Вокруг Света

Журнал «Вокруг Света» №07 за 1971 год

Пинежские саночки

Тугая волна морозного пара ожгла лицо. Я проснулся и секунду ошалело соображал, где это вдруг очутился. Не было ни светлой кабины, ни спины «шеф-пилота» Мысова, и только отдаленный вой, напоминающий вой мотора, все еще связывал меня со сновидением, с бешеным бегом амфибии.

Но тут из молочной ледяной пелены проглянулся угол русской печи, распахнутая дверь и отчаянно завывающий Шарик, которого тащил из сеней в избу заиндевевший Анатолий Изосимович. Стылый пар рассеивался медленно, будто бережно возвращал меня в реальный мир, в теплый уют низковатой зимней избы Пономарева, в старинную деревню Кевролу над рекой Пинегой.

— Мороз большащий! — сказал Анатолий Изосимович, разглядев, что я уже не сплю, и забросил шапку и рукавицы на полок, приколоченный над дверью.

Со вчерашнего дня, видно, холода еще наддали — утреннее солнце нежно красило лиловым и желтым крепкий, в палец толщиной узорчатый иней на стеклах. Всю последнюю неделю февраля морозы над Пинежьем крепчали и крепчали. Но сегодня-то по календарю начиналась весна...

Я вспомнил, что сегодня первый день весны и хочешь не хочешь, а надо уезжать, пора. И потом в Едому еще хотелось заскочить хоть на часок. Уж больно красива, говорили, эта деревушка.

— Уеду, пожалуй, сегодня, — нерешительно сказал я. — Вот в Едому схожу — и на аэродром. Успею?

— Пошто так? — удивилась Вера Никитична, жена хозяина, выглядывая из-за занавески у печи. На добром, с ямочками, лоснящемся лице играли отсветы алого печного жара. — Гости-и! Небось не тесно...

Анатолий Изосимович решил сам показать кратчайший путь в Едому, да и дела у него были на совхозном конном дворе, и мы вышли вместе. В резком, колючем и прозрачном воздухе до Едомы, до ее темных домов, казалось, рукой подать. Километра два, не больше, было напрямик. Но наст еще не окреп, проваливался, и я вернулся на тропу и послушно двинулся за Пономаревым отыскивать наезженную едомскую дорогу.

Она начиналась в веере санных следов, почти сразу за конным двором, так что Анатолию Изосимовичу не пришлось далеко уходить от своих дел. Он махнул рукой, давая мне верное направление, и стал закладывать сани, готовясь отправиться к неблизким стогам за сеном.

Я поглядел, как он справляется с закостеневшей упряжью, и представил, как в далеком селе Пинега, в полутора сотнях верст отсюда, в это время «закладывает» свои красные саночки Мысов, обжигает голые руки о морозный металл и поминутно дует на пальцы...

Едомская дорога пересекала большое снежное поле. Оно было розовым от лучей низкого солнца, в ложбинах лежали голубые тени. «Мысов бы проскочил на машине это пространство минуты за две», — подумал я. Это была лучшая дорога для амфибии — целинные глубокие снега, лучшая из всех дорог, которые упоминались в рекламном проспекте «Авиаэкспорта»: «Рыхлый снег и вода, полыньи и ломающийся лед — вот трассы аэросаней-амфибий, созданных в конструкторском бюро А. Н. Туполева. В условиях бездорожья, по воде и снегу аэросани-амфабия способны перевезти полтонны коммерческой нагрузки на расстояние 300—500 километров с крейсерской скоростью 50—70 километров в час...»

Яркую рекламную книжицу подарил мне в пинежской гостинице Глеб Васильевич Махоткин, ведущий конструктор ОКБ Туполева. Вместе с другим москвичом — инженером-конструктором Лиоповым и главным инженером архангельской транспортной конторы связи Мотрошилиным он приехал в Пинегу на эксплуатационные испытания последней машины.

Далекая северная река не случайно была выбрана для испытаний и службы аэросаней-амфибии. Здесь наилучшим образом могли быть проверены и использованы все универсальные возможности новой машины с маркой ТУ.

Река Пинега, вековая дорога, издревле связывающая на протяжении семи сотен километров прибрежные селения, была и оставалась дорогой ненадежной. Летом река мелела, ее перегораживали многочисленные перекаты. Зимой заваливали непроходимые глубокие снега... Долгие ледоходы и ледоставы начисто прерывали всякое движение по реке — ни плоскодонка, ни аэросани на широких лапах-лыжах пройти не могли. И на берегу легкие пути были заказаны — болотистые топи, озера, речушки и таежные чащи твердо держали Пинежье в плену бездорожья. Лишь исправно гудели в воздухе независимые АНы, ИЛы и вертолеты, но никто внизу не ждал, что в каждой деревне со временем появится собственный аэродром. И потому проверенным транспортом, небыстрым, но надежным, в хозяйстве пинежан оставались саночки да осиновый стружок — крепкая, точно литая, лодка, сработанная из цельного ствола.

При нужде сани шли в ход не только зимой. Один путешественник, описывая свои скитания по Пинеге в прошлом веке, с удивлением отметил, что на санях ездят и в летнюю пору, прямо по травам. Вот, мол, до чего темные люди эти пинежские затворники...

Но, наверное, не так уж прост был тот возница, что первым догадался пустить по топям, по заболоченному лугу свой зимний экипаж, пустить там, где лошадь еще продиралась, а телега бы увязла бесповоротно. Это была неплохая идея — создать всесезонные саночки, саночки-вездеходы...

...В синих рассветных сумерках Пинегу будит рев авиационных моторов. Над Афутинским озерцом, что стало базой почтовых аэросаней КА-30, вздымаются от винтов снежные смерчи. Весело, многолюдно в этот час на Афутинском озере! Водители, их помощники и механики забрасывают в кузова мешки с почтой, коробки с кинофильмами, фанерные ящики с посылками. Оглядывают и прослушивают в последний раз свои машины, сталкивают их с жердей-подставок (жерди — это чтобы лыжи не примерзли). Последние пассажиры пробиваются к водителям с просьбой подбросить их до попутных деревень и торопливо и радостно суют в теплые кабины свои пожитки. Под ногами вертятся любопытные пинежские псы.

Наконец все готово для дальней дороги, и аэросани КА-30, мягко приседая и покачиваясь, точно готовые к прыжку звери, медленно трогаются с места. Они сторожко нащупывают путь лыжами, но, скатившись вниз по речному берегу, быстро набирают скорость и расходятся: одни идут вниз по течению, в Леуново, другие — вверх, в райцентр Карпогоры. Искусственный буран стихает.

На заснеженном льду остается низкая красная машина. И возле нее Геннадий Семенович Мысов. Двадцать лет Мысов водит аэросани и перевидал их на своем веку не один десяток. Он вернулся из армии в пятидесятом году и сел за руль НКЛ-16, деревянных, неотапливаемых саней. Он до сих пор помнит ледяную кабину и вечно замерзшие ноги в армейских кирзовых сапогах. И еще помнилось, как встречал на этих санях почтовых лошадей из Архангельска. В Леунове перегружал с лошадей на свои саночки самое срочное — газеты, письма, а уж посылки так, на конной тяге, и ползли в Пинегу. Потом пришли на Афутинское озеро «Север-2», затем КА-30... Все быстрее и быстрее пролетали за стеклом перед Мысовым знакомые пинежские места, все короче и короче делались остановки. Отступала с пинежских просторов тишина, попривыкли в прибрежных деревнях к реву авиационных моторов... Да, недавно еще сутки скакали сюда на почтовых лошадях от Архангельска. И вот он сам пригнал из города новую туполевскую машину...

Она непохожа на КА-30 и напоминает гоночный автомобиль, только без колес. Лыж у амфибии тоже нет. Машина просто лежит на брюхе. «Не на животе же она ползет, — думаю я. — Наверное, на ходу что-нибудь там снизу выдвигается...»

У кормы амфибии хлопочет над мотором Мысов, и Анопов с Мотрошилиным пришли к саням из теплого гаража, но спрашивать я не тороплюсь — можно попасть впросак. И тут вспоминаю про книжицу. Так, посмотрим... «Аэросани-амфибия используются как средство связи, перевозки грузов, пассажиров и проведения спасательных работ в условиях бездорожья...» Не то. «Аэросани-амфибия проходят заросшие водоемы, мелководье глубиной до 0,05 метра и даже отмели протяженностью 50—100 метров... Плавные формы амфибии, отсутствие выступающих частей позволяют проходить по метровому кустарнику и редкому лесу...» Так на чем же она все это проходит? «При движении по твердой дороге машина идет на длинном киле, сглаживая все неровности поверхности. Малая удельная нагрузка на специально спрофилированное днище (меньшая в шесть раз нагрузки на лыжи обычных аэросаней) позволяет глиссировать как по снегу, так и по воде с высоким гидродинамическим качеством...» Значит, все-таки на брюхе!

Я ложусь на снег и пытаюсь рассмотреть, что это за чудо-днище. И тут замечаю, что рядом останавливаются мохнатые унты. Подошел Махоткин. Он присаживается, пытаясь отгадать, что меня так заинтересовало, и в глазах его прыгают лукавые чертики. Махоткин всегда готов к розыгрышу. Днище амфибии черное и вроде бы даже мягкое.

— Полиэтилен, — говорит Махоткин. — Температура плавления сто тридцать градусов. Сталь не годится — примерзает. Оставишь машину на морозе — потом ломом отколачивай.

Полиэтилен? Допустим. По снегу и воде. Хотя смотря какой снег, а то и почище наждака бывает. А по «ломающемуся льду» и «метровому кустарнику»? Тоже на полиэтилене? Шутка! Клочки по закоулочкам... Но на всякий случай я молчу. Может, и вправду полиэтилен, на подметки же ставят.

— Ничего, держит, — успокаивает Махоткин. — Сам поглядишь. Сейчас в Суру пойдем.

До села Суры в верховьях Пинеги и обратно больше полутысячи километров бездорожья. Заструги, торосы, снежное болото, прикрывшее мертвую реку.

Мысов, Мотрошилин и Анопов уже в кабине. Мы с Махоткиным присоединяемся к ним и задраиваем дверцы-люки.

— На дыру не садись, сгоришь, — не оборачиваясь, вяло предупреждает меня Мысов и трогает ручку газа.

Я поспешно отодвигаюсь от отверстия отопителя в задней стене кабины.

Мотор начинает реветь как у стартующего самолета. Впрочем, чем эта штука не самолет? Крыльев только нет. А движок подходящий — 260 лошадиных сил. Мы трогаемся.

На приборном щитке вижу датчик давления масла, температуры. Ручка газа как у АН-2. Маленький круглый компас в черной лунке качается и крутится, будто зеленоватый земной шарик в безднах космоса.

Несутся за стеклом пинежские берега: обрывы пыльных красных рухляков, желтые скалы, деревушки, запорошенные ельники. Я знаю, что амфибия по хорошему снегу бегает со скоростью до 150 километров в час. Сейчас она идет километров восемьдесят, девяносто и лишь на участках, которые кажутся Мысову подходящими, значительно прибавляет скорость. Махоткин глядит на приборную доску и недовольно ворчит: «Две тысячи оборотов в минуту... Вчера на полутора тысячах, пожалуй, побыстрее шли». Это значит: снег ему не нравится. Снег сегодня не такой скользкий, как вчера.

Я откидываюсь назад и отдаюсь во власть сладкого чувства стремительного полета. Мы летим по зачарованной бездорожной Пинеге...

...Удивительно было перенестись сразу после бешеных гонок на амфибии в неторопливый быт дома кеврольского старожила Анатолия Изосимовича. По утрам дивный запах шел из прикрытой печи, и Вера Никитична, выждав, выкладывала на широкую доску румяные шаньги, калитки с пшенной кашей, закрученные по краям хитрыми узорами, ржаные солоники с брусникой. А однажды выкатила прямо на стол что-то круглое, пропеченное, с хрустящей корочкой, и я попытался отгадать название этого нечто, а Вера Никитична в удивлении рассмеялась ласково: «Дак колобок это...»

Самым интересным, конечно, были истории, рассказываемые по вечерам, когда все дела переделаны и на столе шумит сияющий самовар, а за окнами гулко стреляет от мороза дерево колодезного журавля.

И про масленичные катушки, горки высокие и длинные, что выстраивали на берегах в конце февраля, как раз в это время, и на них, на знаменитые кеврольские катушки, собирались с окрестных деревень не только парни и девушки, но и старики, каждый со своими саночками — легкими, гнутыми, бегучими. А главная катушка вот тут и была, под этим домом, на берегу курьи, речного залива... Вера Никитична вся уж в воспоминании, глядит в замороженное стекло. «Горки-то из плах настелют — така широка получица. И льдом закроют. А по краям — возвышеньце, чтоб не выпасть. И народу так ой сколько сбиреца! И на коньках едут, а на саночках парни кораблем сидят, а девки-то на коленях у них...»

И про игры на мечище, на лугу с травкой низенькой, что как раз напротив теперь правления совхоза, вспоминают хозяйка с хозяином. И про то, конечно, как ездили, да и сейчас ездят ставить сено по реке Юрасу, как о главном празднике рассказывали. А почему? Так надо Юрас самому увидать, какая там красота да приволье. Но попасть туда не просто, не всякий на стружке и заедет — сначала по Пинеге поднимаешься, потом по Юле-реке, вот тут-то и начнутся пороги тяжелые — Косливец, где «камень на камню», Разбойник-порог, порог Кукин. «Как с отцом-то первой я шел на шестах по порогам, шест бросил и на дно лег, такой страх вокруг», — вспоминает Анатолий Изосимович, усмехается.

Нелегко на стружке по порогам скакать, но сперва сам стружок сделать надо, а это наука особенная. Сейчас лодку себе кто в Кевроле может сам сделать? Ну, Фефилов Евдоким, да Черемный, да Иван Трубкин, да братья Подрезовы. И Анатолий Изосимович может. Вот весной-то и начнет новый стружок ладить. Перво-наперво ствол подходящий выбрать надо, корму и нос вытесать. Потом уж середину вынешь, вытешешь с осторожностью — с вершок толщины останется, и на огне распаришь — это у воды обязательно надо распаривать, загорится — плеснешь водицы. Над огнем стружок широко раздастся, разойдется. Вот тут опруги и вставляй. А опруги-то из еловых корней, саморослые, негнутые, по форме подобранные...

Мы мчимся в Суру. «Скольжение по снежной целине сравнимо с полетом», — вспоминаю я строки из проспекта, и тут амфибия действительно отрывается от земли, но ненадолго. С каким-то звонким треском и довольно жестко грохается оземь, но продолжает исправно бежать. Мысов неопределенно хмыкает — он прозевал очередную дорожку, пересекавшую наш путь. На большой скорости она сработала как трамплин.

— Это ничего, — говорит Махоткин. — Помню, испытывали мы первую машину. А она не металлическая была, деревянная. Так вот, выскочили мы из кустарника, а тут сразу какие-то заборы — околица, что ли. Жерди в руку толщиной. Снесли. А машине ничего. Крепкая получилась... А дорожки-то придется прокопать, — говорит он Мысову. — Проходы сделать надо...

Пока, насколько я понимаю, главное препятствие для амфибии — дороги, что пересекают Пинегу. Метров за сто сбрасывает каждый раз Мысов газ, а то и штурвал на себя потянет — амфибия, точно лыжник на горе, тормозит в снегу рулями «плутом», медленно переползает препятствие. Торосы Мысов огибает. Наверное, на торосах будут испытывать амфибию особо.

В Карпогоры, обогнав по пути сани КА-30, мы приходим меньше чем за три часа. Здесь заправка топливом — амфибия набирает полные баки, и снова вперед, к далекой Суре. Где-то около деревни Верколы первая серьезная остановка. Амфибия идет тяжело, температура двигателя растет. Анопову и Мысову не нравится, как ведет себя двигатель. Махоткин предполагает, что на днище образовалась корка льда — она всему виной, тормозит. Пока они дискутируют, Мотрошилин открывает багажник и достает лопату. Он быстро сооружает горку из снега и кричит Мысову: «Заезжай!» Машина забирается на возвышение, и теперь можно оглядеть все днище. Оно чистое, блестит точно полированное. Вот тебе и полиэтилен!

Мысов и Анопов подступают к двигателю...

Из Суры в обратный путь Мысов ведет машину уже ночью. Долго раздобывали авиационное масло для двигателя; захваченного с собой из Пинеги масла не хватило.

Анопов, подремывая, решает, что завтра надо проверить заправку маслом перед рейсом. Махоткин с удовольствием глядит, как космы пурги, не касаясь ветрового стекла, разлетаются в стороны. «Посмотри, посмотри, — говорит он восхищенно. — Форма-то у машины, а? Снег обтекает, как капельку!..» Постепенно, сморенные дальней дорогой, мы все начинаем клевать носами, и только Мысов внимательно глядит вперед, в светлый колодец, пробитый фарами...

Неделю амфибию гоняют в окрестностях Пинеги, придирчиво наблюдая за работой всех узлов и механизмов. И наконец наступает день, когда и Анопов, и Махоткин, и Мотрошилпн с легким сердцем могут разъехаться по домам.

— Держись шеф-пилота! — напутствует меня на прощание Махоткин. — Мысов эту машину лучше нас знает. Теперь он почту возить будет. Вот завтра в Леуново и сбегаете...

Но назавтра мы никуда не «бежим» — амфибия стоит на приколе: сорокаградусные холода приходят в Пинегу. «Голый» двигатель саней не утеплен и отказывается служить в такую стужу. Такие морозы даже для этих мест редкость. И амфибию к ним нужно готовить.

Механики во главе с Мысовым возятся у мотора, утепляют цилиндры асбестовой изоляцией. В перерыве, на перекуре в теплом гараже, Мысов вспоминает, как застряли они с Антоном Сивковым однажды на КА-30 меж Покшеньгой и Карпогорами... Вот это мороз был так мороз — в фильтрах бензин Б-70 застыл, кристаллами какими-то взялся. Руки побелели, когда фильтр-то чистили...

Холода не отступают, но теперь они амфибии не страшны, и ярко-красная машина каждое утро регулярно уходит в рейс. Заслышав издалека рев мотора, спешат к нам навстречу из прибрежных деревень почтальоны... Минутная остановка. Летят на снег мешки с почтой, и снова вперед, вперед.

Едомская дорога ныряет в распадок и тут же карабкается на крутой берег. Наверху я останавливаюсь и гляжу назад, на цепочку домов Кевролы. На краю вижу большой столетний дом Анатолия Изосимовича Пономарева. Даже на таком расстоянии он здорово выделялся — целая усадьба под крышей, а не дом. Он был под стать всей старинной Кевроле, растянувшейся по берегу Пинеги на несколько километров, соединившей в себе больше десятка мелких деревень, околков, «деревнюшек», как говорил Анатолий Изосимовпч. Дальний конец Кевролы теряется в дымке.

«А за околком Харитоново-Грибово, да и конец тут Кевролы. Да нет, Залывье еще, околок совсем малый. Николай Попов живет, да Васька Попов, да Василий Каракин, да дом Максима Попова — да сам-то не живет там, а живет в Шилеге, где дорогу железную ставят. Максим-то оттуда таку ищейку раз приволок — дак волк целый, два Шарика моих, и кусли-ивая!..»

Я выхожу на улицу Едомы. Из колодезных срубов струятся на землю ледяные водопады, а над ними поскрипывают от жгучего мороза большущие ворота. Деревянные кони, выгнув крутые шеи, глядят вниз с фронтонов домов, поднятых на подклеты. И так далеко от земли до замороженных оконцев, что только верховому под силу заглянуть в комнаты с улицы. Один к одному, тесно, на столбах-грибках стоят амбары, точно избушки на курьих ножках. Как в каждой пинежской деревне, амбары чуть отнесены от жилых домов па случай пожара — до сих пор в амбарах, случается, хранится самое ценное. Уйдет пинежанин из дома по делам, подопрет батожком дверь — и этого достаточно. А на амбарных дверях замки обязательно, формы особенной, с хитрым секретом...

За амбарами тропинка-путик в один след убегает в снежный сосняк, и за ним вдруг распахивается беспредельное пространство: крутой берег Пинеги с красавицей церковью, широченная лента реки, дальняя деревушка Шардонемь со столбами белых дымов. Нет лучшего места для прощания с Пинегой...

Санный обоз медленно ползет без дороги внизу, под щельей. Впрочем, что-то вроде дороги обозначается на сверкающем снежном покрове — темная широкая полоса, прямая, как по линейке проведена.. Так это же наш след! Здесь мы проскочили две недели назад на амфибии по пути в Суру и обратно...

В. Арсеньев, наш спец. корр.

Многоцветная Монголия

Когда-то историк и писатель Ширендыб, президент Монгольской академии наук, посоветовал мне всегда спрашивать у монголов, знакомясь с ними, какого они рода-племени.

Мне пришлось много поездить по Монголии с археологическими экспедициями. Я старалась всегда следовать советам Ширендыба, и мой интерес был неизменно приятен монголам. Ведь Монгольскую Народную Республику населяют примерно 15 народностей. Большинство из них говорит на диалектах монгольского языка, а некоторые — на тюркских наречиях.

Самая большая среди народностей Монголии — халха. Их больше 800 тысяч, халха-монгольский диалект лег в основу литературного языка. А самая маленькая народность — всего 200 человек — цаатаны.

Буквально на наших глазах в Монголии происходит сложнейший историко-социальный процесс становления единой монгольской социалистической нации. Процесс, начавшийся 50 лет назад — после победы Народной революции. Полвека изменили лицо Монголии: распаханы целинные земли, выросли новые города, а трубы заводов и электростанций поднялись к небу в местах, куда редко заходили даже кочевники.

А рядом — древние традиции и обычаи; в городах, в поселках и даже в скотоводческих бригадах создаются краеведческие музеи, в которых собираются национальные костюмы, произведения народного искусства, маски лам и никому не страшные уже изображения духов. И каждая народность представлена в таком музее, потому что в Монголии стремятся сохранить своеобразие каждого уголка страны.

И это закономерно. «Чем жив человек? Тем, что оставил на земле его отец, тем, что делает он сам, и тем, что совершат его дети» — говорит монгольская пословица. Каждая из монгольских народностей вносит в общую национальную культуру все, что «оставили на земле отцы», все, что сохранилось в памяти ее поколений.

Но не только это. В общенациональную культуру входит и то новое, что создается ныне. На севере страны, в Хубсугульском аймаке, я видела уникальный этнографический музей. То был музей быта цаатанов, таежных охотников и оленеводов. Совсем недавно они жили в чумах, одевались в оленьи шкуры, ходили на подбитых мехом лыжах на зверя, вооруженные кремневыми ружьями. Сейчас они перешли к оседлости, а из предметов их прошлого обихода создан был музей. Незадолго до нашего приезда последний цаатанский шаман подарил свой бубен этнографам.

В Манханском сомоне мы были гостями захчинов. Скотоводы-захчины при народной власти освоили и землю. Традиционные «пять скотов»: лошадь, баран, корова, козел, верблюд— богатство захчинов. А также птица. А также огороды, поля, бахчи. Арбузы и дыни выращивают здесь люди, умевшие раньше только кочевать.

В Дархане я встречала инженеров и рабочих, в Улан-Баторе — ученых, писателей и художников. Среди них были люди из разных уголков Монголии, разных родов и разных племен.

В моем экспедиционном блокноте появлялись записи, посвященные тем обычаям разных народностей, которые мне приходилось наблюдать, тем людям, с которыми я встречалась. Вот некоторые из моих записей.

Барги. Охота на тарбагана

— Сайн байна уу! Привет вам! — первые слова, которые вы услышите на монгольской земле. У монголов принято приветствовать даже незнакомых. А следующая фраза зависит от того, кто вы и чем занимаетесь.

— Пусть будет острым твой глаз! — каждый вечер говорили мы нашему другу Отгону, когда он верхом подъезжал к нашей палатке.

Мы вели тогда раскопки древних курганов в стороне от больших дорог в степи Восточного аймака. Здесь живет народность барги, баргуты (помните, баргузин, байкальский ветер? Это от имени «баргут»). Баргуты славятся в Монголии как неутомимые охотники. И Отгон тоже охотник, завзятый охотник.

Каждый вечер он приезжает к нам поинтересоваться, что нового нашли, узнать, как дела, просто поговорить. И каждый вечер приглашает нас поехать с ним на охоту. Ведь сейчас самый охотничий сезон. В этой безводной степи масса сурков — тарбаганов. К концу лета перед зимней спячкой тарбаганы жиреют, да и шкурка у них в эту пору самая ценная.

— Хотите увидеть «охоту с подходом»? — спрашивает Отгон. Мы много слышали о такой охоте, но видеть ее никому не доводилось.

Ранним утром, еще до восхода солнца, появляется Отгон верхом на коне. На нем необычный наряд: белая рубашка, белые штаны, а на голове шапочка, на которую нашиты ушки из белой шкурки. В руке опахало из хвоста то ли лошади, то ли яка. Верхами уезжаем мы подальше в степь, туда, где множество тарбаганьих норок. Оставив в стороне лошадь, Отгон медленно подходит к норке. Он подпрыгивает и помахивает опахалом. Ушки на шапке болтаются во все стороны. Глядя на него, я вспомнила рисунки, выбитые тысячелетия назад на скалах. На них изображены охотничьи танцы людей в звериных шкурах, в масках и в таких же шапках с ушками!

Тарбаган сидит как зачарованный, следит за странным танцем. И вдруг начинает сердито подпрыгивать, будто сам включается в танец. Тут-то и раздался выстрел. Отгон стреляет в голову, иначе сурок метнется в норку и уйдет так глубоко, что его не достать.

К концу дня у седла Отгона болталось три тарбаганьи тушки, а костюм из белого стал сероватым. Не снимая его, все в той же шапке, Отгон священнодействует у костра. Сегодня наш прощальный вечер, и он хочет угостить нас лакомым блюдом.

Разведя костер, Отгон ушел за палатку к курганам, набрал там камней и кинул их в огонь. Когда камни раскалились, Отгон затолкал их в выпотрошенную тушку. Затем аккуратно почистил шкурку и устроил тушку над костром, поворачивая ее непрестанно, чтобы она ровно прожарилась. Тарбаган раздувался как футбольный мяч. Это блюдо называется «бодог». Шкуры только двух животных — козы и тарбагана — выдерживают эту операцию и не лопаются от огня.

Выло уже темно, когда мы приступили к трапезе. Запивали холодной водой, как это принято у баргутов. Завтра мы снова погрузим в машину свой дорожный реквизит, чтобы ехать на запад. Отгон молча сидит у костра. Что можно сказать другу, с которым расстаешься надолго, а может быть, навсегда? «Баяр та!» — до свидания и «баяр лаа!» — спасибо.

Мингаты. Четыре цвета мира

— Удвоились ли ваши стада? — приветствуют друг друга скотоводы-мингаты. Мингатов три тысячи человек. Они живут по берегам реки Кобдо в Мингатсомоне, на северо-западе страны. Следуя ритуалу, мы тоже произнесли эту фразу, а поскольку приближалась осень, спросили:

— Удачно ли было лето?

— Сайн байна уу! Привет вам! — отозвались хозяева юрты.

Хозяйка немедленно подбросила в очаг аргала — сухого навоза, и вскоре забулькала в широком тазу вода. Из сундучка хозяйка достала плитку чая, а когда чай закипел, добавила туда рису. За рисом последовали соль и молоко, за ними — топленое масло.

Какого только чая не довелось мне пить в Монголии! С солью и без соли, с мукой, с пшеном, с рисом, но всегда — с молоком. Конечно, это не совсем то, что называем чаем мы, к монгольскому чаю надо привыкнуть, но, привыкнув, мы уж без него не можем: он не только утоляет жажду, но и насыщает.

В край мингатов мы приехали из-за старинных костюмов: нам надо было зарисовать их и описать, а у мингатов старинные костюмы особенно хорошо сохранились, и по праздникам они их еще надевают. Но сразу перейти к делу нельзя, это было бы невежливо. Сначала надо попить и поесть, надо рассказать хозяевам о себе: в степи любят разговорчивых гостей, которые поведают и о том, что они видели по пути, в других кочевьях, и о своих занятиях. И все это с подробностями, с многочисленными отступлениями. Исподволь подходим мы к нужной теме, не забыв сделать комплименты мингатской одежде. Наконец хозяйка лезет в сундук, достает оттуда сверток и выбегает из юрты. Возвращается она уже одетая в старинный халат — дэль.

Дэль и вправду хорош. Темно-синий, с высокими плечами и огромными обшлагами на рукавах, он отделан по подолу и запаху широким кантом ярко-желтого цвета. Хозяйка говорит что-то по-мингатски мужу, и тот, смеясь, надевает почти такой же дэль. Только плечи у его дэля не такие высокие, а по талии он перехвачен широким кушаком — бусом. Женщинам пояс не положен. Недаром мужчин в Монголии называют «бустэй» — носящие пояс, а женщин — «бусгуй» — беспоясные.

Покрой современных мужских и женских дэлей одинаков. Только у женщин дэли более пестры, хотя и мужчины любят яркие цвета. Их, вероятно, подсказывает и яркая, без полутонов монгольская природа, и овеянные древними традициями привычки.

Отношение к цвету у монголов символическое. Еще в средневековой летописи «Сокровенное сказание» каждому упоминаемому там народу дан свой цвет: синий — монголам, белый — корейцам, желтый — сартулам, красный — тибетцам.

Синий цвет — символ неба, вечности, верности. Древнее самоназвание монголов «хох монгол» — «синие монголы», и на старинном монгольском флаге был изображен белый конь на синем фоне. Желтый цвет соответствует любви, черный — несчастью, измене, бедствию. Белый — цвет молока и кумыса, а потому и благополучия, чистоты.

Мы рады, что можем отплатить небольшой услугой за щедрое гостеприимство. Завтра ведь 1 сентября, и десятилетнему сынишке хозяев пора в школу. А мы как раз едем в сомонный (районный) центр, так что прихватим мальчонку с собой. Он очень скромный, этот парнишка, с интересом слушает наш разговор, но сам не вмешивается в него. Наш монгольский язык, увы, далек от совершенства, тем не менее мальчик нас прекрасно понимает. В школе он пока занимается на мингатском диалекте, но уже хорошо владеет и халха-монгольским языком.

(Вообще, в младших классах занятия ведутся на местных диалектах, пока ребятишки не овладеют литературным — халха-монгольским языком. Помню, среди моих студентов в Университете имени Чойбалсана были и халха, и дари-ганги, и буряты, и мингаты. Все они отлично владели халха-монгольским, но при этом прекрасно знали и родные наречия. Это бережное отношение к диалектам и наречиям всегда поражало студентов из принадлежащей Китаю Внутренней Монголии — там преподавание в школах и институтах давно уже ведется только по-китайски.)

...Утром принаряженный парнишка с переметными сумками и портфелем в руках садится с нами в машину. Его мать брызгает вслед нашему «газику» кумысом — на счастье. Так принято в Монголии, когда желают близким людям счастливого пути...

Дэрбэты. Отрезание волос

«Пусть вырастут твои волосы густыми и длинными!» — так говорят только в одном случае: на празднике отрезания волос. Этот праздник существует в Монголии с давних времен. Ребенку впервые стригут волосы, когда ему исполняется три или пять лет. В прежние времена была очень велика детская смертность, особенно в первые годы жизни ребенка. И если уж ребенок доживал до трех-пяти лет, можно было надеяться, что он останется жить. До этого возраста волосы не трогали, чтобы не привлекать излишнего внимания злых духов. Зато после отрезания волос считалось, что человек как бы заново родился. Потому-то отрезание волос всегда было большим торжеством. Сейчас, когда детская смертность сведена в стране до минимума, этот праздник сохранился как дань традиции. Мы попали на него совершенно случайно, когда наша машина застряла на горной дороге в краю дэрбэтов.

В одном кочевье мы и увидели праздник отрезания волос. Праздник был в полном разгаре. Сама церемония отрезания волос началась еще утром. Первыми в дом, где должно было состояться торжество, пришли старшие родственники и наиболее почетные гости. Специально приехал из сомонного центра председатель скотоводческого объединения. В течение дня приходили соседи и друзья, поздравляли, приносили подарки.

Мы вошли в мягкий полумрак юрты, подсвеченный огоньком очага. После мороза приятно пахнуло теплом, запахом мяса и кумысом. В больших тазах гигантскими башнями возвышалось угощение. Одна башня была сооружена из домашнего печенья. На центральном столике стоял таз, полный больших кусков мяса. Хозяева неутомимо наливали в пиалы чай и кумыс. На сундучках по краю юрты стояли деревянные блюда со сладостями и деликатесами: сухими сливами, сушеным творогом, сыром...

Нас встретили как долгожданных гостей, хотя видели впервые. Усадили на почетные места — в центре юрты, у самого столика. Сначала угостили кумысом, теплой молочной водкой, затем чаем. Потом подвели к нам виновницу торжества. На девчушке надет нарядный передник со специальным большим карманом для подарков. Маленькая Дарима смущалась странно одетых людей, увешанных фотоаппаратами и говорящих на непонятном языке. Мы срезали по прядке ее черных как смоль волос и подарили малышке кто что мог: кто брошку, кто книжку, кто игрушку. Она тут же выбежала из юрты показать подружкам московские подарки.

Пусть сбудутся все добрые напутствия! Счастья тебе, Дарима! Пусть, когда вырастут у тебя длинные косы, исполнятся все твои мечты!

Э. Новгородова, кандидат исторических наук

Три загадки Марса

В начале августа этого года произойдет великое противостояние Марса, когда багровая планета окажется ближе всего к Земле. Это редкое событие — последнее великое противостояние было в 1956 году. Даже невооруженным глазом можно будет заметить возросшую яркость Марса. Десятки, сотни астрономических приборов нацелятся на Марс, и можно быть уверенным, что наблюдения не останутся безрезультатными. Тем более что недавно к нему ушли советские автоматические станции «Марс-2» и «Марс-3», а также американская «Маринер-9». О Марсе, в сущности, пока еще так мало известно, что перечень волнующих астрономов проблем трудно ограничить. Мы расскажем лишь о некоторых, которые демонстрируют, с каким трудом природа открывает истину и с каким упорством ученые ее добывают.

Космические зеркала

В эту ночь снова наблюдался взрыв на Марсе. Я сам видел его. Он имел красноватый блеск и чуть заметный выступ по краю и появился как раз тогда, когда хронометр показывал полночь. Я сообщил об этом Ожилви, и он занял мое место. Ночь была теплая, и мне захотелось пить. Я ощупью, неловко ступая в темноте, двинулся к столику, где стоял сифон, как вдруг Ожилви вскрикнул при виде несшегося к Земле огненного газа».

Так в романе Г. Уэллса «Война миров» началось вторжение марсиан на Землю.

Любопытно, что вспышки на Марсе не плод воображения Уэллса. 11 декабря 1896 года (время, когда происходили события, описанные в «Войне миров») английский астроном Иллинг заметил на Марсе блестящую точку, которая вскоре потухла...

В августе 1924 года советский исследователь Барабашов обнаружил на Марсе яркую белую полосу, которая не исчезала на протяжении нескольких минут.

Сентябрьской ночью 1956 года вспышку на Марсе отметила алма-атинская обсерватория. Возникшая точка временами наливалась столь сильным голубовато-белым светом, что не уступала в яркости южной шапке Марса.

Но самая мощная вспышка произошла 4 июня 1937 года. Ее наблюдал японский астроном Маэда. Следя за Марсом в телескоп, он вдруг увидел, как вблизи края марсианского диска появилось сверкающее пятно. Его яркость значительно превосходила сияние полярной шапки! Через пять минут пятно исчезло.

Астрономы, понятно, с большим скептицизмом отнеслись к высказанному кое-кем предположению, что марсиане сигнализируют Земле или испытывают ядерное оружие, ибо вера в высокоразвитую марсианскую цивилизацию ныне сошла к нулю. Серьезное отношение встретили два предположения: на Марсе время от времени происходят бурные вулканические извержения; на Марс обрушиваются крупные метеориты.

Сделанные несколько лет назад «Маринером» снимки Марса с близкого расстояния как будто подкрепили обе эти гипотезы: поверхность Марса оказалась изрытой кратерами. Но расчеты показали: чтобы вспышки извержений марсианских вулканов могли быть замечены на Земле с такой отчетливостью, их интенсивность в десятки и сотни тысяч раз должна превосходить интенсивность извержений земных кратеров. Что, мягко говоря, маловероятно.

Падение астероида на Марс, конечно, могло дать вспышку требуемой яркости, но тут в силу вступает другое соображение. Астероиды, которые могли бы обеспечить такой эффект, падают на Землю крайне редко — раз в тысячелетия, если не реже (см. «Вокруг света» № 12 за 1970 г.). Почему же на Марс, они обрушиваются чуть не каждое десятилетие?

Недавно загадочной проблемой заинтересовался московский астроном В. Давыдов. Внимательно проанализировав все данные, он пришел к неожиданному выводу: вспышки на Марсе можно объяснить отражением солнечного света от каких-то деталей поверхности. Но эти детали должны обладать... свойствами зеркала.

Гипотеза, прямо сказать, необычная. Но она сулила еще более удивительный парадокс. Как известно, угол падения светового луча равен углу отражения. Оказалось, что если учесть положение Солнца, Марса и земного наблюдателя во время вспышки 4 июня 1937 года, то получается, что блик шел от вертикально поставленной к поверхности Марса зеркальной стены!

Ну уж это, казалось бы, чересчур! Даже если на Марсе существует цивилизация, что само по себе представляется невероятным, то зачем, скажите на милость, ей воздвигать зеркальную стену?! Да и сами размеры стены, очевидно, должны быть фантастическими...

Правда, как это ни странно, размеры «стены», оказывается, не должны быть слишком большими. Не столь уж сложные расчеты показывают, что солнечный блик от боковой стенной поверхности здания секретариата ООН в Нью-Йорке можно невооруженным глазом заметить... с Луны! Если же увеличить стеклянную поверхность этого здания в двадцать раз, то солнечный блик от нее мог бы наблюдаться на Венере как явление, сходное со вспышкой на Марсе 4 июня 1937 года.

Вот так. Как будто бы ясно, что гипотеза подводит нас к весьма фантастической версии гигантских марсианских городов. Ибо что еще может там служить вертикальным зеркалом?

Но оказывается, что это не единственное решение. Существует явление, которое способно послать с планеты на планету солнечный «зайчик» без участия стеклянного или какого-нибудь иного зеркала.

Морозным зимним днем многим, очевидно, доводилось наблюдать Солнце в центре яркого светлого круга. Это оптическое явление называется гало. В данном случае светлый круг возникает из-за отражения солнечного света от бесчисленных плавающих в воздухе крохотных кристалликов льда (подобный ореол часто возникает и вокруг Луны, и вокруг фонарей).

Формы гало очень разнообразны, но общее в них то, что мельчайшие частички в воздухе (это могут быть и водяные пылинки) играют роль своеобразного зеркала. Расчеты показали, что достаточно большое (но не фантастически огромное!) облако ледяных кристалликов в атмосфере Марса способно создать «вертикальное гало», блик от которого может наблюдаться на Земле как вспышка.

Правда, по современным данным, содержание воды в марсианской атмосфере примерно в сто раз меньше, чем требуется для создания подобного эффекта. Но этот довод не опровергает гипотезу Давыдова. «В среднем» невозможен и ливень над пустынями. Тем не менее ливни в пустынях изредка случаются. Кроме того, сразу выбросить в атмосферу массу воды способно, извержение вулкана, а нет никаких оснований считать, что вулканы на Марсе отсутствуют.

Действительно, астрономы не раз наблюдали на Марсе довольно крупные белые пятна — по всей вероятности, облака.

Итак, образование достаточно плотных облаков, состоящих из множества ледяных кристалликов определенной формы, судя по всему, не такой уж редкий случай на Марсе. Так, может быть, верно и то, что именно они время от времени посылают на Землю солнечный «зайчик»?

Согласно подсчетам В. Давыдова, в момент, когда Марс для земного наблюдателя находится в точке, прямо противоположной Солнцу, все облака, которые расположены на обращенном к Земле полушарии и содержат ледяные кристаллы подходящей формы, должны давать яркие блики.

Если это так, то в дни великого противостояния Марса астрономы сравнительно легко смогут обнаружить «предсказанные» вспышки. Тогда одной загадкой станет меньше. Если же гипотеза не подтвердится, то над природой марсианских вспышек еще придется поломать голову.

В. Комаров

Парящие «Антарктиды»

Впервые их наблюдал еще Кассини в 1666 году; тот, кто смотрел на Марс в телескоп, просто не мог их не заметить. Особенно, когда, на Марсе зима; в эту пору сверкающие полярные шапки особенно велики как в северном, так и в южном полушарии. Летом южная шапка исчезает, да и северная значительно уменьшается в размерах.

Весной же... Ну, весной на Марсе творятся чудеса. От тающих полярных шапок к экватору, распространяясь по «каналам» и захватывая «моря», катится волна потемнения. Похоже на весеннее пробуждение растительности, только на Земле оно распространяется от экватора к полюсу! а на Марсе наоборот.

Что же, однако, тает — снег?

Вывод как будто напрашивается сам собой, но астрономы не склонны доверять соблазнительным аналогиям. Может быть, глаза видят не то, что есть на самом деле? Глаза видят темную кайму по границам тающих шапок, но не обман ли это зрения? Ведь существует «эффект контраста» — белое на темном кажется окруженном тенью. Но объективный свидетель подтвердил, что глаз не ошибается: снимок, сделанный через красный светофильтр, удостоверил, что кайма не исчезла, хотя яркость ее и ослабла. Значит, полярные шапки — это все-таки снег (или лед), а кайма — полоска влажного грунта. Значит, на Марсе есть вода, много воды.

Но на Марсе не может быть много воды! Не может, потому что, по последним данным, атмосферное давление у поверхности Марса примерно в сто раз меньше, чем на уровне земных океанов. Жидкая вода при таком давлении закипает совсем холодной. Другое дело лед или снег, они и на поверхности Марса могут оставаться твердыми, разумеется, при температуре ниже нуля.

Итак, с каймой что-то не совсем ясно. Допустим, у самой кромки тающего снега вода еще могла удержаться некоторое время, придавая почве темный оттенок. Но смачивать почву вплоть до экватора?! Тогда, может быть, «волна потемнения» все-таки растительность? Но почему растительность оживает в направлении от полюса к экватору, а не наоборот? Или, быть может, ее пробуждает не тепло, а влага? Но влага не способна «течь» по поверхности из-за слишком быстрого в условиях Марса испарения.

Полнейший тупик. Но дальше — больше. Недавно с помощью стодюймового телескопа обсерватории Маунт Вильсон удалось получить спектрограмму, свидетельствующую о наличии на Марсе водяных паров. И больше всего их оказалось как раз в полярных областях.

Казалось бы, прекрасно. Вода на Марсе есть, следовательно, полярные шапки, как мы и предполагали, образованы льдом или снегом. Но не тут-то было! Расчеты показали,, что воды на Марсе очень мало. Так мало, что полярные шапки должны быть толщиной... в волос! Попробуйте такой слой снега или инея равномерно наложить на стекло, вряд ли у вас что-нибудь получится. А поверхность Марса отнюдь не зеркало. И все-таки снег в полярных областях лежит равномерно — иначе бы не было сплошной белой шапки, белые пятна перемежались бы серыми и темными. Так, может быть, полярные шапки образованы отнюдь не снегом, а замерзшей углекислотой?

Углекислого газа в марсианской атмосфере немало. Никак не меньше десяти процентов. И температуры на Марсе низкие. Так что вроде бы сама природа велела углекислоте сгуститься в «сухой лед» и осесть вблизи полюсов.

Тем не менее сфотографированные в инфракрасных лучах полярные шапки выглядели почти черными, а «сухой лед» на таких снимках должен был остаться белым.

Ну и что теперь делать? Как примирить противоречия? Ведь полярные шапки — самые крупные, самые броские, легче всего наблюдаемые образования! Если уж и они заводят в тупик...

Если сфотографировать Марс через светофильтр, пропускающий только короткие (ультрафиолетовые) волны света, то на его диске оказываются неразличимы все детали, кроме полярных шапок. Хорошо видны они и в синих (тоже коротких) лучах, тогда как все прочие образования по-прежнему неразличимы. Отсюда можно сделать вывод, что атмосфера Марса «гасит» отраженные от поверхности короткие волны света, пропуская только длинные (зеленые, желтые, красные и инфракрасные). Но почему тогда видны шапки?

А потому, предположил профессор Н. А. Козырев, что они не лежат, как принято было думать, на поверхности Марса. Они... плавают в атмосфере! «Вероятнее всего, в атмосфере Марса носятся также ледяные иголки, подобные тем, которые часто наблюдаются у нас на Севере в очень морозные дни», — заключил исследователь.

На Марсе, судя по всему, есть облака. На некоторых фотографиях отчетливо просматриваются изменчивые белые пятна, которые выглядят яркими в фиолетовых лучах и невидимы в инфракрасных. Предполагают, что это легкие облачка, состоящие из водяных паров или кристалликов льда, которые отражают фиолетовые лучи, но пропускают инфракрасные. Но полярные шапки видны и в фиолетовом и в инфракрасном свете! Значит, это не облака. Значит, они все-таки лежат на поверхности. Значит, гипотеза Н. А. Козырева ничего не объясняет?

Не совсем так. «Весьма сомнительно, — пишет профессор В. И. Мороз, — чтобы материал полярных шапок находился целиком во взвешенном состоянии. В этом случае было бы крайне трудно объяснить их устойчивость, а также строгую регулярность роста и разрушения полярных шапок. Скорей всего в основе полярных шапок действительно имеется лежащий на поверхности осадок из инея или снега, а над ним в атмосфере взвешен туман из ледяных кристаллов».

Представим: иней, как и следует из расчетов, лежит на почве неравномерно, но клочья тумана усредняют яркость шапок. Они же выдают местоположение шапок в коротких лучах и одновременно позволяют их наблюдать в инфракрасном свете. Получается как будто непротиворечивая картина.

Теперь можно разобраться и с движущейся по марсианским «каналам» волной потемнения. Каналов, теперь это ясно, как таковых не существует. Но вполне возможно, что это сеть глубинных разломов, которые образуют на поверхности пониженные участки типа долин. Тогда, возможно, происходит следующее: осевший иней лежит на дне долин всю марсианскую зиму. Его так мало, что он не образует белеющую полосу, которую можно было бы заметить в телескоп. Весеннее тепло испаряет иней, сгущая его в туман, который движется от областей, где его больше, туда, где его меньше, то есть от полюсов к экватору.

Не слишком убедительно? Что делать! Иногда кажется, что загадок, связанных как с полярными шапками, так и с весенним потемнением, становится не меньше, а больше. Но это не должно огорчать. Многие явления, предсказанные учеными для Венеры, были затем подтверждены советскими межпланетными станциями. Марс тоже недолго будет хранить свои тайны.

А. Самойлов

Спор о «Страхе» и «Ужасе»

В 1726 году выдуманный Д. Свифтом Гулливер отправился в никогда не существовавшую страну Лапуту. Беседуя с тамошними астрономами, герой книги узнает, что «они открыли две маленькие звезды или спутника, обращающихся около Марса, из которых ближайший к Марсу удален от центра этой планеты на расстояние, равное трем ее диаметрам, а более отдаленный находится от нее на расстоянии пяти таких же диаметров. Первый совершает свое обращение в течение десяти часов, а второй в течение двадцати одного с половиной часа, так что квадраты времен их обращения почти пропорциональны кубам их расстояний до Марса, каковое обстоятельство с очевидностью показывает, что означенные спутники управляются тем же законом тяготения, которому подчинены другие небесные тела».

Открытие

Прошло полтора века, прежде чем астрономы открыли те самые два спутника Марса, о которых писал Свифт. Фобос и Деймос, что в переводе значит «Страх» и «Ужас», вращались, как выяснилось, совсем неподалеку от планеты: первый на расстоянии 1,4, второй на расстоянии 3,5 ее диаметра. Деймос обегал Марс примерно за 30 часов (марсианские сутки, кстати сказать, близки к земным), Фобос — за 7 часов 39 минут.

И вот тут всем стало ясно, что великий сатирик угадал не только число марсианских лун, но и дал им близкое к истине описание!

Домыслы

Удивительное совпадение! Настолько удивительное, что в пору задать себе вопрос — как Свифт, решительно ничего не зная о спутниках Марса, не зная даже, существуют ли они, — как он мог так точно приблизиться к истине? Возможно ли такое совпадение фантазии с реальностью? Или Свифт знал нечто нам неизвестное?

Спекуляции на эту тему вот уже не одно десятилетие появляются в печати. Нет, говорят одни, такие совпадения случайными быть не могут: в распоряжении сатирика имелись древние астрономические книги. А откуда, возражали им, данные о спутниках Марса появились у древних, если телескоп был изобретен только Галилеем? Им сообщили о них звездные пришельцы, следовал ответ. И догадку Свифта пытались (и даже сейчас пытаются) поставить в один ряд с такими «неземными» феноменами, как Баальбекская веранда или календарь на «Воротах солнца» у озера Титикака.

Объяснение

На деле здесь не было никакого чуда. В XVIII веке великий И. Кеплер неверно расшифровал анаграмму Галилея, в которой заключались сведения об открытии кольца Сатурна. У Кеплера получилось следующее: «Привет вам, близнецы — Марса порождение!» Из этого он сделал вывод, что Галилей наблюдал возле Марса две луны. «...Тоскую по какой-нибудь зрительной трубе, чтобы предвосхитить... открытие двух планет около Марса...» — писал Кеплер.

Свифт, будучи высокообразованным человеком, хорошо знал астрономию. Следил он и за работами Кеплера. Из того же, что спутников Марса не удавалось заметить, он сделал логический вывод: спутники малы и прячутся в сиянии планеты. Ну, а как относиться к «предсказанию» их обращения и расстояния от Марса? Точность, на первый взгляд, неплохая: Свифт расположил Фобос вдвое дальше, чем он оказался на деле, Деймос — дальше всего в полтора раза. Периоды их вращения он определил с точностью 25—40 процентов. Но что хорошо для догадки, совсем не годится для науки. Располагай Свифт мифическими книгами звездных пришельцев, пришлось бы признать, что инопланетяне были сквернейшими астрономами... Нет, все проще: фантазия — нечто вроде стрельбы с завязанными глазами; при большом числе выстрелов можно угодить почти в яблочко. Никто же не придает значения неоправдавшимся догадкам, которых были тысячи; стоит ли тогда удивляться одному случайному попаданию?

Загадка

У Фобоса и Деймоса и так оказалось немало загадок. Ни одна из планет не имеет столь крошечных спутников, которые к тому же держались бы так близко от поверхности. А Фобос, кроме того, демонстрировал единственный в солнечной системе случай, когда период обращения спутника короче планетарных суток. Своеобразные, в общем, у Марса луны...

Но эти загадки, как выяснилось поздней, отнюдь не самые «загадочные». В начале XX века пулковский астроном Г. Струве с большой точностью рассчитал орбиты марсианских лун и составил их «графики движения». Но когда в 1945 году американский астроном Шарплес сравнил результаты своих наблюдений с расчетами Струве, получилось недопустимое расхождение: всего за несколько десятилетий Фобос убежал от расчетной точки своей орбиты на целых 2,5 градуса!

Вывод

Небесная механика — точная наука. Настолько точная, что время солнечных затмений, например, можно рассчитать на столетия вперед, и, будьте уверены, Луна закроет Солнце строго «по графику». История с Фобосом на этом фоне просто скандал! Тем более удивительный, что ни Струве, ни Шарплес в своих наблюдениях и расчетах ошибки не допустили. Поэтому вывод возможен был только такой: Фобос ведет себя «неправильно». Он ускоряется, следовательно, в прогнозе не был учтен какой-то существенно влияющий на него фактор. Но какой?

Гипотеза

В наше космическое время хорошо известен так называемый парадокс спутников. Искусственное небесное тело, приближаясь к Земле, тормозится воздухом. Но это не уменьшает, а увеличивает его скорость: в результате сопротивления атмосферы спутник переходит на более низкую, а значит, и менее протяженную орбиту. Так вот, не происходит ли того же с Фобосом: он ускоряется, снижаясь?

Фобос приближается к Марсу на расстояние 6 тысяч километров. Члена-корреспондента АН СССР И. С. Шкловского расчеты привели к выводу, что для торможения Фобоса в этих условиях нужна атмосфера такой плотности, которую Марс даже теоретически не смог бы сохранить. Ведь Марс не очень-то крупная планета. Возникни на больших высотах атмосфера нужной для торможения плотности, она из-за слабой силы тяготения вскоре рассеялась бы в пространстве. А ведь Марс и его спутники существуют миллиарды лет.

Постепенно И. С. Шкловский отбрасывал один за другим возможные факторы влияния. Торможение межпланетной среды? Притяжение других небесных тел? Но все это сильнее должно влиять на более далекий от Марса Деймос. А он-то не ускоряется. Магнитное поле Марса? Но расчеты показали, что Фобос оно затормозить тоже не в силах.

Оставалось еще одно объяснение: Фобос своим притяжением образует в коре Марса такой приливный «горб», который, в свою очередь, тормозит, заставляя снижаться, сам Фобос. Но тут выявилась такая тонкость: чтобы это явление полностью объясняло происходящее, кора Марса должна обладать меньшей жесткостью, чем земная.

Профессор Н. Н. Парийский, а вслед за ним многие другие астрономы приняли это допущение. Не все, однако, с ним соглашались. Земля и Марс — планеты одной и той же «земной группы». Сходны их размеры, плотности — почему же их кора должна быть настолько разной? Вполне правомерно (пока автоматическая станция не установит истину) другое допущение: жесткость марсианской коры примерно равна земной.

Приняв это допущение, И. С. Шкловский установил, что в таком случае Фобос должен был существовать всего 500 миллионов лет. Это как раз то время, которое ему необходимо, чтобы спуститься с предельно высокой орбиты до теперешней (если бы он образовался на орбите выше 20 тысяч километров, то законы механики вообще запретили бы ему какой бы то ни было спуск).

Однако по современным теориям спутник с круговой орбитой мог образоваться лишь одновременно с самой планетой. Значит, Фобос как ни в чем не бывало вращается миллиарды лет! Значит, либо неверна теория, либо приливы здесь ни при чем.

Сенсация

И вот, чтобы выйти из тупика, И. С. Шкловский предложил в 1959 году весьма радикальную и смелую идею: Фобос, а возможно, и Деймос — творения разума, след былой марсианской цивилизации.

Схема рассуждений, грубо говоря, такова. Причиной векового торможения Фобоса, коль скоро все другие отпали, могут быть верхние разреженные слои марсианской атмосферы. Но лишь в том случае, если плотность Фобоса меньше плотности воздуха! А это возможно при условии, что он полый, тонкостенный, подобно искусственным спутникам Земли.

«Эту, казалось бы, фантастическую идею, на мой взгляд, стоит обсудить серьезно, — писал Шкловский. — Прежде всего, для высокоорганизованных разумных существ создание таких гигантских спутников принципиально возможно. Вряд ли можно сомневаться, что через несколько сот лет Земля будет иметь спутники размером в несколько километров. Пути решения этой проблемы ясны уже сейчас, а общественная потребность в таких гигантских спутниках, несомненно, будет... Наша гипотеза одновременно дает радикальное решение труднейшей проблемы происхождения спутников Марса, перед которой оказались беспомощными все старые и новые космогонические гипотезы. Фобос мог быть выведенным на орбиту много миллионов лет назад...»

Факт

Прошли годы, улеглась вызванная гипотезой буря, когда американской межпланетной станции удалось сфотографировать Фобос. Оказалось, что Фобос похож на картофелину: наибольший его размер — 25 километров, а наименьший — 20. И, что самое главное, он куда темней собственно марсианских пород. Так, может быть, Фобос — это астероид, сотни миллионов лет назад захваченный Марсом? Впрочем, темный цвет Фобоса можно было рассматривать и как довод в пользу его искусственного происхождения...

Истина ?

Не фотоснимок сыграл роль последнего слова в этой длительной дискуссии. Корень всей загадки — необъяснимое ускорение Фобоса; то был краеугольный камень всех гипотез. А что, если этот факт... неверен?

Усомниться в правильности факта дерзнула аспирантка Института теоретической астрономии АН СССР С. Н. Вашковьяк. Почему, предположила она, не вернуться к исходной точке сейчас, когда есть новый материал и о Марсе, и о движении искусственных спутников? В последние годы, например, стало известно, что Марс в полтора раза более сплюснут у полюсов, чем Земля. Что получится, если ввести эти и некоторые другие новые данные в расчет?

С. Н. Вашковьяк учла все это, и у нее получилось, что Фобос отнюдь не ускоряется!

Новый расчет стали сверять с наблюдениями. Институт теоретической астрономии АН СССР представил наблюдения Фобоса и Деймоса за 1877—1929 и 1956—1967 годы в распоряжение английского ученого профессора Г. Уилкинса. Исследователь провел расчеты, исходя из того, что Фобос движется без ускорения. И на этот раз расчеты хорошо совпали с наблюдениями.

Итак, гипотезу искусственного происхождения спутников Марса теперь можно оставить. Фобос не ускоряется, ничего «не нарушает» и никаких теорий не колеблет. Но не придет ли на смену прежней загадке новая?

Кто знает...

А. Харьковский

Красный ветер

«Мы никогда не забудем о тех величайших жертвах, которые были принесены в борьбе. Имена героев коммунистического движения, примеры мужества и верности делу рабочего класса навсегда останутся святыней для всех подлинных революционеров».

Из Отчетного доклада Генерального секретаря ЦК КПСС товарища Л. И. Брежнева XXIV съезду КПСС

История революционного движения во Вьетнаме знает много славных имен. Люди удивительной судьбы, отдавшие свою энергию, талант, жизнь борьбе за торжество марксизма-ленинизма, за освобождение своего народа, они и поныне живут в благодарной памяти потомков, вдохновляют их на новые подвиги.

Об одном из славной плеяды первых вьетнамских революционеров-коммунистов, соратнике Хо Ши Мина, товарище Ле Хонг Фонге рассказывается в нашем очерке.

Из всех посещений Ханойского музея революции мне особенно запомнилось одно. В тот раз моим спутником и гидом был ветеран вьетнамской революции товарищ Зыонг Бать Май. Мы медленно шли по прохладным, затененным залам. Вот в углу хищно притаилась гильотина, тут же фотография, запечатлевшая ее в действии.

Рядом — ржавые кандалы заключенных Пулокондора (Пулокондор — остров в 120 километрах от южной оконечности Индокитайского полуострова — мыса Камау. В годы колониального господства он служил местом ссылки и гибели тысяч революционеров. Сейчас сайгонские марионетки превратили Пулокондор в лагерь смерти для южновьетнамских патриотов) — «Острова страданий», как называли его при французах...

Я уже не раз был здесь. Но сегодня, слушая чуть хрипловатый голос товарища Мая, я по-новому, словно бы глазами очевидца вижу события, о которых рассказывает музей.

И не только события, но и тех людей, чьи молодые лица смотрят с пожелтевших фотографий под стеклом стендов. Тех, кто в 20—30-е годы создавал во Вьетнаме коммунистическую партию, боролся и побеждал, несмотря на гильотины, кандалы и тюремные решетки.

— Он был ярким, сильным человеком, — говорит мне товарищ Май. Мы стоим перед фотографией широкоплечего мужчины со спокойным взглядом и гордо посаженной головой. Ле Хонг Фонг — это «Красный ветер» в переводе на русский язык. — Посмотрели бы вы его записи в рабочих тетрадях! Не один десяток наших товарищей изучал по ним марксистскую теорию... Встреча и совместная работа с Хо Ши Мином в Кантоне, куда Фонгу пришлось бежать в 1924 году после участия в восстании рабочих Виня, а потом учеба в Коммунистическом университете трудящихся Востока в Москве, куда он поехал по рекомендации товарища Хо, выковали из него настоящего революционера... Кстати, вы знаете, что Ле Хонг Фонг был нашим самым первым летчиком? — товарищ Май улыбнулся моему удивлению...

Фонг шел по морозной Москве. Сверкали заиндевелые витрины. Из-за громады Страстного монастыря с металлическим визгом вынырнул трамвай. Неожиданно для себя Фонг бросился наперерез и озорно вспрыгнул на подножку. «Буду летать, буду летать, — повторял он про себя, как будто прыжок окончательно утвердил его в этой мысли. — Интересно, сумела бы мать выговорить мое новое имя: Лит-ви-ноп? Не так уж трудно. Вот Бо-ри-со-гы-леб-сы-ки — невозможное дело».

Так в Борисоглебском авиационном училище появился невысокий подтянутый юноша по фамилии Литвинов. Курсанты сначала удивлялись: фамилия русская, а на вид вроде бы непохож. Кое-кто пытался расспрашивать, откуда родом? Но новенький только отшучивался или переводил разговор на другую тему. Да и комиссар училища Николай Иванович не поощрял любопытных. Услышав, как кто-то из курсантов слишком уж одолевает вежливого Литвинова «биографическими вопросами», комиссар резко отчитал любопытного.

Вечером Фонг зашел к комиссару. Николай Иванович был единственным человеком, который знал, откуда направлен курсант Литвинов.

— Не очень удачную фамилию выбрали вам, дорогой. За русского вас принять трудновато...

— Ничего, — смущенно улыбнулся Фонг, — теперь менять поздно.

— Н-да, — покачал головой комиссар. — Это, конечно, так. Ладно, ребятам я скажу, что вы из Средней Азии. Родители погибли в гражданскую, а вас усыновила русская семья.

— Так оно и есть, — задумчиво произнес Фонг. — Я ведь сын Азии. И меня действительно усыновила Россия.

— А теперь вы скоро станете командиром ВВС РККА, — добавил комиссар. — Звучит?.. А у вас там, — Николай Иванович почему-то показал пальцем вверх, — наверное, и самолетов еще не видели?

— Есть там самолеты, Николай Иванович. Только пока не у нас. Я сам первый раз увидел самолет всего лет пять назад. Шли мы с товарищем из города Виня в одно село. Крестьяне там взбунтовались, убили помещика. Один наш парень у полицейского начальника слугой был. Подслушал разговор, что против крестьян посылают карателей. Мы решили предупредить. Но не успели. По дороге в деревню увидели, как над пальмами появилась огромная птица. Биплан.

— «Дорнье», наверно, — вставил замполит.

— «Дорнье», теперь-то я это знаю. А тогда мы даже спрятаться не успели. Раскрыли рты и стояли. Увидели двух летчиков в шлемах и больших очках. Один вертел длинный ствол...

— Турельный пулемет, — машинально произнес Николай Иванович.

...Потом они спикировали на деревню. Начали обстреливать. Люди бросились в хижины. Тогда биплан сделал круг, и летчик стал кидать бомбы. Солома вспыхнула, как порох. Люди — на улицу, а тут снова пулемет. Он долго летал, видно, бензину было много. Когда мы добрались до деревни, спасать было почти некого. Старик, весь в крови, сидел в пыли и стонал: «О небо!»

— М-да, а за что помещика-то они?

— Очень злой был. Столько людей погубил...

Наступила небольшая пауза.

— Вам же отдыхать пора, — посмотрел на часы комиссар. — Завтра ответственные полеты.

...— Передаю управление! — расслышал Фонг сквозь шум мотора голос инструктора. Теперь Фонг не видел ничего, кроме приборов: на кабину был натянут черный чехол. «Поиграем в жмурки», — сказал ему перед полетом инструктор. «Жмурки» — этого слова Фонг не знал. «Ну да, полет вслепую», — уже потом сообразил он.

...Удержать в повиновении стрелку контроллера и шарик уровня на приборной доске казалось невозможным. Самолет выделывал в воздухе дикий танец. «С земли мы выглядим «тот лям», — на двух языках мелькнуло в голове.

— Вы кренитесь вправо, Литвинов! Выравнивайте! Держите стрелку и шарик посередине!

Машину сажал сам инструктор.

— Не расстраивайтесь, Литвинов, — гулко хлопнул он Фонга по плечу. — Самолет вы знаете до последнего шплинта. А в жмурки играть научитесь.

— Интересная игра, — кивнул Фонг, вытирая бисеринки пота со лба. Ветер приятно холодил кожу, гладил ежик черных волос.

— Курсанта Литвинова — к начальнику училища! — к самолету от дощатого домика КП бежал красноармеец с красной повязкой на рукаве — дежурный. — Срочно! — выпалил он, тяжело переводе дыхание.

— Ну, бегите, курсант Литвинов, — озабоченно нахмурился инструктор. — Неужто набедокурил чего? Эх, молодость! — огорченно добавил он вслед убежавшему курсанту.

В кабинете начальника училища Фонга ждал комиссар Николай Иванович.

— Вас вызывают в Москву, товарищ Литвинов, — коротко сказал он. — Жаль, из вас получился бы отличный летчик... Желаю вам большой удачи во всем, — Николай Иванович встал из-за стола и обнял курсанта.

— Спасибо, — тихо ответил Фонг.

Курсантам комиссар сообщил, что Литвинова перевели в другое училище. Многие обиделись, что он даже не зашел попрощаться. Никому и в голову не могло прийти, что их товарищ — один из руководителей вьетнамских коммунистов Ле Хонг Фонг! Что его давно уже тщетно ищет французская колониальная полиция, а губернатор Индокитая приказал ликвидировать Фонга «вскоре после ареста». И уж конечно, никто из курсантов даже не догадывался, что Литвинов отправился не в другое училище, а в Индокитай, чтобы по заданию партии заняться восстановлением коммунистических ячеек, разгромленных колонизаторами в 1931 году.

«А на дворе совсем уже темно...» — вырвались из распахнутой двери ресторанчика слова когда-то уже слышанной песенки. На дворе действительно было темно. Бархатная тропическая ночь укутала Кантон. В слабом мерцании звезд несла свои мутные воды Жемчужная река. Чуть слышно шелестели платаны на набережной Чанти. Лишь здесь, и «веселом квартале» Кантона, не затихала жизнь.

Фонг вошел в полутемный зал, когда певица под аплодисменты публики покидала сцену. «Да ведь что же Лещенко», — вспомнил он дребезжащий голос патефона в тесном номере московской гостиницы «Люкс», где его сосед перед поездкой в Румынию, ворча, «изучал» заигранные пластинки.

— Господин Ли? — беззвучно скользнул к нему официант. — Вас ждут в кабинете «Голубая орхидея».

Фонарь, подвешенный низко над столом и оклеенный яркими винными этикетками, бросал причудливые тени на лица присутствующих.

— Несмотря на большой риск, я должен был собрать вас, друзья, — начал Фонг. — Сегодня мы подведем итоги работы нашего загранбюро...

Со стороны можно было подумать, что собравшиеся за столом в тесном кабинете беседуют на самые обыденные житейские темы. Они неторопливо прихлебывали чай, согласно кивали, почтительно выслушивая, что говорил тот или иной из соседей...

— Доставку газеты «Большевик» на родину наладили по трем каналам: на сампанах морем через Гонконг, с матросами из Марселя, да и контрабандисты взялись провозить через китайскую границу. Только берут дорого...

— Связники из Тонкина, Аннама, Кохинхины прибывают регулярно. Случаются, конечно, аресты, но немного. В общем, партячейки там оправились...

— Курсы для партактива работают уже несколько месяцев. Правда, товарищам пришлось первое время помучиться, пока научились стирать как настоящие прачки. Ничего не поделаешь, иначе бы потеряли всех клиентов, а лучшей ширмы для курсов, чем прачечная, не придумаешь. Осенью думаем выпустить первую группу...

— Итак, — подытожил в конце вечера Фонг, — можно готовить съезд партии. Теперь это в наших силах. Товарищ Тонг Ван Сон (Одна из подпольных кличек товарища Хо Ши Мина.) тоже так считает. Сам он приехать не сможет, его здесь может опознать каждый полицейский.

— В Кантоне вообще стало слишком опасно, — раздались голоса. — Гоминдановцы словно взбесились...

Ле Хонг Фонг поднял ладонь, ожидая, пока товарищи успокоятся.

— Съезд предлагаю провести в Макао. Там есть наши люди, да и полиция пу (Пу — португальцы (кит.).) завести на нас досье еще не успела. Так что наше совещание... — Фонг сделал маленькую паузу и улыбнулся, — «оптовиков-коммерсантов по закупкам морепродуктов на побережье», — чуть ли не по слогам произнес он, — должно пройти гладко.

В кабинет влетел испуганный официант.

— Кончайте чифан (Чифан — ужин (кит.).) , господин Ли, — прошептал он. — Полиция.

— Много их?

— Обычный патруль.

— Спокойно, товарищи. — Фонг и не думал вставать из-за стола. — Документы у всех чистые? Впрочем, в случае чего отобьемся.

Вошли трое; офицер козырнул и попросил предъявить документы.

— До сих пор я не знал, — холодно заметил Фонг, протягивая удостоверение, — что полиция устраивает облавы на купцов. Разве нас опять считают «бумажными тиграми», как десять лет назад? («Бумажные тигры» — так называли в народе вооруженные отряды кантонского купечества, поднявшего в 1924 году мятеж с тем, чтобы свергнуть революционное правительство Сунь Ятсена. Банды «бумажных тигров», за спиной которых стояли английские империалисты, совершали налеты на помещения компартии, гоминдана, разгоняли рабочие демонстрации. При поддержке трудящихся Кантона мятеж был подавлен правительством.)

— Господин Ли хорошо знает историю, — иронически протянул офицер, возвращая удостоверение.

— Мы изучали ее вместе с господином Чан Кай-ши, — Фонг в упор взглянул на полицейского.

— О, вы знакомы с генералом? — недоверчиво округлил глаза тот.

— Мы учились с ним.

— Простите за беспокойство, господа, не смею больше досаждать своим присутствием.

Уверенное поведение Ле Хонг Фонга произвело на полицейского должное впечатление. Офицер даже не стал проверять документы у остальных «купцов». Пятясь задом и тесня солдат, он покинул кабинет. Кастаньетами щелкнули бамбуковые нити занавеса.

— Ли, — спросил один из товарищей, — ты действительно знал Чан Кай-ши?

— Видел когда-то в Вампу... Но к делу, товарищи. Значит, договорились: в конце марта в Макао. Нужно вовремя оповестить руководителей всех индокитайских ячеек...

Подготовка любого мероприятия в условиях подполья — дело сложное. А такого, как партийный съезд, — вдвойне. Целых пять лет после создания партии вьетнамским коммунистам не удавалось провести его. Фонг с головой ушел в работу.

— Съезд в Макао прошел успешно. Приехали делегаты почти от всех партийных организаций. Ле Хонг Фонг был избран на съезде Генеральным секретарем ЦК Компартии Индокитая, — продолжал свой рассказ Зыонг Бать Май. Мы сидим на веранде уютного хозяйского особнячка — из музея товарищ Май пригласил меня к себе домой. В пиалах стынет ароматный чай. В просветы между разлапистыми листьями бананового дерева видно, как ребятишки, забравшись на каменную ограду, запускают бумажных журавликов, парящих словно маленькие самолетики.

— А вскоре товарищ Ле Хонг Фонг снова оказался в Москве. Вместе со своей женой Нгуен Тхи Минь Кхай, первой вьетнамской женщиной-коммунисткой, он был делегатом VII конгресса Коминтерна. Но недолго побыли они вместе. Через несколько дней после окончания конгресса нелегкая судьба революционеров разлучила их. Они уехали в разное время и разными маршрутами, но пункт назначения был один — Сайгон.

Джонка вышла в море ночью. Перепончатый парус, похожий на раскрытый плавник огромной рыбы, сильно потянул суденышко вперед. «Цола, цола!» — «Пошли, пошли!» — удовлетворенно произнес старик, владелец джонки. Фонг, перегнувшись, опустил руку в воду. Брызнули в стороны искры холодного огня. Фосфоресцирующий шлейф потянулся за кормой.

— Не надо, господин. — попросил старик.

— Боишься, заметят?

— Примета нехорошая: далеко не уйдем.

Громады прибрежных скал, торчащие из воды, появлялись то справа, то слева, то вдруг вырастали перед носом джонки. Казалось, какой-то великан вывалил здесь груду камней. Старик то и дело менял положение паруса, уверенно лавируя среди каменного хаоса.

— Часто здесь плаваешь?

— Всю жизнь.

— Что возишь?

— А что придется. Туда соль, табак, обратно — вино. Теперь вот тебя везу.

— Не попадался?

Старик не ответил, только укоризненно цокнул языком. Вдалеке протарахтел мотор. Оба долго прислушивались. Когда все смолкло, Фонг спросил:

— А как определить здесь границу?

— Если застукает гоминдан, значит, мы еще по эту сторону. А если застукают французы, значит, по ту...

Под утро старик высадил Фонга на небольшом островке. На узкой полоске белоснежного песка у самой воды трое рыбаков дремали у погасшего костра. Они поднялись навстречу джонке, ткнувшейся носом в берег.

— С возвращением на родную землю, товарищ Фонг, — сказал старший, в подвернутых штанах и широкой коричневой куртке. Они обнялись.

До Сайгона Фонг добрался только через две недели. Сойдя с автобуса, он очутился на пышущей зноем площади. Седая женщина, что-то бормоча кроваво-красными от бетеля губами, протянула с циновки руку за подаянием. Рикша с блестящими, словно лакированными ногами подкатил свою «пус-пус» — тележку на высоких колесах.

— Син Нгай (Прошу вас (вьетн.).) .

— Улица д"Ормай, двадцать, — назвал Фонг адрес за два квартала от явочной квартиры. «Пус-пус» плавно покатила по тенистому бульвару. Тогда Фонг не мог знать, что совсем немного отпущено ему жизни на свободе. Он перебирал в уме, что в первую очередь надо рассказать товарищам о конгрессе Коминтерна, а в висках стучала одна навязчивая мысль — добралась ли Кхай, увидятся ли они еще.

Они виделись, и не раз. Но что это были за встречи: мимолетные, на подпольных явках, когда Фонгу, Генеральному секретарю Компартии Индокитая, едва удавалось перекинуться с женой, секретарем Сайгонского горкома, двумя-тремя фразами, касавшимися не работы, а друг друга. Изредка они виделись где-нибудь в книжном магазине, и тогда шел немой разговор глазами: «Все в порядке?» — «Все в порядке».

Вряд ли кто-нибудь из многочисленных клиентов и партнеров торговой конторы «Вьен-донг» («Дальний Восток» (вьетц.).) на оживленной улице Пелерин догадывался, кем на самом деле является ее глава, всегда элегантный, улыбающийся коммерсант господин Ли. Как-то французский посредник мосье Дюран, доставивший из Марселя для конторы господина Ли очередную партию кондитерских товаров, пустился в рассуждения.

— Как только некоторые верят у вас этим коммунистам?..

— Политика меня не касается, — вежливо прервал его Ли. — Я предпочитаю на досуге заниматься поэзией.

— О, я выполнил вашу просьбу, — спохватился мосье Дюран, доставая из саквояжа небольшую лакированную шкатулку. Бережно взяв ее, господин Ли откинул боковую стенку: солнечный луч заиграл на золоченых корешках миниатюрных томиков Альфреда де Мюссе.

— Восхитительно, я так вам обязан, мосье Дюран.

— Что вы, что вы, для меня это не составило никакого труда. Я сразу же нашел то, что вы меня просили, именно в том магазине, который вы мне указали...

Маленькая хижина, затерявшаяся в неразберихе Шолона, китайского пригорода Сайгона. Свеча отбрасывала неровные блики на бамбуковые стены. Фонг и Хиен осторожно вырезали бритвой из миниатюрных томиков де Мюссе, которые привез ничего не подозревавший мосье Дюран, вклеенные туда марсельскими товарищами листки папиросной бумаги. Хиен смазал первый листок каким-то раствором. На бумаге проступили написанные бисером строки: «В. И. Ленин. «Детская болезнь «левизны» в коммунизме».

— Все четко, — удовлетворенно произнес Хиен.

...В дальнем углу сайгонского кладбища в заброшенном фамильном склепе всю ночь шла работа. Двое подпольщиков трудились уже вторые сутки. Один смазывал цинковый лист краской, другой укладывал его вместе с бумагой под пресс. Подпольная типография выполняла очередной заказ товарища Фонга.

— Ну, все, — с трудом разогнулся один из печатников, — теперь осталось сброшюровать. Дай-ка образец.

Второй подал розовую брошюрку. На обложке была изображена девушка с кеном (1 Вьетнамский музыкальный инструмент.) под плакучей ивой.

— «Стихи о любви», — печатник открыл первую страницу и с чувством прочел: — «Мы встретились на мосту, ветер сорвал с тебя платок».

Он перевернул страницу: дальше шел убористый шрифт — ленинская работа, полученная из Марселя.

...В последнее время Фонг стал почти физически ощущать, что за ним следят. Раза два, выходя из конторы, он замечал на противоположной стороне бульвара одного и того же человека, внимательно читавшего газету. Фонг проверял: брал рикшу, смотрел в зеркальце. Человек за ним не шел. Может быть, просто нервы? Но потом на рынке, в полумраке рыбного ряда мельком увидел странно знакомое лицо. Почему-то кольнула тревога. Кто этот человек? Где он его видел? И лишь на следующий день вспомнил: он встречался с ним на явке, проезжая через город Далат. Но ведь вся далатская группа арестована! Значит, этого выпустили. Надо уходить...

Его взяли на пустяке, придрались к якобы неправильно оформленным документам, хотя Фонг знал, что документы верные. Правда, прямых улик не было. В конторе при обыске компрометирующих материалов не нашли. Обладая феноменальной памятью, Ле Хонг Фонг держал в голове все адреса, списки, заучивал наизусть тексты коминтерновских и партийных резолюций. Значит, выдал далатский провокатор.

Потянулись длинные месяцы заключения. Пытки он переносил стойко, на допросах неизменно повторял одну и ту же легенду про коммерсанта Ли, по отношению к которому проявлена чудовищная несправедливость. Терзала мысль об оставшихся товарищах, о возможных провалах.

Провалы были. По тюремному телеграфу Фонг узнал, что по всему Вьетнаму идут массовые аресты коммунистов. Поражение Народного фронта во Франции немедленно отозвалось полицейским террором в Индокитае.

...Когда Фонга ввели в кабинет следователя, там стояла какая-то женщина. Она повернулась, и луч света упал на ее лицо. Кхай!

Он предвидел такую возможность, знал, что должен быть готов и к этой самой страшной для него пытке.

— Супруги так давно не виделись, что даже забыли друг друга? — вкрадчиво произнес следователь.

«Ее, наверно, тоже били. Она еле стоит».

— Разве вы не преподносили ей «красный шелк»? (Вьетнамский обычай, связанный с бракосочетанием.) — обратился следователь к Фонгу.

Тот лишь пожал плечами.

— Я первый раз вижу этого человека, — на лице Кхай не дрогнул ни один мускул.

— А между тем у вас от него ребенок. Я уже начинаю жалеть, что мы разрешили отдать его вашим родителям.

— Я не знаю этого человека,— упрямо повторила Кхай.

— Вы еще раскаетесь, но будет поздно, — злобно бросил следователь.

...Ее расстреляли на рассвете. Фонга специально предупредили об этом, и он в своей одиночке хорошо расслышал залп.

Вскоре Фонга перевели на Пулокондор — «Остров страданий».

— Нам так и не удалось найти могилу товарища Фонга на песчаном кладбище острова, — голос товарища Мая дрогнул. — Мы проходили с ним по списку «ID» («ID» — interne dangereux — опасный преступник.) , а таким они не ставили даже дощечку с тюремным номером. Может быть, его тело просто сбросили в Акулью пасть, была такая скалистая бухта недалеко от тюрьмы...

Но сломить его тюремщики так и не смогли. До последнего дня товарищ Фонг строил планы побега, делал гимнастику. А это не так-то просто, если у тебя к ногам прикован артиллерийский снаряд. Он даже улыбался иногда. И тогда напоминал мне того Фонга-Литвинова, которого я знал еще по КУТВу, а потом по сайгонскому подполью.

Он очень любил стихи. Однажды во время прогулки я слышал, как он напевал из «Киеу». — Товарищ Май откинулся на спинку кресла и, закрыв глаза, немного покачиваясь в такт, нараспев, как это делают вьетнамцы, прочел:

Скоро с победой вернусь я домой.

Тысячи воинов будут мчаться послушно за мной.

Пыль от копыт хлынет розовой тьмой,

Гонгов ударит неслыханный гром,

Тени знамен моих славных землю оденут кругом (Перевод А. Штейнберга.).

А душной ночью 6 сентября 1942 года, задыхаясь от нестерпимой боли в груди, он отстучал мне в стенку камеры свой прощальный наказ: «Передай партии, я до конца верил, что час победы нашего революционного дела придет».

Г. Грамматчиков

Купите, сеньор, мои руки

Дорога отчаяния

Таксист, который вез меня из Эль-Сентро, последнего аэропорта Южной Калифорнии, в Калексико — городишко на самой мексиканской границе, оказался чикано — американцем мексиканского происхождения. Ему было лет девятнадцать. Лицо чисто индейское, суровое, с резкими чертами, и эту суровость и резкость подчеркивали бледноватые шрамы.

— Химикаты, — буркнул он, перехватив мой взгляд, — химикаты с самолета. Три раза под них попадал, когда работал на уборке винограда. Первый раз мне было десять лет. Прилетел самолет и обрызгал виноградник какой-то жидкостью. Дурацкая была жидкость, потом еще наши говорили, что жуки от нее хоть бы хны. Я тогда ослеп на несколько часов. А после третьего «душа» у меня начались непрекращающиеся головные боли. Мне и уколы делали, но не помогло. Доктор сказал, что, если не брошу работать на виноградниках, откину сандалии. Вот повезло, устроился на такси. Как вспомню работу на виноградниках — мороз по коже пробирает. Ничего хуже не бывает...

Было восемь вечера, когда мы въехали в Калексико. Город, залитый неоновым светом, встретил нас гробовой тишиной. Американские города вообще малолюдны по вечерам, и некий страх витает в их пустынных улицах; но здесь, в Калексико, безлюдье было настолько разительным, что казалось, будто население города пало жертвой бактериологической войны. В действительности же город спал. Он оживает задолго до рассвета, когда армия мексиканцев-батраков отправляется в глубь штата. Оживает он на некоторое время и вечером, когда они возвращаются. Сразу после этого Калексико засыпает.

На площади стояли автобусы-развалюхи, готовые через пару часов после полуночи отправиться в путь. Автобусы были испещрены надписями. На одном же был изображен американский звездно-полосатый флаг, снабженный следующим девизом: «Американский флаг! Люби его или катись отсюда!»

Ресторан закрыт. Нигде ни души. Делать было нечего, а потому, подчинившись местным нравам, я отправился спать.

В три часа ночи меня разбудил дьявольский шум. Под моим окном один за другим срывались с ревом автобусы, устремляясь из города на север, к далеким калифорнийским плантациям. В свете фар между автобусами сновали Дети, торговавшие апельсинами, бутербродами и кока-колой. Но покупателей было немного. Люди в автобусах старались урвать лишнюю минуту, чтобы подремать перед бесконечной дорогой, жарой и изнуряющей работой — всем, что готовил им еще не родившийся день.

Площадь Оле для Калексико то же самое, что Пьяцца-делла-Синьория для Флоренции или площадь Испании для Рима: не только площадь, но и социальное явление. Я приехал в Калексико, кроме всего, еще и затем, чтобы увидеть на Оле ярмарку рабочей силы. Наверное, такие места, как Оле, сохранились разве что на западной Сицилии; здесь человек, нанимая другого человека на работу, ощупывает его мускулы.

Четыре часа утра. Площадь вся затянута дымкой выхлопных газов. В основном набор уже кончился, ажиотаж спал, и примерно сотня автобусов, набитых мексиканцами, готова была тронуться в путь. Но некоторые еще ждали своего шанса. Они толпились вокруг автобусов, как кающиеся грешники вокруг статуи святого. То были низкорослые люди в старой, вылинявшей одежде, тихие и покорные. Среди них бродили вербовщики с плантаций. Высокие, широкоплечие и розоволицые, они походили в этой толпе на выходцев с другой планеты. Некоторым мексиканцам они показывали пальцем на автобус — взяли! Мимо других проходили равнодушно. Нанятый мексиканец, почтительно держа шляпу в руке, пробирался к автобусу. Многие при этом быстро наклонялись и целовали вербовщику рукав. Перед тем как влезть в автобус, мексиканцы надевали шляпы и, молниеносно преклонив колено, быстро крестились.

Те, которых вербовщик еще не осмотрел, срывали при его приближении шляпу, готовые по первому знаку сделать шаг вперед, учтиво произнося: «A sus ordenes, senorl» — «К вашим услугам, сеньор!» Эти люди были полностью в его власти и знали это. Он, к примеру, мог вычесть какую угодно часть их заработка за проезд к месту работы.

Вокруг одних автобусов народу сгрудилось больше, вокруг других — гораздо меньше. Отвергнутый у одного автобуса мексиканец немедленно кидался к другому, где конкуренция казалась меньше.

Но это нечасто помогало. Ведь каждый день сюда приходит тысяч пятнадцать-восемнадцать народу, а берут тысячи две. И когда в полшестого отправились последние автобусы, толпа неудачников понуро зашагала назад в Мексику. Она ведь рядом, в нескольких сотнях метров.

...Потом уже — не в тот день, а пожив в Калексико и заслужив нечто вроде доверия чиканос, — я узнал, что каждый мексиканский батрак мечтает о том, чтобы получить работу как можно ближе к границе. На узких проселочных дорогах старые, разбитые автобусы делают едва километров по сорок в час. Плантации же разбросаны от Калексико на девяносто-сто, а самая далекая удалена на все сто девяносто километров. Так что мексиканец, выехав из Калексико в три пополуночи, попадает на место работы часов в восемь. Отработав свои восемь часов, он приезжает назад в Калексико к девяти вечера и только около десяти возвращается домой, в Мексику. И перед завтрашней Голгофой ему остаются каких-то четыре часа сна. Правда, это худший случай. Но и в лучшем никому из тех, с кем я говорил, не удавалось спать больше шести часов.

Впрочем, мексиканцы считали, что им еще не так плохо. «Что вы, сеньор, многим людям хуже, гораздо хуже, чем нам: ведь они живут далеко от границы. А вы, сеньор, не представляете, что такое мексиканские автобусы...»

Чем больше я влезал в жизнь Калексико, тем сильнее убеждался, что со времен отмены рабства в Америке не было ничего, столь напоминающего невольничий рынок. Но ведь люди приходят на этот рынок добровольно, они рвутся на плантации, отталкивая друг друга: «Меня, сеньор, меня возьмите, меня!»

Ответы на свои вопросы я искал у Мануэля Чавеса в его тесной, убогой конторе на окраине Калексико. Мануэль — брат Сесара Чавеса, организатора забастовки калифорнийских сборщиков винограда, которая длится уже пятый год. В истории Соединенных Штатов все попытки создать профсоюз сельскохозяйственных рабочих оказывались пока безуспешными. Каждую из них легко и быстро сводили на нет привозимые из-за границы китайцы, японцы, филиппинцы, а теперь вот мексиканцы. Мануэль приехал в Калексико, чтобы убедить мексиканцев отказаться от работы на виноградниках. Но батраки, с которыми он говорил, слишком бедны, чтобы отказаться от реального заработка ради лучшего будущего других людей.

— Пошли со мной в Мексикали,— сказал Мануэль. — Посмотришь, как они живут дома.

Город Мексикали от границы был метрах в ста. Сначала мы шли вдоль длинной очереди машин, ожидающих американского таможенного досмотра, и, миновав последнюю, вступили в город. Здесь живет около миллиона человек. По данным Мануэля, примерно треть из них — за гранью нищеты, почти все остальные просто очень бедны.

Семьи поденщиков живут в квартале, растянувшемся по берегам реки Рио-Нуэво. На первый взгляд Рио-Нуэво вообще не похожа на реку. Скорее это нечто вроде вади или уэда, или как там еще называются в засушливых странах сухие русла, по которым лишь в краткий сезон дождей бурно проносится бешеная вода. Но русло Рио-Нуэво отнюдь не абсолютно сухо, там текут ручейки какой-то черной жижи, масляно поблескивающей под солнцем. Дело в том, что Рио-Нуэво — единственная канализация Мексикали.

На прибрежную землю никто не претендует, а потому здесь начали строить свои лачуги бездомные, перебравшиеся в Мексикали со всех концов страны. Люди из самых бедных районов Мексики, голодные жители трущоб южных городов, безземельные крестьяне с Юкатана перебрались на север и поселились у границы с Соединенными Штатами.

Был довольно приятный зимний день, термометр показывал плюс двадцать семь градусов. Мы пробирались среди лачуг, подобных которым до того я не видел нигде: они слеплены из картонных ящиков. У здешних людей просто нет денег даже на обычный для южноамериканских трущоб материал — жесть и гофрированное железо. Голые дети копошились между хижинами. Оборванные женщины, увидев нас, с визгом скрывались в лачугах. Повторяю, был приятный и довольно прохладный зимний день, но стоял такой смрад, что дышать было нечем. Что же здесь делается летом, когда в тени градусов пятьдесят!

— За два года, — сказал Мануэль, — людей здесь стало втрое больше. А что делать? На севере сборщик винограда получает за час почти два доллара. Ну треть, скажем, вербовщик отнимет... А в Мексике за десять часов еле-еле три доллара получишь. Легенда о бешеных деньгах, которые платят гринго, бродит по Мексике. Чем дальше к югу, тем заманчивее сна становится. Вот и бегут люди на север, идут через границу в Калексико целовать рукав хозяину.

Плантаторы и рабы

В 1962 году Сесар Чавес основал в городе Делано, лежащем в центре тысячи квадратных километров виноградников, профсоюз, и через два года в нем была почти тысяча человек. В 1965 году Чавес начал забастовку. Большинство белых калифорнийцев считают профсоюзы чем-то неприличным, а забастовку — заговором горстки злобных и неблагодарных людей против нравственных ценностей американской демократии. Губернатор Рональд Риган назвал забастовку «аморальной попыткой шантажировать свободное общество».

Эхо этих настроений не замедлило сказаться.

Забастовщиков-чиканос, пришедших на плантацию Монтеверде за своими вещами, схватили, раздели донага, связали и в таком виде прогнали пешком восемь километров до города. Карлоса Тенгонада, помощника Чавеса, сшиб грузовик. Когда искалеченный Карлос вышел из больницы, он попал под суд за нарушение правил уличного движения.

Но сборщики винограда держались стойко, и тогда плантаторы решили заменить их рабами. Да, да, буквально рабами. Рабами, которые сами себя продают в рабство. Дело в том, что мигрирующие рабочие каждый раз должны получать разрешение на двадцать четыре часа пребывания в Соединенных Штатах. Можно достать его и на трое суток. Но в сезон, когда можно заработать, время дорого, и разрешение — лишняя потеря времени. Потому-то, когда батрак оказывается на американской земле, он предпочитает остаться тут на весь сезон уборки без разрешения, Вот эти-то люди и становятся рабами на плантациях. Вербовщики продают их хозяевам сотнями, и эти же вербовщики рассчитываются с рабочими. Платят они ровно столько, сколько считают нужным: известно, что «незаконный» батрак жаловаться не пойдет.

В тот самый день, когда я приехал в Калексико, здесь нашли в кювете умирающего четырнадцатилетнего мальчика. Он отравился на плантации, но не решился пойти к доктору, потому что боялся, что тот выдаст его полиции. Само собой разумеется, мальчик был из тех, «незаконных».

Мы договорились с Сесаром Чавесом, что я отыщу его в Делано, в его. оффисе. Оффис помещался в отдаленной части города, наполненной ароматами оливкового масла, красного перца и подгоревших кукурузных лепешек «тортильяс». У Сесара Чавеса чисто индейское лицо. Меланхолическая складка у рта придает ему сходство с грустноликими богами майя, но стоит ему рассмеяться, как это сходство пропадает.

Чавес впервые вышел работать на плантацию тридцать лет назад. Тогда ему едва исполнилось десять. Я поинтересовался, как было на плантациях в то время, до изобретения инсектицидов и прочих химикатов.

— Нормально, — отвечал Чавес. — О здоровье винограда заботилась сама природа. Когда вредители чересчур размножались, нас, детей, посылали собирать божьих коровок. Мы пускали их на виноград, и они начисто поедали вредителя. А теперь божью коровку истребили, она первая от этой отравы передохла, а вредителям ничего, расплодились страшно. Тогда стали с этими ядами экспериментировать. Причем, чтобы время не терять, распыляют, не обращая внимания на то, что на виноградниках люди — «незаконные», конечно, эти, знаете, что работают здесь без разрешения...

Федеральная комиссия, которая изучала действие ядов в сельском хозяйстве, нашла у всех обследованных мексиканцев-батраков признаки отравления. Четверть же из них была в тяжелом состоянии. Комиссия прибыла в Калифорнию после инцидента с пилотом Питером Фольтой, вполне полноправным гражданином Соединенных Штатов.

Фольта распылял со своего самолета инсектицид, когда отказал мотор. Высота невелика, и для опытного летчика было парой пустяков посадить самолет на винограднике. Без единой царапины Фольта спрыгнул из кабины на землю, подняв тучу белой пыли — инсектицида. С ног до головы в этой белой пыли, Фольта прошел полтора километра, прежде чем встретил первого рабочего. Страшно хотелось пить. Мексиканец принес стакан воды. Стоило Питеру Фольте выпить воду, как его вырвало, и он тут же потерял сознание. Прежде чем приехала «Скорая помощь», пилот скончался. Шофер, врач и тот мексиканец — люди, которые к нему прикасались, на следующий же день заболели.

Жена покойного подала в суд. Результат — приезд федеральной комиссии. Единственный результат, потому что дальнейших последствий не было: «незаконные» мексиканцы от жалоб воздержались.

— А теперь суд подтвердил право фирм не раскрывать состав инсектицидов. Это, мол, коммерческий секрет! — сплевывает Чавес.

Уже четыре года, как с дверей ресторана в Делано сняли табличку «Мексиканцам и собакам вход воспрещен». Это успех Сесара Чавеса и его помощников. Единственный успех, первый. Пока первый...

Норман Льюис, американский писатель

Перевел с английского Л. Сумилло

Каскадёр

У Жиля Деламара висели дома, прикнопленные к стене, несколько изречений. Ссылок на источники не было, так что вполне можно предположить собственное авторство. Вот эти изречения:

«День начинается: пора жить».

«Счастлив тот, кто ощущает время, — значит, он жив».

Когда я стал смотреть статьи о Деламаре в иностранных журналах, в глаза бросилось поразительное согласие заголовков — тем более поразительное, что мысль о заимствовании надо отмести. Видимо, дело было в общем впечатлении. Вот эти заголовки:

«Играющий со смертью», «Жить — это... умирать». «Самый мертвый человек», «Мое ремесло — умирать».

Были еще; «Господин Опасность» и «Заглянуть за краешек жизни», что, как говорится, в той же струе.

В чем же дело? Почему человека, настаивавшего, что его призвание — жизнь, упорно зачисляли в смертники?

Формальные основания для такого вывода как будто были. Профессия Деламара — каскадёр. По-русски есть термин «кинодублер», но понятие «каскадёр» точнее. Эта профессия молодая; она ровесница кинематографа. И так же, как кино не появилось «из ничего», так и у каскадёров можно найти предшественников. Это и уличные канатоходцы — те самые, о которых Шатобриан сказал, что по впечатлению, оказываемому на публику, у них нет равных. Это циркачи, исполнители «каскадных номеров» — отсюда и термин.

Деламар действительно дублировал кинозвезд в рискованных сценах десятков и десятков кинофильмов. Заключенные со страховыми фирмами соглашения не позволяют знаменитым актерам подвергать себя опасности. В тех кадрах, где герой скользит по крыше или переворачивается в автомашине, его место занимает каскадёр. Так, Деламар побывал Жераром Филипом и Жаном Маре, Габеном и Грегори Пеком, Бельмондо и Аленом Делоном. А однажды даже Джиной Лоллобриджидой.

Если вы помните сцену погони из «Фанфан-Тюльпана», то там Фанфан (Жерар Филип) нагоняет верхом карету, увозящую его возлюбленную (Джину), сбивает кнутом кучера с козел под копыта лошадей, открывает — по-прежнему на полном скаку — дверцу кареты, и храбрая возлюбленная прыгает к нему в седло. Так вот, в этой сцене всех упомянутых персонажей (кроме лошадей) играл молодой Жиль Деламар.

Вначале в камзоле и парике Жерара Филипа он нагонял карету (камера следила за ним со спины). В следующем кадре, уже в образе кучера, он слетал с козел. Для этого между лошадьми крепили прочный стальной трос. Сбитый Жиль скатывался вниз и повисал почти у самой земли, держась руками и ногами за трос. И наконец заключительный кадр: в платье и парике Лоллобриджиды он прыгал со ступеньки кареты в седло Жерару Филипу (которого в это время подменял другой каскадёр).

Мне не хотелось бы разочаровывать поклонников таланта Жерара Филипа, но в картине «Фанфан-Тюльпан» во всех рискованных сценах он был заменен Жилем Деламаром.

Деламар умирал на экране бессчетное число раз. Так что повод усмотреть в нем «играющего со смертью», «господина Опасность» и «самого мертвого человека» был. Звучит хлестко, как всякий парадокс: «Жить — это... умирать». Однако действительности это не соответствует.

Деламар был не только дублером. Он был изобретателем, постановщиком и исполнителем трюков. Про него говорили, что это человек особого призвания; человек, принявший «причастие риска». Но риск был частью работы.

Верно, для такого ремесла нужно призвание. Ему нельзя обучиться в школе. Чужой опыт даст здесь немного. Каждый каскадёр начинает с себя. А общие положения — они разве что подытоживают чужие неудачи, говорят, чего наверняка не следует делать.

Увидев нечто поражающее воображение, мы восклицаем: «Ну прямо как в кино!»

— Публика ошибается, — говорил Деламар, — полагая, что мы делаем свои трюки «как в кино». Мы их делаем по-настоящему, как в жизни. Разве только степень подлинности чуть меньше. Мы ведь добиваемся эффекта результата, а не самого результата. Тем не менее, когда я падаю, я падаю по-настоящему. Только мой персонаж разбивается, а я остаюсь цел.

Умение падать — альфа и омега ремесла каскадёра. С падений начинается подъем престижа трюкача. Не сочтите это за каламбур. Свидетельство тому — шкала оплаты их труда. За падение со второго этажа — сто франков, с третьего этажа — двести, и так далее; падение с балкона отличается от падения с моста; падение с мотоцикла — от падения (вернее, выпадения) из автомобиля. Самые высокие ставки — у участников серьезных автомобильных катастроф и за падение вместе с лошадью (никогда не знаешь, на какой бок она упадет).

Именно на падениях с лошади дебютировал Жиль Деламар. Сообщу кстати, что полное имя его куда длиннее: Жильбер-Ив Деламар де ля Вильнез де Шенварен. Обилие дворянских частичек «де» свидетельствует о древности рода, но в семье Жиля других атрибутов аристократизма давно уже не было — ни родового поместья, ни фамильного состояния. Единственное, чему по традиции научил Жиля отец в детстве, — это умению хорошо держаться в седле.

Деламар заканчивал школу, когда началась война. Юношей он участвовал в Сопротивлении, во время августовского восстания в Париже в 44-м году был в уличных боях, вступил затем в дивизию Леклерка и кончил войну капралом в Германии. В 46-м он вернулся на родину; специальности никакой. Перепробовав несколько занятий, он устроился коммивояжером и начал рекламировать в провинции косметику. Проезжая однажды мимо съемочной группы, крутившей какой-то фильм из жизни рыцарей, Жиль предложил себя в качестве статиста. Вот и все.

— В начале пятидесятых годов, — вспоминает Деламар, — конные трюки были главным аттракционом всех «фильмов действия», как их тогда называли. Падение с лошадью делали таким способом: к передней ноге привязывали шлею, выкрашенную под масть, чтобы не бросалась в глаза. В нужный момент — его возвещал в рупор режиссер — надо было резко дернуть шлею на себя, нога у лошади подгибалась, она падала, а всадник летел через голову на землю. Во время первой картины мне пришлось все это проделывать в рыцарских доспехах. Моя страховка в случае увечья была пять тысяч старых франков. Страховка лошади — пятнадцать тысяч.

Падение в доспехах, оказывается, опасней, чем в обычной одежде. Казалось бы, панцирь позволяет поддеть всякие прокладки. Верно, но зато он не дает возможности «сгруппироваться» в момент падения, а это чревато тяжкими последствиями. Приходится полагаться на удачу, а уж ей, хотя она и занимает в словаре каскадёров почетное место, люди типа Деламара не доверяют. Не правы те, кто считает, что они «играют с опасностью». Они работают на грани опасности, но делают все, чтобы за эту близкую грань не перейти. Сегодняшние каскадёры сделали риск продуктом потребления, но у них не больше, чем у кого-либо другого, желания «заглянуть за краешек жизни»,.

Да, у Жиля Деламара открылось призвание к этому ремеслу. Тщательная подготовка позволяла ему достигать легкости, той самой естественности, какую дает человеку талант.

Уже на стадии подготовительной работы, на стадии «задумки» трюка он находил оригинальные решения. Одним из них была находка с коробками.

Долгое время каскадёры искали надежной «подкладки» для приземлений. Прыгнуть со второго этажа или даже с крыши — дело нехитрое. Как и на что приземлиться — вот в чем загвоздка. Перепробовав маты, матрасы и сетки, Деламар остановился на пустых картонных коробках, уложенных в несколько слоев.

Вот как снимался один из эпизодов «Фантомаса». В этом фильме все трюки придумал, рассчитал и поставил Деламар. Эпизод в сценарии выглядел так: за «кадиллаком», в котором едет Фантомас, увязался мотоциклист-полицейский. На большой скорости он мчит сзади. Вот-вот нагонит, уже совсем близко! Но тут из специального приспособления в машине (о, эти дьявольские козни Фантомаса!) на асфальт выливается лужа масла. Мотоциклиста заносит юзом, он врезается в бруствер; мотоцикл подбрасывает вверх, и полицейский летит в овраг... заполненный пустыми картонными коробками. Любая другая «подкладка» не позволила бы Деламару выйти из такой передряги лишь с незначительными синяками.

Жиль говорил, что в коробки можно смело прыгать хоть с восьмого этажа. Для непосвященного это звучит безумием, но среди коллег Деламара есть специалисты и по таким пируэтам.

Как уже говорилось, идея всех трюков в «Фантомасе» принадлежала Деламару. Дело в том, что сначала в США, а потом и в Западной Европе продюсеры кино перешли от системы «сценарий — для каскадёра» к обратному методу: «каскадёр — для сценария». Иными словами, если раньше сценарист ставил перед исполнителем какую-то задачу, часто невыполнимую, то сейчас сам каскадёр предлагает, что можно сделать. А сделать можно многое. Ключевые сцены в американском боевике «Бен-Гур» — состязание колесниц — придумал и поставил не режиссер Уайлер, а американский каскадёр Эндрю Мортон.

Когда Дарил Занук начал снимать во Франции свой фильм «Самый длинный день» — о высадке союзников в Нормандии 6 июня 1944 года, — он доверил Жилю Деламару постановку всех боевых эпизодов. Не станем останавливаться здесь на общей характеристике этой ложной в исторической достоверности картины. Скажем одно: батальные сцены в ней впечатляющи. В особенности ночная атака парашютистов (имевшая место в действительности) на занятую немцами деревушку Сент-Мер-Эглиз.

Здесь Деламар столкнулся с существенными трудностями. Дело в том, что каскадёры не массовая профессия, а для съемок нужно было много людей. С помощью объявлений в газетах Деламар отобрал из 450 кандидатов 20 парашютистов и приступил к интенсивным тренировкам. Они продолжались три недели. Главной задачей было — приземляться в точно заданном месте перед камерами.

Деламар тщательно проверил местность — съемки велись на натуре, в деревне Сент-Мер-Эглиз. Все торчащие предметы — ограды, решетки и даже церковный крест — закрыли пластмассовыми колпаками. Прыгать с самолетов было рискованно, поэтому выброску парашютистов производили с вертолета. Нацелили прожектора... «Мотор! Начали!»

Результаты вышли самые плачевные — никому не удалось попасть в поле зрения кинокамеры. Новый заход. Результат тот же... Шестьдесят четыре раза репетировала группа Деламара этот эпизод, и все напрасно. Люди изнервничались, затея была на грани срыва. Для Деламара, кроме потери контракта, это означало еще и «потерю лица».

Было такое впечатление, что над картиной тяготеет проклятие. Куда более сложные вещи прекрасно удавались, а тут, как назло, ничего. Причем самое загадочное было то, что днем прыжки получались, а ночью выходила какая-то каша. Полное фиаско.

— Лишь десять дней спустя до меня дошло, в чем дело, — рассказывал Деламар. — Мы ведь репетировали днем при погашенных прожекторах. А ночью, когда зажигали полный свет, лампы настолько перегревали воздух, что парашюты тепловой волной сносило в сторону!

Выявив причину, следовало искать способ ее устранения. Тем более что задолго до конца съемок «Самого длинного дня» продюсеры начали грандиозную рекламную кампанию будущей картины. Участие Деламара должно было гарантировать зрителям головокружительные эффекты. (Что же, когда коммерция заменяет искусство, без трюков не обойтись, а это значит — пробил час каскадёров.)

И он придумал. Парашютистов стали сбрасывать в освещенный круг со специально построенной вышки. При этом куполам парашютов не давал опасть проволочный каркас.

Трудности нахлынули на Деламара еще и потому, что ему пришлось специально готовить для съемок парашютистов-каскадёров. Во Франции дублеры не имеют возможности специализироваться в одной узкой области. Сравнительно низкая оплата труда вынуждает их все время осваивать новые и новые амплуа. В Голливуде актер, работающий с лошадьми, ничем больше не занимается, и это гарантия того, что он всегда на высоте. Дублер постоянно дрессирует лошадей, изучает их повадки, особенности нрава. Он может неделями и даже месяцами отрабатывать придуманный им трюк. То же верно и в отношении других каскадёрских специальностей. Результат? Джин Санни настолько хорошо освоил автомобильную езду «на боку», что, когда машина становится на два колеса, он чувствует себя уверенней, чем многие водители на четырех. Джон Салливен придумал и осуществил свой фантастический трюк: в фильме «Викинги» он с разбегу прыгал в шестиметровый ров, в прыжке вонзал в подвесной мост две секиры и повисал на них!

Жилю Деламару хорошо удавались и конные трюки, и автомобильные перевороты, и воздушная акробатика.

В фильме «Человек из Рио» Жан Поль Бельмондо борется с врагом (которого играет Деламар) на краю бездны. Схватка долгая и яростная. Наконец Бельмондо сталкивает противника в пропасть, и тот — мы видим это собственными глазами — падает вниз. Вот он судорожно цепляется за камни, траву, скатывается все быстрее — мы по-прежнему неотрывно следим за ним, — быстрее, пока бешеный поток на дне пропасти не накрывает его.

Для справки сообщу, что снималось шесть дублей этой сцены, а до этого она четырежды репетировалась. Итого десять падений в пропасть. Как построил падение Жиль Деламар?

На крутом склоне обрыва опытные альпинисты проложили будущую трассу падения — убрали ненужные камни, обложили скальные выступы поролоном. Затем Деламар соответственным образом экипировался, надел фибровые щитки под одежду, наколенники, налокотники, наспинник и нагрудник. После этого прочной нейлоновой веревкой он привязал себя к автомобилю (тот, разумеется, оставался за кадром). Во время «падения» машина ехала вперед к краю пропасти. Таким образом она не только страховала дублера, но и задавала ему определенную скорость падения. А когда Деламар скрывался под водой, в потоке, та же машина, дав задний ход, вытягивала его на берег.

Почти одновременно Жиль был занят в съемках другого фильма, где герой, прыгая с парашютом, по ошибке дергал не за «то» кольцо и, вместо того чтобы раскрыть купол, выпадал из снаряжения. Пролетая мимо товарища, он хватал у него запасной парашют, надевал его (по-прежнему в свободном полете!) и благополучно приземлялся.

Последний трюк, пожалуй, был под силу одному только Деламару, экс-чемпиону мира по затяжному прыжку. Но и в этом трюке, разумеется, были свои хитрости. Публика видела, что Жиль вывалился из парашюта, но не знала, что под тонкой рубашкой у него надет нагрудный экстраплоский парашют, который он мог раскрыть в случае реальной опасности.

Да, но вот задача — какова степень реальной опасности в каждом номере? Риск можно уменьшить тщательной отработкой номера, но устранить окончательно нельзя.

Коллега Деламара Ги Анри специализируется на трюках со взрывами. В одном из кинофильмов он по сценарию должен был взорваться вместе с автомашиной. Анри построил трюк таким образом, чтобы незаметно для зрителя вывалиться из машины, включив перед этим подрывное устройство. Автомобиль, проехав еще метров пятнадцать, должен был взлететь на воздух. Каскадёр рассчитал, что лучше всего выскакивать на скорости 65 километров в час. Если скорость меньше — машина не успеет отъехать, и взрыв окажется опасным. Если скорость больше — опасным станет прыжок.

В тот раз каскадёр благополучно покинул заминированную машину, вывалившись, как положено, на обочину, но автомобиль вдруг замедлил ход — налетевший ветер дул «в лоб»! Что было делать? Бежать? Анри знал, что взрыв все равно настигнет его. Он вжался в землю, зарыв лицо в ладони. Это спасло его — кусок разлетевшегося кузова впился в руку...

Ришар Закар во время съемки сцены уличного боя свалился с крыши на растянутую между третьим и четвертым этажами сетку, та спружинила и выбросила Ришара на асфальт...

Парашютистка Клодет Брийон, одна из первых женщин-каскадёров, дублируя Брижит Бардо в картине «Бабетта идет на войну», приземлилась на осветительный прибор. В картине «Отверженные» по Гюго каскадёр Бернье падал в канал Сен-Мартен. Режиссеру показалось, что всплеск недостаточно эффектен. Тогда одежду Бернье утяжелили грузом в десять килограммов. В результате он едва-едва не захлебнулся.

Да, случайности делают профессию рискованной. Но так ли уж случайны эти «случайности»?

Процитирую фрагмент из очерка шведского журналиста Ларса Эрикссона, встретившегося во Франции с Роланом Тутеном, старейшиной каскадёров, начавшим работать еще в тридцатые годы.

«Я гляжу на его дрожащие руки. Он замечает мой взгляд, пытается совладать с собой, но сдается и произносит с кривой усмешкой: «Вы думаете, наверное, Тутен спился? Нет, таким меня сделала работа, которой я отдал тридцать лет жизни».

Ролану Тутену сейчас пятьдесят. Публике неизвестно его имя, и ей невдомек, что, желая потрафить ее вкусам, он превратил свою жизнь в трагедию. Гляжу на него — и не верится, что передо мной лихой герой, похождения которого приводили в трепет миллионы зрителей до войны; бесшабашный храбрец, отмахивавшийся от мысли, что в один прекрасный день это может случиться...

Не забуду я и разговора с человеком по имени Клод Карльес. Его имя мало что говорит публике. Но в кинокругах его знают как тренера французских каскадёров, лучших в Европе. Когда, скажем, шведскому режиссеру нужно отснять опасную сцену, он приглашает Карльеса. О Ролане Тутене Клод рассказывает лучше, чем о себе. По его словам, Ролан играл с жизнью как мальчишка с дырявым мячом.

— У каскадёра много общего с боксером-профессионалом, — говорит Карльес. — И для того, и для другого важно вовремя остановиться и покончить со своим ремеслом. Начисто. Они находятся в зените и зарабатывают много денег лишь короткий срок. Стоит боксеру на мгновение расслабиться, пренебречь защитой — и для него все кончено. Так и каскадёр. Ролан был лучше, способнее нас. Продюсеры обожали его. Он по первому требованию бросался с лестницы, факелом вылетал из горящего автомобиля. Он торопился, соглашался сниматься в нескольких картинах одновременно. В результате пропал сон. Появились таблетки. Он продолжал работать в том же ритме. Началось нервное расстройство.

— Вам не кажется, что здесь вина не только самих каскадёров? Ведь спрос на них по-прежнему превышает предложение.

— Продюсеры жмут на нас все сильней, толкая на риск, увеличивая плату за страх... Нужна большая воля, чтобы отказываться».

Перегрузка риском оказывается не под силу нервной системе, и та не выдерживает напряжения. Поэтому «случайности» как закон происходят с каскадёром тогда, когда предстоящий трюк не кажется ему серьезным. Или же «случайности» всплывают при многократном повторении одного и того же трюка. Успех притупляет бдительность. Знаменитый воздушный гимнаст Голливуда Поль Манц, умевший сажать самолет на крохотную площадку среди скал, разбился в пустыне (!), где его самолет перевернулся на слежавшемся песке. Другой американец, акробат Билл Уильямс, сотни раз прыгавший с крыши дилижанса на мчащуюся лошадь и обратно, погиб во время съемок, едучи на осле по тропинке в горах Нью-Мексико.

Не удивительно, что страховые общества, за редким исключением, отказываются страховать жизнь каскадёров. В Голливуде тем пришлось создать свою собственную фирму «Индепендент лайф иншуренс».

От Жиля Деламара судьба отводила руку. И тут дело не в том, что он был подлинным «инженером риска».

— Для занятия моим ремеслом, — говорил он, — не нужно быть храбрецом. Я настаиваю: составная часть профессии каскадёра, если хотите, залог его мастерства — это скромность. Люди, которым сам черт не брат, должны уходить из нашего ремесла, пока не поздно. Мы обязаны гасить в себе вдохновение. Куда важнее тщательность, методичность, отработка. Если угодно — я бюрократ риска. А те два серьезных инцидента, что произошли со мной, случились именно из-за небрежения.

Первый несчастный случай произошел с Деламаром во время съемок во Франции американской картины, где он дублировал актера Глена Форда. Фильм был на историческую тему. Жиль придумал и поставил очень эффектное падение с крепостной стены — он пролетал семь-восемь метров и проламывал внизу спиной черепичную крышу сарая. Крыша была ненастоящая; ее заменяли несколько рядов лески, на которых свободно лежала черепица. Сарай же был набит доверху картонными коробками. Перед самой съемкой Деламар вопреки обыкновению не проверил еще раз всех деталей, а ограничился лишь поверхностным осмотром. Результат? Подсобный рабочий, которому показалось, что черепица плохо держится, подбил под нее крепкую деревянную балку — так надежней...

Когда Деламар после съемки пришел в себя в больнице, врач сказал, что ему просто повезло: Жиль неминуемо должен был разбиться.

Второй раз он в буквальном смысле играл с огнем. Съемки велись в Африке. Сцена должна была развиваться следующим образом: грузовик, за рулем которого сидел Деламар, охватывало пламя; машина теряла управление и врезалась в дерево, а водитель выскакивал в объятой пламенем одежде. Уже за пределами кадра Жиль предполагал броситься на обильно политую водой траву и быстро погасить пламя. Памятуя о прошлых случаях, Деламар тщательно проследил за тем, чтобы ассистент вылил канистру воды точно на то место, куда он должен будет упасть. Наконец все было готово, можно начинать съемку.

Грузовик загорается, выписывает несколько зигзагов и врезается в дерево. Деламар в горящей куртке выскакивает из машины и плюхается на траву. А-а-ах! Вокруг столбом поднимается пламя. Оказывается, ассистент ошибся канистрой и вылил на траву бензин!

Объятый огнем Деламар помчался к камерам, а на пути у него горела саванна — поливка была произведена добросовестно. Сбив пламя, Деламар вскочил в «джип» и крикнул шоферу, чтобы тот мчал в деревню — до нее было восемнадцать километров.

— Мне было очень больно, — вспоминает Жиль, — но сквозь боль просачивался страх, что мы вот-вот перевернемся, так гнал машину перепуганный шофер... Но в двух километрах от деревни машина остановилась — кончился бензин. Это уже было слишком! Пришлось добираться пешком.

По счастью, в деревне врачевал шведский доктор, специалист по ожогам. Он оказал Жилю необходимую помощь.

Как правило, личность каскадёра остается за кадром. Каскадёр безымянен. Это Неизвестный солдат кинематографа. Только смерть на короткое время вырывает его из безызвестности. В этом тоже одна из особенностей профессии. И еще: редко когда случается, чтобы последняя минута жизни каскадёра не была запечатлена на кинопленке. С пленки печатают иллюстрации для журналов. Перелистывая страницы, читатель удивится: «Подумать только, это был он!» И все.

Жиль Деламар и здесь исключение. Его имя широко известно на Западе. Для публики он был долгое время символом Мужчины, укрощающего Опасности. Это его образ пытался воссоздать режиссер Клод Лелуш в своей картине «Мужчина и женщина». Правда, отчасти известность он приобрел вне стен киностудий.

Парашютист, автогонщик, журналист, фоторепортер — во всем этом проявился талант Жиля Деламара. И во всем проявилось его каскадёрство. Я не оговорился — и в журналистике тоже.

В январе 1961 года информационные агентства всего мира сообщили, что капитан Гальвао и его друзья захватили португальский пассажирский лайнер «Санта-Мария». Они передали в эфир сообщение о том, что не собираются возвращаться в страну Салазара. После этого «Санта-Мария» замолкла. Никто не знал, куда она направляется — в Африку, в Южную Америку, в Австралию. Оставалось только догадываться. Огромный корабль затерялся где-то в Атлантике.

Взять интервью у капитана Гальвао на борту «Санта-Марии»! Ни больше ни меньше. Это была идея как раз для Деламара. Загоревшись идеей, он стал тщательно готовить ее. Он был убежден, что скорее всего лайнер пойдет в Бразилию, где у власти стояло в ту пору либеральное правительство. Прибыв в Ресифи, на берегу океана, Деламар оповестил о своем намерении бразильских друзей и своего коллегу — французского журналиста, аккредитованного в Бразилии. К этому времени след «Санта-Марии» окончательно потерялся.

Зайдя на местную почту в Ресифи, чтобы позвонить в Париж, Жиль спросил — просто так спросил, больше ради шутки, — нельзя ли послать радиограмму на пароход, совершающий рейс в Атлантике.

— Разумеется, сеньор, — ответил седенький конторщик. — У вас есть координаты корабля?

— К сожалению, нет.

— Но хотя бы название?

— «Санта-Мария».

Не выказав ни малейшего удивления, старичок порылся в бумагах и ответил:

— Так, у меня есть их волна... Возьмите лист бумаги и напишите свой текст — я передам его на борт.

Все еще не веря в происходящее, Деламар составил телеграмму, адресованную капитану Гальвао, с просьбой принять его для интервью. Средство доставки — парашют.

Вечером, выслушав в очередном выпуске последних известий, что американские ВВС все еще не нашли «Санта-Марию», Деламар в большом сомнении лег спать. Но в три часа ночи его разбудил гостиничный коридорный — он барабанил в дверь с криком:

— Для вас телеграмма с «Санта-Марии»!

Гальвао соглашался принять журналиста посреди океана! «При прыжке дайте о себе знать белым шлейфом. Вот наши координаты на завтра в такое-то время», — уточнял капитан.

Это было невероятно. Весь мир ищет Гальвао, а тут он сам приглашает к себе!

Деламар с другом бросились на аэродром, где стоял частный «пайпер». Он принадлежал одному высокопоставленному бразильскому лицу. Французы вытащили из постели пилота, но тот отказался лететь без разрешения своего хозяина. Путем сложных перипетий удалось преодолеть и эту преграду. Самолет поднялся в воздух. Найдя мятежный корабль и сделав над ним два захода, Деламар взял мешочек с мукой — для «шлейфа» — и, разорвав его, прыгнул вниз, в океан. Лайнер застопорил, интервьюеру бросили конец и подняли на борт. Так Жиль записал на пленку рассказ капитана Гальвао о происшедшем. Кроме того, он попросил рассказать о положении в Португалии (после чего салазаровские власти запретили Деламару въезд в страну). Когда «Санта-Мария» вошла в бразильский порт, «летающий журналист» бросился в аэропорт, чтобы доставить во Францию материал и фотоснимки. Это была сенсация, обошедшая мировую прессу.

Вторично громкая слава пришла к Деламару после знаменитых гонок Париж — Лондон. Гонки были устроены в ознаменование юбилея перелета Блерио через Ла-Манш. Условия гонки, старт которой был на площади у Триумфальной арки в Париже и у Мраморной арки в Лондоне, были следующие: гонщики пользуются любыми видами транспорта. Самолет разрешен только над Ла-Маншем. По Англии и Франции участники обязаны были двигаться как в ралли, то есть дороги не перекрывались для остального транспорта, и ограничения в скорости при езде по городу действовали по-прежнему. Деламар оказался по времени вторым и... единственным французом из первых пятидесяти участников! Фотографии Жиля Деламара, «не посрамившего Франции», были во всех газетах.

В третий раз его портреты запестрели 1 июня 1966 года. Накануне, в последний день мая, он погиб.

Жиль Деламар умер, как обычно умирают каскадёры — исполняя банальный, сотню раз (точнее, 123 раза) до этого исполнявшийся трюк. Так бывает всегда. Казалось бы, на пустом месте случается что-то непредвиденное, что-то обычное и непоправимо страшное.

Хотя сейчас, задним числом, вспоминают, что он просил изменить диспозицию... Но расскажем о том дне по порядку.

Режиссер Кристиан-Жак снимал фильм с Жаном Маре в главной роли. Маре давно уже, не один десяток лет дружил с Деламаром. Во многих сценах Жиль подменял его, но чаще он показывал знаменитому актеру, что надлежит делать, и тот удачно справлялся. Маре в тот день на съемке не было — он поехал в Амьен, где выступал с эстрадной программой его сын. Поэтому он попросил Деламара подменить его в несложной сцене. Вот она, эта сцена.

Открытая легковая машина-кабриолет мчится по Северной автостраде. Навстречу ей движется грузовик. По сценарию, герой (Маре), сидя в кабриолете, узнает за рулем грузовика того самого человека, за которым он гонится. Герой должен круто развернуть машину — так, чтобы ее разок занесло на повороте, — и помчаться вдогонку за грузовиком.

Жиль Деламар облачился в костюм Жана Маре, надел его парик. Рядом с ним в машину села девушка-каскадёр, его ученица, Одиль Астье и еще один статист.

Съемочная группа рассказывала, что Деламар буркнул: «Терпеть не могу открытых машин». К тому же новые шины сильно цепляли за бетон. Деламар попросил насыпать на шоссе гравия, чтобы легче было скользить боком на повороте. Ему ответили, что гравий белый и будет выделяться на остальной дороге. Деламар спросил, нельзя ли залить участок гудроном. Ему сказали, что время поджимает — того и гляди уйдет солнце.

— Мотор!.. Начали!

Машины помчались навстречу друг другу. Разворот, визг тормозов — и кабриолет мчится вдогонку грузовику. Сцена прошла хорошо. Они отсняли ее один раз, второй, третий. Сделали небольшой перерыв. Отсняли четвертый раз, пятый и шестой!

Было половина шестого вечера, когда они стали снимать седьмой дубль. Тут мнения очевидцев разделились. Одни говорили потом, что Деламар сам предложил отснять этот дубль, «для очистки совести». Другие, наоборот, утверждали, что слышали, как он воскликнул: «Ну, это уж слишком! На них не угодишь!»

Истину вряд ли можно установить. Да и надо ли?..

Деламар пересадил Одиль на заднее сиденье, а статиста попросил занять место рядом с ним.

— Уберите локоть с дверцы, — сказал он ему. — Вдруг эта колымага ляжет, тогда вам несдобровать.

В седьмой раз хлопушка мелькнула перед камерой. Вдали показался грузовик, кабриолет Деламара рванулся вперед, в нужном месте Жиль резко рванул на себя рукоять ручного тормоза — все как обычно. Но машину не только занесло; она вдруг встала на два колеса и, поколебавшись долю секунды, опрокинулась. Одиль Астье и статиста выбросило на шоссе. Они отделались ушибами. Жиль остался лежать на шоссе. Камера продолжала стрекотать.

Фильм, на съемках которого он погиб, успеха у зрителей не имел.

Уже после смерти Деламара вышла книга, наговоренная им на магнитофон. Она называется «Риск — мое ремесло». Там он писал:

«Вкус к риску в большей или меньшей степени испытывают все люди. Самый робкий конторский служащий хоть раз в жизни ощущал неодолимое желание самому распорядиться своей судьбой. Эта власть над собой еще больше даже, чем смех, олицетворяет для меня отличие человека от животного...

Меня часто спрашивают, а многие подростки пишут мне, прося ответить, — что толкает меня заниматься моим ремеслом. Жажда денег? Это было бы слишком просто. Жажда славы? Тоже не совсем верно. Скорее стремление доказать — и прежде всего себе, — что я это могу. Меня также спрашивают, боюсь ли я. Глупый вопрос. Не боится лишь тот, кому нечего терять, а у меня есть многое...

Глупо смотреть на автогонщиков, на тореро или на каскадёров как на каких-то особых людей. Это обычные люди со всем, что в них есть хорошего и плохого. Но в момент прыжка, перед выходом на арену или стоя на вершине покоренной скалы они чувствуют неизъяснимое счастье: ты смог, говорят они себе. И это заставляет их вновь и вновь возвращаться к старому, ибо более острого наслаждения для них нет...

Про меня часто говорят, что я ищу смерти. Это глупо. Я обожаю жизнь, и опасность для меня — это лишь способ придать смысл своей жизни».

В смерти Жиля Деламара этого смысла не было.

М. Беленький

Когда шел афганец

NN человек румяный. Он удивлен жизнью и рассказывает о ней так, словно все, что он видел, непременно имеет загадку. Но в тот раз он и впрямь говорил странные вещи. Вернулся он тогда с самого юга, из Кушки, долго томил нас молчанием, потом дождался полного внимания.

— Ломова знаете? — начал он, стараясь быть сдержанным.

— А кто это? — неосторожно спросил я.

— Как?—воскликнул NN.— Ломов! Знаменитейший змеелов! Шесть раз укушен... тысячи змей... анахорет... угрюмый человек... — сыпал NN. — Представьте себе: приходит он с лова. Усталый. Вываливает из мешка на пол всех своих змей — гюрз, кобр. В руку толщиной, между прочим. Сам закрывает все окна и двери и тут же ложится спать. С ними!

NN оглядел всех.

— Но это что... Опыты проводит! Раздевается догола и ложится спать на пороге. Все в той же комнате. Дверь, между прочим, не закрывает, она настежь. Змеи ползут, а ему интересно: переползут через него так или сначала все же укусят? Но... — NN поднял палец. — Это только с гюрзами. С кобрами пока опасается. Пока!!! Для кобр пока кладет на порог собаку. Сначала, конечно, усыпляет. Какая ж тут собака усидит?!

— Сколько ж их у него?

— Собак? Не знаю. За что. как говорится, купил. Но уж что видел сам...

NN откинулся в кресле.

— Берет он в руки двух кобр. Я, представьте, стою рядом. Подносит их к своему лицу и одну — левую — тихонько так гладит. Свободным пальцем. Вот этим, — NN поднял палец и поскреб им в воздухе. — Вот так... — И он опять почесал в воздухе нечто невидимое, но, должно быть, жуткое и мерзкое.

— А другую в это время — наоборот: дергает! И та — язык уже у его виска! — лижет у самого глаза! — примеряется! Еще мгновение — и... И тут левая — не поверите! — она кидается! Кидается прямо на эту! А этот тип, представьте, еще и шепчет: змея, говорит, змея, а тоже ласку понимает, заступилась ведь. И на нас глядит!

NN даже устал.

— Жуткий, я вам скажу, человек! Жуткий!

«Жуткий человек» стоял, расставив ноги. Левая была впереди.

Я б ни за что не заметил этого, но вспомнил сказанное NN: «Он когда-то боксировал. Кажется, хорошо».

Это был волк. Такие бегут по утреннему, едва проснувшемуся городу, когда еще нет восьми; хорошо проведшие ночь, опрятные и упругие, они не обгоняют и не отталкивают — они обходят.

Позади него — в десяти шагах — стоял его дом (небольшой, с деревянным крыльцом, окруженным цветущими кустами шиповника); за домом возвышались его горы. Копет-Даг.

— Ну вот он, ваш Ломов,— с каким-то веселым удовольствием сказал директор заповедника и заспешил к «газику». Прошлой ночью, прорвав пограничную сетку, в Афганистан ушло с полсотни куланов — директор ехал, чтобы попытаться вернуть их.

Ломов продолжал стоять, все так же расставив ноги. Он глядел в землю.

За моей спиной, задрожав, ушел «газик», и во мне появились мысли кролика: «Уйти, что ли? Ну его к черту! Повернуться да и уйти».

Змеелов стоял передо мной как бы в другом, прохладном мире (я изнемогал от жары); его одежда даже со стороны выглядела удобной: хорошие кеды — «два мяча» — сидели на ногах плотно, защитного цвета брюки были схвачены внизу резинками (чтоб не попадала пыль), и еще куртка — свободная, легкая. (Свою сумку я б с наслаждением бросил сейчас прямо в пыль!)

Лицо его было выбрито.

(Я не спал две ночи, чтобы попасть к нему...)

И он был дома.

(Я бы отдал многое, чтобы встретить его вот так — перед своим домом!)

И этот загар. Ровный, как врожденный цвет мулата.

— Ну и что? — вдруг усмехнулся он. Блеснули белые зубы.

— Я хочу пить, — признался я.

Мы сидели в его кухне.

— Воды? — спросил он.

Я кивнул.

— Вино?

— Да.

Он подошел к холодильнику и вынул три бутылки. Это было красное вино. С бутылок стекали капли испарины, падали на стол.

— Еще?

— Хватит.

Мы ели плов из больших пиал с синими цветами.

— Ну что... за знакомство? — я потянулся к его бокалу.

— Извини. Я не предупредил тебя... — сказал он.

Рука у меня застыла.

— Я не чокаюсь. Я не пью ничего, кроме этого, сухого... И всегда предупреждаю всех: вино — это еда, тот же хлеб. Ты бы стал чокаться хлебом? Вот этой коркой?

Серпентарий окружала стена. На темной земле, перемешанной с камнем, бетонная стена казалась особенно светлой.

По ее верху, на высоте больше двух метров, ржаво выгибалась колючая проволока. Стержни, державшие ее, торчали из стены и были загнуты внутрь. Нигде не висело ни одной таблички, запрещающей перелезать через стену, вряд ли была в них нужда.

Мы шли вдоль стены к неизвестному мне входу, и я не мог оторвать взгляда от шершавого бетона. Они сейчас прильнули к нему с той стороны? Или кто-то из них уже полз вдоль стены, слыша наши шаги? Может, они сопровождали нас... Нечто подобное «Аду» Доре представлялось мне там, за змеиной стеной.

— Они не поднимутся на стену? — спросил я.

— Нет, — ответил Ломов.— Она там гладкая. Они плохо поднимаются по отвесному и гладкому.

(Я заметил, что мы оба, говоря вслух, не называли их змеями. «Их много там?» — спрашивал я. «Больше трехсот». — «Они все вместе?» — «Нет».)

Дверь была железной, с висячим замком. Ломов вставил ключ.

— Если здесь кого-нибудь укусят, — предупредил он, — отвечаю только я.

«Конечно, — подумал я. — Тому, кого укусят, уже не надо будет отвечать ни перед кем». Я шагнул за ним за порог.

— Уже кого-нибудь кусали?

— Никого, — ответил он, не оборачиваясь. — Кроме меня.

Он не хотел разговаривать, он шел по делу: гюрзам надо было дать есть, а у одной, вчера пойманной, взять яд. И я оказался вдруг наедине со своим удивлением: змей не было!

Стоял белый дощатый домик — легкий, как служебные постройки; к нему тянулась асфальтированная дорожка.

Прямо передо мной она упиралась во внутреннюю бетонную стену, дверь в ней была из металлической сетки. Сквозь нее я видел только траву.

Дорожка обходила дом с левой стороны — и тоже подходила к внутренней стене, и в ней была дверь. И еще одна дверь — сразу направо. Она была самой близкой ко мне, Ломов не обращал на меня внимания, и я заглянул сквозь ее решетку.

В изрытой норами земле, выныривая и прячась, гоняясь друг за дружкой и скаля зубы, шевелились сотни крыс. Они не испугались, когда Ломов вошел к ним, держа в руке стальной прут. Он прикрыл за собой дверь и стал смотреть на них. Одна семенила прямо к его ноге. Слишком крупная... Причем самка. Ломов не двигался. И тут же в метре от него из норы вынырнула другая — маленькая...

«Так вот зачем ему прут!» Я еще удивлялся его реакции, а он уже нес их пять штук в вытянутой руке, держа за хвосты. Он открыл дверь в другой стене и сразу, прижав ее спиной, быстро огляделся.

— За мной не ходи! — приказал он.

Он шел, выбирая места без травы, пробираясь к стене, где лежали маты. Змеи брали еду в определенном месте — я только не знал в каком, — и вообще они плохо ели в неволе. Я мог глядеть только на ноги Ломова: даже без носков, всего в среднеазиатских остроносых галошах. Вся его защита была тонкая метровая палка с проволокой на конце — такими мальчишки катают по дорогам колеса... Иногда места без травы перед ним не было, тогда Ломов замирал. Но ненадолго. Один раз он застыл так, как не застывал до этого, и тут же выхватил из травы гюрзу. Она повисла, переливая кольцо в кольцо, вытягиваясь к его руке. Я уже не видел его ног, только ее. Ломов чуть повернул палку — кольца опали. Он что-то сказал ей, я слышал шепот, и — странно! — нежный. И он положил ее за мат — в траву.

Я отошел от двери.

Он вышел так же осторожно, как и входил. Крыс в руке уже не было.

— Сколько их здесь? — спросил я.

— Штук семьдесят. Пойдем. Иди за мной!

В домике было чисто и прохладно. Ломов прошел в переднюю комнату, где перед окном стоял стол. Меня он опять не видел, и у глухой клетки заговорил голосом, который был мне незнаком.

— Ну, выползай, выползай... — шептал он ласково. — У-уу, змеюка! У-уу ты, гадина! Гюрзонька ты моя...

Он уже держал ее в руке.

Как это произошло, я не заметил, не успел. Только понял вдруг, что вся она, эта громадная гюрза, уже не опасна: ее блистающие кольца, которые она сонно вила в воздухе, не страшны никому. Он провел по ним рукой — и гюрза вытянулась. А он уже держал и хвост, прикладывая змею к краю стола. Весь край его, оказалось, был размечен ножом до двухметровой длины.

— Метр шестьдесят четыре... Запиши! Вот здесь! — Он ткнул головой змеи в тетрадь на столе.

— Вот... Открой! Да, здесь... Ну, ну, гюрзонька! Еще немного. Потерпи!

Он поднес ее голову к чашке, и тело ее напряглось.

Что дальше он делал, я не понимал: видел и не видел, потому что в жутком изгибе змеи, бьющейся на моих глазах с каким-то смертельным для нее врагом, я вдруг опять с тоской увидел опасность. И еще слышал голос. Он был ласков и для меня, но я смутно понимал, что ласковость Ломова — только для гюрзы, мне же — одни слова. Он просто не успевал менять интонацию.

— Четыре вольта, — шептал он мне. — Только четыре. Я никогда не даю больше, — ласково говорил он. — Все-таки здесь голова. Ну как дать больше?

Уже капал яд. Стекал в прозрачную чашку.

— В других серпентариях дают больше... — внушал он мне. — Восемь дают, девять... Ну, ну, гюрза, еще... Опасно это. Мало ли что с ней произойдет потом? Она ведь смотри какая... Большая! Такая идет на это, как на смерть. Ты видишь?

Это еще относилось ко мне.

— Ну, подожди! Сейчас... — он уже уговаривал змею. — Ну, потерпи немного! Хочешь подержать ее за хвост? — вдруг спросил. — Бывает, так рванется, что разрывает собственные позвонки... у головы. — И засмеялся.

В углу стояли весы, и правая их чашка была с ведерком.

Он опустил ее туда хвостом, и гюрза не понимала, что с ней происходит, она свернулась на дне, и тут же из колец вынырнула голова. Брызнули остатки яда. Она растерялась.

— Запиши. Запиши ее вес...

Маленьких я не держу, — шептал Ломов. — Они не едят. Нечем их кормить. А яду мало. Маленькие погибают. А ты? Ты будешь жить, гюрза? Будешь ведь? Правда? Она извивалась.

— Ну ладно, ладно... Ну ползи, ползи... Не нравится? Умница ты... Ведьма...

Яд в прозрачной чашке был желтый, как смола сосны. Янтарный. А я уже не слышал ласковости в его голосе и даже не знал: а была ли она вообще?

Что-то случилось в природе утром. Не стало земли. Только вблизи она была твердой и ясной. Горы утонули в бесшумной пыли, но пыль была похожа на туман, и не страшно было.

Жег ветер. Раскаленные песчинки впивались в тело, как искры. Казалось, после удара их на лице должны оставаться черные ранки, словно это ударял порох. Я проводил рукой по лицу, не желая, чтобы оно стало страшным. Я впервые видел афганец.

Ломов сшивал в доме зеленый брезент, делал чехол для машины. (Ему обещали вскоре дать ее, а машины здесь едва ли не больше погибают от погоды, чем от работы.)

Чехол выходил отличный. Он шил его, я помогал ему, но в основном слонялся без дела: сидел на крыльце, смотрел на цветы шиповника. Они умирали на моих глазах, превращаясь в розовые, дрожащие на ветру тряпки. Я поймал один лоскут и пошел в дом.

Ломов ползал по расстеленному на полу брезенту.

— Юр, — не выдержал я наконец молчания. — Как ты их все-таки ловишь?

— Бегаю как нахлестанный. По горам. Вот и вся ловля.

«Ну и шут с тобой, — решил я. — Леший ты, леший и есть!»

На диване было хорошо. Все книги про змей, которые были у него, Ломов выложил мне («чтоб всякую дурь не спрашивал», сказал он), и я лежал, выискивая самые страшные случаи, благо их много.

Выл ветер, обходя наш дом, и где-то далеко в горах наверняка кому-то было плохо. Зная это, я еще уютней внимал покою и прохладе дома. Так пришел вечер.

Ломов сидел на кухне все такой же мрачный, но я видел какую-то суету в нем. Что-то должно было случиться.

Но что?

— Ловишь... — вдруг вспылил он. — Просишь научить тебя брать змею... А зачем? Брать я тебя в полчаса обучу!

(«Спроси еще, как я начал ловить, — слышалось мне в его раздражении. — Я скажу тебе. Все это спрашивают. Не знаю, что хотят услышать... Змей я не боялся никогда. Потом увидел, что этим можно зарабатывать. Устраивает?»)

— Главное — найти ее, а не поймать. Я никогда не возьму тебя на ловлю. Ты задохнешься через полчаса, а я не смогу тебя оставить. Я знаю, что не брошу тебя одного.

Ему приятна была его откровенность.

— Можешь обижаться, — сказал он, — но я еще в жизни не видел человека, который мог бы ходить и жить так, как я.

Я взглянул в окно на пыльные горы.

— Раз я взял одного. Он был, кажется, из Киева... Парень очень просился, я отговаривал его, но он настаивал. Я сказал: «Пойдем!»

Мы вышли, и он шел хорошо. Шел почти как я. Но все силы уходили у него на ходьбу — он уже не мог искать змей. Потом у нас кончилась вода. Ведь все приходится нести на себе и много не навьючишь. Я видел, что ему все хуже и хуже, но не укорял его.

Воду мы нашли в луже за перевалом. Это было утром, а еще вечером по ней прошло стадо. «Пей», — сказал я и сам напился. Он стоял, не решаясь. Я видел, как ему противно. Его чуть не рвало. «Мы не найдем воды еще двое суток», — сказал я ему. Я знал это точно. Я не хотел ему мешать и смотреть, как он все-таки напьется. Я пошел вперед.

Он догнал меня, но я видел по его лицу, что он не напился. Я бы не стал настаивать, но мы были вдвоем и зависели друг от друга. «Иди, — сказал я. — Если ты не напьешься сейчас, ты вернешься к этой луже, когда мы уйдем километров на десять. Придется бежать к ней, ты ничего не сможешь сделать с собой».

— Он напился?

— Да. Но с тех пор я хожу один.

— Я бы напился сразу, — сказал я.

Но Ломову хотелось говорить, и он уже не умел слушать. По крайней мере, он сказал:

— Если ты хочешь что-то знать, так знай до конца. Со мной только соль, сахар и чай. Потом я ем все. Ты бы стал есть термитов?

— ?!!

— Я докажу тебе. Ты знаешь, как термиты размножаются? Самка теряет крылья в воздухе, иначе она откусывает их себе сама. Она падает и начинает ждать в вырытой ямке... Сколько ей надо накопить в своем теле всего полезного, чтобы питать десятки зародышей? У меня нет глупого предубеждения: если где-то едят лягушек, то почему их не есть мне? А термиты — та же икра.

«Он издевается надо мной», — подумал я. Я представил, как термиты шевелятся в чашке, потом разбегаются во рту...

В окно бился ветер — живой, как рука заблудшего. Где-то в комнатах, в темноте скрипело отошедшее с привычного места дерево — наверное, планка. И слова Ломова были такими же, как все это, — смутными.

— Их надо растолочь, — тихо говорил он. — Посолить. Хорошо капнуть уксусу, — он улыбался, держа в руках пиалу. — Вот такой чашки хватает на сутки, чтобы быть сытым и здоровым. Это даже вкусно. Бывает хуже. Однажды мне пришлось съесть змею. Не было ничего больше.

На шиповнике не осталось цветов. Трава валилась под ветром белесыми волнами — афганец выбеливал ее.

Ловцы должны были спуститься с гор где-то на неделе, и Ломов, ожидая их, чтобы принять от них змей, сам не мог уйти в горы. Он ходил — «показывал фокусы».

Серпентарий официально не подчинялся заповеднику, но находился на его территории. Заповедник же постоянно в чем-то нуждался (нужны были и рабочие руки, и стройматериалы — многое нужно большому хозяйству), и за всем этим обращались к близким соседям — к пограничникам и солдатам — вокруг и были только они. Оттуда же ехали в заповедник жены и дети офицеров. Благодарить больше было нечем, и Ломов исправно выходил в любой час дня, чтобы «показать им змей». Я только не понимал, зачем он делает всякий раз свои смертельные фокусы. Посмотрев их однажды, я уже не мог глядеть на его игру со смертью. Мне казалось, что, как бы велико ни было удивление публики, оно не может быть достаточной наградой за такую игру.

— Зачем ты так? — спросил я Ломова.

Он только что вернулся с очередного представления.

— Что, жалко меня? — усмехнулся он.

— Будет жалко.

— Не будет.

Мы сидели на крыльце, смотрели на горы.

— С гюрзой так не поделаешь, — в голосе его мелькнуло сожаление. — Умница змея! Умеет постоять за себя. А кобра... — он махнул рукой. — Главное, не двигаться. Никто не понимает этого, а я только удерживаю ее, чтобы она на тех не бросилась, кто смотрит. Они шарахаются, боятся, а кобра бьет на движение. Тот случай я помню. Тогда у меня глаз шевельнулся. Не помню сейчас, почему-то я вздрогнул, надо было посмотреть направо. А она заметила: яблоко шевельнулось. Она пошла к виску, ее действительно интересовало, что там. И левая кинулась на нее. Никакой ласки они не понимают.

— А если бы...

— Да, — быстро ответил Ломов.

Он как-то странно улыбнулся, глядя на меня искоса, словно подсматривая за мной, словно речь-то шла не о его смерти, а о моей, и он хотел увидеть сейчас, как я к ней отношусь.

Афганец прекратился в этот вечер, и тут же возник холод. Я не хочу утверждать, что это сделал только ветер, но мне всегда казалось, что с человеком в мгновения внезапных изменений стихии происходит нечто тревожное и необъяснимое: в нем просыпается уснувшее. Жизнь отодвигает от нас реальность и яркость прошедшего, но минувшее живет даже в тех, кто не любит своего прошлого, может быть, в них-то оно живет еще тревожней и сильней.

Ломов не любил своего детства. Став взрослым, он понял, что во всяком его воспоминании о детстве есть жалоба. А он не хотел быть жалким. Такие воспоминания нужны в юности, чтобы завоевать чью-то минутную симпатию — чаще всего женскую. Но кто отдаст свою симпатию сорокалетнему человеку, если тот расскажет, как жил в детдоме, как были война и голод и как он ушел потом в бега?

Но было одно воспоминание...

— Я шел тогда по Ростову. Ночью, в сорок втором, — Ломов вспоминал медленно и не для меня. — Идти было уже некуда. Я шел к вокзалу, и она догнала меня. Наверно, шла с вечерней смены. В телогрейке была. Я уже хотел бежать, да я и убежал бы, но она не дотронулась до меня и ничего не спросила. Только сказала: «Пойдем!» И пошла вперед. Она и потом ничего не спрашивала. Дома у нее была дочь лет пятнадцати. Они отдали мне весь хлеб, который у них был. («Вот сейчас я не ем хлеб совсем», — внезапно усмехнувшись, сказал Ломов.)

Утром она послала куда-то дочь, и та принесла тридцать рублей — заняла где-то. Она сунула мне их в руку — я уходил. Так и не спросила ничего, только все смотрела, смотрела... Найти бы ее сейчас! — глухо закончил Ломов. — Я бы дал ей сейчас сколько угодно денег. Тысячу рублей.

Мы сидели все в той же кухне, а в темное окно стучался другой ветер — такой же яростный, но холодный. Дом, однако, стоял прочно, как дерево, в нем спала женщина — милая жена Ломова, и оттого, что она спала спокойно — в этот вечер и в этом доме, похожем на дерево, — мы чувствовали себя в нем не случайными песчинками — мы лежали где-то у самого основания дерева, помогая ему стоять в ветре, — приятное чувство! И спросить можно было обо всем, и я спросил.

— Слушай, если интересно, — ответил он, зная, что так и будет.

— Шестой раз она укусила меня второго июня. А первого — мой день рождения... Хорошая была гюрза.

Я брал яд. Да. В том домике, у того стола. Когда их берешь в руки одну за другой — и так полдня! — теряешь чувство опасности, оно притупляется. А гюрза бьет редко, но наверняка.

Я спрятал чашку с ядом, закрыл все и пошел. Надо было перейти только дорогу. Но когда я подходил к дому, в поселке уже знали: Ломова укусила гюрза. Я видел по их лицам, что они вызовут врача. Может, даже вызвали уже. Они столпились прямо перед домом, а времени оставалось мало. Прошло уже минут десять, и я начинал терять сознание. Когда я вышел из дому, держась за стены, они уже стояли у калитки. Ружье я едва держал. Сказал им с крыльца: «Если кто подойдет ближе, буду стрелять!» Они знали, что так и будет, и теперь я был спокоен.

Ты видел арычок за домом? Я успел доползти до него. Даже постелил под себя коврик и захватил полотенце. Теперь все стало просто: я уже не видел неба. Я лежал на спине. Пульса в руках не было, только вот здесь, на шее. Но и там он пропадал. Я еще раз сумел намочить полотенце в арыке и положил его на грудь.

Когда я открыл глаза, то первой увидел Валю. Выли и другие, но ее я увидел сразу. Она стояла не шевелясь, со скрещенными руками, и лицо было серое. Знаешь, я никогда не видел у нее такого лица... «Неужели ты думала, что я вот так возьму и помру? — спросил я. — И ты избавишься от меня? Гюрзонька ты моя... Гадюка!»

Ломов улыбался той улыбкой, какой, наверное, улыбался ей у арыка. Мне стало неловко, потому что эта улыбка принадлежала только ей, а я видел ее. Я очнулся, спеша хоть что-то спросить.

— Так что же все-таки надо делать, Юр?

— Ничего, — сказал он.

— Неужели так ничего и нельзя сделать?

— Больше, чем человек сделает сам для себя, ему не сделает никто. Верь, что ты не умрешь.

— И все?

— Можно разрезать рану. Но так, чтобы не трогать вены. И только в первые семь секунд. Если они прошли — не трогай! Яд уже не здесь, он в тебе... Можно еще ввести антигюрзин. Но свежий и только в первые полчаса.

— И ты делал так? Хоть раз?

— Да.

Мы долго молчали, но я все-таки спросил наконец:

— Юр, ты действительно веришь, что не умрешь никогда?

— Да. И не представляю, как живете вы, зная, что должны умереть. Ведь это нужно бояться каждую минуту. И так всю жизнь... Хорошо. А ты не представляешь, как живу я. Давай лучше о деле. Еще надо пить. Чай, кофе, воду. Что хочешь. Как можно больше. Тогда я выпил три чайника.

...Холодная ночь была на исходе, и ничего уже не оставалось в нас, что могло бы сегодня принести радость другому. Но он заговорил. Это было последнее слово.

— Мы, змееловы, сами уничтожали себя. Змей становилось меньше год от года. Я видел, как их кучами сжигали в серпентариях. Обливали бензином и сжигали. Они не ели, эпидемии косили их сотнями. Взял несколько раз яд — и все! Надо было что-то делать, и я добился основания серпентария. Здесь просто меньше змей, и я их лучше держу. Они едят. Конечно, дают больше яду. Но этого мало. Я знаю здесь все места — и не только здесь. Змей становится все меньше, и этот серпентарий не выход.

Надо создавать резервации. Надо брать яд несколько раз и змею отпускать туда, где она будет жить. Вот для чего я уже метил и отпускал. Потом ловил снова — и они были здоровыми. Это не новый метод получения яда. У Ломова, мол, новый метод получения яда! Так звонят те, кто ничего не понимает. Новый метод — впереди. Было время, когда у меня опустились руки, но сейчас я верю: я добьюсь своего. Будут когда-нибудь резервации...

Он умолк. Потом улыбнулся:

— Быть может, этим я хочу искупить вину перед ними. Хоть немного. Очень уж многих я отдал на смерть своими руками.

Ю. Лексин, наш спец. корр. Фото Н. Немнонова

Восток есть Восток

Восток есть Восток, а Запад — это Сан-Франциско. (О" Генри)

Люби свой континент, берегись своего соседа

Пожалуй, для меня самым важным и удивительным результатом поездки по Азии оказался тот факт, что места под таким названием я не обнаружил. Бесспорно, на карте существует обширная масса суши, на которой значится «Азия», и, купив билет в нужном направлении, вы сможете попасть туда. Однако Азия — не более чем картографическое понятие. Еще говорят, Азия — «иной мир»... Если вести речь в таких терминах, то Азия — не менее двадцати иных миров.

Я серьезно подозреваю, что выражения типа «азиатская общность» были придуманы европейскими политиками. В самом деле, что связывает афганского охотника с японской гейшей? Ничего — к великому сожалению для афганского охотника. Что общего между портным из Гонконга и нефтяником из Кувейта? Иранского пастуха и филиппинского миллионера связывает куда меньше братских уз, чем филиппинского миллионера с его коллегой из лондонского Сити.

Далее, утверждают, что существует некий «азиатский тип лица». Верно, поэтому европейцы так легко путают китайца с японцем, сиамца с индонезийцем, иранца с индусом, точно так же японцы не видят особой разницы между шведом и испанцем. Однако «четко выраженных азиатских типов» существует такое множество, что само это понятие лишено смысла.

Довольно часто говорят об «азиатском мировоззрении». Это вздор. Такой же, как «азиатская общность». Жители Азии любят свой континент и опасаются своих соседей точно так же, как это происходит в других частях света. Что же касается «азиатского национализма», то по внешнему виду он явно импортирован из Европы. Словом, Азии нет, ее выдумали.

Один мой знакомый, весьма известный драматург, сказал мне: «Книгу о стране можно написать, пробыв в ней три дня либо прожив тридцать лет. Середины не существует». Думаю, это верно не только для отдельной страны, но и для целого континента. Считаю своей неприятной обязанностью предупредить, что эта книга в значительной мере относится к трехдневной категории. Если читателю интересно узнать, что я увидел, я приглашаю его с собой в путь. Если он хочет узнать, что фактически представляет собой Азия, тогда... тогда у него нет выхода. Ибо Азии нет. Она была выдумана.

На следующих страницах вы познакомитесь с той Азией, которую выдумал я.

Этикет для европейца

Меня всегда интриговали названия типа «Дальний Восток», «Средний Восток» и т. д. Известно, что японцы называют свою страну Страной Восходящего Солнца. И в этом есть свой смысл. Действительно, ведя речь о себе, им глупо говорить: «Здесь, на Дальнем Востоке». При желании из этого даже можно создать целую метафизическую проблему: как можно одновременно быть «здесь» и на «Дальнем Востоке»? Если они от чего-то и далеко, так это от Европы. Почему индиец должен говорить о Среднем Востоке, лежащем от него на запад? Для жителя Токио Дальний Восток — это Нью-Йорк. Для австралийцев же Япония — никак не Дальний Восток, а Ближний Север. А житель штата Орегон почему-то должен называть Багдад Средним Востоком, именуя в то же время Канзас — Средним Западом.

Приехав в Азию, вам не следует называть ее жителей азиатами. Я не совсем ясно понимаю, в чем дело, но, как мне объяснили, в этом слове есть некий уничижительный оттенок. Для меня лично такого оттенка никогда не существовало.

Помню, в бытность в классической гимназии меня учили, что римляне употребляли слова «Asiaticus» как географическое понятие, а слово «Asianus», вошедшее в употребление в поздний период, с некоторым пренебрежением относили к жителям наиболее удаленных частей империи. Однако этот аргумент не имеет значения. Вам следует уяснить одно: человека надо звать так, как он того хочет. Возьмите мою фамилию — Микеш. Не пытайтесь меня убедить, что, поскольку она пишется Mikes, ее следует произносить Майкс. С того момента, когда я несколько смущенно прошу называть меня Микеш, можете думать все, что вам заблагорассудится, но извольте, пожалуйста, звать меня Микешем.

Европеец считает себя европейцем. Мало того: австралийцы, новозеландцы и весьма напористые джентльмены из Южной Африки тоже почему-то именуют себя «европейцами». В этой связи у меня было смелое предложение: почему бы не называть всех жителей Австралии австралийцами? А всех без исключения новозеландцев — новозеландцами? Попав, однако в Австралию и Новую Зеландию, я узнал, что это мое предложение было вежливо, но твердо отклонено как чрезмерно экстравагантное.

Многие европейцы, попав в Азию, начинают безумно гордиться Альбертом Эйнштейном. Эйнштейн, говорят они, был малый что надо. При этом весь их вид говорит, что они-то знают, что Эйнштейн был даже более чем надо. Мне выпало счастье видеть метра и провести в его обществе несколько смешных и приятных минут. Однако 90 процентов человечества (к которым принадлежу, разумеется, и я) имеют весьма смутное представление о том, чем же конкретно велик Эйнштейн. Тем не менее европейцев, оказавшихся в Азии, почему-то начинает распирать гордость за тот вклад, что Эйнштейн внес в культуру.

У себя на родине многие англичане считают Гёте «тяжеловесным и трудно перевариваемым немцем». Но для тех же самых людей, едва они попадают в Азию, Гёте становится внезапно «ярчайшим светочем европейской цивилизации».

В Азии мне часто доводилось слышать, что Индия и Китай давно уже были высокоцивилизованными странами в то время, когда по Британии бродили дикие племена. Это верно. Но это было давно.

Моя десятилетняя племянница Сьюзен, живущая в Америке, на просьбу писать свои письма более старательно и красиво ответила однажды так: «Письма существуют, чтобы их читать, а не любоваться ими». Точно так же стоит заметить, что титаны культуры существуют не для того, чтобы пользоваться ими для самоутверждения. Житель Азии, искренне любящий Пикассо, гораздо ближе к нему, чем европеец, который в Европе видит в нем «коммунистического агитатора», а приехав в Азию, превозносит его из-за белого (впрочем, не слишком) цвета кожи. Художник не может принадлежать только деревне, или нации, или даже континенту: он принадлежит тем, кого волнует его искусство.

Из Сиклоша — в Киото

Я родился в начале века в Сиклоше, в Венгрии.

Сиклош — маленькое, сонное и пыльное село — в течение первых десяти лет моей жизни был для меня средоточием интеллектуальной жизни. В самом деле, в Сиклоше было почти три тысячи жителей, то есть он был крупным городом по сравнению, скажем, с соседней деревушкой Кишарсани, где обитало всего несколько сот душ. Сиклошу было присвоено звание «районного центра» — там было бюро налоговых обложений, суд, две гостиницы и даже банк. Кроме того, у нас были не жандармы, а полицейские — истинное порождение городской цивилизации. И жители Сиклоша, в том числе и я, считали себя значительно выше окружающих. Трудно даже сказать, кого они презирали больше — крестьян соседней деревни или жителей Печа, ближайшего крупного города. Мой местный патриотизм был беспределен.

После первой мировой войны мы покинули Сиклош, а вскоре я уехал из Венгрии в Лондон. Там я впервые почувствовал себя иностранцем: чужим человеком, говорящим на странном полуазиатском языке, ходящим в слишком длинном пальто. Англичане смеялись надо мной. Но в моих глазах Лондон и англичане с их убежденностью в том, что Великобритания — самое прекрасное место на земле, были лишь гигантским Сиклошем, и я, в свою очередь, посмеивался над англичанами.

Здесь же, в Лондоне, я обнаружил, что я белый. Раньше я никогда не подозревал об этом. Как-то во время войны я пригласил домой на скромный ужин своего знакомого — негра. Тот очень растрогался и сказал, что я первый белый, который зовет его в дом. Я, в свою очередь, тоже очень смутился и стал его уверять, что между венграми и неграми много общего.

Затем, уже после войны, в Нью-Йорке, оказалось, что я, кроме всего, еще и европеец. Я почувствовал вдруг, что люблю добрую старую Европу. Возможно, я был даже горд за нее. На земле не сыщется другого места, где бы человек мог так сладко тосковать по Европе, как Соединенные Штаты Америки...

Итак, побывав в своей жизни гордым жителем Сиклоша, иностранцем, лондонцем, белым и, наконец, европейцем, я отправился в поездку по Азии. И здесь мной завладело убеждение, что я лишь один из представителей рода человеческого. Правда, окружающая нас действительность не столь проста, чтобы дать возможность убедиться в этом. Но сейчас, когда мы отметили столетие с момента выхода «Происхождения видов» Дарвина и, с другой стороны, скопили достаточно средств, чтобы разнести земной шар на куски, необходимо, мне думается, каждому человеку осознать, что разница между белыми, желтыми и черными людьми в большей мере является случайной, обусловленной фактами внешней среды и уж куда менее значительной, чем разница между спаниелем и ирландским сеттером.

Я понял: весь мир — это один огромный Сиклош.

Я сидел в одном из баров Киото, где иностранцы и сейчас еще вызывают любопытство.

Я потягивал пиво, когда заметил, что сидящий рядом на высоком табурете мужчина пристально разглядывает меня. Через короткое время, преодолев смущение, он обратился ко мне. Говорил он на весьма приблизительном английском языке.

— Японский пиво вкусный?

— Чудесное, — ответил я.

Японец счастливо улыбнулся.

— Японский пиво лучше, чем английский?

— Намного лучше.

Улыбка стала еще счастливей. Мне она показалась даже слишком торжествующей, и я добавил:

— Но немецкое пиво еще лучше.

Вид у него стал растерянный. Он задумался. В это время кто-то рядом заказал виски. Он взглянул на меня и спросил:

— Японский виски лучше, чем английский?

— Да, — согласился я. — Значительно лучше.

Радостная улыбка.. Он был в восторге. Тогда я добавил:

— Но шотландское виски еще лучше.

Уязвленное молчание.

— Но японский виски лучше, чем английский?

— Гораздо лучше.

После того как японское пиво было сброшено с пьедестала, ему явно было легче пережить падение японского виски. Он еще раз переспросил:

— Немецкий пиво лучший в мире?

— Нет, — ответил я не без садистского удовольствия. — Чешское пиво лучше.

— Чехословакия — маленькая страна.

— Да, — ответил я, — небольшая страна, но пиво замечательное.

Он сделал несколько глотков, чтобы запить горечь разочарования. Это казалось вопиющей несправедливостью. Мы ведь в конце концов сошлись на том, что все японское лучше английского.

Кто-то из посетителей заказал в это время «сасими». Это сырая рыба, не маринованная, не соленая, без всякой приправы, просто сырая рыба. Одним словом, «сасими». Немедля последовал вопрос:

— Английский «сасими» лучше, чем японский?

— Нет.

Он с подозрением взглянул на меня. По всей видимости, он уже настроился на ответ, который должен был доконать его.

Но удара не последовало. Ни единого слова по поводу шотландского или ирландского «сасими». Я не стал дожидаться следующего вопроса, который он робко собирался задать мне, и торжественно объявил:

— Японское «сасими» — лучшее в мире!

До этого он не обращал внимания на остальных посетителей бара. Теперь он перевел мой вердикт о «сасими» во всеуслышание. Мы расстались добрыми друзьями.

Самая вежливая вежливость

В Европе распространено непререкаемое мнение о том, что «нам надо учиться вежливости у жителей Азии». Действительно, достаточно пробыть в Японии четверть часа, и вы убедитесь, что имеете дело с чрезвычайно воспитанными людьми. У них просто нет другого выхода. Люди, живущие на отчаянно перенаселенном острове, не могут не ценить частную жизнь других. Поэтому вежливость в Японии выступает в двух ролях: во-первых, это вежливость, а во-вторых, это заменитель частной жизни. Скажем, из-за недостатка места в Японии стараются обходиться без телефонных будок. Телефонные аппараты ставят просто на видном месте. Таким образом, вы обсуждаете свои семейные неурядицы и интимные планы в присутствии пары сотен людей; и в то же время вы абсолютно уверены, что ваш разговор останется для всех тайной.

Япония — страна поклонов. Японцы кланяются друг другу при всех обстоятельствах с неподдельной естественностью. В конце концов, кланяться друг другу — не большая и не меньшая глупость, чем пожимать руку или целовать в щеку. Очень скоро вы начинаете ловить себя на том, как легко самому отвешивать поклоны и поклончики.

Но вы, чужестранец, будете кланяться либо слишком низко, либо недостаточно глубоко. Нужно быть японцем, чтобы чувствовать иерархию поклонов: какому положению собеседника соответствует нужный угол наклона спины, какой должна быть минимальная периодичность и так далее...

В правилах уличного движения одного из американских штатов был пункт, гласивший, что, если две машины встречаются на нерегулируемом перекрестке, каждая из них должна ждать, пока другая не двинется с места. Точно так же, когда двое японцев принимаются за поклоны, каждый из них должен ждать, когда другой выпрямится. Вам все это может показаться слишком сложным, но японцы легко выходят из тупиков вежливости. Не начинают же в Англии на вопрос: «Как вы поживаете?» рассказывать, что у них действительно случилось в жизни.

Не овладев приемами японской вежливости, легко попасть впросак. В день приезда с вопросом «как вам понравилась Япония?» ко мне обратилось не менее полутора десятка человек. Вечером я уже не выдержал и ответил так:

— Красивая страна, замечательный народ. Но, понимаете, у меня сложилось такое впечатление, что у вас... как бы это сказать... не столь выражено чувство юмора.

— Чувство юмора?

— Ну да. Лично мне хотелось бы чуть больше юмора.

Собеседник внимательно поглядел на меня и медленно стал опускать руку в карман. Я испуганно подумал, не собирается ли этот милый человек тут же совершить харакири. Но он достал миниатюрную записную книжку и пометил себе на завтра от 11.00 до 11.30 пополудни — «Для Микеша — больше юмора».

Японцы-водители предупредительно улыбаются друг другу, но ни один не думает уступать дорогу. Мне жаловался на тяготы своего ремесла один токийский таксист.

— У меня двое детей, я просто не имею права рисковать жизнью, а это такая работа, — говорил он. — Ах, если бы можно было вернуться к прежнему занятию!

— А чем вы занимались прежде? — спросил я.

— В конце войны я был камикадзе на подводной лодке.

Вышеозначенное не должно создать впечатление, будто японцы редко смеются. Они смеются даже чаще, чем мы. Дело в том, что смех связан с важным для японца понятием «лицо». Нигде, ни при каких обстоятельствах японец не должен «потерять лицо». Ибо потеря лица означала бы, что он ставит окружающих в неудобное положение.

Один англичанин, долгое время живший в Токио, рассказал мне такой случай. Однажды он увидел на улице, как большой лимузин на узенькой улочке толкнул бампером тележку продавца воды. Машина даже не остановилась. Прохожие замерли. В пятнадцать секунд бедняга разносчик лишился всего состояния: улица была усеяна осколками стекла. Он в отчаянии глядел на этот разор. Однако на него смотрела толпа. И он... нет, он не посмел поставить людей в неловкое положение. Он начал улыбаться, затем засмеялся. Вслед за ним начала смеяться толпа. Смех нарастал с минуты на минуту и захватил вскоре целый квартал.

На следующий день мой знакомый обратил внимание на маленькую заметку в газете, где рассказывалось об инциденте. В конце сообщалось, что продавец, вернувшись домой, покончил счеты с жизнью...

Гонконг, или От судьбы не уйдешь

К концу первого дня пребывания в Гонконге я полюбил его. Как это случается со многими мужчинами среднего возраста, я влюбился в его захватывающую красоту. Гонконг с его гаванью, белыми домами, зелеными горами, голубым небом и: еще более голубым морем — чудеснейшее место, какое только можно себе представить. Налет экзотики еще более подчеркивает эту красоту. Пожалуй, в этом смысле одна бухта Рио-де-Жанейро является серьезным конкурентом Гонконгу.

«Жену ценят за добродетель, любовницу — за красоту», — гласит древняя китайская пословица. Я не хотел бы жениться на Гонконге (хотя, впрочем, что плохого в красивой жене?). Я предпочел влюбиться. Выйдя из аэропорта, я стал искать такси. Такси не было. Ко мне приблизился хорошо одетый китаец и осведомился, где я намерен остановиться.

— В отеле «Глостер», — ответил я.

— В таком случае вам незачем ждать такси. Эта машина отвезет вас.

Неподалеку стоял роскошный американский автомобиль.

Я спросил, принадлежит ли машина аэропорту. Любезный господин отрицательно покачал головой и таинственно улыбнулся. Она прислана из отеля «Глостер»? Он вновь улыбнулся:

— Нет. Это моя собственная машина.

«Не пожив, не приобретешь мудрости», — вспомнил я другую старую китайскую пословицу и сел в лимузин. Я не имел ни малейшего представления о профессии моего анонимного благодетеля. Мы тронулись, и молодой человек спросил, впервые ли я в Гонконге. Я ответил утвердительно, и мой новый друг остался доволен этим. Он тут же спросил, не желаю ли я сшить себе костюм, как это делают все приезжающие в Гонконг. Поскольку он по счастливому совпадению — портной. Я знал, что Гонконг славится своими мастерами, которые могут соперничать с лучшими лондонскими закройщиками. Они снимают с вас мерку в восемь утра, делают первую примерку в одиннадцать, вторую — в три, а к половине шестого ваш безукоризненный костюм готов. Я знал также, что все мои знакомые, приезжая в Гонконг, шили себе по нескольку костюмов. Я, однако, решил составить исключение.

Я не денди. По правде говоря, меня мало интересует, что на мне надето, лишь бы это покрывало мое тело и защищало от холода. Я не собирался тратить время на ожидание примерки. Мой любезный друг и благодетель с достаточной уверенностью сказал, что сшитый им костюм будет сидеть на мне лучше, чем тот, в который я облачен. Я ответил ему древней китайской пословицей: «Можно сменить платье, но невозможно изменить человека».

К этому времени мы доехали до кончика материка, откуда паром должен был доставить меня на остров Гонконг. Мой обходительный знакомый проводил меня на палубу и на прощание дал свою визитную карточку, сказав, что костюм я смогу заказать по телефону.

Китайский джентльмен, сидевший рядом со мной на пароме, привстав, извинился и спросил, не ищу ли я портного, поскольку он как раз знает одного хорошего мастера. По прибытии в Гонконг, вернее в его столицу — Викторию, мне предложили портного следующие лица: кули, который нес мой багаж в отель; портье отеля; лифтер; мальчик, провожавший меня в номер. В номере я ожидал увидеть под кнопками звонков следующую надпись: «Один звонок — горничной, два звонка — официанту, три звонка — портному». Но звонки, как выяснилось, были ни к чему. Официант появился в ту же секунду и спросил, не нуждаюсь ли я в портном. Я ответил вежливым, но твердым «нет». Он поклонился и вышел. Через пять минут раздался стук в дверь. Это был портной.

Мне пришлось прошептать про себя старую китайскую пословицу: «Человек властен против болезни, но не властен против судьбы». Вслух же я произнес: да, разумеется, мне срочно необходим костюм. Даже три.

Кто кого держит?

Маленький райский островок Гонконг был оккупирован англичанами в 1841 году во время «опиумной» войны. В те время его населяло несколько сотен бедных крестьян, рыбаков и каменотесов. Там же обитало довольно значительное число пиратов. Нанкинский договор 1842 года формально закрепил за Англией право «вечного пользования» этим клочком суши. Вскоре здесь был основан город Виктория, быстро ставший процветающей столицей. В 1860 году Великобритания присоединила к себе (также «навечно») три с половиной квадратных мили материка. Наконец, в 1898 году от Китая были отрезаны сроком на 99 лет новые районы, получившие название «Новых территорий». В настоящее время вся территория колонии Гонконг равна 391 квадратной миле, то есть составляет около одной двадцатой Уэльса.

А теперь о парадоксе: срок аренды «Новых территорий» истекает в 1997 году, то есть меньше чем через тридцать лет. Продлит ли Китай эту аренду, никто не знает, в том числе и сам Китай. Однако все без исключения знают, что без «Новых территорий» остальная колония не проживет и дня, ибо отсюда, с континента, по трубопроводу ее снабжают питьевой водой.

В Гонконге, похоже, никто не думает о перспективе скорого возвращения колонии Китаю. Строительство жилых домов, банков и отелей идет полным ходом. Никто не хочет, чтобы англичане ушли отсюда. Гонконгские китайцы хотят, чтобы англичане остались; китайские китайцы хотят тоже, чтобы они остались: ведь Гонконг — их основное окно на Запад, через которое поступает твердая валюта.

В один из дней я поехал на мост Лу-Ву, что на границе с Китаем. Говорят, с каждым днем мир все сокращается. Но одновременно он отгораживается все больше и больше. Я глядел на внешне непроницаемую границу, где друг против друга стояли с каменными лицами китайцы в разных формах. Они стоят так днями, неделями, месяцами, годами, не перекидываясь даже словом.

Я вспомнил древнюю китайскую пословицу: «Когда вы богаты, вы держите дьявола за хвост; когда вы бедны, он держит вас за горло».

Рай с бородавками

Выйдя на прогулку, я обнаружил, что люблю Гонконг с каждой минутой все больше и больше. Обилие экзотических лиц, непривычная жестикуляция захватили меня. Разумеется, я отдавал себе отчет, что мое собственное лицо столь же экзотично для китайцев, как их лица для меня. Более того, я знал, что они вряд ли получали удовольствие от лицезрения моей экзотической физиономии. Однако сердце мое тянулось к ним твердо и определенно.

Гонконг — торговый рай, не имеющий себе соперников нигде в мире. Отсутствие таможенных пошлин позволяет продавать здесь немецкие фотоаппараты дешевле, чем в Гамбурге; японские транзисторы — дешевле, чем в Японии; часы — дешевле, чем в Швейцарии; духи и коньяки — дешевле, чем во Франции, а текстильные изделия — дешевле, чем в Ланкашире. Когда я был в Гонконге, туда прибыл на экскурсию американский миноносец, и его команда истратила за два дня 750 тысяч долларов. Я истратил меньше. Я купил лишь огромных размеров бинокль. Учитывая, что я ни разу в жизни не был на ипподроме и не собираюсь бывать там оставшиеся (как надеюсь) сорок лет; учитывая также, что у меня нет яхты, я был несколько ошарашен при мысли, зачем мне бинокль. Но, как выяснилось, я был далеко не первым человеком, разоренным «неотразимыми гонконгскими ценами». Я не ругал себя. «Мудрый человек никогда не превратится в дурака», — повторял я древнюю китайскую пословицу, изучая с помощью приобретенного бинокля пустынный морской горизонт. Одновременно в памяти у меня всплыла другая древняя китайская пословица: «Даже тот, кто скопил десять тысяч серебряных монет, не заберет с собой на тот свет медного грошика». После этого я с глубоким вздохом отправился в ближайшую лавку закупать сувениры для семьи и знакомых.

Я сказал уже, что Гонконг — рай. Именно поэтому в нем так неуютно несчастным. К концу первого дня в Гонконге мне стало ясно, что объект моей любви страдает уродствами. Их невозможно не заметить, разглядывая красоты города. Если вам покажется, что на улицах слишком много людей с изящными силуэтами, знайте, что это вызвано не стремлением сохранить фигуру, а происходит от недоедания. Попросту говоря, от голода. Я до сих пор не могу забыть носильщика, который нес мой чемодан от парома до отеля. Меня жег острый стыд. Я проклинал заведенные порядки, не позволявшие мне взять из рук этого истощенного человека свой чемодан. Это, во всяком случае, приучило меня в дальнейшем брать с собой минимум вещей.

В тот же день впервые в своей жизни я увидел рикшу. Накрапывал дождик, и пассажир (если можно так выразиться) был закрыт кокетливым балдахином из пластика; сам рикша бежал, расплескивая лужи босыми ногами. Как мне сказал один гонконгский знакомый, рикши во многом остались для «местного колорита»: приезжие знают, что здесь должны быть рикши. Он даже предложил воспользоваться этим видом транспорта. Я отказался, и собеседник понял по выражению моего лица, насколько возмутила меня подобная мысль.

— Вы, чувствительные европейские интеллигенты, никак не можете отделаться от своего комплекса вины, — сказал он мне. — Между прочим, мне пришлось однажды объяснять самому Бертрану Расселу, что, если никто не станет нанимать рикш, их семьи умрут с голода.

— И после этого Бертран Рассел сел на рикшу? — спросил я.

Мой знакомый не ответил.

Я напомнил ему, что в раннюю викторианскую эпоху шестилетние дети в Англии зарабатывали себе на жизнь тем, что прочищали каминные трубы и работали по двенадцать часов в день на мануфактурах. Причем это не были любители. Они кормились этой работой и умирали на ней.

— Так что же вы предлагаете? — спросил гонконгский знакомый. — Какое решение проблемы? Взять и отменить рикш?

— Безусловно, — ответил я. — Их следует запретить. Подобного рода явления унижают общество.

— Вы не сможете запретить рикш, — ответил он. — Поднимется бунт.

— Кто поднимет бунт? Пассажиры?

— Нет, что вы, сами рикши! Ведь иметь патент на право быть рикшей — это иметь постоянную работу, которой многие завидуют.

Я видел на улице этого города, как один ребенок, примерно пяти лет, кормил другого ребенка, около двух лет, по всей видимости своего брата. В одной руке он держал чашку с рисом, в другой — палочки. Одну порцию из этой чашки он клал себе в рот, другую — своему брату. Он был скрупулезен. Ни разу он не взял себе больше того, что давал брату, хотя ему часто приходилось ждать, пока брат проглотит свою долю. Наконец, наступила очередь последней порции риса. Он поколебался и отдал ее младшему брату. Как я уже сказал, ему самому было не больше пяти лет.

...Была уже полночь, когда я возвращался в отель. Я шел по узкой, довольно темной улице и внезапно споткнулся обо что-то. Этим «что-то» оказался спящий на мостовой старый китаец.

— Парле ву франсэ? (1 Вы говорите по-французски?) — обратился он ко мне.

Я промолчал.

— Могу ли я направить вас к хорошему портному, сэр? — спросил он, поднимаясь.

Очевидно, это было очень смешно.

Признания скрытого таиландца

От столицы Таиланда — Бангкока — я ничего особенного не ожидал. К восторгам многих знакомых я отнесся скептически: что может предложить Бангкок человеку, который уже видел Гонконг?

Действительно, Бангкок вряд ли можно назвать красивым. Это скорей уродливый город, бестолковый и беспорядочный. Почти такой же беспорядочный, как Лондон. Что в Бангкоке замечательно, так это жилищные условия богов. Людям в этом отношении повезло значительно меньше. Иными словами, если таиландские храмы, в особенности храм Изумрудного Будды, достойно соперничают с лучшими образцами мировой архитектуры, то по числу ветхих лачуг Бангкок тоже держится среди лидеров.

Лично для меня таиландская поездка вскрыла интересный факт. Оказалось, что я сам давно уже, не подозревая об этом, был скрытым сиамцем. В самом деле, как и я, жители Таиланда придерживаются философии пожимания плечами. Нет-нет, не в циничном смысле: «а мне какое дело!» Напротив — они относятся к жизни с удовольствием, но без жадности. К чему волноваться? — как бы говорят они. Зачем спешить? Вряд ли то, что вам представляется столь важным, и в самом деле имеет такое уж большое значение. И наконец, торопимся мы или нет, конечная станция у всех нас одна и та же...

Сиамцы стараются видеть в жизни хорошую сторону. Скажем, один бангкокский коммерсант говорил мне со вздохом, что многие, слишком многие его коллеги предаются азартным играм и при этом часто проигрывают свое состояние.

— Однако, — с лучезарной улыбкой продолжил он, — это избавляет их от возможности предаваться худшим порокам.

То, что таиландцы стараются воспринимать жизнь какой она есть и не портить себе кровь из-за того, чего нет, прекрасно видно на примере их кинопромышленности. Поскольку копирование фильмов довольно дорого, таиландцы выпускают только одну копию каждого фильма. При этом до последнего времени эта копия была немой. Отечественные фильмы очень популярны в стране, гораздо более популярны, чем любой иностранный, и копию буквально раздирают на куски. Ведущие актер и актриса приходят в кинозал и проговаривают текст во время демонстрации через микрофон. Если возникает необходимость воспроизводить прочие звуки, в частности рык зверей, задача честно делится между ними.

Таиланд во многом уникальная азиатская страна. Он никогда не был под властью колониальной державы. Правда, во время второй мировой войны его оккупировали японцы. Японцы пытались убедить таиландцев, что, будучи тоже азиатами, они являются их искренними друзьями. Японцы даже увеличили территорию Таиланда за счет соседних государств. Однако оккупация вряд ли может доставить кому-нибудь удовольствие, и поэтому лишь немногие таиландцы жалели, когда японцы убрались из их страны.

Итак, таиландцы всегда были свободными, и это может служить объяснением их непринужденности в общении с иностранцами. Таиланду в отличие от его соседей не пришлось вести славной войны за независимость; в этой стране не было, таким образом, антиевропейских настроений. Благоприятные условия для этого создались лишь после вступления страны в СЕАТО. Европейцев вопреки их желаниям стали путать с американцами. Хорошо, что неприязнь эта, как и все в Таиланде, выражается не очень резко. Местная печать изобилует сообщениями того типа, что, мол, опять американский сержант подрался в ночном клубе с несколькими сиамцами из-за дамы легкого поведения или вновь большой американский автомобиль сбил маленького и пожилого сиамца. В результате многие европейцы жалеют, что таиландцы не слишком хорошо знакомы с географией, чтобы запомнить названия мелких держав в Европе и не считать отрицательный ответ на их вопрос «американец?» просто хитрой уловкой.

Время в монахах

В своем большинстве таиландцы — буддисты. Широко распространено мнение, что эта недогматическая религия создала жизнерадостный национальный характер. Однако истина прямо противоположна: именно жизнерадостный национальный характер таиландцев создал свой собственный вариант буддизма. Они превратили его в недогматическое и необременительное вероучение, столь отличное, например, от сурового тибетского буддизма. Национальный характер не раз приспосабливал к себе религию, подобно тому как ислам трансформировался в Индонезии, как христианство приняло коммерческий характер в Соединенных Штатах, а католицизм подвергся протестантскому влиянию в Англии, традиционной стране компромиссов.

В Таиланде насчитывается 18 416 храмов и монастырей, а число изображений Будды значительно превосходит численность населения. На протяжении тринадцати столетий художники и скульпторы Сиама практически не создавали ничего иного. Изображения Будды сделаны изо всех мыслимых материалов и варьируются в размерах от миниатюры до 378-футового гиганта в Накорн-Патоме. В остальном они различаются очень мало. В течение 1300 лет художники старательно копировали оригинал и, думаю, были бы шокированы, если бы их похвалили за самобытность исполнения.

Нельзя пройти и сотни шагов по Бангкоку, не встретив хотя бы двух монахов в желтой тоге. Считается, что каждый юноша из приличной семьи должен хотя бы какое-то время пробыть в монахах. В стенах монастыря он очищает свои мысли от скверны, учится самодисциплине и самоотречению. У монахов, не может быть собственности — даже желтая тога и та принадлежит монастырю. В автобусах они ездят бесплатно, а в поездах платят половину стоимости билета. При этом кто-нибудь должен проводить монаха до станции и купить ему билет, поскольку предполагается, что у монаха не может быть денег даже на половинную стоимость. В связи с этим я был несказанно удивлен, увидев на улице, как молодой монах покупает лотерейный билет. Возможно, общепринятое правило не распространяется на лотерейные билеты, не знаю.

Каждое утро можно видеть, как наставники монахов собирают милостыню на их пропитание. Вообще «нищий монах» есть чисто европейское понятие, и действия сиамских монахов фактически нельзя назвать нищенством. Они ходят от дома к дому, предоставляя людям возможность проявить милосердие и поднять свои шансы на небесное прощение путем наполнения монастырских корзин рисом, вареными яйцами, свежей рыбой и т. д. Монахи ничего не просят и ни за что не благодарят. Они вообще не должны произносить ни слова. Считается, что это вы должны благодарить их за то, что они постучались в дверь вашего дома.

(Другим способом обретения достоинства является выпуск на свободу птиц. Перед каждым большим храмом можно купить клетку с птицами и выпустить их на волю. Меня, правда, не оставляла мысль, что кто-то ежедневно теряет достоинство и уменьшает свои шансы на небесное прощение, ловя этих же самых птиц. Но в конце концов именно чужие грехи позволяют нам быть добродетельными.)

Большая часть молодых людей пребывает в монашестве два, три, иногда шесть месяцев. Затем они возвращаются к светской жизни. Даже король и тот в свое время целых пятнадцать дней был монахом. А это немало при его занятости.

Впрочем, форма правления в Таиланде, как и все остальное, весьма своеобразна. Таиланд — монархия; однако кормило власти находится в руках «сильной личности».

Я поинтересовался, чем занимается в таком случае король. Оказалось, что таиландский король — композитор, пишущий легкую популярную музыку. Его произведения часто исполняются таиландскими оркестрами; иногда его вещи звучат в Соединенных Штатах, где, правда, их принимают с меньшим энтузиазмом, чем в Таиланде. Другим хобби короля является фотография, и его работы часто печатаются в прессе.

Дворцовый этикет в Таиланде весьма строг. Особенно важную роль в нем играет положение ног и головы. Считается, что голова слуги ни при каких обстоятельствах не должна быть выше головы хозяина. Поэтому ничья голова не должна быть выше королевской. А уж мысль о том, что чья-то нога может быть выше королевской головы, представляется почти святотатственной. Похоже, что по этой причине до недавнего времени в Бангкоке не строили жилых зданий выше, чем. дворец суверена. Сегодня эти ограничения сняты, но в присутствии самого короля этикет тщательно соблюдается. Например, королевские пажи должны ползать по полу.

Для того чтобы квалифицированно ползать, пажам требуется поистине акробатическая ловкость. Представьте, что по действующему этикету по крайней мере одна ладонь пажа должна касаться пола одновременно со лбом. Если добавить, что в это же самое время он должен нести большой поднос, скажем с тридцатью двумя наполненными бокалами, исполнение этикета становится виртуозным актом.

Принц королевской крови — очаровательный просвещенный молодой человек — сказал мне в этой связи: «Я давно уже запретил в своем доме эту практику. Или, вернее, пытался запретить ее. Многие из слуг настаивают на своем праве ползать в моем присутствии».

Это «право на ползание» навело меня на интересную мысль. Человек, подумал я, может чувствовать себя свободным. Но может считать себя слугой. И это уже на всю жизнь.

Джордж Микеш

Перевел с английского Д. Кулемин

Палатка на тонком льду

— На льду не задерживаться, — ставит последнее условие летчик, и МИ-6, двухтурбинная, двенадцатитонная махина, рулит в конец полосы. Летим на разведку.

Солнце палит. Земля черна. Ерики волжской поймы серебрятся, как рыбья чешуя. Там вода! Весна, да и только, а ведь всего лишь начало февраля. Чудеса творятся нынешней зимой повсюду. Белое море не встало. Тут, в Астрахани, того и гляди почки на деревьях выбросят листья. Светом, будто отраженным огромным зеркалом, встречает нас Каспий. Ну-ка, что здесь за ледок? Если бы был такой, как у берега... Проходим над островком Укатным. Глядя на дремучую нечесаную шевелюру кустарников, сразу вспоминаешь про волков, живущих на каспийских островах. От Укатного полчаса лету до кромки ледяного припая, сковавшего на зиму северную часть Каспия; дальше, до самого Ирана, незамерзающее море. Лишь сюда на лед приходят тюленухи рожать детенышей.

За островком пошел уже другой ледок, потоньше. Вода видна сквозь него, как сквозь стекло. Вот и трещины. Следы подвижки. Да какие! Километров пять тянется мелкобитое крошево.

Вертолет пролетает над зеленовато-пенной поверхностью воды; у ледяного берега, поодаль друг от друга, три шхуны выползли носом на лед по самую корму. Зверобои! Крылов дает знак летчикам: здесь делать нечего, и вертолет обходит шхуны далеко стороной.

Виктор Иванович Крылов — мамолог, ученый, занимающийся изучением морского зверя. Он возглавляет биологический отряд, который должен высадиться на кромке каспийского льда для изучения жизни тюленей, с тем чтобы в дальнейшем представить рекомендации о размерах промысла. На Каспии такая работа будет проводиться впервые; Крылов вообще из тех людей, кто любит браться за дело, которое еще никто не начинал...

Много лет подряд он занимался на Чукотке моржами. Как-то радостно признался, что последняя аэрофотосъемка показала — стадо моржей там увеличивается, и я не стал спрашивать, почему он переключился с моржей на каспийского тюленя.

...Вертолет снижается. Разыскали залежку. Как сквозь стекло аквариума смотрю на обеспокоенные тюленьи морды. Ближние ныряют в лазки, улепетывают, прячутся желтоватые увальни-бельки, но смотреть некогда. Дверь распахнута, Крылов в шапке-ушанке с ледорубом под мышкой вываливается на лед. За ним гидрологи.

Турбины ревут, со свистом вращаются лопасти над головой, вертолет висит, едва касаясь льда колесами. Сесть на такой лед он не может. Лед не выдержит. Виктор Иванович торопливо, сильными рывками вращает ручку бура; добравшись до воды в одном месте, перебегает на другое. Два гидролога также измеряют толщину льда. А летчики торопят, время уже потеряно, горючего осталось только-только на обратную дорогу. Пяти минут не прошло, дверь снова захлопнута — и мы уже в воздухе.

— Завтра будем высаживаться, — говорит Крылов. Гидрологи не советуют. Они обсуждают этот вопрос весь обратный полет. Двадцать сантиметров — лед совсем ненадежный...

Виктор Иванович продумал всю экспедицию до мельчайших подробностей. На это ушел не один год. Когда, наконец, был твердо указан день начала работ, вертолет застрял где-то в пути из-за необычного потепления, обрушившегося на Европу в разгар зимы. И вот уже потеряна неделя драгоценного времени. А тепло прибывает, и лед не растет...

— Пойми, — говорит Крылов.— Не могу больше ждать ни одного дня. Щенка у тюленей кончается. Чуть запоздаем, пропадет весь смысл экспедиции: считать и наблюдать их надо именно сейчас!

Решают так: завтра биологи высаживаются, а как только гидрологи подберут место получше, лагерь переберется туда.

Вечером Крылов составляет детальный план десантирования на лед. Десантирования в два рейса. В первую очередь непременно рация и два радиста... Но лед толщиной в двадцать сантиметров! Эта цифра не выходит у него из головы. Всю ночь перед вылетом не спится... Был бы Виктор Иванович один, как в прошлом году, когда он, изучая, возможны ли ледовые наблюдения, высаживался с багром на лед и уходил подальше от зверобоев... Сейчас он отвечает за жизнь шести человек.

Поднявшись в вертолет, Крылов еще раз окидывает взглядом гору груза и говорит летчикам, не обращая внимания на их удивленные взгляды: «Да, идем в тот же квадрат, но льдину поищем другую. Потолще. Не найдем — возвращаемся назад. Еще раз поищем». Так и полетели, с мыслью, что скорее всего придется возвращаться. Но с первой же попытки ткнулись в такую льдину, которую, как сказал Крылов, на всем Каспии днем с огнем не найти. Хоть и была она узковата и длиной невелика — метров сто, но толщина ее пятьдесят сантиметров! По здешним понятиям, просто монолит!

Сидим на ящиках. Потные, взмокшие — перетаскали весь груз. Вертолет уже ушел. В воздухе удивительная тишина. Только изредка слышно, как где-то в торосах вызывают матерей проголодавшиеся детеныши тюленей. «Ммом... Ммом...» — словно грудные дети кричат.

Утро следующего дня начинается под грохот кастрюль. Едкий дым разгорающейся печи выгоняет слезы из глаз.

Не сразу вспоминаешь, что под нами лед, под ним — вода...

Радисты, тихонький, невысокого роста Палыч и преспокойный Коля, отдохнув и собравшись с силами за ночь, запускают рацию. Первое же сообщение с базы действует на нас, словно прохладный душ.

В Астрахани ветер достигает двадцати метров в секунду. Вертолет не сможет прилететь к нам. Интересуются, как у нас. У нас тихо. Только вот облака затянули все небо, солнца не видно.

— «Палуба», — вдруг вмешивается в наш разговор с базой чей-то голос из эфира, — как называется ваше судно?

— Мы на льду, на льду мы, — словоохотливо откликается Палыч.

— Зверь у вас есть? Как со зверем? — допытывается голос.

Крылов берет у Палыча микрофон:

— База! Передайте всем судам-тюленебоям, что в квадрат 184 заходить категорически запрещено. Опытная биологическая делянка!

Голоса в эфире сразу замолкают.

Напившись-наевшись, строго-настрого приказав радистам не отлучаться из лагеря, не выходить на залежку к тюленям, Крылов берет с собою Андрея Серебряного, молодого человека, собирающегося посвятить себя физике моря (у меня есть подозрение, что Виктор Иванович дал его матери клятву не отпускать его ни на шаг от себя), и меня, и мы направляемся в дальний конец залежки. С ближнего — начнут пересчитывать стадо Валерий Румянцев и Георгий Ворожцов, биологи-астраханцы. Багор, бинокль, блокнот — вот все приборы и инструменты. Считать надо издали, чтобы тюлени не заметили человека.

До слез в глазах всматривается Крылов в окуляры бинокля, записывает, снова высматривает. На льду сейчас только мамы и детеныши. Папы-тюлени отдельными стадами прохлаждаются в море. Сцены на льдине одна милей другой...

Белек, играющий ластом матери, что спит крепким сном. Отдыхающие от трудов под водой — поиск пищи нелегкая забота — мокрые, лоснящиеся тюленухи. Одна мамаша деловито переползает от белька к бельку, разыскивая своего. Где же он? Вот двое устремляются к ней, оба тычутся носами в живот. Резкий взмах ласта, и один, повизгивая, отскакивает. «Так я и знал, — говорит Крылов, — двойни у тюленей один случай на пятьсот...»

Теперь, когда он пересчитал всех тюленух, лежащих на льду, ему надо узнать, сколько тюленух с этого участка находилось в тот момент под водой. Делается это так: пересчитывают всех бельков на участке и из полученного числа вычитают ранее сосчитанных мам.

Бельки в первый месяц жизни боятся воды. У них нет жировой прослойки, мех предохраняет лишь от мороза, и они живут на льду. Прячутся под торосы, под льдинки, в трещины, их не просто бывает найти. Перебираясь с места на место, они сбивают исследователей со счета. Но Крылова не так-то легко провести. Он ходит вокруг торосов до тех пор, пока не найдет убежище белька. Где по едва видимым следочкам от когтей ластов, где пересчитав «последы», где услышав недовольное урчание. Несколько раз он находил мертвых бельков, придавленных льдинами. Это тоже заносит биолог в свою учетную тетрадь. Многое он должен замечать и фиксировать. К примеру, сколько зверей пользуются одной и той же лазкой. Масса накопленных всевозможных наблюдений дополнит потом данные аэрофотосъемки, поможет точно подсчитать стадо тюленей.

Ходим с участка на участок. Перерыв на обед — и снова подсчет. Ночью дежурим: боимся трещин. Наступает моя очередь.

Ветер крепчает, рвет брезент. Слышу, как ревут бельки на залежке. Ревут на разные голоса. Как ягнята, как козы, как кошки. Интересно узнать, кормят ли их по ночам Тюленухи? Лунный свет прорывается сквозь рваные облака — и я решаюсь, иду к ближнему краю залежки. Из мрака на меня уставились горящие глаза.

Сноп светящихся брызг взлетает над лункой. Значит, и ночью рядом с бельками бывают тюленухи... Несколько раз раздаются гулкие звуки — похоже, что отрывается лед. Утром узнаю, что неподалеку от нашего лагеря ночью появилась огромная река. Часть залежки вместе с тюленями и бельками где-то далеко на том берегу.

Ветер дует с прежней силой, палатку трясет. Тюленей на залежке немного. Присыпанные снегом бельки сладко посапывают под ледяными грибами. Биологи заняты с утра взвешиванием, от белька к бельку таскают весы для взвешивания грудных младенцев. Бельки, проснувшись, отчаянно сопротивляются, царапаются, кусаются. Особых трудов стоит прикрепить им на хвост красную пуговицу с номером. Пожалуй, нет более трогательного создания, чем белек, скулящий от голода или от боли.

В обед нам передали предупреждение: ветер в нашем районе достигнет 10—11 баллов, видимость ухудшится до километра, пойдет снег.

Вертолет и сегодня не сможет вылететь к нам; в Астрахани все то же — ветер двадцать метров в секунду. Циклон приближается к нам. Где-то поблизости зверобойная шхуна «Галактика» — по рации слышно ее лучше всех — передает, что из-за усилившегося ветра и волны прекратила промысел и выходит в другой район. Крылов, услышавший это, тут же вызывает базу и вновь просит передать всем судам, чтобы не заходили в наш квадрат.

Вечером, воспользовавшись внезапно наступившим затишьем, мы с Крыловым отправились к воде. Когда был ветер, он не пустил меня туда: «Не хватало, чтобы тебя унесло. Снимай здесь, рядом с палаткой, лучше будет».

Тишина была какая-то подозрительная. По небу быстро неслись низкие лохматые облака, а у земли тишина будто разлилась, расплавилась. Черная вода таинственно плескалась в сгущавшихся сумерках. Тюленухи при виде нас выпрыгивали из воды. Какой-то белек, к нашему удивлению, прыгнул вдруг в воду вслед за матерью. Будто моторный кораблик, быстро-быстро работая ластами, он гонялся за нею, пытаясь взобраться ей на спину. Но тюленуха не давалась. Ныряла, уплывала, крутилась на воде, Белек захлебывался, но, ни на минуту не останавливаясь, орал что есть мочи, так что получалось непрерывное: «бррллл... мма... брллл... ма... бррл». «Пойдем отсюда, — сказал Крылов, — а то ведь эта дура закупает его до смерти».

— Выспаться бы, — признался он вдруг. — Ночью не могу спать. Боюсь, заснет кто-либо из дежурных. Лед ведь только и ждет, чтоб зазевались.

В эту ночь мы превратились в дрейфующий лагерь.

Под вечер, как и предсказали синоптики, на палатку обрушился шторм. Ожидая худшее, решили с этого дня начать экономить дрова, по ночам не топить печь. В палатке стало холодно. Крылов, лежа в спальном мешке, наставлял очередного дежурного, чтоб оглядывал чаще льдину, в палатке не засиживался. И в это время раздался жуткий крик. Мы выскочили, встали даже те, кто уже забрался в спальники.

У дверей, свернувшись клубочком, лежали два белька. Они-то, верно, и кричали. Тюленух не было видно. Как, зачем они здесь оказались? Приползли сами? Лежка не близко, и такого еще не было. Кто-то догадался дернуть за леску удочки. Удочку в первый же день опустил радист Коля в лунку да так и держал с тех пор. Леска натянулась, она косо уходила под лед. Значит, мы дрейфовали!

— Э-э-э, — сказал радист Палыч; вмиг собрал свои вещички и сел с чемоданчиком рядом с рацией и поближе к двери. То же сделал и Коля. Румянцев с гидрологом Кассиным пошли замерять скорость дрейфа, а Воронцов вдруг принес мешок сигнальных ракет и фальшфейеров. Спал только Лев Ковнат, невероятно хладнокровный человек, работавший на дрейфующих льдах в Белом море.

Радисты накинулись на ракеты, как на конфеты, а Ворожцов все доставал им из мешка и предлагал: «Ну еще по одной. Пригодятся». Ворожцова не поймешь, шутит он или серьезно. «Перестань, Георгий, дурачиться», — остановил его Крылов. Он вернулся от воды. В темноте слышно было, как волны накатывались на лед.

— До воды далеко, и ничего страшного, по-моему, нет, — сказал он.

Они вместе с гидрологом подсели к карте и, определив направление ветра, решили, что в море нас не вынесет, а лишь приткнет к другому берегу полыньи. «Всем спать, — приказал Крылов. — Всем, кроме дежурного. Завтра работать». Биологи полезли в спальные мешки. Радисты, посидев еще с часок, незаметно выложили на стол ракеты и фальшфейеры и тоже улеглись.

К утру дрейф прекратился, и мы на рассвете увидели, что там, где раньше была вода, появился лед, со всех остальных сторон чернела вода. Но залежку разломы не тронули.

Ветер стихал, светило солнце. Стало ясно, что худшего сегодня уже не произойдет. Крылов побрился, весь как-то посвежел, мне показалось, что он даже выспался, встал другим и, кажется, наконец-то поверил в своих людей и обрел настоящее спокойствие.

Как обычно, биологи собрались на работу. Надели халаты, приготовили весы. В это время на горизонте показалась мачта небольшого судна. Биологи заволновались.

Шхуна галсами пробиралась во льдах. Она свернула в сторону, и мы подумали, что она уйдет. Крылов был на полдороге к своему участку, когда она ткнулась в лед с противоположной стороны залежки. С нее сошли на лед люди. Первый уже схватил за ласты белька...

Крылов, размахивая руками, несся им навстречу. Он бросил багор, забыв про технику безопасности, даже не глянул под ноги... Полы халата его развевались как крылья. «Назад, назад! — кричал он. — Не сметь выходить на льдину!» Люди повиновались, а он, подбежав к ним, гнал их дальше, на шхуну, и успокоился только тогда, когда она отплыла.

В тот день прилетел МИ-1, маленький вертолетик гидролога, обещавшего подыскать льдину. Потом наш МИ-6 с продовольствием, топливом и бидонами пресной воды. Затем прилетел уточнить ледовую обстановку самолет-разведчик. Там наблюдателем был друг Крылова, Зубрилкин. Самолет кружил над нами, приветливо покачивая крыльями, а Крылов грозил ему кулаками, кричал: «Ну что разлетался, лети отсюда, всех зверей мне переполошил, давай проваливай...» Таким и запомнился он мне, ибо в этот день я улетел. Улетели обрадованные радисты. Крылов не скрывал своего удовлетворения, что выпроваживает со льдины всех лишних. Ему надо было работать.

Сверху льдина с палаткой в кольце черной воды снова показалась мне совсем ненадежной, а лед на море после пронесшегося циклона в этом квадрате был исполосован на куски.

Дома я все волновался, пока не услышал телефонного звонка. «Кончили неожиданно удачно, — хрипел в трубке знакомый голос. — Морозы помогли, продержались еще тринадцать дней...»

В. Орлов, наш спец. корр.

Комментарии к эксперименту

Уже не первый год лаборатория по изучению морских млекопитающих ВНИРО (1 ВНИРО — Всесоюзный научно-исследовательский институт рыбного хозяйства и океанографии.) занимается тюленями Белого, Баренцева и Каспийского морей. Наша задача — дать рекомендации по рациональному ведению промысла, с тем чтобы сохранить и даже увеличить поголовье этих морских животных.

Тюлений промысел известен с давних времен. Сотни лет назад поморы торговали мехом, кожей, ворванью — всем тем, что давал тюлень человеку. Охотились они, правда, недалеко от берегов, не добираясь до основных лежбищ в океане. Но с тех пор, как появились суда ледокольного типа и авиаразведка, дальние лежбища перестали быть недосягаемыми. Поголовье тюленей резко сократилось. С 1965 года по настоянию ученых промысел гренландского тюленя был значительно ограничен.

Необходимость практических рекомендаций диктуется и тем, что тюлений промысел получил в последнее время «меховое» направление, то есть главную ценность стали представлять бельки, тюленьи детеныши с белым эмбриональным мехом, и сивари, малыши постарше, с уже слинявшей шерстью. Но если из стада берется только приплод, необходимо твердо знать, какое количество его можно выбить, чтобы не приостановить рост стада. Для этого надо иметь точные данные о численности самок и детенышей, естественной смертности их, темпах размножения и т. п.

Биологи начали изучение тюленей в естественных условиях в самый ответственный период их жизни — появления на свет потомства. Первый опыт работы непосредственно на залежках был предпринят в 1966 году, когда на льды Белого моря высадилась группа работников ВНИРО и ПИНРО (2 ПИНРО — Полярный институт рыбного хозяйства и океанографии.) во главе с Л. А. Поповым. Научный дрейфующий лагерь «Торос» работал четыре сезона и сумел детально познакомиться с биологией гренландского тюленя и составить необходимые рекомендации. Так, на 1970 год в Белом море был разрешен забой только 23 тысяч, причем лишь молодняка того же года рождения. Усиленный промысел в прошлом, когда без разбору били детенышей из-за меха, а самок из-за кожи и жира, привел к тому, что стадо все больше и больше утрачивало способность к воспроизводству. Самцы, надо сказать, страдали меньше — они более осторожны, живут в период появления малышей своими колониями, и при первом же выстреле вся колония исчезает под водой; самка же никогда не покинет белька в минуту опасности. Надо было вернуть возможность воспроизводства стаду, сохранить самок, которые плодоносят до 30 лет.

Резкое сокращение добычи беломорского тюленя, а также дальневосточного, привело к тому, что вся тяжесть промысла легла на каспийский бассейн. И это вызывало беспокойство. Ученые не имели точных данных по каспийскому тюленю, и потому норма отстрела не была до сих пор достаточно обоснована.

В течение двух лет мы изучали ледовый режим Каспия (льды здесь гораздо слабее и тоньше беломорских) и распределение основных детных залежек. Установили, что концентрация залежек, образуемых каспийским тюленем в период появления детенышей, позволяет использовать для учета аэрофотосъемку. Но, как и в работе на Белом море, она требовала дополнений.

Дело в том, что аэрофотосъемка дает лишь приблизительные данные; всех тюленей на лежбище она зафиксировать не может. Бельки сливаются по цвету со снегом и льдом; самки же проводят основное время под водой в поисках рачков и рыбы, выползают на лед лишь для того, чтобы покормить малышей, а иногда — чтобы погреться на солнышке. Непосредственные наблюдения дают поправочный коэффициент к данным аэрофотосъемки.

Выход был один. Срочно приступать к экспериментальным исследованиям. Так, в 1971 году на льдах Северного Каспия, в непосредственной близости от залежек тюленя, появился научный дрейфующий лагерь «Каспий-1». Биологи из ВНИРО и КаспНИРХа (1 КаспНИРХ — Каспийский научно-исследовательский институт рыбного хозяйства.) приступили к работе. Основное внимание было уделено изучению дневного режима тюленей на залежках — надо было получить поправочный коэффициент. Для этого залежки были разбиты на пробные площади, где три раза в день — утром, днем и вечером — велся просчет самок и детенышей.

Немало занимало нас и развитие детенышей в период лактации. Была замечена высокая смертность их; причины — истощение (некоторые матери переставали кормить детенышей), подвижка льдов, сильные ветры, метели и т. п. Значит, давая рекомендации промысловикам, надо учитывать и погодные условия.

Чтобы установить оптимальный срок промысла и получения высококачественной продукции, мы вели исследования по линьке бельков. Впервые на Каспии было проведено мечение бельков и сиварей. 290 особей носят теперь на хвосте порядковый номер. Массовое мечение позволит проверить методику определения возраста и более точно определить численность и распределение зверя.

Работы на Каспии не закончены. Они будут продолжаться еще ряд лет, в более широком плане, но уже сейчас можно сказать, что собранные сведения по биологии каспийского тюленя позволят подойти иначе к практическим рекомендациям по рациональному ведению промысла на Каспии.

Каспий, Белое море, Баренцево, дальневосточные моря. Онежское озеро, прибрежные воды Антарктиды — широк географический диапазон настоящих и будущих исследований, связанных с промыслом тюленей. И именно эти исследования помогут со временем заменить зверобойный промысел зверобойным хозяйством: человек будет брать у природы лишь столько, сколько она в силах восстановить.

В. И. Крылов, начальник экспедиции «Каспий-1», старший научный сотрудник ВНИРО, кандидат биологических наук

Таинственный зверь йесин

1

Когда вспыхнула сенсация, захлестнула страницы бирманских газет и журналов, когда в спор вступили биологи и монахи, отставные чиновники Лесного ведомства и поэты, я вспомнил, что встречался с этим существом. Или почти встречался.

Это было лет десять назад, в главной пагоде Прома, бирманского города на берегу Иравади.

Начинался короткий, нежный вечер. В его синеве теплыми желтыми пятнами горели свечи у подножия пагоды, голубыми казались белые цветы в руках паломников и фиолетовыми — оранжевые тоги монашат, что семенили, как утята, за длинным, худым и мрачным наставником. Внизу, под холмом остались вечно висящие в воздухе облака сладковатой мелкой пыли, пузатые баржи и древние пароходики, из труб которых свечами тянулись дымы. У самого выхода стоял столб с одним из тридцати семи натов — духов. В деревянной руке ната был зажат деревянный меч, и деревянные глаза были отважно вытаращены. Над головой ната горела первая звезда.

Я вступил в темневший коридор, ведущий вниз, к выходу. По обе стороны его тянулись лавки. У некоторых уже зажглись газовые и керосиновые лампы, и тени проходивших метались по стенам и потолку. Ближе всех к платформе были лавки с цветами — белыми и желтоватыми приторно-душистыми гирляндами, лилиями, насаженными на палки, чтобы подольше держались, не склоняли голов, розовыми астрами и легкими нарциссами. От цветочных лавок исходил душноватый сладкий запах парфюмерного магазина или даже какого-то экзотического кондитерского заведения. Над букетами цветов возвышались букеты бумажных зонтиков — золотых и белых. Ниже, дальше от пагоды, были книжные лавки, в которых лежали тонкие книжки и журналы буддийских союзов и бесконечные многотомники комментариев к канону. Пузатые малыши из папье-маше, деревянные слоны, расписанные золотом мраморные статуэтки, бусы, деревянные марионетки, глиняные горшки, четки, снова цветы... Слоники, стоящие рядами, нацелив на покупателя остренькие клыки, со спичку размером, лаковые блюда, серебряные браслеты... У самого выхода, на фоне серого полотнища, украшенного схематическим изображением руки, сидел астролог. Стопкой лежали у его ног заготовки для гороскопов. Рядом с ним расположился торговец волшебными вещами — корешками и веточками, зубами тигров, облезлыми шкурами, костями и талисманами. Торговец стоял над великолепием своих товаров, широко расставив ноги в широких черных штанах. Он был шаном, с гор. А может быть, хотел казаться горцем для придания достоверности своим волшебным вещам. Торговец снисходительно поглядывал на прохожих, никому своего товара не навязывал, не зазывал и не суетился.

Меня шан заметил, незаметным движением достал из-за спины четки сандалового дерева, протянул и, когда я отрицательно покачал головой, так же незаметно спрятал их куда-то. Неподалеку, на ступеньках должны были стоять мои ботинки. Я отыскал их и присел на последнюю ступеньку, чтобы обуться. Шан подошел сзади и покачал у меня перед глазами небольшой кожей кобры. Я отказался от кобры. Шан снова исчез. Я надел второй ботинок. Шан принес тигровый клык на цепочке. Клык мне тоже не был нужен. Шан вздохнул, будто я принуждал его расстаться с чем-то весьма ценным, махнул рукой, говоря: «твоя взяла» и протянул мне мешочек.

— Что это? — спросил я.

— Йесин, — сказал шаи.

В мешочке лежал клык, точно такой же, как у деревянных слоников. Тонкий как спичка, остренький на конце, длиной сантиметра в три.

— Очень ценная вещь, — сказал убежденно пожилой бирманец в пиджаке, в клетчатой юбке, обувавшийся рядом со мной. — Клык йесина.

— Зачем он мне?

— Любой слон будет вас слушаться, — сказал бирманец.

— У меня нет слона.

Бирманец не стал обращать внимания на очевидную иронию.

— Йе, — сказал он, — вода. Син...

— Слон, — сказал я.

— Да, — йе-син, водяной слон. Очень маленький и очень ядовитый. Если укусит большого слона — тот сразу умрет.

Бирманец поднялся, подобрал о земли книгу и букет белых цветов. И ушел.

— Очень дешево отдам, — сказал шан, сохраняя чувство собственного достоинства. У него был вид человека, который хочет сделать мне подарок, ценность которого не очевидна лишь профану.

— Сколько? — спросил я.

— Сто джа.

— Это очень много, — сказал я. — За эти деньги можно купить десять деревянных слонов. И у каждого по два таких клыка.

Шан печально улыбнулся, взял у меня мешочек и вернулся на свое место. Он потерял ко мне интерес. Он был обижен, но, как воспитанный человек, говорить об этом не стал.

Вечером, после ужина, мы с моим приятелем бирманцем Ко Львином вытащили тростниковые кресла на веранду и поставили их подальше от голой электрической лампы. На лампу летела ночная живность, обжигалась и сыпалась на серый пол. По потолку носились обалдевшие от обильной добычи гекконы, и летучие мыши пролетали по краю освещенного круга, подхватывая неосторожных жуков.

— Ко Львин, — спросил я. — Кто такой йе-син?

— Йесин? Я никогда его не видел.

— Мне сегодня предлагали его клык.

— Не надо было покупать, — сказал Ко Львин. — Они бы тебя обманули. Это они сами делают. Вытачивают из слоновой кости.

— А как узнать, что он настоящий?

— Надо поднести его слону. Если слон убежит, значит — настоящий.

— Послушай, Ко Львин, это какая-то мистика. Почему слон должен убегать от кусочка кости?

— Не смейся, — сказал Ко Львин. — Ты не так давно живешь здесь, чтобы смеяться. Это не сказка. Это самый настоящий зверь. Нет человека во всей стране, который бы не знал о йесине. Только очень мало, кто его видел. Даже мертвого.

Ко Львин достал из кармана сигару, закурил, и белый дым поплыл в стоячем воздухе, разгоняя насекомых.

— Йесин живет в воде. В реках, и даже в море, но недалеко от берега, там, где кончается пресная вода и начинается соленая. Он совсем как слон, только маленький, четыре дюйма от хобота до хвоста. Иногда йесин выходит на берег, но не любит там оставаться. Для человека он не опасен. Но слоны его очень боятся. Так боятся, что не входят в воду, если там йесин. Мой дядя работает в Тенассериме в лесу, где валят тик. Он сам видел, как слон Колаун, которого загнали все-таки в реку, затрубил, выскочил на берег и умер. А когда стали смотреть, отчего он умер, нашли две маленькие ранки. И старший махаут — погонщик сказал, что это следы клыков йесина.

— Может, это была змея? — спросил я. — Слоны чувствуют, если близко ядовитая змея.

— Нет, это был йесин. Ты же знаешь, что бывают слоны — убийцы. Но они не убивают, если махаут их не боится. Махаут, спускаясь на землю, втыкает рядом с собой копье. Слон знает и не нападает. А самое надежное средство укротить такого слона — клык йесина. Или даже целый засушенный йесин. Старший махаут всегда носит клык или целого зверя в мешочке. Слон чувствует запах и боится. Если будешь на Тенассериме или в Сандовее, пойди к слонам, махауты тебе покажут.

— А ученые йесина видели?

— Не знаю.

— Так почему его не поймают? Почему его нет в зоопарке?

— А дельфины есть в зоопарке? Я сам видел дельфина в Иравади. А такин? Сколько лет, все знали, что в горах живет такин — и только недавно одного поймали, и мы его увидели. А он ведь большой, почти как бык. В Бирме много странных зверей. И много таких мест в горах в лесу, где никто еще не бывал. Бирма большая страна.

2

Два крестьянина из города Пегу пришли летом 1970 года в Революционный совет Бирмы и передали председателю совета три мумии йесинов. Через несколько дней была создана комиссия крупнейших биологов Бирмы, которой предстояло ответить на два вопроса: что представляют собой мумии и что представляет собой йесин.

Так родилась сенсация.

Очевидно, как и все сенсации такого рода, действительные или ложные, она развивалась по установленным путям. Так же, как если бы в Шотландии кто-то притащил шкуру лох-несского чудовища. Или так же, как если бы на Кавказе нашелся снежный человек. В газетах появились статьи, свидетельства очевидцев, рассказы и теории. Правда, в отличие от истории со снежным человеком и лох-несским чудовищем, йесин — существо странной, двойственной натуры. С одной стороны, практически никто в Бирме не сомневается в том, что он существует, тогда как подавляющее большинство жителей нашей страны убеждено, что снежный человек — явление скорее желательное, чем действительное. С другой стороны, если о снежном человеке существует огромная литература, масса гипотез и споров, то маленький водяной слон никогда вниманием прессы не пользовался. Я убежден, что все, или почти все, читатели «Вокруг света» о йесине и слыхом не слыхивали.

И вот летом и осенью прошлого года прорвалась плотина молчания. Журналисты, писатели и ученые стали вспоминать, что же, кроме всенародной убежденности, говорит о существовании водяного слона.

Во-первых, были летописи, хроники, книги. В одной из них утверждается, что во время похода на Сиам в XVII веке три слона погибли, укушенные йесином. Другая хроника рассказывала о гибели слона в Иравади. В книге Дж. Эванса «Болезни слонов», классическом труде такого рода, говорится: «Слон теряет способность управлять конечностями, возникают мышечные судороги... голова его падает в воду, и он захлебывается. Это сравнительно обычное явление приписывается бирманцами укусу мифического существа «йесина». Известный исследователь слонов подполковник Уильямс также признает существование этого редкого животного.

Авторы статей о йесинах, заполнивших газеты и журналы, приводили свидетельства очевидцев, рассказы о водяных слонах, истории о гибели слонов и так далее. Но интереснее всего были письма людей, серьезно занимавшихся изучением йесинов. Оказалось, что такие люди есть в Бирме.

Одним из них оказался Бо Тая, или, другими словами, товарищ Тая — один из тридцати героев Бирмы, организаторов национальной армии. Вскоре после достижения Бирмой независимости, в начале пятидесятых годов, Бо Тая руководил отрядом, который должен был проложить дорогу в джунглях неподалеку от города Пьинмана. В составе отряда было несколько слонов, и махауты рассказывали о том, что в горном озерке вблизи лагеря живут йесины. Бо Тая, заинтригованный возможностью взглянуть на легендарного зверька, упросил махаутов показать ему водяных слонов. Погонщики отвели его к озеру, и из кустов в бинокль Бо Тая хорошо разглядел йесинов. Затем по его просьбе погонщики расставили в озере ловушки для рыбы, и один из йесинов попался в ловушку. Несколько дней он прожил в канистре из-под керосина, наполненной водой. Однако вскоре сдох. Бо Тая описывает йесина как существо, очень напоминающее слона, длиной около пятнадцати сантиметров, с четырьмя пальцами на лапах и коротким хвостом. Кожа у него почти без шерсти, бурая, по бокам хобота два клыка. Бо Тая полагал, что хотя махауты уверены в панической боязни слонов перед йесинами, нет оснований считать зверьков ядовитыми, йесин — явно млекопитающее. Больше того, Бо Тая вспомнил, что до войны в городе Пьинман хранилось чучело йесина, пойманного одним из лесников.

Наиболее интересным свидетельством оказались воспоминания ветеринарного инспектора У Ба Мьяина. Ветеринар сообщил, что заинтересовался йесином еще в 1925 году, когда впервые приехал в Южную Бирму. Он долго искал йесина в маленьких речках, впадающих в океан в районе Сандовея, но лишь в 1930 году рыбак принес ему самку водяного слона, случайно попавшуюся в сеть. У Ба Мьяин произвел вскрытие зверька, отчет о котором сохранился. Описание животного совпадает с данными Бо Таи, хотя самка, изученная ветеринаром, была меньшего размера, и цвет кожи ее был скорее серым. На каждой ноге у нее также было четыре пальца, длинный хобот достигал земли, зубы йесина были приспособлены для Пережевывания растительной пищи. Остатки водорослей обнаружились и в желудке — так что У Ба Мьяин также полностью отвергает слухи о том, что йесин ядовит. Еще одного водяного слона У Ба Мьяину удалось поймать через пять лет, в 1935 году. Это был самец, у него обнаружились клыки — в остальном описание его полностью совпадает с описанием, сделанным Бо Таей. Самец также оказался вегетарианцем. У Ба Мьяин утверждал, что вскрытие дает основание отнести зверька к отряду хоботных, к слонам.

3

Комиссия ученых внимательно изучила все свидетельства очевидцев и даже пошла на эксперимент, чтобы проверить утверждение о страхе слонов перед йесинами. Ученые раздобыли несколько талисманов, изготовленных якобы из клыков йесинов, и отправились в зоопарк, где подносили талисманы к слонам. Слоны спокойно глядели на мощи, которые должны были бы повергать их в ужас, но ничего такого не выказывали.

В результате единодушное мнение биологов гласило: во-первых, вероятность реального существования странного существа, схожего со слоном, но достигающего в длину лишь десяти-двенадцати сантиметров, весьма велика. Причем разительно точно совпадающие описания животного, сделанные самыми различными очевидцами, лишенными возможности сговориться, свидетельствуют о том, что йесин — неизвестный еще науке вид (если не род) и вряд ли можно допустить, что за йесина принимали водяных крыс или мышей. Было высказано мнение, что йесин может оказаться неизвестным видом дамана, — есть такие зверьки, кое в чем близкие хоботным, но живут они лишь в горных районах Африки и никакой склонности к воде не испытывают. Еще один представитель животного мира был заподозрен в родстве к йесинам. Это — тупайи, насекомоядные зверьки, похожие на белок, которые живут в Юго-Восточной Азии. У тупайев длинное рыльце, напоминающее хобот. Но тупайи — древесные животные.

Биологи, изучавшие проблему водяного слона, решили также, что сходство йесина со слоном, возможно, не такое уж разительное, как кажется с первого взгляда, и создало ему сомнительную и даже страшноватую славу истребителя слонов и окружило его легендами. Йесину стали, к примеру, приписывать «подвиги» ядовитых змей, немало которых водится в реках и прибрежных водах. Бирмы. Легенды, порожденные внешним сходством со слоном, родили суеверия и даже попытки изготовить не только клыки йесинов, но и мумии их. Ведь и мумии, принесенные в Революционный совет, оказались подделками — они были смонтированы из трупов крыс и кусочков слоновой кости.

Комиссия разослала в горные районы Бирмы письма с просьбой местным властям способствовать поимке йесинов. Никто не обольщается тем, что завтра в Рангун привезут этих зверьков, ибо пока не доказано даже само существование их. Но ведь и сегодня ученые обнаруживают все новые и новые виды мелких зверей — обитателей тропических лесов и вод. Возможно, среди не открытых еще жителей нашей планеты ждет своего латинского названия и, может быть, известности, маленький водяной слон — неуловимый йесин.

Игорь Можейко

Нить Ариадны

«Остров есть Крит посреди винно-цветного моря прекрасный,

Тучный, отвсюду объятый водами, людьми изобильный;

Там девяносто они городов населяют великих.

Разные слышатся там языки: там находишь ахеян,

С первоплеменной породой воинственных критян; кидоны

Там обитают, дорийцы кудрявые, племя пеласгов,

В городе Кноссе живущих. Минос управлял им то время,

В девятилетие раз общаясь с великим «Зевесом».

«Одиссея»

Высокий семидесятидвухлетний старик шел — с севера на юг — через весь Крит. Его с радостью принимали в любом селении — женщины по старинному обычаю мыли его ноги в горячей воде, чтобы согрелась уставшая кровь, а мужчины ставили на стол оплетенные бутыли и резали ноздреватый овечий сыр, готовясь слушать диковинные старинные сказки, которым этот добрый чужеземец, состарившийся под их солнцем, верил как мальчик.

Он рассказывал о царе Миносе, который был столь жесток и высокомерен, что боги в наказание послали ему сына-чудовище — человека с головой быка, питавшегося человечьим мясом.

Он описывал дворец — Лабиринт, — в котором жило это чудовище, так подробно, будто сам неоднократно ходил его бесчисленными коридорами, столь хитроумно запутанными, что ни один смертный, раз попав во дворец, уже не мог выйти оттуда и погибал в пасти Минотавра. Каждые девять лет жители заморских земель, подвластные Миносу, присылали семь юношей и семь девушек в жертву Минотавру.

Он рассказывал о юной красавице Ариадне, дочери правителя острова, полюбившей афинского юношу Тесея, принесенного в жертву Минотавру, — о том, как дала она юноше меч и клубок своей пряжи, чтобы нить ее, привязанная у входа в Лабиринт, помогла герою после смертельного поединка с Минотавром найти выход.

В этих сказках жестокость была бессильна перед высокой любовью, а милосердие побеждало ненависть.

Наутро люди принимались за свой труд — мудрый и вечный труд землепашцев и пастухов, а чужеземец уходил дальше, постукивая своей тяжелой тростью по камням, которые в его сказках были дворцами, улицами, стенами.

...Однажды на пути старика стала гора Дикта. Узкими тропами он долго поднимался к ее вершине, более чем на два километра взметнувшейся над островом, пока не дошел до скрытого зарослями тамариска черного входа в огромную пещеру, где — гласили легенды — коза Амалфея вскормила своим молоком Зевса. Весь остров лежал перед ним — маленький темный камень на «винноцветной» ладони моря.

Старик знал, что скоро ему придется покинуть этот остров и его людей, среди которых он чувствовал себя не всемирно известным ученым, почетным и действительным членом всевозможных академий и обществ, чье имя — Артур Эванс — уже много лет не сходит со страниц научных журналов и газет, но сказочным рыцарем, разбудившим от вечного сна спящую красавицу — землю этого острова.

...Артуру Эвансу было почти сорок лет, когда он, уже маститый ученый, оксфордец, знаток древнеегипетской письменности, в 1900 году прибыл на Крит, чтобы выяснить одну малозначительную проблему, связанную с чтением некоторых иероглифов. В первый же день пребывания на острове он посетил развалины города Кносса.

Невдалеке от руин, относящихся к античному времени, он увидел земляные бугры, которые, как подсказала ему интуиция, таили в себе остатки каких-то древних строений. Эванс взялся за лопату. Буквально через несколько часов в раскопе показались очертания древнего здания.

Дела призывали Эванса в Лондон, но, уезжая, он заявил, что результаты раскопок его заинтересовали, и, по-видимому, потребуется еще год, чтобы разгадать тайну открытого здания.

...Вернувшись на следующий год на остров, Эванс более четверти века почти безвыездно вел раскопки вблизи города Кносса, ибо он поверил — и настолько, что заявил об этом публично, что открытое здание — это развалины легендарного Лабиринта.

...Зданию, казалось, не будет конца. Все новые и новые стены вырастали из-под земли, образуя причудливые переходы, сложную систему комнат, залов, внутренних двориков, световых колодцев, кладовых, и нельзя было ни предугадать, что откроет следующий взмах лопаты, ни даже приблизительно предсказать, когда же и где наружные стены замкнут этот дворец-город.

Проходили годы, уже были отрыты тысячи и тысячи квадратных метров дворца, а из-под земли поднимались все новые и новые стены.

Сообщения о сенсационных раскопках на острове «посреди винноцветного моря» появлялись едва ли не во всех газетах и журналах Европы. Из непостижимых глубин тысячелетий вставала великая цивилизация — столь древняя, что для современников Гомера она уже была тысячелетней легендой.

И когда Эванс по извечному праву первооткрывателя дал этой цивилизации имя «минойская», имя, взятое из легенды, никто не посмел оспорить его.

...Древнейшие следы этой цивилизации прослеживаются еще на рубеже IV—III тысячелетий до нашей эры. Разрозненное и редкое до тех пор население Крита неожиданно и резко возрастает, а на восточном побережье острова появляются крупные поселения — Палекастро, Псира, Мохлос, Гурния. Видимо, это объясняется тем, что по неизвестным пока причинам в это время на остров хлынула волна переселенцев из Азии. Почти одновременно появляется множество новых поселений и на юге острова — как считают исследователи, — выходцев из земель Африки. Восемь веков длился этот период, названный раннеминойским. За эти века коренное и пришлое население Крита как бы разбилось на три обособленные группы. Но, судя по всему, между собой критяне не враждовали — следов крупных междоусобных войн археологи на поселениях этого времени не нашли.

В конце третьего тысячелетия, примерно в XXII веке до нашей эры, на острове появляются первые дворцы, а поселения становятся городами. Первыми городами-государствами в Европе. Сколько их было в это время, сказать точно пока нельзя. Наиболее могущественным из них стал город Кносс на северном побережье острова. Из Кносса через весь остров — с севера на юг — до города Комо была проложена широкая дорога, связавшая разобщенные сельские поселения. Именно в это время и были заложены первые камни легендарного Лабиринта. И отныне почти на тысячелетие вся судьба не только Крита, но и большей части материковой Греции оказалась связанной с историей и судьбой этого гигантского дворца.

Более тысячелетия строился Лабиринт — столько же, сколько существовала минойская цивилизация.

Сейчас в любом труде, посвященном истории Крита, можно увидеть детальный план этого «Дворца Миноса», составленный в результате раскопок Эванса, его учеников и коллег. На первый взгляд план этот поражает архитектурным хаосом — столь причудливо, казалось бы, бессистемно, лепятся друг к другу бесчисленные комнаты, залы, переходы, дворики Лабиринта. Но в основе этого создаваемого почти тринадцать столетий хаоса лежал единый замысел, которому следовали из поколения в поколение все критские зодчие. Крупнейший советский исследователь истории архитектуры Н. Брунов писал, что в основе критского дворца лежала сложнейшая, тонко продуманная архитектурно-художественная композиция, которая как бы ставила себе целью передать в архитектуре понятие бесконечности времени. Перефразируя известное образное определение архитектуры, можно сказать, что «Дворец Мииоса» — это застывшее время.

Коридоры и переходы кносского дворца изогнуты, перспективу их невозможно охватить взглядом с одного места — она открывается только в движении. Здесь нет привычных дворцовых анфилад — комнат и залов, нанизанных на единую ось: помещения дворца как бы заходят друг за друга, и взгляду каждый раз неожиданно открываются все новые и новые «пространственные формы». Да и сам дворец не представлял собой единый объем. В отличие от дворцов Вавилона и Ассирии, отгороженных от города стенами и пустотой дворцовой площади, стоящих так, чтобы человек мог единым взглядом охватить их, Лабиринт как бы являлся непосредственным продолжением хитросплетения кривых улочек города. Критский дворец нельзя было воспринять сразу, «движение» его внешних стен было столь же прихотливо и неожиданно, как и внутренних покоев.

Такие огромные дворцы, как Лабиринт, могли появиться лишь в обществе, где используется труд рабов, и археологические раскопки свидетельствуют о том, что уже в конце III тысячелетия до нашей эры на Крите начало складываться классовое рабовладельческое общество, древнейшее на территории Европы рабовладельческое государство.

Это общество уже имело свою письменность — и один из иероглифов изображает ручные кандалы, свою регулярную наемную армию — была открыта фреска, на которой изображен отряд воинов-негров во главе с белым командиром; свои тюрьмы — многие исследователи считают, что некоторые помещения «Дворца Миноса» создавались именно как темницы. Со временем это общество, состоявшее вначале из нескольких самостоятельных городов-государств (таких же, какие возникнут спустя тысячелетия в Древней Греции), оказалось подчиненным единовластию кносского царя — весь остров, как выяснили исследователи, был покрыт сетью дорог, сходившихся к Лабиринту и охранявшихся сторожевыми постами. Владыки Крита имели огромный мощный флот, надежно оберегавший подступы к острову, — только этим можно объяснить отсутствие крепостных стен вокруг критских дворцов и городов и сторожевых крепостей на побережье. Критский флот, который, судя по свидетельствам античных авторов, безраздельно господствовал в Средиземноморье, подчинил власти кносских царей «многие земли» — Фукидид писал в своей истории: «Минос раньше всех, как известно нам по преданию, приобрел себе флот, овладел большей частью моря, которое называется теперь Эллинским...» — и добавлял, что правители земель, покоренные Миносом, по первому требованию его поставляли галерников для критского флота. И как впоследствии в разных концах земли, там, где проходил Александр Македонский, появлялось множество «Александрии», так и в эпоху владычества Крита на Пелопоннесе, Сицилии и других островах Средиземноморья, даже в Аравии, появляются города и поселения, именуемые Миноями.

Со временем критская держава поднялась едва ли не до уровня такого колосса древнего мира, как Египет. Изделия критских мастеров археологи находят в долине Тигра и Евфрата, в Пиренеях, на севере Балканского полуострова, в Египте. На фреске гробницы одного из приближенных фараона Тутмоса III изображено торжественное прибытие послов Крита, а древнее название Крита — Кефтиу — часто встречается в «деловых» египетских папирусах. Оказалось, что раскопанные Шлиманом циклопические крепости-города в материковой Греции — Микены и Тиринф, поразившие исследователей своим богатством, мощью, — были вначале всего лишь провинциальными населенными пунктами минойской державы.

Казалось бы, ничто в то время не могло даже поколебать могущество Крита.

Но в конце II тысячелетия до нашей эры происходит катастрофа — загадочная, до сих пор до конца не объясненная. В развалины превращаются города Кносс, Фест, Агиа-Триада, Палекастро, Гурния. Одновременно, словно в один день, в один миг. От тысячелетиями копившейся мощи не осталось ничего. Империя пала — как Минотавр под мечом Тесея.

Говорят, Эванса спросили, почему он, не колеблясь, заявил о том, что открыл «Дворец Минотавра», хотя никаких достоверных фактов, подтверждающих правоту его слов, еще не было. Эванс ответил: «Я поверил в ариаднину нить истории — мифы». Ему возразили: «Но ведь они слишком красивы, чтобы показаться истиной?» Тогда Эванс сказал: «Любой самый красивый узор на ковре вышит обычной нитью, скрученной из овечьей шерсти. Так говорят на Крите. Я забыл про фантастические узоры и увидел нить, скрученную из фактов...»

Теперь, спустя семьдесят лет, мы снова можем повторить эти слова. Легенды не обманули Эванса. Он нашел не только огромный дворец, размеры которого могли вызвать к жизни сказания о Лабиринте, он нашел дворец, в котором жил Минотавр.

Стены залов дворца были покрыты великолепными фресками, краски которых остались спустя тысячелетия столь ярки и свежи, что, казалось, были нанесены лишь вчера. Среди многочисленных фресок, скульптур, рельефов, изображающих то учтивые беседы изящных женщин с изнеженными мужчинами, то диких животных и птиц, то морскую флору и фауну, один образ встречается с удивительным постоянством. Образ быка. Бык изображался на скульптурах и фресках, на сосудах, кольцах и в мелкой пластике, на изделиях из слоновой кости и глины, золота, серебра и бронзы. Сосуды для религиозных возлияний изготовлялись в виде бычьих голов, и алтари украшались жертвенными рогами. А на одной из стен Кносского дворца Эванс увидел фреску: две девушки и юноша играют с разъяренным быком — юноша, на мгновение опередив движение быка, оперевшись на его рога, делает стойку над бычьей головой...

Что это — изображение простой игры, гимнастических упражнений критян? А может быть, документальное, летописное свидетельство того, о чем рассказывал миф о Минотавре? Может быть, действительно существовал на Крите религиозный обряд, во время которого дикому священному быку бросали на растерзание афинских юношей и девушек? Один из учеников Эванса, крупнейший знаток истории Крита Дж. Пендлберри, высказывая это предположение, как бы дорисовывает в воображении фреску, соединяет ее сюжет с тем, о чем говорят мифы... Во время этого кровавого ритуала сидел в окружении своих придворных правитель Кносса с маской священного быка на лице — Минотавр. И вот однажды, когда прибыл корабль из Афин с очередными жертвами, дочь его, которую звали Ариадна, увидела среди обреченных прекрасного юношу по имени Тесей и, полюбив его, тайком проникла в темницу, где юные афиняне ожидали начала ритуала, дала ему меч и объяснила, как пробраться в покои отца.

Изнеженные мужчины Кносса не могли преградить дороги Тесею. Ударами меча он расчистил себе дорогу к Минотавру — царю Миносу... Финал разыгрался в тронном зале — небольшой комнате кносского дворца: во время раскопок этот зал был найден в состоянии полного беспорядка, в углу лежал опрокинутый сосуд для благовоний; все имело такой вид, словно здесь в последний миг перед тем, как обрушились стены дворца, разыгрался короткий бой.

Но возможно ли такое поразительное совпадение реальности и мифа? Пока доказательств этому не найдено. Но вот что удивительно — в мифах о Тесее, Ариадне и Минотавре нигде не сказано, что юный герой разрушил «Дворец Миноса», поработил или покорил минойское царство — он только убил Минотавра, освободил Афины от дани критскому царю. По-видимому, это свидетельствует лишь об экономическом и политическом освобождении материковой Греции от Крита (которое, кстати, не исключает физического уничтожения династии критских царей) в результате нашествия в эгейский мир первых греческих племен.

И данные современных раскопок свидетельствуют, что когда пало могущество Крита и началась новая эпоха в истории народов Эгейского мира, жизнь в критских городах не прерывалась.

Легенда и здесь вела по лабиринту действительности...

Дворцы и скульптуры, фрески и украшения, вся блестящая материальная культура, созданная крито-минойской цивилизацией, дважды сыграла огромную роль в формировании европейской и мировой культуры и искусства. Впервые — в период ее создания и расцвета, когда она стала началом, основой многого из того, что и поныне дорого нам всем, передав свои знания и искусство пришедшей ей на смену древнегреческой, эллинской, цивилизации. Второй раз — когда археологи извлекли на свет погребенные веками и, казалось, навсегда забытые следы этой культуры, когда «не помнящее родства» человечество, занятое насущными Заботами, было внезапно потрясено высоким совершенством заново открытой древней культуры и как будто стало припоминать свою кровную связь с ней, то называя «парижанками» пленительных критянских женщин, изображенных на стенах Кносского дворца, то сопоставляя все лабиринты мира с Лабиринтом Минотавра.

Но неповторимое сокровище крито-минойской цивилизации — в ее мифотворчестве, в мифах о взлетевшем к солнцу Икаре, о Дочери жестокосердного властителя прекрасной и доброй Ариадне, совершившей подвиг любви и милосердия, во многих других мифах.

Мифотворчество — это поэтизированное открытие, и осмысление в человеке, в человечестве и его истории основы и сути, и отбрасывание всего мелкого, случайного, пришлого. Здесь уже второстепенно, что свершилось физически, а что в сознании, — все закольцовано. Да и можно ли установить, что важнее, что реальнее и долговечнее, что стало более действенной силой в человеческих судьбах? Уже тысячи лет мифы для людей — луч надежды, мужества и братства в любой, самой кромешной тьме. Они, эти мифы, говорят людям, что как бы ни была тяжела ноша, но это их мир, их земля, земля людей. Недаром древние греки считали, что познание, постижение истории заключается в ее припоминании.

Эллинские философы учили, что в неразрушимой связи между причиной и следствием в ничтожно краткой жизни человека — отражение закономерностей тысячелетнего мгновения Истории, воплощенного в преданиях о делах богов и свершениях героев; что опыт Истории — это основа нравственного бытия каждого из живущих. Какая же нравственная формула была выкристаллизована из тысячелетней истории минойской Державы и воплощена потомками в эпические повествования?

...Остров есть Крит посреди «винноцветного» моря. Цветущий, плодородный край, отделенный от всей остальной земли. Он недосягаем для земных владык — не случайно именно сюда бежала мать Зевса, спасая своего сына от людоеда-отца, титана Кроноса, пожравшего всех своих остальных сыновей, опасаясь, что один из них, согласно предсказанию, свергнет его. Именно здесь, вдали от людей, Зевс возмужал, вскормленный молоком священной козы, научился олимпийскому спокойствию и другим качествам бессмертных. Именно сюда, в обетованный и цветущий край, перенес Зевс по морю, превратившись в златорогого быка, красавицу Европу — дочь финикийского царя. И на Крите же родила Европа сына Зевсу — будущего правителя острова — Миноса.

...Остров живет как бы отстраненной от всей Ойкумены жизнью. Он ведет торговлю с иными землями н принимает у себя чужеземных мастеров, но далек от тревог и радостей остальной земли, живет замкнуто и горделиво — не смешивая свои тревоги с тревогами и радостями других людей. Но настало время, когда сила стала жестокостью, мудрость — высокомерием, а гордость обрекла на одиночество. И это стало началом конца. Минотавр — олицетворение жестокости минойской державы — породил не только страх у жителей подвластных земель. Он вызвал к жизни подвиг мужества Тесея. И подвиг любви Ариадны. И отчаяние одиночества Миноса в том тронном зале.

То, что было, превратилось в легенду. И осталось, потому что мудрые легенды, где жестокость бессильна перед высокой любовью, рождающей мужество, остаются навсегда с людьми, ибо в них истина, рожденная историей.

В. Левин, Г. Федоров

Сокровища испанского галеаса

Если уж искать сокровища

Помещенная выше карта — довольно ценное руководство для тех, кто решил найти подводные сокровища. Поиски эти давно уже поставлены на твердую деловую основу. Все, что лежит под водой, экспертами просчитано и по возможности оценено. А начали эксперты с составления именно такой карты маршрутов плаваний XVI—XVII веков. И это понятно — на путях следования «золотые», «серебряные» и другие флоты тех времен нередко сторожили «джентльмены удачи», не говоря уж о коварных скалах, туманах и штормах. Далее эксперты засели за архивные материалы. После подсчетов они постановили: сокровища северной Атлантики оценить в 140 миллионов долларов, сокровища морей, омывающих воды Филиппин, примерно в 3 миллиона, в 5 миллионов — сокровища Индийского океана... В общей сложности в Мировом океане, не считая внутриевропейских морей и морей, омывающих побережье Китая, скрываются богатства примерно на сумму в 250 миллионов долларов. Нужно сказать, что перевод легенд и мифов на вполне понятный язык долларов, несомненно, придал дополнительные силы людям, склонным к морским приключениям. В настоящее время на карту занесены координаты 830 затонувших старинных кораблей. Для того чтобы определить их местонахождение, искатели сокровищ буквально перерыли так называемые «архивы Индий» в Севилье, обследовали многочисленные записки очевидцев, хранящиеся в библиотеках разных стран, внимательно просмотрели документы судовладельцев, сохранившиеся судовые журналы и портовую документацию отправленных грузов. Собранные данные позволили даже основать «Информационную службу затонувших сокровищ» с центром в Нью-Йорке В конце концов романтики моря объединились в несколько фирм-клубов. «Охотники за сокровищами инкорпорейтед», «Британский подводный клуб», «Атлантическая подводная компания», «Группа подводных исследовании», и. наконец, «Клуб подводных сокровищ». Все эти общества среди прочего ставят своей целью помешать бурной и незаконной деятельности подводных контрабандистов (о них наш журнал писал уже неоднократно, см., например, № 2 за этот год «Сети для античности»). Для поисков сокровищ необходимо официальное разрешение, в нем же оговаривается размер вознаграждения ныряльщикам. Робер Стенюи, тридцатишестилетний бельгийский профессиональный водолаз и аквалангист, специализируется на подводных работах в нефтяной компании. Однако поиски сокровищ, как и подводная археология, похоже, из хобби превратятся вскоре в его профессию — достижения его в этой области и вправду велики. Что касается сокровищ галеаса «Хирона», речь о которых пойдет в очерке, то Стенюи надеется, что они не разбредутся по домам богатых коллекционеров, а все вместе попадут в музей. Ценность подводных сокровищ ведь не только и не столько в золоте, серебре и драгоценных камнях. Современному человеку они дороги прежде всего как свидетели далеких эпох, не случайно, для истинных искателей подводных сокровищ археологическая находка, способная открыть человечеству еще одну страницу великой книги «Человек и Море», не менее ценна, чем находка самого сказочного бриллианта...

Около пятидесяти кораблей испанской «Непобедимой армады» были в 1588 году потоплены штормом и английским флотом. Эксперты по подводным сокровищам определили их местоположение, произвели свои подсчеты; они оценивают лежащие на дне ценности в два с лишним миллиона долларов.

«Рифы! Впереди рифы!» — раздался отчаянный вопль. Набегающие из мрака пенные валы мотали огромный корабль, словно игрушку. Один из моряков бросился на нос судна и перерубил якорный канат. Но было уже слишком поздно. Обезумев от ужаса, команда в бессилии уставилась на нависшую над судном свинцовую массу воды. С грохотом, возвещавшим, казалось, о конце света, галеас «Хирона» ударился о скалы. Пушки, пушечные ядра, ящики с провиантом, сундуки с драгоценностями исчезли в пучине, так же как и 1300 человек, слишком измученных, чтобы хотя бы попытаться бороться с бушующим морем...

Захлебываясь в соленой воде, молодой испанский гранд мысленно перенесся на родину, вспомнил, как прощался с невестой, которая, провожая его в дальний путь на завоевание Англии, надела на палец кольцо, дабы оно всегда напоминало ему о любимой.

Тело его стало добычей крабов и угрей, а кольцо соскользнуло в расщелину подводной скалы. Вскоре оно оказалось погребено под толстым слоем песка, камней и ракушек, нанесенных волнами и сцементированных ржавчиной от разъеденных водой пушечных ядер...

Через четыреста лет в пыльных архивах я вновь пережил гибель «Хироны». А немного позже на тридцатифутовой глубине в ледяной воде обнаружил место, где покоились останки погибшего судна. Впятером мы обследовали каждую трещину. Мы крушили острые глыбы, перекатывали огромные валуны, просеивали каждую песчинку. И вот однажды рядом с двумя лежавшими на дне толедскими эскудо мы нашли золотое кольцо тончайшей работы. Мы подняли его наверх, в лодку, и кольцо мягко блеснуло под лучами ирландского солнца. Из всех сокровищ Армады это была самая прекрасная и трогательная находка. Должно быть, молодая испанка специально заказывала кольцо у самого лучшего ювелира города. На золоте кольца выгравированы изящная ручка, держащая сердце, раскрытая пряжка пояса и слова:

«Большего я дать тебе не могу...»

22 июля 1588 года «Счастливая Армада» вышла в море из Ла Коруньи — 130 кораблей, в числе которых был и галеас «Хирона». Вместе взятые, они несли на борту 30 693 человека. Во главе флотилии на галеоне «Сан Мартин» плыл дон Алонсо Перес де Гусман эль Буэно, герцог Медина Сидония, обладатель самой голубой крови во всей Испании и, по собственному признанию, наименее подходящий человек для столь ответственной миссии. В случае гибели Медины Сидонии, командование согласно секретному приказу короля переходило к дону Алонсо Мартинесу де Лейва, самому храброму и уважаемому капитану того времени.

Близ Дюнкерка Армада должна была соединиться с силами Александра Фарнезе, правителя Нидерландов, герцога Пармского, и обеспечить сопровождение барж, на которых к берегам Англии поплывет 26-тысячная армия. Но едва флотилия достигла Ла-Манша, как пришла тревожная весть из Фландрии — союзные войска не были готовы.

Сидония бросил якорь вблизи Кале, где и решил поджидать герцога Пармского. Англичане выслали против него восемь брандеров (1 Брандеры — небольшие парусные суда, начиненные взрывчатыми веществами. Использовались также в качестве самодвижущихся факелов. — Прим. ред.), которым удалось рассеять испанцев. Преследуемый англичанами, сносимый ветром к берегам Голландии, а затем в Северное море, Медина Сидония собирал совет за советом, пока наконец 9 августа не приказал возвращаться в Испанию, «обогнув Англию, Шотландию и Ирландию». Но из 130 кораблей Армады вернулись только 68. Многие затонули в открытом море, а сентябрьские и октябрьские штормы выбросили двадцать с лишним кораблей на берега и скалы Ирландии...

С пробитыми бортами, сломанной мачтой и наполовину поредевшим экипажем «Ла Рата» с трудом тянулась за остальными кораблями. Сразу после Шетландских островов сильный шторм разметал эскадру. «Ла Рата» осталась в одиночестве. В сентябре, когда де Лейва снова увидел землю — западный берег Ирландии, — течь в трюмах стала настолько сильной, что команда, голодная и больная цингой, не успевала откачивать воду.

Де Лейва высадился на берег в бухте Блексод, в графстве Мейо. Предстояло нести на себе не только раненых, но и драгоценности, знамена и оружие. Покинутый корабль подожгли. В конце концов после долгих скитаний, во время которых к де Лейву присоединились экипажи еще трех кораблей, испанцы вышли по побережью к Киллибегс. Там они обнаружили галеас «Хирона», зашедший, чтобы произвести ремонт и пополнить запасы продовольствия.

«Хирона» покинула бухту, имея на борту 1300 человек — экипажи уже пяти кораблей — и все их ценности. Они миновали Аранмор, остров Тори и Мэлин Хэд, когда вдруг в ночь с 26 на 27 октября внезапно налетевший шторм сорвал с таким трудом установленный руль. В полночь неуправляемая «Хирона» разлетелась от удара о скалы.

О чем рассказали архивы

На дне любого моря лежат тысячи потерпевших крушение кораблей. Мне было восемнадцать лет, когда я сделал первую выписку. Теперь моя картотека не умещается в комнате. С драгоценным грузом пяти кораблей «Хирона» еще в 1956 году была помечена мною двумя восклицательными знаками. Позднее чем больше я рылся в архивах, тем больше мне хотелось добавить и третий. Мне мешало только одно обстоятельство — я не знал, где лежит корабль.

В национальных архивах имелось множество упоминаний о «Хироне», но, как это часто случается, самых противоречивых. Дело в том, что только к вечеру 5 ноября 1588 года вице-королем Ирландии были получены первые сообщения о случившемся. Один из осведомителей докладывал, что «галеас, вышедший из Киллибегса, битком набитый испанцами, следовал вдоль берега по направлению к островам, расположенным вблизи Шотландии, пока не потерпел крушение у скал Банбойеса. И корабль, и вся команда погибли, за исключением пяти человек, кое-как достигших берега. Скала Банбойес находится недалеко от замка Сорли Боя...».

Сорли Бой Макдоннел был местным сквайром. Его ненависть к англичанам была общеизвестна: тридцатью годами раньше граф Эссекс со своей челядью убил жену Сорли Боя и его младших детей вместе с 600 беженцами, укрывшимися на острове Ратлин.

1 августа 1589 года вице-король Ирландии приказал капитану Торнтону «поднять испанские орудия, обнаруженные на месте крушения». Но было слишком поздно. Еще 27 июля в Дублин пришло следующее послание: «Два испанца и один шотландский капитан прибыли на место крушения, чтобы установить вес спасенных орудий. Сообщают также, что там находится много золота и серебра».

В 1597 году губернатор сэр Джон Чичестер писал: «У семейства Макдоннелов есть пять орудий с испанских кораблей, следовавших вдоль побережья после морского сражения с нами в 1588 году. Я потребовал отдать вышеупомянутые орудия... но они наотрез отказались доставить их».

Я обнаружил также упоминание о сокровищах: кроме «нескольких бочек вина», Джеймс Макдоннел заполучил «три сундука драгоценностей, которые были доставлены в Данласский замок».

Пожалуй, нам все же стоило отправиться туда и посмотреть, не оставил ли чего-нибудь и на нашу долю Сорли Бой. Мой старый друг Марк Жасински, бельгийский фотограф, которому предстояло стать моим спутником, возражал:

— Но ведь наверняка «Хирону» и раньше искали.

— Да! Однако все искали ее у скал Банбойеса. Действительно, в устье реки, которая сейчас называется Буш, есть скальный мыс. Но, во-первых, я убежден, что ирландцы водили всех за нос. Подумай только: ведь они, и только они, преспокойно выуживали серебро и пушки со дна. Стали бы они открывать правду тем же англичанам или любым другим чужестранцам!

Во-вторых, я отыскал несколько карт Ирландии XVI века. Единственными пунктами, обозначенными в районе между Потрашем и островом Ратлин, были замок Данлас и река Бойз (известная теперь как Буш). А это значит, что они были единственными ориентирами, на которые могли ссылаться.

Вот почему вторая ошибка всех историков XIX века (а те, кто пытался до нас разыскать сокровища, основывались на их указаниях) заключается в том, что они слишком буквально подходили к этим ориентирам. Не задумываясь, ныряли они у Данласа или в устье Буша. — Я развернул крупномасштабную карту и показал ее Марку: — Взгляни — «Испанская скала», а вот там дальше «Испанская пещера», «Испанский порт». Или вот между последними двумя «Мыс Лакала» — не слишком ирландское название, не правда ли? Ты понимаешь?! Когда топограф, готовивший первое издание этой карты, а это было где-то около 1904 года, опрашивал местных рыбаков-старожилов, им уже не было никакого смысла скрывать что-либо, и в названии мест они следовали традиции, сложившейся в течение пятнадцати поколений.

Мы нашли ее!

Июнь 1967 года. Мы покидаем Лондон на рассвете, а на следующий день достигаем побережья Атлантики. Штормит. О выходе в море не может быть и речи. Согнувшись вдвое, мы с трудом бредем против ветра по овечьей тропе к «Испанскому порту». «Испанский порт» представляет собой внушительное зрелище: огромный круг из трехсотфутовых отвесных скал. Скалы совершенно черные. Лишь кое-где проглядывают пятна красноватой земли, да редкие клочки зеленого дерна, и белые пятна горных баранов слегка оживляют пейзаж. Рухнувшие глыбы земли образовали некое подобие пляжа. Волны обрушиваются на мыс Лакада, вздымая в небо мириады брызг. Хлопья желтой пены кружатся в воздухе, словно бабочки. Марк повернулся ко мне:

— После четырехсот лет такого буйства что может остаться от затонувшего судна?

Наконец 27 июня погода несколько улучшилась. Марк бросил якорь своей надувной шлюпки неподалеку от внешних рифов «Испанского порта». Я немного покружил под водой — ничего. Определив по компасу азимут, взял курс на юго-восток к мысу Лакада. Напряженно вглядываюсь в морское дно, стараясь не замечать качающихся водорослей. Каждый раз, когда появляется расщелина в скале, я замедляю ход, отодвигаю парочку-другую камней, разгребаю песок. Но все впустую. Ветер и волнение свели видимость до двух-трех метров. Стрелка глубиномера колеблется где-то между 20 и 30 футами. Внезапно дорогу преграждает крутой выступ мыса Лакада. Я пробираюсь вдоль него в северном направлении до того места, где платформа заканчивается огромной скалой. Мое внимание привлекает что-то светлое: свинцовая чушка!

Внезапно я вспомнил, что читал документ о некоем «человеке по имени Бойл», который в конце XVIII века обнаружил у побережья Донегала останки затонувшего корабля Армады. Кроме нескольких золотых брусков и бронзовых пушек, он нашел «кусок свинца, который, как он полагал, служил балластом, длиною в один ярд, треугольной формы, заостренный к концам и с утолщением посредине». Это было точное описание моей находки. С трудом мне удалось перевернуть свинцовую чушку: на верхней стороне стали заметны контуры пяти крестов — типичное испанское клеймо. Я нашел-таки ее! Волна радости захлестнула меня, волна успокоения, почти облегчения. Первый раунд был за нами. Начнем же второй.

Я направился еще дальше, вниз по длинному коридору, который вывел меня прямо к бронзовой пушке. Она лежала поперек прохода, наполовину засыпанная галькой. В этом месте подводная платформа резко уходила вниз в направлении к мысу Лакада. Если корабль разбился здесь, то все должно было скатиться на дно. Я двинулся дальше по склону и в конце его, в расщелине, обнаружил вторую пушку. Я глядел на нее словно зачарованный: ни один музей в мире не может похвастаться даже самой маленькой пушкой Армады, даже самым маленьким ядром. Да что говорить, даже гвоздем! Бесформенные глыбы вросли в скалы, заполнили расщелины. Вокруг повсюду валялись покрытые ржавчиной ядра. Между камнями лежала медная монета...

Для одного дня этого было вполне достаточно. Да, это была первая со времен Бойла, местного сквайра, находка остатков Армады. Но ведь Бойл расплавил свои «отлично сделанные, превосходной формы бронзовые пушки» и «продал три воза меди по четыре с половиной пенса за фунт». Нашим же пушкам предстояло стать не просто находкой следов Армады, а первым объектом ее научного исследования и изучения.

1 июля мы снова вышли в море. Пока Марк фотографировал пушки, я поднял круглый, серого цвета голыш. Повернул его. Монета! И тоже крест, почти стертый временем. А рядом была еще одна, только и ждавшая, чтобы мы ее подняли.

В течение следующих дней Марк обнаружил якорь, а я — еще несколько монет с ясно различимым испанским гербом. И вдруг королевская находка: что-то золотое, желтеющее между двух камней. Это было изящное кольцо. Мне пришлось снять перчатку, чтобы достать его, но я даже не почувствовал холода. Двенадцать лет бесплодных усилий и горьких неудач все же привели меня к успеху — я нашел золото на дне морском.

...Когда на следующий год я просматривал список необходимого снаряжения, то понял, что доставить его на место будет нелегко. К счастью, один из моих друзей, Анри Делос из Марселя, пионер подводных исследований, согласился одолжить нам грузовик со всем необходимым оборудованием. В апреле 1968 года мы снова были на месте с двумя другими марсельцами: Морисом Видалем, аквалангистом-нефтяником, и Луи Горсом, специалистом по работам в затопленных шахтах. Франсуа Дюмон, студент архитектурного факультета из Бельгии, должен был заняться составлением планов и эскизов. Марк, окончивший химический факультет, отвечал за сохранность находок, помимо обязанностей фотографа.

Мы начали с того, что между двумя пушками натянули веревку, на которой через каждый метр были навязаны узлы, а перпендикулярно к ней — белые веревки на север и на юг. Затем Луи и я нанесли на план каждый предмет и каждую значительную складку дна. И снова начались поиски. 2 мая Луи и Морис обнаружили и с триумфом доставили на берег две наши первые золотые монеты, в четыре эскудо каждая, отчеканенные в Севилье. К этой находке добавились вскоре золотые пуговицы, серебряные вилки и множество серебряных и медных монет. Меньше чем за час я наполнил золотом и серебром банки из-под джема и горчицы да еще насовал монеты в левую перчатку. Работать было трудно. Холод пронизывал насквозь. Колени не сгибались, шея не поворачивалась, а мышцы отказывались повиноваться. Холод причинял физическую боль.

Когда работаешь на дне, руки обычно заняты делом, но голова свободна, и, пока я переворачивал валуны, в мозгу упорно вертелись одни и те же мысли: «Наконец-то я здесь, на дне, и это место я ни на какое не променяю. Я делаю самое интересное для меня дело. Такая жизнь мне чертовски по душе. И пусть не хватает времени на сон и еду. Пусть я с трудом встаю по утрам и совершенно измотанный ложусь в постель. Именно это и нравится мне. Я наслаждаюсь всем этим, даже неудобствами, усталостью, холодом и приступами морской болезни».

Весь первый месяц мы расчищали участки морского дна от плотно слежавшейся массы, состоящей из камней, ядер и бог знает чего еще. Мы дробили ее на куски, подводили под них стропы и поднимали наверх. Пот заливал глаза, болела спина, но мы тащили и тащили проклятые глыбы на борт. По вечерам же на берегу мы тщательно разделяли их на составные части. И из невзрачной массы появлялись пиастры и реалы, эскудо и дукаты, медные пряжки, золотые цепи, куски фаянса, кожаные ремни, ножи, вилки, ложки...

Были дни, когда нам приходилось работать под водой в буквальном смысле вслепую — она была настолько черной, что невозможно было разглядеть собственные руки, даже поднеся их к лицу. В такие моменты нам случалось заблудиться даже в самых знакомых местах. Волны играючи швыряли нас то на скалы, то толкали в пещеру.

Похоже было, что именно там, в пещере, находилась основная часть груза. Каждый раз за завтраком я повторял: «Мы не можем больше рисковать. Лучше оставить в пещере несколько монет, чем одного из нас».

Пещеру образовывали две огромные плиты. В центре они покоились на нескольких «колоннах», а спереди их подпирали две глыбы. Глыбы мы вытащили, чтобы добраться до внушительных размеров куска магмы, как окрестили мы спрессованные донные осадки. А теперь мы нацелились на «колонны» — Морис с одной стороны, я с другой. Они состояли из камней, накрепко сцементированных природой. Эти камни поддерживали «крышу» весом тонн в двести, а мы находились непосредственно под ней. Если бы эта «дамоклова скала» рухнула, от нас осталось бы мокрое место. Но, как на грех, у основания одной из колонн, виднелся превосходно сохранившийся серебряный подсвечник. Я мог даже потрогать его. Он был зажат всего лишь маленьким камнем, подпиравшим другой, который служил опорой для третьего, и т. д.

Днем раньше я обрушил две похожие колонны, содержавшие множество серебряных сосудов и настоящую жилу мелких монет. Одним глазом посматривая на выход, другим — на потолок, я просунул шахтерский ломик под камень. Нажать или нет? Я нажал. Скала заколебалась, а я моментально выскочил наружу. Что произошло? Черт возьми! До меня донесся шум катящихся камней. Что-то рухнуло в глубине пещеры.

Морис тоже был снаружи. Должно быть, это он, безмозглый чурбан, вызвал каменную лавину! «Послушай, Морис! Прекрати!» Я делал ему угрожающие знаки и раздраженно ругался в дыхательную трубку: «Ты сошел с ума!» Я показал на массивную крышу пещеры и объяснил знаками, что с нами будет, если она рухнет. И все это после того, что я втолковывал совсем недавно — не далее как сегодня утром!

Мой гнев не произвел на него никакого впечатления. «А что же ты сам тогда? Я-то видел, чем ты занимался!» — он показал на свой глаз, на меня и на мой лом. Немой язык Мориса был достаточно красноречив. Насколько я понял, если кто-то из нас двоих и был ослом, то уж никак не он, Морис.

История с коварными колоннами не образумила меня. В тот же день я держал подсвечник в руках. Но сдвинутые нами камни образовали дыру в основании колонны. А в ней темновато отсвечивало серебро еще одного подсвечника. Должно быть, он был парой к первому. Заполучить пару было делом чести. Под вторым подсвечником я обнаружил кольцо с драгоценным камнем, самым большим из всех найденных.

Может быть, есть возможность как-то разобрать пещеру? Конечно, это потребует громадных затрат сил и времени. И все же попробовать стоит. Тем более что там, в глубине, что-то призывно блестело! Час спустя я держал в руках «огромную драгоценность» — медную ручку от кухонного горшка. Зато за ней виднелось начало золотой цепочки, уходящей под основание последней колонны...

Пещера все еще стоит там, выскобленная до последней трещинки. Она пуста и преспокойно держится, бросая вызов силе земного притяжения. Дань нашему отчаянному бесстрашию.

Пираты!

Середина мая. Море стало поспокойнее. Рыбаки говорили: «Везет вам, вот уже двадцать лет у нас не было такой весны». Вода прогревалась настолько, что можно было работать на дне по пять-шесть часов в сутки. Мы начали заполнять карту. Окрестили каждый участок морского дна.

Как только нам стало ясно, что в верхнем сыпучем слое ничего нет, мы решили передвинуть его на другое место. Для этого мы использовали насос, установленный на плоту. Невидимая струя воды под давлением поднимала огромными клубами песок, гравий отлетал в сторону, а камни прыгали и катились по дну. Как только показывалось скальное дно, мы начинали очищать руками каждое углубление, каждую складку. Вилки здесь были уже без зубцов, блюда превратились в черепки. Только золото оставалось не тронутым временем и стихией. Благодаря своему весу оно сразу же ушло вниз, в самые укрытые места. Эскудо лежали во всем своем великолепии, только и ожидая нас.

Затем мы решили поднять на поверхность две пушки, мешавшие добраться до того, что могло скрываться под ними. И здесь наступил конец нашим секретным работам. Когда мы вчетвером несли пушку к грузовику, к берегу устремились все способные передвигаться жители поселка. Одни бежали, другие мчались на велосипедах и машинах. Каждый хотел увидеть пушку собственными глазами, потрогать, узнать о ней все подробности. А куда подевалось золото? А где мы спрятали скелеты закованных галерных рабов? Слухи передавались из одного паба в другой, оседая в редакциях газет и радио. В следующее воскресенье нам пришлось выдержать пиратский набег.

26 мая на берегу появилась группа людей, одетых в легкие водолазные костюмы, вооруженных ломами и молотками, мешками квартирных взломщиков и надувными шарами для подъема тяжестей. «Прошу вас, — предупредил я их в порту, — не трогайте ничего. Мы пока еще только составляем план места кораблекрушения, и, кроме того, у меня разрешение на спасение сокровищ». Но они отплыли, даже не удостоив меня ответом. Мы последовали за ними. Было решено: что бы ни случилось, не дать им прикарманить даже мелочь. Группа за группой незваные гости часами обследовали морское дно, но даже не приблизились к месту крушения. Но вот в конце концов кто-то из них наткнулся на один из канатов, служивших нам ориентирами. По нему они и отыскали нашу пещеру. Они вышли прямо к тому месту, где мы заняли оборону. Луи стоял совершенно спокойный, со скрещенными руками на груди. Его бородатая физиономия и ледяной взгляд выражали полную готовность к борьбе. Словом, он выглядел так же гостеприимно, как тюремные ворота. Вся компания безропотно ретировалась, едва взглянув на Луи.

Тем временем катера вернулись из порта с новой группой. Эти пришельцы наткнулись на вторую нашу веревку и решили проследить, куда же она ведет. Я не выпускал их из виду, плавая на поверхности, и следил за ними, стараясь оставаться незамеченным. Я увидел, как один из них, дойдя до конца веревки, поднял что-то свинцовое и сунул в свою сумку. Пришлось срочно нырнуть к нахалу. Стоило хлопнуть его по плечу, как он дернулся, словно его цапнула акула. Покачав головой, я показал на мешок и перевернул его — свинец выпал. Внезапно остальные окружили меня, толкаясь и жестикулируя. Кто-то попытался стащить с меня ласты. Я ударил его. Он обхватил меня, но я выскользнул и всплыл. Рядом со мной показались еще четыре головы. Я заявил, что у них нет никаких прав. В ответ полился поток угроз и брани. Подошел наш «Зодиак», и Луи поспешил мне на помощь. Франсис стоял наготове. С вражеской лодки в воду попрыгала целая армия водолазов. В конце концов нападающие после долгих споров решили все же отступить и удалились не солоно хлебавши. Три дня спустя верховный суд Белфаста в самой торжественной обстановке еще раз недвусмысленно подтвердил наше монопольное право на розыски сокровища.

Сплетники за работой

Каждый вечер толпы туристов заполняли маленький порт. Они жаждали помочь нам считать золотые слитки и сервизы из столового серебра. О наших находках распространялись самые фантастические слухи. Если верить им, то найденное золото уже давно перекрыло все запасы Форта Нокс (1 Форт Нокс — хранилище золотого запаса США.). Местная учительница задала своим ученикам сочинение на тему «Аквалангисты». Она показала нам некоторые работы. Так вот, по мнению местных ребятишек, мы уже подняли 200 тонн золота в слитках и несколько пушек, целиком отлитых из чистого золота.

И все же надо признаться, что с нашими инструментами для ремонта дорог и несколькими надувными лодками сокровища, которые мы доставали с морского дна, были действительно сказочными.

Луи принадлежит честь находки осколков Мальтийского креста с сохранившимися остатками белой эмали на червленом золоте. К тому времени в нашем списке трофеев насчитывалось двенадцать золотых монет. Мне грезилось, как я лично найду еще дюжину. Когда же я нашел сразу пятнадцать в один день, то счел это весьма скромной удачей. И удача действительно оказалась скромной: уже на следующий день Морис нашел двадцать монет... Неделя за неделей расширялась зона наших поисков.

Море разбросало останки корабля на огромное расстояние. Но, где бы мы ни копнули, везде нам улыбалось счастье. Однажды мне попался необычайно интересный предмет — изящный шестигранник из горного хрусталя длиною в два дюйма с маленькой серебряной крышкой. Внезапно меня осенило. Бесчисленные серебряные пузырьки, встречавшиеся нам повсюду, содержали не лекарства, как мы предполагали раньше, а духи. Каждый офицер и каждый дворянин, находящиеся на борту корабля, должны были иметь свой собственный пузырек. Когда зловоние, исходящее от трехсот рабов на галеасе, прикованных днем и ночью к своим лавкам, становилось нестерпимым, они подносили пузырьки с духами к своим завитым усам.

...Именно библиотеки привели меня к сокровищам. Теперь сокровища, в свою очередь, отсылали меня к библиотекам. Почти каждый из найденных предметов таил в себе загадку.

Но, прежде чем я смог ответить на все вопросы, весна снова была у порога, и мы вновь опустились на дно Испанского порта. На этот раз всемером. Счастье не оставляло нас и весной 1969 года. И хотя число находок поубавилось, многое из того, что попадалось нам, отличалось необычайным изяществом. В июне, например, мы нашли две золотые цепи. Одна из них была восьми футов в длину, с массивными звеньями, поражавшими своим великолепием. Должно быть, благодаря этой цепи ее богатый и несчастный владелец первым достиг дна. В последний месяц Луи Горс нашел маленькую «книгу», красиво отделанную золотом. Когда ее открыли, то обнаружили внутри пять отделений. В трех из них сохранились таинственные, сделанные из воска таблетки. Пока еще химический анализ не разгадал их назначения. Яд! Парфюмерия? Кто знает!

...Мы горды тем, что на нашем счету восемь тысяч часов напряженной работы: весь район просмотрен, простукан, прощупан. Мы познакомились со всеми каверзами и причудами моря и выудили у него секреты 400-летней давности. Но вот подошла осень. Пора выпускать воздух из наших лодок. Зато можно спокойно заняться пересчитыванием свинцовых пуль, полировкой 300 золотых и 600 серебряных монет. Снова пора библиотек. И так до ближайшей весны, когда мы, подобно морским ласточкам, устремимся к берегам Ирландии, к остаткам Армады, похороненным вблизи ее берегов. И я снова с нетерпением жду, когда придут восхитительные дни любимой работы.

Робер Стенюи

Перевел с английского В. Юрист

Десять дней на плоту в Карибском море

Окончание. Начало в № 5—6.

Когда стемнело, я снял с себя мокрую одежду и остался в одних трусах. Не знаю отчего — может, от съеденных проспектов, — но я быстро заснул. То ли привыкнув к превратностям жизни на плоту, то ли от долгой бессонницы, я спал в эту ночь глубоким сном. Иногда удар волны будил меня, мне казалось, что вода смывает меня за борт, и я подскакивал в испуге, но тут же засыпал снова.

Наконец, наступило утро моего седьмого дня в открытом море. Почему-то я был уверен, что день этот не последний. Море утихло, но небо заволокло тучами. Когда часам к восьми выглянуло солнце, я чувствовал, что продолжительный сон влил в меня силы. На фоне нависшего свинцового неба летали семь чаек. Увидев их в третий раз, я не обрадовался, как прежде, а, наоборот, испугался. «Это заблудившиеся чайки», — подумал я с тоской. Моряки знают, что иногда стая чаек может заблудиться среди моря и кружить несколько дней над волнами, пока не увидит корабль, следуя за которым сможет вернуться к земле. Быть может, все три дня я в самом деле видел одну и ту же заблудившуюся стаю. Это означало бы, что с каждым днем я удаляюсь от земли все дальше и дальше.

Борьба с акулами из-за рыбы

Мысль о том, что в течение семи дней я не только не приблизился к земле, но все больше от нее удаляюсь, подорвала мою волю к сопротивлению. Но когда человек на краю гибели, у него всегда срабатывает инстинкт самосохранения. По разным причинам тот день — мой седьмой день на плоту — оказался непохожим на все другие дни. Море было спокойное и темное. Солнце не жгло мне кожу, а светило мягко и ласково, и теплый бриз слегка подталкивал плот и облегчал боль обожженного тела. Рыбы тоже стали совсем другими. Они с утра сопровождали плот и плавали у самой поверхности. Я видел их совершенно отчетливо, голубых, бурых, красных, самых разных цветов, формы и величины. Плот мой плыл точно в аквариуме. Владевшее мною отчаяние почему-то уступило место душевному успокоению. У меня было чувство, что все переменилось, что море и небо перестали быть враждебными и что сопровождающие меня рыбы — мои старые добрые друзья.

В то утро я уже не надеялся увидеть землю. Я считал, что плот унесло далеко в сторону от морских путей, туда, где могут заблудиться даже чайки, и мне стало казаться, что я в конце концов могу привыкнуть к морю, к моему печальному существованию на плоту и смогу продолжать его без больших умственных усилий. Прожил же я, несмотря ни на что, целую неделю — так почему же мне не жить и дальше на своем плоту? Море было чистое и спокойное, а вокруг плавало столько соблазнительно красивых рыб, что, казалось, можно хватать их горстями. Акул нигде видно не было. Я смело сунул руку в воду и попытался схватить круглую, с синеватым отливом рыбу длиной не больше 20 сантиметров. Получилось так, будто я бросил в воду камень, — все до единой рыбы мгновенно ушли в глубину. Они исчезли в забурлившей воде, а потом одна за другой стали снова подниматься к поверхности. Чтобы поймать рукой рыбу, надо было действовать проворнее — рука под водой плохо слушалась, теряла силу. Наметив себе какую-нибудь из рыб, я хватал ее, но она выскальзывала из руки с быстротой, приводившей меня в замешательство. Я занимался ловлей довольно долго, ни о чем не тревожась и совсем не думая об акуле, которая, может быть, там, в глубине, ждет, пока я суну руку в воду по локоть, чтобы вмиг откусить ее. Так продолжалось до начала одиннадцатого. Рыбы пощипывали кончики моих пальцев, сначала слабо, как бывает, когда пробуют наживку, а потом все сильней. Полуметровая рыба, гладкая и серебристая, с мелкими и острыми зубами разодрала мне кожу на большом пальце. Осматривая рану, я заметил, что и другие укусы были не совсем безобидными: на всех пальцах оказались маленькие кровоточащие ранки.

Не знаю, кровь ли мою они почуяли или что-нибудь еще привело их, но через минуту плот окружили акулы. Никогда я не видел такого множества акул, никогда еще не наблюдал таких ярких проявлений кровожадности этих хищников. Они прыгали, как дельфины, преследуя и заглатывая свои жертвы. Я сидел посередине плота и в ужасе смотрел на это побоище. Внезапно выпрыгнувшая из воды акула ударила мощным хвостом по воде, и плот, покачиваясь, утонул в белой пене. Что-то блеснуло молнией, я инстинктивно схватил весло и приготовился ударить: я решил, что ко мне на плот прыгнула акула. Но я тут же увидел торчащий за бортом акулий плавник и понял, что в середину плота, преследуемая акулой, прыгнула блестящая зеленоватая рыба сантиметров в пятьдесят длиной. Собрав все свои силы, я ударил ее веслом по голове. Оказалось, что не так-то просто убить такую рыбу внутри плота. От удара плот закачался, и я чуть не свалился за борт. Минута была решительная: если я стану безудержно махать веслом, я могу упасть в воду, кишащую голодными акулами. Но медлить было тоже нельзя: рыба могла выпрыгнуть из плота. Я был между жизнью и смертью: мог отправиться в пасть акуле или же получить два килограмма свежей рыбы и утолить семидневный голод. Я прижался к борту, ударил во второй раз и почувствовал, как весло проломило голову рыбе. Плот закачался, под ним засуетились акулы, но я плотно прижался к борту. Рыба была еще живая и в последнем предсмертном рывке могла прыгнуть очень далеко. Одним движением я съехал на дно плота — там я мог зажать рыбу между ног или, если понадобится, вцепиться в нее зубами. Стараясь не промахнуться, зная, что от этого зависит моя жизнь, я, собрав все свои силы, опустил весло. Рыба осталась неподвижной, а воду окрасила струйка темной крови. Я почувствовал запах крови, но его почуяли и акулы. И вот, сжимая в руках двухкилограммовую рыбу, я затрясся от страха: акулы таранили плот. С минуты на минуту плот мог перевернуться, и тогда три ряда зубов, которыми усажена каждая челюсть акулы, моментально растерзали бы меня. И все же голос желудка оказался сильнее страха. Зажав рыбу между ног, я после каждого толчка старался как мог приводить плот в равновесие. Так продолжалось несколько минут. Время от времени я выплескивал окровавленную воду за борт. Постепенно вода внутри плота очистилась, и акулы успокоились. Но надо было быть начеку: из воды более чем на метр торчал акулий спинной плавник невиданных размеров. Я никогда не видел ничего подобного. Акула вела себя мирно, я знал, что если она почует кровь, то перевернет плот одним ударом хвоста. С большими предосторожностями я принялся вскрывать свою добычу.

Полуметровая рыба защищена броней из крепкой чешуи. Снять ее мне было нечем. Попробовал ключами, но не смог отделить даже одной чешуйки. Я никогда прежде не видел такой рыбы. Она была ярко-зеленого цвета, с очень плотной чешуей. Зеленый цвет с детства ассоциировался у меня с ядовитостью. Может показаться невероятным, но, несмотря на то, что в предвидении куска свежей рыбы желудок мой начал болезненно сокращаться, я остановился в нерешительности при мысли, что эта необычная рыба может оказаться ядовитой.

Если нет никакой надежды получить пищу, голод, оказывается, еще терпим. Но никогда голод так не мучил меня, как в тот раз, когда я сидел на днище плота и пытался разодрать ключами зеленое, блестящее тело рыбы. Скоро я понял, что надо действовать энергичнее. Я встал, наступил на рыбу ногой и сунул угол весла ей под жабры... Рыба все еще была жива, я снова ударил ее по голове. Потом попытался сорвать прикрывающий жабры твердый панцирь, и я уже не знал, чья кровь течет по моим рукам, рыбья или моя собственная: кожа на пальцах была ободрана до мяса.

Кровь снова встревожила акул, и я, чувствуя отвращение к окровавленной рыбе, опять, как это ни странно, был близок к тому, чтобы бросить ее акулам, как поступил с маленькой чайкой. Меня удручало мое бессилие. Осмотрев рыбу со всех сторон, я наконец нашел лазейку под жабрами, просунул туда палец и извлек внутренности. Как у всех рыб, внутренности у нее были дряблые и пустые. Говорят, что, если плывущую акулу сильно дернуть за хвост, желудок и кишечник вывалятся у нее из пасти. В Картахене я видел подвешенных за хвост акул, из пасти которых свисал темный слизистый мешок внутренностей.

Я легко выпотрошил пальцем свою рыбу. Это была самка: среди кишок я увидел гирлянды икринок. Закончив эту операцию, я впился зубами в брюшину. Прогрызть чешуйчатый покров было трудно. Я сжал зубы до боли в челюстях, и только тогда удалось оторвать первый кусок. Я начал жевать холодное жесткое мясо. Мне всегда был противен запах сырой рыбы, но вкус ее оказался еще противнее. Но уже первый кусок принес мне облегчение. Я вырвал зубами новый. За минуту до этого я думал, что способен съесть целую акулу, но уже после второго куска почувствовал себя сытым. Мой страшный семидневный голод был утолен в одну минуту. Ко мне вернулись силы. Теперь я знаю, что сырая рыба утоляет жажду — раньше я этого не знал. Но факт был несомненный: я утолил не только голод, но и жажду. Довольный и ободренный, я подумал, что если два куска полуметровой рыбы смогли насытить меня, то теперь я обеспечен питанием на много дней. Я решил завернуть ее в рубашку и оставить в воде, чтобы подольше сохранить ее свежей, но сначала решил промыть ее. Я окунул рыбу в воду за бортом. В чешуе запеклась кровь, и надо было хорошенько прополоскать рыбу и протереть ее. Я снова без всяких предосторожностей окунул ее в воду и тут же почувствовал рывок акулы и скрежет ее челюстей. Я крепко сжал рыбу в руках; хищник дернул, я потерял равновесие и ударился о борт, но не отпустил свою рыбу. Я тоже пришел в ярость. Совсем не думая о том, что акула может схватить выше и откусить мне руку по локоть, я изо всех сил дернул рыбу к себе, но в руках уже ничего не было — акула унесла мою добычу. Вне себя от злости и отчаянья, я схватил весло и, когда акула вновь подплыла к плоту, ударил ее по голове. Акула выпрыгнула, перевернулась в воздухе и, сухо щелкнув челюстями, перекусила конец весла и проглотила его. В бешенстве я продолжал бить по воде сломанным веслом...

Цвет воды меняется

Время приближалось к пяти вечера. Через несколько минут должно было появиться множество акул...

Вечер был такой же, как и в другие дни, но наступившая ночь оказалась темней обычного. Море взволновалось. Собирался дождь. Думая, что скоро у меня будет питьевая вода, я снял рубашку и ботинки, чтобы было, во что набрать ее.

К девяти часам подул холодный ветер. Я попытался спрятаться от него, опустившись в середину плота, но это не помогло: холод пронизывал меня до костей. Пришлось снова надеть рубашку и ботинки. Волны вздымались выше, чем 28 февраля, в день катастрофы. Плот опять бросало, как скорлупку, в темном бурлящем море. Спать я, конечно, не мог. Погрузился в воду по шею, потому что воздух становился все холодней. Я весь дрожал, мне показалось, что я не выдержу такого холода, и, чтобы согреться, я начал делать гимнастические упражнения. Но оказалось, что я слишком слаб для этого. Я как мог цеплялся за борт, чтобы не свалиться в море. Голову я положил на сломанное весло, два других весла лежали на дне плота.

Незадолго до полуночи ветер усилился, небо стало плотным и почти черным. Воздух стал влажным, но не упало ни одной капли. В начале первого ночи огромная волна, такая же, как та, что смыла все с палубы эсминца, подбросила плот, точно банановую кожуру, и мгновенно перевернула его. И опять, как и в тот день, я очнулся уже в воде, лихорадочно выгребая кверху. Выплыв на поверхность, я чуть не умер от ужаса: плота нигде не было видно. Я увидел над собой лишь громадные черные волны и на мгновенье вспомнил Луиса Ренхифо, сильного человека и хорошего пловца, который так и не смог догнать плот, хотя был от него всего в трех метрах. Однако я просто смотрел не в ту сторону. Пустой плот покачивался на волнах позади меня, совсем рядом. Я повернулся, догнал его в два взмаха. Два взмаха — дело двух секунд, но это были страшные секунды. Я был до того испуган, что через мгновенье уже лежал на дне плота. Сердце бешено стучало в груди, и я задыхался.

Я не мог пожаловаться на свою судьбу. Если бы плот перевернулся в пять часов вечера, меня бы разорвали на части акулы, но в двенадцать ночи хищники мирно плавают в глубине, особенно если море неспокойно.

Когда я пришел в себя, я увидел, что держу в руках сломанное весло. Все случилось неожиданно, и мои движения были совершенно инстинктивными. Я вспомнил, что, падая в море, ударился о весло головой и схватил его, когда уходил под воду. Другие два весла остались за бортом. Чтобы не потерять обломок последнего весла, я привязал его к сетке одним из свободных концов. На этот раз мне повезло, я спасся, но море продолжало бушевать, и плот мог перевернуться снова. Думая об этом, я расстегнул ремень и привязал себя к сетке.

Ветер не утихал. Плот метался по вспененному морю, но теперь я чувствовал себя в безопасности. О весле я тоже не беспокоился. Следя за тем, чтобы плот не перевернулся, я вспомнил, что, если бы холод не заставил меня надеть рубашку и ботинки, я потерял бы их вместе с двумя веслами. Что такой плот, как мой, перевернулся в бурном море, было вполне естественно. Он сделан из пробки и обтянут тканью, окрашенной в белый цвет. Днище прикреплено к пробковой раме не наглухо: оно висит на сетке, образуя корзину. Сколько бы плот ни переворачивался, днище всегда принимает одно и то же нормальное положение. Единственная опасность — потерять плот, но теперь я был привязан к нему и считал, что могу быть спокоен. Однако кое-чего я не учел. Прошло пятнадцать минут — и плот перевернулся еще раз. Сначала я взлетел высоко и оказался в шквале холодного и влажного ветра. Я увидел глубокую впадину и понял, в какую сторону сейчас перевернется плот. Я рванулся было к другому борту, чтобы выровнять его, но ничего не вышло: слишком крепко я был привязан. В следующую секунду плот перевернулся, и я оказался под ним. Я задыхался, и мои руки судорожно искали пряжку ремня, чтобы поскорее расстегнуть ее. Времени у меня было мало. В хорошем физическом состоянии я могу продержаться под водой больше восьмидесяти секунд. С момента, когда я оказался под плотом, прошло не меньше пяти секунд. Пошарив вокруг пояса, я нашел ремень. Затем пряжку — она находилась у самой сетки. Надо было подтянуться одной рукой, чтобы ослабить натяжение. Я не сразу нашел, за что ухватиться покрепче, а когда нашел, подтянулся левой рукой, а правая отстегнула пряжку. Я почувствовал себя свободным. Высунув руку из воды, я ухватился за верхний край борта и стал подтягиваться. Я не успел вдохнуть воздуха, как плот снова перевернулся, теперь уже с моей помощью. Я глотал воду; горло, истерзанное жаждой, мучительно горело, но я не обращал на это внимания: главное было не отпустить плот. Наконец мне удалось высунуть голову из воды и глотнуть свежего воздуха. Я был в полном изнеможении. Не верилось, что хватит сил взобраться на плот. Но в то же время страшно было оставаться там, где еще недавно плавали акулы. Я внушил себе, что это будет последним сверхусилием, которое потребуется в моей жизни, подтянулся обеими руками и свалился в середину плота. Трудно сказать, сколько времени пролежал я без движения, страдая от острой боли в глотке и в стертых до крови концах пальцев. Помню, у меня было две заботы: дать легким отдохнуть и не дать плоту вновь перевернуться. Наступил рассвет моего восьмого дня на море. Утро было ненастное. Если бы пошел дождь и у меня не хватило бы сил собрать воду, то, по крайней мере, он освежил бы меня. Но хотя воздух был насыщен влагой, так ни капли и не выпало. Море успокоилось только в девятом часу. Выглянуло солнце, и небо вновь стало ярко-синим.

Чувствуя себя совершенно истощенным, я выпил несколько глотков морской воды. Я прибегал к этому только тогда, когда боль в глотке становилась невыносимой. После семи дней ощущение жажды меняется: чувствуешь глубокую боль в горле и в груди, особенно под ключицами, и еще мучает удушье. Морская вода облегчала боль.

После ненастья море становится синим, как на картинках. У берега тихо покачиваются на волнах вырванные с корнем деревья. Над морем появляются чайки. В то утро, когда ветер утих, поверхность моря сделалась гладкой, как полированный металл, и плот мягко скользил по воде. Теплый воздух укрепил мое тело и мой дух.

Старая чайка, большая и темная, пролетела над плотом. Тогда у меня не осталось никакого сомнения, что земля уже близко. Ведь тяжелая старая чайка не залетит далеко от земли. Во мне снова пробудилась надежда. Я стал, как в первые дни, вглядываться в горизонт. Отовсюду летели чайки, их было очень много. Это обрадовало меня. Теперь у меня были спутники. Голод пропал. Я чаще прежнего стал пить по одному глотку морскую воду. Видя чаек над головой, я забывал о своем одиночестве. Я вспомнил о Мэри Эддрес. «Где она теперь?» — спрашивал я себя. Как раз в тот день, когда я безо всякой видимой причини вспомнил о Мэри Эддрес (может быть, потому, что летали чайки), она, оказывается, была в католической церкви и заказывала молебен за упокой моей души. Как она потом писала, молебен читали именно на восьмой день после моего исчезновения. За упокой моей души... Думаю, что и за покой моего тела, потому что в тот день, когда вспомнил о Мэри, а она была в церкви Мобила, я чувствовал себя счастливым среди моря, глядя на чаек — вестников земли.

Почти весь день я просидел на борту, наблюдая за горизонтом.

День был необыкновенно ясным. Я был уверен, что смогу увидеть землю на большом расстоянии. Плот скользил по воде очень быстро: думаю, что даже двое гребцов с четырьмя веслами не смогли бы придать ему такую скорость.

После семи дней плавания на плоту человек может заметить самое незначительное изменение цвета воды. Седьмого марта в 3 часа 30 минут дня плот входил в иную область моря: вода из синей становилась темно-зеленой. В одном месте я даже увидел границу: по одну сторону поверхность моря была синей, как в течение всех дней до этого; по другую сторону — зеленой и как бы более плотной. Небо было усеяно чайками, низко пролетавшими надо мной. Я слышал шум от взмахов их сильных крыльев. Все это были первые признаки. Я подумал, что в предстоящую ночь придется не спать, чтобы вовремя заметить береговые огни.

Надежды утрачены...

Старая чайка села на плот в девять вечера и оставалась на нем всю ночь. Я лежал спиной на сломанном весле — единственном, которое у меня осталось. Ночь была спокойная, и плот двигался по прямой в неизвестном направлении. «Куда его прибьет?» — спрашивал я себя в полной уверенности, что на следующий день, судя по всем признакам, я достигну земли.

Я не был уверен, что плот сохранил первоначальное направление...

Около полуночи, когда меня стал одолевать сон, старая чайка подошла и начала клевать меня в голову. Клевала она совсем не больно, не причиняя голове никакого вреда, лишь слегка прикасаясь к ней. Я вспомнил слова бывалого моряка и почувствовал угрызения совести: напрасно я убил маленькую чайку.

Я наблюдал за горизонтом до самого рассвета. Ночь была теплой. Я так и не увидел ни единого огонька, никаких признаков земли. Когда я лежал неподвижно, чайка, казалось, засыпала. Я опускал голову на грудь, и она тоже переставала двигаться, но стоило мне пошевелиться, как она подпрыгивала на месте и опять начинала клевать меня в голову.

На рассвете я переменил положение. Теперь чайка оказалась у меня в ногах, и я почувствовал, как она клюет мои ботинки. Потом она пошла по борту к моей голове. Я не двигался. Чайка тоже остановилась, а потом пошла дальше и приблизилась вплотную к моей голове. И снова, как только я пошевелился, она почти с нежностью стала клевать меня в волосы. Это было похоже на игру. Я несколько раз менял свое положение на плоту, и чайка вновь и вновь подходила к моей голове. На рассвете я уже без всяких предосторожностей протянул руку и схватил чайку за шею.

Я не собирался убивать ее — это значило бы зря погубить вторую чайку. Я был голоден, но мне бы в голову не пришло утолить свой голод этим дружелюбно настроенным существом, проведшим рядом со мной всю ночь и не сделавшим мне ничего дурного. Когда я схватил ее, она расправила крылья и шумно захлопала ими, пытаясь освободиться. Я сложил ей крылья сверху, чтобы она перестала дергаться, тогда она выпрямила шею, и в первых лучах нового утра я увидел ее глаза, прозрачные и испуганные. Если бы я и собирался растерзать ее, то, увидев ее большие печальные глаза, все равно отказался бы от такого намерения.

Скоро поднялось солнце, такое палящее, что воздух накалился уже с самого раннего утра. Я все лежал с чайкой в руках. Море оставалось таким же густо-зеленым, как накануне, но нигде не было никаких признаков берега. Воздух стал горячим и душным. Я отпустил свою пленницу. Она тряхнула головой, стремительно взмыла вверх и через какие-то секунды была уже в стае.

Солнце в то утро — мое девятое утро на плоту — жгло, как никогда прежде. Я все время старался уберечь спину от лучей, и все же она была вся в волдырях. Я убрал весло, на которое опирался, и погрузился в воду: я не мог уже прикасаться спиной к древесине. Плечи и руки тоже были в ожогах, я не мог до них дотронуться — собственные пальцы казались мне раскаленными углями. Глаза тоже сильно воспалились, и я не мог смотреть в одну точку: небо сразу же покрывалось ослепительно яркими кругами. До этого я особенно не задумывался о состоянии, до которого я дошел, а ведь я был изувечен, почти разрушен морской водой и палящими лучами солнца. С руки я легко снимал целые ленты кожи. Поверхность тела под кожей была красная, глянцевитая. Через некоторое время оголенное место начинало болезненно пульсировать и сквозь поры сочилась кровь.

Я забыл также о своей щетине. Не брился я уже одиннадцать дней. От малейшего прикосновения к густой щетине кожа лица, раздраженная солнцем, начинала страшно болеть. Я осмотрел свое тело, покрытое ожогами, представил себе, как исхудало мое лицо, и вспомнил, сколько пришлось мне перестрадать за эти дни одиночества и отчаянья. Вновь мною овладело уныние. Наступил полдень, и я потерял надежду достигнуть земли. Я знал: как бы скоро ни двигался плот, он все равно не достигнет земли раньше наступления ночи, если еще не стало видно береговой полосы.

Радость, которую я испытывал последние двенадцать часов, бесследно исчезла за какую-нибудь минуту. Силы покинули меня, и я на все махнул рукой. Впервые за девять дней я лег на борт ничком и, уже не испытывая никакой жалости к своему телу, подставил лучам солнца обожженную спину. Я знал, что если буду лежать так, то еще до наступления вечера неминуемо погибну.

Наступает момент, когда уже перестаешь чувствовать боль, когда сознание притупляется и ты теряешь всякое представление о том, что с тобой происходит. Когда я лег вниз лицом, положив голову на руки, то вначале я еще ощущал беспощадные укусы солнца. В течение нескольких часов смотрел я в пространство, заполненное светящимися точками, а потом закрыл глаза в изнеможении. Я уже не чувствовал жар солнца на теле, не ощущал ни голода, ни жажды — ничего, кроме состояния полного безразличия к жизни и смерти. Я подумал, что умираю, и мысль эта наполнила меня странной, темной надеждой.

Когда я открыл глаза, то увидел себя в Мобиле. Стояла нестерпимая жара, и я пошел погулять в компании еврея Массея Нассера (продавца магазина, у которого всегда покупали одежду моряки) и приятелей с эсминца. Массей Нассер и дал мне те проспекты...

В течение восьми месяцев, пока корабль стоял на ремонте, Массей Нассер уделял особое внимание колумбийским морякам, и мы в знак благодарности покупали только у него. Он хорошо говорил по-испански, хотя, как он сказал, никогда не бывал ни в одной латиноамериканской стране...

И вот сейчас, как во всякую субботу, мы были в загородном кафе на вольном воздухе, куда ходили только евреи и колумбийские моряки. На деревянном помосте танцевала все та же девушка. Она обнажила живот, а голову покрыла газовой вуалью на манер арабских танцовщиц из кинофильмов. Мы пили пиво и хлопали в ладоши. Массей Нассер веселился больше всех.

Трудно сказать, сколько времени длилось это видение, но помню, что внезапно я вздрогнул, увидев метрах в пяти от плота огромную желтую черепаху с пятнистой головой и немигающими, лишенными выражения глазами, похожими на два больших стеклянных шара; взгляд этих глаз леденил душу. Я думал, что это новая галлюцинация, и, охваченный ужасом, сел на борт. Как только я задвигался, чудовище (от головы до хвоста в нем было не менее четырех метров) погрузилось в воду, оставив на поверхности пенный след. Я не знал, действительность это или видение, я и по сей день не уверен, что все это было в действительности, хотя смотрел на гигантскую черепаху несколько минут. Она плавала, высунув из воды свою кошмарную пятнистую голову, и стоило бы ей только коснуться плота, как он тут же перевернулся бы.

Это ужасное видение вновь пробудило во мне страх, и страх придал мне новые силы. Я взял обломок весла и приготовился к схватке с этим или любым другим чудовищем, которое попытается перевернуть плот. Было около пяти часов дня, и акулы, как всегда в это время, уже выплывали из глубины моря на поверхность. Я посмотрел на черточки, которыми отмечал дни, и насчитал восемь. Вспомнил, что надо отметить еще один день, и процарапал ключом черту, в уверенности, что это уже последняя. Я не находил себе места от ярости и отчаянья: умереть оказалось не менее трудным делом, чем выжить. Утром, выбирая между жизнью и смертью, я выбрал смерть — и все-таки я был жив и держал в руках обломок весла, готовый отстаивать свою жизнь, к которой, казалось, меня уже ничто не привязывало.

Когда под лучами солнца, казавшегося металлическим, я дошел до пределов отчаянья, когда жажда стала действительно невыносимой, случилось невероятное: в сети плота запутался какой-то корень красного цвета, похожий на те, что толкут в Бояка, чтобы получить краску, — их название я позабыл. Не знаю, как он там оказался, — за девять дней я ни разу не видел на поверхности моря ничего растительного. И все же корень был тут, в сетке плота, и служил еще одним доказательством близости земли.

Он был около тридцати сантиметров длиной. Голодный, но уже неспособный думать даже о голоде, я стал вяло жевать этот корень. У него был вкус крови. Маслянистый и сладковатый сок освежал горло. Я подумал, что таким может быть вкус яда, но продолжал совать в рот и пережевывать этот красный корень, пока от него ничего не осталось.

Можно пробыть в море сколько угодно, хоть год, но в конце концов наступает день, когда невозможно больше выдержать и часа. За день до этого я верил, что рассвет застанет меня на твердой земле, но прошло двадцать четыре часа, а вокруг по-прежнему простирались только вода и небо. Я уже ничего не ждал. Приближалась моя девятая ночь на море. «Девять ночей покойника», — подумал я, зная, что в это самое время мой дом в Боготе полон друзей: была последняя ночь бдения у алтаря покойника. Назавтра алтарь будет разобран, и все начнут понемногу привыкать к моей смерти. Меня никогда не покидала смутная надежда, что кто-нибудь, вспомнив обо мне, попытается найти меня и спасти; но, когда я понял, что для семьи это девятая ночь моей смерти, я почувствовал себя окончательно покинутым и подумал, что в таком случае лучше всего мне умереть. Я лег на днище плота и хотел громко сказать: «Я уже не встану!», но голос угас в пересохшем горле.

Я вспомнил колледж, потом поднес к губам медальон с Карменской божьей матерью и стал читать про себя молитву, представляя себе, как в этот самый час молятся дома. И я почувствовал облегчение, потому что решил, что я умираю.

Новая галлюцинация — земля

Моя девятая ночь оказалась caмой длинной. Я лежал посредине плота, волны лениво ударялись о борт, но сам я уже не был хозяином своих чувств: с каждым ударом волны я вновь переживал случившееся. Говорят, что умирающие переживают за мгновения всю свою жизнь, — нечто подобное было и со мной в ту последнюю ночь. Я снова плыл на эсминце, лежал на корме рядом с Рамоном Эррерой среди ящиков с холодильниками, радиоприемниками, электропечами, видел Луиса Ренхифо на вахте 28 февраля и с каждым ударом волны снова чувствовал, как груз соскальзывает в море и я иду ко дну, а затем плыву вверх, к поверхности моря. Все мои девять дней одиночества, тоски, голода и жажды повторялись в сознании совершенно отчетливо, словно на киноленте. Сначала падение, потом крики товарищей вблизи плота, потом голод, жажда, и акулы, и воспоминания о Мобиле — все проходило передо мной в длинной веренице образов. Я делал все, чтобы не упасть за борт эсминца, старался покрепче привязать себя, чтобы меня не смыла волна, старался из последних сил, так, что ломило в запястьях и щиколотках; особенно острую боль чувствовал я в правом колене. Но крепко стянутые веревки не помогали: ударяла волна и смывала меня с палубы в пучину моря, и, когда я приходил в себя, оказывалось, что я снова, задыхаясь, плыву к поверхности.

За несколько дней до этого я думал привязать себя к плоту, настало время сделать это, но я не мог заставить себя встать и заняться этим нелегким делом. Учитывая, что я не осознавал положения, в котором оказался, нужно считать, что мне опять здорово повезло: я бы ничего не понял, если бы волна и вправду смыла меня за борт — реальность смешивалась для меня с галлюцинациями. Если бы плот перевернулся, я бы решил, что это новая галлюцинация, что я вновь переживаю падение с эсминца, как было не раз в течение этой ночи, и я бы пошел ко дну, в пасть акулам, которые так терпеливо ждали у борта все эти девять дней.

К утру подул холодный ветер. Меня лихорадило и знобило, холод пронизывал меня до костей. Я снова чувствовал боль в правом колене — морская соль высушила рану, но она была по-прежнему обнажена. С тех пор как она у меня появилась, я старался не тревожить ее, но в ту ночь я лежал лицом вниз, упираясь коленями в днище плота, и кровь в ране болезненно пульсировала. Теперь я могу сказать, что эта рана спасала мне жизнь. Как сквозь сон возникало во мне ощущение боли — и я вновь ощущал свое тело, чувствовал на горячем лице дуновение холодного ветра. Теперь вспоминаю, что в течение многих часов я бормотал что-то несвязное, говорил с приятелями, ел мороженое в компании Мэри Эддрес и где-то пронзительно звучала музыка.

Прошло, как мне казалось, бесконечно много времени, и я почувствовал, что голова у меня раскалывается, кровь сильно стучит в висках и болят кости. Правое колено вспухло, и было такое ощущение, будто оно раздулось и стало больше моего тела.

Когда начало светать, я пришел в себя и увидел, что я на плоту, но не знал, сколько времени пролежал в таком состоянии. С большим трудом я вспомнил, что нацарапал на борту всего 9 черточек, но никак не мог вспомнить, когда именно я нанес последнюю. Казалось, прошло очень много времени с того вечера, когда я съел красный корень, застрявший в сетке плота. Я еще ощущал во рту сладковатый вкус густого сока, но о корне помнил лишь очень смутно. Или это было во сне? Сколько дней прошло с тех пор? Я понимал, что светает, но не знал, сколько ночей пролежал на плоту в ожидании ускользающей от меня смерти. Небо стало красным, как на закате. Это тоже сбило меня с толку, я уже не знал, не мог понять, светает или вечереет.

Раненое колено не давало покоя, и я попытался переменить положение — уперся руками в днище, подтянулся, положил голову на борт и перевернулся на спину. Я посмотрел на часы: было четыре часа утра. Каждый день в это время я начинал вглядываться в горизонт, но теперь уже надежды не было. Я смотрел на небо, видел, как оно меняет цвет — от ярко-красного к бледно-синему. Воздух еще не нагрелся. Я чувствовал жар во всем теле и острую, пронизывающую боль в колене. Меня мучила мысль о том, что я не смог умереть, — я совсем обессилел, но был вполне живой и, сознавая это, еще острее переживал свою беспомощность. Я думал, что мне не пережить той ночи, а между тем все оставалось по-прежнему: я был на плоту, и наступал день, еще один пустой день под нестерпимым солнцем, и с пяти часов вечера вокруг плота опять будут бродить акулы. Когда небо на восходе уже начинало голубеть, я посмотрел на горизонт. Всюду расстилалась спокойная зеленая гладь моря, но прямо перед собой я увидел в предрассветных сумерках длинную густую тень. В прозрачном небе четко вырисовывались силуэты кокосовых пальм.

Меня снова охватила досада. Днем раньше я увидел себя на гулянье в Мобиле, потом видел гигантскую желтую черепаху, а ночью побывал в родном доме в Боготе, в колледже Ла Салль и в компании своих приятелей с эсминца; теперь я видел перед собой землю. Случись это четырьмя или пятью днями раньше, я бы обезумел от радости, бросил плот к черту и пустился вплавь, чтобы поскорее достигнуть берега, но теперь я знал, что мне следует остерегаться галлюцинаций. Пальмы виделись слишком уж отчетливо, и, кроме того, расстояние до них все время менялось. То казалось, что они совсем близко, то на расстоянии двух или трех километров. Поэтому я не радовался, поэтому отдался прежнему желанию поскорей умереть, чтобы не сойти от галлюцинаций с ума.

Я снова стал смотреть на небо. Теперь оно было высоким и чистым, темно-синего цвета. В четыре сорок пять засиял восход. Сначала я боялся ночи, теперь и солнце было враждебно мне. Оно казалось могущественным и жестоким врагом, который является, чтобы бичевать мое и без того изъязвленное тело, чтобы сводить меня с ума голодом и жаждой. Я проклял солнце, проклял день, проклял судьбу, которая позволила мне выдержать девять суток на плоту, а не доконала жаждой, не бросила в пасть акулам...

Мне опять захотелось переменить положение, и я решил взять обломок весла, чтоб опереться на него. Он был привязан к сетке, я отвязал его, пристроил поудобнее под обожженную спину, а голову положил на широкий борт; и тогда, в первых лучах восходящего солнца, я совершенно отчетливо увидел длинную темно-зеленую полосу берега. Время приближалось к пяти, и небо было совершенно светлым. Не могло быть никакого сомнения, что передо мной действительно земля. Все надежды первых дней на плоту, когда я радовался самолетам, огням кораблей, чайкам, цвету воды, разом возродились во мне при виде земли.

Если бы в это время я съел два яйца, кусок мяса, хлеб и кофе с молоком — полный завтрак на эсминце, — то не почувствовал бы такого прилива сил, какой почувствовал теперь при виде земли или того, что я считал землей. В одну секунду я вскочил на ноги. Передо мной была темная береговая полоса с силуэтами пальм. Огней видно не было, но справа, на расстоянии примерно десяти километров, на склоне скалистого берега играли первые лучи солнца. Охваченный безумной радостью, я взял обломок весла и попытался направить плот прямо к берегу.

Я прикинул, что до него должно быть около двух километров. Руки мои были в страшном состоянии, спина болела при малейшем движении, но не для того терпел я девять суток — и уже начинались десятые, — чтобы сдаться, когда передо мной наконец была земля. Я покрылся испариной, от утреннего холодного ветра ломило в костях, но я все греб и греб.

Но это было не весло, особенно для такого плота, как мой, а кусок палки, который не годился бы даже на то, чтобы замерить им глубину. Радостное возбуждение неожиданно придало мне силы, и в первые минуты я сумел немного продвинуться вперед, но скоро почувствовал большую слабость, перестал грести, всмотрелся в пышную растительность на берегу и заметил, что параллельное берегу течение относит плот к скалам. Я сокрушался о потерянных веслах: достаточно было бы одного из них, чтобы противостоять течению. Я подумал, что придется дождаться, пока плот приблизится к скалам. Они блестели в первых лучах утреннего солнца, точно сложенные из стальных игл. Но я уже так отчаялся почувствовать твердую землю под ногами, что отбросил эту мечту как несбыточную. И хорошо сделал: потом я узнал, что это были скалы на Пунта-Карибана, и, отдайся я течению, я бы неминуемо разбился о камни.

Я старался рассчитать свои силы. Предстояло проплыть два километра, чтобы достигнуть берега. В нормальном состоянии я могу проплыть два километра меньше чем за час, но я не знал, сколько смогу выдержать, если за десять суток съел только кусок рыбы и небольшой корень, а все мое тело в волдырях и колено ранено. Однако другого выхода у меня не было. Я не успел все обдумать, не успел вспомнить про акул — я оставил весло, закрыл глаза и бросился в воду.

Холодная вода взбодрила меня. Оказавшись у самой поверхности воды, я потерял из виду полосу берега. И только в воде я понял, что не догадался сделать две вещи: снять рубашку и зашнуровать ботинки. Надо было сделать это, держась на поверхности, прежде чем начать плыть. Я снял рубашку и обвязал ее вокруг пояса, затянул и завязал шнурки и тогда уже поплыл. Сначала торопливо, с нетерпением; потом спокойнее, чувствуя, как тают мои силы с каждым взмахом, и к тому же не видя больше земли.

Не успел я проплыть и пяти метров, как почувствовал, что оборвалась цепочка с образком Карменской божьей матери.

Я остановился и успел подхватить его, когда она уже утонула в прозрачном водовороте. Положить его в карман не было времени, так что я зажал образок в зубах и поплыл дальше.

Силы мои иссякли, а берега все не было видно. Меня снова охватил ужас: а что, если береговая полоса мне привиделась? Прохлада воды вновь привела меня в чувство, и я, собрав последние силы, поплыл к призрачному берегу. Так или иначе, я отплыл слишком далеко, и вернуться к плоту было уже невозможно.

Возвращение к жизни на незнакомой земле

Только пятнадцать минут спустя я снова увидел землю. До нее было больше километра, зато теперь я уже не сомневался, что это земля, а не мираж. Солнце золотило кроны кокосовых пальм. На берегу не было видно никаких признаков человеческого жилья, но это была земля.

Не прошло и двадцати минут, как я поплыл, а силы мои почти иссякли. Но я чувствовал, что доплыву. Я плыл спокойно, не поддаваясь эмоциям, сохраняя над ними контроль. Половину своей жизни я провел на воде, но только в то утро девятого марта я по-настоящему понял, что значит быть хорошим пловцом. Я продвигался вперед, и силуэты пальм все четче вырисовывались на фоне неба.

Солнце уже висело над горизонтом, когда я подумал, что, пожалуй, смогу достать дно. Я сделал попытку, но оказалось, что еще глубоко. Стало ясно, что впереди нет песчаной отмели, что придется плыть к самому берегу. Не могу сказать, сколько времени я плыл. Солнце становилось все жарче, но теперь оно не жгло кожу, а приятно согревало тело. Проплыв первые метры в холодной воде, я опасался судорог, но потом быстро разогрелся. А потом вода стала теплее, и я, уже совсем задыхаясь, плыл как в тумане, но с такой целеустремленностью, которая была сильней голода и жажды.

Я уже ясно различал густую листву, блестевшую в мягких лучах утреннего солнца, когда во второй раз попробовал достать дно. Там, под подошвой моих ботинок, была твердая земля! Испытываешь очень странное ощущение, когда ступаешь на землю после десяти дней дрейфа.

Но скоро я понял, что самое трудное еще впереди: я был в полном изнеможении, едва держался на ногах, и волна прибоя, откатываясь, тащила меня назад. Одежда и ботинки казались страшно тяжелыми, но даже в таком положении не утрачиваешь чувства стыда: я думал, что в любую минуту могут появиться люди, и потому не снял с себя одежду, которая мешала мне двигаться. Чувствуя себя на грани обморока, я продолжал бороться с волнами.

Вода была мне выше пояса. Ценой невероятных усилий я добрался до места, где вода доходила мне до коленей. Тогда я решил ползти, стал на четвереньки и пополз к берегу, но тщетно — волны отталкивали меня назад. Мелкий колючий песок растер рану на колене, я понял, что она начала кровоточить, но боли в тот момент не чувствовал. Кончики пальцев были ободраны до мяса, песок забивался под ногти, но я погрузил в него пальцы еще глубже и рванулся вперед. Вдруг меня снова охватил страх: земля, позолоченные солнцем пальмы закачались перед глазами, и мне показалось, что я стою на зыбучем песке, что меня заглатывает земля. Страх придал мне силы, и я, превозмогая боль, не щадя ободранных, кровоточащих пальцев, продолжал ползти против волн. Десять минут спустя все пережитые страдания, десятидневные голод и жажда дали себя знать — и, чуть живой, я упал на твердую и теплую землю и долго лежал, ни о чем не думая, никого не благословляя, даже не радуясь тому, что благодаря воле, надежде, неистребимому желанию жить я наконец нашел спасение на неведомом тихом берегу.

Оказавшись на земле, прежде всего ощущаешь тишину. Спустя некоторое время начинаешь слышать отдаленный печальный ропот волн и уже вслед за ним, услышав шум ветра в пальмовых ветвях, начинаешь наконец понимать, что ты на суше, что ты спасен, хоть и лежишь неизвестно где.

Придя в себя, я начал оглядывать все вокруг. Место казалось диким. Глаза мои инстинктивно искали следы человеческого присутствия, и метрах в двадцати от себя я увидел изгородь из колючей проволоки. Рядом проходила узкая и извилистая дорога со следами копыт, вдоль которой была разбросана скорлупа кокосовых орехов. Эти доказательства присутствия человека вызвали во мне безграничную радость. Я уронил голову на песок и стал ждать.

Понемногу силы возвращались ко мне. Был седьмой час, и солнце поднималось все выше над горизонтом. У дороги среди скорлупы я заметил несколько целых орехов. Я подполз к ним, прислонился к стволу пальмы и сжал между коленей круглый гладкий орех. Как и пять дней назад, когда поймал рыбу, я жадно искал в орехе места, через которые можно было бы добраться до содержимого. Поворачивая плод в руках, я слышал внутри плеск жидкости. Этот приглушенный звук еще сильнее возбуждал жажду. За десять дней, проведенных в море, у меня ни разу не было чувства, что я схожу с ума; но теперь, когда я вертел в руках кокосовый орех и слышал плеск свежего, чистого, недоступного сока, я ощутил себя на грани помешательства.

В кокосовом орехе, в верхней его части, есть три глазка, расположенные в форме треугольника, но для того, чтобы пробуравить их, нужно мачете. У меня же были только мои ключи. Я несколько раз пытался пробить ключами плотную шероховатую скорлупу. Наконец я сдался, отшвырнул орех в сторону и снова услышал, как заплескался сок.

Моей последней надеждой оставалась дорога. Скорлупа разбитых орехов говорила о том, что кто-то приходит сюда срывать их с деревьев. Это означало, что жилье где-то близко, потому что никто не станет ходить слишком далеко за тяжелыми кокосовыми орехами.

Я думал об этом, прислонившись к стволу пальмы, когда вдруг услышал далекий собачий лай. Я насторожился. Послышалось звяканье металла. Звуки доносились со стороны дороги, и они приближались.

Это была молодая, невероятно худая негритянка, одетая в белое. Она несла алюминиевую кастрюльку, и крышка мерно позвякивала в такт ее шагам. «В какой я стране?» — подумал я, глядя на приближающуюся женщину, похожую на негритянку с Ямайки. Я подумал о Сан-Андресе и Провиденсии, обо всех Антильских островах. Судьба посылала мне первый благоприятный случай, но он мог оказаться и последним. «Понимает ли она по-испански?» — подумал я, стараясь угадать что-нибудь по ее лицу. Она шлепала по дороге своими пыльными туфлями, ничего не замечая. Я очень боялся упустить этот случай, и от волнения у меня родилась абсурдная мысль, что, если я заговорю по-испански, она меня не поймет и, бросив на произвол судьбы, оставит лежать тут, на краю дороги.

— Хэлло, хэлло! — умоляюще проговорил я.

Девушка повернула ко мне голову, и ее большие глаза раскрылись от испуга еще шире.

— Help me! («Помоги мне!» (англ.).) — крикнул я в полной уверенности, что она меня понимает.

Заколебавшись, она огляделась вокруг и, испуганная, пустилась бежать по дороге.

Я думал, что умру от горя. На мгновение я увидел себя мертвым и растерзанным кондорами. Но тут я услышал собачий лай. Он приближался. Сердце мое забилось сильней, я уперся руками в землю и поднял голову. Я ждал. Прошла минута, еще минута. Лай раздавался все ближе, но вдруг все смолкло, и я уже не слышал ничего, кроме шума прибоя и шелеста листьев на верхушках кокосовых пальм. Наконец, когда истекла самая длинная минута в моей жизни, появился тощий пес, а за ним осел с двумя корзинами. Следом шел бледнолицый белый мужчина в соломенной шляпе; брюки его были подвернуты выше коленей, за спиной у него висел карабин.

Выйдя из-за поворота и увидев меня, он остановился в изумлении. Собака, подняв хвост палкой, подошла и обнюхала меня. Незнакомец молча, не двигаясь, стоял на месте; потом он снял с плеча карабин, поставил его прикладом на землю и застыл, по-прежнему не сводя с меня глаз.

Не знаю почему, но я думал, что могу находиться где угодно, только не в Колумбии. Не вполне уверенный, что он поймет меня, я решил все же заговорить по-испански.

— Сеньор, помогите мне! — сказал я.

Человек не ответил, а продолжал рассматривать меня, не мигая; взгляд его был непроницаем. «Не хватает только, чтобы он пристрелил меня», — равнодушно подумал я. Собака лизала мне лицо, но у меня не было сил отогнать ее.

— Помогите же мне! — повторил я умоляюще, уже теряя надежду, что он поймет меня.

— Что с вами? — спросил он участливо.

Как только я услышал его голос, я сразу понял, что не меньше голода, жажды и отчаянья меня мучило желание рассказать кому-нибудь все, что со мной случилось. От возбуждения давясь словами, я выпалил:

— Я Луис Алехандро Беласко, один из моряков с эсминца «Кальдас», упавших в море 28 февраля.

Я был уверен, что все должны знать об этом. Думал, что, как только я назову свое имя, этот человек бросится помогать мне. Но он даже не пошевелился. Он по-прежнему смотрел на меня, ничуть не беспокоясь о собаке, которая лизала теперь мое раненое колено.

— Вы кур возите? — спросил он, решив, вероятно, что я с какого-нибудь каботажного судна, торгующего птицей и свиньями.

— Нет, я военный моряк.

Только тогда незнакомец начал двигаться. Он закинул карабин за спину, сдвинул шляпу к затылку и сказал:

— Я отвезу на пристань эту проволоку и вернусь за вами.

Я испугался, что еще одна возможность спасения от меня ускользнет.

— Вы обязательно вернетесь? — спросил я встревоженно.

Он ответил, что вернется. Сказал, что вернется непременно. А потом дружелюбно улыбнулся мне и погнал осла, продолжая свой путь. Собака осталась со мной и все обнюхивала меня. И только когда человек был уже довольно далеко, я догадался спросить и почти прокричал ему вслед:

— Что это за страна?

И он с необыкновенной простотой и естественностью дал ответ, который я меньше всего ожидал услышать:

— Колумбия.

Шестьсот человек провожают меня в Сан-Хуан

Как и обещал, он вернулся. Я не успел еще начать беспокоиться (прошло не больше пятнадцати минут), он уже возвращался со своим ослом, корзины на спине которого были теперь пустыми, в сопровождении негритянки с алюминиевой кастрюлей. Она, как я узнал потом, была его женой. Все это время собака не отходила от меня. Она перестала обнюхивать меня и лизать мои раны и лежала рядом в полудреме, пока не увидела приближающегося осла; тогда она вскочила и замахала хвостом.

— Идти сможете? — спросил незнакомец.

— Попробую, — сказал я и попытался встать, но тут же свалился.

— Не сможете, — сказал мужчина, подхватывая меня.

Они с женой посадили меня на осла, стали по бокам, держа меня под руки, и мы тронулись в путь. Собака радостно прыгала впереди.

Вдоль всей дороги росли кокосовые пальмы. В море я терпел жажду, но теперь, двигаясь по извилистой тропе, окаймленной пальмами, я больше не мог выдержать ни минуты. Я попросил дать мне кокосового сока.

— Я не взял с собой мачете, — сказал он мне.

Но сказал он неправду: мачете висело у него на поясе. Позже я узнал, почему он отказал мне. Оказывается, он съездил в соседнее селение, которое находилось в двух километрах от места, где я лежал, и поговорил с людьми, и те сказали, что мне нельзя ничего давать, пока врач меня не осмотрит. А ближайший врач был в двух днях пути оттуда, в Сан-Хуане-де-Ураба.

Через полчаса мы пришли к дому — деревянному строению с железной крышей, стоявшему у дороги. Там были еще трое мужчин и две женщины. Все вместе они сняли меня с осла, отнесли в комнату и уложили на постель. Одна из женщин пошла на кухню, принесла кастрюлю кипятка, заваренного корицей, и села у постели, чтобы попоить меня из ложки. После первого глотка мне страшно захотелось еще, но уже после второго я успокоился, и тогда мне захотелось рассказать все, что со мной случилось.

Никто из них ничего об этом не знал. Я хотел рассказать им все по порядку, чтобы они узнали, как я спасся. Я считал почему-то, что в каком бы месте на земле я ни очутился, там все уже будут знать о катастрофе, и был раздосадован, когда понял, что ошибался. Женщина между тем поила меня из ложки, как больного ребенка.

Несколько раз я принимался рассказывать. Четверо мужчин и две другие женщины невозмутимо стояли у моей постели и смотрели на меня. Это напоминало какую-то торжественную церемонию. Если бы не чувство радости от сознания того, что я спасся от акул, от бесчисленных опасностей моря, подстерегавших меня в течение десяти дней, я бы подумал, что вокруг меня существа с другой планеты.

Женщина, которая меня поила, была, несомненно, очень доброй. Как только я принимался рассказывать, она говорила мне:

— Молчите пока, потом расскажете.

В то время я бы съел все, что попало мне под руку. Из кухни до меня доходил ароматный пар готовящегося завтрака, но все мои просьбы были напрасны:

— Когда врач осмотрит, мы вас накормим.

Но врач так и не пришел. Каждые десять минут мне давали по нескольку ложек сладкой воды. Младшая из женщин, совсем еще девочка, мягкой тканью, смоченной в теплой воде, промыла мои раны. Время шло, и с каждым часом я чувствовал себя все лучше. Я видел, что меня окружают друзья. Если бы они вместо того, чтобы поить меня сладкой водой, сразу накормили меня, организм мой этого не выдержал бы.

Человека, который нашел меня на дороге, звали Дамасо Имитела. В тот же день в десять часов утра он отправился в ближайшее селение Мулатос и вернулся с несколькими полицейскими. Они тоже ничего не знали о случившемся: газеты туда не доходят. В одном магазине есть электрогенератор, и на его энергии работают холодильник и радиоприемник, но там не слушают известия. Как я потом узнал, когда Дамасо Имитела рассказал инспектору полиции о том, что нашел меня на берегу и что я с эсминца «Кальдас», то пустили электрогенератор, включили приемник и весь день слушали известия из Картахены. Но о катастрофе уже не говорилось, и только с наступлением ночи диктор кратко упомянул о случившемся. Тогда инспектор полиции, все полицейские и шестьдесят человек жителей Мулатоса отправились в путь, чтобы оказать мне помощь. В начале первого ночи они наводнили дом и своими криками прервали мой первый спокойный сон за последние 12 дней.

Казалось, все жители Мулатоса, мужчины, женщины и дети, пришли, чтобы посмотреть на меня. Так я впервые встретился с толпой любопытных; в последующие дни такие толпы окружали меня повсюду. Многие принесли с собой керосиновые лампы и карманные фонарики. Поднимая меня с постели, инспектор полиции и его многочисленные помощники разодрали мне обожженную кожу. Они устроили настоящую свалку.

Было очень душно. Я задыхался, окруженный толпой благожелателей. Когда меня вынесли на улицу, я был ослеплен светом множества ламп и карманных фонариков, светивших мне прямо в лицо. В гуле человеческих голосов выделялся голос инспектора, отдававшего приказания. Конца моим странствиям все еще не было видно. С тех пор как упал с эсминца, я непрестанно двигался в неизвестном направлении, и в это утро продолжал двигаться, по-прежнему не зная куда, не представляя себе, что со мной собирается сделать эта заботливая толпа.

Дорога до Мулатоса оказалась длинной и трудной. Меня уложили на гамак, прикрепленный к двум длинным жердям, и восемь человек — по два на каждом конце жердей — понесли по узкой извилистой дороге, освещаемой светом ламп. Мы шли под открытым небом, а от света ламп было жарко, как в запертой комнате. Восемь человек менялись через каждые полчаса. Мне в это время давали по нескольку глотков воды и кусочки содового печенья. Хотелось знать, куда меня несут, что собираются со мной сделать, но вокруг говорили все разом, и понять что-либо было невозможно. Не говорил один я: инспектор полиции, руководивший людьми, запретил подходить ко мне и задавать вопросы. До моих ушей доносились крики, приказания, обрывки фраз. Когда мы пошли по длинной улице Мулатоса, полицейские уже не могли удерживать толпу, рвавшуюся ко мне. Было около восьми часов утра.

Мулатос — рыбацкое поселение, в котором нет телеграфа. Ближайший городок — Сан-Хуан-де-Ураба. Туда два раза в неделю прилетает из Монтерии небольшой самолет. Когда мы вошли в поселок, я подумал, что наконец мы пришли куда-то и хоть что-нибудь теперь для меня прояснится — может быть, я получу известия о родных. Но на самом деле в Мулатосе я был только на половине своего пути. Меня поместили в одном из домов селения, и все жители стали в очередь, чтобы посмотреть на меня. Я вспомнил о факире, которого за 50 сентаво я видел два года назад в Боготе. Чтобы увидеть его, надо было простоять несколько часов в длинной очереди, и когда наконец ты входил в комнату, где в стеклянной урне сидел факир, не хотелось уже никого и ничего видеть, а хотелось только поскорее выйти наружу, чтобы размять ноги и вдохнуть свежего воздуха.

Разница между факиром и мной была та, что факир жил под стеклянным колпаком и сидел без пищи девятые сутки; а я провел без еды десять суток посреди моря да еще сутки, лежа в постели. Передо мной проходила нескончаемая вереница лиц — белых, черных. Духота была страшная. Я уже чувствовал себя достаточно хорошо, чтобы отнестись ко всему этому с юмором, и подумал, что вполне могли бы продавать у входа билеты и показывать меня за деньги.

В том же гамаке из Мулатоса меня потащили в Сан-Хуан-де-Ураба, но сопровождавшая толпа сильно выросла — теперь в ней было не менее 600 человек. Среди них женщины, дети и даже животные: некоторые ехали верхом на ослах. Но большинство шло пешком. Шли почти целый день. Окруженный таким множеством людей, которые по очереди несли меня, я чувствовал, как постепенно возвращаются ко мне силы. Думаю, что весь Мулатос забросил тогда свои дела. С раннего утра заработал электрогенератор, и из радиоприемника, включенного на полную мощность, зазвучала музыка. Было как на празднике. А я, виновник торжества, лежал на кровати, и все селение стало в очередь, чтобы увидеть меня; и те же самые люди длинным караваном, запрудившим извилистую дорогу, отправились проводить меня в Сан-Хуан-де-Ураба.

Всю дорогу мне очень хотелось есть и пить. Кусочки содового печенья, небольшие глотки воды подкрепили меня, но в то же время обострили голод и жажду. Наше вступление в Сан-Хуан-де-Ураба напомнило мне сельский праздник. Встретить нас вышли все жители этого живописного, овеваемого морским ветром городка. Власти заранее приняли меры, и полиции удалось сдержать толпу, вышедшую на улицы, чтобы увидеть меня.

Таким был конец моего путешествия. Доктор Умберто Гомес, первый обследовавший меня врач, объявил мне радостную новость, но прежде осмотрел меня, чтобы убедиться в том, что я смогу ее выдержать, и только потом, погладив меня по щеке, сказал с доброй улыбкой:

— Самолет ждет вас. Вы полетите в Картахену и там встретитесь с родными.

Мой героизм заключается только в том, что я не дал себе умереть

Никогда бы я не подумал, что человек может превратиться в героя только потому, что пробыл десять дней на плоту, терпя голод и жажду. А ведь ничего другого я не мог сделать. Если бы на плоту был запас пресной воды и галеты, компас и рыболовные снасти, я, наверное, тоже был бы жив и здоров, как и теперь, но с одним различием: меня бы не считали героем. Таким образом, героизм в данном случае заключается лишь в том, что я не дал себе умереть от голода и жажды в течение десяти дней.

Я не прилагал никаких усилий к тому, чтобы стать героем, — я думал только о том, чтобы спастись. Но так как мое спасение само по себе оказалось окруженным ореолом славы, то получилось нечто вроде торта с сюрпризом, и мне не осталось ничего, кроме как принять свое спасение вместе со своим геройством.

Меня спрашивают, как чувствуют себя герои. Я не знаю, что на это ответить. Сам я чувствую себя таким же, как прежде. Ни внутренне, ни внешне я не изменился. Ожоги от солнца уже не болят, рана на колене зажила. Я тот же самый Алехандро Беласко, и это ничуть меня не огорчает.

Кто изменился, так это люди вокруг меня. Мои друзья любят меня больше прежнего. Наверно, и враги мои ненавидят меня еще сильней, чем прежде, хотя не думаю, чтобы у меня были враги. Когда на улице меня узнают, то начинают рассматривать как диковинного зверя; и поэтому я решил ходить в штатском до тех пор, пока люди не позабудут, что я пробыл десять суток на плоту, лишенный воды и пищи.

Когда становишься известным, то прежде всего создается впечатление, что днем и ночью всем и каждому хочется, чтобы ты говорил о себе. Я понял это еще в военно-морском госпитале Картахены, где ко мне приставили часового, чтобы никто не мог со мной говорить. Через три дня я уже чувствовал себя хорошо, но мне по-прежнему не разрешали выходить на улицу. Я уже знал, что, когда меня выпустят, придется без конца рассказывать всем свою историю. Часовые говорили мне, что в Картахену понаехало множество репортеров со всех концов страны, чтобы брать у меня интервью и фотографировать меня. Один из них, с двадцатисантиметровыми усами, сделал пятьдесят снимков, но ему так и не позволили расспрашивать меня о моих приключениях. Другой, превосходивший его отвагой, переоделся врачом, обманул часового и проник в мою палату. Он имел шумный и заслуженный успех, но ему пришлось нелегко. Вот как это было.

В мою палату могли входить только мой отец, часовые, врачи и санитары госпиталя. И вот однажды ко мне вошел врач, которого я никогда раньше не видел — очень молодой, в обычном белом халате, в очках и со стетоскопом на шее. Вошел он стремительно, не сказав ни слова. Унтер-офицер охраны растерянно посмотрел на него, затем потребовал удостоверение. Молодой врач обшарил все карманы и, слегка смутившись, сказал, что позабыл взять с собой документы. Тогда унтер-офицер заявил ему, что говорить со мной он не сможет без специального разрешения директора больницы. Оба пошли к директору. Через пятнадцать минут они вернулись.

Первым вошел унтер-офицер и сообщил, что врачу дали разрешение осматривать меня в течение пятнадцати минут.

— Это психиатр из Боготы, но мне сдается, что он переодетый репортер, — добавил унтер-офицер.

— Почему? — спросил я.

— Потому что он очень испуган. А потом, психиатры не пользуются стетоскопом.

Тем не менее он беседовал с директором госпиталя в течение десяти минут, прибегая к сложным медицинским терминам, и они пришли к соглашению.

Не знаю, повлиял ли на меня разговор с унтер-офицером, но, когда молодой врач вошел в палату, он уже не казался мне врачом. И репортером тоже не казался: до этого я никогда не встречался с репортерами. Он был похож на переодетого священника. Он как будто не знал, с чего начать; на самом же деле он просто искал способа удалить из комнаты унтер-офицера.

— Будьте добры, — обратился он к нему, — достаньте где-нибудь лист бумаги.

Он, наверно, полагал, что унтер-офицер пойдет за бумагой в контору. Но был приказ ни в коем случае не оставлять меня одного, так что унтер-офицер только выглянул в коридор и крикнул:

— Принесите-ка поскорей писчей бумаги!

Моментально появилась бумага. Прошло уже более пяти минут, а врач все еще не задал ни одного вопроса. Получив бумагу, он приступил к обследованию: дал мне лист и попросил нарисовать корабль. Я нарисовал. Потом он попросил подписать рисунок. Я сделал и это. Затем он попросил нарисовать загородный дом. Я как можно лучше нарисовал дом и цветущий банан рядом. Он попросил подписаться, и тогда я окончательно убедился в том, что это переодетый репортер. Но он продолжал играть роль врача.

Когда я кончил рисование, он взял рисунки, посмотрел на них, сказал что-то и стал задавать мне вопросы относительно моего приключения. Дежурный напомнил ему, что задавать мне такие вопросы запрещено. Тогда он начал осматривать меня, как это делают обыкновенные врачи. Руки у него были ледяные. Если бы дежурный потрогал их, он бы тут же выбросил его из комнаты. Но я ничего не сказал: нервозность этого человека и то, что это в самом деле мог быть переодетый репортер, очень располагали меня к нему. Пятнадцать минут еще не истекли, когда он, забрав листы, бросился вон.

На следующий день поднялась страшная суматоха: рисунки со стрелочками и надписями появились на первой полосе газеты «Эль тьемпо». «Вот где я стоял», — говорила надпись, и стрелочка указывала на мостик корабля. Они ошиблись: я стоял не на мостике, а на корме. Но рисунки были мои.

Этот случай открыл мне глаза на интерес, который газеты проявляли к моему десятидневному плаванию. Интерес этот разделяли все, и даже мои товарищи по команде потом не раз просили меня рассказать им всю историю. Когда я приехал в Боготу уже почти совсем выздоровевший, я понял, что в моей жизни произошла важная перемена. Меня встретили на аэродроме с почестями, президент республики поздравил меня с подвигом, представил к награде. Я узнал, что останусь служить на флоте, но буду повышен в звании.

...Кроме того, меня ожидало еще кое-что, о чем я и не подозревал: предложения торговых фирм. Я был очень доволен своими часами, которые шли точно все десять дней моей одиссеи, но мне не приходило в голову, что это может принести какую-то пользу часовой фирме; тем не менее она вручила мне пятьсот песо и новенькие часы. За то, что я употреблял определенный сорт жевательной резины и подтвердил это в одном объявлении, мне дали тысячу песо, а обувная фирма, ботинки которой я носил, дала мне за мое заявление две тысячи. За то, что я разрешил передать мою историю по радио, мне дали пять тысяч... Никогда бы не подумал, что прожить десять дней в море без еды и питья окажется таким выгодным делом, но это так: на сегодняшний день я получил уже почти десять тысяч песо. Однако повторить свое приключение я бы не согласился и за миллион.

В моей жизни героя нет ничего примечательного. Я встаю в десять часов утра и отправляюсь в кафе поболтать с приятелями или же иду в какое-нибудь рекламное агентство, где на основе моих приключений готовят новое объявление. Почти ежедневно я хожу в кино, и не один, но имя спутницы называть не стану, пусть оно останется про запас.

Каждый день я получаю отовсюду письма. Пишут незнакомые мне люди. От Перейры, подписавшегося X. В. С, я получил длинную поэму с многократными упоминаниями плотов и чаек. Мне часто пишет Мэри Эддрес, заказавшая молебен за упокой моей души в дни, когда я плыл на плоту.

Я рассказал свою историю по радио и телевидению, рассказывал ее своим друзьям и еще рассказал старушке вдове, у которой есть большой альбом с фотографиями и которая пригласила меня к себе в гости. Некоторые утверждают, что вся эта история — фантастический вымысел. Интересно, что в таком случае я делал все эти десять дней?

Габриэль Гарсиа Маркес

Перевел с испанского Дионисио Гарсиа

Как выращивают посуду

«Беззаботны жители полуденных краев! Все дает им Природа, лишь протяни руку взять: и пропитание, и одежду, и даже посуду...»

Маркиз де Суай, Путешествие в жаркие страны. 1722 год.

Никак не могу я согласиться с маркизом, особенно насчет посуды, потому что знаю, как эту посуду делают у нас в Средней Азии. А при этом могу поклясться, что и в 1722 году посуду эту делали так же и рецепт изготовления был тот же.

Я говорю о тыквах-бутылках. У нас — в Киргизии, Таджикистане, Узбекистане — они по-прежнему в ходу. Слов нет, тыквы эти не единственная посуда в доме, есть и фарфоровая, и керамическая, и металлическая. А есть и тыквенная. И кое в чем тыквенная посуда превосходит любую другую. Например, кумыс в ней не портится. Киргизы в горных кишлаках Самаркандской области выращивают специальный сорт тыквы-бутылки для закваски, хранения и перевозки кумыса. Потому что кумыс, в какую посуду ни налей, хоть в самую чистую, эмалированную, быстро теряет свой вкус и лечебные качества. А в тыквенной бутыли его можно несколько дней везти, н ничего с ним не случится.

У тыквы, из которой делают посуду, тонкая и прочная кожура, а внутри она пустая, мякоти почти нет, только немного семян. И все-таки это не готовая посуда. Посуду из нее надо сделать.

Когда плети тыквы становятся достаточно длинными, их направляют на забор или на специальную загородочку. Плети растут буйно, цепляясь за что попало, и вьюном ползут вверх. Так и надо, чтоб ползли вверх, потому что завязь плода тыквы с момента появления должна висеть, чтобы дно будущей посуды ни с чем не соприкасалось. И так тыква растет и в длину вытягивается, и от этого появляется у нее горлышко.

Тыквы собирают осенью после первого заморозка. К этому времени кожура становится твердой. Горлышко на конце срезают, насыпают в тыкву дробленые камешки и долго взбалтывают. Высыпают и снова раз десять так делают. Грани у камешков острые, они срезают тонкие высохшие пленки внутри тыквы. Внутренность тыквы становится чистой. Почти. Теперь надо довести до полной чистоты. В тыкву насыпают горячую золу и опять взбалтывают. Горячая зола начисто выжигает все лишнее на стенках тыквы и как бы шлифует их изнутри.

Но и тут тыквиным «мукам» не конец. Ее промывают кипящим арчовым наваром. (Арча — это можжевельник.) Потом тыкву сушат. После сушки коптят на арчовом дыму. И после всего этого в тыкву наливают растительное масло. Она постепенно впитывает масло и становится красной и блестящей. Вот теперь посуда из тыквы готова.

Так делают тыкву-бутыль для кумыса. В иную литров пятнадцать входит.

Можно сделать из тыквы посуду и для других целей. Тогда делать надо немножко по-другому. Можно с тыквой-бутылью плавать: только для этого горлышко ей не обрезают; просто связывают веревкой несколько тыкв. Много еще чего можно из тыквы сделать. Только уметь надо. Природа ведь дает только тыкву, а все остальное делает человек.

Т. Батыркулов

Content

Вокруг Света Журнал «Вокруг Света» №07 за 1971 год

Пинежские саночки

Многоцветная Монголия

Три загадки Марса

Красный ветер

Купите, сеньор, мои руки

Каскадёр

Когда шел афганец

Восток есть Восток

Палатка на тонком льду

Таинственный зверь йесин

Нить Ариадны

Сокровища испанского галеаса

Десять дней на плоту в Карибском море

Как выращивают посуду