Вокруг Света

Журнал «Вокруг Света» №06 за 1971 год

Шаг к орбитальным станциям

Незаметно для нас самих из края неизвестности, куда отправлялись экспедиции первооткрывателей, околоземной космос стал подобием строительной площадки, где закладывается фундамент все более крупных и долговременных сооружений.

Телевизионный мост, «сваями» которого служат спутники, уже перекрыл огромные пространства земного шара; и все больше наблюдательных постов метеорологии выносится за пределы воздушного слоя Земли.

Запуск орбитальной станции «Салют» и полет к ней экипажа «Союза-10» — это первые строчки новой главы космического строительства.

Логика событий здесь та же, что при освоении Арктики или Антарктики, — сначала открытие неизученного края редкими экспедициями, затем экспедиции более длительные и частые, а потом уже и постоянные научно-исследовательские станции. То же самое происходит в космосе, но с одной весьма существенной поправкой: первые шаги там делают не люди, а автоматы, что отражает качественно иной уровень техники и помогает сжимать десятилетия в годы.

Тут, правда, возникает проблема, которая прежде не вставала, — проблема наилучшего сочетания усилий людей и усилий автоматов. Сами автоматы могут в космосе многое, но далеко не все. Допустим, такая простая вещь, как съемка интересующего явления. Поясним возникающие здесь трудности на примере хотя бы съемок обыкновенного футбольного матча. Человеку не надо тратить километры пленки, чтобы запечатлеть наиболее важный момент игры. Но еще не создано устройство, которое могло бы из «пустого времени» выделить нужный момент и сфотографировать его в наилучшем ракурсе. Если такую работу передоверить автоматам, то их потребуется, как минимум, несколько, чтобы они могли перекрыть все пространство игры. И работать они вынуждены беспрерывно, чтобы потом все же человек смог найти среди миллионов отснятых кадров тот, который его интересует. Не слишком эффективный метод... В космосе все многократно осложняется тем, что самым важным вполне может оказаться не тот миг процесса, поимка которого предусмотрена программой, а тот новый и неизвестный, появление которого заранее предусмотреть нельзя. Во время футбольной игры, если продолжить сравнение, над полем заведомо не появится летающий дракон; а вот в пространствах, где еще не все изучено, появление какого-нибудь физического «чуда» отнюдь не исключено. Но сориентироваться на него может, пожалуй, только разум.

Поэтому всего удобней и лучше система «человек плюс автомат». Но такая система складывается отнюдь не механически; мало распределить обязанности, нужно еще и сочетать возможности человека с возможностями автоматов, что не просто и на Земле, не говоря о космосе, где условия невесомости сами по себе влияют на обычные способности людей. Если в земных условиях посадить человека за пульт с сотнями постоянно требующих внимания кнопок и лампочек, то ничего дельного не получится — человек просто не сможет уследить за таким обилием сигналов. Но на Земле меру найти сравнительно легко. А в космосе? Проблемы физиологии и психологии здесь теснейшим образом переплетаются с проблемами техники, а поскольку космос на Земле можно воспроизвести лишь отчасти, то ясно, что многое требует отработки и «согласования» лишь в обстановке полета и работы. Все это заставляет ставить разного рода тщательные эксперименты по освоению новой космической техники, по согласованию ее деятельности с деятельностью человека. Кстати говоря, и сама эта техника тоже нуждается в проверке. Идти приходится постепенно, шаг за шагом; перепрыгивать ступеньки можно только на лестнице, да и то потому, что их расположение кем-то когда-то было подобрано как нужно. Но ведь и на ней мы в младенчестве не раз ставили синяки... Если ту же земную лестницу вынести в космос, то без осторожных прикидок одолеть ее ступени прыжком вряд ли кто-нибудь решится, а если решится, то результат будет скорей всего плачевный.

Наступит время, когда к бортам космических орбитальных станций ракеты будут причаливать так же уверенно, как автомобили к бровке тротуара. Но для этого мало создать саму станцию; мало вывести ее на орбиту; мало поднять корабль, способный к ней причалить; надо еще так отработать маневры сближения, механизмы причаливания и стыковки, чтобы это стало делом само собой разумеющимся, безусловно надежным как для людей, так и для автоматики.

Вот этот комплекс и был испытан экипажем «Союза-10», который сблизил и состыковал свой корабль с ранее запущенной орбитальной станцией.

Кто-то подсчитал, что вес всех выведенных на орбиту в Советском Союзе «небесных тел» приближается к трем тысячам тонн. Выставленные в павильоне ВДНХ космические аппараты, видимо, здорово проигрывают без того космического фона, который им присущ. Их необычный облик, конечно, остается в памяти, но вот как выглядит та же орбитальная станция, когда она парит над Землей. «Мы на нее посмотрели на фоне Земли, и на фоне черного неба, и на фоне горизонта, — вспоминал А. С. Елисеев. — Посмотрели на нее и спереди и сбоку. Я не знаю, как можно передать эти чувства. Очень внушительная картина: летает сооружение с огромным количеством приборов, всевозможных антенн и узлов. И огромными буквами на ней написано: «СССР». Когда видишь это, то появляется большое чувство гордости за наших ученых, инженеров. Мы на нее долго смотрели. Картина такая, что не сотрется в памяти, зрелище совершенно необыкновенное».

Очевидно, не столь уж далеко время, когда космические орбитальные сооружения будет видеть все большее число людей, которые отправятся на эти станции работать, — космонавты, астрономы, медики, физики, биологи, метеорологи, геофизики. Возможно, со временем первое чувство изумления тем, что сделано, сотрется. Но это уже будет значить, что космос обжит.

В. Викторов

Дополнения к географии

«Продолжить работы по созданию Единой энергетической системы страны... Продолжить работы по созданию единой системы газоснабжения страны».

Из Директив XXIV съезда КПСС

Как известно, мускулы человека, еще недавно создававшие почти все, теперь не могут одолеть и сотой части тех дел, которые надо осуществить сегодня, а тем более завтра. Сила, на которой сейчас держится цивилизация, извлечена из природы, обращена на переделку как ее самой, так и собственно человеческой жизни. Каждая наша пятилетка заметно приращивает эту силу — и не только количественно. На наших глазах образуется своего рода энергетическое поле, чьи силовые линии постепенно охватывают страну.

К этому новому явлению стоит присмотреться. Вот и попытаемся это сделать. Тут для начала необходима

Справка о ЕЭС

При прочих равных условиях как сами электростанции, так и их агрегаты тем выгодней и дешевле, чем выше их мощность. Настолько выгодней и дешевле, что при строительстве одних только малых энергоцентралей мы сейчас не приближались бы к триллиону киловатт-часов, как это записано в Директивах новой пятилетки. Средств бы не хватило.

Поэтому (хотя и не только поэтому) стали расти гиганты энергетики. Конечно, все относительно. Когда-то Волховстрой, возводимый усилиями всей страны, выглядел крупной станцией. Сегодня, как говорят, его энергии едва хватает для питания ленинградских телевизоров. Но дело не в этом.

Мощным станциям нужны мощные потребители. Когда соседние удовлетворены, куда девать излишки? Передавать на расстояние все более далеким заводам и городам. Таковы диктуемые закономерностями развития правила, и вот по земле зашагали мачты высоковольтных линий.

Они не просто несли на своих плечах потоки энергии, они были еще и представителями рождающейся Системы. Электростанция со своими постоянными потребителями, конечно, может существовать изолированно. Но надежность такого «островка», не говоря об экономичности, не слишком велика. Агрегаты изнашиваются, требуют ремонта, остановки, выработка энергии падает, а каково потребителю? Значит, постоянно держать в резерве хотя бы один агрегат? Накладно. Да на тепловых электростанциях в случае аварии резервный агрегат не сразу и пустишь, а промедление порой чревато последствиями... Иное дело система энергоцентралей; тут и поддержка, и взаимовыручка, и простор для маневра. И здесь своя закономерность выбора пути.

Становление энергосистем напоминает объединение феодальных уделов. Сначала образуются крошечные системки; затем они укрепляются, растут, сливаются... В начале 50-х годов уже возникла энергосистема, которая охватывала территорию примерно Московского княжества до правления Ивана III. Подобные же системы сложились на юге (Донбасс — Днепр), на востоке (Свердловск — Пермь — Челябинск), на северо-западе (Ленинград — Прибалтика). Волжские гидростанции дали не только энергию: они помогли замкнуть электрические системы Центра, Урала и Юга. Стала реальностью уже Единая энергетическая система Советского Союза (ЕЭС).

Внушительна динамика ее становления. На севере щупальца ЕЭС дотянулись до Кольского полуострова; на юге она недавно сомкнулась с объединенной системой Закавказья; на востоке пересекла Уральский хребет; на западе протянула руку системе «Мир», которая охватывает территорию большинства социалистических стран Европы. В теории стал возможен перекат огромных волн энергии от Белого моря до скал Армении, от Урала до Бреста и дальше — к Дунаю и Эльбе (на практике дальние перекаты энергии выглядят несколько иначе).

Сейчас это самая крупная энергосистема земного шара. В ее артериях пульсирует почти три четверти всей производимой в СССР электроэнергии. Это искусственное, но столь же планетарное образование, как, скажем, речная сеть Амазонки.

Параллельно сформировалось еще несколько мощных энергосистем: на севере Казахстана, в Сибири (от Улан-Удэ до Омска), в Средней Азии (Киргизия, Узбекистан, Таджикистан, Туркмения, юг Казахстана).

Дальнейшее вытекает из взгляда на карту. Уже в этой пятилетке начинается сращивание энерголиний Европы с энерголиниями Сибири и Северного Казахстана. А где-то в 80-х годах строительство ЕЭС будет завершено: от западных границ она протянется до Тихого океана и от Северного Ледовитого до Памира.

Впрочем, завершение ЕЭС — момент достаточно условный. Не в том даже дело, что и в 80-х годах ее паутина охватит не всю страну: нет и не предвидится особой нужды тянуть тысячи километров проводов ради подключения, допустим, Чукотки. Потребности таких отдаленных районов еще долго могут обеспечивать местные электростанции и местные энергосистемы. Нет, дело не только в этом. Особенности ЕЭС сродни особенностям растущего организма. Чем больше энергии циркулирует в ней (а энергии будет, понятно, все больше), тем крупней требуются артерии. Буквально несколько лет назад советских энергетиков удовлетворяли линии напряжением 500 тысяч вольт (от напряжения зависит пропускная способность). Сегодня эти каналы узки, пропускать по ним на запад энергию, скажем, сибирских гигантов так же трудно, как сердцу качать кровь по зажатым артериям. Теперь, как это записано в Директивах пятилетки, будут вступать в строй линии напряжением 750 тысяч и 1150 тысяч вольт для переменного тока и 1 миллион 500 тысяч вольт для постоянного.

И не видно предела перестройки все время растущего организма ЕЭС.

Пожалуй, на этом можно закончить справку о Единой энергетической системе Советского Союза и перейти к главе, для которой уместно немного выспреннее, но отвечающее сути название — зеркало нашей жизни.

Мозг ЕЭС — это ее Центральное диспетчерское управление. Не очень большой, тихий зал. Всю стену заняла схема ЕЭС. Стоят пульты управления, в профиль своими очертаниями похожие на крылья самолетов. Естественно, мигают лампочки диспетчерской связи. Вот отсюда люди и управляют ими же созданной махиной, простершейся на внушительную часть Европейского континента. Здесь и следят за распределением тех мегаватт энергии, что плавят сталь, режут металл, движут поезда, штампуют детские игрушки.

Мы просыпаемся серым рассветным утром, хлопаем по будильнику, зевая, зажигаем свет, умываемся, завтракаем, спешим на работу, и кое-какие эти наши обыденные поступки, миллионократно повторенные в других квартирах, тут же фиксируются взлетающим графиком расхода энергии. И то, как мы включаем станки, и то, как мы уходим на обеденный перерыв, и то, как мы штурмуем электрички, и то, как, сев в кресло, смотрим телевизор, — тоже отражается в растущей или опадающей кривой потребления электроэнергии.

Она же свидетельствует, что впечатления от ночного города, когда улицы пусты, в окнах темь, везде тишина и сон, — что эти впечатления обманчивы. Ибо в те самые часы, когда все вроде бы замерло, расход энергии падает по сравнению с максимумом всего на четверть. Это немало — это 20 миллионов киловатт сброса (план ГОЭЛРО был рассчитан на 2 миллиона), но это всего только четверть. И ночью кипит работа, да еще какая!

Здесь, в Центральном диспетчерском управлении, можно видеть, как с востока на запад катится рассвет. Сначала вспыхивают огни и пробуждается транспорт Урала — там к заводским, воротам идет утренняя смена. В эти часы волжские ГЭС, например, посылают свою энергию на восток. Но вот час «пик» переместился к Москве, и волжские гиганты поворачиваются лицом к западу. Так весь день перемещаются потоки энергии.

Графики дней похожи друг на друга и все же неповторимы, как сама жизнь. В будни картина одна, в дни отдыха — другая. В Прибалтике, особенно летом, вечерний «пик» растет медленно — там белые ночи, не к чему жечь электричество; на юге он взмывает как стартующая ракета — там быстро падает ночь. География...

А бывают и внезапные искажения. Синоптики дают прогноз: «На территорию европейской части СССР вторглись холодные массы арктического воздуха...» «Так, так, — говорят энергетики. — Включатся, значит, отопительные приборы, придется маневрировать мощностями...» А имеет ли отношение к работе диспетчеров ЕЭС чемпионат по хоккею где-нибудь в Берне? Самое непосредственное, ибо за полночь светятся экраны телевизоров, чего обычно не бывает, и на графике это сказывается.

Сказывается и ритмичность работы предприятий страны. На Центральной диспетчерской детали, конечно, неразличимы. А вот на местных пультах, следящих за энергорежимом районов или небольших городов, — там даже отдельные предприятия как под увеличительным стеклом. Можно, пожалуй, сразу заметить даже такую мелочь — много ли там сегодня устраивают перекуров. И о структуре свободного времени жителей, их вкусах, привычках пульт тоже многое может порассказать, — как это социологи до сих пор не учуяли!

Но все это внешнее. Производство электроэнергии — особое производство. Здесь нет складов: энергия производится и в то же мгновение — не секунду, а именно мгновение! — потребляется. Связь куда более быстрая, чем между работой сердца и всех других органов тела. Чуть больше энергии — чуть меньше, чуть больше — чуть меньше... Система дышит.

Слежение за этим ритмом «дыхания» вне заботы диспетчеров. Система так отрегулирована, что все микроколебания учитываются автоматически. Чуть больше расход электричества — чуть сильней напряглись мышцы электростанций — вот так, грубо говоря. Вообще Система требует прямо-таки фантастической синхронизации: валы генераторов во всех взаимосвязанных частях Системы должны не только делать равнозначное число оборотов в минуту, но и в каждое мгновение иметь одинаковый угол поворота.

Все же, несмотря на это, а скорей именно поэтому, она требует безукоризненного управления. Диспетчеры должны заранее и точно предвидеть, где и сколько завтра потребуется энергии (вот почему приходится интересоваться даже программой международных чемпионатов). Требуемую на завтра энергию надо «разбросать» по электростанциям, а их в Системе порядка 600. Да не как-нибудь, а оптимально. На разных станциях разная стоимость энергии, одни линии передачи «съедают» энергии больше, другие меньше, опять же, допустим, Конаковская ГРЭС предупредила, что ей надо поставить на осмотр блок, а это сотни тысяч киловатт, значит, как-то надо нагрузить соседей, да еще помнить о резерве...

Резерв — он сам по себе сложнейшее уравнение. Простаивающие агрегаты — это потери, такой резерв дорого стоит. Вообще лучше, если бы резерва... не было. Но нельзя. Никакая самая современная техника не застрахована от аварий. Да и, кроме того, выгодней, если расходуется энергия наиболее «дешевых» агрегатов, а запас мощности пусть остается у «дорогих», — вот он и будет в резерве.

На деле все, конечно, гораздо сложней, но и так уж ясно, чего стоит будничная работа по управлению Системой. Каждый день надо составлять оптимальные графики режима для каждой из 600 электростанций. Тут человек просто не может справиться без вычислительных машин. Не может, хоть посади за расчеты все население страны. На примере ЕЭС можно доказывать неизбежность автоматизации и кибернетизации управления. Не просто выгоду или удобство, а неизбежность.

Кстати сказать, оптимизация работы ЕЭС экономит в год примерно 3 миллиона киловатт — столько, сколько осиливала вся страна в 1930 году. С подключением Сибири н северного Казахстана счет пойдет уже, видимо, под десяток миллионов киловатт.

Итак, режим работы рассчитан и выполняется. Тихо и внешне спокойно в диспетчерском зале; все обеспечено, все предусмотрено, во всех звеньях люди и автоматика делают все как надо.

Непосвященный не подозревает, каким нервным напряжением заполнена каждая минута в этом тихом зале. Напряжением ожидания и мгновенной готовности отозваться на непредвиденное.

Ибо всякое может случиться. Через месяц, через год. Завтра. Сейчас. И вот тут у диспетчера иной раз остаются секунды, чтобы принять единственно верное решение. Самому, потому что советоваться некогда. И после того, как свое слово сказала автоматика (процессы в электрических сетях развиваются мгновенно, а реакция человека медлительна, поэтому в экстренных случаях сначала все делает автоматика). Вот тут и начинается

Спор о «незримых роботах»

— Многое меня поражает в облике энергетики...

— Даже вас? — я с удивлением посмотрел на заместителя начальника диспетчерской службы Вилетария Николаевича Михайлова.

— Даже меня. Скажем, полукилометровый машинный зал какой-нибудь из волжских ГЭС — это, знаете ли...

— А приходилось ли вам сталкиваться с непредвиденным поведением вашей техники?

— Да как сказать... Помню, испытывали мы линию Куйбышевская ГЭС — Москва. Напряжение — 400 тысяч вольт. Сейчас это, конечно, что, а тогда... Не было в мире такой линии. Наука дала хорошее обоснование, и все равно оставалась крохотная неясность, маленькая вероятность, что в линии произойдет такой скачок напряжения, что полетят трансформаторы. Представляете? Не оставалось другого способа проверить, как нагрузить линию. Никакого. И вот мы стали ее загружать. Ничего, не подвела наука...

— Ясно. Это примерно как при испытании нового самолета, вообще любой новой техники. Но я о другом. Вас не пугала сама Система?

— Не понимаю.

...9 ноября 1965 года северо-восточный штатам США и смежным районам Канады не грозили землетрясения, ураганы и прочие природные катастрофы. Тем не менее катастрофа разразилась.

В 17 часов 16 минут 11 секунд на одной из линий участка энергосистемы Кэнюз ток превысил критическое значение. В то же мгновение. реле отключило линию (вылетели пробки!). Ток от энергоцентра устремился по четырем соседним линиям, которые через 2,7 секунды тоже отключились из-за перегрузки. Энергия ринулась по еще действующим магистралям к Нью-Йорку и в Канаду. Тотчас нарушилась синхронность генераторов, линии стали отключаться одна за другой, система начала разваливаться, как карточный домик.

А человек еще ничего не предпринимал, не мог предпринять. Первые 2 минуты 19 секунд действовала только автоматика! Но и запоздавшее вмешательство диспетчеров ничего уже не в силах было остановить. К 17 часам 28 минутам задохнулись электростанции, разорвались связи, система развалилась. Территория с населением в 30 миллионов человек лишилась энергии. Более 600 тысяч человек оказались запертыми в метро. Около 800 больниц остались без света. Замерли лифты в высотных бильдингах Нью-Йорка, замерли газовые насосы, прекратил работу водопровод, была парализована связь. Наступило «великое затмение», которое длилось до утра.

Много поздней некоторые американские газеты писали, что специалисты якобы так и не сумели разобраться в причинах катастрофы. Кое-кто даже объявил виновником катастрофы... «летающие тарелки»!

Но вот недавно в русском переводе вышла книга специалиста по электронике А. Коута «В поисках роботов». Там я нашел вполне научное объяснение причин «великого затмения». Зловещее, надо сказать, объяснение...

А. Коут, подкрепляя свою точку зрения мнением ряда других ученых, пишет, что в ходе развития систем «образуется сложный организм, который можно уподоблять живому существу — в том отношении, что он воспринимает входящие сигналы из окружающего пространства и реагирует на них не всегда предсказуемым образом». Такое псевдосущество А. Коут назвал «незримым роботом». И добавил: «Норберт Винер как-то высказал опасение, что в один прекрасный день машины возьмут верх над человеком. Нам кажется, что он имел в виду как раз нечто вроде «незримого робота».

По мнению ученого, именно «незримый робот» своим непредусмотренным поведением развалил энергосистему Кэнюз. «Созданный человеком (выделено автором) и для человека, он, очевидно, не был человеком в этот период своего существования». Глава о «великом затмении» заканчивается призывом: «Остерегайтесь роботов, которых нельзя увидеть!»

И В. Н. Михайлов и член коллегии Министерства энергетики и электрификации СССР К. С. Сторожук, когда я познакомил их с теорией А. Коута, немало удивились.

— Не было и нет тут никакой загадки! — воскликнул Константин Сергеевич. — Ни для американских, ни для наших специалистов! Тут все настолько ясно, что... — он махнул рукой. — Возможность аварии полностью, к сожалению, исключить нельзя. Но не дать аварии перерасти в катастрофу можно и должно. А у американцев произошло вот что. Их Кэнюз — это конгломерат частных энергетических владений, где каждый в известной мере сам себе хозяин. Верно, что на аварию сначала реагируют автоматы — человек тут физически не может поспеть. Автоматы здесь выполняют роль пожарных. Теперь представьте себе, что пожарные машины действуют несогласованно, плоха координация и не все повинуются командам. Примерно тот самый случай. Если в какой-нибудь «клеточке» системы происходит серьезная авария, то очаг надо отсечь, изолировать, чтобы лавина не пошла дальше. И на это автоматика должна быть рассчитана. Изредка возникает и такая ситуация, когда надо отключить одного потребителя из ста ради спасения остальных девяноста девяти. И на это автоматика тоже должна быть настроена. Отсечь «клеточку» системы, отключить кое-кого из потребителей худо, конечно, но не смертельно. Пораженный участок быстро оправится, если уцелела система, да и среди потребителей немало таких, для которых временное отключение отнюдь не катастрофа. Ничего этого у американцев толком не было предусмотрено. В частности, отсутствовала такая системная защита, которая тут же, без участия человека, изолировала бы очаг поражения. Кроме того, ни одна компания не хотела отключать «своего» потребителя, потому что именно ей пришлось бы платить неустойку. В результате «сели» все. В сущности, азбучный пример несоответствия уровня производства частной собственности. Знаете, ведь американские энергетические компании «садились» и после «великого затмения», правда, не так сильно, кое-какие меры они все же приняли. Вот англичане и французы национализировали энергетику, а куда деваться? Американцы медлят, их специалисты и к нам ездили перенимать опыт системной защиты; думают за счет технических усовершенствований справиться. Не знаю, не знаю...

Вот так на моих глазах испарился «незримый робот». Ну и хватит об этом. Пора перейти разговору о том, как текут

Черные и бесцветные реки

Любопытно, что почти одновременно с ЕЭС начала складываться и другая мощная система — система газопроводов (отчасти и нефтепроводов). Газ и нефть не целиком находятся в сфере энергетики, хотя, с другой стороны,— как бы это поделикатней сказать? — давно провозглашенный «век электричества» еще не вполне наступил. Да, да, существование нашей цивилизации все еще поддерживает — о, конечно, весьма модернизированный! — потомок пещерного костра. Цифры статистики говорят, что только четверть всей производимой энергии потребляется в форме электричества (для СССР, как и для других развитых стран, этот показатель, понятно, выше). Остальное падает на долю тепловой энергии, в балансе которой газ и нефть стремительно теснят традиционный уголь.

И текут под землей созданные человеком реки темной нефти и бесцветного газа. Их протяженность теперь тоже сопоставима с протяженностью крупнейших водных артерий земного шара. И сравнение не в пользу рек. От приволжского города Туймазы на восток нефть может течь до Иркутска, на запад по нефтепроводу «Дружба» — до Берлина. Общее расстояние — порядка 10 тысяч километров. Длина величайших рек мира — Нила и Амазонки — соответственно 6671 и 6500 километров.

Объемы тоже сопоставимы. Волга в год переносит примерно 200 миллиардов кубометров воды, а газа должно добываться к концу пятилетки 300—320 миллиардов кубометров, и большая его часть пойдет по трубопроводам. Так что, кроме обычных рек, на земле теперь есть «реки» искусственные, подземные. Существенная поправка к естественной географии, особенно если учесть, что за новую пятилетку должно быть проложено еще 30 тысяч километров одних только газовых магистралей.

Нефтепроводы, строго говоря, системы не образуют, так как потребляется не сама нефть, а ее продукты, и связь здесь скорей линейная: промысел — нефтеперерабатывающий завод. Иное дело газ. Схема его потребления схожа со схемой потребления электричества: центр — артерии — бесчисленные капилляры, идущие к заводам, тепловым станциям, квартирам. Это уже нечто вроде разветвленной кровеносной системы. Именно системы. Потому и в Директивах записано: «Продолжить работы по созданию единой системы газоснабжения страны». Значит, кроме ЕЭС, складывается еще и ЕГС... Поистине наступает время Больших Систем.

Закономерность та же, что и в развитии электрических сетей. Есть Система — есть надежность; нет ее — район, город привязан к источнику одной линией, авария на ней грозит отключением всему району. А когда трубопроводы подходят не с одной стороны, а с двух, трех, то тут уж и речи быть не может о катастрофе.

Тем более газ не электричество, его можно аккумулировать, создавая искусственные «месторождения» там, где нужно. Иногда, впрочем, это слово надо понимать буквально. Было естественное газовое месторождение, оттуда все взяли, но оно лежит поблизости от центра потребления, и у месторождения начинается новая парадоксальная жизнь. Месторождение создают заново, закачивая туда газ, подаваемый с расстояния порой нескольких тысяч километров. Оно служит теперь аккумулятором, резервом, который тратится при скачке потребления. Такие резервные месторождения создаются, конечно, и там, где природой они не были «предусмотрены». До сих пор геология только разрабатывала месторождения, теперь она их еще и строит.

Ведь и то сказать, природные кладовые располагаются далеко не всегда так, как хотелось бы. Чем ближе к 80-м годам, тем выше зависимость европейской части СССР от дальних источников топливного и энергетического сырья, ибо собственных ее ресурсов не хватает. Возникает задача — посредством энерголиний, трубопроводов перебрасывать все большие массы энергии или энергетического сырья из Сибири и Средней Азии в Европу. Межконтинентальные переброски миллионов, миллиардов тонн, кубометров и киловатт-часов. Вот это существенная черта экономической географии нашей страны, которая со временем будет проявляться все резче.

Потому и удлиняются на тысячи километров энергетические реки, потому и множится, разветвляется, сращивается их сеть, образуя все более и более сложные системы.

И как в электроэнергетике рост требует все более мощных, высоковольтных артерий, так и в газовой системе увеличивается диаметр труб, напор течения. Для минувших лет был достаточен 1000—1200-миллиметровый диаметр и давление 56 атмосфер, для ближайших лет эти артерии узки — нужны трубы 1420-миллиметрового диаметра и 75-атмосферные давления. Потом и этого окажется мало. Техносфера прорастает все более разнообразными, крупными, разветвленными и сложными системами.

Между прочим, сходно эволюционировала и прогрессирующая ветвь жизни. Одноклеточные организмы становились многоклеточными, усложнялась, специализировалась их структура, совершенствовались и тоже усложнялись кровеносные, нервные и прочие системы. Только технику заставляет эволюционировать разум, а это, конечно, принципиальное отличие.

Нынешние трассы газо- и нефтепроводов словно прорублены мечом. Тайга, реки, болота, пустыни, проливы, горы — трасса режет их по прямой. Все менее она избегает препятствий, виляет в сторону, потому что убывает число неодолимых, непосильных для техники преград. Пустынные бури, когда в двух шагах не видно ни зги, а трасса прокладывается; сибирские морозы, когда лопается сталь, а трасса все равно прокладывается. Разгул стихии означает задержку, простой, не более. Есть что-то символическое в победной прямолинейности трасс.

Но есть и другая сторона. Едва очутившись в теле природы, искусственные артерии тут же подвергаются действию отторгающих сил. Что может быть невинней и удобней сухого чистого песка пустынь? Какое ложе может быть лучше для металлического ствола трубопровода? Но стоит пролиться дождю, и неподвижные ранее соли, а их в пустыне немало, бросаются в коррозионную атаку. Достаточно маленькой слабинки, небрежности в изоляции, в электрозащите магистрали, как уже проеден металл, газ вырывается, образуя взрывчатую смесь, и хватит искры, чтобы на этом месте в мгновение ока возник зияющий кратер.

У биологов есть термин «тканевая несовместимость»: он тут уместен.

Чем крупней Система, тем, как правило, она выгодней. И тем больше она требует забот. Может быть, со временем это противоречие сгладится, искусственные образования войдут с природой в гармоничный симбиоз, ибо такое единство — благо. Но это будущее, о котором стоит сказать

Еще несколько слов

Научно-техническая революция меняет всю основу материального производства. Природные материалы вытесняются искусственными, на смену механическим станкам приходят кибернетические автоматы, атом теснит уголь, нефть, газ и текучую силу воды, и с его распространением, как отметил академик А. П. Александров, «дамоклов меч топливной недостаточности, который уже в сравнительно недалеком будущем мог бы представить угрозу развитию материальной культуры, убран на практически неограниченное время».

Становление разнообразных систем тоже, очевидно, можно считать одним из признаков углубления научно-технической революции. Замечание в сторону: человеку XVII века до нашей эры облик XVII века нашей эры показался бы знакомым; а вот наши дни привели бы в замешательство, пожалуй, и Жюля Верна. А темпы все нарастают. Энергетиков уже не потрясает пока еще научно-фантастический проект таких космических станций, которые улавливали бы солнечную энергию и волновым лучом посылали ее на Землю. Земная энергетика станет со временем земно-космической — такое допущение не идет вразрез с направленностью прогресса.

Недолговечен и сам теперешний облик энергетических систем. Трубопроводы, возможно, продержатся, а вот мачты высоковольтных линий скорей всего станут анахронизмом еще до наступления 2000 года. Ибо воздуху все трудней будет держать «в берегах» беспредельно растущий вольтаж энергии, да и потери при такой транспортировке не слишком устраивают инженеров. Пока, правда, трудно сказать, как будет выглядеть замена: потекут ли энергетические реки по волноводам, сверхпроводящим сердечникам или переброска осуществится по каким-нибудь лучам; фронт опытов широк, способов немало, какой победит — неизвестно. Так или иначе, энергетический пейзаж изменится. И вряд ли он будет привычней теперешнего. Зерно перемен зреет...

Две мысли странным образом перекликаются во времени. Архимед говорил, что для того, чтобы перевернуть Землю, нужны точка опоры и хороший рычаг. Тысячелетия спустя Маркс заметил, что «царствование его величества — пара, перевернувшего мир в прошлом столетии, окончилось; на его место станет неизмеримо более революционная сила — электрическая искра...».

Энергосистема и заключенная в ней мощь — это тот архимедов рычаг, который создается и нынешней девятой пятилеткой.

Д. Биленкин

Полярники над зелеными долинами

К концу лета, в августе, ледник оживает. Розовеют горы — пурпурные пятна, колонии микроскопических водорослей расползаются по снегу, ледниковые черви выползают погреться на подсохшие камни морены, сурки, сложив на груди лапки, разглядывают ворон, что суетятся над ручьями. Иногда сюда, на четырехкилометровую высоту, забредают лисы и снежные барсы.

Потом приходит осень. Погода, ненадежная и летом, становится злой и сварливой. А потом приходят морозы и снежные бури. Постепенно все живое уходит вниз, к лесу, к долинам. Улетают птицы. В стужу здесь, у самого неба, им жить невозможно. Зимовать на леднике Абрамова в Алайских горах остаются только люди. Десять сотрудников гляциологической станции, старшему из которых немногим больше тридцати, младшему — двадцать.

...Под Новый год снизу, с Большой земли, обещали прислать вертолет. Он должен был закинуть на научную станцию продовольствие, почту, новогоднюю елку. Несколько дней подряд летчик разогревал мотор, но метеорологи были неумолимы: лететь нельзя. Тогда начальник станции Борис Кислов и аэролог Мясников встали на лыжи и ушли к лесу, за тридцать километров от станции...

Сверху, с гляциологической станции, в хорошую погоду видна долина, над головой, высоко, пролетают иногда пассажирские лайнеры. Гляциологи живут в самом центре оживленного мира, отделены от него лишь несколькими километрами горных склонов.

...Но однажды прилетел из Ташкента на станцию один исследователь сверить таблицы. Собирался поработать часок. Эвакуировали его через месяц.

Недаром домики станции, оборудование, даже трактор (тоже, как и все здесь, заброшенный на ледник вертолетом) такие же, как у полярников. И основал станцию известный полярный исследователь гляциолог Ноздрюхин. И эта станция дрейфует, как и любая полярная, вместе со льдом — каждый год ее необходимо переставлять на 50—60 метров. На станции есть весь набор и других арктических атрибутов — морозы, пурга, ненадежный, располосованный трещинами лед. Нет только белых медведей — они бы тут не выжили. Да еще высота, на которой трудно передвигаться, и гости, непривычные к жизни в высокогорье, не спят ночами и устают, сделав несколько десятков шагов; грозы, когда с остроконечных предметов с шипением стекают светящиеся голубым пламенем электрические разряды; электрические бури, когда холодные синеватые искры высвечивают радиомачту станции, искрятся бороды сотрудников экспедиции, а с поднятой вверх руки начинают стекать голубые искры.

Станция стоит на леднике, потому что она, как и ее «полярные сестры», очень нужна людям — ледники, сползающие с азиатских хребтов, рождают бурные горные реки. В долинах вода их разбегается по полям. И от того, сколько ее сегодня, зависит благополучие целых областей. И если знать, сколько ее будет завтра, можно планировать посевы и строительство каналов.

Работы на леднике Абрамова эта молодежная экспедиция начала в 1967 году, когда решением XIV генеральной ассамблеи Международного геофизического и геодезического союза этот район был включен в число постоянных пунктов исследований по программе Международного гидрологического десятилетия.

За эти годы накоплен уже большой материал о жизни ледяного великана, площадь которого 22 квадратных километра. Он подтверждает данные других исследований, говорящие о том, что общая площадь ледников в Средней Азии сокращается — за эти четыре года ледник Абрамова отступил на 250 метров. По-видимому, это связано с общим потеплением климата в Средней Азии.

...Елку гляциологи принесли к самому Новому году. Больше двадцати часов Кислов с Мясниковым не снимали лыж, в ночи, в дороге, которую и летом не пройдешь. Елка пахла землей — такой близкой и такой недоступной. А наутро началась работа — будничная работа на высоте четыре тысячи метров.

Потом елка осыпалась, но запах хвои, уверяли меня зимовщики, они чувствуют еще и сейчас, в конце августа.

В. Ершов, корреспондент УзТАГ для «Вокруг света»

Гамбургский плотник

Начало этой истории — в Австрии, в старинном городе Граце.

День был жаркий. Мы, группа туристов, добросовестно, в поте лица, совершали обход достопримечательностей. Осмотрели собор, ненадолго одаривший нас тихой прохладой, и музей, ослепивший воинственным блеском рыцарских доспехов. Их хватило бы, пожалуй, на целую дивизию латников. По каменной лестнице, убранной плющом, взобрались на холм к весело раскрашенной, будто фарфоровой, часовой башенке. Большой круглый глаз ее циферблата уже третий век глядит на черепичные крыши, застывшие внизу острыми волнами.

Разместили нас в гостинице «Три ворона». Название сулило легенду, но мои расспросы не привели ни к чему — администратор и горничные в ответ лишь пожимали плечами.

Вечером я вышел погулять. День кончался до обидного быстро. Витрины гасли, редкие прохожие исчезали в темноте.

И тут из-за угла впереди, шагах в двухстах от меня, показался человек, одетый столь диковинно, что я замер на месте. Широкополая шляпа, куртка с пузырящимися выше локтей рукавами, сапоги с раструбами... Европа сейчас заполнена ряжеными и хиппи в маскарадных костюмах. Но лицо незнакомца было так не похоже на бледные лики уличной богемы. Он прошагал, слегка задев меня чем-то твердым, торчавшим из заплечного мешка,— как мне почудилось, прикладом мушкета. Машинально я двинулся за ним вслед. Но было уже поздно — видение исчезло.

Рядом звякнуло — пожилой господин в тирольской шляпе с кисточкой отпирал дверь. Я подбежал и смущенно поведал о видении.

— Гамбургский плотник, — услышал я.

— Какой?

— Да гамбургский же!

Австриец спешил. Он устал, от серого плаща пахло дорожной пылью. Все же я удержал его.

— А что вас, собственно, удивляет? — произнес он с оттенком раздражения. — Парень зарабатывает на жизнь. Как вы. Как я. Очень просто, милостивый государь.

Ворота захлопнулись.

А я направился в узкий переулок, проглотивший гамбуржца. Где-то впереди звенела падающая вода: на маленькой площади пел свою песню фонтан. Отсюда в разные стороны отбегало пять переулков-щелей. Какой выбрать? Я все еще надеялся поймать плотника — репортерское везенье не раз выручало меня.

Увы, на сей раз оно изменило мне. Я вернулся в гостиницу около полуночи и только теперь сообразил, сколь нелепо выглядел мой порыв.

Во взгляде портье мне почудилась укоризна. Добропорядочные люди уже в постелях, только один ключ — тяжелый, с тремя воронами, оттиснутыми на медной рукоятке, ждет непутевого постояльца.

— Скажите, — все же спросил я, — вы знаете что-нибудь про гамбургских плотников?

— Да, да, конечно, — с профессиональной живостью откликнулся портье, — они из Гамбурга...

Пока немного. Но я не дал ему пощады и постарался выжать из него все. Вот что удалось узнать:

— В Гамбурге до сих пор существует старинный цех бродячих плотников. Ходят они по градам и весям в своих традиционных костюмах, с топором, с пилой, с рубанком. Славные, честные ребята, не чураются никакой работы. Чинят лестницы, рамы, ставят сараи, скотные дворы, из дерева смастерят что угодно, хоть скворечник.

Доведется ли мне еще раз столкнуться с выходцем из прошлого? Надежды было мало. Может быть, дома, в Ленинграде, в Публичной библиотеке мне удастся хоть что-нибудь разыскать об этом этнографическом персонаже?

Из Граца туристская фирма повезла нас в Зальцбург.

Часы на башне ратуши сыграли первую фразу увертюры «Дон-Жуана», напомнив, что мы прибыли в город Моцарта. Словно предвидя несметные толпы визитеров, Зальцбург с трогательной заботливостью сохранил все, что связано с великим композитором и его эпохой. В летней резиденции архиепископа, у которого Моцарт служил музыкантом, уцелел поразительный механический театр, приводимый в движение водой. Это макет городской улицы XVIII века, набитой лавками и мастерскими. Нажатие рычага — и кузнец начинает ковать, булочник вынимать хлеб из печи. Два лакея несут в портшезе старую барыню, щелкает каблуками военный патруль. А вот плотники — уж не гамбуржцы ли! — сколачивают кровлю дома, и один из них на самом коньке подносит к губам кружку, чтобы освежиться пивом...

По вечерам разноязыкая масса приезжих, утомленная музейным галопом, растекается по кафе и пивным, по набережной быстрого Зальцаха, по Гетрейдегассе — узкой улочке, увешанной цеховыми эмблемами. Я шел, разглядывая их, и в глубине души ждал счастливой, необыкновенной встречи. С кем? Нет, о гамбургском плотнике я не мечтал. Но путешественник всегда ждет чего-то не предусмотренного путеводителями.

Я слишком долго стоял у киоска, иначе бы раньше увидел его. Расшитый заплечный мешок, острая шляпа с неровными полями... Он шагал, удаляясь от меня, резко непохожий на людей в пиджаках, в галстуках, в нейлоновых рубашках, будто ожившая кукла из механического театра его высокопреосвященства. Я бросился в погоню.

Он остановился, собираясь, по-видимому, пересечь улицу. Мне представилось невероятное: косяк машин несется, а мой гамбуржец свободно движется наперерез, бесстрашный и неуязвимый. Проходит сквозь металл, одетый угольно-черным, кофейным, бежевым, малиновым лаком, сквозь небьющееся стекло, пластмассу, ковровые обивки, навьюченные скатки палаточного брезента, сквозь резину надувных матрасов, кресел, лодок и ванн. Он проходит, рассекая все эти шедевры ширпотреба, все эти приманки цивилизации — человек из другого века, подчиняющийся лишь законам своего волшебства. Туристы несутся дальше, не замечая чуда, унося свои дорожные карты, пестроту флажков-сувениров, гирлянды кукол-талисманов, оберегающих автомобилиста от опасностей в пути.

В этот момент зажегся зеленый свет. Плотник уже маячил на той стороне, а я замешкался, и машины отделили меня от него.

Как только позволил светофор, я перебежал улицу, огляделся и свернул в переулок. Тотчас я оказался как бы на тихой окраине. От гомона, от пожаров рекламы меня отрезало как ножом. Одинокий фонарь озарял пузатенькие особнячки, окутанные зеленью. Они пузырились застекленными балконами, верандами, а один — с колоннадой, унизанной диким виноградом, — простодушно подражал вилле римского патриция. Почему-то пахло тиной.

Переулок вел меня недолго, он вскоре стал шире, светлее, потом уперся в гору. Над крышами домов грозно навис скалистый щербатый выступ. И в самой глубине тупика замаячила знакомая островерхая шляпа с белым перышком!

Через минуту я понял, что гамбуржца перехватили. Четыре туриста буквально прижали его к стене горы — высокий полный мужчина с лысиной, тощая медноволосая женщина, верзила-подросток и девочка лет двенадцати в матросском берете с помпоном.

— Битте... битте...

Толстяк, очевидно, больше ничего не знал по-немецки. Зато жесты его были красноречивы. Он держал деньги и тыкал ими плотника в грудь, а другой прикасался то к его куртке, то к шляпе. Я заметил, что никакого пера на ней нет, просто черное сукно прорезано белой матерчатой полоской.

Плотник в изнеможении мотал головой. Нет, он не хочет продавать свой костюм. Назойливые иностранцы ему явно надоели, и я охотно помог бы ему избавиться от них.

Подросток шагнул вдруг вперед и схватил мешок плотника. Женщина испустила хищный возглас и тоже вцепилась в мешок. Вдвоем они заставили плотника снять ношу, опустить на землю. Плотник вздохнул, нагнулся и развязал веревку. Все четверо начали потрошить добычу. Подросток, ухмыляясь, подбрасывал на ладони рубанок. Потом все расступились; гамбуржец, красный от смущения или гнева, кидал в мешок инструменты, узелки, коробки. Затем он выпрямился и оглядел нападающих. Чего-то не хватало.

— Сувенир, сувенир, — выпевала девочка. Она отбежала в сторону, размахивая чем-то продолговатым.

Отец поймал ее, отнял сувенир. От пачки денег — он все еще сжимал их — отделилась одна бумажка, и плотник с досадой кивнул.

Турист вытер лысину. Оглянувшись на меня, он торжествующе показал свое приобретение. То был ватерпас в старинной резной деревянной оправе. Полтора века назад резчик начертал сентенцию — «Коль душа чиста, то и глаз верен» — и вывел дату: «1807».

Плотник между тем впрягся в рюкзак, оправил растрепанную одежду и ушел прочь, не простившись. Я не решился остановить его.

Два года спустя я попал в Гамбург.

Наша «Башкирия» пришвартовалась километрах в восьмидесяти от города, в самом устье Эльбы, широко прорвавшей плоское песчаное побережье Северного моря, усеянное пляжными кабинками и тентами.

Маленький городок Куксхафен словно тонул в людском паводке. Прохладное море — всего плюс двенадцать — не пугает рьяных купальщиков. И наш корабль, да и мы сами оказались в центре внимания присутствующих здесь гамбуржцев.

Разумеется, всех новых немецких знакомых я спрашивал, известно ли им о существовании цеха бродячих плотников.

Вот что я слышал в ответ:

— Есть такие. У них свои обычаи, свои законы. Непосвященные не допускаются.

— Это тайное общество, чисто мужское. Даже жены их не знают, что происходит у них на собраниях.

— Цех владеет домом где-то на окраине Гамбурга. Там заседают старейшины цеха, принимают новых членов. У плотников есть святой покровитель. Как его зовут, не помню. В день этого святого, по обычаю средневековых цехов, устраивают обед.

— Странные люди! Нелепый пережиток!

— Хорошие ребята!

— Вы хотите написать про них? Не выйдет. Ничего они вам не расскажут.

Мне стало грустно. Я вспомнил свои долгие и безуспешные розыски в библиотеках: литературы о бродячих плотниках не оказалось. Видно, и в самом деле прячутся от посторонних.

Несколько утешил меня Гуго — пятидесятилетний гамбуржец, по профессии банковский служащий, а в свободное время немножко поэт, чуть-чуть художник, а также любитель дальних пеших походов. Человек он любопытный ко всему, странствующих плотников встречал не раз, беседовал с ними, но узнал немного. Может, ему попадались неразговорчивые...

— Завтра я могу показать вам Гамбург, — сказал он. — Пешком, если не возражаете.

— Великолепно, — отозвался я.

— Кое-где мы воспользуемся автобусом. Город ведь громадный. Машину я принципиально не держу. Машина — тупик цивилизации. Ну, значит, до завтра! А насчет плотников — я полистаю свои дневники...

Он явился за мной наутро, в условленное время, минута в минуту.

Гладкая равнина приморья, выхоленные рощицы, одинаковые крестьянские дома ровными шеренгами. Нарастающее предчувствие города-гиганта — в его сторону направлены острия дорожных указателей, к нему шагают мачты высоковольтной передачи. Постройки постепенно сдваивают, множат, ряды, это уже не фермы, а пригородные виллы, добротные, опрятные, без фантазии, зато крепкие и чистые. От них, похоже, пахнет туалетным мылом.

Я вспоминаю читанное о Гамбурге — Ганзейский порт, очаг германской индустрии, город Тельмана. Гамбург на баррикадах...

Горизонт между тем каменеет, ровная волна крыш поднялась и движется навстречу. На плоской земле плоский город, здания одного роста, крупные, тяжелые, темно-серые. Город гладких коммерческих, пяти-шестиэтажных кварталов, город без прошлого, будто весь возникший в один день.

Многоугольный «Чилехаус», домина, которому следовало бы в Гамбурге стоять правофланговым, разбухший, кажется, от множества набившихся в него банков, пароходных компаний, не менее заметен, чем ратуша, да и представляет город гораздо лучше — откровенно, хоть и грубо. С чем сравнить это сооружение, слывшее одно время образцом истинно германского зодчества? Скорее всего с охапкой ящиков, опущенных портовым краном на бетон набережной. Стропы уже обмякли, груз слегка раздался в стороны, один бок прогнулся, другой заострился лезвием, как бы обороняясь от непрошеных рук...

Первое впечатление от Гамбурга было бы, наверное, более красочным, если бы я застал гамбуржцев. Ни один город мира, насколько я могу судить, не пустеет так основательно, дочиста, как этот, в выходной день. Мы шагали по пустым улицам, ездили в пустых автобусах. Водители взирали на нас с сожалением, а иногда и с укором, словно мы не подчинились приказу об эвакуации.

— Да, да, — кивнул Гуго. — Мы сами себе создаем правила. Чисто немецкая черта.

Он шутил, старался развлечь меня. Он уловил мою досаду. Где же атмосфера дальних странствий, моряцкой дерзости, рывка в незнаемое? Почему я не ощутил ее в ганзейском Гамбурге, связанном со всеми Гавайями мира?

Гуго вез меня мимо резиденций хозяев города. Здесь, по подстриженным аллеям, не спеша шествуют семейства пароходчиков, экспортеров, владельцев верфей, холодильников, доков. Гамбургская денежная знать, которая иной раз на возглас «хайль Гитлер!» позволяла себе скептически улыбнуться. Знать, состоящая в тесном родстве с деловым Лондоном, с деловым Нью-Йорком, щеголяющая космополитизмом, ежегодно — с оркестром и шампанским — справляющая «Юберзее-таг» — День заморской торговли.

Владения здешней элиты — причалы числом около тысячи, птичьи базары кранов, улицы складов — простираются чуть ли не во все стороны, вверх по Эльбе и вниз, и в ее ответвлениях, прокопанных людьми, в необъятном лабиринте каналов, заводей, регулируемых несметным числом шлюзов.

Колоколообразный памятник Бисмарку над Эльбой, воздвигнутый на века, должен был внушать благоговение, но куда ему против многопалубного лайнера, проплывающего мимо! Железный канцлер сразу становится маленьким, потерявшимся в Гамбурге простонародном, матросском, рабочем. Здесь часто видишь угловатые картузы, знакомые по портретам Тельмана. Советского гостя здесь охотно примут в пивном застолье, поставят перед ним «штифель» — двухлитровую кружку в форме сапога, будут по-дружески расспрашивать на местном отрывистом, смачном, булькающем диалекте.

Гулкая прокопченная Альтона — район верфей и заводов. Тут легко вообразить баррикады, схватки с полицией, красное знамя, вспышку пламени на черноте стен. Вот надпись мелом: «Долой новых фашистов!»

Еще надписи... Альтона тоже обезлюдела в воскресенье, но тихой ее не назовешь, стены кричат, их нельзя не услышать.

Мы завершили нашу прогулку в старом Гамбурге. Да, есть и такой, он ютится на задворках, приезжий вряд ли найдет его без провожатого. Нужно распутать вязь каналов, добраться до квартала, спасенного волей случая от авиабомб. Там непринужденно, прямо из воды, не опоясанные набережной, вырастают перед тобой узкие, островерхие фасады. Медленный мутный поток омывает фундаменты, зеленые от мха.

Таким островком былого предстал перед нами и Дом бродячих плотников.

Мы потоптались у запертой двери. Заглянули в окно — внутри громоздилась темная мебель, стулья на столах, и мерцал цинковым блеском прилавок. Фарфоровые кружки на полках, кофеварка — интерьер обычного пивного локаля, старинного или стилизованного под старину.

Еще рано. Впрочем, откроют ли сегодня, в воскресенье?

Я развернул план Гамбурга, вынул ручку, чтобы отметить место.

— Не стоит, — сказал Гуго. — Помещения братства в глубине, туда все равно не допустят. Посетители локаля — большинство по крайней мере — и не представляют себе, что тут собираются плотники. У них особый ход, свои залы, свои пивные кружки.

— Вам удавалось попасть туда?

— Что вы! Нет, конечно.

Значит, я так и не встречусь с гамбургским плотником? Моя огорченная физиономия тронула Гуго.

— Попробуем, — и он нажал кнопку звонка. — Неловко тревожить человека. Ну уж ладно...

Минуты три прошло, прежде чем внутри послышалось шарканье туфель. Хозяин пивной, розовый, лысый, открыл дверь и воззрился на нас, недоуменно щурясь.

Гуго долго и старательно извинялся. Толстяк терпеливо слушал. Манеры Гуго, похоже, расположили хозяина в нашу пользу.

Наконец мой спутник приступил к сути дела.

— Плотники? — спросил он. — Нет, майн герр, я не имею к ним отношения.

— Как же, ведь у вас...

— Я не имею права давать никаких справок, майн герр. К сожалению, нет.

Кажется, он действительно сожалел. Мы любезно поблагодарили.

— Как же так? — спросил я Гуго.

— Подумаю. У меня есть один знакомый...

Весь остаток дня мы ходили, если не считать часа, потраченного на обед. Суп из бычьих хвостов густокофейного цвета, сосиски с капустой и картофелем — немецкое меню, кстати вполне подходившее к теме нашей беседы. А говорили мы о национальных традициях, о поразительной живучести давнего прошлого.

— Человечество ничего не забывает, — доказывал я. — Под современным пиджаком, глядишь, рубашка, надетая чуть не во времена римлян или кельтов.

Гуго рассказывает, что в западногерманском городе Люнебурге, где издревле добывают соль, новорожденным и сегодня вешают на шею ладанку с солью. Пусть уважает ремесло, вскормившее отцов, дедов и прадедов...

— Все же, — сказал Гуго, — не могу я понять этих плотников. Что заставляет их таскаться по Европе?

У Гуго есть родственник недалеко от Гамбурга, в деревне. Бродячие плотники строили ему сарай. Когда сделали венец, старший прочел какие-то стихи на малопонятном наречии. Потом вся ватага выпила бутылку шнапса. Другую бутылку разбили о стропила. Говорят, во второй была вода: жалко же губить добро!

Ожидалось, что краски фольклора поблекнут в наш век конвейера и стандартов. Но пророки ошиблись. К счастью, ошиблись. Сильно поощряет национальные церемонии и костюмы туризм. Однако не по заказу же туристских компаний ходят из села в село, из города в город гамбургские плотники!

Сошлись мы на одном — люди никогда не жили хлебом единым и за столетия, за тысячелетия материальной культуры создали много духовно ценного, прекрасного, а потому и стойкого.

Встречу с плотником Гуго мне все-таки устроил. У знакомого оказался еще один знакомый... Словом, вот он, странствующий плотник, против меня, за столиком пивной, в сводчатом подвале. Плотник моложав, крепок, гладко выбрит. К сожалению, прийти в своей цеховой одежде Франц — так зовут плотника — не захотел. На нем синий свитерок и нейлоновая курточка.

— Хлопотно с нашей униформой, — говорит он. — Один господин из Австралии до того надоел... Позвольте, просит, надеть хоть на пять минут. Нате аппарат, снимите меня! Фу ты! Заплатить хотел. Я не дал.

— Почему?

— Не полагается у нас...

Таверна недалеко от центра города. За столиками поют. Я ощущаю жаркую плотность песни переполненном зале. Смуглый юноша в оранжевой рубашке вскочил на стул и начал дирижировать покрикивая:

— Форте! Форте!

Его друзья отбивали такт кто кулаком, кто кружкой или пепельницей. Зал заполнила молодежь, большей частью, вероятно, студенты. Рядом со мной, на эстраде, самоотверженно трудится потный аккордеонист, песня подмяла жалкие звуки его инструмента.

— Наш костюм я вам могу нарисовать, — говорит Франц. — У вас есть бумага?

Да, знакомое одеяние! Низкие сапоги гармошкой с широкими раструбами. Брюки и рукава пузырятся, талия туго перехвачена. Шляпа с мягкими полями, островерхая. Вставка из белой материи.

— Вы были в Граце? — спрашиваю я.

— Случалось.

— Не вас ли я там искал?..

Сейчас никакое совпадение не удивило бы меня. Но плотник пожимает плечами.

— Прозит! — возглашает он.

Мы степенно отпиваем по глотку.

Я спросил, давно ли он плотничает.

— После войны начал, конечно. В вермахт меня забрали сосунком. А знаете, когда я вернулся домой, мне и на ум не шло надеть наш наряд. Смех разбирал. Ей-богу, на собственного отца не мог смотреть без смеха... Да и не лезла на меня одежка... Мне как раз перед призывом сшили... По швам все стало трещать. Мать распорола все, подогнала, ступай, говорит, доставь радость отцу. Да, отец настоял. Пойди, говорит, хоть разок, пойди! Ладно... А меня в город тянуло, мне там неплохую работу обещали. Ну да ладно, если отец так просит... В нашей местности война много бед натворила. Гамбург знаете как бомбили, ну и мимо сыпалось немало... Я и пошел. На полгода, не ближе чем за пятьдесят километров от дома, — так нужно, чтобы стать мастером, членом цеха.

Он назвал мне свой маршрут, перечислил города, селения. Я мысленно продлил его. Мне представились дороги, пройденные войной, Европа, изрытая воронками, перепаханная гусеницами танков, в пятнах гари.

— В одной деревне... Нет, я этого в жизни не забуду... Я думал, насмешки будут, скажут, не время для карнавала... Старик один выбрался откуда-то из земли, из подвала, позвал свою старуху, позвал внучку, и уставились они на меня... Будто я святой угодник или... Ну, не передать вам, как они смотрели. И старик сказал: «Это же плотник из Гамбурга! Вы видите, он опять пришел! Значит, война в самом деле кончилась...» Я чуть не заплакал, так он сказал... Выходит, ждали нас... Ведь мы всегда были, майн герр.

Всегда были! Это повторилось во мне несколько раз. История гамбургского плотника оказалась простой, очень простой и вместе с тем глубоко значительной.

Он перестал тогда стесняться своего костюма. Он понял, что нужен людям именно такой. На другой год он снова двинулся в путь. И с тех пор...

— Германия, Люксембург, Голландия... Ясно, идешь туда, где тебя хоть кое-как поймут...

Я опять дополнил его рассказ в уме. Плотник из Гамбурга рисовался мне на канатном пароме, который до недавних пор служил для переправы через Мозель, в герцогство Люксембург, а затем на земле великого герцогства, на фоне толстостенных выбеленных домов, широких деревянных ворот с древней эмблемой солнца. На дороге, вьющейся там среди виноградников, под статуями католических чудотворцев, занявших посты кельтских владык — ветра, дождя, урожая. В рудничных поселках, охваченных волнами пшеницы. Я видел плотника, идущего сквозь скалистые, дремучие Арденнские леса, видел его на плоской, разузоренной серебром каналов земле Голландии, тоже знакомой мне. Он перестилает полы в жилищах людей, ставит столбы на скотном дворе, сооружает парники-сараи. Нет, никто не смеется над его одеждой. Люди радуются, что парень из Гамбурга пришел к ним в широкополой шляпе, а не в стальном шлеме... Девушка подала еще пива. Мы подняли кружки.

— Прозит! — сказал я. — За ваше ремесло!

— Нас уже немного осталось, — сказал он. — Наши сыновья не захотят бродяжничать.

— Как знать, — ответил я.

— Точно говорю, майн герр. Их не заставишь.

Я распрощался с ним около полуночи. Песни уже схлынули, затихли за стенами, в спящем городе. Кельнеры уносили пустые кружки, круглые картонные подставки с гербом пивоваренной фирмы.

— Счастья вам, — сказал плотник, стиснув мою руку.

За порогом меня обняла темнота. Улица вывела меня на огромную площадь, циферблат башенных часов висел над ней как полная луна.

Я шел по площади, как по дну исполинской чаши, где Гамбург смешивает времена и выпускает из расщелин тени прошлого.

Тогда я вряд ли сумел бы разобраться в своем состоянии. Лишь впоследствии, восстанавливая встречу с плотником во всех подробностях, я уразумел, что случай позволил мне прикоснуться к живой вечности.

В. Дружинин

Летописцы из страны детства

«Папа, папа, смотри — быки!» Этим возгласом восьмилетней девочки, дочери испанского археолога Саутуолы, началось в конце прошлого века одно из удивительнейших открытий в науке, изучающей прошлое человечества. Открытие первобытной живописи.

В неверном свете смоляного факела, освещающего своды пещеры Альтамира, детский взгляд увидел силуэты огромных бизонов, очерченные красной земляной охрой на шершавых камнях. А опыт и знания археолога позволили определить, что возраст этих «каменных полотен» — десятки тысячелетии. Постепенно исследователи прибавляли к шедеврам Альтамиры все новые и новые произведения живописи древнекаменного века. Вначале их находили только во Франции и Испании. Но затем были открыты палеолитические росписи на Урале, в Каповой пещере, в Монголии, Средней Азии.

Одновременно накапливался материал, свидетельствующий о том, что наскальная живопись — это лишь часть поистине беспредельной сокровищницы первобытного искусства. Каменные статуэтки, резьба по кости, контурные рисунки, прочерченные на скалах каменным резцом, орнаменты, нанесенные на орудия труда, — все это свидетельствовало о бесконечном разнообразии жанров, стилей, традиций, сюжетов и образов первобытного искусства по всей земле.

Но во всем этом многообразии все яснее и яснее исследователям виделись какие-то общие закономерности развития древнейшего искусства. Закономерности столь устойчивые на протяжении тысячелетий в искусстве людей, разделенных тысячами километров пространства, что, как пишет академик А. П. Окладников, они «наглядно свидетельствуют о неожиданном единстве культуры и художественного творчества людей ледникового времени, о духовном... родстве обитателей Евразии этого времени — от Средиземного моря до Байкала».

До сих пор ведутся споры о смысле тех или иных изображений, о закономерностях, лежащих в основе удивительного сходства «каменных полотен» и многих других произведений искусства каменного века. Но безусловно ясно: перед исследователями — летопись, отражающая медленный и необратимый процесс становления человечества.

Летопись — это не только образное сравнение. Многие исследователи считают, что в палеолитической живописи можно выделить элементы, представляющие подлинные зачатки письма в прямом смысле этого слова. Причем некоторые из этих элементов, замеченные в палеолитической живописи Франции и Урала, столь одинаковы, что производят впечатление одних и тех же «букв» одного и того же «алфавита» — трудно даже отделаться от ощущения, что первобытный художник, живший на территории Франции, мог бы «прочесть» то, что написал его современник в темноте Каповой пещеры на Урале ...и что зачастую все еще остается загадкой для «повзрослевшего» человечества.

В первобытной живописи современный человек прекрасно улавливает эмоциональную и эстетическую стороны, угадывает отдельные смысловые значения рисунков и композиций. Но весь многозначный смысл большинства памятников первобытного искусства, несмотря на их реализм, нам пока неясен. В поисках ключа к этому «языку» исследователи прибегают к помощи этнографических материалов, сопоставляя те или иные сюжеты наскальных рисунков с сохранившимися древнейшими верованиями и обычаями народов, которые еще не перешагнули рубежа каменного века и для которых искусство продолжает служить средством передачи информации.

...Но существует еще один не имеющий письменности великий народ, в поисках которого не надо снаряжать экспедиции, пробираться сквозь джунгли и пустыни, преодолевать горы и пересекать океаны. И как любой другой бесписьменный народ, он обладает высоким талантом передавать в произведениях своего искусства свои мысли, чувства, наблюдения и открытия.

Имя этому народу — ДЕТИ

Рассмотрим простейшие детские рисунки. Неровный круг с двумя точками (или даже без точек), от которого отходят вниз две палочки. Именно таким «головоногом» рисуют человека все дети трех-четырехлетнего возраста — на Кубе и во Франции, Австралии и Гренландии.

На этот феномен детского творчества обратили внимание давно — он очевиден. Известный итальянский искусствовед Коррадо Ричи — один из первых, кто заметил его, — писал, что особенность детского художественного творчества в том, что в раннем возрасте ребенок, по сути дела, не рисует, а описывает предметы, «передает то, что ему подсказывает, постепенно с большей или меньшей точностью, память». И можно сделать вывод, что по каким-то причинам для ребенка этого возраста главное в человеке — лицо, голова и ноги. Поэтому любой сверстник угадает в «головоноге» своего «коллеги» человека.

Но вот рисунок четырехлетнего мальчика: переплетение линий означает, по словам самого «художника», самолет в небе.

Взрослому взгляду здесь самолет не виделся. Но стоило показать рисунок детям, и произошло нечто поразительное.

Почти все ровесники мальчика без тени сомнения отвечали одно — нарисован самолет.

Ребята постарше — на два-три года — не были столь же категоричны. Многим из них угадать замысел «художника» не удавалось.

(Ответы же взрослых, как вы догадываетесь, с истиной не имели ничего общего. По своему приближению к ней они напоминали ответы взрослых на рисунок Маленького принца Экзюпери. Вы, конечно, помните эту сцену:

«Я показал свое творение взрослым и спросил, не страшно ли им.

— Разве шляпа страшная? — возразили мне.

А это была совсем не шляпа. Это был удав, который проглотил слона...»)

Почему, каким образом сверстники практически безошибочно угадывали замысел юного художника?

Ответ напрашивался один: детское художественное творчество не только периода «головоногое», но и более позднее — это в глубинной основе своего рода письменность, построенная на каких-то единых законах. Летопись, в которую жители страны детства записывают то, как они познают мир. Летопись, язык которой мы, взрослые, все когда-то знали, но безвозвратно забыли, как забыло все человечество язык своего «детства», окончившегося десятки тысячелетий назад.

Передо мной три тысячи рисунков детей разных стран и разных возрастов. Все эти рисунки сделаны на одну тему: надо было изобразить «самое красивое и самое некрасивое». Дети из Советского Союза, Японии, Болгарии, Голландии, Монголии, Бельгии рассказывали красками и карандашами о том, что по их представлению является самым красивым в мире и самым некрасивым, безобразным. Рисунки самых маленьких были просты и бесхитростны, как и сами их радости. Кружочек с ножками — «Коля гуляет», «Люся гуляет». В углу листа — обязательно солнце. Но начиная примерно с пяти лет фантазия ребенка буквально взрывается изощренными по своей сложности сочинениями в линиях и красках. Эта фантазия ошеломляет. И не только бесконечным разнообразием сюжетов, но и каким-то обобщенным, я бы назвала даже, философским, осмыслением социальных и национальных традиций общества, в котором живет юный художник.

...Рисунок девятилетнего японца — огромное желтое солнце в оранжевом небе и распустившаяся чаша красного цветка. Токуясу Ямамото — автор рисунка — пояснил: «Самое красивое — это когда лучи восходящего солнца купаются в распустившемся цветке лотоса». Подобный рисунок мог сделать ребенок любой страны. Но в устах ребенка, предположим, из Бельгии подобное толкование рисунка было бы простой красивостью, подсказанной взрослым. Но это сказал японский ребенок.

«Исконная японская религия синто утверждает, — пишет в своей недавно вышедшей книге «Ветка сакуры» В. Овчинников, — что все в мире одушевлено и, следовательно, священно: огненная гора, лотос, цветущий в болотистой трясине, радуга после грозы...» Для маленького японца восходящее солнце — это не просто утреннее солнце, но одновременно и рождающееся живое существо, и символ своей родины — Страны Восходящего Солнца. А распускающийся лотос и лучи, купающиеся в чаше его лепестков, — это не просто красиво, не отвлеченная метафора, но конкретное описание действий живого существа.

И весь этот сложнейший сплав межнациональных символов радостного, красивого — утреннее солнце, распустившийся цветок — и традиционно-национального осмысления этих явлений становится в этом рисунке четким этническим знаком общества, воспитавшего юного художника. Подобных примеров можно привести множество. И все они свидетельствуют об одном — в безбрежном море детского искусства можно выделить такой же достоверности и полноты этнографическую информацию, как в наскальных рисунках бушменов, в культовых африканских масках, в австралийских тотемах.

Но самое удивительное не в этом. Рисунок четырехлетнего мальчика «самолет в небе» его сверстники «читают» практически безошибочно. «Рассказ» же девятилетнего Токуясу его сверстник дословно расшифровать не может — в нем слишком много индивидуального. Но смысл его — «здесь нарисовано красивое» — угадывали практически все дети. Если бы это было случаем единичным, то его можно было объяснить сюжетом — солнце и цветок не могут быть символами некрасивого для любого ребенка. Но, как выяснилось, дети нередко узнают смысл и таких рисунков, где абсолютно не виден графический сюжет.

Часто дети изображают как самое красивое, например, лепестки цветка, „ветер, воду, воспроизводя все это лишь цветовыми пятнами. Сюжет здесь узнать невозможно. И все равно, когда спрашиваешь, что здесь нарисовано — «красивое или некрасивое?» — большинство детей говорят: «красивое».

...Живым существам вообще свойственно инстинктивное чувство «предпочтения цвета» — это отмечал еще Ч. Дарвин. Но у человека это чувство в первую очередь обусловлено социально-общественными отношениями. Как и другие эстетические категории, оно имеет исторический характер. И различные этнические группы, нации, сообщества в результате исторического развития выбрали, если так можно сказать, свои собственные цвета, символизирующие те или иные эмоциональные состояния. Причем у разных народов совершенно различные цвета могут символизировать одни и те же чувства: цвет траура, печали у европейских народов повсеместно черный, у индусов — желтый, у японцев — белый.

Почему же смысл большинства рисунков, например, маленьких японцев понимают дети в Москве и Ленинграде, ориентируясь только по цветовым пятнам?

Оказалось, что все дети, практически без исключения, изображают красивое красками яркими, чистыми — и главным образом оранжевой, красной, реже — зеленой, то есть предпочитают цвета левой части спектра. Причем зачастую ребенок выбирает цвета, не соответствующие действительной окраске изображаемого предмета, — только для того, чтобы как можно красочней рассказать о красивом.

...Поразительно, но в основном именно такими — красными и желтыми — красками пользовался художник каменного века, украшая стены своих пещер.

Да, можно с уверенностью сказать, что в детских рисунках общие для всех Маленьких принцев межнациональные оценки красивого со временем наполняются теми социально-нравственными ценностями, которые выработало то или иное общество. И наступает момент, когда ребенок понятие «красивое» осмысливает уже как полноправный член этого общества. Но он остается ребенком. Для него еще существуют критерии, связанные не с традициями воспитавшего его общества, но подчиненные каким-то, пока нам окончательно неясным законам, по-видимому всеобщим. Именно эти законы позволяют детям определенного возраста свободно читать рисунки своих сверстников и узнавать красивое не только по тому, что нарисовано, а каким цветом.

И кажется, что в какой-то период своей жизни ребенок в своем осмыслении действительности как бы проходит тот путь, что когда-то преодолевало — поколение за поколением — все человечество.

...А может быть, в том, что первооткрывателем первобытной живописи стал восьмилетний ребенок, больше закономерности, нежели случайности? И летописи страны детства — это не только материал для изучения закономерностей процесса осознания действительности человеком, но и один из ключей к пониманию первобытного искусства?

В. Мухина, кандидат психологических наук

«Я берег эту плантацию пуще жизни...»

I. Тайна «Зеленой могилы»

Солнечным утром голландский парусник подошел к безымянному острову. Земля! Островок встречал зеленью и тишиной. Но лица матросов были сумрачны. Не глядя друг другу в глаза, они спустили шлюпку. Передали гребцам с рук на руки стонущего человека. Сильного, молодого, его убивала какая-то болезнь. Нет ничего страшнее неизвестной опасности: он мог заразить других. Он должен был умереть один на необитаемом острове.

Удаляясь, гребцы видели, как обреченный пытался подняться. Упал лицом в траву. Пополз, остервенело рвал траву зубами.

— Умом тронулся, бедняга, — сказал пожилой матрос, перекрестившись. — Слава господу, так ему будет легче скоротать дни. Последние.

Матрос, оставленный умирать в одиночестве, хотел жить, жить, жить! И полз из последних сил, будто мог уползти от смерти. Сияло и жгло равнодушное солнце. Больного начала мучить жажда. Он пожевал сочные стебли. Сил чуть прибавилось. Пополз снова. Голландский парусник возвращался в свой порт тем же курсом. С острова, окрещенного командой «Зеленая могила», кто-то подавал сигналы. Высадившись на остров, моряки узнали в обросшем, исхудавшем человеке своего «похороненного» товарища! Он был совершенно здоров. Вылечила его трава.

Романтическая эта история, прочитанная где-то очень давно, вспомнилась мне, когда я ехала в Кобулети на Закавказскую опытную станцию лекарственных растений. Вспомнились — к случаю — и другие любопытные сведения...

Аптека природы не имеет ни вывесок, ни этикеток. Склады ее лекарств разбросаны по всему белу свету. Вероятно, по счастливой случайности, как тот умирающий матрос, узнавал человек своих первых зеленых друзей. Было время, когда цинга, например, считалась неизлечимой заразной болезнью. В тропиках, под 12-м градусом северной широты, лежит остров Кюрасао. На этом острове испанские матросы были исцелены фруктами и зеленью. Произошло то в начале XVI столетия, а только в XVIII веке открыли ученые в свежих фруктах, овощах, диких плодах и хвое вещества, способные лечить цингу...

Почти 2500 лет назад Гиппократ описал лечебные свойства 236 растений, признанных древнегреческой медициной. На Киевской Руси изучала коренья и травы внучка Владимира Мономаха, «книжная женщина» Евпраксия Мстиславна. За добрую эту науку назвал ее народ Добродеей. Во времена Ивана Грозного в столицу Московского государства был приглашен английский фармацевт Джемс Френчам. Но еще до открытия первых русских аптек и позже, вплоть до запретного указа Петра, знахари продавали целебные «зелья» в специальных зелейных лавках. Заведенные Френчэмом аптеки имели свои огороды: на грядках, как капуста и лук, выращивались лекарственные растения. В 1666 году привезли в Москву для разведения 20 пудов корней лечебной травы из Полоцка и Смоленска...

Постепенно человечество накопило огромный запас знаний о лекарственных растениях. Фармакогнозия изучает растения, в том числе принятые народной медициной. Другая наука — фармакохимия — занимается извлечением из целебных растений биологически активных веществ: алкалоидов, глюкозидов, эфирных масел и т. д. Из них-то и готовит фармацевтическая промышленность лечебные препараты. Часто и не догадываешься, что в таблетке с мудреным латинским названием скрывается знакомый, милый твоему сердцу лесной или полевой цветок. Или экзотическое растение, прибывшее из дальних стран.

Именно аборигены малознакомой нам флоры других стран и континентов собраны в «аптекарском огороде» Всесоюзного института лекарственных растений в Кобулети. Любопытную историю одного из переселенцев, хинного дерева, рассказали мне на опытной станции.

...В средневековой Европе малярию называли «позор врачам». Ученые медики терялись перед бросающей то в озноб, то в жар, не поддающейся ни микстурам, ни кровопусканию лихорадкой. Только инки, индейцы Южной Америки, умели лечить эту болезнь. Инки знали дерево, кора которого «хина-хина» (что в переводе с кечуа — языка империи инков — означает «кора из кор»), растолченная в порошок, укрощала самую свирепую лихорадку. По закону инков тому, кто откроет этот секрет бледнолицым, грозила смерть. Инки боялись — добрый дух покинет дерево, оно потеряет силу.

Долго хина-хина была тайной джунглей. Только в XVII веке узнали о ней европейцы. Неизвестно, как получил кору заболевший малярией дон Хуан Лопес де Каннизарес, алькальд перуанского города Локса. Когда же через восемь лет до него дошел слух о страданиях графини Чинчоны, жены вице-короля Перу, испанский гранд подарил ей драгоценное лекарство...

Об этом случае вспомнил Линней, классифицируя растительность Южной Америки. Великий ученый назвал род хинных деревьев в честь испанской красавицы. Латинская орфография превратила ее имя в «цинхона».

Многие путешественники стремились заполучить семена хинного дерева. Удалось это одному — Леджеру. Английский купец нанял в слуги уступчивого индейца. Хитрый хозяин получил у него семена, подкупленный слуга потерял жизнь — его убили соплеменники. Из проданных Леджером в Индию семян был выведен культурный вид хинного дерева «цинхона леджериана».

К концу XVII столетия тайна инков стала достоянием медицины. Но лекарство не сразу дошло до больных. Против него восстала церковь. Как могли допустить «святые отцы», чтобы христиане лечились средством «дикарей»! К счастью, среди церковников нашлась светлая голова. Кардинал де Луго обратился к папе Иннокентию X с просьбой снять запрет с лекарства из Перу. Тогда, почуяв в древесной коре запах золота, заявили на нее монополию католические монахи Ордена иезуитов. Средство от малярии стало называться «иезуитским порошком».

Разгорелась борьба среди врачей. Медики из некатолических стран хулили лекарство потому, что оно доставалось из рук иезуитов. Эскулапы-католики вместе с аптекарями находили в нем другие пороки. Ведь способ применения лекарства от малярии оказался настолько прост, что больной мог стать сам для себя и врачом, и аптекарем. Только когда английский медик Тальбор вылечил от малярии своего короля Карла II и французского — Людовика XIV, репутация перуанской коры укрепилась. На нее появился огромный спрос. Целая армия хищников напала на южноамериканские джунгли. Ободранные до корней деревья сохли и гибли...

В середине XIX века португальский врач Гомес химическим путем извлек из древесной коры хинного дерева алкалоидное вещество. Это положило начало хинной индустрии. Во многих странах открылись фабрики, требующие сырья. Голландские ботаники начали выращивать хинное дерево на острове Ява. Дерево прижилось, обрело там свою вторую родину.

В Европу, в нашу страну, хинное дерево было переселено гораздо позже и в не совсем обычном виде. Но прежде чем рассказать о его третьей родине — нашем Черноморском побережье, расскажу о человеке, совершившем этот научный подвиг.

II. «Колдун» из Осташкова

Деревянный Осташков, вокруг озера, леса... С детства Михаил любил ходить по чаще один. Мальчишки аукаются, гогочут, только грибы спугивают. Поставит он полное уже берестяное лукошко, растянется на духмяной траве. Слушает, о чем молчит лес. Не скучно было ему одному в лесу.

Когда надумал уезжать из Осташкова, поступать в химико-фармацевтический институт, пошел прощаться с лесом. Научиться делать лекарства, убивать боль и смерть... Это, пожалуй, ему по душе. Сейчас, после стольких лет разрухи и голода, после гражданской войны, остались непобежденные враги — эпидемии. Лекарства нужны народу не меньше, чем хлеб...

Смутно представлял он себе науку о лекарстве. Думал, что наука эта — одна химия. Очень далекая от родного леса. Потому неожиданной радостью стало для первокурсника открытие: чуть ли не половина всех лекарств готовится из растений. Как-то не улавливал он раньше связи между светлыми лесными колокольчиками, нанизанными на тонкий стебелек, и темным аптечным пузырьком ландышевых капель. Не знал, что алоэ, истекающее на изломе густой слезой, жирный комнатный цветок, который в Осташкове матери навязывали дочерям в приданое, наукой принят в лекарства. Из трех путей: в аптеку, на фармацевтическое предприятие, к лекарственным растениям — Михаил выбрал последний.

Род Молодожниковых шел от крестьянского корня. Предки Михаила сеяли рожь, сажали картошку. Потомок их захотел вырастить хинное дерево. Студент мечтал сделать то, чего не смогли добиться за сорок лет видные ученые. С этой мыслью пошел он в аспирантуру. Встреча с директором Всесоюзного института растениеводства Николаем Ивановичем Вавиловым укрепила его решение стать интродуктором.

Произносишь это слово, будто поднимаешься по крутой лестнице. Ин-тро-дук-тор. Так и хочется остановиться, передохнуть. Сложное, трудное слово. Работа еще сложнее. Чтобы заставить жить на чужой земле растения, надо годами выяснять их привычки и капризы. Кому нужна влага, кому свет, кому особо удобренная почва. Надо знать особенности тех стран, где растение чувствует себя дома, изучить каждый вид его рода. Например, в роде хинного дерева более ста видов! Но знать все — это еще мало. Надо уметь терпеливо ждать. Уметь не опускать рук при неизбежных ошибках. И начинать все сначала.

В стране было много больных малярией. Наркомздрав запрашивал не менее 600 тонн хинина в год. Наркомфин резал фонды на покупку машин, выкраивал золотые рубли. К тому же капиталисты не горели желанием продавать хинин большевикам. Свое лекарственное сырье могло решить большую государственную проблему.

Опыт приручения хинного дерева только множил загадки. У себя, в родных горах, оно забиралось на высоту 2900 метров, где сквозь вечный густой туман не пробивалось солнце. Почему переселенец гибнет в, казалось бы, лучших условиях? Одни специалисты объясняли это ненадежностью индийских и яванских сортов. Послать экспедицию в Перу и Боливию, настаивали они, искать селекционный материал в Андах, ближе к линии вечных снегов. Другие стояли за индийские и яванские сорта. Уверяли — у нас, в Батуми, даже при самых низких температурах теплее, чем в иных районах хинной культуры... При полной неясности научных рекомендаций молодой исследователь Михаил Молодожников начал работу в Сухумском отделении Всесоюзного института растениеводства. Начал с твердой решимостью сломить сопротивление тропического упрямца.

Минул год, как упавший в колодец камень. В отчете пришлось писать: «Полученные предварительно данные далеко не удовлетворяют...» Себе Молодожников признавался в худшем: приучить хинное дерево к вашему климату нельзя. Механическое перенесение опыта Индии и Явы в аналогичные якобы условия невозможно. Аналогичных условий нет и не будет! Дерево может жить зимой только под дорогим стеклянным укрытием. Надежда на хинный лес далека, как Луна от Земли! Но если есть такая уверенность, можно ли бросать на ветер народные деньги? Экспериментировать еще год... десять лет и писать в институт: «полученные предварительно данные...» Честно отказаться?

Молодожников помнил совет своего учителя Николая Ивановича Вавилова. «Становитесь на глобус», — не раз говорил он ученикам. Только сведения, собранные со всего земного шара, подскажут новый ход мысли; научитесь отбирать и улучшать ценности, созданные природой и человечеством. Так примерно толковался этот вавиловский афоризм. Михаил отправился в экспедицию... по библиотекам. Читал массивные фолианты, залежавшиеся на полках брошюры, просматривал периодику прошлого столетия. Переводил иностранную литературу...

В одном из журналов трехлетней давности Молодожников наткнулся на реферат Миуры Ихахиро. Японский исследователь вскользь сообщал, что в ветвях и листьях хинного дерева обнаружены алкалоиды. Никто из хинологов не обратил на это внимания. Молодожников задумался: надо ли ждать, когда дерево обрастет корой? Что, если брать алкалоиды прямо у сеянцев... Вопрос: есть ли они в листьях молодой поросли? Страницы другой старой книги рассказали о предположении голландца Лотси. Ученый исследовал хинное дерево микрохимическим анализом. По его мнению, алкалоиды возникают сначала в листьях, потом из них попадают в кору. Одним словом, стоило, очень стоило допросить листья!

Три столетия подряд люди ценили только кору хинного дерева. От посева до первого урожая надо было ждать 6—7 лет. Под стеклом теплицы дерево растет вдвое дольше. Молодожников предложил самый быстрый и дешевый способ: снимать урожай стеблей и листьев на втором году жизни хинного дерева. К этому он пришел, изучив опыт гераниеводства.

В садах французской Ривьеры, в Испании и Алжире летом и зимой цветет герань. На родной земле Южной Африки кусты ее вырастают с яблоню. Из листьев такой герани добывают масло. Прозрачное и желтое, как мед, пахнущее розой. На Черноморском побережье тоже научились выращивать герань для нужд парфюмерной промышленности. Зимой африканское растение в условиях наших субтропиков мерзнет и гибнет. Поэтому зимой готовили рассаду в теплицах. Весной высаживали молодые побеги под открытое небо и жаркое солнце. Герань чувствовала себя как в Африке. Но к осени косили весь урожай под корень. Таким образом кусты превращались в траву, дающую масло. Этот остроумный способ «обмана» строптивой герани перенес Молодожников на свои опыты.

Шесть лет, складывающихся из тревожных дней и бессонных ночей, добивался человек своего. Дерево сопротивлялось, не желало принимать предложенные условия, гибло... и постепенно сдавалось. «Колдун», — говорили о Михаиле друзья. «Я берег эту плантацию пуще жизни», — признавался Молодожников. Побежденное дерево стало травой. Добытый из нее «хинет», очень близкий по качеству к импортному хинину, испытанный в самый разгар эпидемии, получил «добро» клиницистов. За шесть лет старший научный работник Сухумской станции с помощью других молодых хинологов: П. Кибальчича, А. Фогеля, К. Момот — в основном успешно решил некоторые вопросы освоения хинной культуры в СССР. На далеком острове Ява времени от первых посадок до получения первого промышленного сырья ушло в три раза больше. Оригинальный метод выращивания однолетнего «дерева» получил горячую поддержку и помощь Вавилова. Статью Молодожникова опубликовали в научном сборнике. В предисловии к сборнику о работе исследователя было сказано: «Нигде в мире не имелось столь дерзкой и смелой постановки вопроса и опыта в освоении типично тропической культуры в самой суровой субтропической зоне на 42—43° северной широты».

III. Тропики в субтропиках

Так вот, есть у нас в стране «суровые субтропики» — Черноморское побережье Абхазии и Аджарии. Здесь проходит северная граница субтропиков. На Черное море дышит Арктика. Наши горы не могут защитить от нее побережье зимой. А для растения сырой холод пагубнее, чем сухой мороз. Зато летом в наших субтропиках и влажно и очень жарко. Такая погода мало-мальски пригодна для пришельцев из банной тропической духоты. Поэтому попытки переселять сюда экзотические растения даже с экватора возможны, но, как убедились исследователи на примере того же хинного дерева, нелегки.

Я приехала в Кобулети ранней весной. И успела еще захватить пору «сырого холода». Зябкая рассада нежилась и дремала за стеклами теплиц. Производственные поля совхоза и опытной станции были покуда черными и пустыми. С серого, словно не выспавшегося, неба неохотно моросил дождь. В эти дни Молодожникова можно было застать в кабинете. С восьми утра до восьми вечера. Но поговорить — не очень. Весь день в кабинете толкался народ. Приходили за советом, за помощью. Аспиранты, кандидаты наук, лаборанты... Всем уделял Михаил Михайлович внимание. Исключая меня.

Мне он сказал прямо:

— Думаете, мы вам рады? После каждой корреспонденции о нашей станции, — говорил он, топорща кустики бровей, — приходят сотни писем. Пишут хворые люди. Прочтут и пишут. Лекарство просят. Отказывать приходится. Объяснять, что опытные лекарства допускаются до больного лишь через несколько лет после испытаний. Проверенные растения мы отправляем в сырье, на производство. У нас на станции лекарств нет, запомните. Все они в аптеке. Люди не верят, обижаются. Ну разве не хотел бы я всем послать хотя бы тот же почечный чай? Не могу. Нет его у меня!

Этой вступительной тирадой началось наше общение. Михаил Михайлович принадлежал к тем людям, какие открываются собеседнику не сразу. Долго он отмалчивался, уходил от вопросов. Но когда разговорились, я увидела человека удивительного...

— В годы войны у меня была работа с кокаиновым кустом, — рассказывал Михаил Михайлович, — плантация небольшая. А знаете, какая занятная штука кокаиновый лист? Индейцы пользуются им как стимулятором. Берут в путь два-три листочка и щепотку золы. Пожует путник в дороге свой легкий припас — и поел, и воды напился, и вроде бы отдохнул. Однажды дернуло меня рассказать это заезжему гостю. Утром проснулся, на моей плантации только палки. Поверите, я чуть не плакал... В свое время кокаин, болеутоляющее средство, был необходим медицине. Сейчас его заменил синтетический препарат «новокаин».

— Диалектика, — говорит Михаил Михайлович. — Одни лекарства приходят на смену другим. Мы ищем новые растения, находим в них свойства, которые воссоздают потом исследователи химическим путем...

— А с хинным деревом что случилось?

— Приходилось вам слышать, что кто-нибудь из знакомых заболел малярией?

Таких случаев я не могла припомнить.

— То-то! Нет у нас малярии. Была — и нет. Стала болезнью исторической. Ихтиологи привезли из Италии крохотную рыбешку гамбузию. Положит комар личинку, рыбка скушает, как конфетку. Да и нефтяники придумали хорошее дело — занефтение малярийных районов. Вот и не стало эпидемий. Значит, отпал социальный заказ на хинный продукт... А труды, не думайте, не пропали. Опять диалектика, — улыбается Михаил Михайлович. — Концепция травянистого растения очень даже пригодилась мне для куста почечного чая. Американцы и англичане пытались посадить этот куст в такие благодатные места, как Флорида и Индия. Ничего не вышло. У нас почечный чай отлично растет травой. Только две у него родины во всем мире: Юго-Восточная Азия да наш совхоз. А алоэ древовидное? Ведь это сказка! Магия смерти и жизни. На грани гибели оно приносит пользу людям.

На африканской земле, ближе к берегу океана, в сухой жаркой саванне, алоэ растет как пальма. Увеличенный вариант нашего домашнего «столетника». Называют это растение так по ошибке: будто цветет оно раз в сто лет. Ничего подобного. На свободе алоэ цветет ежегодно. Деревья его стоят в саванне просторно, без тени. Алоэ совсем не боится жары. Когда на иссохшую землю обрушивается редкий ливень, листья хватают и держат влагу до следующей воды. Любит алоэ горячее, яркое солнце. В темноте и холоде лист гибнет. И тогда с еще большей силой вырабатывает энергию жизни. В погибающих листьях алоэ образуются биогенные стимуляторы. Введенные в организм человека, они усиливают процессы жизнедеятельности: восстанавливают поврежденные ткани, рассасывают больные. Это магическое свойство алоэ подметил и использовал при операциях глаз академик Филатов. Алоэ, выдержанное в холодной темноте, способствовало приживлению чужой роговицы. В Африке с алоэ-дерева срезали листья, выпаривали вытекший из них сок. Коричневая смола — сабур — шла на экспорт. После того как Молодожников, опять же опираясь на опыт переселения хинного дерева, вывел алоэ-траву, советские ученые начали готовить препараты из отечественного алоэ. Открытие окулиста Филатова вошло в арсенал научной медицины. Перед операцией свежим соком укрепляют силы больного, — сок с добавкой железа обновляет кровь, эмульсия из него лечит любые ожоги, даже от радиации. Действительно, как сказал Михаил Михайлович: «Алоэ — это сказка!»

Результаты и, пожалуй, историю интродукционной работы в наших субтропиках я увидела, познакомившись с тепличным хозяйством опытной станции. Его мне показывал Слава. Так он представился сам. Все привыкли называть его по имени: Вячеслав Борисович Иванов вырос на станции. Был здесь рабочим, окончил заочно институт, теперь — аспирантура.

У входа в теплицу надо было бы высечь на мраморе слова Николая Ивановича Вавилова: «Для лучшего использования советских субтропиков нам необходим широкий кругозор, нам необходимо знание мировой флоры, всего ценного, что из нее можно взять». Здесь, в широком стеклянном коридоре, материализовался его афоризм, напутствие ученикам — «Становитесь на глобус».

Как исторический экспонат возвышалось нарядное хинное дерево с зелеными и красно-оранжевыми листьями. Его сохранили для студентов, приезжающих каждый год на практику из всех фармацевтических вузов страны. Роль учебного экспоната выполнял и невзрачный на вид кокаиновый куст.

— Вот катарантус, или барвинок розовый, — назвал Слава. — В нем найден целый склад алкалоидов. По предварительным данным, способен лечить даже белокровие. Американцы изготовили из него препарат от лейкоза. Секрет технологии скрывают. Надеемся раскрыть сами. Работает с барвинком аспирант Левая Баджелидзе. На мой взгляд, это должно стать проблемой целого института.

Патриархи алоэ. Каждому из этих монументальных «африканцев» минуло по 15, по 18 лет. Рядом тянулись стеллажи зарослей травянистого алоэ. Я засмотрелась на коллекцию многоликой алоэвой семьи. Алоэ «голубое» с густыми кистями желтых цветов. Алоэ «абиссинское» с толстыми змеями листьев. Алоэ «зебровидное». Алоэ «полосатое»...

— Зебровидное пока не размножается, не поддается размножению. Очень интересный фармакопейный вид, — пояснил Слава.

В этом тропическом лесу для меня было много открытий. Даже бананы оказались отличным детским лекарством! Мы подошли к ананасовому дереву.

— Очень честолюбивое растение, — пошутил Слава, — боится прекращения своего рода больше, чем самодержец... При хорошей, спокойной жизни плодов не дает. Но стоит только разразиться какой-нибудь катастрофе — засухе, например, тотчас плодоносит. Этим «страхом» дерева жестоко пользовался садовник Екатерины II. Подвешивал его без земли и воды, корнями вверх. Кубинцы действуют на него едким раствором карбида кальция. Ананас воспринимает это как сигнал бедствия, в панике дает плоды. А вот, поглядите, дынное дерево. Ведет себя как дикий слон в неволе...

Индейцы Перу называют это свободолюбивое дерево «карика-папайя». В родных джунглях у него большие, цвета бледного солнца, плоды. Напоминают видом украинскую или азиатскую дыню. Сок их — латекс, по химическому составу близок к желудочному соку. Михаил Михайлович Молодожников получил латекс папайи из недозрелых плодов и черешков листьев. Пока остается загадкой — почему люди, живущие там, где растет «карика-папайя», не заболевают раком желудка? Обнадеживающая, таинственная связь. В быту листьями папайи пользуются хозяйки. Самое жесткое мясо, обернутое листьями и испеченное на огне, приобретает нежность и вкус телятины. На холоде дерево мерзнет, в неволе жить не желает. Ему нужно небо. Дотянувшись до потолка четырехметровой теплицы, дынное дерево пыталось проломить стекло. Ему, как выразился Слава, «срубили голову». Теперь тянется от пенька к небу молодой побег.

А вот и знаменитый почечный чай Михаила Михайловича. Кустики зубчатой зеленой травы. В городе Бейтензорге на острове Ява, откуда Молодожников получил всего семь семян, зимой и летом жара — выше 20 градусов. Зимой и летом выпадает почти 4500 миллиметров осадков. А в Аджарии зимой бывает десятиградусный мороз, осадков при бездождном лете почти вдвое меньше. Просто чудо, что почечный чай живет на 6000 километров севернее своей знойной родины! Летом на совхозных грядках зелень покрывается удивительной красоты цветами: из бледно-фиолетового зева торчит пучок лиловых тычинок. Малайцы называют этот цветок «кошачьи усы»...

— Наш совхоз — единственная сырьевая база культуры почечного чая, — сетует Слава. — В прошлом году получено семь или восемь тонн сухого продукта. Что это для страны? Да еще экспорт. Капля в океане! Будет еще совхоз около Поти. Допустим. Все равно мало. Вот если бы садоводы взялись за эту культуру. И красиво, и людям польза.

Напоследок мы попадаем в мир раувольфии. Слава, возможно, намеренно решил показать ее «под занавес». По раувольфиям готовит он диссертацию. Ищет пробную культуру, самую экономичную. Должен представить результаты своих исследований ученому совету. Сто лет назад тропическое растение со звучным именем «раувольфия седоватая» завезли с Канарских островов в Индию. «Раувольфия змеиная» оберегает дома индусов от змей. «Раувольфия седоватая» сопротивляется многим болезням, свойственным растениям. «Раувольфия мутновчатая» зимует в открытом грунте. Приходится выбирать. Из «седоватой» Слава вместе с химиками института уже получил препарат, аналогичный «раунатину» из импортного сырья.

За пределами теплиц путешествие в экзотику не кончается. Под открытым небом растут переселенцы, закаленные местным холодом. Тут живет «гаммамелис виргинский», или попросту волшебный орех. По народной легенде, отломленная от дерева ветка, как стрелка компаса, указывает на клад. По медицинской легенде, «гаммамелис» дает вещества, применяемые для лечения тромбофлебита и кровотечений. Работу с волшебным орехом ведет Тимур Халваши. По совету Михаила Михайловича аспирант ищет действующие вещества в листьях, как когда-то, почти сорок лет назад, сам Молодожников искал хинин в листьях хинного дерева...

Рядом с «американцем» родом из штата Виргиния стоят «австралийцы». Эвкалипты. Со стволов их спадает тонкая шелковистая кора.

— Между прочим, — говорит Слава, — листья этих «бесстыдниц» содержат эфирное масло, которое обладает антимикробными свойствами. Убивает микробы столбняка! Пробовали даже газовую гангрену лечить.

Крокодиловое дерево с научным названием «ликвидамбар» стояло без листьев, какое-то очень сердитое. Пугало сухими колючими шариками прошлогодних плодов. Но внешний вид, как известно, обманчив. Оно было таким же добрым к человеку, как все переселенцы, собранные и выращенные трудами Молодожникова и его учеников.

В. Лебединская, наш спец. корр.

Убить на Сицилии

Теперь почти никто не сомневается, что Мауро Де Мауро убит. Прежде всего потому, что со дня его похищения прошло слишком много времени. И еще потому, что дело происходит на Сицилии, где похищают либо ради крупного вы купа, либо — чаще — для того, чтобы убить. Ни о каком выкупе похитители разговора на сей раз не заводили.

Обстоятельства преступления в свое время пересказывались в наших газетах, но, так обстоятельства полны неясностей и загадок, нам придется их повторить.

Внешняя канва событий выглядит следующим образом. В конце рабочего дня редактор спортивного отдела левой газеты «л"Ора» (Палермо) Мауро Де Мауро позвонил домой и попросил жену Эльду заехать за ним на работу. В ходе разговора, однако, супруги «переиграли» это решение — лучше, договорились они, Мауро сначала заедет домой, тем более что дочь обещала зайти вместе с женихом, ну, а уж потом они подумают, как провести вечер.

Остановив машину у дома, Де Мауро открыл было дверцу, чтобы вылезти, как вдруг к нему подошли трое мужчин. Один из них что-то сказал Де Мауро, после чего подошедшие сели в машину. Один произнес на сицилийском диалекте: «Амунинне» — «Поехали». БМВ тотчас же тронулся с места и, свернув в переулок, исчез. С той минуть! 16 сентября 1970 года исчез, испарился и сам Мауро Де Мауро.

Быть может, иному читателю, знающему о существовании на Сицилии мафии, вся эта сцена покажется классически ясной, хрестоматийной иллюстрацией рядовой операции мафии. Но ясность эта обманчива: следователи из палермской полиции и корпуса карабинеров, как, впрочем, и добровольные Шерлоки Холмсы из числа журналистов сразу же отметили ряд неувязок, делавших необычным, а потому неправдоподобным похищение. Причем неувязки эти могли уловить лишь те, кто знал психологию двух личностей — личности Мауро Де Мауро и «личности» мафии.

Де Мауро, как уже говорилось, журналист. До недавнего времени основной темой его профессиональных интересов были политика и социальная жизнь. Несколько раз он выступал с острыми материалами о мафии (в 1960 году он даже получил премию «Журналист месяца» за серию материалов о преступности на Сицилии). Его статьи благодаря глубокой осведомленности и умению найти нужные источники информации порой вызывали скандалы: к примеру, во время нашумевшего процесса, связанного с убийством мафией комиссара полиции Тандоя, суду пришлось цитировать выдержки из статей Де Мауро — для следствия это было, несомненно, пощечиной, у всех невольно возникло сомнение в компетентности, а главное — в желании следствия докопаться до истины.

Мы еще вернемся к предмету последнего расследования, которым перед своим исчезновением был занят Де Мауро; пока же ограничимся констатацией того факта, что Де Мауро даже после того, как принял отдел спорта, не бросил заниматься своей главной темой — мафией.

Близкое знакомство с нравами, или, если хотите, с психологией мафии научило Де Мауро осторожности. Он даже не вел никаких записей, предпочитая до написания статьи держать весь накопленный материал в самом надежном, как ему казалось, сейфе — собственной голове. Та же работа давно отучила его доверять первому встречному. Потому-то совершенно невозможно предположить, что он так легко и добровольно согласился уехать вместе с незнакомцами. Ведь Де Мауро достаточно было закричать или хотя бы нажать на клаксон — и к нему пришли бы на помощь. Как ни покажется это странным, но Де Мауро был похищен на глазах у своей дочери и ее будущего мужа!

Теперь о неувязках, сразу же замеченных теми, кто знаком с «почерком» похитителей-мафьози. Тут прежде всего надо отметить, что мафия не только вела и ведет борьбу с законом и порядком, другими словами — с государственной властью, но и устремится к установлению своего собственного порядка и своего обязательного для всего острова, закона — жестокого, облеченного в самые консервативные формы. Конечно, в той или иной степени это свойственно любой преступной организации, в жестоких законах она видит гарантию собственной выживаемости. Тем более это свойственно мафии, потому что мафия — это не только преступная организация, но и определенный образ жизни, порожденный социальной и экономической отсталостью острова. В «деле Де Мауро» эти общие соображения позволяют сделать несколько любопытных практических выводов.

Эльда Де Мауро: «Иногда он говорил мне: «Вполне может статься, что какой-нибудь бедолага из тех, кому я помог сесть в тюрьму, вернувшись на свободу, решит свести со мной счеты...» Но, во-первых, сам Мауро никого в тюрьму, конечно, не отправлял. А во-вторых, уж нам-то, живущим на Сицилии, не надо объяснять, что такое вендетта. Разве они стали бы красть его на глазах у свидетелей! Куда проще была бы автоматная очередь из автомобиля, или бомба, или выстрел из пистолета... Да вы сами знаете, как это делается!»

Один из тех, кто «все знает», а по этой причине выступающий анонимно, в интервью журналу «Эуропео»: «После убийства мафия всегда присылает родственникам письмо или хотя бы звонит по телефону, объясняя причину «наказания». Семья же Де Мауро не получила никакой весточки. Тут что-то не то...»

Человеку, незнакомому с сицилийскими порядками, эти выводы могут показаться надуманными. Но это не так: точно так же, как изучают следователи во всем мире психологию подозреваемого, дабы проверить ею логику событий и поступков, так на Сицилии необходимо знать психологию мафии. За полтора века существования мафия выработала собственный характер и собственные «принципы».

Говоря короче, «неувязки», о которых вы прочли, натолкнули людей, знающих порядки Сицилии, на один-единственный вывод: Де Мауро знал тех троих мужчин, что подошли к его машине. Мало того, он был явно готов к встрече с ними. Он хотел узнать от них нечто важное.

Только что именно?

«Законы» мафии

Едва похищение стало газетной сенсацией, в Палермо потянулась вереница корреспондентов крупнейших континентальных изданий — Рима, Милана, Турина. Двух из них, приехавших от журнала «Эпока», местные коллеги приветствовали такими словами:

«Чтобы увидеть все места нашего города, где командует мафия, вам — для начала, конечно, — стоит сфотографировать Дворец норманнов (резиденция автономного сицилийского парламента) и Дворец орлов (муниципалитет Палермо), затем поснимайте конторы крупнейших фирм Сицилии и холлы двух самых больших гостиниц; хорошо бы еще сделать красивую панорамную фотографию Дворца правосудия. Ну и, уж само собой, не забудьте тюрьму Уччардоне: с одной стороны, она, несомненно, символ и олицетворение закона в действии, с другой — она с такой же несомненностью символизирует полный и, так сказать, жизненный контроль мафии; в истории тюрьмы Уччардоне известно немало случаев, когда тот или иной заключенный навсегда замолкал, так и не успев дать показаний...»

Как видите, журналисты нарисовали весьма широкое поле деятельности мафии. Разумеется, они не имели в виду, что похитителей Де Мауро стоит искать именно в этих почтенных учреждениях: учреждения эти, будучи расположены на самом верху местного общества, используются мафией строго по назначению — в качестве «крыши». К ним мафия прибегает в тех случаях, когда нужно добиться выгодного подряда или выручить своего человека и запутать следствие. Де Мауро же, судя по всему, был похищен потому, что напал — сознательно или нечаянно — на след какого-то не раскрытого еще преступления. Как сказал один знающий сицилиец: «Наверняка он задал один верный вопрос не тому человеку. Или, если хотите, — верному человеку не тот вопрос...»

Для того чтобы представить себе, каков мог быть этот вопрос, нам придется хотя бы бегло обозреть поле деятельности мафии.

Когда-то мафия была тесно связана с землей. Тот период называют мафией габеллотти (Габеллотти — стражники, надсмотрщики, телохранители и прочая челядь баронов, получившая за выслугу лет землю в аренду. В свою очередь, габеллотти сдавали землю в субаренду крестьянам, оставляя за собой роль посредника. В середине прошлого столетия габеллотти, пытаясь не допустить народных волнений, стали объединяться в мафистскую организацию, ставшую, по сути, государством в государстве. — Прим. автора.) . Собственно, в этом «чистом» виде мафия сохранилась и поныне, хотя, конечно, не с тощих крестьянских полей собирает она свой главный оброк, это занятие скорее привычка или, может, трогательное воспоминание о далеком детстве. Первым шагом в большой бизнес было открытие «филиала» — «мафии садов». Сады в Сицилии — это апельсиновые и лимонные рощи в Конка д"Оро, близ Палермо, и в Пьяна ди Катания. Мафия пришла в сады с набором своих любимых приемов. Поначалу она запугивает: у крестьян, выращивающих хлеб или разводящих скот, часть полей оказывается потравленной или часть стада вырезанной. Затем к пострадавшему приходит человек в темной кепке и, равнодушно поглядывая по сторонам, предлагает свои услуги в качестве «защитника». То же и в садах — только там «намеком» служат подрубленные деревья...

Дальше — больше. Проявив изобретательность, мафия разыскала еще один источник дохода: оросительную систему. Без воды ведь фруктов не вырастишь. Появились «налоги» на воду, появились мускулистые «стражники» каналов. Кто пробовал не платить, горько в том раскаивался: годы труда шли насмарку. Кто пробовал «воровать» воду, кончал и того хуже — где-нибудь на дороге с пригоршней дроби в спине.

Следующий шаг мафии был по-своему логичен и в каком-то смысле историчен — мафия прибрала к рукам контроль над продажей фруктов и таким образом вторглась в города.

Раньше мафия имела строгую организационную структуру: во главе ее стоял «капо», или «большой дядя», все члены организации делились по территориальному признаку на «семьи». Теперь же, став на рельсы специализации, мафия основным своим подразделением сделала «коске» (то есть «ветви», «стебли»). Коске плодились бурно: «мафия рынка» поделилась на группы, занимающиеся соответственно торговлей фруктами и овощами, рыбой (причем не только торговлей, но и промыслом) и т. д. Одним из результатов контроля мафии над рынком стали «ножницы» между оптовыми и розничными ценами. Зачастую фрукты в Палермо стоят даже дороже, чем на севере Италии. Еще одна область, где орудует мафия, — строительство. Методы «убеждения» несговорчивых на «таксу безопасности» предпринимателей принципиально не новы: взрывы, угрозы похищения детей, покушения...

«Почтенное общество», как мафия сама себя называет, за долгие годы жизни изобрело и традициями освятило свой собственный «язык смерти». Как известно, самым употребительным словом в этом языке стала «лупара» — обрез. Корень этого слова — «лупо» — означает «волк», и с таким ружьем действительно ходили на волков, пока они водились. Тогда же кто-то открыл, что с лупарой можно прекрасно ходить и на людей. Технология изготовления лупары не сложна. Результат же поразителен: какой-то досужий любитель статистики подсчитал, что за сто лет из лупары было убито не меньше 10 тысяч человек.

Один из немногих мафьози, заговоривших в полиции, — Джузеппе Луппино, рассказывал, что, прежде чем стать членом «почтенного общества», кандидат проходит через следующую церемонию:

«Друзья» завязали мне глаза и дали в руку какую-то бумагу. Мне пришлось перехватывать ее в руках — бумага была зажжена. Мне сказали, что на бумаге — изображение святого. Потом они прокололи мне палец, так что выступила кровь, и заставили произнести: «Клянусь не предавать «семью» и исполнять все приказы. Кто предаст, найдет смерть».

Он нашел ее через несколько дней после признаний в полиции. Джузеппе Луппино был обнаружен у какой-то глухой кирпичной стены, прошитый волчьей картечью. Во рту у него торчал камень — на том же «языке смерти» мафии это означает, что убитый нарушил закон «омерта», закон молчания.

Некий Капраротта, нотариус, был убит за то, что отказался уплатить «пиццо», мзду. Этого убийства нечаянным свидетелем оказался его двоюродный брат, доктор Палмьери. Он не успел сообщить о виденном в полицию, и его настигла лупара. Бандиты вырвали у него глаза.

Таких «условных обозначений» в словаре мафии много. Правда, теперь, «в наш стремительный век» порой бывает недосуг заниматься «шифровальной работой»: при стрельбе на полном ходу машины из автомата не до тонкостей, тем более при взрыве бомбы или целой малолитражки, нафаршированной взрывчаткой. Не предусмотрены «тонкости» и при самом «модном» способе убийства. То есть убивают-то по-старому, по-новому заметают следы. Ночью к какой-нибудь стройке подъезжает машина. Охрана, зная свое дело, разбредается по самым темным закоулкам, дабы не мешать «работе». Тем временем каменщик-мафьозо замешивает раствор, привезенный в машине труп опускается в будущий блок с готовой арматурой, краном подводится бадья с цементом, бадья переворачивается... На торжественной церемонии открытия очередного нового оффиса довольно часто присутствует священник. Порой он не только благословляет фирму-клиента, но и поминает покойного, навечно замурованного в фундаменте процветающей фирмы.

Во всех описанных случаях мафия, руководствуясь своими понятиями о чести и необходимостью постоянно поддерживать обстановку страха, посылает вежливое письмо такого содержания: «Достопочтенная синьора, Вам должно быть известно, что мы неоднократно предупреждали Вашего уважаемого супруга. К сожалению, он не внял добрым советам».., и так далее, и тому подобное со знаменитой полной самоунижения концовкой, сохранившейся еще со времен баронов: «Целуем руки!»

Мы уже говорили, что семья Де Мауро никаких писем не получала. Люди, знающие порядки на Сицилии, сделали из этого обстоятельства такой вывод: либо похищение совершено не мафией, либо она по неведомой причине отступила от традиций.

Мафию нельзя представлять как шайку разнузданных и бессмысленных убийц. Это прежде всего отлаженная система, цель которой — самообогащение. Мафьозо не пойдет на убийство без крайней на то необходимости, ведь он часть системы, он ни шагу не сделает без приказа сверху. Больше того, порой мафии выгодней отдать в руки правосудия мелкую сошку, нежели рисковать устойчивостью, неуязвимостью всей системы, а ведь убийство всегда связано с риском. Не случайно полицейские на Сицилии не всегда могут с уверенностью сказать, сами ли они поймали преступника или им подсунула его мафия, решившая отделаться «малой кровью». Понятно, что покушение на человека известного, каким, несомненно, был журналист Де Мауро, — событие в своем роде исключительное; должны были быть причины, которые заставили мафию пойти на скандал.

Нельзя, например, исключить такой вариант: Де Мауро узнал нечто связанное с ежедневной борьбой мафии за власть внутри Палермо и внутри острова. Но, справедливо замечает руководитель уголовной полиции Палермо, Сицилия, не моргнув глазом, переварила столько циклопических по размерам скандалов, и ведь ни один журналист пока не умер.

Скандалы на Сицилии действительно давно уже научились заминать, так что версия, предполагающая, что здесь замешана «традиционная мафия», сколь она ни вероятна, не может быть ни единственной, ни основной. Скорее здесь действовала «новая мафия». Один из ее признанных руководителей — Лючано Лиджо. Ее специализация — наркотики.

«Мост наркотиков»

Де Мауро не скрывал, что собирается писать о Лючано Лиджо. Да это и было естественно: с одной стороны, журналист, внимательно следящий за деятельностью мафии, с другой — самый крупный мафьозо наших дней, тем более скрывающийся от полиции. Мауро даже намекал, что некто X. обещал ему устроить встречу с Лиджо. В предвкушении сенсационного интервью один из издателей пообещал 30 миллионов лир (I) за будущую публикацию откровений Лючано.

Что за личность этот Лючано Лиджо? Двойная жизнь, двойственная личность — его портрет нелегко написать.

Он владеет миллиардами, но перед налоговыми органами он неимущий, он беднее церковной крысы. Он обвинялся в многочисленных убийствах и не раз представал перед судом, но каждый раз его отпускали на свободу «за недостаточностью улик». У него, несомненно, могущественные и верные друзья, но он не устает доказывать всем, что нет под солнцем человека более одинокого, чем он. Он в постоянных «бегах», в общей сложности он скрывается от полиции 17 лет (почти треть своей жизни, Лиджо родился в Корлеоне 6 января 1925 года), но любит — когда того меньше всего ожидают — шумно появиться на сцене.

Внешний вид. Лючано Лиджо на первый взгляд — портрет Здоровья. Его тело походит на ствол дуба, прочно поставленный на землю. Все словно из одного куска — мощный торс, мускулистые короткие ноги. Передвигается, наклонившись вперед, будто ему вечно приходится вышибать двери. Голова прочно сидит на квадратных плечах. Настоящий бойцовый бык. Но все это видимость. Лиджо настолько болен, что один медик сказал о его организме: он сгнил. Двойной туберкулез: костный и почек, болезнь, заставляющая всегда иметь лекарство в кармане и уролога под рукой. Чтобы стоять, ему нужен корсет, чтобы ходить — палка, чтобы не умереть — врач. Палка — его третья нога, врач — вторая тень.

Мораль. Накануне недавней опаснейшей операции на почке «дон» Лючано написал завещание с единственным пожеланием: если он умрет, пусть его глаза передадут какому-нибудь несчастному слепому малышу. Двадцать пять лет назад тот же самый Лиджо, мстя сицилийскому испольщику, поджег его дом, затем вырвал из рук жены испольщика двухлетнего сына и, держа его за ногу над огнем, говорил матери: «Если ты не замолчишь, я брошу его». Это тот самый Лиджо, который усеял свой путь трупами.

Как нажил этот неимущий свои миллионы? По-всякому: кража скота, махинации на бойнях, автотранспорт, игральные автоматы, конюшни скаковых лошадей, подряды на строительство, страховые общества и, наконец, наркотики. Представляется же Лиджо охотнее всего как потомственный бедный крестьянин. Он даже в больницу в Таранто явился с карточкой социального страхования крестьянского профсоюза. Рассмотрев счет за пребывание в больнице, он умоляет о скидке и... добивается ее! Лиджо не из тех, кто ходит с карманами, распухшими от денег, но ему достаточно поднять палец или позвонить по телефону, и деньги в любом количестве появляются тут же...

Интеллект. Лицо массивное, почти квадратное, черты лица крупные, глаза, всегда скрытые темными очками, наоборот, маленькие, лисьи. Общее впечатление человека грубого, волевого, взрывчатого.

Некоторые о нем говорят: «Он неотесан и темен. Он чует опасность, как зверь. Может, он и хитер, но никак не умен». Все это снова только видимость. Особым образованием он, правда, не блещет. Ему было семнадцать, когда за месяц он научился читать и писать. Он пригрозил учительнице, что сожжет ее дом, если она не согласится учить его днем и ночью. До остальной «науки» Лиджо доходил сам. В последний раз он предстал перед судом по обвинению в девяти тяжелейших преступлениях... и был оправдан. Для этого мало только влиятельных «друзей»; для этого нужно иметь холодную голову, нужно уметь просчитывать все варианты и уметь запутывать следствие...

Лючано Лиджо начал свою деятельность в смутное для мафии время. 1943 год — год высадки союзников на Сицилии — стал вехой в жизни мафии: она начала поворачивать от провинциального терроризма, служащего добыванию жалких лир, к большому бизнесу и — как к непременному сопутствующему условию — к завоеванию прочной политической власти. Особую роль в этом процессе перестройки сыграли американцы: как секретные службы США, искавшие опору для послевоенного сдерживания левых сил, так и представители американской преступности, в основном эмигрировавшие в свое время в США сицилийцы. Причем действовали они рука об руку: к примеру, переводчиком у главы союзного военного правительства Сицилии полковника Чарльза Полетти был не кто иной, как сам Вито Дженовезе, дон Виттоне, одно время возглавлявший американскую «Коза ностра». Сразу же после высадки американские сицилийцы взялись за переустройство всей системы преступности на острове: они ведь не собирались гоняться за чужими коровами или сражаться за несколько гектаров скудных пастбищ. Нельзя сказать, что старые боссы крестьянской мафии встретили «американцев» с распростертыми объятиями — кровь полилась ручьями. С другой стороны, для молодых, начинающих и честолюбивых мафьози появился шанс перейти из разряда «пичотто», то есть «мальчиков», в разряд главы мафистского подразделения, «коска».

Лючано Лиджо объявил войну признанному главе мафии своего родного городка Корлеоне (город с таким поэтическим именем — «Сердце льва» — находится в самом сердце Сицилии, насчитывает 18 тысяч жителей) доктору Микеле Наварре. Та видимая двойственность поступков, о которой мы уже говорили, замечалась за Лиджо еще в сороковые годы. В 1948 году он убивает секретаря Палаты труда Корлеоне социалиста Плачидо Риццотто, возглавлявшего борьбу крестьян за создание кооперативов. За четыре года до этого Лиджо под дулами ружей заставил сдать себе в «аренду» поместье Страссато, став таким образом классическим габеллотто. Иными словами, вся его деятельность направлялась против крестьянского кооперативного движения, против обновления порядков на Сицилии — политика, целиком укладывавшаяся в русло общей политики «традиционной мафии». Но в 1958 году он вместе с подручными делает дуршлаг из машины, в которой ехал доктор Наварра с приятелем. Начинается настоящая война между «консерваторами» из группы Наварры и «новаторами» из группы Лиджо, поддержанного «американцем» Джо Профаччи. Война, длившаяся четыре года.

Набрав силу, Лючано Лиджо перебирается в Палермо, где в 1963 году разгорелась война (29 убитых) между двумя соперничающими бандами. Лиджо ставит на банду «Восточный Палермо», возглавлявшуюся «инженером» Сальваторе Греко, против «Запада», возглавлявшегося поначалу Анджело Ла Барберой, а потом Пьетро Торреттой. (Интересно, что все трое сейчас считаются врагами Лиджо и ждут своего часа, чтобы разделаться с ним.) Война шла ни много ни мало как за контроль над Палермо.

Хотя взаимные претензии так и остались неудовлетворенными, все же главарям мафии удалось «принципиально» поделить обильно пропитанный кровью столичный пирог. Это не значит, что теперь их «киллеры» (еще одна американская новинка: «киллер» по-английски — «убийца») сидят без дела, нет, просто и другие дела — денежные — тоже не стоят на месте. Так, основным бизнесом Лючано Лиджо стали наркотики.

Мост по транспортировке наркотиков Италия — США был наведен еще в пятидесятые годы. Одним из его главных архитекторов считается гангстер Сальваторе Луканиа, более известный под именем Лаки Лючано — имя для «Коза ностра» и вообще международной преступности чуть ли не легендарное. В последние годы «пропускная способность» моста при активном участии Лючано Лиджо достигла в стоимостном выражении 350 миллионов долларов в год. Абсолютно ясно, что операции таких масштабов невозможны без надежного прикрытия («зонтика», как говорят на Западе) со стороны влиятельнейших лиц как в государственном аппарате, так и в аппарате правящих партий. Последние события лишний раз это подтверждают.

В июле 1969 года суд города Бари «ввиду недостаточности улик» вынес оправдательный приговор Лючано Лиджо, обвинявшемуся в девяти тяжелых преступлениях и убийствах. Далее события приняли совсем уж странный поворот. Едва Лиджо вышел на свободу и благополучно скрылся из-под надзора полиции, как магистратура Палермо приняла решение о принудительной высылке Лиджо под постоянное наблюдение полиции, для чего та же магистратура выдала ордер на арест Лиджо... в Корлеоне. Другими словами, власти должны вначале разыскать скрывающегося Лиджо, вручить ему решение о необходимости проследовать в Корлеоне, где он будет арестован и сослан в дальнейшем куда-нибудь к северным границам Италии. Власти вольны теперь дожидаться Лиджо в Корлеоне до скончания света.

Полиция все же напала на след Лиджо, да и мудрено было не напасть, если он вынужден был дважды ложиться в клиники — сначала в Таранто, а затем в Риме. Едва закончился бы курс лечения в римской клинике, Лиджо был бы немедленно арестован. Лючано Лиджо разочаровал, однако, полицию и покинул больницу за пару дней до окончания курса лечения. У ворот клиники его ждал черный «мерседес»...

Странностей в деле много, но все они решительно проясняются, едва мы зададим себе вопрос: кто же в конце концов кого выручает — могущественные «друзья» выручают от тюрьмы Лючано Лиджо или это он своим молчанием выручает «друзей», оставляя их — как жену Цезаря — вне подозрений?

4 сентября, то есть за двенадцать дней до похищения Де Мауро, в газетах Палермо появилось следующее сообщение: «Лючано Лиджо был замечен в Палермо 16 июля в 18 часов в тот момент, когда, он выходил из здания по улице Эмерико Амари, 8. Он сел в черный «мерседес» с неаполитанским номером, в той же машине уже находился Сальваторе Риина, правая рука Лиджо». Эту информацию газеты получили от частного лица. Естественно, возникает вопрос: знала ли об этом полиция?

Пойдемте, однако, дальше. 16 июля, в день покровительницы Палермо святой Росалии, в городе состоялась встреча «на высшем уровне» руководителей мафии. (Кстати, далеко не первая встреча. На одной из них, собравшей в 1957 году главарей, мафии и «Коза ностра», было, например, принято решение о ликвидации тогдашнего босса «Коза ностра» Анастазиа и разделе его империи. Сразу после съезда в США вылетели самолетом «два джентльмена в черных перчатках», приведших приговор в исполнение.) Присутствие на такой встрече Лючано Лиджо было естественным... Но и это еще не все. Дом № 8 по Эмерико Амари — это небоскреб, в котором расположены многочисленные конторы: от правлений нефтяных фирм до городского и всесицилийского комитетов демохристианской партии. Именно 16 июля, а точнее вечером этого дня, здесь был избран глава группы коммунальных депутатов от демохристианской партии. Причем главой стал не кто иной, как мэр Палермо Чанчимино. Это избрание наделало настоящий переполох в Риме: ведь на Чанчимино уже давно открыто солидное досье в Риме, в парламентской «комиссии антимафия». Никакие протесты членов комиссии, однако, не помогли: Чанчимино до сих пор сидит в кресле мэра...

БМВ Де Мауро был найден через 24 часа после похищения на улице Пьетро Д"Азаро, в пятидесяти метрах от клиники Орестано.

События, возможно, развивались так.

«Амунинне — поехали, — сказал Де Мауро один из троих, когда все сели в машину. — Лиджо ждет тебя». — «Куда ехать?» — спросил Де Мауро. «Адрес тебе знаком — больница Орестано». (В этой клинике Лючано Лиджо действительно не так давно скрывался — газеты об этом много писали.) Не доезжая до больницы, трое предложили на всякий случай изменить план: пересесть в их машину. Мауро Де Мауро сделал эту ошибку...

Мафия «белых воротничков»

Как полиция, так и карабинеры единодушно считают, что сам Лючано Лиджо в такой опасный для собственной жизни момент не стал бы рисковать, похищая на глазах у свидетелей журналиста. Но ведь Мауро Де Мауро мог заполучить в свои руки какой-либо важный документ, раскрывающий причину неуязвимости Лиджо, он мог узнать имя его высокого покровителя. Таким образом Мауро Де Мауро мог встать на пути не только Лиджо, но и так называемой мафии «белых воротничков», или, как ее еще зовут, «супермафии». Той всесильной верхушки, которая распоряжается и Лиджо, и Греке, и Ла Барберой, и Торреттой, а следовательно, и их «киллерами». Мафия наркотиков, несомненно, связана с преступными организациями, действующими во многих странах западного мира: от Среднего Востока до Италии, от Франции до США. «Коза ностра», как известно, занимается не только «чистым бизнесом», но и политикой — финансирует выборы по обе стороны Атлантики, рассылает своих «наблюдателей» даже в министерства. В этом смысле «супермафия» не отстает от нее в Италии...

В июле прошлого года в кабинете Де Мауро раздался звонок. У телефона был известный режиссер кино Франческо Рози (Де Мауро и Роз и познакомились, еще когда Рози снимал на Сицилии свой фильм о мафии «Сальваторе Джулиано»). Режиссер обратился к журналисту с просьбой собрать все возможные материалы, документально рассказывающие о двух последних днях Энрико Маттеи. Де Мауро согласился и сразу занялся этим делом. Мало того, чтобы высвободить время, он незадолго до исчезновения даже взял отпуск. Энрико Маттеи — фигура в Италии известная. Он был основателем и президентом государственной группы по нефти и газу (ЭНИ). Маттеи прославился и в масштабах международных — он был одним из первых и немногих, кто рискнул покуситься на гегемонию нефтяного картеля, в состав которого входят «семь сестер», семь крупнейших фирм США, Англии, Голландии. 27 октября 1962 года самолет, на борту которого были Энрико Маттеи, пилот и корреспондент американской «издательской корпорации «Тайм-Лайф», имевший задание подготовить очерк о Маттеи, вылетел с аэродрома Катании (Сицилия). Не долетев до Милана, самолет разбился.

Нам неизвестно, с кем точно говорил Мауро Де Мауро и что ему удалось выяснить. Однако мы можем сегодня воспользоваться подборкой интервью, проведенных журналом «Эуропео» среди того круга лиц, которые скорее всего могли лопасть в поле зрения палермского журналиста.

Начиная с 1950 года итальянское правительство стало проводить новую экономическую политику а отношении юга Италии. Объясняется это многими причинами, в том числе и вопиющим различием между уровнями развития Юга и Севера. Крупные монополии Севера столкнулись в эти годы с проблемой узости внутреннего рынка сбыта. Весь Юг страны до сих пор оставался для них отрезанным ломтем — тамошнему населению не по карману были машины, холодильники и новые квартиры. В то же время Юг привлекал их дешевизной рабочих рук. В общем, движение на Юг стало для них и логичным и необходимым.

Отдельно стоит остановиться на деятельности ЭНИ. Экономический прогресс (и прежде всего химия и автомобилестроение) в большой степени зависит от состояния нефтяной и газовой промышленности. Заботы об их развитии были поручены государственной группе ЭНИ. Одной из опорных баз группы стала Сицилия, где были открыты нефтяные и газовые источники.

Создание так называемых полюсов развития — в том числе предприятий по нефтехимии — стало для Сицилии хотя и ограниченным, но все же шагом вперед. (Ограниченным он был потому, что государство при этом игнорировало интересы отсталых районов, полюсы развития стали индустриальными оазисами, пустыня же пребывала в первозданном состоянии.) Мафия одной из первых отреагировала на вторжение на остров крупной промышленности. С одной стороны, она постаралась стать посредником между северными фирмами и местным населением, заполучив в свои руки подряды на набор рабочей силы и строительство, с другой — она начала ставить палки в колеса везде, где, как ей казалось, страдали ее интересы. А угроза была несомненной — ведь мафию поддерживает, ей вливает свежую кровь сама структура сицилийского общества, и появление организованного пролетариата, вполне понятно, может ограничить ее власть.

Мафию в ее борьбе против «нововведений» поддерживала не только «Коза ностра», связанная с американским крупным капиталом, но и сам этот капитал, прежде всего могущественные нефтяные фирмы. Эти фирмы были не прочь задушить молодого итальянского конкурента или, по меньшей мере, навязать ему свои условия поставки нефти и газа — ведь запасы самой Италии незначительны. Пытаясь прорвать блокаду, ЭНИ и ее президент Маттеи вели переговоры с разными странами, в том числе с Советским Союзом и революционным правительством Алжира, ведшего в то время антиколониальную войну.

Вернемся теперь к интервью, взятым журналистами «Эуропео».

Итало Маттеи: «Мой брат ездил на Сицилию за несколько дней до своей гибели. Он посетил Джелу (порт на южном побережье и центр нефтедобычи) и остался очень доволен проделанной работой. Совершенно неожиданно по телефону его вновь вызвали на Сицилию. Помню, как 24 октября — за три дня до гибели — он, повесив трубку, сказал мне: «Какая необходимость снова ехать на Сицилию? Ну да ладно, поеду. Поеду, если они даже решили прикончить меня».

Сенатор Грацьяно Верцотто, в прошлом один из руководителей ЭНИ: «Маттеи приехал на остров по двум причинам: ему необходимо было присутствовать на административном совете в Джеле, а во-вторых, он хотел заверить жителей Гальяно в том, что открытый недалеко от их города метан будет перерабатываться на месте и что там будет построено предприятие на 400 рабочих мест. Сам я, правда, узнал о прилете Маттеи по телефону, он позвонил нам в Палермо и сообщил, что выслал за нами свой самолет...»

Журналист: «Сенатор Верцотто, скажите, почему пилот самолета Маттеи, доставив вас в Джелу на частный аэродром ЭНИ, не остался там на ночь, почему он улетел в Катанию?»

Сенатор Верцотто: «Из страха. Во время пребывания на аэродроме Джелы пилот ни разу не покинул машину, он даже не пошел обедать. Да, он боялся и решил на ночь перелететь на охраняемый аэродром в Катании...»

Журналист: «Вы говорили, что Энрико Маттеи производил в те дни впечатление счастливого человека».

Сенатор Верцотто: «Нет, то было только внешним впечатлением, он был бодр и, так сказать, официально счастлив. На самом же деле он тоже боялся».

Журналист: «Боялся? Но чего?»

Сенатор Верцотто: «Он опасался тех угроз, которые получал все чаще и чаще».

Журналист: «Сенатор, вы говорили с Де Мауро!»

Сенатор Верцотто: «Да, говорил».

Потребовалось бы слишком много места, чтобы привести здесь все интервью, поэтому ограничимся лишь тем, что скажем: большинство — хотя и не все — интервьюируемых говорили об обстановке страха и угроз, окружавшей в те дни Энрико Маттеи.

Самолет Маттеи взлетел с аэродрома города Катании (в Катанию Маттеи прилетел на вертолете) в 16 часов 57 минут в субботу 27 октября, курс его лежал в Милан, на аэродром Линате. Не долетев до аэродрома четырнадцати с половиной километров, самолет врезался в землю. Официальное расследование происшествия, проведенное в том же 1962 году, пришло к выводу, что катастрофа была результатом несчастного случая, скорее всего ошибки пилота. В последние годы, однако, на поверхность стали всплывать весьма любопытные факты, которые при условии, если их возможно будет подтвердить, превращают расследование в такую же «странность», с какими мы уже встречались, говоря о «деле Де Мауро». Во-первых, сразу же после катастрофы один миланский журналист взял интервью у крестьянина Марио Ронки, который утверждал, что видел сначала вспышку и слышал взрыв, после которого самолет пошел резко к земле. Впоследствии, уже давая показания перед комиссией, Ронки отказался от этих слов. Во-вторых, добрая часть рассуждений комиссии базируется на медицинском заключении. Между тем сделано оно после анализа клочков кожи, оставшихся на двух найденных фалангах пальцев. Несколькими днями после катастрофы случайными людьми были найдены в земле, на глубине пяти метров, останки тела Энрико Маттеи. Останки были переданы брату, Итало Маттеи, о чем он своевременно известил соответствующие городские власти. Никаких попыток пересмотра дела за этим, однако, не последовало. Итало Маттеи дополняет:

«В официальном заключений есть много неубедительных деталей: так, колесо самолета было обнаружено на расстоянии 400 метров от машины, а тополя, растущие рядом с полем, в которое врезался самолет, даже не были задеты. Я уж не говорю о свидетельстве крестьянина Ронки...»

Французский секретный агент в отставке Тиро де Вожоли, двенадцать лет проработавший в Вашингтоне (!), утверждает, что убийство Энрико Маттеи было делом рук особой террористической группы «Аксьон», выполнившей указания тех людей, которых не устраивали деловые контакты между президентом ЭНИ и революционным правительством Алжира. Время акции было определено тем, что финальная стадия переговоров должна была начаться в первых числах ноября, все же остальные способы «уговорить» Маттеи отказаться от переговоров потерпели неудачу. Исполнителем террористической акции был избран некий Лорен, корсиканец по рождению, прекрасно владевший итальянским. Лорен довольно легко устроился на работу в аэропорту Катании, где и сумел подложить бомбу в самолет.

Иной версии придерживается известный сицилийский писатель и общественный деятель Микеле Панталеоне (одна из его книг о мафии не так давно вышла в Советском Союзе). В своей книге «Камень во рту» Панталеоне связывает убийство Маттеи с приездом на остров некоего Кзрлоса Марчелло, он же Калоджеро Минакори, члена «Коза ностра» и... агента ЦРУ. Вот запись короткого интервью Панталеоне журналу «Эуропео»:

— В вашей книге вы связываете убийство Маттеи с присутствием на острове Марчелло. Вы, должно быть, отдаете отчет в том, что одного совпадения мало для подобной гипотезы?

— Это не гипотеза, а уверенность. Я точно знаю, что Марчелло был здесь с 24 по 25 октября 1962 года.

— Но все же, как это связано с катастрофой?

— Большего я вам сказать не могу. На меня и без этого уже трижды покушались, а на одном из деревьев по улице Либерта до сих пор сохранились следы врезавшегося грузовика, который врезаться должен был в меня (меня, кстати, об этом предупреждали, вот, если хотите, письмо), так что рисковать я не могу. Ни собой, ни друзьями, которые мне помогают.

— В чем состоит эта помощь?

— Мне должны достать фотографию Карлоса Марчелло, снятого в октябре 1962 года в Катании.

— И этого свидетельства будет достаточно?

— Я вам не говорил о свидетельстве, я говорил о доказательстве. Больше того, о доказательствах. Это все, что я могу пока сообщить...

В общей сложности журналисты «Эуропео» взяли одиннадцать интервью у людей, которые были близки к Энрико Маттеи и которые скорее всего попали в поле зрения журналиста Де Мауро. Что-то — имя, факт, дата, предположение — могло стать ключом к разрешению тайны гибели Маттеи и причиной исчезновения Де Мауро.

Будет ли эпилог?

Как утверждают компетентные органы, за десять лет в Палермо бесследно пропало 20 человек. И «дела» их не в пример «делу Мауро Де Мауро» не были такими громкими, они не были связаны с «супермафией». Иногда спрашивают, в чем секрет приспособляемости, живучести мафии, созданной еще в далекие годы благоденствия сицилийских баронов. Скорее всего в том, что и в наши дни для жестокости, насилия над человеком и коррупции сохраняется столь же широкое поле.

Следствие по делу похищенного журналиста Мауро Де Мауро, как пишут в таких случаях, продолжается. В Палермо эта фраза звучит с оттенком вечности...

И. Горелов

36 тысяч каменных страниц

Трехэтажный особняк. Тяжелые двери. «Мастерские реставрации памятников старины». Люциан Чиж, главный инженер Мастерских, рассказывает о работе своих коллег. Археологические раскопки, исследование и подготовка научно-исторической документации, восстановление знаменитых садов и парков, реставрация памятников архитектуры, скульптуры, живописи, старинных тканей, мебели, книг, оружия... Лаборатории, проектные и фотографические; лаборатории, в которых проводят испытания новых методов реставрации, новых материалов и технологии. Да, диапазон работ очень широк.

Что было? Что осталось? Что есть? Даже этот дом, где находятся Мастерские, это палаццо XIX века, — оно было, его не было, оно есть. Оно горело в те дни, когда улица Сенаторска, как и вся Варшава, как и многие польские города, лежала растерзанная и дымящаяся. Тогда из-за поворота, откуда несется сейчас поток легковых машин, выползали фашистские танки, а из окна палаццо били огнем варшавские повстанцы. Они погибли в этом доме, у этого окна.

Черные остовы, окутанные дымом, стали сегодня домом, где сходятся нити реставрационных работ со всей Польши. Гданьск и Краков, Люблин и Познань, Щецин, Варшава и Вроцлав. В каждом из этих городов работают отделения Мастерских, практически — вместе с мастерскими в Ярославе, Олыптыне и Торуне — они охватывают всю Польшу.

Не удивительно, что сеть Мастерских так густа. Проверка, проводившаяся по всей Польше, показала, что в стране 36 тысяч памятников архитектуры, из них 52 относятся к группе «О», то есть наивысшего класса. Из этой толстенной книги, именуемой историей польского зодчества, восстановлено сегодня 8 тысяч каменных страниц. Люциан Чиж говорит:

— Реставрационные работы, кроме того, что они огромны по своим масштабам, обладают одной особенностью. Не успеешь восстановить одно, как другое, уже реставрированное, вновь требует внимания и рук. Поэтому целесообразно наладить индустрию реставрации, если столь промышленное слово применимо к этому специфическому искусству...

Я узнала, что в Мастерских три тысячи рабочих и ремесленников. Четыреста научных сотрудников. Каждый год Мастерские выполняют заказы на триста миллионов злотых. Польских реставраторов знают в Париже, Анкаре, Берлине...

— Каков же главный принцип работы Мастерских?

Люциан Чиж улыбается:

— Наши принципы вы увидите воплощенными в камне, красках или металле. Я же, как человек, имеющий дело с цифрами, сметами, чертежами и прочим «сухим» материалом, скажу только об одном: каждое здание, сохраняя свой исторический стиль, должно жить и сегодня. Правда, эта проблема не всегда легко разрешима. Вот лишь один пример.

В черте Старого Гданьска, на реке Мотлаве, притоке Вислы, есть остров. Издавна строились на нем зернохранилища — серые островерхие многоэтажные здания, «спаянные» друг с другом. Здесь хранилось главное богатство города — зерно, и нет ничего удивительного, что остров жил по своим, строгим законам. Его охраняли сторожа, и после захода солнца вход на остров был запрещен. В амбарах можно было держать только зерно. Каждое зернохранилище вместо номера имело свой герб — золотой лев, дракон и т. п. В 1676 году в Гданьске было 340 таких амбаров, к 1939-му осталось около ста, а после 1945 года лишь один, более или менее целый. Если воссоздавать архитектурную историю Гданьска целиком, надо возводить и эти многоэтажные простые конструкции из дерева и кирпича. Естественно, прежнюю роль они играть не могут, но вот организовать здесь туристский комбинат... Эта мысль понравилась гданьским градостроителям — ведь приток туристов в город-музей огромен. Уже собрано четыре тома документации, уже разрабатывается проект Большого Морского музея, который займет три здания...

Из дома 14 на улице Сенаторска начался мой маршрут по трем городам Польши, нанизанным на нитку Вислы, — Варшаве, Торуню, Гданьску, по трем крупнейшим объектам, где далекое прошлое было возвращено из небытия. Только, верно, не слишком бы много я узнала, не приди мне на помощь Тадеуш Домагала, главный консультант по вопросам истории гданьской Мастерской, Богдан Рымашевский, руководитель Мастерской в Торуне, Ежи Гриневицкий, профессор, автор известного стадиона и магазина «Суперсам» в Варшаве, — люди, которые живут, дышат тем, что я видела впервые.

Ветер раскачивает старинные фонари, пятна света скачут по мокрому асфальту, по лужам, пузырящимся от дождя; тугой морской ветер ударяет в фасады островерхих домов, цепляется за чугунное литье террас, сворачивает в переулочки. Где-то башенные часы вызванивают семь.

Марьяцкая улица пуста. Я иду между домов, смотрящих окно в окно. Узкие (фасад шириной в два окна и одинокое окошко под скатами черепичной крыши), четырехэтажные, прижавшиеся друг к другу. Каменные ступени, огороженные чугунными перилами, спускаются от дверей на мостовую. Предпорожья, или террасы, словно поддерживают дома, построенные на зыбком, подвижном грунте, придают им торжественность и замкнутость. Я чувствую себя в средневековом Гданьске, и кажется, вот-вот откроется тяжелая дверь дома, и на пороге появится дородный торговец, что вышел проверить, крепки ли замки на подвалах, скрытых под лестницей. Мокрые львы сторожат покой старинных домов. Хочется положить руку на холодную каменную гриву и стоять молча, слушая шум дождя и густые звуки органа. Они доносятся из-за приоткрытой двери костела, который замыкает улицу. Темная громада, прорезанная снизу доверху стрельчатыми витражами, светлыми от огней. Я вспоминаю, что скрыто за витражами, и вижу это как продолжение улицы. Белые мраморные колонны — струны. Они поют. Поет их устремленность ввысь, их ритмичный ряд, их плавные линии под сводом — линии распускающегося цветка. Поет их простота, найденная и открытая строителями еще в XIV—XV веках. Костел св. Марии строили 150 лет, и своды его запечатлели дух готики, простоту и суровость того архитектурного стиля, который царствовал в городе, когда жизнь его была подчинена борьбе с крестоносцами.

Сворачиваю с Марьяцкой улицы в переулочек, снова сворачиваю направо-налево, иду куда приглянется. Путаный рисунок улиц, линия «сросшихся» желтоватых, серых, черных, белых домов, деревянные переплеты, опоясывающие то или иное здание, прорвавший облачное небо камень костелов...

Даже в этот вечерний час город не кажется музеем, в котором замерла жизнь, едва захлопнулась дверь за последним посетителем. Горит свет в окнах, казалось бы, ушедших в прошлое домов, неоновые вывески — бар, кафе — зовут продрогших от ветра и дождя прохожих под тяжелые своды. В Арсенале толпится народ, как толпится он во всяком универсальном магазине. А ведь эти стены созданы в самом начале XVII века. Великолепный образец гданьского ренессанса: серый мощный торс здания, восьмискатная крыша — словно четыре дома в одном, и плоскость верхних этажей, затканная, как кружевом, узором, завитками, барельефами, украшенная свечками-колоннами. Какое любопытное сочетание строгости и легкомыслия, роскоши, радости! («Самое трудное здание в Польше, — рассказывали реставраторы, — нигде нет такой тяжелой и сложной по рисунку крыши...» Осколочные ранения и сейчас видны на стенах.)

Арсенал напоминает о Гданьске XVI—XVII веков, городе богатом, торговом, хлебном, который понял и принял жизнеутверждающее искусство ренессанса. Оно пришло в Гданьск из Италии (город продавал Италии зерно) и благодаря фламандским художникам и местным талантливым мастерам прижилось под северным небом. Ратуша Старого города, ворота — высокие, низкие, зеленые, золотые — именно в это время возникали знаменитые памятники гданьской архитектуры. В новом стиле перестраивался и Двор Артуса, клуб гданьского купечества.

Сейчас я увижу этот дом. Пройду по центральной улице Длуги Тарг — «Длинный рынок», и в свете фонарей возникнет мускулистая фигура Нептуна с трезубцем в руках. Бог моря, покровитель морской торговли. Фонтан Нептуна как раз напротив Двора Артуса. Я буду долго рассматривать высокие арки входа, и скульптурные фигуры на фасаде, и поясок лепного орнамента под высокими прямоугольными окнами. А потом взгляд задержится на соседних фасадах, на затканном золотой лепкой Золотом доме. Богатая, одушевленная архитектура ренессанса — словно эхо какого-то внутреннего взлета города в те далекие уже века.

А по соседству с Золотым домом — дом, построенный в стиле барокко. Проще линии, проще украшения, но они еще есть, словно город, несмотря на бедствия, постигшие его в XVII веке, — войны, эпидемии, пожары, — не мог и не хотел расставаться с прежней славой.

Ходишь по Старому Гданьску и не веришь себе. Знаешь: в августовскую ночь 1939 года фашистский корабль обстрелял польские казармы. Это было рядом с Гданьском, в устье Вислы, на полуострове Вестерплятте... Знаешь: годы войны не прошли для Гданьска бесследно. Город бомбили. Бомбили жизнерадостный ренессанс и строгую готику; рушились громады костелов и оборонительных башен; дымились остовы домов, в которых нельзя было уже угадать ни века, ни мастера, ни стиля. В огне войны гибло время, гибли все предшествующие века... Старый Гданьск был разрушен на 90 процентов. Только некоторые очень крепкие стены дожили до 45-го. Знаешь: город был — города не было. И вот он перед тобой...

Неужели это возможно — за два десятилетия возвести город, который строился веками?

...Восьмидесятиметровый шпиль-башня плывет в небе вместе с облаками. Широкие ступени предпорожья. Фонари на кованых узорчатых подставках. Лепной герб Гданьска — два креста и корона — знак прошлой королевской милости. Торжественный вход подчиняет посетителей, шаги их становятся медленней, спокойней.

Недавно Главная ратуша распахнула тяжелые двери. Здесь открылся музей, и готика ожила.

Мягкое скольжение войлочных тапочек по паркету, живые лица в старинных зеркалах, приглушенные возгласы восхищения в Червонном зале... Я слышу сразу трех экскурсоводов. Речь польская, русская, французская.

— Над ним работали восемнадцать лет. Посмотрите на эти тяжелые, из темного дерева резные скамьи вдоль стен. На позолоченную облицовку камина. На чугунное литье сейфов, врезанных в красные стены... А потолок? Этот барельеф — символ единства Гданьска с Польшей; видите, как радуга связывает Вислу — от истоков до устья, до того места, где стоит Двор Артуса. Работы по восстановлению Червонного зала были огромны — гитлеровцы в 1943 году демонтировали этот зал заседаний; в окрестных деревнях — в сырых подвалах, погребах, в земле — хранились фризы, мозаика, деревянные панели.

Собирали все по деталям. Помогли эскизы Яна Кароля Шульца, художника начала XX века, который много рисовал ратушу и Червонный зал. Эти эскизы были нужны и живописцам, и резчикам по камню, и резчикам по дереву. Видите, на двери золотом написано «anno 1596» — год, когда были закончены все столярные работы. Можно было бы по праву приписать еще и наши годы. Еще одна деталь — красное, червонное сукно, покрывавшее стены зала, во время войны сгорело. Остались лишь клочки. По этим клочкам специалисты установили, как сукно изготовлялось: паровые катки, тиснение рисунка. Воспроизвести этот процесс сегодня оказалось практически невозможным. Тогда решили выбрать для обивки красный шелк, и профессор Нахлик долго работал над рисунком ткани, выбирая фламандские мотивы...

Точность деталей. Точность общего рисунка — отдельного ли зала, здания или города в целом. Эта трудоемкая для реставраторов точность обнажает время: архитектурный памятник становится историческим документом. Таким документом казался мне Старый Гданьск.

Этот город лежит на плоском берегу Вислы. Как большая ленивая рыба, медленно плывет она к морю. За средневековыми валами, за крепостными стенами видны острые башенки готического трехсводного костела Богородицы, массив собора св. Яна, башня ратуши с часами и крыши, знакомые, крытые черепицей...

Я приехала в Торунь, чтобы посмотреть единственную в Польше мастерскую, где реставрируют старинные витражи. И не только реставрируют, но проектируют и изготовляют орнаментное стекло главным образом для старинных зданий.

...Из плоских ящиков, что стоят один на другом в углу мастерской, витражисты достают законченные работы. Ближе, ближе к свету, так, чтобы лучи неяркого осеннего солнца пронизали стекло.

Зелеными, летними стали листья; заиграли, переплелись на желтом, цвета спелой ржи, фоне.

Голубое небо. Белый конь, красный плащ, золотые шлем и латы всадника.

Синяя лань в красном круге.

Эти и другие витражи, источенные коррозией, а теперь обновленные, ждут во Вроцлаве, в музее архитектуры, и в средневековом костеле Быдгоща, и в Кракове, и в Варшаве. Реставрация столь искусная, что долго ищешь в рисунке замененный или очищенный кусочек стекла (должен же он выдать себя иным оттенком!), но... как правило, ошибаешься. Процесс изготовления витражей сегодня столь же «ручной», как и в XV веке, хотя, конечно, художники прошлого не знали ни искусственных смол, ни вакуумных шкафов.

Сначала художник делает из бумаги макет витража (вот он лежит на столе, длинный, вырезанный ножницами так витиевато и искусно, как вырезают бумажные салфетки). Расчеты переносят на стекло — его режут, придавая нужную форму, раскрашивают, наносят рисунок (когда-то стекло резали раскаленным молотком; клали до семи слоев, чтобы играть цветом — скажем, синее стекло на красное — получали зеленое... Цвет стекла играл особую роль в средневековых витражах, в эпоху Ренессанса главным стал рисунок). Потом стекло ждет печь, где его закаляют при более высокой температуре, чем закаляли в прошлом, — чтобы меньше было подвержено коррозии; потом вакуумный шкаф, чтобы лучше впитались краски. И уже под конец — опалубка; свинцовые переплеты намертво схватывают кусочки стекла в единую многоцветную картину, которая будет удивительно хороша, когда ее вплетут в строгие линии костела.

В мастерской тепло от печи; пахнет химикатами, на широких столах — краски, обрезки свинца, бумага. Руки мастеров как руки рабочих — тяжелые, в ссадинах, темные от въевшейся краски и свинцовой пыли. И в то же время это руки художников, которые ощущают и материал, и цвет, и ритм. рисунка. Показывая готовые витражи, мастера долго искали то единственное положение, когда свет обнажал главное в картине, а тень тушевала, окутывала таинственностью детали незначительные... Откуда у них это «чувство витража»?

Об этом не спросишь. А если даже спросишь, едва ли ответят. Разве может сказать художник, как родилось в нем чувство цвета и формы? Конечно, нельзя протянуть прямые линии — связи между этой мастерской, мастерами и старым Торунем. Но почему именно в этих стенах мне вспомнился город, его музеи, дома и улицы, по которым шла недавно?

Помню, в костеле Богородицы узкие, высокие, яркие витражи XIX века, и здесь же — полукруглые, с палевым рисунком в центре, удивительные по тонкости, ажурности, изящности линий. Отзвук ренессанса...

Помню, в музее, в ратуше, коллекцию уникальных средневековых витражей. Чистота красок; живые, человеческие глаза святых... А рядом — зал торуньских ремесленников, свидетельствующий, что не только искусством витража владели предки современных мастеров. Хитрые кованые замки и ключи к ним, золотые ювелирные украшения, резные деревянные формы торуньских пряников — фигуры горожан и горожанок; сундуки (какая богатая интарсия! — инкрустация дерева деревом), скамейки (на резные, ближние к алтарю сиденья — сталлы XV века в одном из костелов ходят любоваться туристы). В «Доме под звездой» — тоже XV век — внутренняя лестница сделана из единого ствола дуба — мореное, темное дерево с перекрученным, как мускул, стволом. Только на последний этаж не хватило этого гиганта, пришлось надставить, но стыка не видишь, не ощущаешь, лишь знаешь о нем. Кажется, что мощный витой ствол дерева держит все пятиэтажное здание.

XV век — век расцвета торгового Торуня и расцвета многих искусств, в том числе искусства витража. Готическая архитектура как бы сама призывала витраж. Ее точные, холодные, даже порой аскетические формы, видимо, требовали радостного земного рисунка, устремленного, как и камень, ввысь. Это время разговаривает с тобой, когда созерцаешь сквозь полукруглые проемы в городской стене сонную Вислу, или когда, обходя квадратное с башней здание ратуши, невольно «прислушиваешься» к ритму стенных арок, или смотришь на слившиеся в линию фасады «камениц», старинных каменных домов. Летописец XV века Ян Длугош говорил, что Торунь славится постройками и кровлями из жженого кирпича и едва ли найдется другой город, который мог бы сравниться с ним красотой и местоположением.

Прошлое оставило Торуню готические костелы и готическо-ренессансовую ратушу, около 280 каменных домов (многие из них были подобны расписным дворцам — так гласила молва), более двадцати амбаров, оборонительные укрепления. Почти все памятники собраны в границах Старого города, и не удивительно, что он объявлен заповедником.

Говорят, торуньская готика — лучшая в Европе. Но в XIX веке по многим историческим зданиям Торуня прошлись или строители, или неумелые реставраторы. Многие элементы готики оказались скрыты под слоем штукатурки и архитектурными деталями. Поэтому сегодняшней задачей стало открыть готику периода расцвета города. Реставраторы говорили: «Мы хотим добраться до первоосновы, сохранить по мере возможности старую патину, не заменяя детали идентичными, но современными, то есть сохранить историческую подлинность без эклектических наслоений». Не просто, знаете ли, обнаружить, а потом и восстановить готический рисунок окна, обыкновенного окна, к которому, кажется, и не «подкопаешься». Или открыть за беленым ровным потолком тяжелые расписные балки. Или найти место старой парадной двери... Казалось бы, все это. мелочи, детали, но именно они воссоздают дух времени.

В Торуньском университете существует редкий факультет реставрации. Научные, хорошо подготовленные кадры очень нужны. Ведь не часто в руки реставраторов попадают такие «подсказки», как, скажем, серия рисунков XVIII века. Художник (он был сапожником, но его работа была сродни скорее искусству, чем ремеслу, — он имел дело с белой кожей) явно тяготел к урбанизму, и на рисунках его изображены дома Торуня того времени...

По улице Коперника, тихой, довольно широкой (в Торуне вообще удивляет широта средневековых улиц — до 16 метров!), идешь не торопясь, как бы предвкушая давно ожидаемую встречу. Вот и дом 17. Здесь родился Николай Коперник. Вспоминаю слова друга и ученика Коперника Ретика, который писал, что до 1473 года, года рождения ученого, Торунь славился богатством и торговлей, отныне же прославлять его будет имя Коперника. Да, реставраторы постарались: отыскали под современной штукатуркой подлинные элементы готического фасада — арочный вход, полукружья над окнами, фрагменты многокрасочной росписи; восстановили их, как и весь дом, который с XV века, конечно, перестраивался, выяснили первоначальную планировку интерьера...

Да и соседняя «каменица», которая тоже станет музеем, более скромная, невзрачная, она тоже из того времени. Невольно начинаешь думать о тех далеких годах, как жили люди здесь и что делали, как ходили они по этой улице и смотрели в эти окна. И как явился среди них человек с лицом аскета и гения — так остры были его черты, так тяжел подбородок и пристален взгляд, явился — и перевернул их представления о вселенной...

Интересно, сегодняшним мастерам витражей примелькались за долгие годы улочки старого Торуня или ощущение прошлого тоже просыпается в них, когда они слышат гулкие шаги прохожих по брусчатой мостовой?

Позади остались желтые поля, ржавые дубовые рощи, черные вилки облетевших березовых перелесков. Уже не первый раз подъезжаю я к этому городу. И каждый раз ощущаю, как спокойствие и созерцательность, которые дарит дорога по полям и лесам Польши, сменяются нервным ожиданием шумной столицы...

Поезд бежал по крепкой спине двухъярусного моста, перекинутого через свинцовый холод Вислы. Поток машин мчался над зелеными еще берегами. На восточном берегу Вислы уходили к горизонту светлые параллелепипеды микрорайонов. На западном — спускалась к воде толпа черепичных крыш, а вокруг этого ядрышка Старого города поднимались многоэтажные здания и заводские трубы; рекламы на крышах домов загораживали небо. Огромный пульсирующий городской организм...

Мы подъезжали к Варшаве с востока. Мой попутчик с самой Москвы, пожилой военный журналист, глядя на мелькавшие в окне точеные линии двухъярусного моста, сказал:

— Когда мы подходили к Варшаве, все мосты были взорваны. Спешно наводили первый, деревянный; помню, как он прогибался, скрипел, трещал, когда шла по нему наша техника. Я и сейчас, слышу этот треск... Через несколько дней восстановили и старый мост, разбитый взрывами. Сейчас здесь несколько мостов да еще собираются строить: говорят, мало.

Когда с кривых узких улочек Старого города, или, уж если говорить по-польски, Старого Мяста, попадаешь на пересечение Маршалковской и Иерусалимских аллей, начинаешь думать, что перемещение во времени все-таки возможно. Только что осторожно трогала рукой камни, которым сотни лет (сохранилась малая часть подлинных крепостных стен, некогда окружавших Старе Място); любовалась рисунком Барбакана, круглого трехэтажного укрепления с бойницами; разглядывала уходящие в небо арки собора св. Яна и голубой дом с лепными венками под окнами...

И вдруг — стремительный бег асфальтовой магистрали. Дробные огни фонарей. Светящиеся пластины гостиниц. Стеклянные аквариумы магазинов и кафе. Широкий тротуар, казалось, не мог вместить тех, что шли в плащах-миди, покачивая разноцветными зонтиками, торопливо обходя лужи, и тех, что сидели за чашкой кофе, рассматривали журналы, выбирали из кувшина гвоздики... Эти несталкивающиеся, даже несоприкасающиеся потоки людей растянулись на добрый квартал, и варшавяне называли все это Восточной стороной. Центр только для пешеходов, так задумывалась эта цепь магазинов, кафе и кинотеатров, разместившаяся напротив высотного здания Дворца науки.

Но вот Иерусалимские аллеи выводят тебя на улицу Новы Свят, короткий отрезок бывшей Королевской дороги, протянувшейся через город от Замковой площади Старого Мяста к Бельведерскому дворцу. Строгие изящные колонны дворца (с какой «классической» ясностью говорят они о времени его создания: начало XIX века), добротные, многоэтажные, с широкими окнами магазинов дома Нового Свята (это уже, конечно, начало нашего века); классические колонны и аркады дворца Сташица рядом с памятником Копернику; округленные, богатые украшениями

формы стиля рококо дворца Академии скульптуры. Вся Королевская дорога, вся магистраль Замок — Бельведер — еще один пласт истории Варшавы.

Век нынешний и минувшее соединились в рамках города органично и естественно: градостроители думали об этом с первых шагов возникновения Варшавы. Нет, не о XIII и XIV веках идет речь. О середине XX века: фашисты сровняли город с землей. Строить только современную Варшаву или воссоздать огромные кварталы, и главные из них — Старе и Нове Място, которые стали бы, как и в прошлом, историческим центром столицы, — об этом много думали в свое время. И хотя после войны у страны было минимум средств и сил, люди не захотели расставаться с памятью прошлого. За какие-нибудь десять лет вырос город... позднего средневековья.

По нему можно бродить часами. Замковая площадь с памятником-колонной Зигмунду III и сохранившейся стеной Королевского замка (кстати, в недалеком будущем Замок будет восстановлен полностью). Площадь рынка, о которой Виктор Гомулицкий, историк и поэт Варшавы, писал: «Этот четырехугольник сдавленных домов, прижимающихся друг к другу, — эмбрион и колыбель нашего города». Старинные колонки для воды на брусчатой мостовой. Узкие фасады домов — «каменица» князей Мазовецких, золотистый дом Барычков, именитых купцов. Барельефы, статуи, фрески, рисунки украшают здания и дают им имена: «под Крокодилом» «под Фортуной», «под Негритенком». Ручейки улиц разбегаются от площади и выводят тебя к костелам, крепостным стенам, Барбакану, защищавшему когда-то Северные ворота, к Новому Мясту...

Этот живой музей архитектуры, где есть и готика, и ренессанс, и польское барокко, удивительно цельный, даже замкнутый в своей цельности, не мешает развитию современного города. Он действительно кажется ядрышком, косточкой плода.

Казалось, что, решая сложнейшую проблему — сочетания веков в рамках города, архитекторы и реставраторы следовали ходу истории: пласт ложился за пластом подобно кольцам в теле дерева: И это чувство истории, ее непрерывности, ее движения — а следовать ему приходилось сознательно, ведь XV и XX века создавались одновременно— передается и тебе, случайному или не случайному пешеходу.

...В тот день над Варшавой стоял терпкий запах хризантем и свежих еловых ветвей. На улице Козьей, длинной и узкой, перекрытой посередине аркой, горел огонек. Он горел под аркой, и, когда по улице, как по трубе, пролетал ветер, огонек гас. Тотчас чья-то рука высовывалась из окошка — и снова зажигала свечку. Я вошла под арку и увидела, что свеча горит рядом с мемориальной доской. На ней были выбиты добрые слова о тех, кто погиб, защищая эту улицу и этот дом в 44-м. Сегодня был день поминовения усопших, и свечи, зажженные руками женщин и детей, горели возле многих домов.

Память о прошлом, далеком и близком, не уходит из сердца. И не она ли, тревожащая, неспокойная, побуждает людей восстанавливать стертые страницы истории?

Л. Чешкова, наш спец. корр.

Поморье, месяц туманов

С севера, с просторов Беломорья, в Онежскую губу шел шторм. Он раскачивал мелкие воды залива, поднимал грязные буруны над отмелями. В трещинах низких каменных островков росли груды пены. Они были пористы, желты и тверды на глаз, точно окатанные куски старой пемзы.

А здесь, под защитой Ворзогорского мыса, стояла тишина, и в прозрачной глубине еле покачивались длинные плети водорослей.

Наступало время отлива, вода уже стала убывать, и «Балтиец» остановился напротив Ворзогор, километрах в трех от берега, — ближе было не подойти. К борту теплохода подвалила дора — широкоскулая моторная лодка, которую «Балтиец» предусмотрительно тащил на буксире. На тихой воде в нее без помех перегрузили ящики с товарами для сельского магазина и спустились немногие пассажиры.

Под высоким берегом горели костры, но никого уже не было вокруг. Провожающие ушли, а те, кто хотел сегодня попасть в Онегу, не дождавшись доры, шли на больших весельных лодках к теплоходу. С лодок неслись хохот, веселые вопли, кто-то играл на гармонике, но тут все покрыл призывный гудок «Балтийца», и гребцы сильнее налегли на весла.

Мы сбросили свои рюкзаки на гальку и немного посидели у костра, отогреваясь.

Лето кончилось. Пронзительная, знобящая свежесть висела в воздухе. Наступал сентябрь — время моросящих дождей, штормов и туманов. Но по опыту многочисленных отпускных скитаний по Северу мы с приятелем знали, что нет в Беломорье для нас лучшего сезона, чем начало осени, когда пустынные побережья словно замирают в ожидании зимы, расцвечиваются дивными красками и время от времени вдруг дарят ослепительно яркие теплые дни, особенно памятные, точно ласковое бабье лето среди ненастья.

...Мы посидели немного у костра, отогреваясь, а потом двинулись по крутой дороге вверх, к Ворзогорам — первому селу в нашем путешествии по Поморскому берегу.

Ворзогорский мыс напоминал корабль. У оконечности села острый обрыв-нос врезался в море, и на нем стояла решетчатая мачта. Отсюда мы увидали далеко внизу крошечный «Балтиец», словно светлый спичечный коробок, с пенным хвостом, уходивший к Онеге. Попытались разглядеть и сам город, но он скрывался в штормовой дымке, и лишь шлейфы дымов, косо поднимавшиеся в небо, обозначали то место, откуда мы вышли часа полтора назад — низкий деревянный город, причалы заводов, заваленные штабелями желтых досок, вереницы иностранных судов — лесовозов, многолюдье порта...

Улицы Ворзогор под кисеей дождя были пустынны и тихи. Мы прошли мимо ветряной мельницы, заросшей желтым лишайником, мимо старого кладбища с часовней и огромными развесистыми рябинами с кистями тяжелых ягод. Вышли к деревянной двуглавой церкви. Под дождем ее дерево стало черным и скользким, и только с подветренной стороны стены и осиновый лемех на главках были сухи, серебристо-серы.

Церковь стояла у околицы, дальше уж не было никакого жилья. Здесь же кончались и ворзогорские высоты. Склон горы полого опускался к озеру с зеленой водой и кудрявыми деревьями. А за ними начинались бесконечные рыжие болота с чахлыми соснами, и чуть правее, отделившись от болот песками, лежало белесое море.

Корюшка пахла свежим огурцом. Мы ловили зеленых корюхов, навагу и белобрюхую жадную камбалу и вместо садка пускали их в лужицы, чистые и синие, оставленные на скалах высокими приливами и дождями.

Давно бы нам надо было трогаться дальше — путь предстоял еще неблизкий, — но никак не могли расстаться с этим мысом — Сосновым наволоком, куда мы шли не день и не два.

...От Ворзогор до самой Унежмы — деревушки на далеком синем наволоке — по берегу не было ни одного селения. Все они — и Нименьга, и Малошуйка, и следующая за ними Кушерека — стояли на одноименных реках гораздо выше по течению, выбрав места посуше и покрепче, чем заболоченные морские побережья, спрятавшись в лесах от беломорских ветров.

Мы останавливались в устьях рек, в промысловых избушках. Отсюда, вдоль травянистых речных берегов, уходили вверх, к селам и деревням, дороги. Они были разбиты, заброшены и пусты. Это удивляло: куда же еще торить путь помору, как не к морю?.. Однако стоило только раз подняться по ним к деревням, как все становилось понятным. Деревушки от моря отвернулись. Теперь они стояли лицом к железной дороге, которая заменила древний почтовый тракт, связывающий Онегу и Кемь. К железной дороге теперь тянулись наезженные и исхоженные пути. Здесь трещали моторы, сновали автомашины и тракторы. Железная дорога кормила н давала работу. Она не зависела от непогоды и отливов, когда с моря и не добраться к берегу, низкому, топкому, залесенному...

За Кушерекой болота стали исчезать, и впервые за все время лес вплотную подступил к морю. Соленая вода подмывала корни таежных елей. Штормы забрасывали плавник прямо на брусничные поляны. Там, где было посырее, на сгнивших лесинах, принесенных морем, росла самая крупная черно-красная клюква.

Мы шли по койвате — по дну отступившего в отлив моря, пересекая осохшие заливы и сокращая путь. А потом за очередным мыском углядели неизвестно откуда взявшуюся песчаную крепкую дорогу. И лес тут начинался другой — сухой, чистый и светлый, похожий на подмосковные рощи. Только седые поля ягельника да придорожные останцы — нагромождения остроугольных глыб в пленке лишайников — говорили, что мы все же на Севере. Прямо на дороге росли подберезовики и маслята, и на шоколадных шляпках грибных крепышей виднелись глубокие порезы, оставленные клювами тетеревов и рябчиков.

Берег тоже изменился. Теперь он обрывался к морю отполированными красноватыми скалами. Но все это было лишь прелюдией к красоте Соснового наволока.

Мыс вырастал вперед и вверх из сыпучих дюн и сосновых боров. Точно освободившись от тяжести деревьев и их крючковатых цепких корней, наволок разбегался широко и вольно, окружив себя тихими бухтами с песчаными пляжами и подставив волнам крепкий монолитный бок, стянутый для прочности кварцевыми жилами...

На мысу приютились два дома. В новой, желтой, свежего теса избе уже жили онежские рыбаки. Мы поселились в доме втором — огромном, щелястом и гулком. В доме жило колодезное эхо. Оно пропадало лишь по вечерам, когда мы докрасна калили железную печь. Дров жалеть было нечего — из рассыпавшихся в устье Онеги запаней на беломорские берега выносило достаточно кругляков. Да и здорово это было — сидеть у гудящей печи.

Онежане рассказали, что в реке Сосновке, которая впадала в море слева от наволока, водится форель. Форель в Сосновке точно была. Но добираться до нее было нелегко. Сначала приходилось ждать отлива, чтобы посуху напрямик через залив идти к речному руслу. Там начиналась едва заметная тропинка, которая убегала в заболоченные приречные чащи.

Река казалась неподвижной, черная вода мертво и маслянисто лежала в низких берегах, густо заросших черничником. На черничных полях, под кронами ельников, паслись дикие гуси. Первый раз они подпустили нас совсем близко и долго в удивлении тянули из кустов длинные шеи.

Река оживала на порогах и перекатах, скатывалась с ноздреватых плит хрустальными струями. Здесь стояла форель. Сторожкая рыба, она ничем не выдавала себя. Только мелкие глупыши рисковали подниматься к поверхности и изредка, пустив колечко ряби, подбирали с поверхности мошку. За крупной форелью надо было охотиться в самом верховье, где Сосновка становилась уже ручьем, почти скрывавшимся в зарослях травы. Мы наживляли куски белого мяса камбал и тихо просовывали удилища сквозь нависшие еловые лапы, поджидая резкий и сильный рывок...

Но наступил день, когда мы впервые заленились идти на Сосновку, а сам мыс уже был исхожен вдоль и поперек, и не нашлось лучшего дела, чем прямо под домом ловить со скал корюхов, смешно и крепко пахнущих огурцом. Тогда мы поняли, что надо уходить сейчас же, иначе сами себе испортим память о наволоке. Кстати, было время отлива, морское дно обнажилось, и мы могли двинуться прямо через залив в Унежму — километров шесть было до нее сейчас, а. вкруговую — семнадцать.

В Кеми кончилось наше путешествие. Остались позади и заброшенная Унежма, и большое село Нюхча над красивой рекой. Остался позади Беломорск с белыми судами на канале.

Осенние туманы закрывали Поморский берег, подготавливая переход к белизне северной зимы.

В. Арсеньев.

За слонами и от слонов

Существуют две школы снаряжения экспедиций в Африку. Сторонники первой школы считают, что прежде всего нужно приобрести автобус, расписать его экзотическими названиями городов будущего маршрута, а потом доверху набить этот автобус всякой всячиной.

Список снаряжения в этом случае будет выглядеть примерно так:

Ящик № 7-Д

Шлемы пробковые — 2 шт.;

Фланель красная для обмена с туземцами — 2 тюка;

Ружья крупнокалиберные для охоты на слонов;

Сапоги резиновые высокие для охоты на крокодилов;

Бусы стеклянные;

Библии.

И так далее.

Список этот не что иное, как отзвук детской мечты об Африке, стране приключений, стране охотников за слоновой костью, Стране Больших Белых Пятен. Мечта, правда, приняла форму каталога, но составитель читает его как поэму. Перед отъездом он публикует в местных газетах статьи об опасностях, которые подстерегают его в пути, и, едва отъехав от дома сотню километров, называет официантов не иначе как «бой», а отрезки пути между бензозаправочными станциями — «сафари».

Этой школе противостоит другая. Ее основное правило очень простое: «Будь разборчив в выборе спутника. Не исключено, что тебе придется его съесть». Поразмыслив, я выбрал себе в спутники фотографа Руне Хасснера. Он показался мне подходящим во всех отношениях.

Скоро наш «лендровер», повернув свой курносый нос на юг, весело бежал по дороге. Он прямо-таки лучился благодушием и безоблачной радостью жизни, ибо не подозревал, что с нами он еще хлебнет горя. Ему придется валяться вверх колесами, увязать в песке, тащиться по болоту и вообще пройти сквозь огонь и воду. И все это не налегке: на крышу ему мы пристроили двухсотлитровый бак с водой и шесть канистр с бензином и маслом, а внутрь засунули снаряжение и еду.

...И вот побережье. Далеко на горизонте дрожала и расплывалась в жарком мареве неясная, желтая, как львиная шкура, полоска: Африка. Мы были в Ла Линеа, на таможенной станции перед Гибралтаром. Здесь нам привелось познакомиться с английскими колониальными порядками: таможенник с нашивками сержанта и апломбом генерала конфисковал наши ружья и устроил нам самый настоящий допрос.

Для того чтобы получить визу на въезд в Соединенные Штаты, нужно поклясться на библии, что ты не собираешься убивать президента. Для въезда в Гибралтар нужно присягнуть в том, что ты не намерен причинить ущерб обезьянам, живущим на крепостных скалах. Дело в том, что, по старому поверью, англичане будут оставаться в Гибралтаре до тех пор, пока там жива последняя обезьяна; любовь к животным, практическая хватка и суеверие — характерные черты английского колониального правления — заставили чиновников Ее Величества держать в Гибралтаре большую часть своего средиземноморского флота и тяжелую артиллерию, дабы защищать обезьян до последнего англичанина. К иностранцам, привозящим с собой охотничьи ружья, здесь относятся с крайней подозрительностью; только после клятвенных заверений в любви к животным и англичанам таможенник согласился не конфисковать наши ружья, а лишь опломбировать их. Нам еще доведется об этом вспомнить. А пока перейдем к делу. Пора брать... нет, не быка за рога, скорее слона за хобот.

В 1951 году мне сказали, что в Конго насчитывается 100 500 слонов. В тот год я увидел там еще двух совсем маленьких и наверняка не учтенных, так что поголовье слонов явно было тогда на две штуки больше. Зато поголовье туристов в том же году едва не сократилось на одну единицу. Я имею в виду себя. Случилось это так.

Мы пересекали границу Уганды с Конго. Сразу же за Кизиндой остановились заправить машину. Парень с бензоколонки сказал, что сюда приходили слоны: они всю ночь бродили вокруг и теперь, по всей вероятности, стоят и пережевывают свой первый завтрак где-нибудь неподалеку. Я зарядил пленкой свой «контакс», нахлобучил шляпу и двинулся в путь. Утренний воздух сладко пах смолой и медом, а белые метелки травы императа придавали саванне сходство с пенящимся морем. Наконец я увидел двух больших слонов, которые стояли в тени зонтика акации и завтракали. Я попытался вспомнить, что в таких случаях делали Билли-Слон, Кожаный Чулок, Джим Корбетт и другие знаменитые охотники; засим, определив направление ветра, снял ботинки, засунул их в карманы куртки и пополз в сторону, чтобы, сделав широкий полукруг, подобраться к слонам поближе. Громко стучало сердце, горели щеки. Я был уже так близко, что слышал, как у слонов урчит в животе. Осторожно пристроившись за кустом, я взял аппарат и уже собирался сделать мастерский кадр, как вдруг услышал по соседству с собой удивленное мычание. Оказывается, я настолько увлекся большими слонами, что совсем позабыл о маленьких и попал прямо в слоновью детскую, где два тото — так на языке суахили зовут слонят — играли друг с другом. Первый тото был маленькой, застенчивой и хорошо воспитанной девочкой, которая очень смутилась из-за того, что я застал ее в неглиже, но второй тото уставился на меня злыми поросячьими глазками и сердито завопил. Родители обернулись, насторожили свои огромные уши и подняли хоботы — казалось, что две танцующие кобры вдруг взвились в небо, — а потом со всех ног понеслись на помощь.

Опытные охотники говорят, что человек, на которого решил напасть слон, должен стоять совершенно неподвижно, молчать и стараться дышать как можно тише. Я не сделал ни того, ни другого, ни третьего: заорав от страха, я со скоростью спринтера помчался к автомобилю. Последнее, что я видел, был маленький злой слоненок, который ревел, как пароходный гудок, и — хотите верьте, хотите нет — показывал на меня хоботком, чтобы родители видели, кто напугал их деток. Я слышал, как за моей спиной гудела земля, и ждал, что вот-вот почувствую, как змееподобный хобот обовьет мою шею. Я мчался вперед большими заячьими прыжками и отчаянно озирался по сторонам в надежде найти хоть какое-нибудь дерево, на которое можно было бы вскарабкаться. Наконец я увидел свою машину — она блестела за пышными кустами терновника. Шофер-африканец, похожий на архиепископа, торжественно восседал за рулем, а когда я приблизился к экипажу, он вышел и, распахнув дверцу, объявил: «За вами слон, сэр». Я бросился в машину, шофер захлопнул дверцу и успел сесть сам как раз в тот момент, когда слон был на расстоянии половины хобота от багажника. Подняв облако красной пыли, мы исчезли на пути к новому приключению.

Я поведал об этом случае Хасснеру, когда в одном из гаражей столицы левобережного Конго мы обнаружили останки автомашины, имевшей какой-то странно расплющенный вид. Нам рассказали, что ее владелец одним прекрасным утром ехал через саванну и на повороте дороги вдруг наскочил на слона, спокойно стоявшего к нему спиной. Маленькая машина ударила ни в чем не повинное толстокожее сзади под сгибы ног. Удивленно хрюкнув, слон сел прямо на радиатор, что привело к катастрофическим для автомобиля последствиям. Животное же, недовольно ворча, поднялось, фыркнуло что-то о глупых человечьих шутках и удалилось. В этой части Африки слоны, похоже, очень миролюбивая публика, чуточку холерического темперамента. Такое же впечатление у нас осталось и после посещения парка Медины. Там в лесу паслось небольшое стадо почти взрослых, наполовину прирученных слонов, которые клянчили сахар, протягивая хобот, и никогда никого не обижали. Там же мы услышали и старую охотничью шутку: «Слон не опасен, если в него не стрелять и не стоять под ним, когда он падает». Короче говоря, эти смирные толстокожие не внушали нам особого почтения, и я начал уже подумывать, что слоны, которые охотились за мной, делали это из чистой игривости. Однако скоро мне представился случай отказаться от этого мнения.

Однажды вечером мы с Хасснером сидели у озера Эдуарда и смотрели, как на другом берегу пасется старый одинокий слон. Мы уже давно любовались им, несколько раз сфотографировали и надеялись, что, несмотря на плохое освещение, его огромные кривые бивни и черное, как эбеновое дерево, тело хорошо получатся на снимках. Вдруг слона, очевидно, осенила какая-то идея: он махнул ушами и захрюкал от удовольствия. На берегу реки нежилось на солнышке целое стадо бегемотах; они лениво переваливались с боку на бок, и их фиолетовые туши жирно блестели в последних лучах заходящего солнца. Время от времени кто-нибудь из них затягивал песню — она звучала как соло на басовой трубе. Старый слон выплюнул свою папирусную жвачку и побрел по воде, осторожно подбираясь к бегемотихам. Добравшись до них, он уселся рядом и принялся их пошлепывать и пощипывать хоботом. Когда шокированные его поведением бегемотихи сердито заревели, слон задрал хобот кверху и радостно затрубил. Я смотрел на него в бинокль, и мне показалось, что в глазах его в этот момент загорелся нахально-вороватый мальчишеский огонек, как у старого полковника, случайно заглянувшего на женский пляж.

Не знаю, может быть, этого же слона мы встретили полчаса спустя, когда тихо ехали в поисках места для лагеря. Если это был тот же слон, то настроение у него с тех пор изменилось. Он стоял прямо на дороге, помахивая ушами, и, время от времени всасывая хоботом дорожную пыль, огромным облаком выдувал ее себе на спину. Он сердито фыркал, топал ногами и был чем-то похож на перегретый паровоз, заблудившийся в лесной чаще. Мы осторожно подъехали ближе, но слон не двигался с места, подозрительно разглядывая нас. Мы устроили короткий военный совет: дать задний ход и развернуться было немыслимо, а оставаться на том же месте, где нас уже обнаружили легионы муравьев и армады мух, было чистым безрассудством. Кроме того, мы не очень боялись слонов и потому решили идти в атаку. Мы запустили мотор, зажгли фары и, громко сигналя, двинулись на живое препятствие. Слон было собрался свернуть с дороги, но вдруг его планы изменились. Он повернулся и, издав громоподобный рев, сделал самый настоящий прыжок в нашу сторону. Подцепив радиатор клыками, слон легко тряхнул тяжелый «лендровер» и тут же перешел от лобовой атаки к фланговой. Упершись лбом в кузов, он начал раскачивать машину. Я поднял стекло кабины — наивная, но инстинктивная мера самозащиты— и успел еще заметить торжествующее выражение его морщинистой физиономии; в этот миг машина заскрипела и повалилась боком в поросшее кустами болото рядом с дорогой. Ни я, ни Хасснер не произнесли ни слова. Сложившись вдвое, мы лежали среди консервных банок, разного снаряжения и запломбированного оружия в машине, которую раскачивал слон. Аппараты и жестяные кассеты с кинопленкой зловеще грохотали, когда он принимался играть в живой домкрат, и мы ждали, что вот-вот сквозь днище кузова покажутся острые бивни. Через окно начала просачиваться черная вода. Единственной возможностью выбраться из машины оставалось вылезти в правую сторону (слон напал слева), в надежде, что слону не удастся добраться до нас по топкому, заросшему кустарником болоту. Молчаливые и побледневшие, мы выползли из качавшейся машины — сначала Хасснер, потом я,— угодили в какую-то канаву и осторожно поползли в лес. С трудом переводя дыхание, мы высунули из кустов свои бледные носы, чтобы поглядеть, что будет дальше.

Слону, как видно, надоело издеваться над своим скверно пахнущим врагом с лакированной шкурой. На прощанье он стукнул его еще разок хоботом и направился в лес, но уже по другую сторону дороги. Там он остановился и протрубил вечернюю зорю. Мы с Хасснером не почувствовали, однако, ни облегчения, ни успокоения. Когда сидишь по пояс в болоте, полном пиявок, а огромные красные муравьи сыплются на тебя с колючих кустарников, когда твой автомобиль валяется вверх колесами и наступает вечер с неясными перспективами, то у тебя может появиться склонность смотреть на жизнь в мрачном свете.

«Застрели слона ты смело, в хижину его внеси», — поется в одной популярной песне, но это был как раз тот случай, когда я не последовал совету автора песни. Мы развели огонь, чтобы обсушиться, вскипятить чай и намазаться маслом от комариных укусов. Мне удалось спасти свою записную книжку, и на последней из насквозь промокших ее страниц я прочел эпическое вступление, заготовленное мною для будущей статьи о животном мире Африки: «Встречи со зверями помогают почувствовать, что Африка — молодой континент. Здесь еще можно ощутить свежесть первозданной росы. В большей части Африки человек все еще гость или пришелец, вторгшийся в мир, который повинуется иным законам, и с чувством некоторого стыда замечает, что этот мир лучше, справедливее и чище, чем то жалкое, что удалось устроить гомо сапиенс там, где он — полный хозяин...» Скорчив гримасу, я вырвал листок и бросил его в огонь. Нет уж, сон предпочтительней литературных упражнений.

Шотландский ученый X. Даутвайт, исследовавший область сна, выдвинул любопытную теорию происхождения храпа. По мнению этого замечательного исследователя, храп есть атавистическое явление: спящий пещерный человек пытался уберечься от нападения во время сна, издавая рычащие, хрюкающие и прочие отпугивающие врага звуки. Эта теория давала мне некоторое утешение, когда я лежал и слушал, как храпит Хасснер: ведь адские звуки, вылетавшие из-под его уже немного потрепанных усов, были доказательством бдительности, мужества и готовности к обороне. А это было и впрямь нужно.

Рано поутру мы отправились искать помощи, чтобы вытащить машину. Мы вышли в саванну — светлый, приветливый мир, где звери в кажущемся согласии шли по дороге на водопой. Маленькие застенчивые газели Томсона — гибкие существа, словно одетые в меховые коричнево-белые курточки, — церемонно семенили между антилопами гну и водяными козлами. Рядом с зебрами брели антилопы топи, а время от времени пробегала стая павианов, и сидевшие у них на спине детеныши, похожие на сморщенных карликовых жокеев, глядели на нас ясными янтарными глазами. Звенел металлом охотничий клич орла, высоко в безоблачном небе летели аисты. Африка, несмотря на слонов, была прекрасна, и мы, улыбаясь в клочковатые бороды, продолжали свой путь среди того, что за недостатком лучшего определения можно, пожалуй, назвать «свежестью первозданной росы».

При помощи грузовика, трех местных жителей и отощавшего бумажника нам удалось поставить поврежденную слоном машину на колеса. «Лендровер» оказался на редкость прочным: чтобы двигаться дальше, достаточно было лишь снова залить в него воду и масло. Но с тех пор, едва заметив бредущего сквозь кусты слона (даже на солидном от нас расстоянии), мы тактично сворачивали в сторону, а по телу нашего верного «лендровера» пробегала дрожь.

Мы были на пути в лагерь «Руинди» — центр гигантского национального парка. Понятие «национальный парк» у европейца обычно ассоциируется с этаким милым домашним музеем, где ручные носороги и слоны позируют перед фотоаппаратами. Национальный парк в Африке — это нечто совсем иное: огромная территория, на которой природа предоставлена самой себе.

Лагерь «Руинди» состоял из тринадцати хижин и одного бунгало, управляемых железной рукой мадам Данли, суровой женщины, обладавшей способностью издавать рык, которому позавидовала бы любая желчная львица. Хижины были круглыми, с глинобитными стенами и крышами из слоновой травы. Оборудованы они были просто: две койки, умывальник и десятка два маленьких ящериц гекко, которые скрипели, как рассохшиеся часы с кукушкой; их основной задачей была ловля в помещении мух и москитов.

Стоило только улечься в постель, как одна из ящериц тут же забиралась на вас и бегала по разгоряченному телу; лишь позже я по-настоящему оценил прохладную и приятную щекотку этих безобидных созданий.

Ночь в «Руинди» запоминается прежде всего своим звучанием. Большой оркестр саванны начинает настраивать инструменты еще на закате: первыми принимаются за репетиции своих партий цикады, сверчки и лягушки, потом вступают басовые трубы бегемотов н саксофоны слонов, которым отвечает сумасшедший хохот гиены; под самым окном раздается рычание льва; от храпа буйвола трясется умывальник, а где-то вдалеке дробью отбивают такт копыта зебр.

Мы с Хасснером сидели в кабачке «Три утки», где собралось избранное общество: охотники, браконьеры, надсмотрщики за гориллами, отставные добытчики слоновой кости. Здесь был Джефф-Мертвый Глаз — старик с трясущимися руками, который уверял, что может убить слона из своего малокалиберного «Спрингфилда» («Тут нет особого искусства, — говорил он, — нужно только попасть ему в самое ухо»); рядом с ним сидел Пит-Одно Ружье — сморщенный человечек, живший за счет своей славы: он носил титул «меломбуки», так масаи называют человека, который хоть раз тащил за хвост живого льва.

Не предполагая, что я задену больной вопрос и неистощимую тему для разговоров, я спросил Пита, кто считается самым опасным зверем Африки.

— Буйвол! — вызывающе громко сказал Пит и посмотрел вокруг.

— Леопард, — проворчал из глубины своего кресла мосье Буше, хозяин кабачка, а с веранды послышался тонкий голос Джеффа:

— Лев!

Мы не успели выпить и двух кружек пива, как развернулась жаркая дискуссия, но по прошествии нескольких часов нам так и не удалось расставить по ранжиру опасных зверей Африки; все они казались очень похожими на вольтеровского быка, считавшегося очень злым, поскольку он защищался, когда на него нападали.

Солнце опускалось все ниже, по мере того как опускался уровень пива в наших кружках. Перед самыми сумерками с дороги послышалось урчание моторов и показался длинный караван грохочущих машин. Это фирма «Симбаленд» (в Африке всех львов называют «симба») демонстрировала туристское оборудование по классу «суперлюкс». Машины были нагружены палатками, надувными матрасами, складными верандами, тюками противомоскитных сеток, ваннами, тазами для умывания и баками для воды; на одном из прицепов стоял холодильник, ящик с пивом и виски и самый настоящий живой повар-датчанин. Замыкали первую колонну два прицепных фургончика; на одном была надпись: «Для мужчин», на другом — «Для женщин». Затем потянулись машины, в которых сидели те, кому предстояло обслуживать путешественников: оруженосцы, чучельщики, водоносы, скупщики пустых бутылок; в «лендровере», оборудованном радиопередатчиком, катили два «белых охотника», одетые в хаки; после ночи, проведенной за карточной игрой с клиентами, физиономии у них были помятые, но они все же старались держаться, как положено людям их профессии, — подтянуто и строго.

Наконец, когда облако красной пыли, поднятое караваном, стало оседать, к нам подкатила последняя машина — небесно-голубой «бьюик», в котором сидели двое мужчин и две женщины, узрев которых мои закаленные жизнью охотники шарахнулись в сторону, будто при виде зеленых змей мамбу. На мужчинах были пестрые рубашки; у одного рубашка была расписана пальмами и девицами, у другого — ананасами. Опрокинув по три порции виски «Джон Коллинз», женщины принялись нас рассматривать. «Какой живописный стариканчик!» — сказала одна из них, таращась на Джеффа-Мертвый Глаз, в то время как вторая занялась Хасснером, который выглядел моложе и здоровее. Мы узнали, что они приехали сюда готовить сценарий для очередного широкоэкранного фильма «из жизни диких прерий». По секрету они поведали нам его содержание: «белый охотник», рискуя своей добродетелью, спасает Аву Гарднер от 1) носорога и 2) Фрэнка Синатры, но падает жертвой его пули дум-дум во время охоты на львов и успокаивается вечным сном под одним из многочисленных холмиков (надо полагать, все эти холмики — результат встреч «белых охотников» с самым опасным их противником — ревнивыми мужьями.) Ава Гарднер уходит в монастырь в Маунт-Кению, и тут вдруг снова появляется Фрэнк Синатра, преследуемый мятежниками. Ава поднимает над монастырем американский флаг, мятежники хотят поднять свой, монастырь горит, а Фрэнк и его возлюбленная сидят рядышком и играют на органе «Колокола в Маунт-Кении»...

В заключительных сценах Ава Гарднер в монашеском одеянии плывет над саванной, полной носорогов, леопардов, зебр, танцоров из племени ватутси и львов. За правую руку ее держит Фрэнк Синатра, за левую — «белый охотник», и все трое идут на небо с просветленными лицами и всепрощающей улыбкой на устах.

— Если нам удастся запихнуть сюда религию, секс, антиамериканскую деятельность и весь этот проклятый зоопарк, успех обеспечен, — сказал тот, с ананасами.— Но чтобы все это поместилось, нужен широкий экран...

Пока мы выслушивали эти сведения, вокруг нас вырос палаточный городок, и господа пошли переодеваться к ужину, оставив нас в покое. Но покой был непродолжительным: через полчаса один из них принялся палить, расстреливая пустые бутылки из-под кока-колы, а другой стал играть в Тарзана: он колотил себя в белую манишечную грудь и вопил, а потом загнал в палатку одну из девиц. Дубленая кожа на лицах охотников, сидевших в «Трех утках», стыдливо зарумянилась, потом Джефф-Мертвый Глаз откашлялся и сказал: «Горилла — непонятный зверь, ребята».

После второй мировой войны Африка подвергается нашествию туристов. Сеть воздушных линий над континентом становится все плотнее, дороги все лучше. Найроби стал центром туризма, а туристские фирмы сейчас лезут из кожи вон, чтобы перещеголять друг друга программами путешествий. Их клиентов я бы разделил на четыре группы.

Тип А — Убийца, или Спортсмен-мясник. Это господин, располагающий внушительным набором ружей различных систем. Он любит устраивать бойню и поэтому покупает самую большую и дорогую лицензию на отстрел, в которую входят 4 льва, 2 слона, 2 носорога и бесчисленное множество жирафов, бегемотов, газелей и других ни в чем не повинных зверей. Он чувствует, что «по его жилам течет горячая кровь», и фотографируется со своими трофеями, попирая ногой льва или взгромоздившись на труп слона, убитого наемным охотником. Он горд, как петух, взобравшийся на кучу мусора. Он обожает звук, с которым пуля ударяется в тело животного, — будто мягкая боксерская перчатка по коже барабана. Жизнь его не так опасна, как может показаться, ибо он работает со страховкой. Целая гвардия телохранителей — «белых охотников» и оруженосцев, выступающих на сцену в критические моменты и бегающих по кустам в поисках подраненного зверя, следит за тем, чтобы с ним ничего не случилось. Иногда у такого представителя породы суперменов бывает своего рода «тарзаний комплекс»: он бегает в штанах из шкуры леопарда, лазает по лианам, купается там, где водятся крокодилы, и утверждает, что любит спать на деревьях.

Тип В представлен Снобом саванны. Он отправился на охоту в Африку потому же, почему завел себе дюжину пони, на которых не умеет ездить, и морскую яхту, которой не умеет управлять. Это может быть американский плейбой, которому необходимо обрести самоуверенность и укрепить свой мужской престиж по рецепту хемингуэевского «Фрэнсиса Макомбера», или английский лорд, который хочет забыть свой последний развод с помощью джина и «биг гейм» — «большой игры». Иногда среди этих снобов встречаются спортивного склада дамы в критическом возрасте, которые тоже начитались Хемингуэя и верят, что каждый «белый охотник» всегда возит с собой складную двуспальную кровать, надеясь на дополнительный гонорар.

Представителя типа С можно назвать Роголюбом . Это специалист-фанатик, вбивший себе в голову, что он обязательно должен добыть рекордный экземпляр антилопы бонго или выследить козла какого-то сверхредкого вида, который водится лишь в лесах Западной Уганды. Он только и делает, что меряет рога рулеткой, его великая цель — вписать свое имя в регистр трофеев «Охотничьего клуба». На каждого взрослого козла он смотрит с вожделением коллекционера; он гурман и знаток, разглядывающий свою добычу через оптический прицел ; несмотря на педантичность, он все же пользуется уважением своего «белого охотника», потому что никогда не убивает без нужды.

И наконец, тип D — неистовый Спортсмен-энтузиаст , самая большая радость для которого заключается не в том, чтобы убивать, пижонить или коллекционировать, а в том, чтобы разглядывать. Он отправляется в путешествие, считая, что его «лейка» не хуже любого ружья. Туристские фирмы специализируются на том, чтобы создать ему соответствующий фон. За относительно небольшие деньги ему установят носорога так, чтобы в объектив попала и снежная шапка Килиманджаро, помогут сфотографировать с удобного расстояния привыкшую к этому семью львов в Серенгети, а в Амбозели он даже сумеет снять бегемота не как-нибудь, а снизу: фирма предоставит ему специальную кабину со стеклянными стенками, сконструированную для этой цели самим Уолтом Диснеем. Конечно, фотограф-охотник повинен в том, что снимки львов и носорогов стали невыносимо банальны, но в его актив можно отнести то, что он способствовал более близкому и менее дорогостоящему знакомству с животным миром Африки — тем самым миром, который отодвигается от путешественника все дальше и дальше, уходя в заповедники и труднодоступные районы.

Да, сегодня можно проехать всю Африку с севера на юг и не увидеть ни одного льва или носорога — зверей, которые пользуются, кажется, наибольшей популярностью у туристов. Разумеется, можно обратиться в бюро путешествий, которое организует знакомство с представителями этой породы; кроме того, в окрестностях Найроби есть несколько экземпляров, ставших настоящими кинозвездами. Я как раз был в Найроби, когда любимец города, старый и очень представительный лев, погиб самым жалким образом, неосторожно переходя дорогу, и его некролог был опубликован в «Ист Африкен Стандард». Старый Симба, как и ручной носорог Молли, который позволял ездить на себе верхом, был любимым объектом киносъемок, и его можно узнать во всех фильмах, посвященных «страшной и опасной» Африке.

Этой Африки нет. А если она есть, то далеко не для каждого...

Олле Страндберг, шведский писатель

Перевел со шведского Ю. Поспелов

Кто мостил джунгли?

Чавкающее, засасывающее колесо по ступицы, красное месиво победило. Наш экспедиционный «лендровер» поперхнулся и оборвал натужный рев у подошвы холма, признавая свое бессилие. Холм напоминал шлепнувшийся в грязь спелый арбуз, от удара лопнувший точно посередине. Извилистая трещина истекала мутным соком небольших потоков, сбегавших с вершины. А ведь совсем недавно, перед прошедшим ливнем, здесь была проселочная дорога, которая по меркам острова Южный Ниас считалась вполне приличной.

Осталось положиться на собственные ноги. Липкое бездорожье, едва перевалив гребень холма, внезапно кончилось, уткнувшись в ворота.

Обе створки ворот были гостеприимно распахнуты. Мы остановились и невольно посмотрели на свои ноги с налипшими на них комьями грязи. Прямо от ворот начиналась широкая улица, выложенная гладкими, тщательно пригнанными каменными плитами. Чистая и свежая, словно отдраенный рачительной хозяйкой пол, мостовая резко контрастировала с окружающей распутицей. Эта улица поразила меня.

Желание разуться, как делают это у порога дома, где любят чистоту, было непроизвольным. Да это и был дом, ведь каждая «бануа» — деревня на Южном Ниасе — это один большой дом. А все ее жители — один большой род из нескольких семей.

Мы действительно разулись и, стараясь почему-то ступать потише, зашагали по приятно теплым и гладким камням. Вплотную друг к другу тянулись по обе стороны улицы дома с крутыми двускатными крышами. Эти дома поднимались над землей на толстых — в обхват — метровых сваях. И ни единого человека. И вдруг воздух разорвали дробь барабанов и пронзительные рулады флейт и свирелей. Метров через сто улица раздалась в широкую площадку, тоже тщательно вымощенную обтесанными камнями. На площади толпились люди. Никто не обратил на нас ни малейшего внимания.

Музыка стала громче, мелодия, взметнувшись вверх, заплелась в немыслимые пулеметные ритмы, в которых каким-то чудом удерживались, не выпадая из общего лада, переливы свирелей. Из-за угла крайнего дома показалась процессия. Люди двигались боком, чуть согнув ноги в коленях. Одни размахивали мечами и подбрасывали вверх дротики. Другие древками копий колотили по щитам.

То не был маскарад. То выходило на деревенскую площадь прошлое. Прошлое, когда кровную месть обидчикам принимали в наследство сыновья и правнуки. Прошлое воинственное и свободолюбивое — недаром голландцам удалось утвердиться на острове лишь в 1915 году.

Процессия танцует. На танцорах юбки из луба и волокон банановых стволов. На головах — замысловатые шлемы: у одних — плетеные, у других — выкованные из железа. Блестят массивные, хотя и истончавшие от многократных чисток, железные панцири. Им не уступают в прочности с трудом гнущиеся куртки из нескольких слоев буйволиной кожи. Странное вооружение танцоров отнюдь не из пыльных чуланов. Ниас издавна славится своими кузнецами-оружейниками, которые и по сей день куют копья, ножи и кинжалы. Ведь каждый ниасец — охотник.

Да, это не просто процессия — это целое представление. Воины делают резкие выпады, ловко уклоняются от ударов противников, ни на секунду не смолкающий оркестр подстегивает бурный темп. Ноги танцоров выбивают ритм на гладких камнях. Зрители подбадривают танцоров возгласами.

Среди воинов выделяется один. Это, как объяснил стоявший рядом с нами ниасец, жених. Как, неужели вы не знаете, что сегодня в нашей деревне свадьба? Жениха зовут Марундури, и невеста ожидает его в доме родителей.

А в это самое время Марундури, парень самого добродушного вида, настороженно оглядываясь, подкрадывается к «врагу», чтобы поразить его метким ударом. Добыть голову врага для своей деревни — своего рода дело чести ниасского воина. Раньше без этого никто не считал бы его полноправным мужчиной. Теперь воинская честь добывается в танцах...

Правда, и сейчас девушку так просто в жены не отдают. Марундури пришлось выдержать испытание потруднее лихого танца. Пришлось два года прожить в доме будущего тестя, работая на его поле. Причем работать не покладая рук. А то ведь тесть может и прогнать парня: ленив, не подходит.

Музыка резко оборвалась, и танец кончился. Только теперь мы стали объектом внимания. «Я"ами», — послышалось со всех сторон. И мы дружно протянули: «Е-е-е-э». Этот ответ на приветствие мы выучили еще до поездки на Южный Ниас. Нет ничего невежливее, чем не ответить «по форме», когда с тобой здороваются.

Толпа возбужденно загалдела. Нежданный гость на свадьбе — хорошая примета. Тем более гости из далекой страны.

— Мы освободим вам лучший дом, — пообещал нам староста бануа, — ведь вы останетесь гостить у нас до конца свадьбы. Праздник только начался и продлится целую неделю!

Увы, нас ждали неотложные дела, мы торопились дальше и не могли задержаться.

— Вам понравится у нас, — настаивал староста, — у нас чисто! А ведь вокруг такая грязь!

Понадобилось незаурядное красноречие, чтобы убедить ниасцев. Небо свидетель — это было нелегко. Сошлись на том, что сегодня мы не будем даже думать о делах и переночуем у родителей жениха.

...Из деревни мы уходили на следующее утро. Наши кеды были отмыты, но очень хотелось снять их и ощутить подошвами ласковое прикосновение гладких каменных плит, нагретых солнцем. Я все допытывался у ниасцев, откуда взялась в деревне такая великолепная мостовая. Но они только удивленно пожимали плечами — да ведь так всегда было, а как же можно иначе?

Потом уже, когда прошло много времени, мне довелось услышать такое предположение: обтесывать камни начали еще далекие предки нынешних ниасцев. Они поклонялись духам умерших и воздвигали в их честь глыбы. Потом верования изменились, и священные глыбы превратились в обычный прекрасно обтесанный камень.

Наверное, так и было. Как когда-то наши новгородские предки приводили улицы в порядок, устраивая деревянные мостовые, так и ниасцы делали каменные, благо за материалом далеко ходить не надо. Кому не хочется, чтобы у него в доме было чисто? По крайней мере, когда я вспоминаю вязкую грязь, из которой мы едва вытаскивали ноги, возвращаясь к застрявшему автомобилю, мне кажется, что это самое приемлемое объяснение...

М. Кудинов

Вторжение без выстрелов

Уходили последние часы 1939 года — года, ввергнувшего в войну почти всю Европу. И хотя война эта пока именовалась газетчиками «странной» — еще бы, на «неприступной» линии Мажино французские и английские солдаты преспокойно сражаются между собой в футбол, предоставляя противнику в бинокли любоваться игрой! — судьба Австрии, Чехословакии, Польши вызывает тягостные предчувствия: еще не одному народу предстоит испытать на себе, что такое фашистская неволя. В Берлине, в штабе ОКВ и генеральном штабе ОКХ (1 ОКВ — верховное главнокомандование фашистской Германии; ОКХ — главное командование сухопутных войск вермахта.) уже разрабатываются «Норд» и «Везерюбунг» («Везерские учения») — планы захвата Норвегии и Дании; «Альпенвейльхен» («Альпийская фиалка») и «Танненбаум» («Елка»), жертвами которых должны стать Албания и Швейцария; «Марита» и «Крейцроттер» («Черная гадюка») — планы операций против Греции.

Но в болгарской столице Софии в эти часы на пороге нового года царит атмосфера беззаботного веселья. По крайней мере, в празднично разукрашенном Военном клубе, где по традиции царь Борис устраивает новогодний бал для генералитета и высшего света. Сияние орденов на парадных мундирах, величественная напыщенность министров, дипломатов, крупных дельцов; приторная любезность старших полицейских чинов, удостоившихся приглашения на придворное празднество; жеманство светских красавиц; кивки, поклоны, рукопожатия; вежливые, ни к чему не обязывающие слова, косые взгляды, заученные улыбки, — а за всем этим нетерпеливое ожидание появления монарха. Таким выглядел Военный клуб в тот вечер 31 декабря 1939 года.

По неписаному закону царь Борис приехал на бал с небольшим опозданием. Он внезапно появился на сцене, и ярко освещенный зал сразу же огласился бурей аплодисментов. Монарх не спеша двинулся по залу, останавливаясь, благосклонно улыбаясь и кивая лысой головой. Тем временем гражданская и военная свита поспешно выстраивалась за его спиной в строго установленном порядке. Эта театральная сцена, длившаяся несколько минут, закончилась тем, что царь Борис картинно замер перед огромным зеркалом, словно для того, чтобы продемонстрировать собравшимся сутулую спину, и стал принимать поздравления.

Одновременно с полночным боем часов с улицы донеслись залпы артиллерийского салюта. Царь согнал с лица улыбку и сквозь поспешно расступающуюся свиту направился к уже приготовленному в центре зала микрофону. Близоруко поднеся к глазам листок, он зачитывает велеречивое послание своему полунищему, исстрадавшемуся народу. «...Мир и процветание!» — заключительные слова монарха тонут в аплодисментах.

Среди аплодирующих и британский посол Джордж Рэнделл. Он не устает подчеркивать в своих депешах в Форин оффис, что поддержка Англией царя Бориса гарантирует политическую стабильность на Балканах и устойчивость остальных монархических режимов этого района. Именно их падения в первую очередь следует опасаться Лондону, если он не хочет утратить свое традиционное влияние в балканских странах. С Германией же, по мнению посла, всегда можно договориться полюбовно. Тем более что, как заверил его сегодня в мимолетной беседе царь Борис, Болгария никогда не перейдет на сторону Германии! И Джордж Рэнделл усердно аплодирует своему фавориту.

— ...Когда 2 октября 1918 года Фердинанду, отцу нынешнего царя, премьер Малин вручил указ парламента о его отречении от престола, тот, если вы помните, дорогой полковник, дал достойный ответ. «Ваше решение меня не трогает, — были его слова. — В душе я всегда оставался саксен-кобургготским принцем. И все 30 лет я пытался объединить Болгарию с Германией...» То, что не удалось Фердинанду, теперь предстоит сделать вам, — светлые, странно неподвижные глаза седого человека за массивным письменным столом, казалось, насквозь просверливали собеседника. Неприятное ощущение еще больше усиливало страшное, искривившееся в дьявольской усмешке лицо, глядевшее из-за спины Канариса,— японская гравюра, подаренная шефу абвера японским послом в Берлине Осимой. — А для этого прежде всего нужны твердость и хитрость. Вы, полковник, должны быть твердым, как штык солдата, и хитрым, как змей-искуситель...

Полковник Отто Вагнер заставлял себя внимательно вслушиваться в напутственную речь шефа, хотя его «стратегические откровения» весь ноябрь и декабрь прошлого, 1939 года разрабатывались, обсуждались, уточнялись самим полковником с начальником абвер-I Пикенброком и начальником абвер-II Лахузеном (1 Абвер-I — управление заграничного шпионажа; абвер-II — управление диверсий и саботажа на иностранной территории.) и лишь после этого легли на стол адмирала Канариса в виде предложений по оперативным мероприятиям в Болгарии. Однако Вагнер слишком хорошо знал шефа, чтобы позволить себе хотя бы намек на то, что в подобном разговоре нет необходимости. Канарис имел обыкновение вставлять в словесную паутину, как он говорил, «свои маленькие секреты» в самом неожиданном и безобидном контексте. И горе тому из подчиненных, кто не схватывал их на лету: этот человек с удлиненным смугловатым лицом не терпел повторений. В конце концов штаб-квартиру абвера на Тирпицуфер, 74 прозвали «лисьей норой» не только потому, что по указанию Канариса этот мрачный, обширный особняк столько раз перестраивался, расширялся и переоборудовался, что превратился в хаотическое нагромождение комнат, бесчисленных переходов, бесконечных коридоров и неожиданных тупиков. Даже офицеры штаба абвера утверждали полушутя, что все выходы и входы в «лисьей норе» ведомы одному лишь «сухопутному адмиралу».

С еще большим основанием мания секретности относилась к гигантской шпионской сети, созданной шефом абвера чуть ли не по всему миру. В его просторном кабинете в стене находился личный сейф, замаскированный фотографиями предшественника Канариса на посту начальника германской военной разведки в годы первой мировой войны полковника Николаи и большого друга адмирала, испанского каудильо Франко. О существовании этого тайника в «лисьей норе» было известно единицам, и лишь ближайшие сотрудники Канариса знали, что в сейфе хранится единственный документ — подробный атлас мира в черном кожаном переплете.

С первого дня своего появления в штаб-квартире абвера в 1935 году Канарис собственноручно заносил на карты атласа все новые и новые условные значки: красные треугольники, обозначавшие «кригсорганизационен» (сокращенно — КО) — основные центры нацистской разведки за границей, обычно маскировавшиеся под различные частные фирмы; кружки такого же цвета там, где располагались их филиалы; синие треугольники — резидентуры, синие кружки — районы действия главных резидентов абвера. И наконец, сотни флажков — красных и синих — в портах, на железнодорожных узлах, в городах и селениях, где сидели агенты абвера.

Но даже на этих сверхсекретных картах не было ни условных значков, ни кличек для «сливок» международной агентуры Канариса — людей, занимавших важные государственные посты в своих странах, которыми распоряжался лично глава фашистской разведки.

Таких, как Видкун Квислинг, который всего через три месяца, 9 апреля 1940 года, сыграет не последнюю роль при захвате гитлеровцами Норвегии и получит от них щедрое вознаграждение в виде поста премьера и 100 тысяч марок наличными.

Как лидер голландских фашистов Муссерт и его бельгийский единомышленник Став де Клерк, обещавшие Канарису через его доверенного посланца Шейермана предоставить в распоряжение абвера тысячи своих сторонников для диверсионных операций в случае вторжения гитлеровских войск в их страны.

Как руководитель сигуранцы — румынской разведки. Морузов или словацкий фашист Патер Тисо, который в июне 1941 года поможет ведомству Канариса осуществить одну из гнусных провокаций второй мировой войны, направленную против Советского Союза.

...В серые предутренние часы с одного из аэродромов в Южной Словакии в воздух поднялась эскадрилья самолетов, за несколько дней до этого прибывшая туда с полными бомбовыми отсеками. Хотя на самолетах не было опознавательных знаков, наметанный глаз без труда определил бы в них немецкие бомбардировщики. Самолеты ложатся курсом на юго-восток к советско-венгерской границе. Непродолжительный полет — и на венгерские города и села с мирного неба обрушивается смертоносный груз. Рушатся и горят дома, с криками ужаса мечутся и гибнут под бомбами люди.

Самолеты поворачивают обратно. Командир спецгруппы передает в эфир короткую условную фразу: «Гроза прошла». Именно ее с нетерпением дожидаются в Берлине шеф абвера Канарис и его ближайшие помощники Пикенброк и Лахузен, по замыслу которых была произведена эта варварская бомбежка. После нее начинается осуществление второй части чудовищного плана: в дело вступает II бюро венгерского генерального штаба, возглавляемое полковником Хеннем. Его ответственному сотруднику Шентпетери, личному агенту адмирала Канариса, давно уже переданы «неопровержимые свидетельства» того, что разбомбившие венгерские города самолеты без опознавательных знаков были... советскими. Фашистское правительство Хорти получает предлог, чтобы вступить в войну с Советским Союзом на стороне гитлеровской Германии.

В Берлине на Тирпицуфер Канарис делает в секретном реестре лаконичную пометку: проведена, еще одна провокационная акция.

Конечно, в тот январский день 1940 года, почтительно слушая адмирала Канариса, полковник Отто Вагнер не имел представления об этих тайнах шефа абвера. Зато ему было во всех деталях известно нечто иное— то, что произошло четыре месяца назад, — операция «Глейвиц» (1 О провокационном нападении гитлеровцев на Глейвицкую радиостанцию рассказывалось в очерке Г. Каля «Я — человек, который начал мировую войну» («Вокруг света» № 2 за 1968 год).). Ведь гауптштурмфюрер Науёкс и его парни из СД устроили лишь шумовой спектакль на радиостанции, послуживший Германии предлогом для нападения на Польшу. Основную же часть операции проводили офицеры абвера, в том числе и полковник Вагнер.

...В то время как поднятые по тревоге гестаповцы и полицейские мчались в маленький германский городок Глейвиц, а части вермахта выходили на исходные позиции для атаки, специальные диверсионные группы н отряды абвера численностью свыше 5 тысяч человек под покровом ночи начали просачиваться через польскую границу. Одетые в штатское платье, снабженные польскими документами, они никому не бросились в глаза. Около двух часов ночи приехавший в Бреславль для руководства операцией Канарис приказал передать в эфир шифрованный пароль: «Эхо». Его приняли десятки портативных агентурных раций, настроенных на заранее обусловленную волну. Пулеметными очередями и взрывами гранат прокатилось это «Эхо» по польской приграничной полосе. Тысячи диверсантов абвера захватывали узлы связи, железнодорожные и шоссейные мосты, электростанции и предприятия, врывались в дома руководящих чиновников и видных политических деятелей. Малейшая попытка сопротивления, и человека убивали тут же на месте. Наутро Канарис с гордостью докладывал фюреру в Берлин о «подвигах» своих головорезов из будущей дивизии «Бранденбург», которая прославилась своими кровавыми зверствами и массовыми убийствами гражданского населения на оккупированных территориях в годы второй мировой войны.

— ...Учтите, полковник, чтобы успешно выполнить ваше ответственнейшее задание в Болгарии, нужно прежде всего овладеть рычагами активного политического воздействия на царя Бориса и его правительство. Главная ошибка вашего предшественника полковника Айзентрегера — в том, что он слишком полагался на их заявления и уверения. Мне нужны конкретные результаты. Дипломатическую же кухню оставьте нашему официальному посланнику, уважаемому обергруппенфюреру Гейнцу Бекерле... Я дам вам в Софии нескольких моих людей,— сделав ударение на последних словах, Канарис помолчал, словно перебирая в памяти фамилии.

Весь превратившись в слух, полковник Отто Вагнер терпеливо ожидал, когда шефу будет угодно прекратить ненужное притворство, ставшее его второй натурой.

— Запомните: Цанков, Кожухаров, ну и, пожалуй, Костов.

При этой фамилии Вагнер не сумел целиком скрыть своего удивления. Пусть Цанков и Кожух аров видные политические деятели, депутаты парламента. Но полковник Никола Костов — начальник всей болгарской военной разведки и контрразведки! Такого Вагнер не мог даже ожидать.

— Вам что-нибудь не ясно, полковник? — Канарис явно наслаждался произведенным эффектом.

— Никак нет, экселенц.

— Учтите, полковник, я делаю вам ценный подарок. Поэтому и от вас потребую как можно быстрее образумить этого провинциального хитреца Бориса. Пусть и не мечтает, что ему и дальше удастся вилять и заигрывать с англичанами. У нас нет времени для церемоний...

Вскоре после этого разговора германская колония в Софии пополнилась «экспертом по вопросам торговли» доктором Отто Делиусом. Что ж, нацистские концерны, такие, как «Герман Геринг», «Фарбениндустри», «АЕГ», все шире развертывали свои коммерческие операции в Болгарии, и появление еще одного представителя делового мира «третьего рейха» ни у кого не вызвало удивления.

Высокий, представительный мужчина с интеллигентной внешностью и аристократическими манерами, доктор Делиус быстро нашел дорогу в софийский свет. И лишь несколько человек среди высшего болгарского командования да руководители полиции знали, что «коммерсант» занимает достаточно высокий, хотя и засекреченный, пост «офицера для связи ОКВ при болгарском генеральном штабе», а точнее — главного резидента абвера. В распоряжении доктора Делиуса была даже собственная группа радистов, которые обеспечивали ему связь с Берлином, не спрашивая на то ничьего разрешения.

Впрочем, Вагнер-Делиус не слишком перегружал свои рации шифрованной перепиской. Недели проходили за неделями, а задача, поставленная Канарисом, по-прежнему была далека от завершения. Правда, «коммерсанту» удалось привлечь к работе нескольких болгарских политических деятелей. На заседаниях Народного собрания уже целая группа депутатов, в которую входили не только старые нацистские агенты Цанков и Кожухаров, но и Дени Костов, Минков, Шишков, с пеной у рта доказывала необходимость «тесного сотрудничества с «третьим рейхом». Их выступления подхватывались газетами «Днес», «Слово», «Зора», чьи редакторы получили на сей счет достаточно категорические указания от директора полиции безопасности Павлова — с ним доктор Дели-ус без труда нашел общий язык через посредничество его коллеги из военной разведки Николы Костова. И все же заключение договора между Германией и Болгарией затягивалось: царь Б,орис и его премьер Филов продолжали занимать уклончивую позицию.

Неяркий торшер рядом с письменным столом подчеркивал густые тени, притаившиеся в углах просторного кабинета резидента абвера. Сверкающий зеленым глазом огромный «Телефункен» заполнял комнату мягкими, грустными звуками. Передавали «Времена года» Вивальди, одного из любимых композиторов Делиуса. Откинувшись в глубоком кресле, он, казалось, целиком погрузился в музыку, забыв о Костове и Павлове, почтительно притихших напротив на большом кожаном диване. Мелодия оборвалась, и резкий, со скрипучими нотками недовольства голос хозяина, прозвучавший в наступившей тишине, заставил офицеров вздрогнуть:

— Итак, господа, вы считаете, что ваш политический режим идеален, поскольку вам удалось разделаться с оппозицией. «Самобытная болгарская система, нечто вроде сухой воды», — как утверждает этот ваш неудавшийся болтун от археологии Филов. — Немец не считал нужным скрывать издевку.

— Но, господин доктор, — осторожно вставил Костов, помнивший о желании Делиуса никогда не упоминать его воинского звания и обращаться к нему как к гражданскому лицу, — это действительно так. Народное собрание целиком на стороне правительства...

Доктор Делиус не дал ему закончить:

— Тогда как понимать последнее выступление депутата Любена Дюгмеджиева? «Только тогда, когда мы будем опираться на... пакт о ненападении и помощи с СССР, на такое высокое покровительство, чтобы нынче внуки наших освободителей снова охраняли нашу свободу, только тогда мы сможем сохранить нейтралитет Болгарии», — на память процитировал он. — Уж не потому ли, что правительство согласно с этой коммунистической пропагандой, оно проявляет нелояльность к рейху? У меня начинает складываться именно такой вывод, который, безусловно, придется довести до сведения моего руководства в Берлине.

Скрытая угроза, которую Павлов почувствовал в словах Делиуса, подстегнула обычно предпочитавшего держаться на втором плане шефа полиции безопасности:

— Мы неоднократно информировали господина доктора, что при теперешнем настроении среди населения враждебные изменения в нашей политике по отношению к России чреваты неприятными осложнениями. В некоторых кругах еще слишком сильны порочные чувства «славянского братства» к большевикам...

— Как вы знаете, господин Делиус, весь наш аппарат брошен на то, чтобы в кратчайший срок искоренить нездоровые настроения,— поспешил поддержать полковник Костов.

Делиус взял стоявшую на столе рюмку, понюхал ароматный коньяк и сделал маленький глоток.

— Вот именно, в кратчайший срок,— со значением повторил он. — Но будет, лучше, если мы скоординируем наши усилия в этом направлении... Я считаю, что приезд в Софию московской футбольной команды представит для этого отличную возможность...

Павлов и Костов, как по команде, недоуменно вскинули глаза на довольно усмехнувшегося полковника Отто Вагнера.

...За семнадцать лет службы в департаменте полиции Никола Гешев успел сменить немало разных кабинетов. Но по-настоящему он нашел себя, когда стал начальником отделения «А», занимавшегося «внутренней политической разведкой», а проще говоря, преследованием и уничтожением коммунистов и тех, кто сочувствовал им. «Работает как вол»,— одобрительно отозвался о Гешеве шеф полиции безопасности Павлов в беседе с резидентом абвера.

Задание, полученное им от Павлова, было необычным: срочно отпечатать в секретной типографии департамента полиции несколько сотен «коммунистических листовок» с призывами идти на штурм дворца, совета министров, воинских казарм, чтобы свергнуть царя и его «ненавистное правительство». Шеф полиции безопасности лично проверил готовую продукцию, приказал Гешеву спрятать аккуратно упакованные пачки в сейф и до поры до времени забыть о них.

В первых числах августа у начальника генерального штаба поздно вечером состоялось срочное совещание. Помимо самого генерала Лукаша, присутствовали еще четверо: командующий 1-й армией Кочо Стоянов, лощеный моложавый генерал, любимчик царя Бориса; изрядно волновавшийся и то и дело облизывавший сохнущие губы полковник Никола Костов; его подчиненный полковник Иван Недев, начальник отдела военной контрразведки, приземистый, мрачный, заросший черными волосами, и странно выглядевший среди военных мундиров в элегантном вечернем костюме доктор Делиус с неизменной сигаретой в тонких холеных пальцах пианиста.

— Как вы сами убедились, ваше превосходительство,— монотонно докладывал Недев, — все данные, бесспорно, говорят о том, что коммунистические заговорщики намерены совершить государственный переворот. Под маской футболистов из Москвы прилетят русские командиры, которые будут руководить восстанием...

Доктор Делиус периодически согласно кивал головой. Сведения, «добытые» разведкой полковника Костова, действительно были чрезвычайно важными. Положение, безусловно, требовало самых решительных мер, иначе...

«Совершенно секретно. Особой важности.

В связи с предстоящими матчами, которые состоятся 11 с. м. между Москвой и «Славней» и 14 с. м. между Москвой и нашей сборной на стадионе «Юнак», начальник гарнизона приказывает исполнить следующее:

1. В дни матчей, как и в дни встречи и проводов русских, не предоставлять никаких отпусков юнкерам, кадетам, курсантам и солдатам...

2. Дежурным частям и подразделениям находиться в боевой готовности.

3. Принять меры для усиления бдительности в районе казарм и складов.

4. Господам офицерам и подофицерам... в дни матчей с 16 до 21 часа находиться в казармах.

№ 161, 9 августа 1940 года.

Тумбин, подполковник, комендант столицы».

Резидент абвера полковник Отто Вагнер имел все основания быть довольным текстом приказа о приведении софийского гарнизона в полную боевую готовность. Совещание у генерала Лукаша прошло не зря. Можно не сомневаться, что, когда из окон гостиницы «Славянская беседа», где разместятся русские футболисты, польется дождь «коммунистических листовок», а специально отобранные Цанковым группы из «Союза ратников», «Легиона» и «Бранника» (1 «Союз ратников», «Легион», «Бранник» — военизированные фашистские организации.) обстреляют правительственные здания, колебаниям Бориса и его правительства придет конец...

Сотни спортсменов и молодых рабочих собрались в этот солнечный день на софийском аэродроме «Божуриште», чтобы встретить советских футболистов.

— Ура-а-а! Да здравствуют дорогие братушки!— раздались приветственные крики, когда игроки московского «Спартака» вышли из самолета. Они не смолкали и на всем пути к центру Софии, и на площади у «Славянской беседы», где с утра толпился народ, чтобы выразить свои симпатии к Советской России и ее посланцам.

Скучившиеся по краям площади и в прилегающих переулках полицейские нервно поглядывали на офицеров, ожидая приказа разогнать стихийную демонстрацию. В своих кабинетах Павлов, Костов, Делиус замерли у телефонов. Сейчас раздастся звонок, и черное ухо трубки донесет условный сигнал: «Голуби выпорхнули!» — «Листовки летят над площадью из окон гостиницы!»

...Солнечный зной постепенно сменила вечерняя прохлада, толпа перед «Славянской беседой» поредела и разошлась, вернулись в казармы усиленные наряды полиции, а «голуби» так и не появились.

Позднее, несмотря на тщательное расследование, ни болгарская полиция, ни местная агентура резидента абвера Делиуса-Вагнера так и не смогла выяснить имени неизвестного смельчака, сорвавшего тщательно разработанный план, который должен был подтолкнуть царскую Болгарию в объятия нацистской Германии.

Доверенный сотрудник начальника отделения «А» Гешева Ячо Радев, как и было намечено, появился в гостинице под видом приезжего накануне вечером. Запершись в заранее оставленном для него номере, он преспокойно улегся спать, для верности запрятав саквояж с листовками под кровать. Когда же полицейский проснулся, то с ужасом обнаружил, что ночью кто-то проник в номер и вылил в «драгоценный саквояж» несколько литров оливкового масла. «Голуби» доктора Делиуса оказались безнадежно испорченными.

Фиаско с провокационными листовками надолго лишило полковника Отто Вагнера душевного равновесия. Он лучше, чем кто-либо, представлял, что ожидает его в случае срыва столь ответственного задания начальника абвера адмирала Канарнса...

В Берлине в генеральном штабе ОКХ уже началось планирование войны против Советского Союза. 22 июля 1940 года на совещании у фельдмаршала Браухича с участием высшего генералитета Гитлеру были доложены общие наметки стратегического замысла. Фюрер спешил, и поэтому разработка планов восточного похода велась лихорадочными темпами. 5 августа начальник штаба 18-й армии представил ОКХ свой вариант плана «Отто», как первоначально именовалось нападение на СССР. К 17 сентября были готовы предложения генерал-майора Паулюса по стратегическому развертыванию германской армии у советской границы. Сведенные воедино, оба эти документа и легли в основу пресловутого плана «Барбаросса», подписанного Гитлером 18 декабря 1940 года.

И пусть полковник Вагнер оставался в неведении, о замыслах ставки фюрера, чутье разведчика и просто здравый смысл опытного офицера убеждали в одном: Балканам отводится далеко не последняя роль как экономической базы для ведения войны и стратегического плацдарма для действий против южного фланга русских, особенно на Черном море. Тем более что шифрованные депеши с Тирпицуфер становились все более угрожающими, заставляя цепляться за любые, даже самые примитивные, средства, если те обещали хоть отдаленный шанс на успех...

Спасительную идею невольно подал во время очередного разноса, которые изнервничавшийся доктор Делиус все чаще устраивал ему, окончательно перетрусивший Цанков. Правда, бывший премьер не располагал главным — доказательствами, но резидент абвера решил попробовать обойтись без них. Блеф, если он проводится с достаточной твердостью и непреклонностью, может компенсировать многое.

За время пребывания в Софии Делиус хорошо изучил Любомира Лулчева. Это была весьма своеобразная и колоритная личность — мистик, астролог, хиромант да к тому же ближайший советник царя Бориса, по слухам, пользовавшийся почти безграничным влиянием на суеверного и впечатлительного монарха. Резидент Канариса как-то попытался воздействовать на последнего через Лулчева, но без особого успеха — астролог отделывался туманными ссылками на неблагоприятное расположение звезд.

Когда придворный «звездочет» и на сей раз перешел к своей излюбленной теме, Делиус бесцеремонно оборвал его:

— Все это мало интересует меня в данный момент, господин Лулчев. Будет куда целесообразнее, если мы вернемся на грешную землю.

Подчеркнуто сухой тон гостя заставил Лулчева насторожиться.

— Я хочу напомнить вам один относительно давний эпизод из жизни вашего обожаемого царя. Вам известно, что 7 июня 1923 года Борис вместе с двумя своими сестрами поехал в село Славовица в гости к главе собственного правительства господину Александру Стамболийскому, на его виллу. Царь был настолько любезен, что не только захватил подарок премьеру — первые фрукты из собственной оранжереи, но и соизволил остаться ночевать у гостеприимного хозяина...

Лулчев никак не мог сообразить, куда клонит столь необычно державшийся сегодня германский «офицер связи».

— Так вот, пока Борис с интересом расспрашивал господина Стамболийского о его прогрессивных проектах, адъютант царя вышел осмотреть приготовленные для монарха покои. Заодно этот «догадливый» офицер умудрился заглянуть на личную радиостанцию хозяина виллы и весьма квалифицированно вывести ее из строя. Когда же через день резиденция премьера Стамболийского подверглась нападению бандитов, вызвать помощь оказалось невозможно — связь с внешним миром была прервана. Ночлег коварного царя Бориса стоил жизни главе его правительства...

Побледневший Лулчев молча слушал падавшие, словно тяжелые глыбы, подробности. На лбу его выступил холодный пот. До него когда-то ДОХОДИЛИ неясные слухи о всей этой запутанной истории, но откуда пронюхал о ней этот проклятый пруссак? Шантаж, самый откровенный шантаж. И все же господин Лулчев не знал, как положить ему конец.

— Заинтересованные лица располагают заверенными документами об этом любопытном эпизоде, — доктор Делиус был академически бесстрастен. — И они считают, что и в ваших и в наших интересах, если то, что произошло на вилле в селе Славовица в 1923 году, не всплывет... Вам ясно, какие последствия это могло иметь бы для царя Бориса и его окружения? — Делиус впился взглядом в лицо царского советника, «Эта хитрая бестия отлично поняла, что к чему. Дважды повторять не придется», — облегченно подумал резидент. — Впрочем, это, так сказать, лишь гипотетическая возможность. Смею надеяться, что наша беседа будет способствовать дальнейшему объединению усилий наших стран против красной опасности, борьбе с которой посвятил свою жизнь наш фюрер...

20 января правительство царя Бориса официально объявило о решении присоединиться к Тройственному пакту и пропустить войска вермахта на свою территорию. 1 марта в Вене подписывается соответствующий протокол, а на следующий день по болгарским дорогам запылили колонны германских танков и мотопехоты. Все 16 военных аэродромов страны переданы в распоряжение люфтваффе, а Варна и Бургас стали оперативными базами фашистского флота. Пройдет меньше четырех месяцев, и, прикрываясь наличием дипломатических отношений между СССР и Болгарией, они будут отсюда по-воровски нападать на советские корабли в Черном море, превращать в руины советские города. «Наш нейтралитет более выгоден Германии, чем объявление войны Советам»,— цинично заявит болгарский посланник в Мадриде Драганов на вопрос каудильо Франко, почему Болгария не воюет с СССР.

...Сияющий полковник Отто Вагнер с новеньким рыцарским крестом с дубовыми листьями, приколотым на темном галстуке, принимал поздравления коллег-абверовцев, нахлынувших в Софию.

Сегодня Вагнер-Делиус торжествовал. Но вскоре ему пришлось привыкать и к огорчениям, которых становилось все больше и больше. Поработить болгарский народ оказалось непосильным делом.

Война предстояла беспощадная, и каждый народ, как и каждый человек, должен был выбрать свое место. Болгарский народ выбрал его, откликнувшись на призыв Центрального Комитета партии коммунистов, с которым тот выступил 22 июня 1941 года.

«Болгарский народ!..

Не позволим фашистским варварам использовать наши продовольственные запасы, наши дороги и железнодорожный транспорт, наши аэродромы для преступной войны против братского СССР! Всеми силами и средствами, всеми возможными способами будем препятствовать германскому фашизму и его агентам использовать нашу страну и нашу кровь для гнусного и кровавого дела порабощения народов! Встанем в единый фронт народов, борющихся не на жизнь, а на смерть против фашистского варварства!

Все на борьбу!»

С. Милин

Охотники за Маргаритой

В день свадьбы своей дочери бог Кришна погрузился в морскую пучину, чтобы принести ей самый прекрасный и редкостный из драгоценных подарков, и вынырнул с жемчужиной, излучавшей мягкий и таинственный блеск.

Об этом рассказывают «Веды» — священные книги Древней Индии. «Веды» приписывают жемчугу свойства талисмана: тому, кто носит его на шее, не страшны никакие беды.

...Плиний Старший описывает знаменитый случай, который произошел во время пира, устроенного Клеопатрой в честь Марка Антония. Прекрасная Клеопатра поспорила с Марком Антонием, что сумеет приготовить питье, самое дорогое из всех когда-либо существовавших в мире. Марк Антоний ответил, что если кто и приготовит крайне дорогостоящий напиток, так только он. И, не откладывая дела в долгий ящик, римский полководец разослал гонцов во все концы Римской империи, чтобы те привезли ему самые дорогие и редкостные напитки... и все-таки проиграл пари. Клеопатра взяла одну из двух гигантских жемчужин, что носила в ушах, растворила ее в уксусе и выпила это питье. Столь разорительный «коктейль» был, пожалуй, не по карману даже самонадеянному Марку Антонию, ибо жемчуг ценился высоко с самых давних времен. Ценился он не только потому, что истинный, правильной формы и ровно окрашенный жемчуг очень редок, но и потому, что добыча его была всегда делом опасным и рискованным. Ловля жемчуга требует знаний, навыков и умения, и люди, которые ею занимались и занимаются, посвящают ей всю жизнь. Их секреты строго хранились и передавались только по наследству. Добыча жемчуга становилась профессией замкнутых групп людей или целых народов, но никогда ею не мог заняться чужак.

Старейшее и самое знаменитое место добычи жемчуга — Манарский залив у крайней южной точки Индии, где находится город Туттуккуди. Он и поныне крупнейший мировой центр торговли жемчугом.

Со времен Александра Македонского добывают жемчуг по всей аравийской стороне Персидского залива. Ловят его и на песчаных банках Бахрейнских островов. Называется этот жемчуг «бомбейским», поскольку именно в этом городе продавали большую его часть.

Ловят жемчуг в море Сулу у северо-восточного побережья Борнео. Жемчужные устрицы обильно населяют и прибрежные воды островов Ару на юго-западе Новой Гвинеи.

Христофор Колумб обнаружил, что индейцы добывают жемчуг в Мексиканском заливе, а в 1579 году Филипп II Испанский получил огромную — в 1000 гран — жемчужину с острова Маргарита в Карибском море. (Кстати, остров назван так из-за обилия жемчужных раковин, ведь «Маргарита» по-латыни и обозначает «жемчуг».) Наконец, большое количество жемчуга вылавливают у берегов Японии.

Каждый год появляются на жемчужных аукционах молочно-голубоватые круглые горошины, и грушевидные розовые, и загадочно мерцающие жемчужины южных морей, и черные — дар Мексиканского залива. Не каждому искателю жемчуга доводится выловить такую жемчужину за всю свою жизнь.

Их вес определяется в гранах, «жемчужных гранах». Гран — это 50 миллиграммов. Стоимость жемчужины зависит от квадрата ее веса. И если жемчужина весит один гран, она стоит десять долларов, а жемчужина в два грана стоит уже сорок.

Иную жемчужину только в микроскоп и углядеть, другая — с горошину, а иногда — очень редко — встречаются жемчужины с голубиное яйцо. Но самая большая редкость — черная большая жемчужина. Их так мало, что каждой из них дают имя. Одну такую выловил у побережья Мексики индеец Буэнавентура Хильес в 1904 году. Ее назвали «Ренья астека» — «Королева ацтеков». О ней и о судьбе нашедшего ее Буэнавентуры до сих пор рассказывают мексиканские искатели жемчуга.

Буэнавентура сразу разбогател. Относительно, конечно, потому что он получил едва ли пятидесятую часть стоимости «Королевы». Но для него это все равно было целое состояние, и он мог бы совершенно спокойно бросить свое изнурительное ремесло и заняться чем-нибудь другим. Но от неожиданной удачи Буэнавентура Хильес слегка тронулся. Он вбил себе в голову, что обязательно найдет, должен найти пару «Королеве». Он даже придумал не найденной еще жемчужине имя «Эль Рей Монтесума» — «Король Монтесума». Он нырял без устали, целыми днями не появляясь на берегу, и работал только в одиночку, без напарника. Но однажды Буэнавентура Хильес не вернулся, и на четвертые сутки люди отправились в море искать его. Но нашли только лодку. Пустую лодку...

Кто из искателей жемчуга не мечтал найти такие перлы, как «Королева жемчужин» весом в 112 гран, «Регент» — 346 гран, «Шах-Сафи» — 513 гран или «Хонэ», чей вес — 1888 гран — кажется невероятным даже тем, через чьи руки прошли неисчислимые сотни жемчужин!

Но наш рассказ не о счастливцах, поднявших из глубин «Шах-Сафи» или «Хонэ». Мы хотим рассказать о тех безымянных, кто изо дня в день опускается на дно морское и собирает там множество раковин в надежде, что в одной из них блеснет изменчивым счастьем жемчужина...

Парава — люди-рыбы

У южных берегов Индии лов жемчуга начинается в середине марта и длится около пятидесяти дней.

От берега отваливает флотилия — 60—70 каноэ, в каждом по 15 человек, все из племени парава. Само слово «парава» по-тамильски значит «летучая рыба».

Каноэ выходят еще до восхода солнца, чтобы успеть до большой жары на заранее намеченную жемчужную отмель. Такие отмели называются «пар», а люди, которые умеют их находить, — «пармандади». Как пармандади находят отмели, как без компаса и карт выводят на них каноэ — наследственная их тайна; недаром все пармандади — выходцы из одной семьи. Отыскав отмель, они делят ее на участки, чтобы каждому каноэ досталось поровну раковин.

У самой отмели каноэ собираются — служат короткую мессу; парава ревностные католики, и, не попросив у мадонны защиты от акул, ни один из них в воду не нырнет. С флагманского каноэ опускают статую девы Марии на тонкой бечевке. Статуя свинцовая, поэтому погружается быстро. Но парава еще медлят. Мадонна мадонной, а акулы могут и не послушаться... Минут пять ныряльщики шлепают веслами по воде и оглушительно кричат. Но и этого мало: у каждого парава надет на шее на шнурке индусский амулет — заклятие бога Кришны, покровителя искателей жемчуга. Эти амулеты изготовляют многие уже сотни лет мужчины из семейства Кадалкатти. Один из Кадалкатти всегда сопровождает ловцов.

И уж на самый критический случай — если на акул не подействуют ни христианские, ни индусские заклинания — все парава берут с собой «тхакку», короткое копье из железного дерева. Парава ныряют с камнем, привязанным веревкой к лодке. Когда ныряльщик достигает дна, камень вытаскивают, и с ним идет под воду другой. Обычно одним камнем пользуются двое-трое ныряльщиков, и камень им служит не только грузом, но и единицей измерения добычи: один камень — это то количество раковин, которое собирает ныряльщик за одно погружение. Тренированные ныряльщики могут оставаться под водой в среднем от 50 до 80 секунд, но легенды парава рассказывают о великих мастерах, которые могли пробыть под водой полных шесть минут!

Индийские ловцы погружаются в воду без защитных очков и масок и ощупью, вслепую собирают свою добычу. За день ныряльщик погружается раз сорок-пятьдесят и вылавливает примерно двести раковин.

Парава начинают учиться нырять с пяти лет. Восьмилетний мальчишка без труда погружается на четыре метра. В пятнадцать лет парень работает уже наравне со взрослыми. К тридцати годам у ныряльщиков от морской соли обычно портится зрение. Вода на большой глубине холодная, поэтому вторая профессиональная болезнь парава — ревматизм. К пятидесяти годам ныряльщик уже выбывает из строя...

Выловленный жемчуг сдают вечером. Его принимают в своих конторах «месайкарары». Это слово вовсе не значит «скупщик жемчуга» или «специалист». Оно переводится как «едящий за столом» в отличие от скудно «едящих в лодке» ловцов жемчуга. (Парава выходят в море натощак. Только на полпути к отмели они съедают немного холодного риса и сушеной рыбы.)

«Месайкарары» — потомки королей парава, и некогда подданные принадлежали им душой и телом. Теперь им принадлежат каноэ, мастерские по обработке жемчуга, сети, корзины и все прочее оборудование для лова, включая и свинцовую статуэтку девы Марии, которая должна помогать в тяжелом ремесле храбрых и нищих «людей-рыб» парава...

«Ама» — ныряльщицы Японии

С незапамятных времен сбором жемчуга в Японии занимаются «ама» — женщины-ныряльщицы. В этой стране, где до последнего времени женщина не имела даже права работать вне дома и во всем зависела от супруга, «ама» была странным исключением — женщина, сама содержащая семью. Поселения «ама» прячутся обычно в уединенных местах побережья к югу от Токио. Распорядок дня «ама» не изменился за сотни лет. Начало работы — всегда в девять утра, «час угря», как его называли в старой Японии. Длинной вереницей движутся женщины — от 14 до 75 лет — по прибрежному песку к морю, собираются вокруг огромных костров, пылающих на пляже, греются, затем сбрасывают одежду.

Приспособления для лова традиционны и чрезвычайно просты: легкая сетка, небольшой деревянный бочонок со стеклянным дном, сквозь которое просматривают дно морское, а во время отдыха между погружениями пользуются как поплавком. На лицах—маски, похожие на обычные маски для подводного плавания, но в оправе из дерева. «Ама» повязывают волосы платком, застегивают на талии утяжеленный свинцовым шаром пояс и занимают места в баркасах. Рулевые на баркасах — молодые парни. Нагруженная лодка очень тяжела, и с ней под силу справиться только мужчине. Держась за веревку, «ама» без всплеска уходит под воду. Через полторы минуты «ама» всплывает за глотком воздуха. После часа работы (а за час она погружается двадцать раз) ныряльщица поднимается в баркас и минут десять лежит без движения. Так продолжается часов до пяти, потом лодки возвращаются к берегу...

Возвращение совсем непохоже на утреннее веселое шествие. Одежда, принадлежности для ныряния, большие корзины для провизии взвалены на усталые плечи, и процессия медленно движется к деревне, еле волоча ноги. И так каждый день. Но при всем том «ама» довольны многотрудной судьбой и дочерей с младенчества готовят к своей профессии. Занятие это наследственное, и женщине «со стороны» нипочем не стать «ама».

Дело в том, что «ама» зарабатывает больше квалифицированного японского рабочего, больше служащего, больше врача. Она самостоятельный человек в семье, более того — она сама может выбрать себе мужа.

Япония — первая страна, где жемчуг начали разводить искусственно, где его производство поставлено «на поток». В мантию молодых раковин-жемчужниц вводят осторожно шарик из перламутра, а раковину потом кладут в специальный плавучий садок. Десять лет наращивает жемчужница на шарик слои перламутра. Из сотни раковин в четырех образуется жемчуг — круглый, аккуратный и не совсем настоящий. Нет в нем той неправильности, которая делает жемчужину не просто перламутровым шариком, а чудесной и неожиданной игрой природы. Этот жемчуг стоит значительно дешевле настоящего. Но его производят много, настолько много, что утратила смысл добыча «рядового», мелкого жемчуга.

И большая часть «ама» — ныряльщиц за жемчугом — занимается теперь сбором водорослей. (Это дело надежное: из водорослей делают особое вещество — агар-агар, а он всегда нужен промышленности для производства желе, паст, лаков и многого другого.) Но два месяца в году «ама» собирают на дне жемчужные раковины, охотясь, правда, только за редкостными экземплярами.

Многих удивляет, что в Японии, предельно насыщенной всякой техникой, «ама» опускаются под воду без простейшего водолазного оборудования. Ведь с кислородным баллоном за спиной можно было бы беспрепятственно работать под водой много дольше, чем это делают «ама».

Разгадка очень проста. Дело в том, что промысел «ама», пользующихся только простейшим инструментом, очень выгоден, а любое более сложное оборудование удорожило бы себестоимость жемчуга.

Кто полезет под воду добровольно?

...Рабы попадали в княжества Аравийского полуострова разными путями: кого похищали в Африке, кого продавали черные паломники к святым местам, чтобы оправдать долгую дорогу. Рабов продавали на невольничьих рынках, и путь их оттуда тоже был разный: женщины — в гаремы, мужчины — в телохранители князьков и шейхов. Покупали рабов и ловцы жемчуга, не первую тысячу лет осваивавшие жемчужные отмели Персидского залива. Покупали только мальчиков не старше восьми лет — с широкой грудью и сильными руками — и увозили на побережье, в «школу».

...Зажав коленями камень, мальчики погружались в воду. Сначала на небольшую глубину и на недолгое время. Потом глубже и дольше. Хозяин сидел на берегу, следил по песочным часам: кто раньше вынырнет — того плетью. Три раза вынырнешь не вовремя, останешься без ужина. Есть много тоже не давали: ловцу жемчуга толстым быть совсем ни к чему. Через три года обучения — из десяти его выдерживали шесть-семь — ребят распродавали в самые далекие уголки побережья, и торговец зарабатывал на них вдесятеро. К этому времени они умели ползать под водой по дну и отыскивать жемчужные раковины.

Хозяева платили за ныряльщиков много и умели заставить отработать истраченные деньги. Лов в Персидском заливе шел почти круглый год, и каждую ночь выходили за добычей длинные лодки. В жаркое время дня лов прекращали, раба привязывали за ногу к ноге хозяина: пусть отдыхает, но не помышляет о побеге; ведь человек, который так хорошо умеет нырять и плавать, не ровен час и убежит.

К сорока годам, если удавалось до этого возраста избежать острых акульих зубов, ловец терял свою ценность: полуслепой, изможденный, с распухшими ревматическими суставами. И тогда хозяин проявлял милость, а заодно и исполнял долг благочестивого мусульманина — даровал рабу свободу. Отныне тот мог идти на все четыре стороны. Только вот идти было некуда. И возникали на окраинах городов нищие поселки бывших рабов.

Отмена рабства сразу поставила под удар жемчужный промысел. Ведь до тех пор обязанности были строго разграничены: один искал жемчуг на дне, другой сортировал его на берегу, третий его скупал, четвертый перепродавал. А в основании пирамиды стоял ныряльщик — бесправный раб, которого можно было купить и продать, избить и убить, послать на дно и погнать со двора.

Промысел — по крайней мере традиционный — умирает. Сейчас еще остались взрослые ныряльщики, у которых просто нет никакой другой профессии, кроме этой. Но кто займет их место? «Школы» маленьких невольников-ловцов перестали существовать, а как иначе найти человека для такой работы?

Не зря же говорит арабская пословица: «Разве кто полезет под воду по своей воле?..»

М. Климова

Габриэль Гарсиа Маркес. Десять дней на плоту в Карибском море

Продолженне. Начало в № 5.

Когда я осознал наконец, что меня окутала тьма, что я едва могу разглядеть собственную вытянутую руку, мне показалось, что мне не справиться с охватившим меня отчаянием. Теперь, оказавшись во мраке ночи, я понял, что не был столь одиноким в дневные часы. По-настоящему одиноким я почувствовал себя в темноте, на плоту, которого я не видел, а только чувствовал под собой, глухо скользящем в густой воде моря, населенной странными существами. Я посмотрел на светящийся циферблат моих часов. Было без десяти семь. Когда мне показалось, что прошло часа полтора или два, я снова посмотрел на часы: было без пяти семь... Наконец, минутная стрелка добралась до цифры двенадцать — наступило ровно семь часов вечера, и небо было густо усыпано звездами. Но мне казалось, времени прошло столько, что уже пора было наступить рассвету. И я все еще думал о самолетах...

Моя первая ночь в Карибском море

Мне стало холодно. Невозможно оставаться сухим на таком плоту. Даже когда сядешь на борт, ноги остаются в воде, потому что днище из сети, провисая, уходит в воду почти на полметра. В восемь часов вечера в воде было теплее, чем на воздухе. Я знал, что, лежа в воде на середине плота, я был бы в безопасности, отделенный от морских животных прочной сетью. Но этому учат в морской школе, и этому только там веришь, когда инструктор демонстрирует все на небольшой модели, а ты сидишь на скамье в два часа дня среди сорока своих товарищей. Но когда ты один посреди моря, ночью, потерявший надежду, слова инструктора кажутся совсем бессмысленными. Я знал одно: ноги мои погружены в чужеродный мир морских животных, и, хотя рубашку мою трепал холодный ветер, я не смел оставить борт плота. По словам инструктора, это самое ненадежное место на плоту, и все же только там я был дальше всего от тех громадных, неведомых существ, которые, я ясно слышал, таинственно проплывали мимо.

В эту ночь я не сразу нашел Малую Медведицу, затерянную в чаще бесчисленных звезд. Казалось, что на всем просторе неба невозможно найти ни одной пустой точки. Но когда я все же нашел Малую Медведицу, никуда больше смотреть мне уже не хотелось. Глядя на нее, я чувствовал себя не таким одиноким. В Картахене, когда получали увольнительную, мы сходились ночью на мосту Манга, и Рамон Эррера пел что-нибудь, подражая Даниелю Сантосу, а кто-нибудь аккомпанировал ему на гитаре. Сидя на каменном парапете, я всегда видел Малую Медведицу у склона горы Серро де ла Проа. И в ту ночь, когда я сидел на борту плота и смотрел на небо, мне представилось на минуту, будто я на мосту Манга, будто рядом со мной сидит Рамон Эррера и поет под аккомпанемент гитары, и будто Малую Медведицу я вижу не в двухстах милях от берега, а у склона Серро де ла Проа. Я думал также и о том, что, быть может, в Картахене кто-то еще тоже смотрит на Малую Медведицу, и это скрашивало мое одиночество.

В течение всей этой первой ночи ничего не произошло, и, вероятно, от этого ночь была особенно длинной. Трудно описать ночь, проведенную на плоту, если ничего не произошло, если был только страх перед морскими животными и были часы со светящимся циферблатом, на которые невозможно не смотреть каждую минуту. В течение моей первой ночи на плоту я смотрел на часы чуть ли не каждую минуту. Это была настоящая пытка. Я решил: чтобы меньше зависеть от времени, надо снять часы и положить их в карман. Когда я уже больше не мог терпеть и снова посмотрел на часы, было без двадцати девять. Есть и пить еще не хотелось, и я почувствовал, что вполне в состоянии дождаться следующего дня, когда прилетят самолеты. Но вот часы, казалось мне, могут свести с ума. В отчаянии я снял их с руки и хотел положить в карман, но мне пришло в голову, что лучше будет бросить их в море. Я не мог решиться, а потом испугался: без часов я буду еще более одиноким. Я снова надел их на руку и стал смотреть на циферблат не отрываясь, так же как днем смотрел до боли в глазах в одну точку на горизонте.

После двенадцати мне уже хотелось плакать. Я не заснул ни на минуту и даже не пытался заснуть. С той же надеждой, с какой вечером ожидал увидеть самолеты на горизонте, я всю вторую половину ночи искал огни кораблей. Долгие часы я вглядывался в ночное море, спокойное, необъятное, тихое, но не видел никаких огней, отличных от мерцания звезд. В предрассветные часы стало холодней, и казалось, что все мое тело излучает жар солнца, накопленный в течение дня под кожей. От холода оно только сильней горело. После двенадцати начало болеть правое колено, да так, точно соленая вода проникала до самых костей. И однако, все это было где-то далеко. Не о теле своем я думал, а об огнях кораблей. И думал: если в этом бесконечном одиночестве, в этом глухом шуме волн покажутся огни корабля, я крикну так, что меня услышат на любом расстоянии.

На море рассветает не так медленно, как на суше. Небо побледнело, начали исчезать звезды, а я все переводил взгляд с часов на горизонт и обратно. Стали смутно видны контуры моря. Нельзя было поверить, что ночь продолжается столько же, сколько и день, и нужно провести ночь на плоту посреди моря, неотрывно следя за стрелкой часов, чтобы убедиться в том, что ночь бесконечно длиннее дня. Но когда вдруг начинает светать, ты чувствуешь такую усталость, что почти не видишь рассвета.

Так было со мной в ту первую ночь на плоту. Когда стало светать, мне уже было все равно. Я не думал ни о еде, ни о питье, не думал ни о чем до тех пор, пока ветер не стал теплее, а поверхность моря не стала золотистой и гладкой. Я не спал всю ночь, но в этот миг почувствовал себя проснувшимся. Я растянулся на плоту, и кости мои заныли. Кожа тоже болела. Но утро было сияющее и теплое, и теперь, при свете дня, в мягком дуновении ветра, я почувствовал, что еще способен ждать. И я уже не был одиноким человеком на плоту, и в свои двадцать лет я впервые почувствовал себя совершенно счастливым.

Плот продолжал свое движение, но вокруг все оставалось неизменным, как будто я не двигался с места. В семь часов я подумал об эсминце. Там было время завтрака. Представил себе моряков, сидящих за столом. Они ели яблоки. Потом подадут яичницу. Потом мясо. Потом кофе с молоком. Рот наполнился слюной, и желудок свела судорога. Чтобы отвлечься от этих мыслей, я погрузился на сетчатое дно плота в воду по шею. Вода омыла обожженную спину, и я почувствовал себя здоровым и полным сил. Я долго пролежал там в раздумье, спрашивая себя, зачем я пошел на корму с Районом Эррерой, а не остался лежать на своей койке. Я воссоздал в уме, минута за минутой, все подробности трагедии и решил, что вел себя крайне глупо и совершенно случайно оказался жертвой. Я подумал, что мне просто не везет, и от этого сразу стало как-то тоскливей. Но я взглянул на часы и успокоился. Время шло быстро: было уже полдвенадцатого.

Близился полдень, и я вновь вспомнил о Картахене. «Не может быть, чтобы мое исчезновение прошло незамеченным», — думал я. Я даже стал жалеть о том, что забрался на плот; мне представилось, что мои товарищи были спасены, и по вине плота, который отнесло в сторону ветром, я единственный оставшийся в море — мне просто не повезло...

Эта идея еще не успела оформиться до конца, когда мне показалось, что я вижу на горизонте какую-то точку. Я стал на ноги, не сводя глаз с этой движущейся черной точки. Было без десяти двенадцать. Я смотрел с таким напряжением, что небо заискрилось светящимися точками. Но черная точка продолжала двигаться прямо на меня. Через две минуты я уже хорошо различал ее форму. Двигаясь по сверкающей синеве неба, она вспыхивала иногда слепящим металлическим блеском. Уже болела шея, а глазам трудно было вынести свет неба, но я смотрел не отрываясь: летящий предмет шел точно по направлению к плоту. В эту минуту я не почувствовал себя безмерно счастливым, меня не охватила неистовая радость. Глядя на приближающийся самолет, я ощущал только необыкновенную душевную легкость и спокойствие. Я снял не спеша рубашку. Мне казалось, что я точно знаю, когда именно нужно подать знак. Минуты две я ждал с рубашкой в руке, чтобы самолет приблизился. Он шел прямо на меня. Когда я поднял руку и начал махать рубашкой, я уже явственно различал гул его моторов, перекрывающий шум волн.

У меня появился спутник...

Я отчаянно махал рубашкой в течение по крайней мере пяти минут. Но скоро увидел, что ошибся: самолет летел вовсе не к плоту. Он пролетел в стороне, и на такой высоте, с которой невозможно было меня заметить. Потом он развернулся, полетел в обратном направлении и стал теряться на горизонте в том самом месте, откуда появился. Я так и остался стоять на плоту, под палящим солнцем, и смотрел, ни о чем не думая, на удаляющуюся черную точку, пока она не растаяла на горизонте. Тогда я сел. Я почувствовал себя несчастным, но надежды не терял и решил как-то защититься от солнца. Я лег на широкий борт лицом вверх и накрыл голову мокрой рубашкой, но старался не заснуть на борту, зная, как это опасно. Я подумал о самолете, и теперь у меня уже не было полной уверенности, что он искал меня.

Тогда, лежа на борту, я впервые испытал пытку жажды. Начинается с того, что густеет слюна и сохнет глотка. Было сильное искушение выпить морской воды, но я знал, что это только повредит. Позже можно будет попить ее немного. Внезапно я позабыл о жажде. Там, над моей головой, покрывая шум волн, раздался звук самолета. Окрыленный, я вскочил на ноги. Этот самолет приближался оттуда же, откуда первый, и летел прямо на меня. Когда он пролетал надо мной, я снова замахал рубашкой. Но он был слишком высоко. Пролетев мимо, он исчез из виду. Потом он повернул обратно, и я увидел его сбоку. Он летел туда, откуда появился. «Вот теперь явно ищут меня», — подумал я и сел с рубашкой в руке, ожидая новых самолетов.

Мне стало ясно: самолеты появляются и исчезают в одной и той же точке — значит, там земля. Я знал теперь, куда надо направить плот. Но как? Сколько бы плот ни прошел за эту ночь, до берега, наверно, было еще очень далеко. Да и долго ли смог бы я грести, когда от голода у меня в желудке начались спазмы? Особенно же мучила жажда. Даже дышать становилось все труднее.

В 12 часов 35 минут неожиданно появился огромный черный гидросамолет. Он с ревом пронесся над моей головой. Сердце так и подскочило у меня в груди. Я совершенно ясно увидел человека, высунувшегося из кабины и наблюдавшего море в черный бинокль. Самолет пролетел так низко, в такой близости от плота, что мне показалось, будто я всем телом ощутил биенье его моторов. Я легко опознал его по знакам на крыльях: это был самолет береговой охраны зоны Панамского канала. Он улетел, но я не сомневался, что человек с черным биноклем видел, как я махал ему рубашкой. «Меня заметили!» — крикнул я, все еще махая рубашкой, и начал прыгать, обезумев от радости.

Не прошло и пяти минут, как опять появился тот же черный самолет. Теперь он летел в противоположном направлении, но на той же высоте. Он летел с креном на левое крыло, и в кабине я вновь увидел того же человека с биноклем в руках. Я замахал рубашкой, теперь уже спокойно, словно приветствуя своих спасителей. По мере приближения самолет стал постепенно снижаться. Некоторое время он летел по прямой, почти касаясь воды. Я решил, что он приводняется, и приготовился грести к нему, но вскоре он набрал высоту, развернулся и в третий раз пролетел надо мной. Я подождал, пока он окажется над моей головой, и несколько раз махнул рубашкой. Я ждал, что он еще ниже пролетит над плотом, но произошло обратное — он быстро набрал высоту и скрылся в направлении земли. Но я больше не беспокоился: я был уверен, что меня заметили. Не могло быть, чтобы меня не заметили, когда пролетали так низко над самым плотом. Успокоенный, почти счастливый, я сел на борт и стал ждать.

Прошел час. Я сделал важный вывод: в той стороне, откуда появились первые самолеты, несомненно, была Картахена, а там, где скрылся черный самолет, была Панама. Я рассчитал, что если плыть по прямой, лишь слегка отклоняясь от направления ветра, то можно добраться до берега где-то около курорта Толу.

Я ждал, что не позже чем через час меня спасут. Но час прошел, и ничего не произошло. Вокруг все то же синее, чистое и совершенно спокойное море. Прошло еще два часа. И еще час, и другой. А я все сидел неподвижно, наблюдая за горизонтом. В пять часов вечера солнце начало клониться к закату. Я все еще не терял надежды, но уже начал беспокоиться. Я никак не мог понять, отчего они так тянут с моим спасением. Горло совсем пересохло, дышать становилось все труднее. Я глядел в забытьи на линию горизонта, как вдруг, сам еще не зная почему, подскочил и прыгнул в середину плота. Не спеша, как бы подстерегая добычу, у борта проплывала акула.

Это было первое живое существо, которое я увидел за тридцать три часа плавания на плоту. Плавник акулы на поверхности моря всегда вызывает ужас: всем известна прожорливость этого хищника. Но внешне нет ничего более безобидного, чем плавник акулы. Совсем непохоже, что это часть тела животного, тем более такого хищного. Он темно-зеленый и шероховатый, как кора деревьев. Я глядел, как плавник огибает плот, и мне представилось, что на вкус он, должно быть, терпкий и сочный, как стебель растения. Наступил шестой час. Вечернее море было спокойно. Теперь у плота была уже не одна акула. Быстро стемнело, и я уже не видел их, но мне казалось, что они движутся вокруг, разрезая водную гладь лезвиями своих плавников. С этих пор я уже не решался садиться на борт после пяти вечера. Следующие дни показали, что акулы очень пунктуальны: они всегда появлялись в начале шестого и исчезали с наступлением ночи.

К вечеру прозрачная вода представляет собой красивейшее зрелище. Плот окружают рыбы всех цветов радуги. Там были огромные желто-зеленые рыбы, рыбы, украшенные синими и красными полосами, и другие, круглые маленькие рыбешки. Они сопровождали плот, пока не становилось совсем темно. Иногда, словно сверкнет металлическая молния, взметнется струя окровавленной воды, и на поверхности остаются ненадолго куски перекушенной акулой рыбы. И тогда несметное множество более мелких рыб набрасывается на эти объедки.

Начиналась моя вторая ночь среди моря, ночь голода, жажды и отчаянья. После растаявшей надежды на самолеты я чувствовал себя совершенно покинутым. Только в ту ночь я наконец понял, что рассчитывать я могу только на свою волю и силы. Одно меня удивляло: я чувствовал некоторую слабость, но не чувствовал себя истощенным. Прошло более сорока часов с тех пор, как я пил и ел в последний раз, и более двух суток с тех пор, как я спал, ибо я не спал последнюю ночь перед трагедией, и все-таки я чувствовал, что вполне могу взяться за весла.

Я нашел Малую Медведицу, сориентировался и решил грести. Дул бриз, но не совсем в том направлении, какое было нужно мне, чтобы двигаться, ориентируясь на Малую Медведицу. В десять часов ночи я установил весла и начал грести. Сначала я греб лихорадочно, торопясь, потом стал грести спокойнее, ни на миг не выпуская из поля зрения Малую Медведицу, которая, по моим расчетам, сияла точно над Серро де ла Проа. По плеску воды я почувствовал, что плот движется вперед. Уставая, я скрещивал весла и клал на них голову, чтоб отдохнуть, а потом вновь брался за них с новыми силами и новой надеждой. В полночь я все еще продолжал грести. К двум часам ночи я совершенно обессилел, скрестил весла и попытался заснуть. К этому времени жажда стала мучить еще сильней. Голода я не ощущал, но чувствовал себя таким усталым, что положил голову на весло и приготовился умереть. Тогда-то и увидел я матроса Хайме Манхарреса. Он стоял на палубе эсминца и показывал мне пальцем в сторону порта. Хайме Манхаррес, родом из Боготы, был одним из самых старых моих флотских друзей. Я часто думал о товарищах, пытавшихся догнать плот, думал о том, удалось ли им взобраться на второй плот, подобрал ли их эсминец или самолеты. Но о Хайме Манхарресе я не вспомнил ни разу. Тем не менее стоило мне сомкнуть веки, как он возникал передо мной и, приветливо улыбаясь, показывал пальцем в направлении порта; потом я видел его сидящим в столовой, с фруктами и тарелкой яичницы в руках.

Вначале это был просто сон. Я закрывал глаза, засыпал ненадолго, и он неизменно появлялся. Наконец я решил заговорить с ним. Не помню, что я ему сказал и что он ответил, но хорошо помню, что мы беседовали с ним на палубе эсминца, когда вдруг ударила роковая волна и я проснулся, подскочив, и судорожно уцепился за веревочную сеть, чтобы не упасть в море...

К рассвету небо стало темнее. Я не мог спать — у меня не было сил даже для этого. В непроглядном мраке я уже не мог разглядеть противоположный конец плота, но я все смотрел туда, стараясь пробить темноту взглядом. И вдруг я увидел на другом конце борта Хайме Манхарреса. Он сидел в синей рабочей форме и в фуражке, слегка сдвинутой на правое ухо. На ней, несмотря на полный мрак, можно было ясно прочитать: A. R. С. «CALDAS».

— Здравствуй, — сказал я, ничуть не удивившись, уверенный, что там действительно сидит Хайме Манхаррес и что он сидел там все время. Я бодрствовал, сознание мое было ясным, и я слышал свист ветра над головой и шум моря, и я ощущал голод и жажду. Одним словом, у меня не было никакого сомнения в том, что Хайме Манхаррес плывет со мной на плоту.

— Почему ты не напился воды на эсминце? — спросил он.

— Потому что мы приближались к Картахене, — ответил я. — Я лежал на корме вместе с Рамоном Эррерой.

Для меня это не было галлюцинацией. Я совсем не боялся. Я только недоумевал, как я мог чувствовать себя одиноким и как мог не знать, что со мной на плоту плывет еще другой человек.

— Почему ты не поел? — спросил Хайме Манхаррес.

Я прекрасно помню свой ответ:

— Потому что мне не дали. Я просил яблок и мороженого, и мне отказали. А я не знал, куда все спрятали.

Хайме Манхаррес ничего не ответил, немного помолчал, а потом опять показал рукой в сторону Картахены. Я посмотрел, куда он показывал, и увидел огни порта, буи гавани, качающиеся на волнах.

— Мы уже близко, — сказал я и продолжал напряженно смотреть на далекие огни без волнения, без особенной радости, как при обычном возвращении. Я предложил Хайме Манхарресу погрести вместе немного. Но его уже не было. Он исчез. Я сидел один на плоту, и огни порта были первыми лучами солнца. Первыми лучами моего нового, третьего дня на море.

Вижу корабль!

Вначале я вел счет дням, отмечая в них главные события: первый день, 28 февраля, — день катастрофы. Во второй день прилетали самолеты. Третий день был самым томительным: не произошло ничего примечательного. Плот двигался, подгоняемый бризом. У меня не было сил грести. Небо заволокло тучами, стало прохладно, и теперь, без солнца, я уже не мог ориентироваться и не знал, с какой стороны могут появиться самолеты. Что касается плота, то он ведь четырехугольный — нет ни носа, ни кормы. Он может плыть в любую сторону, незаметно вращаясь, и если нет ориентира, то невозможно узнать, движется ли он вперед, к земле, или в противоположную сторону. А море одинаково со всех сторон... Бывало, я ложился на заднем борту, по отношению к движению плота (то есть на «корме»), и накрывал лицо рубашкой. Когда вставал и оглядывался вокруг, то плот уже двигался так, что я оказывался лежащим на переднем борту — на «носу». В таких случаях я не мог узнать, изменил ли плот свое направление или же просто повернулся вокруг своей оси. Нечто подобное случилось на четвертые сутки и с подсчетом времени.

В полдень я сделал две вещи: во-первых, вставил весло на одном из бортов, чтобы знать, как будет двигаться плот. Во-вторых, я нацарапал ключами на борту черточки, по одной за каждый прошедший день, и поставил числа. Нацарапал первую черту и поставил цифру 28. Нацарапал вторую и написал 29, а против третьей черты — 30. Это была ошибка: было не тридцатое февраля, а второе марта. Я сообразил это лишь на четвертые сутки, когда стал вспоминать, сколько дней было в прошедшем месяце — 30 или 31. И я вспомнил, что это был февраль, и хотя теперь мне самому смешно, но эта ошибка спутала мое представление о времени. На четвертый день я уже не был вполне уверен, правильно ли веду счет дням. Три дня прошло? Или четыре? А может, пять? Судя по черточкам, прошло три дня, но я не был в этом уверен — точно так же, как не был уверен, в каком направлении движется плот. Я решил оставить все как есть, чтобы не запутаться еще больше. От всего этого я совсем потерял надежду на спасение.

Уже четверо суток я ничего не ел и не пил. Трудно было собраться с мыслями — ни о чем не хотелось думать. Обожженная кожа покрылась волдырями и нестерпимо горела. Инструктор военно-морской базы учил нас, что ни в коем случае нельзя подставлять спину солнечным лучам. Это стало одной из моих главных забот. Я снял с себя мокрую рубашку и обвязал ее вокруг пояса — она слишком раздражала кожу. Я был без воды уже четвертые сутки, и дышать становилось физически трудно — я чувствовал острую боль в горле, в груди и под ключицами. Я решил выпить немного соленой воды. Морская вода не утоляет жажду, но она освежает. Я не пил так долго морскую воду потому, что знал: второй раз надо выпить ее еще меньше и много часов спустя.

Каждый день в начале шестого с удивительной пунктуальностью появлялись акулы. Вокруг плота начиналось пиршество. Огромные рыбы выпрыгивали из воды и через секунду оказывались растерзанными в куски. Обезумевшие акулы стремительно прорезали окровавленную воду. Они еще ни разу не пытались разбить плот, но своим белым цветом он привлекал их внимание. Всем известно, что акулы часто набрасываются на белые предметы. Они близоруки и хорошо видят только белое или блестящее. Инструктор предупреждал нас: надо прятать все яркие вещи, чтобы не привлекать акул. Никаких ярких вещей у меня не было. Даже циферблат моих часов был черный. Но я чувствовал бы себя спокойнее, если бы имел с собой какие-нибудь белые предметы, чтобы бросить их подальше от плота, когда акулам вздумается перевернуть его. На всякий случай, начиная с четвертого дня, я всегда после пяти вечера держал весло наготове, чтобы защищаться от акул.

Ночью я устраивал весло под себя поудобнее и старался заснуть. Не могу сказать, случалось ли это только во сне, но каждую ночь я видел перед собой Хайме Манхарреса. Мы беседовали недолго о чем-нибудь, и затем он исчезал. Скоро я привык к его посещениям. При свете дня я понимал, что это, должно быть, галлюцинации, ночью же не было никакого сомнения, что Хайме Манхаррес сидит там, на противоположном борту, и говорит со мной. А на рассвете пятого дня он тоже, как и я пытался заснуть. Он молчал и клевал носом, пристроившись на другом весле, но вдруг встрепенулся и стал пристально всматриваться в морскую гладь, а потом сказал мне:

— Смотри!

Я поднял глаза и увидел километрах в трех от плота огни, то вспыхивающие, то гаснущие, которые могли принадлежать только кораблю. У меня уже давно не было сил грести, но, увидев огни, я встал и покрепче ухватился за весла. Корабль медленно скользил вперед, и на мгновение я увидел не только огни мачты, но и тень от нее, скользящую по воде.

Ветер оказывал сильное противодействие. Несмотря на отчаянные усилия, я, кажется, не смог ни на один метр изменить направление плота, сносимого ветром. Огни все больше отдалялись. Я покрылся испариной и почувствовал страшную слабость. Через двадцать минут огни исчезли совершенно. Звезды стали угасать, а небо посерело. Опустошенный, один среди бесконечного моря, я оставил весла, встал на ноги и несколько минут кричал как безумный...

Когда показалось солнце, я опять лежал на весле. Я был в полном изнеможении. Теперь уж я потерял всякую надежду на спасение, и мне хотелось умереть. Но странное дело: при мысли о смерти я тут же вспоминал о грозящей мне реальной опасности, и неизвестно откуда у меня появлялись силы.

На пятый день я решил, что надо во что бы то ни стало заставить плот изменить направление. Мне взбрело в голову, что, если я буду все время двигаться по ветру, я непременно приплыву к острову, населенному людоедами. В Мобиле в каком-то журнале — название я позабыл — я прочитал рассказ о человеке, который потерпел кораблекрушение и был съеден каннибалами. Но еще сильнее действовала на мое воображение книга «Моряк-отступник», которую я за два года до этого прочитал в Боготе. Это история про моряка. Его корабль во время войны взорвался на мине. Ему удалось доплыть до какого-то острова, и он провел сутки, питаясь дикими плодами, пока его не обнаружили каннибалы. Они бросили его в котел с кипящей водой и сварили живьем. Меня начали преследовать мысли об этом острове. Я уже не мог представить себе берег без каннибалов. Впервые за пять дней одиночества на море мой страх изменил направление: теперь я боялся не столько моря, сколько земли.

В полдень я лежал на борту точно погруженный в летаргический сон. От палящих лучей солнца, от голода и жажды я уже ни о чем не мог думать, утратил всякое чувство времени и направления. Попробовал встать, чтобы испытать свои силы, и увидел, что еле держусь на ногах.

«Конец», — подумал я. Мне показалось, что настало самое страшное из всего, о чем предупреждал нас инструктор: надо привязать себя к плоту. Когда не чувствуешь уже ни голода, ни жажды, не чувствуешь беспощадных укусов солнца на покрытой волдырями коже, не чувствуешь вообще ничего, остается последнее средство: развязать концы сетки и привязать ими себя к плоту. Во время войны было найдено много таких привязанных к плотам трупов, исклеванных птицами и разложившихся.

Но я решил, что у меня еще хватит сил дождаться ночи, не привязывая себя к плоту. Я опустился в середину плота, растянулся там, погрузившись по шею в воду, и пролежал так несколько часов. От соленой воды начало болеть раненое колено. И тут я будто очнулся: ощущение боли вернуло меня к действительности. Мало-помалу прохлада воды возвращала силы. Вдруг я почувствовал сильную резь в животе. Хотел стерпеть, но не смог. С большим трудом я встал, расстегнул ремень, спустил брюки... Я почувствовал большое облегчение. Это было в первый раз за пять дней, и в первый раз рыбы начали отчаянно биться о крепкую веревочную снасть, стараясь разорвать ее.

Вид рыб, таких близких и блестящих, возбуждал во мне голод. Впервые меня охватило настоящее отчаянье. Но сейчас у меня, по крайней мере, была приманка. Я позабыл о своей слабости, схватил весло и приготовился. Я решил вложить последние силы в один точный удар и оглушить какую-нибудь из рыб. Не помню, сколько раз я ударил веслом. Я чувствовал, что попадаю, но каждый раз напрасно пытался разглядеть жертву. Около меня шло жуткое пиршество рыб, пожиравших друг друга. Хватая свою долю в бурлящей воде, скользила кверху брюхом акула...

Заметив акулу, я отказался от своей затеи, бросил весло и, потеряв надежду на успех, растянулся на борту. Но прошло всего несколько минут, и меня охватила неистовая радость: над плотом летали семь чаек.

Для голодного моряка, одиноко дрейфующего среди пустыни моря, чайки — весточка надежды. Обычно корабли провожает целая стая чаек, но только до второго дня плавания. Семь чаек над плотом — верный знак близости земли. Тут бы взяться за весла, но я едва мог простоять на ногах несколько минут. В полном убеждении, что я приближаюсь к земле, что до нее остается не более двух дней плавания, я зачерпнул рукой и попил еще немного морской воды, и снова лег лицом вверх, чтобы солнце не жгло спину. Я не накрыл лицо рубашкой — хотелось смотреть на чаек. Они летели в форме острого угла не спеша в сторону севера. Был второй час пополудни пятого дня моего плавания...

Я не заметил, как она появилась. Время приближалось к пяти, и я собирался спуститься в середину плота до появления акул. Тогда-то я и увидел маленькую чайку. Летая вокруг плота, она то и дело садилась ненадолго на другой конец борта. Рот наполнился холодной слюной. Мне нечем было поймать эту чайку. У меня ничего не было, кроме рук и хитрости, обостренной голодом. Остальные чайки исчезли, и осталась только эта маленькая, с блестящим оперением кофейного цвета. Она прыгала по борту.

Я лежал совершенно неподвижно. Мне казалось, что моего плеча касается плавник акулы, которая с пяти часов наверняка уже на своем месте. Но я решил рискнуть. Я не смел даже следить за полетом чайки, чтобы она не заметила движения моей головы. Она пролетела совсем низко надо мной. Я видел, как она удалилась и исчезла в небе. Но я не терял надежды. Я не думал о том, что мне придется ее растерзать. Знал только одно: я голоден, и если буду лежать совершенно неподвижно, то рано или поздно чайка приблизится к моей руке.

Я ждал, кажется, более получаса. Несколько раз она прилетала и вновь улетала. Был момент, когда я почувствовал близ своей головы рывок акулы, заглатывающей свою жертву. Но вместо страха я лишь острей ощутил голод. Чайка прыгала по борту. Это был пятый вечер моего дрейфа. Пять дней без еды! Я страшно волновался, казалось, что сердце вот-вот выпрыгнет из груди, но когда я почувствовал, что чайка приближается, я остался лежать неподвижно, как мертвый. Я лежал на широком борту, и я уверен, что в течение получаса не посмел даже моргнуть. Небо сияло, и было больно смотреть на него, но напряжение все росло, и я не решался закрыть глаза: чайка начала клевать мой ботинок. Прошло еще полчаса напряженного ожидания, прежде чем я почувствовал, что чайка забралась мне на ногу, а потом слабо клюнула раз-другой мои брюки. Я продолжал лежать в совершенной неподвижности, и тут она вдруг сильно клюнула меня в раненое колено. Я чуть вздрогнул от боли, но сдержался. Потом она двинулась по правому бедру и остановилась в пяти-шести сантиметрах от моей руки. Тогда я прервал дыхание и как можно незаметней с отчаянным напряжением, стал подвигать к ней свою руку...

Отчаянные попытки утолить голод

Если лечь посреди площади в надежде поймать чайку, можно пролежать там всю жизнь и ничего не поймать. Но совсем другое дело — в сотне километров от берега. У чаек инстинкт самосохранения обострен лишь на земле, в открытом море эти птицы очень доверчивы. Я лежал так тихо, что маленькая игривая чайка, которая уже забралась мне на ногу, решила, наверное, что я мертв. Я видел ее на своем бедре, она клевала меня через брюки, не причиняя никакой боли, и я все ближе подвигал свою руку. Чайка заметила опасность и хотела улететь, но я резким движением схватил ее за крыло и прыгнул в середину плота в полной решимости немедленно съесть ее. Когда я терпеливо ждал, чтобы она села мне на ногу, я был абсолютно уверен, что, если удастся поймать чайку, я съем ее живьем вместе с перьями. Уже одно представление о крови этой птицы возбуждало жажду. Но теперь, когда я держал ее в руках, когда почувствовал, как бьется ее теплое тело, посмотрел в ее круглые и блестящие глаза, меня охватило сомнение.

Как-то я стоял на палубе с карабином в руках, думая подстрелить одну из чаек, летавших над кораблем. Один из офицеров, бывалый моряк, сказал мне: «Не будь жестоким. Видеть чайку для моряка все равно что видеть землю. Недостойно моряка убивать чаек». И хотя в течение пяти дней я ничего не ел, слова эти по-прежнему, смущая меня, звучали в моих ушах. Но голод оказался сильнее. Я взял птицу за голову и, как курице, начал скручивать ей шею. Она оказалась совсем хрупкой: шейные позвонки захрустели при первом моем движении, а потом я ощутил на пальцах теплую, живую кровь. Мне было жаль ее. Я чувствовал себя убийцей. Голова, еще трепещущая, осталась у меня на ладони. Струя крови окрасила воду внутри плота и раздразнила рыб. Белое, блестящее брюхо акулы мелькнуло рядом с плотом. В таких случаях обезумевшая от запаха крови акула способна перекусить стальную пластину. Челюсти акулы расположены снизу, и ей нужно перевернуться, чтобы проглотить добычу, но так как она близорука и очень прожорлива, то, атакуя кверху брюхом, сметает все, что попадается на ее пути. Мне сдается, что в этот раз акула хотела напасть на плот. Испугавшись, я бросил ей маленькую, не больше яйца, голову чайки; громадные рыбы за бортом немедленно вступили из-за нее в бой не на жизнь, а на смерть.

Прежде всего я принялся ощипывать чайку. Тело ее было очень нежным, а кости — такими хрупкими, что можно было сломать их пальцами. Я старался выдергивать перья как можно осторожней, но они плотно сидели в нежной белой коже, так что вырывал их я вместе с мясом. Темная и липкая плоть вызывала отвращение. Легко рассуждать, что после пятидневного голода можно съесть что угодно, но, как бы ты ни был голоден, мешанина из перьев и теплой крови, остро пахнущая рыбой, может вызвать тошноту. Пока я ее ощипывал, она совсем расползлась. Я прополоскал птицу внутри плота и резким движением вскрыл ее. От одного вида розовых и синеватых внутренностей меня передернуло. Я сунул в рот продолговатый кусочек мяса, но так и не решился проглотить его: мне казалось, что я жую лягушку. Я не сумел преодолеть отвращение, выплюнул все, что было во рту, и долго сидел неподвижно с этим сгустком разорванного мяса и окровавленных перьев в руке. Я мог бы использовать мясо чайки как приманку для ловли рыб, но у меня не было никакой снасти. Была бы хоть булавка или кусок проволоки! Но не было ничего, кроме ключей, часов, золотого кольца и трех проспектов из мобильского магазина. Я подумал о ремне, попытался сделать из пряжки что-то вроде крючка, но все мои усилия оказались напрасными. Невозможно сделать из ремня рыболовную снасть. Начинало смеркаться, и рыбы, почуяв кровь, прыгали вокруг плота. Когда совсем стемнело, я выбросил остатки убитой чайки за борт, прилег на весло и приготовился умереть.

Я действительно мог умереть в ту ночь от истощения и отчаяния. Поднялся сильный ветер. Плот опять подбрасывало на волнах, а я, даже не подумав о том, чтобы привязать себя к сетке, лежал на днище, и только моя голова и согнутые колени высовывались из воды. Но после полуночи наступила перемена: появилась луна. Она показалась впервые со времени катастрофы. В голубом свете луны море приобретает иной, более призрачный вид. В эту ночь Хайме Манхаррес не пришел ко мне. Я был один на дне плота, наедине со своей судьбой. Но почему-то всегда получалось так, что, когда надежда и воля к жизни покидали меня, обязательно происходило что-нибудь пробуждавшее во мне новую надежду. В ту ночь это был отблеск луны на волнах. Море взыграло, и в каждой волне мне чудились огни кораблей. Две последние ночи я совсем не думал о кораблях. Но в течение всей этой лунной ночи — моей шестой ночи на море — я вглядывался в горизонт почти с той же настойчивостью и надеждой, как и в первую ночь. Окажись я теперь снова в таком же положении, я умер бы от отчаяния; теперь-то я знаю, что там, где проплывал плот, корабли не появляются.

Я смутно помню утро шестого дня. Вспоминаю лишь как в тумане, что все утро пролежал на дне плота и был между жизнью и смертью. В такие минуты я всегда думал о родном доме и, как оказалось, довольно точно представлял себе жизнь родных без меня. Например, я совсем не удивился, когда узнал, что они отслужили по мне панихиду. Я как раз думал об этом в утро шестого дня. Я понимал, что им давно сообщили о моем исчезновении. Самолеты больше не появлялись, и это значило, что от дальнейших поисков отказались и объявили меня погибшим. И они были очень недалеки от истины. Я делал все, что мог, чтобы выжить, мне было достаточно самого ничтожного повода, чтобы воспрянуть духом и надеяться, но на шестой день надежда покинула меня. Я был трупом, плывущим на плоту.

К вечеру, вспомнив, что скоро появятся акулы, я решил сделать последнее усилие и встать, чтобы привязать себя к плоту. В Картахене два года назад я видел то, что осталось от человека, на которого напала акула. Мне не хотелось быть разорванным на части стаей этих хищных и прожорливых рыб.

Около пяти вечера пунктуальные акулы уже шныряли вокруг плота. С огромным трудом я встал, чтобы попытаться развязать концы веревочной сетки. Дул свежий ветер, море было спокойно. Я почувствовал себя немного лучше. Вдруг я опять увидел тех же самых семь чаек, и вновь пробудилось во мне желание жить. Голод мучил меня. В эту минуту я бы съел все, что угодно. Но хуже всего было пересохшее горло и онемевшие до боли челюсти. Надо было пожевать что-то. Я подумал было о каучуке моих ботинок, но отрезать его было нечем. Тогда я вспомнил о рекламных проспектах. Они лежали в кармане брюк и почти расползлись от воды. Я оторвал клочок, сунул в рот, начал жевать, и... произошло чудо — рот наполнился слюной, и боль в горле стала слабее. Я продолжал медленно жевать. Вначале заломило в челюстях, но потом, перемалывая зубами проспекты, случайно оставшиеся у меня, я оживился, почувствовал себя бодрее. Я решил жевать их как можно дольше, чтобы избавиться от боли в челюстях. Мне показалось расточительством выплюнуть в море прожеванное. Кашица из жеваного картона медленно спустилась в желудок, и с этой минуты мне уже не казалось, что я должен погибнуть, что меня разорвут акулы.

Картонная кашица явно пошла мне на пользу — моя мысль лихорадочно заработала. Я стал думать, что бы еще мне пожевать. Будь у меня нож, я бы изрезал на куски подошвы моих ботинок и стал бы жевать их — самое соблазнительное из всего, что было у меня под рукой. С помощью ключей я попробовал оторвать чистую белую подошву, но из этого ничего не вышло. Я впился зубами в ремень и кусал его до боли в зубах, но не удалось оторвать ни кусочка... Кусая ботинки, ремень, рубашку, я, наверное, выглядел зверем.

Окончание следует

Перевел с испанского Дионисио Гарсиа

Ловушка у Аут-Скеррис

В те времена, когда европейские парусники плавали на восток, к берегам богатой Индии, над зданием голландской Ост-Индской компании не раз поднимались траурные флаги.

Так, в 1664 году пропал в Северной Атлантике голландский корабль «Кармелан», отправившийся за пряностями; в том же году исчезло торговое судно «Кеннермерландт», груженное дорогим китайским фарфором... В ноябре 1711 года из голландского порта Тексела в Батавию, на Яву отплыл торговый корабль «Лифд», также принадлежавший Ост-Индской компании. На борту было 299 пассажиров, а в бочках его трюмов — более 500 тысяч серебряных гульденов. Корабль, как и предыдущие два, исчез в водах океана. Понятно, эти три судна не были единственной потерей для компании, а говорим мы о них по той причине, что их постигла общая судьба.

Два с половиной века холодные воды Атлантики хранили тайну погибших кораблей. Впервые завеса над ней приподнялась в 1965 году. Англичане, братья Джон и Питер Бэнноны, еще с двумя опытными аквалангистами решили попытать счастья у островов Аут-Скеррис, входящих в группу Шетландских. После нескольких погружений в небольшой скалистой бухте лейтенант Кэвен поднял со дна старинную датскую монету. Это было уже что-то.

В следующую экспедицию братья Бэннон, используя высокочувствительный магнетометр, обнаружили 600 монет и осколки фарфора. А затем была удача — 5 тысяч серебряных гульденов (самая большая находка в Европе!), 20 золотых монет, пушка с ядрами разной величины и целая куча мелочей — от гвоздей до обломков старых кувшинов. Найден также кусок парусины, пролежавшей под водой 260 лет.

Серебро, железо и тем более парусина смогли сохраниться на протяжении двух с половиной веков по той причине, что были покрыты плотным слоем смолы. Ее возили на кораблях для смазывания деревянного днища...

Пока что в бухте у островов Аут-Скеррис поднята лишь сотая часть гульденов, которые были на борту «Лифда». Не обнаружены пока остовы кораблей, не найдены золотые слитки.

Почему же голландские корабли огибали Британские острова с севера, вместо того чтобы идти куда более коротким путем — через Ла-Манш? На то были две причины: европейские войны и западные ветры. В узком проливе голландские купцы опасались встречи с английскими корсарами, с французскими и испанскими военными судами. Что касается ветров, то они не пускали парусники в океан, и те иногда месяцами ждали погоды. По этим причинам корабли Ост-Индской компании выбирали кружной путь через Северную Атлантику. Дольше, зато надежней, считали они.

Но тут, у скалистых островов Аут-Скеррис, их нагоняла буря. Опасаясь налететь на рифы, суда укрывались в небольших скалистых бухточках. Они-то и оказывались ловушкой. Штормовая волна, врываясь в бухты, в щепы разбивала парусники как раз в тот момент, когда капитаны считали, что опасность позади.

С. Чичков

Content

Вокруг Света Журнал «Вокруг Света» №06 за 1971 год

Шаг к орбитальным станциям

Дополнения к географии

Полярники над зелеными долинами

Гамбургский плотник

Летописцы из страны детства

«Я берег эту плантацию пуще жизни...»

Убить на Сицилии

36 тысяч каменных страниц

Поморье, месяц туманов

За слонами и от слонов

Кто мостил джунгли?

Вторжение без выстрелов

Охотники за Маргаритой

Габриэль Гарсиа Маркес. Десять дней на плоту в Карибском море

Ловушка у Аут-Скеррис