Вокруг Света

Журнал «Вокруг Света» №08 за 1971 год

Путь к руде

Михайловский рудник с самого начала вскрышных работ был объявлен комсомольской ударной стройкой. Сейчас штаб ударной стройки перенесен на главнейший объект — строительство Михайловского горно-обогатительного комбината. Вместе с советской молодежью трудятся на этом объекте 600 парней и девчат из Болгарии. К концу девятой пятилетки Михайловское месторождение будет давать 17 миллионов тонн руды в год. Михайловские разработки — это лишь одна точка на КМА. Лебединский горно-обогатительный комбинат, строящийся в Губкине, в скором времени будет выдавать в год 30 миллионов тонн сырой руды и 13,5 миллиона тонн концентрата. Разворачивается строительство Курской атомной электростанции. Когда ее энергия хлынет в КМА, в землю вгрызутся новые машины, и потечет новый мощный поток РУДЫ... Выполняется задание Директив XXIV съезда партии: «Приступить к созданию нового промышленного комплекса общесоюзного значения на базе минеральных ресурсов Курской магнитной аномалии».

Мне показали холм, который собирались взорвать. Неподалеку стояли бурильные машины и оранжевые с черными ковшами экскаваторы. Приземистые и мощные, как танки. Один из них стоял на возвышении метрах в четырехстах. Можно было бы забраться в него или спрятаться за его гусеницами, когда начнут валиться с неба осколки руды. И горноспасатели соглашались — да, можно. Взрывчатка заложена рядами и будет подрываться не одним махом, а ряд за рядом, с интервалами в двадцать пять сотых долей секунды, отчего взрывная волна пойдет в заданном направлении. Но главный инженер по технике безопасности сказал, что при таком взрыве — тридцать шесть тонн взрывчатки! — находиться можно не ближе чем за семьсот метров от взрыва. Он отвез меня на край карьера, показал место, где я должен стоять, сказал, чтобы после взрыва спрятался за столб, и уехал вниз, в карьер. Ему нужно было сразу после взрыва вместе с горноспасателями обследовать воронки.

Я пробрался немного ближе. До того места, где стоял наблюдатель с красным флажком. Ему было приказано дальше никого не пускать, и он меня дальше не пустил. И все-таки для съемки это было далековато.

Карьер уже покинули люди. Только справа, в далеком от взрывов конце, еще сновали самосвалы, гудками перекликались шагающие экскаваторы с электропоездами-рудовозами, гремели слова команд на огромном, как линкор, роторном экскаваторе. Было такое ощущение, что стоишь над ущельем где-нибудь в горах. Все — и экскаваторы, и машины — казалось меньше спичечного коробка. Даже тот роторный экскаватор, рядом с которым я почувствовал себя почти микроскопическим, легко бы затерялся в карьере.

— Вот, — сказал наблюдатель, поглядывая на меня и явно опасаясь, что я убегу куда-нибудь вперед. — Едут. Шнур запалили... Теперь через пять-семь минут рванет. Давай посидим.

Мы сели.

Внизу, по сверкающей на солнце дороге, медленно уползал от того места, где будет взрыв, красновато-бурый КРАЗ подрывников. Дважды нервно взвыла сирена, и стало очень тихо. Энергию отключили, и все огромные механизмы, которые только что вскрывали верхний пласт земли, обнажали красноватые залежи породы — драгоценной железной руды, — остановились. Настал черед поработать самой титанической силе.

Уж больно медленно отъезжали подрывники. Вопрос сам невольно вырвался у меня:

— А если мотор заглохнет?

— Успеют, — не отрывая взгляда от холма, где вился легонький след дыма, сказал наблюдатель. — Успеют до укрытия пешком дойти. Все рассчитано.

Минуты тянулись медленно, как часы. Вот машина выехала за опасную черту, остановилась.

Нет, описать взрыв невозможно. Это надо увидеть, потому что все длится меньше секунды. В тишине взламывается земля, не успеваешь уследить, как она раскололась, а черные стрелы уже взметнулись на сотню метров вверх, к небу. И только тут раздается треск, как после вспыхнувшей молнии. Грохочет гром, огонь пожирает основание дымящегося фонтана, и фонтан на глазах расплывается, опадает.

— Пора прятаться, — говорит наблюдатель. — Сейчас камни начнут падать. Вон летят.

Долго же они летят...

Десятки огромных самосвалов, едва разошелся дым, устремились в карьер. Шоферы обгоняли друг друга, торопились первыми встать под ковши экскаваторов, которые загрузят их по самую крышу красноватыми обломками железной руды, потому что в этом заключалась их работа, в этом был смысл. Через несколько минут протяжно взвыла сирена, и весь механизм огромного Михайловского рудника на месторождении Курской магнитной аномалии пришел в движение. В тот же момент большая руда потекла к доменным печам.

В. Орлов, наш спец. корр.

Время распахнутых недр

Курский кратер

Место, куда я ехал, называлось Лебеди. Лебеди... В зелени лежат темные и тихие озера, плывут по ним белоснежные царь-птицы — как в сказке. Лебеди...

...Почти подо мной земля кончалась. Нет, не кончалась, а уходила вниз, вниз, открывалась колоссальной овальной чашей, чьи берега разнесены километра на три: кричи — даже эха не будет. Стены кратера слоисто расписаны. Тонкий черноватый прослой почвы, снежные мела, канареечные пески, коричневатые суглинки, серые глины и, наконец, в самом низу чуть зеленоватые железистые кварциты и она — руда. Темно-вишневая, точно запекшаяся кровь.

Это были Лебеди. То место, где стояло село с поэтическим именем. Теперь его нет. Парит, что ли, незримо в воздухе над этой чашей. Над Лебединским карьером. Жителям дали хорошие ссуды, построили они новые дома, кто хотел — перевезли старые. Их нынешние беленькие добротные домики стоят у шоссе. На месте прежней деревни теперь могучее предприятие КМА.

Курская магнитная аномалия. Два подземных железных хребта, с юго-востока на северо-запад, восемьсот пятьдесят километров в длину и до двухсот пятидесяти в ширину. Величайшее месторождение планеты. Запасы его не исчерпать многим поколениям. Всему свету хватит.

Людей в чаше карьера, можно сказать, и не было. Так, несколько точек, еле движущихся среди отвалов. Землю черпали ковши железных мастодонтов — шагающих экскаваторов; с ревом ползли сорокатонные БелАЗы; кузовы их полнились добычей. «Ископаемые...» Они внизу, подо мной. «Полезные». В них почти все, что окружает меня в городской, да и не только городской, жизни. Мост и отопительная батарея, лайнер и стакан, авторучка и ракета, завод и гривенник — все это сначала было извлечено из недр в первозданном виде. Вся промышленность оттуда, снизу. Порой забываешь об этом, как о воздухе, которым дышишь.

Прошли века — каменный, бронзовый, а сейчас длится век железный. Без железа не нашли бы мы тропу ни к пару, ни к электричеству, ни к атому. Человек вскормлен железом — плугом, лопатой, колесом. Тем железом, чье начало вот в этих темно-вишневых камнях, что лежат на дне чаши. Долгое время масштаб строек любили измерять объемами египетских пирамид. Здесь, на Лебединском руднике, наивно это сравнение. Здесь пирамида Хеопса показалась бы мелкой рядом с чашей, измеряемой кубическими километрами.

Люди, механизмы, машины, взрывы — и вот распахнуты недра земли. Взрыв в карьере — это поразительное зрелище. Сирена. Длинно и коротко. Вдруг желтая молния. Земля разорвалась и вздыбилась. В небо выбросился вихрь огня. Зарево. Гигантский кактус породы встал метров на сто, словно колючками, ощетинился расходящимися струями, весь в коричневых, серых, белых клубах. Небо раскололось в грохоте. В ушах тугой звук, точно вата. Пыль рассеялась: передо мной гора раздробленной породы. Все ожило. Закланялись ковшами экскаваторы, покатили самосвалы. Дел теперь, дел! Поодаль стоят внушительные конусы песка и суглинка. Горы вынутой, перевернутой человеком земли. Чужаки средь окрестного пейзажа. Отвалы. Тихо у их подножия. Желтоватым дымком курятся на ветру вершины. Здесь не увидишь любопытных. Что интересного? Голо, пыль, зной... Под ногами редкие выбросы жиденькой травки. Кое-где лепится пионер откосов и канав мать-и-мачеха. Даже неприхотливой полыни нет. Ее листья, если в земле много железа, становятся ярко-желтыми. Нет золотистой полыни на земле замечательного плодородия, былого чернозема, теперь вскрытого, убранного, засыпанного. Как оборотная сторона медали, лежит голая, бесплодная земля.

Под отвалы, карьеры, сооружения КМА ушло около тринадцати тысяч гектаров. И это лишь начало. Неизбежная плата за сталь и чугун? Взамен железа — хочешь не хочешь — поступайся хлебом? Что прикажете делать? Восхищаться могуществом техники — ах, какие мы сильные! Жалеть травинки? Относиться к убыткам как к должному?

Не по-хозяйски так было бы. Есть проблема. Большая, сложная, срочная, экономическая, психологическая — какая угодно. Вот и начнем с понимания ее сути. Не сегодня она возникла.

Взрыв как шепот

Все началось с магнитной стрелки у астронома Иноходцева двести лет назад. Ее северный конец почему-то сильно отклонился в этих местах к западу и вниз. В Петербурге не поверили и забыли об этом случае. Через сто лет то же самое случилось здесь у приват-доцента Смирнова. Тогда в экспедицию отправился профессор Московского университета Лейст. Закончив съемку, он объявил, что под курской землей — двести пятьдесят миллиардов пудов магнитной руды. Но единственная пробуренная здесь скважина до нее не дошла. «Ан, значит, и руды никакой нет!» — объявили тогдашние теоретики. Но через полтора года после революции по прямому указанию В. И. Ленина началась геологоразведка. Буквально под носом у войск Деникина.

И вот спустя время в точке самой сильной аномалии из скважины был поднят столбик руды.

На эту историю накладывается другая.

Два с половиной века назад Петр I издал указ о «горной свободе»: «Соизволяется всем и каждому во всех местах, как на собственных, так и на чужих землях, искать, плавить и чистить всякие металлы, минералы, земли, каменья...» Ибо «...от рудокопных заводов и прилежного устроения оных земля обогатеет и процветет, и пустые и бесплодные места многолюдством населятся».

Екатерина II указ отменила в угоду владельцам поместий, дворянам, чей капитал наращивался трудом земледельца.

Было и другое. Больше века назад курские крестьяне обнаружили в своих краях выход железистых кварцитов (те близко подходили к поверхности, их вскрыла промоина в овраге). Это верно, что российская деревня была темна, но не настолько, как мы иногда думаем: крестьяне распознали железо. Распознали и завалили обнажение навозом. Чтобы помещик не узнал, не пронюхал, не согнал с земли.

Вот какие столетние узлы закручивались тут, на русском черноземе. Хлеб и железо... Кто победит?

Но ведь они не противники... Без хлеба не будет железа, без железа плугов и машин не получишь много хлеба. Так-то оно так, но...

Прогресс — вещь парадоксальная. Рудный девятнадцатый (отчасти двадцатый) век был веком шахт; карьеров тогда было немного. Но затем они обошли шахты на крутых технических виражах. Возможным это стало благодаря современной технике: эффективное бурение, точные взрывы пород, экскаваторы, земснаряды — чего только не увидишь сейчас в песчаных, глиняных, каменных, рудных чашах под небом!

Велики преимущества карьера перед шахтой. В три-семь раз выше производительность, в два-три раз ниже себестоимость. Да и незачем в конце концов человеку быть кротом, над которым грозно висит толща пород.

Половину полезных ископаемых люди берут уже не из-под земли, а из открытых солнцу недр. И будут брать еще больше. Все глубже уходят чаши в твердь планеты. Уже есть рабочие впадины на семьсот метров. Оттуда и взрыв как шепот. На горняцкую вахту встают атом, химия, звук. Идет Время Распахнутых Недр. Дорога открыта...

Всякая ли? Неосмысленный, вслепую пущенный прогресс, он может позади себя и пустыню оставить; давно-давно писали об этом и Маркс и Энгельс.

Ненарушенной земли становится все меньше. В Соединенных Штатах отвалы расползлись на четыреста тысяч гектаров, а к 1980 году карьеры сгрызут у американцев два миллиона. У себя мы скоро будем каждый год отдавать под отвалы до семи тысяч гектаров.

Землю мы отдавали, отдаем, будем отдавать под строительство. Но с обычным строительством все-таки легче: мало ли плохих земель, пусть они в основном и идут под котлованы! Высшей властью страны — Верховным Советом приняты недавно и действуют «Основы земельного законодательства Союза ССР и союзных республик», Указ «Об административной ответственности за нарушение земельного законодательства». Порядок наводится, строгий, справедливый порядок.

С карьерами трудней. Руде не прикажешь лечь там, где хотелось бы! Вот залегла под чернозем — не подвинешь. Можно зато и должно сдвинуть кое-что в нашей психологии.

Я был на гидроотвале Лебединского рудника. Он располагается в логу. Место так и называется — Березовый лог. Правильно, закрывать балки и овраги нужно, их десятки в окрестностях. Но как? Тут взяли и просто засыпали лог вскрышной породой.

На склонах и дне остались сотни тысяч кубометров чернозема. (В самом низу его слой достигал двух метров.) Потерь можно было избежать. Снять надо было сначала чернозем, сохранить его где-то, засыпать лог вскрышной породой, а сверху настелить тот же чернозем. Не было в логу пашни — есть пашня! Карьер создал. Не создал, однако.

В Губкине, можно сказать, на самом борту карьера расположился Научно-исследовательский институт Курской магнитной аномалии — НИИ КМА. Недавно там возникла пока еще маленькая лаборатория рекультивации. Лаборатория продумала и разослала всем-всем «Временные указания по рекультивации территорий, нарушенных предприятиями КМА», а трест «Центроруда» издал неплохие приказы. Уже немало чернозема снимается и хранится.

Алгебра восстановления

Почва — совершенно особое тело нашей планеты, не просто земля. Некоторые биологи доказывают, что почва — живое тело. Может быть, не знаю. Только без почвы ничего не растет. Стоит ободрать ее тонкий слой, и будет пустыня. Когда-то нарастет новая, так и хочется сказать, кожа...

Казалось бы, все элементарно: снял, сложил — и держи, как в копилке, живую основу плодородия.

Но уже тут нас подстерегают тонкости. Оптимальная высота почвенных буртов — десять-двенадцать метров. Места такие бурты занимают много. Да и почва от долгого лежания страдает: первыми теряют активность нижние слои. Потом активность, правда, восстанавливается, но только через несколько лет.

Выходит, самое лучшее — снял при вскрыше верхнюю земельку и тут же уложил ее там, где необходимо. Но так редко получается; чаще без складов не обойтись. Приходится маневрировать тонко, с умом, считая, как и в любом деле, копейку.

И снять почву — не просто пустить экскаватор. Самый ценный слой наверху, там больше гумуса, питательных веществ. Мешать его с нижним — землю портить. Поэтому снимать приходится в два приема: сначала верхний горизонт, потом нижний, и хранить их надо отдельно. Без науки, передовой организации труда, знающих специалистов толку будет немного.

Почвенным слоем, как бы правильно он ни был использован, всего не покроешь. Это понятно. Раньше он прикрывал ровное место, а теперь из-под него вынут и перемещен целый холм — вот «кожи» и не хватает. Тут и начинаются самые сложности. Отвалы, выемки, терриконы зря занимают место, пылят и как бы шепчут на ухо: «Нет в порче земли ничего страшного, не должно тебя это заботить, не должно...» Почва на них образуется недопустимо медленно (если вообще образуется). Так возникает задача: заново создать почву. Из бесплодной земли.

Новая это для нас задача. Аграрный опыт человечества тысячелетиями рос и обогащался только на природой созданных почвах.

Первые попытки озеленения терриконов были у нас в Донбассе в конце сороковых годов. Потом стали «оживлять» золоотвалы теплоэлектростанций и шламовые поля. В 1956—1958 годах был посажен лес на отвалах Суворовских карьеров огнеупорных глин, что в Тульской области, и на угольных разрезах Подмосковного бассейна. На отвалах Лопатинского фосфоритного рудника был разбит сад. Сад плодоносит. Примерно в те же годы началась лесная рекультивация на сланцевых разработках в Эстонии. Лес выращивался и на породных отвалах Воскресенского химического комбината под Москвой, на Брянском фосфоритном заводе. В Грузии восстановлением почв занимался Научно-исследовательский институт почвоведения, агрохимии и мелиорации на Чиатурском месторождении марганца. В Никополе, тоже на марганцевых отвалах, ведет исследования Днепропетровский сельхозинститут; он развивает их также на железорудных карьерах Крыма и угольных разрезах Украины.

Недавно началась вся эта деятельность, недостаточен пока и ее масштаб. Да ведь и то сказать: открытая горная разработка, карьер, — это, по существу, локальное катастрофическое изменение. Сила его воздействия по масштабу близка силам стихийного порядка. Происходит полная ломка среды обитания растений и животных — почвы, грунтовых вод, местного климата. Былое единство связей разорвано. Что происходит потом?

Отвалы из лёссовидных суглинков обычно «самозасаживаются». Ничего этого почти не происходит на отвалах из песка, мела или сланцев. Есть и такие виды отвалов, которые вообще губительны для жизни: если на поверхность вынесены породы, имеющие сильнокислую реакцию, то растения на них жить не будут. Такие голые, лунные, отвалы есть в Подмосковном бассейне да и в других местах.

Вот с каким разнообразием приходится иметь дело: что ни порода, что ни география места, то свои особенности.

Главное все-таки сделано. Доказано: нарушенную землю можно восстановить. Не всюду еще ясно как, но можно. Из голого, пылящего, безобразного удается создавать свои Лебеди, где и зелень, и тихие озера — хоть лебедей пускай. В этом есть своя поэзия, не правда ли?

Новость. Исследованиями, проводимыми по инициативе лаборатории рекультивации, о которой я уже писал, установлено, что травы лучше всего растут на смеси пород, лежащих в надрудной толще КМА. При умелой укладке пород вскрыши в отвалы, оказывается, можно в иных случаях создать почвы плодороднее тех, что были до разработки карьера (исключая черноземные участки, конечно).

Приятная новость, замечательная новость! Но ведь это что значит: хочешь иметь луга, леса, поля взамен уничтоженных — снимай породы с разбором, заботься о них, чуть не аптекарски соблюдай пропорции, укладывай, да планируй, да сажай, да... стоит ли результат хлопот?

Можно и подсчитать. В районе КМА гектар пахотной земли за год приносит до тысячи рублей прибыли. Самое дорогое восстановление гектара нарушенной земли обходится в 8,5 тысячи рублей. В ряде случаев цена снижается до двух тысяч. Итого, средний срок окупаемости трат на восстановление земли — шесть лет и меньше. Меньше, конечно, меньше! Ведь в этом расчете не учтены косвенные убытки, которые причиняет нарушенная земля, — санитарно-гигиенические, эстетические, моральные.

Рекультивация и их устраняет.

А в перспективе есть кое-что и получше.

Казалось бы, карьер без отвалов — это вызов здравому смыслу. Не совсем так, однако. Если рядом или неподалеку есть старый, выработанный карьер, то ведь его можно просто засыпать отвалами молодого соседа и убить сразу двух зайцев: закрыть давнишнюю рану и не занимать землю под новые отвалы. Тогда надо будет думать лишь о ране свежей, новейшей. Избыть ее можно, устроив, например, водоем.

Но две искусственные, разного возраста чаши по соседству — это, в общем, редкость. Не редкость зато другое.

Что они, собственно, такое — отвалы?

Руды и кварциты КМА прикрыты толщей мешающих добыче осадочных пород. Их мощность порой больше ста метров. Но ведь они не что иное, как различные суглинки, супеси, глины, пески, мела и прочее и прочее. Да это же сырье для керамической, гипсовой, стекольной, известковой, невесть еще какой промышленности! Попутные минеральные богатства. Железо железом, но из здешних отходов уже делают или собираются делать краски, цемент, технический мел.

Минерального добра тут походя поднимают из недр так много, что два-три цементных завода, к примеру, не смогли бы его сколько-нибудь заметно убавить. Ну хорошо, а нужны ли, выгодны ли в этом районе десять таких заводов? Надо считать. На то мы и хозяева. Комплексное, безотходное использование минеральных богатств в недалеком будущем может стать вторым и, кто его знает, может быть, главным путем решения проблемы сохранения земли.

Третья забота

Три заботы стоят перед человеком, когда он вмешивается в дела природы: найти богатство, взять богатство, сохранить богатство. Вот так мы и живем — как бы в трех измерениях. Мы неплохо научились находить богатства земли. Мы, в общем, умеем ими пользоваться. Но, расходуя, возобновлять их — этим умением мы еще как следует не овладели.

Потому что заботы такой раньше особенно не было. Потребности малы, возможности невелики — богатства земли казались беспредельными.

Сейчас не то. Быстро надвинулась необходимость считать, сколько еще в земле нефти, сколько на ней пресной воды, сколько над ней кислорода воздуха и сколько ее самой на поверхности. Времени для раскачки не осталось.

В Северо-Чешском угольном бассейне в 1975—1980 годах площадь рекультивируемых и используемых земель вдвое превысит территорию, которая будет нарушена за эти же годы горными работами. Прирост, который перекрывает трату! В этом суть: не только восстанавливать равновесие, но и увеличивать земельные ресурсы. Возрождение природного ландшафта должно стать вторым смыслом технологического процесса добычи, — без этого нам уже не обойтись. Благо не в противостоянии техники природе, а в установлении гармонической связи между ними.

На отвалах рудников КМА я видел молодые посадки и молодую траву. Первые всходы нового... Они не возникли бы здесь, если бы мы не думали о завтрашнем дне, о пользе и убытках так, как должны думать. Не наш это принцип — извлекать прибыль из чего угодно, как угодно, а там хоть трава не расти.

Сталь минус хлеб. Так было. Сталь плюс хлеб — вот уравнение, которое мы решаем, которое неизбежно надо решить.

М. Черток

Дни на Рио-Майо

Некоторое время назад В. П. Зенкович, специалист по морской геологии, доктор географических наук, лауреат Ленинской и Государственной премий, был приглашен в Мексику. Его попросили прокорректировать прогнозы и проекты, касающиеся побережья Калифорнийского залива. Дело в том, что в последние годы многие реки, впадающие в залив, были перегорожены плотинами для целей ирригации и энергетики. Сток в море резко упал. В лагунах, соединенных с морем проливами, увеличилась соленость. Результат — вчетверо сократился важный для страны промысел креветок. Его решено было восстановить. Для этого надо не только изучить биологию креветок, но и исследовать водный режим лагун. Его придется менять — и здесь не обойтись без знания морской геологии, без понимания взаимодействия таких факторов, как берег и море. Специалистов данной области в Мексике нет, и потому задачей ученого, кроме прочего, было подготовить двух молодых мексиканцев, научить их вести практические и теоретические исследования. После этой поездки В. П. Зенкович написал книгу о Мексике и ее берегах (книга готовится к печати в издательстве «Мысль»). Главу из нее (в журнальном варианте) мы предлагаем читателям.

1. Уатабампо. Завтра — лагуна Яварос

В пыльный одноэтажный Уата-бампо мы прибыли утром. Управление Рекурсос Идрауликос (водных ресурсов) искали, как водится, долго. На одном из перекрестков Марио Гутьеррос, мой спутник, коллега и ученик, увидел второго моего ученика — студента Мальпику, который приехал в Уатабампо на два дня раньше. Оказалось, что помещение для экспедиции еще не готово. Любезный молодой инженер-ирригатор Рубен Урболехо долго выражал сожаление и утешал тем, что нам уже заказаны комнаты «в лучшем отеле».

За первые полчаса я успел составить беглое впечатление о городе. В районах ирригации все городочки или только что родились, или были перестроены и расширены. И маленькие они или большие, все созданы по определенному стандарту.

Центр Уатабампо украшен двухбашенным собором. Перед ним сквер. Под пальмами красуются одинаковые каменные скамьи. Тут же поблизости расположен клуб католической партии. У дверей всегда дремлет страж, который никого, кроме членов клуба, не пропускает.

В стандартный городской набор входят: здание городского управления, два-четыре отельчика и столько же универмагов, отделения банков и большой крытый рынок, кинотеатры и игорный дом с автоматами для искателей счастья. Опустишь монетку в двадцать или пятьдесят сентаво, автомат начнет вибрировать, и покатится по желобкам шарик — у вас на виду, за стеклянной стенкой. Обычно он кончает свой путь в «мертвом» отсеке. Тогда, если хотите, можете бросить следующую монетку. Однако счастливец — один, наверно, из сотни посетителей — вдруг от восторга начинает кричать. Шарик на очередном разветвлении покатился по цветному желобку, и автомат выбросил пять, а то и десять монет. Вера в судьбу у мексиканцев очень сильна. Иначе не объяснишь, почему в этих игорных домах всегда полным-полно мужчин любого возраста.

Скромно выглядят лавки ювелиров с крестиками и кольцами на витринах и мастерские, изготавливающие сомбреро, седла, высокие сапоги, чтобы ездить по колючим зарослям чаппараля, и разную сбрую, часто в серебре, для верховых. В оживленных кварталах «дель пуэбло» можно видеть, как работают кузнецы, ткут накидки — серапи, тачают сандалии и мокасины.

Я подолгу любовался изделиями кузнецов, особенно ножами — от небольших, вроде финки, и до мачете величиной с саблю. Второй приманкой для меня были мастерские сомбреро. Цена сомбреро от шести до шестидесяти песо в зависимости от материала, выделки и фасона. Тип головного убора до известной степени характеризует социальное положение мексиканца. Особенно хороши (и дороги) негнущиеся сомбреро с двумя продольными складками на тулье. Их носят владельцы плантаций и чиновники муниципальных учреждений. Молодежь предпочитает залихватские «техаски» с полями, загнутыми по бокам вверх. Мне же полюбилось обычное пеонское сомбреро, которое можно скатать и сунуть за пазуху, чтобы не сорвал ветер.

От других виденных городков Уатабампо отличался пылью, поскольку улицы еще не замощены, и обилием звуков. Особенно в центре. Музыка звучала в каждом ресторанчике с самого утра и до закрытия. Это или трио музыкантов (где подороже), или вездесущий проигрыватель-автомат. Если его зарядить, то пластинки сыплются в него по очереди и хватает их минимум на два часа. Зато к вечеру, в часы «пик», хозяин прекращает какофонию, и дальше уже посетители сами должны опускать в щель свои сентаво.

Двухэтажный отель «Гайо-дель-Оро» — «Золотой Петушок» зажат между зданиями. Вход в отель утопает в тени двух больших деревьев. В отеле оказалось всего десять комнат, причем только в трех из них были окна. Дуэнья, расплывшаяся пожилая женщина, хромая на одну ногу, встретила нас с достоинством и поручила девушке-уборщице показать сеньорам помещения. Я выбрал комнату с окном, выходящим на задний двор, вернее — на крышу соседнего здания. Музыка сюда доносилась приглушенно.

Приятно вытянуть ноги, затекшие от долгого сидения в машине, но завтра начало работы! Тревожная сосредоточенность помешала по-настоящему отдохнуть, и я сразу принялся разворачивать сверток с картами, чтобы наметить первый маршрут.

Карта-схема дельты Рио-Майо представляла сложнейший кроссворд, созданный рекой, морем, ветрами. Выпуклость дельты выдвинута примерно на 20 километров от внутреннего края лагун Яварос и Уйвуйлай, а ее дугообразный фасад имеет в длину около 40 километров. За короткий срок предстояло если не разгадать, то хоть определить главные «слова» по вертикали и горизонтали. Какова последовательность формирования таких природных комплексов, как подзоны пляжа и барханов — небольших серповидных дюн, следующих за пляжем; высоких дюнных гряд, параллельных краю дельты, и такыров, окаймленных влажными руслами; подзоны марисм и салин... (Марисмы — это множество проток, заполненных илом и окаймленных непролазными мангровыми лесами; салины — это илистые грунты, в которых всегда содержится соль, у нас их называют солончаками.) Только зная тенденцию их развития, можно критически рассматривать предложенные проекты регулирования лагун. Нужно установить, где берег сейчас нарастает, где размывается. Этим займемся на месте. Следующая задача, решаемая в поле, — какие дюны получают песок, какие — нет. Дальше... но лучше перейти к делу и отправиться завтра в лагуну Яварос. Нужно же увидеть ее, прежде чем размышлять об изменении ее режима!

Вечером мы сидели рядом с гостиницей в маленькой забегаловке, которую потом и облюбовали для ужинов и завтраков. Нравилась она тем, что из пяти столиков здесь редко были заняты три. Невысокий прилавок отгораживал от «зала» газовую плиту, на которой готовились кушанья. В заднем помещении жила сеньора Кармен с тремя девочками и сыном лет семнадцати. В этом локале было по-домашнему приятно. Вечерами девочки наперебой бросались обслуживать посетителей (днем они были в школе). По первому моему знаку девочка с косичками выключала радио. Можно было подойти посмотреть, как и что готовится на плите, и попросить не сыпать много перца. Кармен улыбалась, превозмогая утомление, написанное на ее лице, и исполняла все пожелания. Через несколько посещений мы стали друзьями со всем семейством.

А под конец первого дня мы решили заглянуть в ресторанчик на перекрестке. Там, как говорится, дым стоял коромыслом. Взяли мы устрицы и пиво и стали присматриваться. Женщины такие заведения не посещают; мужчины приплясывали, задевая за ноги сидящих и ударяясь об углы столов. Профессии некоторых посетителей можно было легко распознать. Ранчерос носили кожаные брюки и сапоги. У некоторых на поясе висели большие ножи, а у одного я заметил ручку пистолета, торчащую из заднего кармана. Те, кто причастен к морским промыслам, не блистали экзотикой: джинсы, пиджаки, распахнутые ковбойки.

Разговоры были громкие (попробуй перекричать оркестр!), местами переходящие в ссоры, но не в побоище. Навахос применялись только, чтобы отрубить кусок вяленой рыбы.

Из-за неистового шума я скоро запросился домой, тем более что нужно было выспаться перед завтрашним маршрутом.

2. Берег — открытая книга, но Марио и Мальпика еще не знают, как ее читать

По утрам здесь холодно: февраль. Мексиканцы ходят в грубошерстных серапи, нам пришлось натянуть фуфайки. Первые километры пути пролегали по местности, ровной как стол. По обе стороны тянулись возделанные квадраты красно-серой земли. Кое-где кукуруза торчала маленькими росточками, а рядом уже подсыхали стебли с желтыми початками. На некоторых полях зеленели или обычное жито, или вездесущие бобы — фриголес. На других они уже поспели. Злаки и овощи, казалось, не считались с временем года, и на мои недоуменные вопросы Рубен Урболехо, сопровождавший нас, ответил, что с каждого поля здесь снимают два или три урожая в год, чередуя культуры. И только хлопок был сезонной культурой: он еще даже не взошел.

Вдали заискрилось зеркало лагуны Моронкарит. И вот, наконец, первый заслуживающий внимания объект. Шоссе рассекло дюнную гряду около десяти метров высотой. На свежих откосах лежит множество белой крупной ракушки. Но на дюну ветер занести их не мог. Может быто, это древняя коса — береговой бар, сформированный волнами? Прикопки лопатой показали, что в толще песка нигде ни одной ракушки нет. Он совершенно чист и имеет характерную диагональную слоистость дюны. На плоской вершине дюны росли невысокие кактусы — их длинные лапы, извиваясь как змеи, поднимались в полуметре от земли. Такая «змея» не толще водопроводного шланга, если срезать с нее миллионы шипов. С трудом удалось пробраться метров на пятьдесят, и мы убедились, что именно здесь и находится «месторождение» крупной ракушки, среди которой преобладали кардиды и устрицы. Не было створок менее пяти сантиметров в диаметре.

Раньше мне приходилось встречать «кухонные кучи» первобытного человека на высоких береговых террасах Приморья. Они были несравненно меньше, чем здешние, да и виды моллюсков там другие, но основные признаки оказались общими тут и там: створки лишь немногих форм, крупные экземпляры и очень мало битых. Очевидно, наши предки наловчились аккуратно разделять створки каменным ножом. О древности «отбросов» свидетельствовали хрупкость створок и их чистый белый цвет. Ясно, что некогда на этой дюне было крупное поселение. Но сейчас до моря отсюда не менее трех километров по вязкому илу марисм. Вряд ли индейцы стали бы тащить свою добычу так далеко. Они просто переселились бы поближе. Но раз они тут жили, следовательно, в тот период эта дюна находилась около берега. Второе — пресная вода. Сейчас до русла Рио-Майо минимум 20 километров. Значит, или она сама, или один из ее рукавов некогда проходил поблизости, хотя следов от него не осталось. Вот вам первые два факта из истории дельты.

Мои ученики старательно записывали объяснения в дневники.

Марио добавил, что, по данным археологов, здесь шестьсот — тысячу лет назад действительно обитало несколько индейских племен.

Автомобильный след вел в марисму, и мы решили проникнуть туда. Тут я почувствовал себя, как в приморских Каракумах, где машина то катится по многоугольникам сухого глинистого такыра, похожего на паркет, то вдруг начинает буксовать на чуть влажных местах и того гляди сама выроет себе задним скатом яму. Так оно и случилось. В одном опасном месте Марио стал разворачиваться так осторожно, что глина начала засасывать колеса. И тут я сделал ошибку:

— Сдайте чуточку назад, Марио... А теперь смелее!

Он выполнил все в точности, и через три секунды «шевроле» прочно сидел в глине. Маневр обошелся нам в три часа потерянного времени и 50 песо.

В Каракумах у нас всегда на борту были шалманы. Это несколько крепких кривых жердей, которые можно подкладывать под колеса или орудовать ими как рычагами. Не было случая, чтобы пять здоровых мужчин не вытащили ГАЗ-53 из любой ямы, в песке ли, в глине, и работы продолжались. Но здесь... Топора нет, да и деревьев нет, и даже стального троса нет. Урболехо пытался вытащить нас своей машиной, но лопнула толстая сизальская веревка. Помочь мог только трактор. Но не так это просто — в воскресенье обнаружить трактор ближе чем за 20 километров. Вот это мне урок быть поосторожнее!

Но нет худа без добра. Кажется, это был первый случай, когда мы могли не торопиться и в тишине поговорить с Марио и Мальпикой о делах, а я, кроме того, обошел окрестности, вспоминая поездки по Каракумам двадцатилетней давности. Там тоже на сотню километров южнее полуострова Челекен тянутся вдоль берега массивы и гряды дюн, а за ними лежат необъятные такыры, и снова дюны, уже очень древние, перевеянные ветром в параллельные гряды... Там, на Каспии, берег высоко поднят за последние десятки тысячелетий, и равнина повышается к предгорьям целым рядом широких ступеней. Весной с гор сходят талые снеговые воды. Они размачивают ими же созданные такыры и напитываются солью от соленосных древних морских толщ. Где климат суше, здесь или там, я не знаю, но это и не существенно: в обоих местах пустыня.

На песках и такырах Рио-Майо растительность удивительно похожа на каракумскую. Есть даже общие виды. Это солянки саликорния хербацеа, а на песке — мелкие злаки и колючки. На Каспии колючка называется «верблюжья»; как ее именуют здесь, я так и не узнал, ибо оба мои ученика мало интересовались ботаникой. Если не смотреть далеко кругом, то кажется, что ты в каракумской экспедиции. Так же выбираешь путь, чтобы не скользить по грязи или не изорвать штаны о колючие кусты. И ждешь, что за соседним бугром покажется наша полуторка и проводник-туркмен, что раздувает предвечерний костер около палатки. Но иллюзии сразу исчезают, как только заберешься на плоскую вершину старой дюны или попытаешься пробраться к крупной протоке, путь к которой преграждают мангры. Здесь, в субтропиках, это еще не лес, а густой кустарник с жирными блестящими листьями, стоящий на плотном пучке корней, как на подпорках. Настоящих иголок на мантрах нет, но их заменяет масса коротких, обломанных, острых сучков. А густая листва мешает видеть даже в двух шагах.

Вытащив машину, мы почувствовали, что утомились, и съели свой первый обед, который потом стал стандартным. Кирпич легкого, как пух, белейшего, нарезанного на куски и упакованного в яркий целлофановый пакет хлеба. К нему ломтики ветчины и сыр, похожий на брынзу. И замечательный напиток, в состав которого входит экстракт ореха кола и что-то успокаивающее.

Конец этого долгого маршрута мы решили провести на море. Промчались длинной перемычкой через низины, ведущие к лагуне, и врезались с тыла в дюнный массив. Здесь он был совершенно свеж и лишен растительности. Перед ним тянулась полоса барханов — и вот он, пляж!

Сколько ни бывать и ни жить на море, но вид бурунов, рядами бегущих к твоим ногам из безграничной голубой дали, сразу меняет настроение и даже ход мыслей.

Морской песок очень красноречив. Захватив горстку, можно ее долго рассматривать в лупу, пересыпая и растирая пальцами. Здесь песок был среднезернист и хорошо отсортирован. Песчинки остроугольны и прозрачны; изобиловали темные минералы. В дюнном песке острых граней было меньше, не было и обломочков ракушек; некоторые зерна имели желтоватый тон от тончайшей пленки железных окислов. Поэтому издали дюны выглядели золотистыми.

Стало ясно, что на пляже залегает «свежий» аллювиальный материал, недавно вынесенный рекой Майо; что на дальние дюны он попадает не скоро: его долго носит взад-вперед волнами, течением и ветром. За это время он успевает «поистереться».

Удивило меня, что ни Марио, ни Мальпика даже не вышли в этот раз из машины. Нет, еще не знают они, что можно «читать» берег, словно открытую книгу! Даже привычное «о"кэй, доктор», когда я захлопнул дверцу и попросил ехать, не заставило меня улыбнуться. Пришлось рассказать им о песке и подчеркнуть, что все высадки вместе со мной обязательны. Они сами должны рассматривать образцы и стараться понять их происхождение.

3. «Няша» оказалась бездонной. Острые ситуации — это тоже школа

Следующие дни были во многом схожи. Через неделю мне пришло в голову, что при таком образе жизни я постепенно забываю о своем возрасте. По-видимому, о нем забыли и спутники...

Это было во время одного из маршрутов. У рыбачьего стана, близ устья Рио-Майо, нас перебросили на левый берег. Изучая очередное поле барханов, а потом пляж, мы спустились к самому устью, так километра за три. Там случайно оказались двое рыбаков в долбленке. Марио покричал им, и с их помощью мы попали опять на правый берег. Пока пескадорес толкались шестами, я удивлялся, до чего здешние серебристые, торпедовидные рыбы лиси похожи на черноморскую кефаль. Ими было завалено все днище лодки.

На правой стороне мы долго шли пляжем, а потом углубились в лабиринт песчаных бугров и кустарника, чтобы попасть кратчайшим путем обратно, к стану рыбаков. Перед нами выросло второе русло реки, а от нее прямо поперек нашего пути шло ответвление. Был отлив, и все ложе притока, шириной так метров семьдесят, сверкало серой няшей — жидким илом.

Слово «няша» — поморское; в 1938 году я изучал берега Мезенского залива Белого моря, и там приходилось бродить по илистым, няшистым, отмелям.

Посмотрел я еще раз на зловещую протоку, прикинул расстояние и произнес решительно:

— Нужно пересекать!

— Думаю, это невозможно, — сказал Марио.

— Хорошо. Я попытаюсь первый, а если удастся, то прошу и вас.

Опыт, полученный в Мезенском заливе, говорил, что няша малоприятна, но глубже чем по пояс провалиться в нее нельзя. В данном случае подвели тропики. Через мангры, росшие по берегам, я пролез и выломал по пути здоровую жердь. Она меня и спасла, когда я сделал первые два шага по голой няше. Бросив палку плашмя, я налег на нее руками и приостановил погружение в самый критический момент. Няша оказалась бездонной.

Когда профессора вытащили и немного обмыли водой из лужи, ему оставалось лишь рассказать коллегам о познанных на собственном опыте свойствах приливных илов в арктических условиях, в заливе Бохайвань, близ устья Желтой реки, и на тропическом острове Хайнань в Южно-Китайском море.

— Да, существенные различия есть. Видимо, они зависят от амплитуды приливов и, следовательно, от степени подвижности ила, а также от содержания в нем органического вещества. Например, в желтых илах Бохайваня оно достигает пяти процентов, и ил там очень тонок...

Взяли мы пробу и здесь, запаковали ее в герметический целлофановый мешочек и двинулись дальше. Подошли к суглинистым берегам свинцовой негостеприимной речки. Ширина ее была метров сорок. Я был по пояс мокр. Терять, как говорится, нечего.

— Давайте переплывать здесь!

Коллеги молчат и недоуменно переглядываются. Раздеваюсь, беру в руку фотоаппарат и торбу с образцами. Не оборачиваясь, бреду в воду и благополучно вылезаю на противоположный берег.

Плыву обратно. Смотрю — молодежь тоже стала раздеваться, но как-то нерешительно. Уже втроем переправляем следующую порцию груза. Всего я пересек речку четыре раза, мужики мои переплыли ее дважды, а потом, одеваясь, что-то долго мешкали. Не дожидаясь их, я пошел по такырам и солянкам, огибая мангры и песчаные бугры, в направлении к рыбацкому стану. Холодная вода, ветер придали бодрости, и появилось чувство задора. Захотелось загонять этих молодых увальней до изнеможения. Ведь острые ситуации — это тоже школа.

4. Кактусовый лес. Фиаско и реванш профессора

Шли мы на лодке очень быстро, с ветерком, сделали высадку на южной косе Яварос, потом опять прошли к самому ее корню, в кут лагуны. Увы, встать пришлось очень далеко от берега и шлепать по илистому мелководью, распугивая крабов. А время было уже за полдень, нужно торопиться. Больше ведь никогда в жизни я сюда не попаду. Ребятам, правда, здесь работать все лето. Но сейчас они могли бы прибавить шагу — нет, по-прежнему идут вразвалочку, переговариваясь. Я не выдержал и сказал им, что цель маршрута — пройти сколько успеем по открытому берегу к югу... Там я их подожду.

В ответ трафаретное: «О"кэй, доктор!» Я пересек гряду дюн, вышел на пляж. Пришлось сбросить куртку — становилось жарко. Еще через километр я оставил на песке брюки, кеды и продолжал идти спортивным шагом вдоль полосы прибоя. Это очень приятно. Припекает солнце. Обвевает бриз. Следишь, как накатываются и что приносят волны. Новые интересные объекты появлялись через каждые десять минут. Сначала заметил, что песок стал белее, а захватив щепотку, установил, что появилась примесь кварцевого гравия — материала, совершенно чуждого дельте. Потом стали встречаться железистые конкреции... Кончились дюны, и к морю вышли красноватые грунты пустыни. А впереди виднелся обрыв с нишами у подножья. С него свешивались громадные колонны кактусов-канделябров. Волны сбили с них колючки, разрыхлили стволы. Когда прямо на обрыве стал виден кактусовый лес, я не выдержал. Ребята были далеко сзади. А что, если я успею забраться наверх и сделать там потрясающие снимки! Здесь росли в изобилии все главные виды кактусов сразу. И как они чудесно проектировались на фоне синего Калифорнийского залива!

Я был бос. Тем не менее, огибая колючие колонны и перепрыгивая через змеевидные плети, удалось пробраться в глубь леса.

В гуще леса я перезарядил пленку и начал выбираться к морю. Перешагнул через куст и наступил на «змею». Это страшно больно; сел, вырвал колючки. Ткнулся в одну сторону, в другую... Где же и как я прошел десять минут назад? Дебри казались непролазными. Вернулся назад, но и то место, где перезаряжал пленку, исчезло! Обе ноги кровоточили, и даже сесть было негде. С трудом нащупал место для обеих ступней и замер среди всех этих колючек.

Пожитки мои остались на пляже, значит, ребята их увидят и станут меня искать. Стоять и ждать? Идиотское положение! Кричать? Бесполезно. До обрыва было не более сотни метров, но кактусы загораживали меня от моря. К тому же все звуки заглушал шум волн.

Действительно, Марио и Мальпика увидели оставленные на пляже вещички. Заметили, что следов дальше по берегу нет, и догадались, что «маэстро» наверху. Они немножко отдохнули, но, поскольку я не показывался, решили проявить инициативу и тоже вскарабкались на обрыв. Я заметил Марио через просвет между колоннами. Или он услышал неистовый крик, или заметил, как я махал сдернутой с плеч рубашкой, но ситуация стала ему ясна. Короче говоря, Марио и Мальпика вывели меня на «чистую воду». Вывели в буквальном смысле, под руки, причем много раз я висел у них на плечах, чтобы не касаться ногами земли. На обратном пути к лагуне отставал уже я, ковылял, прихрамывая.

На пляже, памятуя о целебных свойствах морской воды, я долго шлепал по заплеску, а потом мы уселись и стали комментировать новые наблюдения. Не оставалось сомнений в том, что за пределами дельты берег интенсивно разрушается. Сформирован свежий обрыв, красные грунты выступают на осушке, пляж узок и слой его тонок, а главное — он сложен чуждым дельте материалом. Эти кварцевые гравии с конкрециями идут отсюда к дельте и отлагаются на южной косе Яварос.

Явления эти настолько необычны, что даже Мальпика обратился с вопросом:

— Доктор, как же это получается, что на выпуклости дельты берег нарастает, а в вогнутости, здесь, идет размыв? Это противоречит установленным законам!

Я уже стал кое-что соображать о причинах кажущихся несообразностей, но, с точки зрения дидактической, считал, что объяснять питомцам свои теории еще рановато. Пусть сами попробуют додуматься! Поэтому посоветовал Мальпике продолжать тщательные наблюдения, а уж потом вместе продумать результаты.

И все-таки я взял реванш за свои поражения! Это произошло, когда мы обследовали удаленные районы прибрежной зоны дельты. Из-за дюн, кустарников и марисм приходилось оставлять где-нибудь наш «шевроле» и топать в нужном направлении. Два раза пересекли мы полосы древних береговых валов и были поражены. На фотомозаике валы видны совершенно явственно — ровные, параллельные, как прочерченные по лекалам. На местности же перед нами были неправильные бугры, метра два высотой, все заросшие чаппаралем и кактусами. Пробовали копать — в песке правильная слоистость, которая типична именно для береговых валов. Даже ракушки нашлись, чего в дюнах не бывает. Действительно, это пляжевые валы, но что от них осталось?

Отсюда я повел компанию к лагуне Этчоропо; потом на высокие древние дюны — и все по кустарнику, все по песку.

Когда были потеряны все тропинки и надежды отыскать «шевроле», мы, спрятав головы в тень от кактуса-канделябра, присели отдохнуть и обсудить создавшееся положение.

— Чего же проще? Поднимемся вон на ту, самую высокую дюну, — до нее было, правда, еще с полкилометра, — и оттуда все будет видно, включая машину!

— О"кэй, доктор, но зачем же подниматься всем троим? Вы ориентируетесь лучше нас. Махнете оттуда своим сомбреро и покажете направление.

— Я?

— Ну, вы ходите быстрее, и вам ничего не стоит нас догнать...

С трудом взбирался я на пятнадцатиметровый «пик» и проклинал все на свете. Но оттуда действительно очень далеко в кустарниках удалось заметить ярко-оранжевую крышу машины. Ребята поняли сигнал, не торопясь встали и пошли. Я торжествовал.

5. Проводник Хуан. Марио и Мальпика проявляют заметный интерес к делу

Когда зашла речь о северном маршруте, Урболехо пообещал нам проводника, который якобы знает все тропинки. В день отъезда, утром, некий сеньор в сандалиях на босу ногу и мятом сомбреро невозмутимо сидел на корточках перед дверью, ожидая, пока мы выйдем.

Трудно знать то, чего нет на самом деле. Под руководством проводника Хуана мы бесконечно пробирались без дорог по краям узких дрен и, утыкаясь в очередной тупик, с трудом разворачивались обратно. Раз сползли-таки в кювет, и «шевроле» привалился к изгороди из колючей проволоки.

Потом мы блуждали по луговинам с кустами, где на одной из прогалин паслись лошади. «Мустангос», — обратил на них мое внимание Хуан. Я стал про себя шептать это старое, милое еще с детства слово... Я в стране мустангов! Майн Рид, Луи Буссенар, прерии, «Монтигомо Ястребиный Коготь»... А позади действительно остался кусочек прерий. Нет, это волнует до сих пор!

Дальше Хуан с трудом нащупал след, который шел на север через кактусовый лес. Проводник здесь действительно бывал, так как уверенно привел нас к месту, где несколько лет назад при его участии американская экспедиция раскапывала древнее становище индейцев. Ямы, черепки и «кухонные кучи» ракушек сохранились, но тщетно мы ползали по земле в надежде найти какую-нибудь цельную посудину.

Лес кончился. Впереди тянулись такыры, за ними несколько гряд, видимо песчаных, так как на них тоже росли кактусы. След шел в нужную сторону.

Еще немного — и стала видна полоса высоких дюн, уходившая, казалось, бесконечно в обе стороны по горизонту. Такыр стал влажнеть, и появились солянки. В километре от гряды пришлось встать, памятуя неприятные дорожные приключения. Прикинули дальномером расстояние до дюны и нанесли на схему свой путь от кактусового леса.

Здесь решили вырыть шурф. К моему удивлению, когда Хуан начал копать, Мальпика и Марио отошли в сторонку и стали молча взирать на происходящее. Хуан копал скоро и ухватисто, но шурф глубок. В кузове лежала вторая лопата. Терять в маршруте время — преступление. Поэтому я взял ее и пристроился рядом с Хуаном. Тот был явно удивлен и сказал, обращаясь к ребятам, что может сделать все один — пусть «маэстро» отдыхает. Я молча продолжал работу, а минут через пять взял лопаты, свою и Хуана, и жестом пригласил ребят нас сменить.

Хуан послушно уселся на корточках рядом, а потом, догадавшись, полез в кузов и вынул несколько мешочков для образцов.

— Буэно, Хуан, грациас!

Проводник мне решительно нравился. Он был понятлив, молчалив и очень предупредителен. Было видно, что он стремится честно заработать свои песо. Сидели мы в кабине втроем, вплотную прижавшись. Вблизи я разглядел и даже ощутил, что его невзрачная одежда — выцветшие холщовые штаны и линялая ковбойка — только что выстираны, и даже сомбреро почищено ацетоном. У Хуана узкое, прожженное солнцем лицо, все в морщинах, и худые жилистые руки. Глаза, выгоревшие, серо-коричневые, пристально смотрели из-под густых клочковатых бровей. Волосы наполовину седые. И хотя он легко двигался, во всем облике нашего Хуана сквозило бесконечное утомление. Казалось, мы с ним ровесники, но, к моему удивлению, ему оказалось всего пятьдесят.

Ребята мои относились к Хуану с явным пренебрежением, таким чуждым в наших экспедициях, когда все, от рабочего до начальника партии, работают как одна семья. Особенно это бросилось в глаза, когда мы устроились пообедать, спрятавшись в кузове от ветра. Открыв картонный короб, Марио разложил на салфетке ветчину, сыр и свежий ситный, а прижавшемуся в уголке Хуану сунул банан и кусок старого хлеба.

Получив из рук Марио аппетитный бутерброд, я протянул его Хуану, когда же тот стал отрицательно качать головой, просто вырвал у него черствую горбушку и бросил на дорогу. Это было бестактно по отношению к Марио. Тот покраснел, но больше таких случаев не повторялось. Хуан ел то же, что и мы. Мальпика посмотрел в тот раз на меня с брезгливым неодобрением, но я действовал «с позиции силы» — извольте подчиняться здесь моим порядкам!

В пешую часть маршрута пошли все четверо. Чистый песок и море, открывшееся с гребня дюны, действуют как допинг. Полная смена впечатлений — красота, простор, шум. У уреза воды тянулась необычная рыжеватая полоса. Я догадался, что это выходы материковой глины. Так оно и оказалось.

— Вот видите, здесь глинистое дно и даже берег. Ясно вам теперь, откуда взялись моллюски-камнеточцы, что мы видели прошлый раз? Да вот они и здесь валяются на пляже.

Марио развел руками, дескать, о кэй, доктор, но Мальпика возразил:

— Но ведь до того места, где мы видели моллюсков, не меньше двадцати километров! Как же они сюда попали?

Что и говорить, недогадлив был Мальпика, и я попросил Марио объяснить человеку, что раковины перенесены волнами именно туда, куда им и полагается по теории.

Тут надо пояснить, что в предыдущих маршрутах я обращал внимание ребят на многие вещи, которые считал необычными. В частности, встретив на пляже у фасада дельты створки моллюсков-камнеточцев, я сказал, что мы найдем выходы материковой глины, где только они и могут жить, но что это будет на боковых сторонах дельты. Потом попались тонкостенные ракушки, несвойственные прибрежной полосе. Пока я не знал их видов, но мог с уверенностью говорить, что где-то вблизи дельты дно размывается и волна выбрасывает на берег мертвые створки. Обращал их внимание на обломочки железистых конкреций в песках пляжа, похожих на те, что встречались в красноватых грунтах пустыни. Их могла вынести Рио-Майо, а скорее они тоже доставлены сюда волнами с удаленных участков берега. Марио и сам нашел способ, как это можно проверить... Постепенно Марио с Мальпикой проникались ко мне доверием и стали проявлять заметный интерес к существу дела.

А сейчас, взяв на берегу образцы глин и набрав разных ракушек, я предложил разделиться, чтобы обследовать берег на большом протяжении. Пришлось сделать Мальпике комплимент и сказать, что я полагаюсь на его наблюдательность.

— Прошу записать и зарисовать в книжке все, что покажется вам интересным, и не забудьте чаще смотреть на часы и компас, да еще считайте шаги, если не собьетесь.

Они пошли вдвоем с Хуаном на запад, а мы с Марио на восток. Песок здесь плотен. По такой ровной «дороге» проходишь километр за восемь минут, и я рассчитывал, что до начала лагуны Уйвуйлай будет как раз пять километров. Прошло сорок минут пути. Я подождал Марио, пыхтевшего сзади.

— Теперь заберемся на самую высокую дюну. Здесь близко должна быть лагуна, мы должны увидеть ее восточный берег. Он будет такой же, как у Яварос: с красными обрывами.

И действительно, лагуна открылась с высоты не более 12 метров, и Марио стал рассматривать берега в бинокль.

— О"кэй, доктор, вы правы. Есть там красные обрывы!

Итак, тело дельты симметрично. С обоих флангов происходит размыв берегов, и наносы явно идут вдоль пляжа к ее фронтальной части. Осталось доказать две вещи: первая — что лагуны сформированы в процессе новейшего погружения (это Марио может сделать летом, получив в лагунах длинные колонки грунта); второе — наносы флангов должны быть крупнее, чем у устья реки Майо, и, возможно, имеют иной минералогический состав. В южном маршруте это стало очевидным. Здесь же приходится надеяться лишь на результаты анализов.

— Марио, вы понимаете теперь, для чего мы брали пробы?

— О"кэй, доктор, я сам за этим прослежу в лаборатории.

Вернулись мы к исходной точке почти синхронно со второй парой. Мальпика дошел до старого устья Рио-Майо и видел пни мангров прямо в море перед пляжем. Его наблюдения подтверждали — берег и там отступает...

Все здорово проголодались, досаждал ветер, и мы решили обсудить итоги в машине.

В маршрутах часто получаешь маленькие сюрпризы, то приятные, а то и нет. На этот раз мы долго чертыхались по-испански, по-английски и по-русски. Марио не запер перед уходом кузов машины, и это стоило нам обеда. Ящик с провизией был разворочен. На дне валялись обрывки бумаги и целлофановых пакетов. Уцелели лишь бананы, апельсины и пузатые бутылочки. Хуан отошел от машины и на сыром пятне такыра заметил свежие следы. Так это проклятые койоты! Долго мы удивлялись, как это не побоялись серые «собаки» пролезть под раздуваемый ветром брезент. А чутье какое? В основном ведь от машины несет бензином.

Банан — это, конечно, тоже хорошо, но мало. Поэтому ехали мы обратно молча и очень торопились попасть поскорее в теплый локаль к приветливой Кармен.

Наше обычное меню увеличилось на три порции спагетти с сыром. Мама Кармен ушла в кино, а мы долго сидели, отдыхая. Восьмилетняя Офелия уютно устроилась на моих коленях. Так было удобнее рассматривать картинки в учебнике географии ее сестры Тринидад. Оказалось, что Офелия уже знает карту Мексики, хотя только год как научилась читать. С торжеством она показала мне точку Уатабампо. Я принялся отыскивать Москву и нашел ее лишь на карте Азии, причем обозначена она была, увы, меньшим шрифтом, чем Уатабампо. Вообще Советскому Союзу из полутораста страниц учебника было уделено только две, да и то часть из них занимали рисунки тундры и сибирской тайги с медведями. Кое-как разбирая испанский текст, я узнал, что у нас тоже есть большие города, электростанции и железные дороги...

Наступил вечер. Ребят нет. Я забеспокоился, так как мы сговорились сегодня посмотреть фильм и время уже подходило. Решил выйти на улицу поискать их около кино. Вдруг навстречу попался слегка подвыпивший Хуан. Поняв, что я ищу коллег, он заулыбался и повел меня в ресторанчик. Там выяснилось, что ребята перешли в соседнюю таверну. Оттуда в третью. Стало ясно, что дальнейшие поиски бесполезны. Встреча, если и состоится, не доставит обеим сторонам никакого удовольствия. Я спросил Хуана, что он собирается делать. Оказалось, что он «всем доволен» и с остатками заработанных денег направляется домой. Я вызвался его проводить. Хуан низко поклонился и попросил бармена перевести, что живет в трех километрах от города и идти туда пришлось бы по грязной дороге.

— А не может ли Хуан написать адрес в моей полевой книжке и начертить схему пути на машине?

Очень хотелось посмотреть, как живут здешние арендаторы. Хуан понял, он ответил, что лучше придет утром и покажет Марио, куда вести машину.

— Нет, нет, скажите, что завтра мы заедем к нему сами. Ведь на машине это займет пять минут!

Видя мою настойчивость, Хуан явно смутился. Он снял сомбреро, вытащил из кармана карандаш и как-то по-крестьянски прочно уселся за столик. Писал он хорошо, и даже схема получилась понятная, но это явно стоило Хуану больших усилий. Он насупился так, что морщины перешли даже на скулы и нос, а когда карандаш сломался, на лбу у него выступил пот. Тут же он вытащил наваху, которая оказалась отлично заточенной, исправил дело и закончил чертеж.

Я все же проводил Хуана до окраины, и мы вели лаконичную беседу:

— Буэно?

— Муй буэно! (1 «Хорошо?» — «Очень хорошо!»)

— Бонито?

— Me густа мучо! (2 «Здорово?» — «Мне очень нравится!»)

На прощанье Хуан похлопал меня по спине, а потом опять низко поклонился и ушел, слегка покачиваясь.

На другой день мы встали рано, но Хуан уже сидел на ступеньках крыльца.

6. Вместо эпилога

Вместо эпилога позвольте привести письмо, которое я получил от Марио, будучи уже в Москве: «Дорогой доктор В. Зенкович! Очень было приятно получить от вас книгу о Москве. Действительно, ваш город очень красив, и мы мечтаем в будущем туда попасть. Все те, кто смотрел этот альбом, такого же мнения.

Теперь о работе. Я уже составил батиметрические карты лагун Яварос и Ахьябампо. Весь берег очень интересен. Сейчас сижу над минералогией песков. Скоро мы начнем делать геологические профили через дюнные поля, береговые террасы и приливные болота. После этого будем работать со шлюпки на всем протяжении от дельты р. Майо до Рио-Фуэрте. Готовимся нырять в аквалангах до глубин 50 метров.

В следующем письме я расскажу подробнее о результатах и буду просить вас дать ряд советов...»

Это письмо было для меня лучшим доказательством, что время в Мексике было потрачено не зря.

В. Зенкович

Мальчик становится мужчиной

Любопытный документ, дошедший до нас, написан был три тысячи семьсот лет назад в Шумере. Стечение обстоятельств — ведь в этом документе нет ничего специфически шумерского, да и текст, его мог быть написан в любую из эпох, прошедших за эти тысячи лет — от времен дошумерских до наших дней. Дело в том, что на табличках записаны слова отца к подростку-сыну:

«Ты, бродящий без дела по людным площадям, хотел бы ты достигнуть успеха? Тогда взгляни на поколения, которые были до тебя. Ступай в школу, это принесет тебе благо. Сын мой, взгляни на предшествующие поколения, спроси у них ответа. Ты изнурил мое сердце... Из-за того, что ты ведешь себя не так, как подобает человеку, сердце мое как бы опалено злым ветром. Своим ропотом ты довел меня до предела, ты довел меня до края могилы... Другие, подобные тебе, работают, помогают родителям. Ты же, ты — мужчина лишь по своему упрямству, но в сравнении с ними ты вовсе не мужчина...»

Кто из нас не слышал подобных же слов? Никто уже не пишет клинописью, исчез сам народ и его государство, а содержание древнейшего письменного документа звучит по-прежнему злободневно. Видимо, и сорок веков назад человечество умело справляться с упрямыми подростками так же плохо, как и в канун третьего тысячелетия новой эры. Короче говоря, проблема подростка — «проблема переходного возраста» — стара как мир.

С какого возраста считать человека взрослым? На этот счет существовали — и существуют — самые разные мнения.

«Когда он может носить оружие», — отвечали аварцы, и их мнение ничуть не расходилось с точкой зрения других народов Дагестана.

«Когда он может тратить деньги, как взрослый», — утверждает американский психолог Денни.

«Когда он может создать семью» и «Когда может зарабатывать на жизнь» — авторов этих суждений не назвать, ибо имя им легион.

Когда, когда, когда... Когда же именно? Проблемы не было бы и в помине, если бы в один прекрасный день человеку можно было бы сказать: «Ну, с сегодняшнего дня ты уже взрослый, брось, пожалуйста, игрушки и будь взрослым человеком!» Человек немедленно становился бы взрослым, и, отправляясь утром на работу, он равнодушным взором скользил бы по беззаботно веселящимся вчерашним товарищам, а они называли бы его дяденькой...

Увы, дело обстоит иначе. И между детством и взрослостью вклинился бурный период переходного возраста, возраста, когда в течение минуты человек может услышать и «ты еще маленький», и «ты уже взрослый». И оба замечания будут равно правдивы и равно искренни. Понятно, что подросток реагирует на эти замечания по-своему: терпеливые ребята машут на эту неразбериху рукой, а более активные, усомнившись вообще в том, можно ли доверять взрослым, перестают обращать внимание на их советы, уговоры и нотации до поры... пока они сами не почувствуют себя по-настоящему взрослыми.

Очень возможно, что друзья шумера-отца, когда он жаловался им на сына, говорили ему: «Ничего, перебесится — толк будет. Не помнишь, что ли, что нам наши отцы говорили? Все это старо как мир...»

Но в том-то и дело, что проблема эта отнюдь не стара как мир. Проблема «взросления» появлялась по мере того, как взрослело человечество. Было время, когда человечество ее не знало, и даже сейчас есть еще племена, где этой проблемы нет и в помине.

Племена эти живут в условиях родового общества. Исследования ученых показали, что такое общество всегда строго разделено на возрастные классы с точно определенными правами и обязанностями. Таких классов обычно три: дети, молодежь, взрослые. Ведь и труд у первобытных народов четко разделен по возрасту и полу. Скажем, охота — занятие мужчин, работа на поле — женщин, скот пасут подростки, а дети, едва выучившись ходить, помогают матерям по дому. По-разному переходят из одной группы в другую у разных народов, но у всех самым важным считается переход в категорию взрослых.

Потому и совершается он не просто. Чтобы стать взрослым, надо сдать «экзамены», где есть только две оценки: «сдал» и «не сдал». Сдавшие становились (и становятся) полноправными членами племени. «Несдавшие»... Их бывает мало, но судьба их всегда печальна. У индейцев-оджибвеев «не сдавший на мужчину» юноша надевал женское платье, и уделом его была самая черная работа. В некоторых племенах провалившегося изгоняли, а у австралийских аборигенов варангои такого человека считали ребенком всю жизнь. До седых волос должен он был играть с детьми, не носить ни одежды, ни украшений и покорно сносить пинки и ругань любого взрослого члена племени.

Переход во взрослое состояние сопровождают инициации (от латинского «initiation» — «посвящение»), во время которых юношу обучают всему, что потребуется в жизни. Его учат охотиться, обрабатывать землю, плести корзины и циновки. Его учат законам племени, внушают, «что такое хорошо и что такое плохо», терпеливо разъясняют, как надлежит себя вести взрослому во всех жизненных ситуациях, а также подробно рассказывают, как будет наказан тот, кто нарушит закон племени.

Ребенок и взрослый совершенно разные люди, в этом сходятся представления первобытных племен в самых далеких уголках земли. И потому считается, что один человек — ребенок — умирает, чтобы родился новый человек — взрослый.

Когда старики австралийского племени камиларои решают, что юноше пора пройти инициацию, его уводят из стойбища. Женщины сопротивляются этому: кричат, плачут, пытаются отбить у стариков юношу; женщинам помогает его отец. И только сам юноша словно лишился речи и способности двигаться: его уносят, положив на скрещенные копья. Тело его окрашивают красной охрой — так всегда поступают во время погребального обряда. В стойбище стенают и плачут женщины, а юноша остается в кругу мужчин. Он и ведет себя как мертвый: на вопросы не отвечает, и бровью не поведет, сколько бы его ни щипали и ни кололи.

Первым делом юноше выбивают зуб. Так начинается посвящение.

Зуб передают из рук в руки, его носят по отдаленным стойбищам, оповещая всех родственников и неродственников, что юноша проходит обряд. Потом зуб зарывают в землю. Этот обряд символичен: умер ребенок, и его хоронят. После этого посвящаемый уже не возвращается домой, и ни одна женщина не должна его видеть. И ни один чужой мужчина. Он прячется от всех, иногда — чтобы помогать друг другу — вместе со своим сверстником. Пищу им приносят отцы, а сами они ни под каким предлогом в стойбище ходить не имеют права: их «нет на свете».

Состояние «небытия» длится почти год. И весь этот год подростки учатся. У каждого юноши есть руководитель, которого называют «дядя жены». Он наставляет юношу, рассказывает, что предстоит сделать, помогает ему перенести трудности и мучения. А самое главное — обучает юношу секретному языку, который знают все посвященные, но который неизвестен женщинам и детям. Есть и еще один язык, его знают только двое: руководитель и ученик. (Эти «языки» могут напомнить «секретные языки», бытующие в любой начальной и неполной средней школе: «Ацы-рицы-фмецы-тицы-куцы сдуцы-емцы?»).

За год обучения юноша узнает смысл священных обрядов. Ему внушают, что все виденное им — страшная тайна, которую нельзя открывать никому.

Юношу смазывают кровью, взятой у одного из посвященных. Кровь — символ жизни, она вселяет силу и мужество. И она же символизирует связь всех мужчин племени друг с другом и с мифическим родовым предком.

Наконец, когда выучены все мифы и пройдены испытания, приходит очередь «церемонии огня». Посвящаемые садятся у костра в круг и долго-долго пристально смотрят в огонь, распевая священную песню. Поют они, пока не опадет пламя. Тогда по знаку старейшины испытуемые начинают затаптывать босыми ногами тлеющий огонь. А когда угли затоптаны, стоящие кругом люди взрываются ликующим криком: они приветствуют новых взрослых мужчин.

Теперь, перед возвращением в стойбище, остается только совершить обряд омовения, иначе следы, оставленные обрядом инициации, заметят непосвященные — те, кому нельзя видеть и знать всего, что знают взрослые мужчины...

Юноша, посвящаемый во взрослые, «умирает» у всех (или почти у всех) народов, живущих родовым строем. Испытания, которые он проходит перед тем, как «родиться вновь», зачастую очень мучительны; они должны доказать соплеменникам, что те при любых, самых сложных поворотах судьбы могут положиться на него точно так же, как он на них. Дело чести будущего воина, будущего охотника выдержать все мучения глазом не моргнув. Потому-то испытуемым в гвианском племени таулипанг прижимают к телу дьявольски злых красных муравьев, а они при этом смеются и шутят со столпившимися вокруг людьми. Потому у племени апарап «кандидаты в мужчины» поют и танцуют целый день — от восхода солнца до заката, танцуют, пока не упадут в изнеможении на землю. Апаран — охотники, а охотник должен уметь преследовать добычу, и, как бы быстро ни убегало животное, он должен догнать его и убить. Считанные минуты лежит юноша на земле. Потом его поднимают и отводят в хижину, там он надевает головной убор из перьев, берет флейту и лук со стрелами — и снова всю ночь до рассвета танцует! На рассвете шаман обрежет ему волосы, наденет на шею ожерелье и преподнесет первый в жизни передник — одежду взрослого мужчины.

Чуть ли не раньше всех начинали готовить детей к взрослой жизни североамериканские индейцы: еще в колыбельку мальчику клали копье, лук и колчан со стрелами. Конечно, это оружие было крошечным, зато совершенно настоящим: из лука можно было стрелять, а копьем колоть. Ребенок рос, подрастали и игрушки. Задолго до того, как наступал возраст посвящения, отец и дед мальчика учили его бегать сначала по ровной, потом по пересеченной местности, учили лазить по деревьям, плавать в холодной воде и скакать на коне. Ничего удивительного, что на «экзамене» юноша лихо справлялся с «марш-броском» на сорок пять миль.

Теперь, для того чтобы стать воином, ему остается лишь увидеть во сне какое-нибудь животное — будущего покровителя. Юноша уходил в лес, несколько дней ничего не ел, только принимал различные снадобья, которые давал ему шаман. (Некоторые из этих снадобий, вызывающие галлюцинации, сейчас хорошо известны в медицине — например, сушеные грибы мескаль.) От голода и мескаля у юноши начинались галлюцинации, и поскольку он твердо знал, что к нему обязательно явится покровитель, покровитель действительно являлся...

У народов, достигших более высокой ступени общественного развития, усложнялись и обряды посвящения. Так, в Западной Африке существовали своеобразные «университеты», где обучали будущих мужчин.

...Где-то в глубине окружившего деревню леса ударил барабан, низкий рык его вырвался из чащи, проникая во все дома, в самые далекие уголки полей. Тут же откликнулся долбленный из цельного ствола барабан, установленный на площади. Барабаны загремели вместе, и, вторя им, то тут, то там в лесу и в самой деревне зачастили тамтамы. Женщины и дети опрометью бросились в хижины, а на опустевшую улицу ворвались мужчины с длинными бичами в руках. Молча бежали они по улицам, и горе тому, кто не успел забежать в дом, — длинное жало бича настигало неумолимо и рассекало кожу. Кроме тех, с бичами, других мужчин в деревне не было — с прошлого вечера все они ушли в лес. Едва улицы опустели, как барабаны умолкли. И тут на окраине появилось страшное существо: с ног до головы закутано в солому, видны лишь человеческий лоб и нос, да крокодилья пасть. Существо открывало пасть, обнажая длинные ярко-красные зубы, и с треском захлопывало ее. За ним, приплясывая, двигались обнаженные юноши в масках. Вокруг плясали люди в огромных деревянных масках. На площади процессия перестроилась в хоровод, в центре которого плясал и щелкал крокодильими зубами дух Поро.

Несколько месяцев назад, едва был собран урожай, из деревни исчезли все мальчики от восьми до пятнадцати лет. Мужчины объяснили женам, что в деревню пришел дух Поро и проглотил их сыновей. Поро приходит редко — раз в семь лет, потому-то одних мальчиков он «съедает» восьмилетними, а других пятнадцатилетними. И тот вечер из всех хижин неслись рыдания — то матери оплакивали своих сыновей. Конечно, каждая из женщин знала, что Поро должен был прийти, знала даже, когда примерно. Но ...обычай предписывает плакать и убиваться, и женщины — как не понять их, ведь матери прощались с детьми! — плакали и убивались.

Увезенные в лес мальчики расчистили среди зарослей место для хижин. Им предстояло прожить здесь, работая на полях, несколько месяцев. В лесу с ними остались пятеро стариков — руководители тайного союза Поро. Этот тайный союз существует у всех племен Западной Африки — от Бисау до Берега Слоновой Кости — у кпелле, менде, сусу, ваи и многих других. Само существование союза не бог весть какая тайна, через союз прошли, достигнув определенного возраста, все мужчины, но вот обряды Поро остаются тайной для всех посторонних.

Мальчиков закаляли физически — они боролись друг с другом, в дневную жару и в ночную тьму совершали долгие переходы. Им рассказывали предания племени. Их учили плести корзины и циновки. Они учились резьбе по дереву и осваивали искусство строить дома — от укладки фундамента до украшения стен. Тем, кто овладевал знаниями лучше других, суждено было задержаться в лесу еще на год: их учили приготовлять снадобья и лекарства, делать амулеты и произносить заклятия. Но таких было немного. Большинство через несколько месяцев возвращались в деревню, предводительствуемые человеком со звериной пастью — духом Поро.

...Хоровод кружит до рассвета. На рассвете барабан возвещает женщинам: «Можно выходить». Мужчины снимают маски, и женщины узнают своих мужей и сыновей. Но сыновья как бы не признают их: ведь они только что «родились» и впервые попали в эту деревню. Поэтому их «знакомят» с матерями, с домом.

И только один человек исчез — тот, что был в маске Поро. Никто не должен узнать, кто это был. Никто, кроме владыки лесов Ланды...

Инициация — или, правильнее сказать, следы ее — сохранилась у многих народов, давным-давно вышедших из родового строя. Стоит лишь вспомнить обрезание, конфирмацию и другие восходящие к глубокой древности религиозные обряды. (Вообще любая религия, как музей, сохраняет множество пережитков всех тех эпох, в которые она существует.)

В Индии в высшей касте священнослужителей — брахманов устраивают над мальчиками лет семи-десяти обряд упанаяна. Выбор дня для упанаяны зависит от астролога, тщательно изучившего положение звезд.

Совершив омовение, мальчик натирает тело коровьим маслом и благовониями. В первый раз в жизни ему бреют голову. Затем жрец, взяв ребенка за руку, подводит его к изображениям домашних богов — знакомит с ними. Жрец читает «Веды» — древние тексты, где записаны все права и обязанности взрослого индуса, мальчик повторяет их вслух за жрецом. Потом кланяется своему отцу, и тот благословляет сына; наконец, кланяется жрецу и всем участникам церемонии.

Настает самый ответственный, заключительный, этап: мальчику надевают на левое плечо белый плетеный шнур, пропускают под правую руку и завязывают сложным узлом. Этот знак принадлежности к высшей касте брахман носит, не снимая, всю жизнь.

Считается (как при обрядах посвящения у других народов), что мальчик после упанаяны родился вновь — теперь взрослым. А потому брахманов еще называют в Индии «дважды рожденными».

Если бы мы задались целью перечислить все обычаи посвящения, мы могли бы это делать до бесконечности, ибо сколько народов, столько и обрядов. Мы рассказали лишь о нескольких из них, наиболее типичных, ведь все человечество прошло через родовую стадию.

Наверное, самое простое посвящение в мужчины было у африканского племени занде, пастухов и земледельцев. Отец, вручая сыну копье и мотыгу, клал ему руку на плечо и говорил:

— Сын мой! Отныне ты мужчина. Возделай свое поле и сумей защитить его. Проживи жизнь так, чтобы твои сыновья, глядя на тебя, захотели бы стать настоящими мужчинами.

И какой отец — со времен Шумера до наших дней — отказался бы от этих слов?..

А. Дридзо, кандидат исторических наук

По законам Миссисипи

По инициативе Советского Союза 1971 год решением ООН объявлен годом борьбы против расизма и расовой дискриминации. Вам понравятся Филадельфия и округ Нешоба. Наше дружелюбие и гостеприимство не знают границ. Человек, попадающий в нашу общину, встречает прием, достойный доброго старого времени, и такое искреннее дружелюбие, каким не может похвастаться ни одно другое место». Летом 1964 года три молодых человека — двое белых: Мики Швернер и Энди Гудмен, и негр Джим Чейни — встретили в Нешобе прием, который действительно был «достоин доброго старого времени». В ночь с 21 на 22 июня — самую короткую ночь года — с ними зверски расправились куклуксклановцы. Это убийство не было ни первым, ни последним в сегодняшних Соединенных Штатах. Три «преступления века» потрясли Америку — Кеннеди — Кинг — Кеннеди. Однако убийство трех молодых активистов движения за расовое равенство стало своеобразной вехой новейшей американской истории. Естественно, что гибели братьев Кеннеди уделяется куда большее внимание, чем другим политическим преступлениям, таким, как, скажем, убийства видного негритянского деятеля Медгара Эверса, священника Джеймса Рибба или матери пятерых детей Виолы Луиззо. Но между всеми политическими убийствами существует тесная связь. Люди, знавшие Мики Швернера, вспоминают, что его поразило убийство Медгара Эверса в штате Миссисипи. А когда он узнал о гибели от бомбы расистов четырех негритянских девочек в бирмингамской церкви в 1963 году, то твердо решил отдать всего себя борьбе за расовое равенство. (Между прочим, позже Анджела Дэвис скажет, что это же событие очень сильно повлияло на ее взгляды.) «Я верю в человека. Я верю, что люди сейчас могут построить мир, в котором Освенцим не повторится». Это слова Мики. Он не только верил, но и пытался строить такой мир, и за это расисты устроили ему персональный Освенцим. Учительница литературы Мэри Дойл Куран, преподававшая в Куинс-колледже, где учился Энди Гудмен, нашла в одном из его сочинений стихи, написанные им незадолго до гибели. И вновь истошный вопль дня

взрывает мрак ночной.

Мой черный брат зовет меня,

измученный изгой.

Ныряют звезды в перья туч,

как страус под крыло.

Стучится в сердце солнца луч:

— Глядите, рассвело!

Гляди: ребенок в гетто спит

среди крысиных нор.

И парень-негр убит, убит

на улице в упор!

Гляди!

Как сотни лет назад,

бич вьется над рабом!

И мы опять, закрыв глаза,смиренно мрака ждем. Нет, он не хотел смиренно ждать мрака. Энди не был профессиональным борцом, каким стал Мики. Он просто считал, что «несправедливо и нечестно с его стороны наслаждаться столькими хорошими вещами и не сделать хоть что-нибудь для того, чтобы помочь тем, кто всего этого лишен».

Со всей округи съезжались они сюда, к маленькой заброшенной церквушке, окруженной сосновым лесом, что вблизи города Рэлей, штат Миссисипи. Сбиться с пути было трудно: неподалеку от города, у съезда на грунтовую дорогу, стоял автомобиль с рекламой кока-колы на крыле. Машины сворачивали на эту дорогу, следовали по туннелю, образованному кронами огромных деревьев, затем пробирались мимо болота до тех пор, пока на перекрестке не показывался еще один рекламный плакат кока-колы, свисавший прямо с дерева,

Здесь они сворачивали налево, и вскоре их останавливал патруль из двух вооруженных человек. Пока один из двоих записывал номер машины, другой требовал назвать округ и личный номер каждого из сидящих в автомобиле. Никто не интересовался фамилиями, ибо все эти люди были членами тайного общества, известного под названием «Белые рыцари ку-клукс-клана Миссисипи», в котором визитную карточку заменял личный номер.

— Не забудьте оставить оружие в машине, — предупреждали патрульные.

Дело происходило в воскресенье 7 июня 1964 года. Но не воскресная проповедь собрала к церкви этих людей. Выходя на поляну из машин, они шумно приветствовали друг друга. Изредка кое-кто из них поглядывал на небо, где кружили два легких самолета. Их экипажи — тоже члены клана, — внимательно обозревая район, держали постоянную связь с землей. Вокруг церкви бродили часовые, а шестеро вооруженных всадников патрулем объезжали лес.

Около трехсот человек заполнили церковь. Высокий мужчина поднялся на кафедру. То был Сэм Холлоуэй Бауэрс-младший, основатель общества «Белые рыцари» и его первый «имперский маг».

— Братья по клану, — начал он, — мы собрались здесь, чтобы обсудить наши действия в связи с негритянско-коммунистическим вторжением, которое начнется через несколько дней. Я хочу передать вам имперский приказ. Пожалуйста, слушайте внимательно.

Взяв кипу бумаг, он начал размеренно читать:

— «Этим летом враг предпримет решительное наступление в Миссисипи. Оно будет состоять из двух основных этапов. Первый: массовые уличные демонстрации и негритянские волнения, которые должны вызвать контрдемонстрации белых, уличные бои и — как результат — всеобщий хаос. Второй: декрет коммунистов, заправляющих в нашем национальном правительстве, которые заявят, что в штате началось открытое восстание, и объявят военное положение, за чем последует ввод федеральных войск...»

Члены клана слушали напряженно, каждый представлял себя последним оплотом истинного патриотизма.

Далее Бауэрс описал в общих чертах тактику, которая позволит им бороться с «вторжением». Прежде всего члены клана должны оказать поддержку местной полиции.

— Однако, — добавил он, — мы создадим и специальные группы, которые будут находиться в стороне от конфликта, вооруженные и готовые к действию. Это должны быть необычайно мобильные, необычайно сильные группы, действующие по принципу «бей и беги».

Враг о котором говорил Бауэрс, называя его не иначе как «коммунисты», на самом деле был КОФО: Совет федеральных организаций. Созданный в 1963 году лидерами движения за гражданские права, КОФО пользовался поддержкой со стороны Конгресса расового равенства (КОРЕ), Национальной ассоциации содействия прогрессу цветного населения (НААКП) и некоторых других групп.

В 1963 и 1954 годах штат Миссисипи стал основной ареной деятельности борцов за гражданские права. Одной из главных целей активистов движения была регистрация негров-избирателей. Из 400 тысяч негров штата в выборах участвовало менее 24 тысяч...

— Нужно заранее создать склады оружия, — сказал Бауэрс в заключение, — обучить группы, пустить в ход пропаганду. И непреклонный, решительный дух христианского долга должен восторжествовать в сердцах всех членов...

Уже наступали сумерки, когда последняя машина покинула поляну перед старой церковью. В ту же самую ночь Федеральное бюро расследований получило копию зачитанного Бауэрсом имперского приказа и полный отчет о собрании. Один из параграфов этого отчета подчеркивал: Бауэрс, говоря о предполагаемых демонстрациях, приказал всем присутствующим держаться в стороне, выжидая момента, «когда вы сможете добраться до них без свидетелей — тем более таких, как представители закона. Тогда законы Миссисипи позволят вам убить их».

«Мы до тебя доберемся!»

Первое общество ку-клукс-клана появилось в Соединенных Штатах в 1865 году, после поражения конфедератов в гражданской войне (1 Подробно об истории и деятельности ку-клукс-клана «Вокруг света» писал в № 6 за 1968 год в очерке «101 год против человека».).

Свое второе рождение клан пережил в 1954 году, после решения Верховного суда о введении совместного обучения в общеобразовательных школах. В Миссисипи клан возник вновь в начале 1963 года в качестве отделения «Подлинных рыцарей ку-клукс-клана Луизианы». Потом из-за финансовых скандалов клан Миссисипи откололся от «Подлинных», и Бауэрс возглавил «Белых рыцарей».

Бауэрс всегда гордился тем, что дед его был представителем в конгрессе штата Миссисипи, а дальние предки — первыми поселенцами в Вирджинии. В клане он пользовался репутацией интеллектуала. Большая часть членов клана не могла похвастаться высшим образованием. Бауэрс же, отслужив в морском флоте, прослушал летний курс лекций при университете в Южной Калифорнии и лишь после этого занялся бизнесом — вязальными машинами — в городе Лорел, штат Миссисипи. Бауэрс просто ошеломлял членов клана своей способностью цитировать во время дискуссий выдержки из библии. Однако его поведение часто и озадачивало их. Так, однажды видели, как он, нацепив на рукав свастику, встал по стойке «смирно» и нацистским жестом приветствовал свою собаку: «Хайль Гитлер!»

Бауэрс считал, что движение за гражданские права не что иное, как «еврейско-коммунистический заговор»; он также утверждал, что коммунисты готовят на Кубе целую негритянскую армию для вторжения в Соединенные Штаты. Высадится эта армия, конечно же, на побережье Мексиканского залива, в штате Миссисипи, Поверить в такую историю было довольно трудно, но членам клана это удалось. Вскоре «Белые рыцари» проникли на север штата, в сельский округ Нешоба, а потом принялись за Меридиан, город с населением в пятьдесят три тысячи человек. Здесь, однако, уже работал представитель КОФО. Веселый светловолосый молодой человек двадцати четырех лет, Мики Швернер, и его жена Рита приехали из Нью-Йорка в Меридиан еще зимой. С помощью кисти и краски они переделали пять заброшенных комнат на окраине негритянского квартала в общественный центр Меридиана. Центр уже мог похвастаться библиотекой, собранной у друзей. Предполагалось, что он станет своего рода штабом по организации «свободных школ», в которых студенты-добровольцы будут обучать желающих чтению, письму, арифметике, а также объяснять им цели движения за гражданские права.

Теперь Швернер был занят подготовкой кампании за предоставление неграм права голоса. Довольно часто в поездках его сопровождал Джеймс Чейни, молодой негр из Меридиана. Чейни был водителем голубого автофургона, который принадлежал КОФО, и, главное, он знакомил Швернера с местными неграми. Чейни хорошо знал дороги по всей округе, что было весьма ценно для активистов, особенно в тех случаях, когда за ними велась слежка.

Для большинства белых жителей города Швернер был чужаком, сеющим смуту. Члены клана называли его не иначе как «козликом» (Швернер носил бакенбарды) или же «этот еврей-атеист». Его стали преследовать анонимными звонками: «Проклятый коммунист!», «Нам не нужны здесь атеисты», «Убирайся из города, иначе мы до тебя доберемся!»

За несколько недель до сборища у церкви «Белые рыцари» Меридиана собрались на собственное тайное совещание. На повестке дня стоял и вопрос, что делать со Швернером.

— Не вздумайте трогать «козлика», — перебил член клана, прибывший с визитом из другого округа. — Вы всё испортите. Организация штата уже приняла решение о его ликвидации, но этим займется другая группа.

Тогда-то и прошел слух, что Швернеру недолго осталось жить.

Кровь и огонь

В середине июня двести молодых добровольцев КОФО собрались в Западном женском колледже в Оксфорде, штат Огайо. Туда же приехали Рита, Мики Швернер и Джеймс Чейни. Целую неделю ветераны движения за гражданские права читали им курс лекций о положении в Миссисипи, местных обычаях и нравах. «То, что может показаться обычным на Севере, — например, просто положить руку на плечо представителя другой расы, — является неприличным в Миссисипи».

«Вас могут убить», — торжественно предупредил Джеймс Формен, секретарь Студенческого координационного комитета ненасильственных действий (СНКК).

Молодым людям показали, как защищаться от сильной струи воды, направленной из брандспойта (лечь плашмя и загородить руками глаза), как свести к минимуму травмы от ударов ногами (свернуться на земле клубком).

Джон Доар, юрист по образованию, член СНКК, предупреждал:

— В штате Миссисипи вы не найдете полицейского, который бы пришел вам на помощь. Относитесь к этому как к факту и делайте соответствующие выводы...

Клан обрушил свой первый удар в ночь на 16 июня. Более сотни его членов съехались к пустой школе в четырех милях от Филадельфии, что в округе Нешоба.

Объектом разговора снова был Швернер. «Он встречается с ниггерами в Лонгдейле», — сказал кто-то из клановцев.

Лонгдейл был близлежащей негритянской общиной. Там же стояла и церковь, которую Швернер хотел использовать под центр КОФО. Правда, пока служители церкви не пришли к общему согласию и ответа ему не дали.

— Если «козлик» сейчас там, — подхватил другой «рыцарь», — не стоит искать другого случая, чтобы добраться до него. (Клан не знал, что Швернер уехал в Огайо.)

— Чего же мы ждем? — крикнул третий, и по крайней мере полтора десятка добровольцев, рассевшись по автомобилям, ринулись к церкви.

В церкви руководители общины обсуждали ее финансовые дела. Собрание закончилось около девяти часов. Корнелиус Стил с детьми сел в кабину своего грузовика, но проехал лишь с десяток ярдов, как дорогу пересекли несколько машин. Они затормозили, и перед грузовиком Стила выросли пятеро клановцев, вооруженных дробовиками и пистолетами.

— Где белые? — спросил один.

Стил принялся уверять, что никаких белых в церкви не было.

— Если вы будете якшаться с ними, пеняйте на себя! — крикнули ему, но грузовик пропустили.

Другим отъезжающим от церкви повезло меньше. Джона Томаса Раша вытащили из машины. Его били кулаками по лицу, потом чем-то тяжелым по голове. А один из клановцев ударил его мать, тоже сидевшую в машине, несколько раз по голове пистолетом.

Супругов Коулов выволокли с переднего сиденья машины и обыскали.

— Охрану выставили! — завопил клановец.

— У нас нет никакой охраны... — пробовал было возражать Коул, но тут на него обрушился удар дубинкой. Его били долго и ожесточенно.

Наконец избиение прекратилось. Миссис Коул подбежала к лежавшему без сознания мужу и осторожно подняла его окровавленную голову.

Их мучители ушли. Но ночная работа еще не закончилась. Около полуночи негритянский фермер услышал, как мимо его дома пронеслась машина. Осторожно приоткрыв ставни, он увидел в той стороне, где стояла церковь, силуэты сосен на фоне оранжевого зарева. Затем языки пламени перепрыгнули на верхушки деревьев.

На следующее утро прошел слух, что церковь сожжена дотла. Те, кто осмелился прийти к ней, увидели лишь черные камни основания да дымящийся пепел. Уцелел только церковный колокол, упавший с башни. Около него валялся кувшин коричневого стекла, из которого пахло бензином.

Задержаны полицией

Вернувшись 20 июня в Меридиан, Мики Швернер заявил:

— Я поеду в Лонгдейл и выясню, что же там произошло.

Вместе с ним решил ехать Эндрю Гудмен, двадцатилетний юноша, студент факультета антропологии нью-йоркского колледжа. Пройдя курс подготовки в Оксфорде, Эндрю приехал для работы в КОФО в Меридиан.

На следующее утро Швернер и Гудмен встретились в штабе КОФО с Чейни, который должен был отвезти их. Швернер принял обычные меры предосторожности, сообщив сотруднику штаб-квартиры, куда он едет, и добавил, что вернется к четырем часам.

— Если к этому времени нас не будет, попытайтесь установить, где мы.

В округе Нешоба около двадцати тысяч жителей. Пять с половиной тысяч из них негры и около тысячи индейцев. Движение за гражданские права до сих пор сюда не проникало. И кое-кто из местных жителей был уверен, что оно сюда никогда и не проникнет. Так, к примеру, думал шериф Лоуренс А. Рейни, выступавший на выборах под лозунгом «Голосуйте за человека, который может справиться с любой ситуацией». Для избирателей этого вполне хватило.

В Лонгдейле Швернер и его спутники зашли к Корнелиусу Стилу. Негр рассказал им все, что он видел и слышал. Швернер спросил:

— Вы сможете приехать в штаб-квартиру КОФО во вторник для дачи свидетельских показаний? Мы собираемся возбудить дело против округа Нешоба за то, что здесь произошло.

Стил пообещал приехать.

Потом они опросили Джуниора Коула, чье лицо было все еще опухшим, и отправились обратно по филадельфийской дороге.

Уже в городе их остановил Сесил Прайс, помощник шерифа округа Нешоба, и обвинил в превышении скорости. Трагедия, которой суждено было потрясти всю страну, началась.

В сопровождении двух дорожных полицейских Прайс доставил молодых людей в тюрьму. Он коротко допросил юношей, затем указал на Чейни:

— Этого зарегистрировать как превысившего скорость, а эти двое задерживаются для дальнейшего расследования.

Швернер спросил Прайса, не может ли он позвонить.

— Вам придется подождать несколько минут, — ответил Прайс.

Погоня

В четыре часа в Меридиане забеспокоились. В четыре сорок пять штаб-квартира КОФО в Джексоне, столице штата, была оповещена об исчезновении троих сотрудников. Оттуда в Меридиан поступил совет пока не поднимать паники и подождать еще немного. Но в пять тридцать в Джексоне решили действовать.

Несколько часов обзванивались все полицейские участки округа. Звонили и в Филадельфию, но по случаю воскресенья там никого не было. Местонахождение юношей оставалось неизвестным.

Но не для клана. Меньше чем через час после того, как двери камеры захлопнулись за молодыми людьми, «Белые рыцари» уже знали о том, что трое борцов за гражданские права задержаны.

Прайс возвратился в тюрьму после десяти вечера. Он сказал, что наконец-то связался с начальством и ему приказано отпустить задержанных лишь после того, как они заплатят штраф в двадцать долларов. Швернер заплатил двадцать долларов, молодым людям вернули изъятые у них вещи, и они покинули тюрьму. Прайс проводил их до машины и велел немедленно покинуть округ Нешоба.

Чейни медленно проехал через весь город и выехал на шоссе, ведущее к Меридиану. В небе светила тусклая луна. Одеяло липкого зноя укрывало землю, лишь на горизонте вспыхивала, пытаясь расколоть небо, молния.

Если в первый момент после освобождения юноши и почувствовали облегчение, то оно, вероятно, сразу испарилось, когда Чейни увидел в зеркальце, что за ними следуют машины: мало того, они нагоняют — и стремительно. Он нажал на акселератор, и машина рванулась в ночную мглу. И все же один из преследовавших их автомобилей приближался.

В девяти милях южнее Филадельфии Чейни неожиданно бросил машину на боковую дорогу. Но этот маневр ничего не дал. Свет сзади становился все ярче. Преследователи знали дорогу лучше, чем Чейни. Тогда он затормозил...

Около одиннадцати часов Джордж и Гертруда Херрингтон, жившие в восьми милях от Филадельфии, услышали недалекие выстрелы — несколько подряд. Херрингтон вылез из постели, оделся и выехал на шоссе, чтобы посмотреть, что случилось. Он ничего не обнаружил.

— Должно быть, контрабандисты, — предположила миссис Херрингтон. И они снова заснули.

На сцене появляется мистер X

Утром в понедельник агенты ФБР узнали, что троих пропавших держали несколько часов в филадельфийской тюрьме.

— Допустим, Чейни превысил скорость, но почему вы задержали остальных? — спросил агент.

Прайс ответил:

— Они сказали, что провели целый день в Лонгдейле. Я подумал, что они могут иметь какое-то отношение к поджогу церкви.

После их освобождения, — добавил Прайс, — я проехал за ними до выездной черты города. После этого я их не видел, — уверенно закончил он.

В полдень того же дня в тринадцати милях от Филадельфии агенты нашли автофургон КОФО. Фургон, вернее — его почерневший каркас, был загнан в заросли у болота. Родителям Мики Швернера и Эндрю Гудмена передали невеселые вести: найдены останки машины, никаких следов их детей пока нет.

Дни шли, но ничего нового они не приносили.

В то грустное лето 1964 года ночи принадлежали ку-клукс-клану — так уже было около ста лет назад. По всему штату в темное небо вздымались языки пламени — горели негритянские церкви. Ночные всадники пускали длинные очереди в дома негров, борющихся за гражданские права. Из проносившихся машин летели динамитные заряды и бутылки с зажигательной смесью. Полыхали кресты — символ живучести клана и его вызов «захватчикам». Невидимая империя творила террор по всему штату, затыкая рты его жителям.

Штаб клана приказал своим террористическим группам перейти к активной деятельности, дабы сбить со следа расследование. Специальная инструкция рекомендовала: «В этом деле необходим юмористический оттенок. Хороши, к примеру, гвозди на дорогах для прокола шин, сахар и патока в бензобаках машин. Неплохо подкидывать змей, ящериц, науськивать собак, разбрасывать бомбы с вонючими веществами и слезоточивым газом». Число членов клана увеличилось в штате до двух тысяч и продолжало расти.

Прошло три недели, а «улов» ФБР по-прежнему равнялся нулю. Это не удивительно, ведь «рыцарю», выдавшему тайны клана, полагалось наказание смертью. Но рано или поздно у кого-то должна была заговорить все же совесть, кто-то должен был проговориться.

В июле человек, которого ФБР будет называть в дальнейшем не иначе как мистер X, тенью проскользнул в комнату мотеля, где жил инспектор Джозеф Салливан. Сначала незнакомец распространялся о «Белых рыцарях» в общих чертах. Но с каждым последующим визитом становилось ясно, что он знает кое-что и о пропавших юношах. Ожидания не обманули Салливана. Мистер X в конце концов рассказал ему, что молодые люди были убиты членами клана и, насколько ему известно, их тела погребены в дамбе на ферме, что в шести милях на юго-запад от Филадельфии.

— Кто хозяин фермы? — спросил Салливан.

— Олен Барредж.

Рано утром, захватив лопаты, Салливан и семеро агентов отправились в путь.

Дамба оказалась огромной. К счастью, воды в бассейне, который она ограждала, не было.

— Без специального оборудования здесь не обойтись, — заключил Салливан.

Доставили бульдозер и экскаватор. Агенты оцепили дамбу, и работа началась. Прошло полдня, когда агент, стоявший у края углубления, вырытого экскаватором, закричал:

— Стоп!

Ему показалось, что он почувствовал слабый запах тления. Экскаватор зачерпнул еще раз, запах усилился.

Из земли вырыли темный предмет — черный мужской ботинок. Похожий на те, которые были на Швернере в день его исчезновения.

Лопатами осторожно разгребли землю и увидели человеческое тело. Человек лежал ничком. Под левой лопаткой виднелось пятно, походившее на след от пулевого ранения. Один из агентов вытащил из кармана джинсов бумажник и достал из него военный билет, принадлежащий Майклу Генри Швернеру.

Стояла нестерпимая жара. Над местом раскопок натянули брезент, и агенты продолжили работу. Через пару часов откопали тела Эндрю Гудмена и Джеймса Чейни.

О находке сообщили кодом по телефону в Вашингтон. На следующий день о происшедшем объявили по всей стране.

Человек с нечистой совестью

Руководители клана распространили свою версию об убийстве троих молодых борцов. «Эти трое, — говорили они, — убиты не членами клана. Они жертва заговора коммунистов и деятелей КОФО». Между тем террор куклуксклановцев в штате продолжался. За три месяца «Белые рыцари» подожгли 27 негритянских церквей. Они взрывали негритянские дома, избивали борцов за гражданские права, угрожали белым, выступавшим против бесчинств клана.

Во время расследования агенты ФБР не раз вынуждены были подшивать в «дело» многочисленные жалобы и на представителей властей города и даже штата в превышении власти, в избиении негров, задержанных по разным поводам полицией, в пособничестве клану.

Однако новые бесчинства побудили к действиям людей, которым не давала покоя совесть. Уоллес Миллер, сержант меридианской полиции, убежденный сторонник сегрегации и член клана, знал участников заговора против Швернера и его товарищей. Вступив в контакт с ФБР и получив от него гарантии собственной безопасности и материального вознаграждения, Миллер рассказал агентам детали убийства.

«Я знаю, где будет их могила»

Итак, ФБР знало теперь многих из тех, кто фигурировал в деле Швернера, но пока ничего конкретного не предпринимало. В октябре были получены сведения, устанавливавшие причастность к убийству продавца запасных частей к автомобилям Дойла Барнетта. Но Барнетт успел к этому времени исчезнуть. Испарился из города и Джеймс Джордан, который также находился на подозрении. Причем его разыскивал... клан.

ФБР нашло Джордана все же раньше. Его обнаружили в Галфпорте, штат Миссисипи. Поначалу Джордан утверждал, что ничего не знает об убийстве. Однако на четвертом допросе он заговорил. В октябре в Луизиане был найден и Барнетт.

Оба в конце концов дали письменные показания. Вместе с информацией Миллера они помогли воссоздать картину той ужасной ночи.

В тот роковой день помощник шерифа Сесиль Прайс, получив сообщение, что сотрудники КОФО выехали из Лонгдейла, помчался наперехват. Заперев Швернера, Гудмена и Чейни в камере, Прайс тут же оповестил филадельфийских куклуксклановцев. К тому времени, когда юноши были освобождены, две машины, набитые клановцами, уже ждали их.

Намерения клановцев были единодушны. Один из них сказал:

— Я знаю, где будет их могила, и знаю человека, который может закопать их своим бульдозером.

Помощник шерифа Сесиль Прайс, как он и сказал в беседе с агентом ФБР, действительно проводил юношей до границы города. Затем он вернулся в отделение, высадил коллегу-полицейского, а сам помчался на рандеву с членами клана. Именно Прайс возглавил бешеную погоню за юношами.

Всего было три машины: полицейская машина Прайса, грузовик Дойла Барнетта и красный «шевроле», который вел Билли Уэйн Поузи, работавший на станции обслуживания. Из-за каких-то неполадок «шевроле» выбыл из гонки, Барнетту же удалось

зацепиться за машиной Прайса, преследовавшего молодых людей. Прайс уже настигал их, когда Чейни свернул вдруг на боковую дорогу. Помощник шерифа, переключив скорость, кинулся следом. Чейни увидел яркие красные вспышки полицейской мигалки и остановился.

Подбежав к машине, Прайс сказал:

— Я думал, вы возвращаетесь в Меридиан.

— Туда мы и едем, — ответил Чейни.

— Тогда зачем же вы свернули в сторону? — перебил его Прайс. — Вылезайте!

Он рванул дверь и вытащил Чейни из-за руля. Швернер и Гудмен вышли сами и пересели в полицейскую машину. Чейни собрался было последовать за ними, но Прайс стукнул его дубинкой по голове и грубо впихнул на сиденье. Один из куклуксклановцев сел за руль машины Чейни.

Машины развернулись и двинулись обратно в Филадельфию. Вполне возможно, что какое-то время трое юношей думали, что их снова везут в тюрьму.

По пути Прайс прихватил трех клановцев из застрявшего «шевроле» (одним из них был Уэйн Роберте, продавец), довольно скоро свернул на грунтовую дорогу и, проехав немного, затормозил.

С этого места показания Джордана и Барнетта расходились.

Джордан утверждал, что, когда машины стали сворачивать на грунтовую дорогу, он вышел из машины и остался дожидаться «шевроле». Тогда-то он и услышал серию выстрелов. Догнав остальных, утверждал Джордан, он увидел, что трое ребят уже мертвы.

Барнетт же настаивал на том, что Джордан сам участвовал в убийстве:

— Не успел я выйти из машины, как Уэйн пробежал мимо к машине Прайса, распахнул заднюю дверцу, вытащил Швернера и крикнул: «Теперь ты нам попался, любитель негров!» — «Сэр, мне трудно понять...» — начал было Швернер, но Уэйн выхватил пистолет и выстрелил в Швернера. Затем Уэйн вернулся к машине, вытащил Гудмена и застрелил его. В это время Джим Джордан закричал: «Оставь одного для меня!» Он вылез из машины Прайса и вытащил Чейни. Я помню, что Чейни стал пятиться, но Джордан вышел на середину полотна и выстрелил в упор. Пряча револьвер, он изрек: «Вы мне оставили только негра, но я не жалуюсь, пусть хоть негр».

Билли Уэйн Поузи подвел итог:

— Ол раит. Теперь этих парней надо доставить на место.

Трупы отвезли на ферму Барреджа. В то время дамба была невысока, всего несколько футов. Бульдозер занял исходную позицию и двинулся вперед. Прошло несколько минут, и трое мертвых юношей были захоронены. Куклуксклановцы не боялись, что тела будут найдены: бульдозеристы уже с утра должны были возвратиться на ферму и продолжить свою работу по возведению дамбы.

Грубо, быстро, без лишних церемоний приказ «имперского мага» Сэма Бауэрса был выполнен.

Шлагбаумы на пути правосудия

25 ноября ФБР наконец объявило, что оно знает убийц. В штате Миссисипи встретили это сообщение открытым недоверием. Шериф Рейни самонадеянно заметил:

— Если ФБР действительно все знает, то почему оно медлит и никого не арестовывает?!

Вечером 3 декабря в окнах отделения ФБР в Меридиане допоздна не гас свет. Полицейские готовились арестовать двадцать одного человека. Девятнадцать из них обвинялись в сговоре с целью «притеснения, запугивания и нанесения ущерба Майклу Генри Швернеру, Джеймсу Эрлу Чейни и Эндрю Гудмену...». Двум остальным предъявлялось обвинение в том, что они знали о сговоре и не сообщили властям.

На восходе полицейские приступили к операции. Среди арестованных были и шериф Рейни, и его помощник Прайс.

Об арестах стало известно всей стране. Д-р Мартин Лютер Кинг заметил в то время:

— Это возрождает мою веру в демократию. Однако скепсис вдовы Мики Швернера, Риты

Швернер, был куда ближе к мнению большинства: «Аресты сами по себе ничего не значат. Важно, чтоб арестованных признали виновными».

Утром 10 декабря обвиняемые, кроме Джордана и Дойла Барнетта, были доставлены в зал суда, где началось предварительное слушание дела. С самого начала председательствующая — специальная представительница федеральных судебных инстанций миссис Эстер Картер отказала агентам ФБР в праве представить в качестве свидетельства письменное признание Дойла Барнетта. В его отсутствие такое свидетельство будет мало чем отличаться от слухов, заявила она.

Подобное судебное постановление беспрецедентно, но это отнюдь не смутило миссис Картер. Тогда обвинение решило воздержаться от слушания остальных свидетельских показаний. Тем более что миссис Картер отклонила и выдвинутые правительством обвинения.

А вскоре все арестованные оказались вообще на свободе. Даже сами обвиняемые были ошеломлены таким неожиданным поворотом. Один из них не удержался от реплики: «Теперь старина Рейни вполне может пройти на губернаторский пост». И хотя министерство юстиции утверждало, что это судебное постановление было всего лишь ошибкой, и ошибкой временной, тем не менее всем стало ясно, что первый раунд выиграли «Белые рыцари».

11 января 1965 года в Джексоне собралось большое жюри, которое после четырех дней заседаний вновь выступило с двумя обвинительными актами против восемнадцати человек (семнадцать из них были в числе арестованных 4 декабря). И вновь главным было обвинение в сговоре «с целью лишения гарантированных конституцией прав» троих убитых юношей.

Защита тут же направила суду запрос, и в конце февраля окружной судья У. Гарольд Кокс вынес постановление, гласившее, что обвиняемые могут предстать перед судом лишь по обвинению в нарушении общественного порядка. Это означало, что, если обвиняемые и будут признаны виновными по всем пунктам обвинительного акта, они уплатят штраф максимум в тысячу долларов и на год попадут в тюрьму.

Перебор в убийствах

Начиная с 1 декабря 1964 года Сэм Бауэрс объявил трехмесячный мораторий по «третьему и четвертому пунктам программы насилия»: взрывам, поджогам и расправам. Мотивы, вызвавшие это решение, отнюдь не были гуманными. Просто деньги, переправленные в карманы адвокатов, изрядно опустошили фонды «Белых рыцарей».

Но самые горячие головы уже закусили удила. Как-то полдюжины куклуксклановцев встретились в кафе в Видалиа, штат Луизиана, — небольшом городишке на берегу Миссисипи. Они обсуждали приказ Бауэрса и сетовали на «отсутствие мозгов» в куклуксклановском движении. Один из них забавлялся, слушая речи приятеля, серебряным долларом — так и родилась «банда серебряного доллара», тайная внутриклановская группа, поставившая своей целью продолжение насильственных действий.

Первое убийство совершено было группой в день суда — десятого декабря, в дальнейшем же они провели не одну акцию. ФБР, кстати, утверждало, что оно знает виновных, только вот беда — нет свидетелей.

Особенный шум вызвало убийство Вернона Дахмера, негра-фермера, который жил около Хаттьесберга.

У Дахмера не было врагов. За ним замечали только одно — он высказывался за то, чтобы неграм предоставили право голоса. Этого оказалось достаточно.

В конце декабря на собрании куклуксклановцев решено было Дахмера убить. Несколько дней подряд клансмены с целью разведки совершали «сухие поездки» мимо его дома. Вечером в воскресенье 9 января восемь членов клана сели в машины и отправились «на дело». Одна из машин подъехала к дому и остановилась во дворе. Из нее выскользнули двое, опустились на колено и открыли огонь по дому, разнеся вдребезги большое окно. Двое других подбежали к углу и вылили в разбитое окно две канистры бензина. Потом облили бензином гараж и бросили факелы. Через несколько секунд дом Дахмера охватили языки пламени.

Как ни странно, звуки выстрелов не разбудили Дахмеров и их троих детей. Миссис Дахмер проснулась лишь от рева автомобильного гудка — огонь в гараже замкнул электрическую сигнальную цепь. Услышав, как воет внизу пламя, она стала трясти спящего мужа: «Вставай! Они все-таки добрались до нас!»

Дахмер выпрыгнул из постели и схватил карабин.

— Выведи детей! — закричал он. — Я их задержу!

Он встал на пороге и начал стрелять сквозь стену огня. Жена подняла детей, и, только когда они вылезли через окно во двор, Дахмер, получивший страшные ожоги, уже задыхаясь, ринулся за ними. Вся семья стояла кучкой во дворе, беспомощно наблюдая, как пламя пожирает дом.

Вернон Дахмер прожил всего несколько часов. Его легкие и горло были настолько обожжены, что доктора ничего не смогли сделать, чтобы спасти его.

На другой день Сэм Бауэрс в порыве откровенности сказал своему другу: «Это было большое дело, и ребята в этой группе подобрались получше, чем в филадельфийской. С точки зрения техники они, конечно, еще отстают, но зато уж болтать не станут».

Страшная смерть Дахмера вызвала, однако, возмущение жителей штата. Эта смена настроения сыграла немаловажную роль в ходе судебного процесса.

В феврале 1967 года в Джексоне наконец-то вновь собралось большое жюри. По сравнению с прежним списком обвиняемых 1965 года одно имя было опущено и прибавлено два новых, среди этих двух — имя «имперского мага» Сэма Бауэрса.

Сам процесс начался в федеральном суде Меридиана 9 октября 1967 года — спустя три года, два месяца и пять дней с того дня, когда полицейские обнаружили трупы в красной глине дамбы.

Зал был заполнен родственниками и друзьями обвиняемых. «Имперский маг» Сэм Бауэрс наблюдал за приготовительной частью заседания из-под опущенных век, с явным безразличием. Шериф Лоуренс Рейни и его дюжий помощник Сесиль Прайс нервно елозили на стульях.

Вместе с ними сидели еще пятнадцать подсудимых. Уэйн Роберте (согласно показаниям — стрелявший), Дойл Барнетт (поначалу он дал показания, но потом, едва началось следствие, замолчал), Джимми Арледж, Джимми Сноуден, Билли Уэйн Поузи и др. (все они обвинялись в том, что присутствовали на месте убийства).

Единственный из обвиняемых, не присутствовавший в зале суда, Джеймс Джордан, по утверждению Дойла Барнетта, был убийцей Чейни. Он, однако, должен был предстать перед судом в Атланте.

После утверждения состава присяжных — ни одного негра! — суд начался. Ошеломляющий сюрприз преподнес на четвертый день процесса преподобный Делмар Деннис, титан «Белых рыцарей» одного из графств.

Ни у одного человека — и менее всего у Бауэрса, который об этом своем ближайшем помощнике сказал: «Я никому так не доверяю, как ему», — так вот, ни у одного человека не было даже тени подозрения о том, что Деннис — полицейский агент, а он был им уже три года. Показания Денниса о деятельности клана, об избиениях в Лонгдейле, о тайной подготовке убийства Швернера оказались уничтожающими.

18 октября присяжные удалились для вынесения вердикта. Двенадцать мужчин и женщин до девяти часов вечера, а затем до полудня следующего дня пытались прийти к общему мнению. Лишь около половины четвертого 19 октября присяжные появились в зале суда. Старшина объявил, что они не в состоянии вынести приговор.

Лица подсудимых не скрывали радости. Однако судья Кокс заявил, что он не допустит прекращения процесса. Дело было слишком громким, да и слишком много денег было ухлопано на ведение расследования. Поэтому судья настоял на том, чтобы присяжные вновь попытались прийти к соглашению.

В коридоре разъяренный Уэйн Робертс сказал Прайсу:

— Судья Кокс обвинил нас в том, что мы «динамитчики». Что ж, может, мы раздобудем немного динамита и для него, как ты полагаешь?

На следующее утро присяжные зачитали вердикт:

«Мы считаем обвиняемого Сесиля Рея Прайса виновным. Мы считаем обвиняемого Джимми Арледжа виновным...»

Восемь человек были освобождены, включая шерифа Рейни. В отношении трех обвиняемых присяжные так и не пришли к единогласию. Они были отпущены до следующего суда.

Спустя несколько дней Джеймс Джордан предстал перед федеральным судом в Атланте. Он был осужден на четыре года тюремного заключения.

Остальные сроки стали известны 29 декабря 1967 года. Помощник шерифа Прайс и Билли Уэйн Поузи получили по шесть лет тюрьмы. Арледж, Сноуден и Дойл Барнетт были осуждены на три года каждый. Самый большой срок — десять лет тюремного заключения — получили Уэйн Робертс, который, как было доказано, стрелял в юношей, и «имперский маг» Сэм Бауэрс...

Дон Уайтхед

…Приговор вынесен. Мне хочется добавить к нему лишь несколько строк — нет, не «особое мнение», а некоторые детали, проливающие дополнительный свет и на дело об убийстве, и на американские нравы. Американский журналист не упомянул ключевой факт. Незадолго до убийства юношей сенат США принял закон о гражданских правах, встреченный в штыки всеми расистами — и высокопоставленными, и рядовыми. Именно этим и объясняется накал страстей среди белых расистов. Убийство должно было показать всей стране, что штат Миссисипи не приемлет этого «унизительного» для потомков рабовладельцев федерального закона. Вот почему бандиты ККК, среди которых были, кстати, отнюдь не уголовники, а «лояльные», «добропорядочные» граждане, в том числе двое полицейских и даже священник, считали себя патриотами, а убийство — не преступлением, а доблестью. Впрочем, так до сих пор считают многие в штате Миссисипи. С другой стороны, за что судили убийц трех парней? За убийство? Вовсе нет. «За нарушение прав граждан». Дело в том, что убийство, если оно совершено не на земле или в зданиях, являющихся федеральной собственностью, подлежит исключительно юрисдикции соответствующего штата. Законы штата Миссисипи предусматривают за убийство смертную казнь. Увы, власти штата так и не выдвинули соответствующих обвинений против убийц троих активистов. С точки зрения штата в ночь на 22 июня 1964 года никакого преступления фактически не произошло. Федеральный же суд за убийство по уже названной причине судить не имеет права. В лучшем для справедливости случае он может опереться на старый (1870 года) закон «о правах граждан», предусматривающий за его нарушение максимальное наказание — до десяти лет тюремного заключения, но не больше... Бесспорный интерес представляет в этой истории и линия ФБР. Казалось бы, Федеральное бюро расследований продемонстрировало, что в случае необходимости оно может действовать весьма эффективно. Однако руководствовалось оно отнюдь не стремлением наказать расистских убийц во имя справедливости. Борьба негритянского населения за свои права переросла рамки ненасильственных действий. Одно за другим взрывались гетто: Гарлем, Уоттс... Бунты подавлялись войсками. Статистика каждого нового «жаркого лета» исчислялась десятками и сотнями «законно» убитых негров. На этом фоне полупросветительский поход молодых идеалистов в южные штаты выглядит почти идиллически. Разоблачение же «принципиальных» убийц из ККК должно было придать федеральным властям определенный флер объективности. Наконец, весьма двусмысленны сами факты, невольно вскрывающие связь между ФБР и ККК. Полагать, что она носит сугубо односторонний характер — у ФБР, мол, просто есть там свои осведомители, и баста, — наивно. Убийца в роли осведомителя — гибрид чудовищный, хотя и весьма характерный для сегодняшней Америки. Вряд ли можно переоценивать значение приговора миссисипского суда над убийцами. Но не следует и недооценивать его. Причем дело не только в человечности, в обаянии трех юношей, которым мученическая смерть добавила ореол героизма. Впервые в истории США убийцы-расисты были по крайней мере осуждены с соблюдением формальностей. А это уже что-то. Недаром был «приятно удивлен» приговором д-р Мартин Лютер Кинг. «Это решение, — сказал он, — является первым легальным шагом в тысячемильном пути к равенству и справедливости в Миссисипи». Правда, вскоре после этого сам негритянский лидер и нобелевский лауреат пал жертвой расистской пули в Мемфисе, что в штате Теннесси, на самой границе со штатом Миссисипи. Но это говорит только о том, что впереди действительно тысячемильный путь...

А. Пумпянский

Через Хутинский порог

Из Севи, отправного пункта судов, следующих с плотами в Кызыл, мы вышли глубокой ночью. Маленькое село еще спало, беззвучно, тяжело, но мужчины — охотники и рыбаки — уже снова собирались в тайгу. Слышалось ворчание собак, скрип колодцев.

Даже в темноте чувствовался туман. С рассветом он усилился, и плотная, опустившаяся сверху завеса прочно застыла метрах в двадцати над водой, сделав безукоризненно ровный разрез пейзажа по горизонтали. О том, чтобы разглядеть поднявшиеся над рекой, похожие одна на другую остроконечные вершины Семи Братьев, не могло быть и речи.

Всех волновал вопрос, сможем ли мы в тумане увидеть знаменитый Хутинский порог. Один за другим подходили к капитанской рубке случайно попавшие на судно пассажиры. Их взяли в рейс после того, как каждый поклялся, что отпуск его закончился вчера и сегодня ему уже следовало приступить к работе в Кызыле, в Красноярске, в Ленинграде. Кроме того, следовало предъявить капитану на случай аварии собственные спасательные средства — камеру от самосвала, надувной пояс, спасательный круг или что-то в этом роде.

Каждый второй пассажир на судне — турист, позади у которого Нойон-Куль, Азас, Додот или Хамсара — несколько пустынных озер и столько же рек, быстрых, славящихся редкой рыбой, порогами, шиверами, — короче, Тоджа.

— Далеко еще до порога?

Капитан мелководного буксирного водомета — иначе МБВ — отвечал всем одинаково от самой Севи:

— Близко.

С самолета, когда мы летели сюда, окружавшие Кызыл горы казались мягкими, мирными, одутловатыми, словно из резины. Между ними было хорошо видно место, где Бий-Хем и Ка-Хем, сливаясь, дают жизнь Верхнему Енисею. Высвеченные солнцем реки казались сверху неподвижно-тяжелыми, будто отлитыми из золота, с навсегда застывшими в всплеске волнами. Сейчас пейзаж ожил: ущелья становились глубже, вершины острее, кое-где начал появляться лес. Он рос на северных и северо-западных склонах гор, оставляя южные, наименее влажные, голыми. Гряда за грядой, как стадо наполовину остриженных овец, горы бежали в Тоджу...

Капитан стоял за рулем молча, не ропща на туман, в надвинутой на лоб теплой осенней кепке, ватной стеганке и сапогах, широко расставив ноги. Время от времени он оглядывался назад, на плот, плавно отклонявшийся по течению от одного берега реки к другому.

Механик-штурман Саша, в синей форме речника, казавшийся рядом с капитаном совсем юным, охотно уточнял:

— Тридцать километров. Двадцать километров. Десять.

Тоджа — единственный район Тувы, который связан со столицей республики пока лишь воздушным сообщением. С севера — Восточные Саяны, на юге — хребет Академика Обручева. Есть, правда, и тропы, и перевалы с шестами, укрепленными в камнях. На шестах тряпки, пустые консервные банки, конский волос — традиционная дань, собираемая непритязательным тувинским богом пешего туризма.

Лишь на несколько месяцев открывается зимняя дорога от Турана да летом водная, через Хутинский порог.

...Бий-Хем уже не дробился на протоки, а тек единым руслом по так называемому Сейбинскому сужению между сдвинувшихся красноватых скал.

— ...Раньше, бывало, доведем плот почти до порога, отцепимся и заходим сзади, а плот по течению пускаем, — вдруг как-то со средины фразы, когда уже никто не ждал от него ни слова, начал капитан, — тогда, правда, мы еще на катерах ходили...

— Давно в этих местах водят плоты? — я придвинулся ближе и приготовился понять и запомнить. «Живут себе меж гор и лесов по речкам, горы каменны, а леса черные, большие... А ездят на оленях и на конях... Угодий никаких нет, и хлеб не родится», — доносил из Тоджи в начале XVII века первый посол Москвы Василий Тюменец.

— Местные люди плоты не водили... В Тодже занимались охотой, в степи — скотоводством.

Я помнил юрты пастухов. В степи они встречались часто. Юрты стояли по две и по три, иногда больше, но чаще встречалась одна — с резным столбом поодаль для коня, с невысоким помостом, где хранятся ненужные в юрте вещи, с круглым загоном для скота и непременными тяжелыми бидонами у входа. Особенно сказочно юрты выглядели к вечеру, на закате солнца. У столба привязаны низкие выносливые лошади с длинными, почти до земли, хвостами, в закутке замерли в ожидании ночи овцы. У юрты собрались в кучку дети, гремят посудой женщины. Положив морды на вытянутые до хруста толстые лапы, нежатся страшные для хищников и равнодушные ко всем двуногим мохнатые собаки.

— ...Первыми стали водить плоты переселенцы из России — Черняев из Жарова, Гостюхин, Иван Дуганчи.

— А вот вы, приближаясь к порогу, волнуетесь?

— Вроде привык: двенадцать лет хожу. Хотя, сказать по правде, все равно тревожно: порог! — он вдруг снова замкнулся, закурил «Беломор» и больше уже не отрывался от реки.

В 1902—1903 годах по поручению Восточного отдела Российского географического общества Туву посетил известный польский революционер Феликс Кон, отбывавший ссылку в Красноярской губернии.

Вот как описывал Феликс Кон прохождение порога:

«...В семь часов утра двадцать третьего июля мы двинулись дальше. Команда «на молитву!» была произнесена на этот раз как-то торжественно. Предстояло плыть через Утинский порог.

Течение с каждым километром становилось быстрее. Деревья на берегу только мелькают. Плывем как по коридору. С обеих сторон Енисея высокие скалы. Время тянется бесконечно долго. Но вот издали уже доносится глухой рев порога.

— Ну, братцы, помолимся еще раз! — сняв шапку, скомандовал лоцман.

Жутко. Порог ревет все громче и громче. Впереди мелкие брызги воды, словно туман, поднимаются вверх. Еще секунда, и видна гневная пена порога.

— А где хлеб-соль? — в последнюю минуту спрашивает тревожно лоцман. Поспешно на борт плота была положена коврига хлеба и соль.

— Держись! — послышалась последняя команда.

...Плот накренился, нос погрузился в воду, корма поднялась. Гребцы крепко держались за гребь, но и их повалило. С одного сорвало шапку, а затем все погрузились в воду.

— Урше! — молились пожелтевшие кочевники.

Плот трещал, того и гляди разлетится вдребезги». Совпадение: сейчас конец июля, начало восьмого часа. По-тувински июль называется очень поэтично: «эки тозаар ай» — «месяц хорошо снимающейся бересты». В июле жарко припекает солнце, но здесь, на реке, всегда прохладно.

Течение Бий-Хема заметно устремляется вниз, стиснутое громадами скал с обрезанными туманом вершинами.

— Рюкзаки на корму, — не глядя по сторонам, командует капитан. — Привяжите собаку: смоет! — Теперь он неотступно всматривается в даль.

Рюкзаки перенесены на корму, частично сложены и закреплены в спасательной шлюпке на палубе. Сверху, на вещах, привязан годовалый эрдельтерьер Билли. Он тревожно принюхивается, подставляя бородатую морду влажному, полному брызг ветру.

Бий-Хем берет один крутой поворот за другим. В рубке остается только капитан. Команда без дополнительных указаний выстраивается снаружи, откуда-то из кубрика появились спасжилеты, которые здесь называют паникерками. Капитан включает сирену.

Теперь уже всем видна тонкая поперечная полоса там, где река делает резкий поворот вправо. Это начало порога. Вступив в него, наш МБВ должен сразу же сделать быстрый рывок туда, где на лоцманской карте Большого Енисея — я видел ее в рубке у капитана — условными значками нанесено тридцать подводных и примерно столько же надводных камней.

Чуть ниже на карте имеется предостережение: «Прохождение Хутинского порога возможно только опытным судоводителям при принятии особых мер предосторожности».

Словно хвост гигантского змея, разворачиваются позади, приближаясь к порогу, все восемнадцать ставов огромного плота. Шестьсот семьдесят четыре кубометра тоджинского леса.

Серое небо, серовато-красные скалы, серая бурлящая вода Бий-Хема.

Водомет резко вздрагивает от обрушившихся на него внезапно валов. Крутой поворот. Под левым берегом, скрытые от глаз, величиной с двухэтажный дом камни. Сирена тонет в реве порога. Впереди — окутанные пеной и брызгами огромные валуны, с которыми многие столетия, изо дня в день, не на жизнь, а на смерть борется грозный Бий-Хем. Резкий толчок. Водомет круто припадает на левый борт, как человек, который неожиданно ощутил под ногой уходящую вниз пустоту. Трехметровая волна окатывает стоящих вдоль борта людей. По одежде, рюкзакам стекает вода; лай Билли, неумолкающий звук сирены, рев порога, но водомет уже выровнялся и берет следующий барьер.

Огромный тяжелый плот позади часто дышит каждым ставом, каждым бревном, каждой щепочкой и в то же время нигде не отклоняется от фарватера, цел и невредим.

— Держись! — Впереди еще два камня: Интеграл и Кичеев.

Кажется, что время прервалось и на свете не существует ничего, кроме звука сирены и стремительного бега реки.

Но вот позади плотов появляется быстро удаляющаяся полоска пены — пройдены все тысяча двести метров порога.

Капитан закуривает, передает руль штурману и уходит в каюту. Мы, пассажиры, ведем себя как люди, пережившие реальную опасность.

Одно обстоятельство смущает меня.

В дверь каюты, когда в нее входил капитан, я случайно увидел одного из матросов. Он мирно спал на койке, закутавшись с головой в одеяло. Сбоку лежала одежда, рядом — раскрытая на последних страницах растрепанная книга. Капитан не удивился спящему, поправил на нем одеяло, закрыл книгу и, перед тем как лечь отдыхать, устало потянулся, как человек, выполнивший тяжелую, но необходимую работу.

Л. Словин, наш спец. корр. Фотоэтюд И. Невелева

Города и джунгли

История независимой Африки насчитывает немногим более десяти лет. Одержав победу в сражении с колониализмом, Африка ведет сейчас борьбу за экономическую независимость, за социальную справедливость, за новую, свободную от угнетения жизнь. Борьба эта проходит в исключительно трудных условиях: колониальное прошлое напоминает о себе буквально во всех сферах жизни — не только экономической, но и социальной, психологической. Потому-то и ломка некоторых представлений, сложившихся в условиях многовекового колониального рабства, имеет огромное значение для настоящего и будущего трудолюбивого африканского народа.

Молодым африканским странам, избравшим некапиталистический путь развития с целью построения социалистического общества, — в частности, Народной Республике Конго, — выпала сложная, но почетная задача: опираясь на все то здоровое, что есть в каждой нации, творчески применить принципы научного социализма построения общества в условиях Африки. Успешная деятельность Конголезской партии труда показывает, что эта задача разрешима, несмотря на всю свою сложность. Цена этих достижений особенно велика, если попристальнее вглядеться в ту реальность, которая для Африки стала отправной точкой, в тот еще существующий мир, за изменение которого борются прогрессивные силы континента...

Браззавиль, столица Конго, город на берегу великой африканской реки. Лабиринты пыльных африканских кварталов, слепленные на живую нитку лачуги, которые при всей своей эфемерности кажутся современниками пирамиды Хеопса...

...Плакаты министерства информации: «Нет трайбализму!» Фотографии женщин, детей, мужчин, убитых в жестокой, бессмысленной межплеменной резне. Случайно ли она вспыхнула меньше чем за год до независимости? Как выправить память о ней в сердцах баконго, балари, батеке, мбоши?

...Мальчуган, далеко отставший от веселой стайки сверстников, мчащихся куда-то по улице; он отчаянно напрягается, подволакивая тоненькую безжизненную ногу, в широко раскрытых глазах привычная тоска... Полиомиелит...

...Небольшой ломоть хлеба и горсть арахиса на клочке газетной бумаги — обед грузчика в раскаленный полдень...

...Почти каждое утро у моего дома слышится медленный, осторожный хруст гравия на дорожке, потом шарканье босых ног по бетону ступенек. В ярком проеме двери сутулится человеческая тень, бормочет тихой монотонной скороговоркой: «Хозяин, мне очень нужна работа, нужно работать, очень нужно...»

Все это видишь и слышишь ежедневно. Это бросается в глаза. Сразу же. Недоедание, болезни настолько въелись в плоть африканского быта, что иной путешественник, ошеломленный увиденным, в нем и видит Африку. Такой она ему открывается, такой он увозит ее в воспоминаниях.

Я понял, что Африки не знаю, что пока ее не понимаю, когда прожил в Конго больше года. Говорят, к примеру, — и говорят справедливо, — что отсталость африканских стран — результат колониального прошлого. Но это печальное наследие не только в том, что у человека нет работы, нет надежной крыши и нет еды; порой его обнаруживаешь в формах совершенно неожиданных.

Вот пример. Общеизвестно, что за одну и ту же работу европейцам и американцам платят здесь гораздо больше, чем африканцам. На сахарном заводе французской компании я был знаком со сменным механиком-конголезцем, который получал не только в девять раз меньше коллеги-француза, но и почти в четыре раза меньше простого клерка-конголезца, работавшего, что называется, на побегушках. Причем клерк имел обыкновение говорить нагловатым тоном хозяйского любимчика, бесконечно при этом жалуясь на леность соотечественников.

С тем, что понятия о ценности, общественной значимости труда нарушены давно и сознательно, я сталкивался часто. Среди перечня «местных своеобразий» это обстоятельство занимает немаловажное место, не случайно на него натыкаешься в таких ситуациях, когда меньше всего того ждешь. Однажды у меня произошла встреча с директором сельскохозяйственного департамента Мутомбо. Разговор у нас шел о том, что Африка впервые начала борьбу — и борьбу самостоятельную — с нищетой, безработицей, неграмотностью. Казалось бы, логично, подсчитав, сколько на первое время стране потребуется врачей, инженеров, агрономов, ветеринаров, направить на учебу определенное количество молодежи. Мой собеседник на это в принципе не возражал.

...Мы сидели в кабинете. После уличной жары он казался настоящим оазисом. Плотные зеленые занавеси на окнах защищают от яростных лучей полуденного солнца. В углу мягко шелестит кондиционер, волнами донося до нас прохладу... Хозяин кабинета Мутомбо, высокий грузный мужчина средних лет, сидит за столом, заваленным бумагами, конвертами, брошюрами. Вид у него усталый, говорит негромко, низким, глуховатым голосом...

— Организовать кооператив в деревне, раздобыть технику, обучить людей ею пользоваться, найти специалистов-руководителей — дело непростое, но если б все на этом кончалось! Приходится решать задачки куда как посложнее... Вот хотя бы, посмотрите, — он роется в бумагах, находит какой-то конверт и перебрасывает его мне. Письмо от управляющего фруктовой селекционной станцией в Лудиме... Просит совета и протекции — хочет стать чиновником, работать в городе, желательно в столице. Пишет, «что это его самая заветная мечта...».

— Видели, — Мутомбо раздраженно запихивает письмо в мятый конверт. — Просто уму непостижимо — куда его, дурака, несет? Работа интереснейшая, в его руках, можно сказать, будущее одной из наших экспортных статей — они же там уникальные манго и апельсины выращивают. Нет! Ему штаны хочется по шесть часов в день просиживать, причем — вы заметили? — неважно, в каком учреждении, лишь бы чиновником. А ведь не бездельник и дело знает...

В этот раз, признаться, я не совсем понял мысль Мутомбо. Но несколько месяцев спустя мы с ним отправились на ту самую селекционную станцию, за три сотни километров от Браззавиля. Дорогой мы вернулись к прерванному разговору.

— Этот парень, — говорит Мутомбо, — родился и вырос в деревне. Но после учебы, хлебнув «цивилизации», он и думать не хотел о возвращении. Даже селекционная станция, а вы увидите, что ее поселок совсем непохож на наши деревни, его не устраивает. Дело не в том, что в городе жизнь веселее, просто и сам он, и окружающие считают, что есть только один достойный уважения труд — не рабочего, не инженера, не ученого, а администратора, чиновника. Уверен, вам наверняка приходилось слышать от местных французов, что африканцы могут работать только из-под палки. С этого утверждения европейский обыватель начинается, на нем он и кончается. Он весь в нем. Он знать не хочет, почему у нас так обесценен производительный труд. Он начисто забывает, что именно белый колонизатор превратил этот труд в каторжный, рабский! Один в поте лица вкалывает, другой наблюдает, «руководит». Один при этом как был нищим, так им и оставался, другой — богател. Что же после этого удивительного в том, что примером для подражания у нас в Конго, да и во всей Африке, для многих стал чиновник — он ведь не только представлял силу и закон, но и не пачкал при этом манжет своей безукоризненно белой рубашки!

Мы еще сами толком не осознали, как глубоко колониализм исковеркал души людей. Я вам могу привести такой пример... как ни странно, забавный. Когда я только пришел в департамент, то сразу решил наладить дисциплину. На дверях всех кабинетов я приколол такое объявление: «Братья, от вашей дисциплины, отношения к работе, от точного прихода на службу зависит успех нашего общего дела». На следующий день я прочел приписку на объявлении: «Долой колонизаторов!» Все та же изуродованная психология, только вывернутая наизнанку...

В Лудиме на плантациях директора немедленно атаковал молодой человек в оливковой каскетке, сдвинутой на затылок.

— Апельсины уже вторую неделю с веток падают! — кричал он. — Где ваши люди? В деревне собирать некому — все на полях! Где обещанные сборщики?

Потом уже, успокоенный Мутомбо. он долго с ним совещался о делах станции, угощал нас апельсинами необыкновенной сладости, демонстрировал чудовищной величины манго и радостно хохотал, видя мое изумление:

— Ну что, теперь верите? Вот всегда так, пока сами не увидят, нипочем не верят...

На обратном пути Мутомбо, улыбаясь, спросил:

— Ну, как вам показался автор письма? Не удивляйтесь, ему в общем-то нравится его работа... Да и мы его воспитываем помаленьку...

Я часто потом вспоминал этот разговор и юного руководителя станции, из которого, слава богу, так и не получился чиновник. И вспоминал прежде всего потому, что знал теперь, как нелегко далось молодому парню его решение.

Я понял со временем большую правоту слов Мутомбо, когда он говорил мне, что будущее его страны нельзя строить, сбрасывая со счетов психологию людей — то, что составляет так называемое «своеобразие» Африки, африканскую «самобытность». Для туризма, для нетребовательного обывателя ее, эту самобытность, принято представлять в таком «наборе навынос»: тамтамы, обнаженные по пояс женщины, копья, ритуальные маски и ритуальные пляски. Не зря «носители белой цивилизации» пытались уничтожить истинную самобытность не только силой, но и насмешкой, издевательством. Потому что это самостоятельный, независимый духовный мир, со своими принципами, своими критериями и моральными нормами.

Десять лет назад старик конголезец был поваром и боем у европейца-колона. Он бесшумно ступал босыми ногами по прохладным кафельным полам колониальной «казы», привычно-осторожно передвигался в полутемных лабиринтах комнат, разнося белоснежные стопки свежевыглаженного и всегда слегка влажного белья, сметая пыль с деревянных жалюзи, с ваз и статуэток, подавая хозяину зажигалку, стакан с оранжадом. Он возился на кухне, готовя соусы со сложными французскими названиями — города и провинции, имена маркизов, которых он никогда не видел и но слышал о них, — но соусы получались отменными; если вечером были гости — облачался в белый китель, на котором сияли блестящие пуговицы, и с тяжелым блюдом на дрожащей от напряжения старческой руке выходил в обеденный зал, молясь в душе, чтобы не уронить кусок жаркого на чье-нибудь платье или брюки. Эти почти ежевечерние выходы из кухни были для него каждый раз как выходы на сцену, но он, никогда не знавший театра, не мог сделать такое сравнение, и, кроме того, у него не было зрителей — на него никто не смотрел. Он не прислушивался к разговорам за обеденным столом — это был другой мир, чужой и непонятный. Он не старался его понять и, хотя завидовал этой блестящей беззаботности, не пытался разобраться в ее причинах, не пытался ставить в связь с нею свое ежедневное и утомительное мелькание по комнатам, которые днем были знакомы ему до мельчайшей щербинки на полу, а вечером превращались в чужие владения — владения белых.

Так было и в других домах, так было всюду и, как ему казалось, навсегда.

Когда-то старик был хорошим охотником у себя в деревне, и, окончив службу у белого человека, он залез в грузовик, кисло пахнувший маниокой, битком набитый черными крикливыми женщинами, черными веселыми парнями в донельзя рваных, но вдобавок обязательно распахнутых на груди рубашках и тюками сушеной рыбы. Грузовик повез его за четыреста километров на север. Там были густые леса, а не эта плоская песчаная равнина со скудной травой, где люди никогда не видели бегемотов и не умели охотиться на слонов. Через два дня он был в своей деревне. Он по-прежнему ходил босиком, а белый китель надевал только тогда, когда деревню посещали охотники-французы.

Однажды приехал его бывший хозяин. Он был веселым человеком. Своему бывшему бою он привез сотню визитных карточек в прозрачной коробочке. На плотном бристольском картоне была крупно вытиснена фамилия конголезца — Нгалу, а ниже, буквами помельче, — охотник-проводник. Хозяин сделал это даже не столько в насмешку над стариком — просто ему было страшно забавно, когда он представлял себе обалделые физиономии будущих жертв своей шутки. Он предвкушал эффект того момента, когда в прохладном полумраке и первобытной сырости тропического леса, в оглушительном гомоне незнакомых птиц и верещании ящериц, в гвалте чернокожих малышей, сбежавшихся к пыльному «лендроверу», в дыму костров, на которых варится маниока, к оглушенным впечатлениями и жуткой дорожной тряской туристам подойдет Нгалу и торжественным жестом протянет свою визитную карточку...

Европеец рассчитал будущий эффект, как ему казалось, точно: слишком разителен был контраст между конголезской деревней и одной из самых поверхностных и утонченных условностей так называемого цивилизованного общества. И все-таки в конечном счете он ошибся. Причем дело даже не в том, что старый слуга, может быть, уловил насмешку в поведении хозяина или не стал подражать чужому белому миру. Просто он сделал то, чего европеец никак от него не ожидал, — старик поступил с визитными карточками по-своему. Ведь он был охотником и зависел от расположения лесных богов, которых принято умилостивлять подарками — может быть, и сейчас эти визитные карточки, пожелтевшие от солнца и сырости, торчат на сучках засохшего дерева необычными фетишами рядом с лоскутками материи и пучками травы...

Конголезцы никогда не были ксенофобами. Да и может ли относиться к чужестранцам с ненавистью народ, чья мудрость создала пословицу-обычай: «К чужеземцу, пришедшему в твою деревню, отнесись как к малому ребенку». Поэтому сегодняшняя непроницаемость этого мира, кажущаяся загадочной и непонятной «африканская душа», ее явное нежелание раскрываться перед чужестранцами — все это является лишь естественной реакцией народа — гордого народа — на пережитые им страдания и унижения. Нет людей, привыкающих к угнетению и рабству. Даже подчиняясь насилию, конголезцы упорно продолжали оставаться самими собой. Когда сталкиваешься с этим миром, невольно испытываешь уважение к его невозмутимой и спокойной мудрости, твердости и глубине. В конце концов понимаешь: Африку нельзя открывать — она должна открыться сама.

Для самих африканцев, для их руководителей проблема заключается еще и в следующем: как вызвать к жизни потенциальные силы этого замкнувшегося в себе деревенского мира, как сочетать современные прогрессивные социально-экономические процессы с традицией, обычаями, философией народа.

Хранителем традиции в Африке является деревня. Но ведь в то же время это наиболее консервативная, отсталая социальная группа. Колониализм превратил Африку в разделенный мир. Не только произвольно устанавливая границы колониальных владений. Не только разжигая племенную вражду и междоусобицу. Но еще и тем, что он сознательно обрекал деревню исключительно на роль поставщика дешевых рабочих рук, а практически — на медленное вымирание.

Независимость прервала этот процесс медленного угасания африканской деревни, а вместе с ней и народного духа, народа. Но последствия колониализма дают себя знать: африканская деревня, застывшая во вчерашнем дне, замкнутая, настороженная, живущая своей жизнью...

В призрачной сырости леса за поворотом пустынной дороги одиноко сидит девчушка лет семи, натянув на острые коленки подол рваного цветастого платьица. Рядом с ней золотистым пятном на темно-зеленом бархате зелени — горка маленьких литых ананасов. Девочка смотрит снизу вверх широко открытыми глазами, не моргая.

— Продаешь?

— Э! (Да!) — отвечает девочка, показывая растопыренную пятерню.

— Пять франков?

В Конго нет ничего дешевле коробки спичек, но она стоит целых десять франков. Девочка что-то путает. Роюсь в кармане, вытаскиваю стофранковую бумажку. Девчонка ожесточенно мотает головой: «Пять франков...»

Я пускаюсь в долгие объяснения, пытаюсь уговорить ее: во-первых, у меня нет мелочи, во-вторых, пять франков за эти чудесные ананасы — абсурд! Девчонка улыбается во весь рот, но твердо стоит на своем. Наконец где-то рядом в зарослях на невидимой тропинке шорох веток — на дорогу выходит мужчина: Он оказывается сговорчивее дочери, но ненамного: отказывается от стофранковой бумажки, но соглашается принять десятифранковую монету. Невероятно.

Уже потом в Браззавиле мне объяснили: все в порядке, к «колониальному грабежу» я непричастен. Дело в том, что у жителей глухих лесных деревень существует фактически собственная денежная система, которая признает только медные монетки — они практичней быстро приходящих в негодность бумажек. Внутри самой деревни и между жителями соседних деревень существует соответственно своя система расчетов, где медные монетки имеют совсем другую, отличную от номинальной, стоимость.

В более широких масштабах эта экономическая замкнутость конголезской деревни приобретает характер национальной проблемы: вырвать деревню из традиционного круга натурального хозяйства.

Сегодня в Африке людей объединяет грузовик. Это детище техники «вросло» в быт африканской «глубинки». Рыжевато-красный от дорожной пыли, волоча за собой трехметровый сухой стебель какой-то травы, намотавшейся на ось в пути еще два дня назад, грохоча на всю округу расхлябанным кузовом и мятыми крыльями, он вламывается в уличный поток города, распугивая маленькие легковушки, чадит бензином... Так входит в порт потрепанный бурями океанский корабль с ржавыми потеками на бортах и выбитыми стеклами иллюминаторов... Ведет его не обычный шофер, нет, а «морской волк» — водитель, получивший специальное удостоверение на право вождения грузовиков по дорогам Африки — «шофер де брусс»...

В дороге, на севере Конго, пустынном и занесенном песками, встречный грузовик возникает ниоткуда, его появление всегда неожиданно и чуточку ирреально среди этих печальных холмов с вечно тлеющими травами на пологих склонах.

Как-то на плато Батеке я встретил стоящий грузовик — шофер решил дать отдохнуть перегревшемуся мотору. Под уважительными взглядами пассажиров мы — двое из клана посвященных — обменивались сведениями о состоянии дороги, шофер советовал быть поосторожнее в песчаных колеях, рассказывал, как из них выбираться, и тут я увидел нечто неожиданное. Почти у самой кабины, на левом борту грузовика, подвязанная под мышками и под животом обрывками провода, висела убитая обезьяна. Она висела, безвольно свесив длинные лапки, безразлично, с усталой мудростью глядя мертвыми глазами на песок дороги. Она была голубая — всех оттенков голубизны — от яркой лазури неба до сизоватой черноты грозовой тучи, и загадочная мина древних индейских масок застыла на ее морщинистой темной рожице. Голубая обезьяна, висевшая на борту «мерседеса» (120 лошадиных сил, классическая схема трансмиссии, 5 тонн грузоподъемности), отчуждала это произведение современной техники от мира, его породившего. Сто лет назад удачливый охотник привязал бы ее к длинному шесту, сегодня он везет добычу на грузовике.

Шофер был единственным человеком, который относился к грузовику без суеверного почтения. Он по слуху определял, какой клапан капризничает, и знал, когда сносится диск сцепления. Его ловкие, уверенные движения вызывали неподдельное восхищение у пассажиров, внимательно наблюдавших за тем, как он копается в моторе... Точно так же они наблюдали бы за шаманством колдуна — я как-то видел такую сцену. Но шофер не был шаманом — он был просто обыкновенным парнем, который ЗНАЛ и УМЕЛ. И именно эти качества сделали его на три-четыре дня пути высшим авторитетом для этих людей. Перед ними поблек авторитет вождя, деревенского старейшины, шамана и его фетишей... И эти три дня стали пусть маленькой, пусть едва заметной, но все-таки трещинкой в их представлении о мире.

Присутствие же в саванне редких представителей другой цивилизации нимало не смущает конголезца, не опрокидывает вековые традиции его предков, не меняет его психологии — нужно нечто гораздо большее, чем просто белый человек или просто машины, чтобы перевернуть, встряхнуть этот застывший, медленный мир, психологию, которая замкнулась в себе и не хочет раскрываться перед чужеземцами, не признававшими за африканцами права мыслить по-своему.

Они улыбались мне, но что, кроме обычного дружелюбия дорожной встречи, выражали их улыбки? И эта голубая обезьяна лишний раз напомнила о том, что я для них всего лишь безликий представитель иного мира, который уже десятки лет сосуществует с этими людьми, оставаясь по-прежнему далеким и чуждым.

Да, трудно сегодня быть белым человеком в Африке. Трудно, потому что конголезец отождествляет тебя с колонизатором, с которым у него уже давно создалась целая система отношений со всевозможными запретами, условностями, рамками, регламентом, и эта система допускала только один вид отношений: хозяина и раба. Как растолковать человеку, ждущему от тебя окрика, издевки, что ты из другого мира, в котором еще на заре его возникновения думали о свободе и человеческом достоинстве африканского раба? Как разбить естественное недоверие этих людей словами, объяснениями? В лучшем случае твое поведение примут за причуду. Слишком долго здесь попиралось человеческое достоинство — попиралось лениво, небрежно... Нужен не день, не неделя, не месяц, чтобы мы смогли понять друг друга. Нужно жить с ними.

И все же пусть медленно, подчас еще робко, но и в этом отношении происходит перелом: вчерашний раб обретает новое сознание, начинает понимать, кто друг, а кто враг. И тогда ты по-другому воспринимаешь веселый крик конголезского парнишки, запросто окликающего нашего геолога или строителя где-нибудь в провинции Квилу: «Николя-я!» Да не покажется вам это фамильярностью невоспитанного юнца. Это очень приятно, когда в Африке тебя не называют «хозяин». Это значит, что ты человек среди людей... И тот же подросток, узнав, что вы из той же страны, что и «Николя», широко улыбается, сразу посчитав вас своим...

Над выцветшей под солнцем площадью местечка Мбе стоит сонная тишина. В тени деревьев небольшая группа людей поглощена благоговейным наблюдением за манипуляциями какого-то мужчины в соломенной шляпе. Он склонился над кучей самых разнородных предметов и копается в ней, точь-в-точь как это делают старьевщики: внимательно разглядывает каждую вещь, долго вертит ее в руках, подносит к глазам, откладывает в сторону или небрежно бросает обратно в кучу. Мы подходим ближе. Мы — это Даниэль и его молодежная бригада — два десятка молодых парней. У нас небольшой привал после четырех часов стоической тряски в кузове грузовика. Ребята возвращались к себе в кооператив после короткого наезда в столицу, и я напросился с ними.

Чего только нет в этой куче! Тряпки, пучки травы, камни, обломки грампластинок, деревянные статуэтки-божки, мятые консервные банки.

— Ага, — иронически комментирует Даниэль, — колдуна позвали. Это деревенские фетиши, — поясняет он специально для меня. — Их собрали со всех домов — ищут причину какого-нибудь несчастья. А колдун должен определить зловредные фетиши и обезвредить их. Видите, кое-что он откладывает в сторону.

Между парнями из бригады и деревенскими уже завязалась веселая перебранка. Я не понимаю, что они говорят, но по насмешливым физиономиям ребят видно, что суеверием они не страдают. Колдун — представительный мужчина в европейском костюме — в спор не вмешивается, опасаясь уронить достоинство.

Заметно, что деревенская молодежь в общем-то на стороне моих спутников: ребята охотно смеются шуткам приезжих, несмотря на явное неодобрение старших. Мне переводят: «Чем тратить деньги на этого шарлатана, лучше бы удобрения купили. Уж он вам наколдует урожай, как же!» «В кооператив надо вступать!» — выкрикивает кто-то. Немедленного эффекта этот призыв, разумеется, не приносит, никто из жителей пока даже не знает этого слова. Впрочем, даже если бы и знали... Вековые обычаи еще тяжелым грузом давят на этих людей, которым непонятен энтузиазм молодых кооператоров. Но все-таки то, что происходит на площади, — это прошлое. Будущее уже живет в этой стране. Оно за этими вот парнями, что возвращаются в свой кооператив.

...Пусть вас не обманывает и не настраивает на спокойный прозаический лад дорожная карта Конго. Разумеется, на ней обозначены дороги и населенные пункты, подсчитаны километры, но в Африке невозможно избавиться от ощущения неизвестности, от предчувствия, что сейчас вон там, за поворотом, за пригорком в туннеле леса произойдет что-то необычное.

Я так и не смог избавиться от этого ощущения на дорогах Конго даже после того, как немало поездил по ним...

Близ дороги, затерявшись в камнях, стоит маленький холмик из ветвей, земли и камней; за ним еще несколько таких же холмиков — и на каждом бутылка и тарелка... В бутылках — вода, а на тарелках — пища. Это кладбище. Вокруг ни души.

Сюда приходят редко: наливают воду в бутылки, подкладывают в тарелки еду — душам покойных тоже надо питаться в загробном мире. Привычный, обыденный обряд... И хотя я один, рука не поднимается сфотографировать это кладбище, я просто не имею на это права. Ведь для жителей Конго это не экзотика; не для туристов они именно так хоронят своих мертвецов. Здесь мир африканцев, здесь их ветер, их трава, их дороги, их могилы...

Деревня встречает кудахтаньем перепуганных кур... На небольшой утоптанной площади перед хижиной старейшины собираются жители, дожидаются старика и плотной кучкой двигаются к машине. Метрах в пяти все останавливаются, а старейшина продолжает свой путь. Он с бесстрастно-деловитым видом подает шершавую ладонь, дожидается, пока я пожму ее, не оборачиваясь, отводит руку назад. Кто-то вкладывает в нее два куриных яйца, и он протягивает их мне. Это привилегия старших — делать такие подарки.

Он ведет меня к себе домой, невозмутимый и немножко сумрачный. В нем ни тени городской суетливости, угодливости; он у себя дома. Дело не в том, что невозмутимость традиционна в таких случаях у африканцев, не в том, что она является частью ритуала гостеприимства — я воспринимаю старика просто как человека, который находится у себя дома и принимает гостя, зная, что к нему пришел друг.

Он показывает свое жилище, знакомит с домочадцами. Парнишка, немного говорящий по-французски, переводит — он напряженно вслушивается в глуховатое бормотание старика, не желая ударить перед ним в грязь лицом: он не заботится о впечатлении, которое произведет на гостя — человека случайного и все равно ничего не понимающего, — его волнует, угодит ли он старейшине...

Во дворе, недалеко от дома, — маленький, почти игрушечный плетеный шалашик, обнесенный оградой, — там живут духи. Чуть поодаль — деревянная замшелая статуэтка, на месте живота углубление — духов ведь тоже нужно кормить. Музейный экспонат, воспринимаемый здесь в качестве обычной хозяйственной утвари, — все наоборот! Старик ведет себя просто, обычно — так показывают гостям отделанную кафелем ванную комнату.

Да, здесь я хотя и друг, но все же гость, еще чужой и непонятный. Здесь пока властвуют законы иного мира, и мой далекий мир кажется конголезцу тоже непонятным...

Вечереет. Старик торжественно прощается. Он стоит, прямой, высокий, с проседью в жестких курчавых волосах, задумчиво глядя вдаль. И как, наверно, это делают сейчас миллионы матерей на половине земного шара, толстая хохочущая конголезка тащит домой спать упирающегося и отчаянно верещащего сопливого мальчонку. Спокойной ночи, люди деревни! Завтра наступит утро, и яркие лучи солнца озарят вашу деревню, ваши леса и саванну, вашу родину.

Б. Туманов

Браззавиль — Москва

Кто вы, скифы?

В последние годы сокровищница мирового искусства пополнилась шедеврами, открытыми советскими археологами при раскопках скифских курганов. Журнал «Вокруг света» уже сообщал о серебряной чаше с чеканными фигурами царственных скифов, найденной экспедицией кандидата исторических наук В. Бидзили («Вокруг света» № 3, 1970 г.), об уникальных золотых изделиях, отрытых в одном из курганов «Царских скифов», раскопанном Каховской экспедицией АН УССР, возглавляемой кандидатом исторических наук А. Лесковым («Вокруг света» № 7, 1970 г.).

На фотографиях, помещенных в этом номере, — новые находки украинских археологов, находки, достойных аналогий которым пока не встречалось в практике мировой археологии.

Слева, на стр. 40, — золотая пектораль, нагрудное скифское украшение, и остатки боевого меча в золотых ножнах. Эти изделия были найдены экспедицией украинских археологов под руководством Бориса Мозолевского в так называемой «Толстой могиле» — девятиметровом кургане под городом Орджоникидзе.

С самого начала раскопок курган «радовал» исследователей — в одном из боковых погребений на глубине почти шести метров были обнаружены останки знатной скифянки, похороненной почти два с половиной тысячелетия назад.

...Фрагменты золотого головного убора, золотая шейная гривна, украшенная изображениями голов каких-то животных и скульптурными фигурами львов (подобная гривна за всю историю скифской археологии была найдена лишь однажды — в конце прошлого века в Чертомлыцком кургане), золотые серьги, браслеты, перстни. Одежда и обувь скифянки были расшиты золотыми бляшками с оттиснутыми на них изображениями грифонов, льва, терзающего лань, девушки, летящей на птице. В изголовье женщины лежали серебряный ритуальный кубок и черно-лаковая, греческой работы миска. Рядом — в саркофаге, отделанном алебастром, останки ребенка 2—3 лет, возле которого лежали три серебряных сосуда.

И вот спустя месяц — новая сенсация: в дромосе — коридоре, по которому жрецы проносили умершего внутри кургана, археологи увидели меч в золотых ножнах и золотую пектораль. Вглядитесь в скульптурные узоры пекторали. Древний мастер с удивительным изяществом и мастерством запечатлел обычный будний день скифского стойбища: повесив на сук колчан, два скифа шьют (или чинят) рубаху, чуть поодаль скиф доит козу, а другой стоит уже с полным подойником, рядом — лошадь, отгоняющая оводов, жеребенок... Подобной «художественной фотографии» скифов историческая наука еще не имела. Исследование этих вещей только началось. Но уже сейчас ясно, что они бесценны не только как уникальные памятники искусства, но и как исторический документ.

На фотографиях на стр. 41 — деталь и реконструкция золотого головного убора знатной скифянки, чье погребение было открыто в конце прошлого года другой экспедицией украинских археологов под руководством А. Лескова.

В ближайших номерах «Вокруг света» под рубрикой «Исчезнувшие, загадочные, забытые» мы расскажем о тех тайнах скифов, которые еще ждут своего разрешения, о том новом, что внесли в проблему происхождения, жизни и быта скифов последние открытия советских археологов, и о великом «скифском искусстве».

М. Мурзина, наш спец. корр.

Жиль Перро. По следам бесследного

Наш кордон задержал машину «пежо-104» около пяти часов утра. В кабине — трое парней и три девчонки (ровесницы моей Мартин), музыкальные инструменты. Сильный запах алкоголя. Я не люблю эту контрольную службу в ранние утренние часы, даже если Париж пуст, как в доброе старое время, а небо именно такое, каким и должно оно быть в июне. Вся ночная грязь проходит через наши руки. Мы выгребаем мусор из грузовиков, которые тащат его на свалку, — вот что мы делаем.

Я требую, чтобы водитель предъявил документы — машина перегружена, и это уже само по себе нарушение правил. Он протягивает мне права, выданные на имя Фредерика Ваннье, родившегося 9 марта 1948 года в Париже. Отвратный тип с заросшей волосами шеей, рубашка вроде женской блузки. Такая же, как у того фотографа, который последнее время стал захаживать к Мартин. По моему настоянию он ищет документы на машину в отделении для перчаток, но там ничего нет, кроме всякого мелкого барахла, в конце концов он оборачивается к своим спутникам и спрашивает, где серая карточка. В отличие от водителя все сидящие в машине сильно «под мухой», особенно девчонки. Если бы только эти несчастные идиотки знали, что о них говорят, едва лишь за ними захлопнется дверь! Пойди попробуй им это втолковать. Я призываю к порядку полицейского Делаттра, который позволил себе грубое замечание. При одной только мысли, что Делаттр способен такими же сальными глазами смотреть на ноги Мартин, мне хочется смазать ему по морде. Никто не знает, где документы. Я спрашиваю, кто владелец машины, но не получаю никакого ответа. Они словно языки проглотили. Я направляюсь к нашему автобусу и звоню в центральный комиссариат города, сообщаю номер машины и узнаю, что она была украдена вчера в девятнадцать часов вечера со стоянки на улице дю Бак. Мне остается лишь пересадить всю банду в автобус. Еще три несчастные девчонки попали в лапы проходимцев.

Студент с юридического. Единственный сын. Воспитан матерью. Ну и физия! Жаль, что не он украл машину.

— Что-то в тебе мне нравится, Фредерик, но судьи не станут до этого докапываться: раз бригадир застал тебя за рулем, они отправят тебя куда следует.

— Я вел машину, потому что был не так пьян, как другие.

— И ты не знаешь, кто на ней приехал?

— Нет.

— Надо говорить «нет, господин инспектор». Ну, продолжим. Ты приехал к Мишель вчера вечером в девять. На метро. Ты так говоришь. Вы собрались, трое ребят и три девушки, чтобы отпраздновать окончание экзаменов. Я тоже, если хочешь знать, кончил юридический. Итак, виски и девицы! Бездна удовольствий, не так ли?

— Не меньше, чем когда запустишь булыжником в морду полицейскому.

— Ты хочешь заработать пощечину?

— Пить начали только в четыре утра. До этого играли.

— В покер? На деньги?

— Играли, говорю, кто на чем. Я гитарист.

Слюнтяи. Двадцать один год. Когда мне было столько, я таскал автомат. Он еще ходил в коротких штанишках, а я уже топал по Алжиру. Я хотел бы посмотреть на тебя там, куколка. Чего им не хватает — так это войны.

— А что, ты часто лезешь в драку с полицией?

— Я не занимаюсь политикой. Один раз, в прошлом году, в мае, меня арестовали на бульваре Сен-Мишель и доставили в Божон для установления личности, но я был просто зрителем.

Разумеется! В Алжире все тоже всегда были только пастухами!

— Ну ладно, продолжим. Мне кажется, что ты все-таки влип. Девчонки не в счет! Хорошо. Остаются Даниэль, Этьен и ты. У Даниэля есть свидетель, который видел, как он садился в автобус, чтобы ехать к Мишель. Вычеркнуть. Этьен? Но у него даже нет водительских прав. Вычеркнуть. Три минус два — один, остаешься ты.

— Можно водить машину и не имея прав.

— Ты думаешь? Позволь мне записать это черным по белому.

— Нет, я просто говорю, что я уже видел, как Этьен вел машину.

— Украденную?

— Я этого не сказал.

— Будь логичным: ты знаешь кого-нибудь, кто одолжил бы свою машину типу, у которого нет водительских прав?

— Я не знаю.

— Я тебя не прошу, чтобы ты его выдал, я прошу тебя быть логичным. Если он ведет машину, которую ему никто не разрешил брать, значит он ее украл, да или нет?.. А! Здравствуйте, господин комиссар. Извините меня, я не слышал, как вы вошли. Кража машины. Можно продолжать?..

Мальчишка в ловушке. Еще минута, и мой Лорэ припрет его к стенке. Какой-нибудь тертый парень из предместья мог бы еще выпутаться, но этот нет. Слишком образован. В тисках логики. С такими легче всего. Они хотят быть последовательными и выдают всю нить. Откуда этот птенец?

— Ваннье? Твоя фамилия Ваннье?

— Да, господин комиссар.

— Ты не родственник Мориса Ваннье?

— Я его сын. Вы знали отца?

— Очень хорошо знал.

— Вам повезло. Я его никогда не видел.

— Ты смеешься над нами!

— Объясни инспектору.

— Я, господин инспектор, родился после смерти отца, который отдал жизнь за Францию.

— О таких вещах не рассказывают с улыбкой! Индокитай?

— Эльзас. Мой отец умер в 1948 году от ран, полученных на эльзасском фронте в 1944-м.

— Перестань смеяться!

— Оставьте его, Лорэ. Он угнал машину?

— Нет, господин комиссар. Одна девчонка из их банды видела, как вчера вечером он выходил из метро. Но он знаком с вором и мог знать, что машина украденная. Возможно, что он был сообщником.

— Раз не он, то бросьте с ним возиться. Пойдем-ка, я тебя подвезу.

Сын малыша Мориса. Чего только не бывает в жизни! Мальчишка не похож на отца. Мне не нравится, как он смотрит на меня. Что он, смеется надо мной, что ли? Мне следовало, может быть, оставить его в лапах Лорэ. Фанфарон несчастный. Впрочем, нет. Просто ему на все наплевать. И что это они все теперь готовы плыть по течению, как дохлые собаки?

— Вы познакомились с моим отцом в армии?

— Нет. В Сопротивлении.

— Сопротивлении? Он был участником Сопротивления?

— Группа «Марс». Разведка и саботаж. Твой отец был в группе с ее возникновения в марте 1941-го и до арестов в феврале 1944-го, когда все полетело к чертям. Тебе об этом никогда не рассказывали?

— Никогда. Для матери эпопея начинается с освобождения Парижа, когда отец добровольцем вступил в дивизию Леклерка, а кончается самым глупым образом месяцем позже на каком-то эльзасском шоссе.

— Что ты собираешься делать?

— Ничего, жить как все. Я пошел на юридический, потому что это ни к чему не обязывает и никуда не ведет.

— Но кража машин может привести в тюрьму.

— Возможно, что там не хуже, чем где бы то ни было. Скажите, что не давало покоя моему отцу? Жажда самопожертвования? Престиж военной формы? После освобождения вы, например, не испытали никакого желания подставлять под пули свою шкуру в Эльзасе. Вы спокойненько устроились в полиции.

— В сентябре сорок четвертого я был в Ноенгамме.

— Что вы там делали?

— Ничего особенного. Это концентрационный лагерь. Я же тебе сказал, что в феврале сорок четвертого была целая волна арестов. Всю группу схватили.

— И отца тоже?

— Ему удалось бежать три месяца спустя. Он не был бы горд тобой, если бы видел тебя сегодня.

— Я горжусь им, и этого достаточно. Я горжусь отцом, погибшим за Францию и за Эльзас-Лотарингию.

— Ты воображаешь, что очень умен, а на самом деле ты желторотый кретин, который смеется над тем, о чем не имеет ни малейшего представления.

— Вам хотелось бы, чтобы я плакал? Для этого достаточно моей матери. Она плачет ровно двадцать один год. Поставьте себя на мое место: мой отец — Неизвестный солдат. Вам приходилось видеть много людей, проливающих слезы над могилой Неизвестного солдата?

— Ты, конечно, не был бы таким, если бы он был жив.

— Трудно сказать. Я предпочитаю, во всяком случае, отца в могиле отцу, который служил бы в полиции. Я сойду здесь. На этой улице одностороннее движение. Прекрасно, я думаю, что могу вас не благодарить. Ведь не ради сына вы разыграли из себя доброго самаритянина, а в память о папочке. Это первая услуга, которую он мне оказывает, если не считать пенсии. Все дело в терпении. До свидания, и спасибо все же.

— Ты ошибаешься, дитя. Я вытащил тебя из этого дела не ради твоего отца и не ради тебя. Так лучше мне самому. Обидно было портить себе настроение.

— Что вы хотите этим сказать?

— Когда я пришел, ты был готов все выложить на стол и выдать своего друга. Я уже знал одного Ваннье, который предавал своих товарищей, и с меня хватит. До свидания. Желаю удачи.

Он вернулся с таким ужасным лицом. Боже мой, кажется, у него сужены зрачки. Он сведет меня с ума. Я принесла ему в жертву все, всю мою жизнь. Он мечется, как зверь в клетке. Они его, конечно, напоили. Если бы только напоили. Это еще ничего. Газеты пишут, что среди молодежи все больше наркоманов. Настанет день, какой-нибудь негодяй предложит ему попробовать, и он не найдет в себе сил отказаться. Мой Фредерик! Это будет как заколдованный круг, навсегда, навсегда. Так говорили по телевидению. Я покончу с собой. Нет, я не имею права, я буду ему нужна. Надо принять таблетку либриума. Почему он не пьет кофе? Я опаздываю, и Ренар опять будет на меня кричать. Но я так боюсь, не сделал ли он какой-нибудь глупости с досады, что провалил экзамен. Почему он так зло шарит глазами по фотографиям на камине? Алтарь, как он выражается. Он смотрит на отца так, будто никогда раньше его не видел. Что он делает? Он хочет сорвать ордена?..

— Медаль за участие в войне. Военный крест. Почему нет креста за Сопротивление? Ведь выдавали же медали участникам Сопротивления.

— Твой отец ушел в армию, он не был в Сопротивлении. Кофе совсем остыл. Пей же.

— А что он делал до освобождения?

— Странный вопрос. Представь себе, он работал. Хотя это было и не так легко.

— И он совсем не участвовал в Сопротивлении?

— Ты думаешь, у него было на это время? Почему ты у меня об этом спрашиваешь?

— Просто так. Может быть, он участвовал в Сопротивлении, но не говорил тебе об этом?

— Может быть. Ты будешь пить кофе? Мне надо уходить.

— Но когда его арестовали, ты должна же была все-таки задать себе вопрос: почему?

Кто ему сказал? Я с ума сойду.

— Арестовали... Так это из-за комендантского часа. Немецкий патруль задержал его после комендантского часа.

Он не имеет права. Что он в этом поймет? Они не могут сейчас придумать, из-за чего бы такого им еще побеситься, но я хотела бы видеть его в те дни. Нет, нас судить — это слишком легкое дело. А мне смешны все их баталии с полицейскими. Кто мог ему сказать?

— А группа «Марс»?

— Что? Группа «Марс»? Послушай, у меня нет времени отвечать на твои загадки. На обед для тебя бифштекс и возьми огурец. До вечера. Не делай глупостей.

Либриум у меня в сумочке. Я приму две таблетки на работе. Тем хуже для врача. Ренар на меня наорет. Но за что мне такое наказание? За что?

Коробка скоростей, очевидно. Я провожусь с ней до вечера. Они покупают машины, из которых можно выжать двести на шоссе, и разъезжают на первой скорости по улочкам Сен-Жермен-де-Пре. Что же удивительного, если все выходит из строя. Ну ладно, повозимся, это не хуже, чем просто гонять лодыря. Все равно делать нечего. Э-э, нет, вот тащится какой-то клиент. Он, видно, с ума сошел. У меня не четыре руки, чтобы ремонтировать его развалющий драндулет. Не на такого напали. Еще один папочкин сынок, но, видно, не такой богач, как вчерашний.

— Извините меня, мне нужен господин Сирио.

— Пожалуйста, это я.

— Я сын Мориса Ваннье. Мне хотелось бы с вами поговорить. Странное дело! Чего ему от меня надо?

— Видите ли, я ведь на работе. Не могли бы вы подъехать часам к семи?

Хозяин нас заметил. Ну и прекрасно. Направляется сюда.

— В чем дело, Жан? По-моему, вы жаловались, что у вас работы выше головы.

— Это я его отвлек. Вы, несомненно, директор?

— Да, я директор. Чем могу быть вам полезен?

— Посоветуйте мне, какую лучше приобрести машину. Меня очень соблазняет «пежо-092».

— Позвольте заметить, что это очень дорогая машина.

— Я сдал трудный экзамен, и мой крестный хотел бы это отметить. Вы находите в этом что-нибудь дурное?

— Напротив, мосье. Прилежные молодые люди стали редкостью и заслуживают поощрения. Вы хотели бы новую машину?

— Хорошая комиссионная машина меня бы устроила.

— У меня есть здесь машина, которой практически не пользовались, я счастлив предложить вам ее испробовать.

— Было бы лучше, если бы ваш механик поехал со мной.

— Разумеется. Жан, на автостраде покажите, как она ходит на предельной, и не запаздывайте. Вы будете совершенно изумлены.

Этот малый хитер. Морис тоже был хитер. Слишком нажимает на акселератор. Видно, не привык к такой колеснице.

— Как вы узнали, где я работаю?

— Это целая история. Я сначала обратился в министерство ветеранов войны, и меня посылали из одного товарищества в другое, пока я наконец не напал на некоего Пуарье. Он мне дал ваши координаты.

— Как поживает Пуарье? Мы с ним не виделись сто лет.

— Похоже, что он процветает и время его рассчитано по минутам. Спешил на самолет, отбывающий в Ниццу. Крупное дело. Он говорит «наши дорогие погибшие товарищи» через каждые три фразы. Он меня уверял, что почти ничего не знает о моем отце. Мне трудно в это поверить. Ведь Пуарье был командиром группы.

—Только с февраля сорок четвертого. Он входил в группу, которая заменила нас после арестов. Вы слишком торопитесь, когда увеличиваете скорость. Они в некотором роде приняли эстафету. По-своему, это было даже хорошо, потому что все большее значение приобретала политика, и у них в этом отношении головы работали лучше. Мы бы не могли во всем разобраться. Теперь первый поворот направо.

— Пуарье мне сказал, что вы занимали в группе очень ответственный пост.

— Можно сказать, что это я создал ее в сорок первом, конечно, вместе с товарищами. Такую работу не провернешь один.

— Мой отец был с вами?

— От начала до конца. В то время я работал на заводе, где делали танки для бошей. Морис был чертежником. Нам удалось наладить связь с Лондоном, и понемногу мы создали целую организацию, секции которой были во многих местах благодаря моим старым связям по профсоюзной работе. Мы передавали информацию, касающуюся производства, и время от времени позволяли себе какую-либо саботажную акцию. Нам говорили потом, что это было нарушением правил — объединять саботаж и разведку.

— Мой отец играл важную роль?

— Морис? Он был незаменим. Это он готовил почту для Лондона. Уже в сорок втором ему пришлось уйти с завода, и он работал только для нас на центральной явке. В центральную поступали все сведения. Надо было их рассортировать, унифицировать и готовить шифрованные сообщения. У Мориса совсем не было времени для сна. Под конец мы отправляли почту в Лондон через каждые две недели.

— До февраля сорок четвертого?

— Да, до февраля.

— Всех арестовали?

— Кроме Пуарье и других. Они были в некотором роде за кулисами. Мелкие поручения время от времени.

— Обычно целая группа не проваливается вся сразу.

— Да, но тут были минуты слабости.

— Минуты слабости у Мориса Ваннье, да? Послушайте, может быть, мой отец был доносчиком? Но я полагаю, что имею право это знать.

— Доносчиком? Вы странно выражаетесь, так у нас никто не говорил.

— Но ведь он все-таки выдал своих друзей.

— Не он один. Я, может быть, поступил бы так же на его месте. Там-то уж умели заставлять говорить, можете не сомневаться.

— Тем, кто выжил, все, может быть, кажется проще. Мертвые, наверно, были бы менее деликатны.

— Я отсидел четырнадцать месяцев в Бухенвальде. Я весил тридцать два кило, когда подошли союзники.

— И значит, это мой отец вас выдал?

— Он выдал нас всех, раз уж вы так настаиваете. Семнадцать расстрелянных, двадцать восемь брошенных в концлагеря, двенадцать оттуда не вернулись. Надо сказать, что время было особенное. Приходилось делать совсем не то, что хочешь.

— Семнадцать расстрелянных.

— Убавьте скорость. И после обгона берите сразу правее — сзади мотоциклист. Да, семнадцать.

— И вы не таите на него зла?

— А кому это нужно? Морис, он был такой же жертвой, как и мы все. Как и расстрелянные. Может быть, даже больше. В то время я, конечно, не рассуждал бы так, но проходят годы, и начинаешь думать по-другому. Даже еще когда я вернулся из лагеря, я был очень настроен против него, но он лежал в госпитале, весь начиненный свинцом, который он приволок с собой из Эльзаса. Я не могу отделаться от мысли, что он сам хотел таким путем покончить с собой. Он расплатился за все. Я говорю вам то, что я думаю, и я считаю, что с вашей стороны было бы очень дурно его осуждать. Вы не можете понять. Это выше вашего понимания. Это выше понимания любого из нас. Поворачивайте назад, я не хочу получить нагоняй.

— Они его пытали? Они его очень мучили?

— Надо полагать. Меня там не было.

— Вы не знаете, кто бы мне мог что-нибудь еще рассказать об этом?

— А зачем? Вы бы лучше продолжали сдавать ваши экзамены. Я, право, не знаю. Может быть, Венера могла бы вам что-нибудь рассказать, но она очень больна.

— Венера?

— Да. Марсель Карруж. Ее называли Венерой. Я уже не помню, кому пришла в голову мысль дать нам всем имена звезд и планет. Прибавьте скорость, я говорю вам, что мне из-за вас попадет. Вашего отца звали Луной, потому что он всегда хотел спать и еще потому, что английские самолеты прилетали за почтой в полнолуние. А меня в то время, поскольку я был своего рода шефом, называли Солнце.

Какой взгляд он бросил на меня, когда я ему сказал, что мы оба принадлежим к поколению сыновей. Не спорю, ему двадцать один год, а мне тридцать девять, но тем не менее я все равно прав. Хотя он и смотрел на меня так, будто я какой-то исторический памятник. А пока из-за таких молодых ослов вроде него я должен платить специальный дополнительный налог по возмещению государству убытков, причиненных майскими баталиями в прошлом году. Я отдал полжизни, выхаживая мать, которая еле живой вернулась из лагеря, и не пришлось бы мне потратить вторую половину на то, чтобы расплачиваться за веселые проделки моих младших братьев. Поколение, прищемившее себе зад двумя стульями, между которых оно желает усесться. Старики удаляются на покой с прекрасной биографией — благодаря войне, молокососы позволяют себе устраивать шутовские революции, а мы, сорокалетние, должны гнуть спину, чтобы машина продолжала вертеться, и первые нас презирают, а вторые освистывают. Общество потребления, мой милый. А ты знаешь, как мы смотрели в 1946-м на первый апельсин после пяти лет похлебки из брюквы? Каким он окинул взглядом нашу квартиру, с каким презрением смотрел на мини-юбку Моники! Так ей же еще только тридцать, и она имеет право показывать свои ноги. Будь я на месте матери, я бы разделался в два счета. «Да, мой мальчик, я Венера, та, которую звали Венерой, и если вы видите меня в таком состоянии, то причиной тому не только возраст, это и по вине сволочи-предателя, каким был твой отец». А вот и он. Пай-мальчик, возвращающийся с первого причастия с просвиркой в животике. Нет, ты так дешево не отделаешься, мой милый.

— Ну, вы довольны?

— Ваша мать просто чудо.

— Виски? Мартини? Ну что вы? Это же минутное дело. Ничего удивительного. Мать никогда не умела таить зло. Она всегда всем все прощает.

— Я приходил не за прощеньем, я хотел, чтобы мне объяснили. Она мне сказала, что быть в Сопротивлении означало прежде всего сделать выбор и вступить в борьбу. А все, что могло произойти потом, уже не зависело от самих людей. Их могли подвергнуть таким чудовищным физическим и моральным пыткам, что даже самые лучшие не выдерживали. Я повторяю вам ее собственные слова: «самые лучшие, самые смелые». Но даже в худших случаях в их активе оставалось то, что они добровольно вступили в борьбу. И этого было достаточно, чтобы компенсировать самый тяжелый пассив. Это невероятно, а?

— Невероятно. Моя мать невероятная женщина, и ваш отец был невероятным мужчиной.

— Меня совершенно не интересует ваше мнение об отце. Какое право вы имеете его осуждать? Вас подвергали пыткам?

— А его?

— Его? Несомненно, они его пытали.

— Я вижу, мать ничего вам не рассказала, придется мне это сделать вместо нее. Им не было никакой необходимости его пытать. В течение того самого часа, когда его арестовали, прежде чем до него дотронулись хотя бы пальцем, он выдал им адрес подпольной квартиры, которая служила центральной явкой. Они нашли там достаточно имен и адресов, чтобы накрыть всю группу. Вы понимаете, что я вам говорю? Ему было достаточно продержаться хотя бы шесть часов. Начала бы действовать принятая система тревоги, и его друзья бросились бы на центральную квартиру, чтобы вынести архивы. Но нет. Он не пожелал пойти навстречу даже тени риска. Он не оставил другим ни малейшего шанса. Он хладнокровно отправил их на смерть в концентрационные лагеря. Вы видели мою мать: она в таком состоянии уже двадцать пять лет. Из-за вашего отца. Мой отец умер от рака в сорок пятом, уверенный в том, что она раньше его сошла в могилу. Теперь вы понимаете, что мне становится смешно, когда вы пускаетесь в рассуждения о вашем активе и пассиве. Вы действительно не хотите допить ваше виски?

Он сильно постарел за эти два дня, мальчишка Мориса. Мне, может быть, следовало промолчать. И что меня дернуло? Но эти маленькие крикуны, которые считают нас гестаповцами, могут вывести из себя кого угодно!

— Смотрите-ка, это снова ты. Что новенького? Сколько машин угнали за эту пару дней?

— Вы прекрасно знаете, что я не занимаюсь кражей машин. Я видел Сирио и мадам Карруж, и я пришел вам сказать, что вы сволочь.

— Осторожнее, оскорбление комиссара полиции может обойтись дороже, чем угнанная машина.

— Я не вор. Зачем вы это сделали?

— Не знаю. Может быть, я подумал, что папа-герой тебе не особенно подходит, и я ничем не рискую, преподнося тебе папу-подлеца, он устроит тебя больше.

— По вашему мнению, почему он поступил так? Что его заставило?

— Не знаю.

— Но это ваша профессия.

— Может быть, он был просто трусом. Одни имеют склонность к героизму, а другие к трусости.

— Но почему он даже не стал ждать, пока они начнут его пытать?

— Тебя никто не пытал, а ты уже начал выдавать своего дружка Этьена.

— Вы не имеете права сравнивать. И к тому же я говорил не раздумывая.

— Тогда допустим, что твой отец тоже говорил не раздумывая. Недостаток выдержки.

— Вы думаете, я такой, как он?

— Не знаю.

— Я уверен, что есть объяснение. Он не мог быть до такой степени трусом. Вы слушаете меня? Он не мог быть таким трусом, чтобы выдать всех без причины.

— Не знаю. Это известно одному богу и гестапо.

— Вы думаете, я смогу разыскать тех, кто его арестовал?

— Забавно. А в сущности, почему бы и нет? Ведь есть же такие типы, которые пишут книги, отправляясь сначала пить чай с отставными гестаповцами и выслушивая их воспоминания. Почему бы и тебе не поступить таким образом? Но учти, тебя могут постигнуть большие разочарования.

— Вы поможете мне найти адреса этих людей?

— А если они уже сыграли в ящик? Время не стоит на месте. И захотят ли они тебя принять? Попытаться, конечно, можно, но в нашем деле все основано на принципе: услуга за услугу.

— У меня нет денег.

— Идиот. Время от времени какую-нибудь информацию.

— Об Этьене?

— На юридическом у вас там бывает всякое. Ты мог бы нам помогать. Успокойся: ты имел бы дело не со мной, это не мой район. Я познакомил бы тебя с одним коллегой, и, может быть, вы нашли бы общий язык.

— Как мой отец с гестапо?

— Ты же сам сказал, что это несравнимые вещи.

— Вы действительно большая сволочь. Можете арестовать меня, если вам угодно.

— Я предлагаю тебе подумать до завтра. А я посмотрю, не смогу ли я раздобыть для тебя эти адреса.

Париж — Штутгарт за четыре дня и на двадцати девяти машинах, из которых две «феррари». Он не торопился. Одна норвежка задержала его на целые сутки в Страсбурге на туристской молодежной базе. Высаженный на какой-нибудь развилке, он растягивался на траве, положив рюкзак под голову, и проглатывал страниц тридцать, прежде чем снова встать и вытянуть руку, показывая большим пальцем на восток. Он купил накануне отъезда шесть книг, посвященных Сопротивлению, и он зубрил их, как свои учебники перед экзаменами, с той разницей, что он сам готовился быть экзаменатором. Несомненной пользой от этих чтений было чувство морального превосходства, которое он извлекал из прочтенных страниц, готовясь к встрече с Рихтером. Когда он орал: «Гестаппо!», «Ге-ста-по!» — вместе с другими там, в Латинском квартале, он ни о чем не думал. Он подобрал это слово, как поднял бы камень, чтобы швырнуть в полицейских, не глядя, какие отвратительные черви были им прикрыты. В остальном книги оставляли желать лучшего. Когда речь шла о Сопротивлении, герои были всегда величественны, а предатели казались отмеченными клеймом предательства с колыбели. Слишком просто. Ему не удавалось представить себя ни героем, ни предателем. Нет, какой-то механизм должен был сработать для того, чтобы Луна отправила Солнце в Бухенвальд, Венеру в Равенсбрюк, семнадцать других на расстрел, и тайной этого механизма владеет Рихтер. Он сумеет у него ее вырвать без криков, без пыток, достаточно будет одного потрясения, которое испытает немец при его появлении. Каждому свой черед. Он испытывал от этого заранее такое острое наслаждение, что почти пробежал семь километров, отделявших Штутгарт от дачного поселка, название которого сообщил ему комиссар Шалэ.

Девушка, похожая на его норвежку, показала ему дом Рихтера. С дороги дома не было видно. Он вошел в обвитую плющом калитку и пошел по аллее, по обеим сторонам которой были цветочные клумбы. Аллея вела к расположенной на холме буковой рощице. Пройдя еще пятьдесят метров, он оказался перед гаражом с тремя отделениями, где стояли «мерседес-300» и маленький красный «фиат». Третье отделение было пустым. Он сделал еще несколько шагов, затем вернулся назад и оставил в пустовавшем отделении гаража свой изорванный рюкзак. За следующим поворотом он увидел дом. Это было длинное низкое строение в современном духе — стекло и бетон. Можно подумать, что находишься в Калифорнии или на Лазурном берегу. Ребята смотались из Парижа одновременно с ним, но в южном направлении. Вся банда, в том числе и Этьен, временно отпущенный на свободу. Они взяли с собой музыкальные инструменты и надеялись, что смогут подрядиться в каком-нибудь кабачке, а если нет, то будут подрабатывать у владельцев загородных вилл вроде этой, устраивающих вечера; когда есть девчонки, это не так трудно. Вместо него взяли Бенда Мерло, который неплохо играет на гитаре. Своя манера и выучка. А он лег курсом на восток, к прошлому. Почти полное отсутствие конкурентов по автостопу. Он не ожидал, что в конце путешествия окажется в таком райском уголке. Его звонки были напрасными. Шесть часов вечера. Солнце еще достаточно припекает. А что, если Рихтер тоже отдыхает где-нибудь на юге? Он открыл дверь и крикнул: «Есть кто-нибудь?» Коридор выстлан плитками из пластика под мрамор, на стенах абстрактные картины. Он учил английский, испанский, а по-немецки не знал и трех слов. Ангорская кошка пересекла коридор с видом оскорбленного султана. Он закрыл дверь и обогнул дом с правой стороны. Другая сторона выходила на юг. Терраса, плетеные стулья под защищающими от солнца зонтиками. Ступеньки из мрамора, быть может тоже пластикового, вели к изумрудному бассейну. Две женщины, принимавшие солнечную ванну, лежа на надувных матрасах, поспешно прикрылись полотенцами. Стараясь не краснеть, он спустился вниз по ступенькам и сказал:

— Я ищу Карла Рихтера.

Они обе были медного цвета, тела натерты кремом, волосы затянуты повязкой, на глазах темные очки со стеклами, широкими, как блюдце. Старшей не меньше сорока лет. Вторая, которой могло быть двадцать пять, ответила с забавным акцентом:

— Его здесь нет.

— Тем хуже. Я подожду. У меня в запасе три месяца.

Она сняла очки и улыбнулась. Ее взгляду было больше чем двадцать пять лет. Казалось, она хотела рассмотреть, чего он действительно стоит. Ее улыбка относилась, конечно, к его туристской рубашке, порванной на левом локте, его синим джинсам, вылинявшим и облегавшим его слишком плотно, его белым от пыли туфлям, но у ее больших глаз было то задумчиво-расчетливое выражение, какое он замечал у барышников в деревне, где когда-то проводил каникулы.

— Вы увидите его, конечно, раньше чем через три месяца, — сказала она, — он вернется к вечеру. Вас прислали из института?

— Нет. Из какого института?

— Французского института в Штутгарте. Мой отец активно участвует в его работе.

Не мог же комиссар быть все-таки такой дрянью, чтобы послать его по ложному следу.

— Я действительно нахожусь у господина Рихтера? Карла Рихтера?

— Разумеется. Меня зовут Грета. Я его дочь. Эта дама, которую вы видите здесь, она — как у вас говорят? — да, моя мачеха. Вторая жена моего отца. Он развелся с моей матерью. Я не так оказала «мачеха»? Извините, если я говорю с ошибками...

— Вы говорите неплохо, но у вас очень забавный акцент.

— Это потому, что я училась в Англии и все языки у меня немного путаются. Вы не хотите присесть?

— Нет, спасибо.

— Тогда отодвиньтесь, а то от вас на меня падает тень.

Он сел. Ступенька была очень горячей, и от солнечных бликов на воде было больно глазам. Он забыл свои темные очки в одном «опеле» между Страсбургом и Штутгартом.

— Лучше я зайду еще раз, когда ваш отец вернется. Я не хотел бы вам мешать.

— Вы никому не мешаете.

Старшая женщина сказала несколько слов по-немецки, и Грета подхватила:

— Да, Марта предлагает вам искупаться в бассейне, это вас освежит.

— У меня нет с собой плавок.

Они поговорили между собой еще, затем Грета предложила с улыбкой:

— Вы можете купаться голым. Мы, в Германии, поклонники природы и не видим ничего дурного в том, чтобы ходить без одежды.

— Нет, спасибо.

Марта рассмеялась, полотенце сдвинулось и открыло ее грудь, такую же загорелую, как все тело. Крупная женщина, с плечами шире, чем у него, могучий бюст, основательный зад, но живот плоский и мускулистый. Одна из этих старых шлюх, которые умеют за собой следить. Грета, напротив, казалось, сошла с картины Кранаха: тонкая, почти хрупкая, с маленькой грудью, с чуть выдающимся вперед животиком, накинутое полотенце четко обрисовывало ее бедра. Брюнетка, и не думающая подделываться под блондинку по примеру мачехи.

Он сидел, надеясь, что загар скроет кровь, прилившую к его щекам.

— Раз вы не хотите купаться, вы могли бы тогда приготовить нам мартини.

Она показала пальцем на большой голубой ящик, стоявший в тени одного из зонтов. Он встал, подошел и поднял крышку. Поток холодного воздуха обдал его лицо. Внутри были бутылки, стаканы и какие-то инструменты, назначение которых было ему неизвестно, — все это покоилось на слое ледяных кубиков.

— Вы не умеете приготовлять мартини по-английски?

Единственное желание: забрать свой старый рюкзак в гараже и дать отсюда тягу как можно скорее.

— Я сейчас вас научу.

Это был не такой мартини, который ему обычно приходилось пить. Крепче и лучше. Но он отказался от второго стакана. Все это было странно. Может быть, комиссар предупредил Рихтера, и его будут атаковать теперь с двух сторон. Он почти хотел, чтобы это было так. Он не чувствовал себя так скверно перед Сирио и даже перед сыном Венеры.

Марта и Грета допивали свой третий мартини, когда раздался звонок. Он не заметил белый телефон, стоявший у подножия лестницы, шнур, извиваясь на газонах, тянулся до самой виллы. Грета сняла трубку и быстро поговорила с кем-то, а потом с Мартой.

— Это мой отец, — сказала она наконец. — Сегодня вечером он останется у своих друзей.

Разумеется.

— Неважно. Я приду еще раз. Скажите ему, что я не спешу.

— Он желает, чтобы вам было у нас хорошо, и спрашивает, какова цель вашего визита.

— Одно личное дело. Я объясню ему сам.

Она протянула ему трубку, но он покачал головой:

— Нет, я хочу его видеть.

Она обменялась еще несколькими фразами с Рихтером, прежде чем окончить разговор.

— Отец самым сердечным образом приглашает вас остаться на эту ночь у нас, в вашем распоряжении комната для гостей. Он вернется завтра утром и будет рад с вами познакомиться. Ваши вещи в машине?

— Я добрался до вас автостопом. У меня всего лишь рюкзак, который я оставил в гараже.

Она не разобрала слова «автостопом». Тогда он сделал обычный знак, подняв руку и оттопырив большой палец. Казалось, Марте стало с ним скучно, и телефонный звонок породил в ней какие-то замыслы. Она оживленно поговорила с Гретой и быстро направилась к вилле, обернув вокруг бедер полотенце.

— Она собирается поехать к своим друзьям, — объяснила Грета. — Мы будем с вами ужинать одни.

Он взял рюкзак в гараже и на обратном пути встретился с Мартой, которая мчалась по аллее, подобрав подол юбки. Комната была как и все остальное в доме: простота и роскошь. Он принял душ и сел в кресло на террасе со стаканом мартини, который ему приготовила Грета. На ней было платье из гибкого и блестящего металла. Он вндел такие раньше только на витринах. Две пластинки прикрывали кончики грудей. Она вытащила на террасу стол и накрыла его, упорно отказываясь от всякой помощи. Сейчас она была на кухне. С наступлением сумерек стало прохладнее, но от плиток пола исходило тепло. Он потягивал холодный мартини, бездумно глядя на спокойный ландшафт, простиравшийся перед ним. Холмы, поросшие виноградником, и еще прозрачные дымки тумана над овражками. Откуда-то донесся звон колокола. Оказывается, не так-то уж и плохо проиграть войну. Он не мог отогнать от себя мысли о Сирио, потеющем в душном гараже под машинами. Немецкими машинами к тому же. Может быть, Пуарье в своей конторе на Елисейских полях делает дела вместе с Рихтером. Грета ему сказала, что ее отец занимается экспортом и импортом.

За ужином, отлично приготовленным, она попросила его рассказать о майских событиях. Это был самый лучший месяц в его жизни. Потом он несколько поостыл. Та же история, что и с Сопротивлением, ставшим достоянием книг: он не мог заставить себя поверить в то, что партизанские баталии на бульварах и все такое прочее могут привести к чему-либо. Слишком просто. Игра в сыщики-разбойники для времяпрепровождения. Но, конечно, он был не прав. Когда дело касалось его, все усложнялось из-за матери. Она всегда все усложняла. Он забыл о ней по-настоящему на какое-то время только в мае.

Его рассказы привели Грету в восторг, в особенности история с девушкой, которую избили полицейские. Она сказала, что он спешит и не дает подробностей. Если, однако, тем самым она готовилась намекнуть, что гестапо и французская полиция стоят друг друга, он мог бы ей рассказать несколько эпизодов, почерпнутых им из книг. Например, про женщину, которую заставили говорить, пытая зажженной свечой. Но она, видимо, почувствовала его сдержанность, потому что перестала задавать вопросы и убрала со стола. На этот раз он не предложил ей своей помощи. Она вернулась с коробкой гаванских сигар, выбрала одну и раскурила ее для него после целого ряда приготовлений. Странная женщина. Она, казалось, находила все это совершенно нормальным. Ни одна из девушек, с которыми он был знаком, не согласилась бы даже просто пойти для него за коробком спичек. Он положил ногу на балюстраду террасы и курил сигару, думая о том, что первый тайм все же выигран, поскольку он добрался до места. Она вскоре присоединилась к нему и поставила свое кресло рядом. Они смотрели, как ночь окутывала холмы, на которых то там, то здесь вспыхивали огоньки. Она курила длинные сигареты «Пэл-Мэл», вставляя их в мундштук из слоновой кости. Они просидели так около часа и обменялись словами лишь один раз, когда она спросила, что он предпочитает: виски или коньяк. Она тоже положила ноги на балюстраду, и ее платье-кольчуга сползло вниз, обнажив колени. О чем она думала?

Раз она чувствует себя так спокойно в его обществе, то, значит, ее отец ничего не рассказывал ей о прошлом, так же как его мать молчала двадцать один год. И продолжает молчать. Взрыв, истерика, когда он сказал ей о своем отъезде в Германию, слезы, но ни слова. Грета положила внезапно руку на его запястье и сказала:

— Посмотрите, какая луна. Я могла бы просидеть так всю ночь, глядя на луну и все эти звезды.

— Марс, Венера...

— Я не такая ученая. Вы знаете, где Венера? Я могу показать только Полярную звезду, которая вот здесь, Волопаса, который вот там, и, конечно, Молочную дорогу, она прямо над нами...

Молочную дорогу? Когда он понял, что она говорит о Млечном Пути, его разобрал такой дикий смех, что ей пришлось его поцеловать, чтобы он перестал смеяться. Они ушли в комнату для гостей.

— Мой отец вас ждет на террасе, и завтрак уже готов.

Лицо свежее, и улыбается так, как будто ничего и не произошло. Он сам только что проснулся, в теле удивительная легкость, но душа в полном смятении. Он дал себя провести, Рихтер может смеяться ему прямо в лицо.

Он принял душ, оделся и вышел из комнаты, не побрившись, так как не знал вольтажа электросети. Солнце уже светило вовсю. Грета, в халатике, переставляла чашки и тарелки с подноса на стол, за которым сидели Марта в розовом утреннем платье и мужчина лет шестидесяти, в белых полотняных брюках, светло-зеленой рубашке и черном галстуке.

— Вот и наш гость, папа.

— Рад вас видеть. Нам всегда доставляет удовольствие принимать молодого француза в своем доме.

Он казался искренним. Энергично пожал протянутую ему руку. Физиономия, располагающая к доверию: цвет лица розовый, седые вьющиеся волосы, близорукие глаза за очками в роговой оправе. Три маленьких шрама, скрестившихся в виде звездочки на левой скуле, скромно напоминали о военном прошлом. Он говорил без акцента, но медленнее, чем Грета.

— Я прошу вас, садитесь. Кто вас прислал?

— Я сын Мориса Ваннье.

— Ваннье? Господин Ваннье из Софрено?

— Ваннье из группы Сопротивления «Марс».

Рихтер продолжал намазывать маслом ломтик хлеба. Грета села за стол и уткнулась в чашку чаю, как притихшая кошка. Он старался на нее не смотреть, но ему трудно было не встречаться глазами с Мартой, сидевшей напротив и подмигивавшей ему с видом соучастницы.

— Группа «Марс», — пробормотал Рихтер, — я должен признаться, что память начинает мне изменять.

— Семнадцать расстрелянных, двенадцать замученных в концлагерях. Вы арестовали моего отца, но ему удалось бежать. Он поступил потом во французскую армию и был смертельно ранен на фронте в Эльзасе.

— Это был, несомненно, смелый человек. А вы кажетесь моложе своих лет. Вам никак нельзя дать больше двадцати.

— Мой отец умер только в 1948 году.

— А-а, понимаю. И вы уверены, что мне приходилось им заниматься?

Черт бы их побрал, они, несомненно, в сговоре! Рихтер со своей слабеющей памятью, Марта со своими подмигиваниями, Грета, которая поглаживает грудь, чуть прикусив нижнюю губу. Надо все бросить.

— Да, вы занимались им, господин Рихтер. Гестапо очень даже им занималось.

— Гестапо? Но в этом случае я здесь ни при чем.

— Нет, вы сотрудник гестапо.

— Позвольте! — заорал Рихтер. — Я имел честь принадлежать к абверу — разведывательной службе вермахта. Мы были немецкими офицерами, и я прошу вас не путать нас с подонками Гиммлера, которые повесили нашего шефа адмирала Канариса.

Он был красен от негодования, бутерброд дрожал в его вытянутой руке. Грета сидела как на углях. Марта разинула рот.

— Я рассматриваю это приравнивание как оскорбление, и я не понимаю, как вы согласились разделить завтрак с человеком, которого считаете гестаповцем.

Ему захотелось заплакать от бешенства или от жалости к самому себе, он уже не мог понять. Все на него орут, даже этот немец. Разумеется, в его книгах упоминалось об абвере, так же как о СД, гестапо, службе Риббентропа, тайной полевой жандармерии — поди разберись. Авторы сами признают, что они в них путаются. А рожа Рихтера, когда он кричал: «Мы были немецкими офицерами!» Как будто оставалось только вскочить и встать навытяжку. И вдобавок ко всему голая ступня Марты путешествует по его правой ноге, а взгляд полон сочувствия, каким награждают несправедливо наказанного малыша.

— Простите меня и пейте ваш чай, — успокоительно произносит Рихтер. — Вы слишком молоды, чтобы понять мое возмущение. Есть слова, которые заставляют меня терять самообладание. Ваш отец был доставлен в гестапо?

— Он был доставлен к вам, неважно, гестапо это или нет. К вам лично...

— Ваннье... Группа «Марс»... Я очень огорчен, но я уже ничего не помню, — говорит Рихтер, прожевывая сосиску. — Перед моими глазами прошло так много людей... Вы не могли бы мне что-нибудь подсказать?

— У них у всех были имена планет или звезд. Была, например, Венера. Начальника группы называли Солнце. Моего отца звали Луной.

— Ах, «Марс»! Великолепно. Отличная группа. Они действовали как раз в такой среде, где у нас было мало осведомителей. Да, я теперь прекрасно вспоминаю, к нам в руки попал один из членов группы, который дал возможность сразу забрать всех.

— Это был мой отец. Я хочу знать, почему он все рассказал.

— Мы были офицерами и...

— Я знаю. Его не пытали.

— Погодите минутку. Я начинаю припоминать. Да, это было в январе или феврале 1944 года.

Скверное время. Как говорят у вас, не знали, за что схватиться. Так вот, вы ошибаетесь: не я арестовал вашего отца. Ты знаешь, Грета, кто арестовал отца нашего друга? Это Рюди.

Грета кивнула головой с понимающим видом. Марта наконец сняла свою ногу.

— Другой офицер абвера?

— О нет, нет! Рюди даже не немец. Он сотрудничал у наших французских помощников.

В книгах об этом писалось. Сборище подонков, еще худших, чем гестаповцы.

— Я хочу его видеть. И не пытайтесь меня уверить в том, что он умер. Это не так, раз ваша дочь его знает. Вы даже сказали: «Рюди не немец».

Рихтер отставил тарелку и закурил сигарету «Пэл-Мэл», которую он взял из протянутой Гретой пачки.

— Послушайте меня, — сказал он наконец, — я буду с вами откровенен. Мы прибегали к помощи этих людей, и в этом не было ничего хорошего, но у нас были горы трудностей, и Восточный фронт пожирал лучшие силы. Я признаю, эти люди допускали отвратительные вещи. Абсолютно отвратительные. Вы видите, я говорю с вами откровенно. Но в деле с вашим отцом, как вы признаете сами, все происходило корректным образом. В таком случае зачем вам разыскивать Рюди? Я не хочу устраивать вам встречу с Рюди. Это совсем неподходящая компания для такого молодого человека, как вы. Если бы я знал, что с вашим отцом обращались некорректно, я бы сам вместе с вами отправился к Рюди. Но раз он не может вам ничего сказать, повторяю: зачем вам видеться с Рюди? Великая вещь в жизни, мой юный друг, это уметь переворачивать страницы...

Он развивал эту тему еще несколько минут, закончил свою речь призывом к объединению Европы и, встав из-за стола, предложил сыграть партию в гольф. Прощание было коротким: вы всегда будете желанным гостем в моем доме; Грета довезет вас до Штутгарта — она отправляется туда за покупками.

Перед вокзалом в Штутгарте она сунула ему в руку две купюры по двести марок и сложенный вчетверо клочок бумаги.

— Это адрес Рюди, — сказала она. — Я даю его тебе, потому что ты был так мил со мной.

Окончание следует Перевел с французского Н. Разговоров

Карфаген не должен быть разрушен

Утро ворвалось в распахнутое окно торопливым птичьим гомоном. Он заглушил звонкие выкрики разносчиков хлеба и фруктов, уличных торговцев, гудки автомобилей, даже нескончаемый гул моря, невидимого за стенами белоснежных домов Туниса. Чистая и прохладная комната гостиницы была обставлена по безликому «общемировому» гостиничному стандарту, лишь на стене висела большая фотография древней глиняной маски — загадочная полуулыбка, спадающие на плечи пряди густых волос, четко очерченный разлет бровей над широко раскрытыми огромными глазами — фотография, которая могла висеть только здесь, в двенадцати километрах от Карфагена.

И хотя эта маска во всех научных изданиях и проспектах обозначается четко и академически однозначно: маска V века до нашей эры, найденная в финикийском захоронении при раскопках Карфагена, — я поверил надписи, сделанной под этой фотографией: «Прекрасная Дидона».

...Карфаген возник на несколько столетий раньше, чем маленький галльский поселок Лютеция, ставший затем Парижем. Он был уже тогда, когда на севере Апеннинского полуострова появились этруски — учителя римлян в искусствах, мореходстве, ремеслах. Карфаген был крупным городом уже тогда, когда вокруг Палатинского холма провели бронзовым плугом борозду, тем самым совершив ритуал основания «Квадратного Рима».

И как начало любого города, чья история уходит в полузабытую даль веков, основание Карфагена людская молва тоже освятила легендой.

Дочь правителя главного финикийского города Тира Дидона должна была вместе со своим мужем наследовать царский престол. Но брат Дидоны убил будущего наследника, и принцесса, опасаясь, что и ее ждет та же участь, бежала со своими приближенными в Африку. Ее корабль пристал к берегу недалеко от города Утика. Изгнанница обратилась к нумидийскому королю Гиарбу с просьбой выделить ей немного земли для постройки дома для себя и своей свиты. Гиарб разрешил Дидоне построить дом, но занимать места он должен не более того, что ограничит воловья шкура... И тогда Дидона на глазах пораженных советников Гиарба разрезала шкуру вола на тонкие полосы и оградила ими такую территорию, на которой можно было построить целый город. Так на северном побережье Африки возникла крепость Бирса, что означает «шкура». И вскоре у стен крепости раскинулся город Карфаген.

Как и большинство древних легенд, миф о Дидоне, видимо, отражает какие-то реальные события финикийской истории. Но все же слишком удачным оказалось место, выбранное для постройки Карфагена, чтобы приписать честь основания его лишь одному уму и случайности, — город в течение долгих столетий держал под своим контролем основные торговые пути между востоком и западом Средиземноморья. Через гавань Карфагена проходили суда из Этрурии и Испании, с Британских островов (даже туда, считают многие исследователи, ходили финикийские мореходы за оловом) и из Сицилии. И когда город Тир пал под натиском персов, столицей Финикии стал Карфаген.

...До Карфагена двенадцать километров. За стеклами машины мелькают дома слившихся в одно поселение прибрежных городков — Пуник, Крам, Саламбо. Когда-то они были составной частью Карфагена, теперь это тихие курорты. Сейчас в Северной Африке зима, и городки кажутся вымершими. Вот впереди мелькнуло маленькое, неправдоподобно голубое блюдце торговой гавани Карфагена.

А самого Карфагена нет...

К V веку до нашей эры новой столице были уже подчинены все финикийские колонии в Африке, многие земли Испании, Балеарские острова, Сардиния. Карфаген к этому времени стал одним из богатейших городов Средиземноморья.

Карфагенские купцы снаряжали экспедиции к неведомым землям с целью найти, говоря современным языком, новые рынки сбыта своих товаров. До нас дошло немного свидетельств античных авторов о карфагенских экспедициях, но даже то немногое, что мы знаем, поражает своим размахом и мощью.

«Карфагеняне решили, что Ганнон выйдет в море за Геракловы столпы и оснует карфагенские города. Он отплыл с шестьюдесятью кораблями, на которых было тридцать тысяч мужчин и женщин, снабженных припасами и всем необходимым», — повествует так называемый «Перипл Ганнона», дошедший до нас рассказ об одной из наиболее известных одиссей карфагенян.

Карфагенский флот не знал себе равных в то время во всем Средиземном море. Карфагенские боевые галеры «строились так, — пишет Полибий, — что могли двигаться в любом направлении с величайшей легкостью... Если враг, ожесточенно нападая, теснил такие корабли, они отступали, не подвергая себя риску: ведь легким судам нестрашно открытое море. Если враг упорствовал в преследовании, галеры разворачивались и, маневрируя перед строем кораблей противника или охватывая его с флангов, снова и снова шли на таран». Под защитой таких галер тяжело груженные карфагенские парусники могли без опаски плавать в «своем» море.

Правители Карфагена свое могущество поддерживали союзом с этрусками, и этот союз был как бы щитом, преграждавшим движение древних греков к торговым оазисам Средиземноморья. Но под ударами римских легионов военная мощь этрусков стала клониться к закату, и Карфаген начал искать союза с Римом. Своим будущим убийцей.

...Кроме строчек путеводителя, немногое напоминает о том, что здесь был один из крупнейших портов древности — в торговой гавани Карфагена, как говорят античные источники, могли одновременно бросить якорь 220 тяжело груженных парусных кораблей. Кажется, что стоишь на совершенно пустынном берегу. Запустение. Горький полынный запах сухой травы. Кучи мусора. Мраморного мусора: обломки колонн, куски капителей, блоки, детали каменной резьбы — сломанная, разбитая архитектура. В зеленой тени, под пальмами и кустарниками, лежат саркофаги — маленькие каменные ящики размером чуть больше скворечника. Это да развалины храма Эскулапа — все, что осталось здесь от финикийского Карфагена...

Впервые договор о союзе с Римом карфагеняне заключили в конце VI века до нашей эры. В это время Карфаген вел ожесточенную борьбу с Грецией за владычество на Сицилии. Эта борьба шла более трех веков — до IV века до нашей эры. Владея крупнейшим островом Средиземного моря и утвердившись в Испании, Карфаген был в конце VI века до нашей эры могущественнейшей морской державой древнего мира.

Но в 480 году до нашей эры в битве при Гимере в Сицилии объединенное греческое войско сокрушило доселе непобедимых карфагенян. Единовластие Карфагена на торговых путях Средиземноморья кончилось. Он, правда, еще боролся, боролся не одно столетие, и отдельные этапы этой борьбы были удачны для него. Карфагену удалось почти полностью вернуть себе Сицилию, он расширил свои владения в самой Африке — и нынешняя территория Туниса входила почти вся в состав карфагенской державы. Карфагенская армия, пополнившаяся африканскими воинами, вновь вернула себе Сицилию в начале III века до нашей эры. Но уже в середине этого века против Карфагена встал

Рим, не желавший ни с кем делить Средиземное море.

118 лет с перерывами продолжалась борьба Карфагена с Римом, борьба, вошедшая в историю под названием «Пунические войны».

После первой Пунической войны, длившейся двадцать три года — с 264 по 241 год до нашей эры, — Карфаген потерял Сицилию и уплатил 1200 талантов контрибуции. Карфаген решил взять реванш. Вторая война длилась семнадцать лет — с 218 по 201 год. Прославленный карфагенский полководец Ганнибал совершил со своей армией беспримерный переход из Испании в Италию, подошел к Риму, громя отборные римские легионы. Но и эта война в конце концов кончилась поражением. Карфаген потерял Испанию и уплатил 10 тысяч талантов контрибуции.

В 149 году до нашей эры началась третья Пуническая война. Она длилась всего три года. Ее трудно даже назвать войной. Как писал Ф. Энгельс, «это было простое угнетение слабейшего противника в десять раз сильнейшим противником».

И все эти три года римский сенатор Марк Порций Катон с фанатичным упрямством заканчивал свою речь, о чем бы она ни была, словами: «Кроме того, я полагаю, что Карфаген должен быть разрушен».

И Карфаген был разрушен. Шесть дней длилась агония обреченного города. Легионеры Сципиона Эмилиана захватили военный порт и постепенно заняли весь нижний город. В погибающем от голода и жажды Карфагене начались пожары. На седьмой день 55 тысяч горожан сдались на милость победителей.

...«Карфаген должен быть разрушен». Сципион Эмилиан выполнил приказ сената. Тяжелые плуги вспахали то, что осталось от его улиц, а в землю, на которой еще вчера были виноградники, рос хлеб и стояли деревья, была посеяна соль, дабы навечно обесплодить ее.

Легенда гласит, что сам Сципион плакал, глядя, как в небытие уходит великий город, и его свита слышала, что полководец шептал слова Гомера: «Будет некогда день, и погибнет священная Троя, с нею погибнет Приам и народ копьеносца Приама».

...Под ногами огромные, изъеденные временем каменные плиты. Сейчас это дорога в никуда — древняя карфагенская дорога из Северной Африки в Ливию и дальше, в Египет. По ней проносились золоченые колесницы триумфаторов и проходили римские легионеры, здесь лилась кровь карфагенских наемников, восставших в конце второй Пунической войны против своих господ, кровь лигуров, лузитанцев, балеарцев, лидийцев, греков, египтян. А поодаль, у самого моря, белеют светлые стволы римских колонн...

Через двадцать четыре года после уничтожения Карфагена на том месте, где в последний день последней Пунической войны прошли римские плуги, римляне отстроили новый город. Все, что осталось от финикийского Карфагена, пошло как строительный материал для зданий и храмов Карфагена римского. Карфаген очень быстро стал административным, экономическим и культурным центром всей африканской римской провинции. В 29 году нашей эры император Август даровал Карфагену права, которые были у него до Пунических войн. Город на севере Африки вновь стал богат и могуч. Вновь были застроены белокаменными домами, храмами, дворцами сбегающие к морю холмы, вновь многоязычно зашумел невольничий рынок.

Шесть веков Карфаген был римским. В V веке его завоевали вандалы, и он стал столицей их королевства. В VI веке Карфаген оказался под властью Византии. В VII захвачен и вновь разрушен арабами. В IX веке на месте Карфагена был лишь маленький поселок, в котором проживало всего около тысячи жителей. А в XVI веке Карфаген — финикийский, римский, византийский — был окончательно разрушен испанцами.

...А в наши дни над Карфагеном, над тем, что осталось от Карфагена, нависла угроза третьей гибели.

Значение, которое сыграл Карфаген — его архитекторы, художники, ювелиры, скульпторы, ремесленники — для всей Северной Африки, особенно для Туниса, огромно. Находясь на перекрестке международных путей, Карфаген как губка впитывал в себя культуры всех народов и племен. Древнейшее из найденных археологами в Карфагене украшение имеет сирийские черты, некоторые статуэтки финикийской богини-матери выполнены явно в греческом стиле, в карфагенских поселениях Туниса находят статуэтки, весь облик которых разительно схож с древнеегипетскими сфинксами. И все это богатство тесно переплелось на протяжении тысячелетий с местными, африканскими традициями в искусстве и культуре. Один из крупнейших тунисских исследователей, Джелаль Эль-Кафи, пишет, что «в истории Туниса — района, где издавна встречались и скрещивались цивилизации всего средиземноморского мира, — Карфаген предстает как одна из вершин в величественной панораме культурной традиции, насчитывающей не одно тысячелетие». Карфаген был убит дважды, но он был слишком велик, чтобы исчезнуть без следа.

...Большой куст бледно-сиреневых цветов, а в нем, как бы сросшаяся с ним, стоит белоснежная коринфская капитель. Ее не разрушил, не разбил человек, а время, ветер, песок и вода сняли с нее ту резкость, что неизбежна в любом изделии, только вышедшем из-под руки мастера, — она стоит легким эскизом в камне, легким и прекрасным. А рядом, прямо на земле, в обрамлении ажурной зелени вьющихся растений вспыхивает на обломке древней стены кусок фрески. О Карфагене напоминают не только изделия его мастеров, открытые археологами, выставленные в многочисленных музеях мира. Во многих городах и поселках Магриба мечети, ханские дворцы, жилые дома были построены из его развалин: часто видишь то камень с полустершейся надписью из Карфагена, вставленный в стену обычного дома, то тумбу, сделанную из блока античной колонны.

Но главное, что сохранило Карфаген в веках, — это земля. Земля Карфагена стала заповедным полем археологов. Кто может взять на себя смелость сказать, на какие шедевры мирового искусства наткнется завтра заступ исследователя в этой земле?

И это заповедное поле находится под угрозой уничтожения.

На этот раз окончательного. Растет город Тунис, ему уже тесно в старых стенах, в старых границах, и он пошел приступом на Карфаген.

Дороги, стоянки машин, кемпинги, виллы, отели, мотели — рядовая застройка, без плана, хаотическая, начинает закрывать эту землю. Эль-Кафи пишет, что, «если дело и дальше пойдет так же, как сейчас, кирпич и бетон современных жилых массивов неизбежно погребут под собой землю Карфагена».

Сейчас правительство Туниса совместно с ЮНЕСКО ищет пути спасения Карфагена. Создается проект «Карфаген — Тунис». Выискиваются оптимальные варианты городского развития Туниса, с тем чтобы выделить значительные площади будущего города под археологические зоны.

«Карфаген не должен быть разрушен» — такой эпиграф можно предпослать проекту «Карфаген — Тунис». И хочется верить, что над землей древнего города не взметнутся последним надгробием сталь, стекло и бетон XX века нашей эры.

Ю. Тихонов

Последняя анаконда

Колумбия стала для шведа Георга Даля второй родиной. Долгие годы жил он в этой стране, ей посвящены его книги. Главы из новой работы Даля — книги «Последняя реки», готовящейся к печати в издательстве «Мысль», — мы предлагаем читателю. Это рассказ старого исследователя о плавании по реке, где прошла самая яркая часть его жизни, рассказ о людях, которых он видел, об их взаимоотношениях с природой. Конкретной целью экспедиции была ловля большой анаконды. Кроме автора, в предприятии участвуют его друзья: герпетолог (специалист по пресмыкающимся) Фред Медем, охотники-колумбийцы Карлос Альберто и Луис Барбудо.

Эпизод в Вильявиченсио

Невозможно выдерживать график, когда организуешь экспедицию в колумбийские льяносы. Тем более если нужно пополнить на месте запасы и снаряжение. Да еще если вы при этом соприкасаетесь с представителями властей, все равно какими: чем меньше начальник, тем больше палок в колеса он ставит.

На сей раз камнем преткновения оказался спирт. Всякая ловля анаконды начинается с поисков спирта. Для консервации. Нам требовалось изрядное количество высокопроцентного алкоголя, лучше всего без примесей, чтобы заспиртовать собираемых рептилий, земноводных и рыб. Конечно, и формалин годится, но после многих лет работы с ним у меня образовалась такая аллергия, что я от одного запаха делаюсь неработоспособным: слезы текут градом, я ничего не вижу и надсадно кашляю.

В Колумбии винная монополия — один из твердых источников дохода для местных органов власти. Соблюдая установленный порядок, мы пошли в соответствующее управление и попросили отпустить нам сто литров 96-процентного спирта. Бумаги наши были в полном порядке, с визами всевозможных столичных инстанций, но это не помогло. Должностное лицо, заведовавшее спиртом, подозрительно обозрело нас и предложило денатурат, к тому же с примесью формалина. Чистый спирт частным лицам? Только с особого разрешения господина интенденте. А господин интенденте, к сожалению, в командировке. И никому не известно, когда он вернется.

Грустные, мы ретировались и пошли в ближайшую кантину выпить чашечку кофе. Кантина была полна посетителей. Мой товарищ Фред Медем, который немало странствовал в льяносах и приобрел здесь тьму друзей, увидел вдруг знакомое лицо. И вот он уже радушно здоровается с человеком в форменной фуражке. Это был очень славный молодой парень, Ззедавно назначенный сержантом ресгуардо-де-рентас, то есть таможенной службы. Мы пригласили таможенника к своему столику и рассказали ему про свои невзгоды. А он сообщил нам, что господин интенденте на днях вернулся из инспекционной поездки по реке Мета и его, наверное, можно застать в канцелярии.

Мы побеседовали еще немного, затем сержант извинился: служба ждет. Он ушел, а мы с Фредом немедля отправились в канцелярию. Нам повезло. Я узнал в господине интенденте бывшего аспиранта, у которого когда-то принимал экзамены. Видно, он остался доволен экзаменатором, потому что встретил нас очень радушно. Сердечная беседа вылилась в письменное распоряжение несговорчивому бюрократу отпустить потребное нам количество 96-процентного спирта без каких-либо примесей. Интенденте объяснил, что контрабанда и незаконный сбыт спиртного приняли огромные масштабы в его округе, похоже даже, что в городе есть подпольная винокурня. Оттого, мол, нам и отказали.

У нас на этот счет было свое мнение, но мы, понятно, воздержались от нелестных отзывов о служащих его аппарата, а вместо этого поспешили нанять грузовик, погрузили на него свои алюминиевые бидоны с прочными висячими замками и снова наведались в винную лавку. Заведующий нисколько не обрадовался, увидев приказ начальника, но возражать не посмел.

Полчаса спустя бидоны стояли в комнате, снятой нами в местном пансионате. Фред обнаружил, что в наше отсутствие кто-то пытался вскрыть один из его ящиков, и на всякий случай добавил еще замок.

На следующий день к вечеру все закупки были сделаны. Когда мы проходили через гостиную, Фред вдруг остановился, удивленно глядя на гипсового святого Христофора в углу. Что это случилось со скульптурой? Младенец за спиной куда-то пропал, на его месте из правого плеча святого торчала большая деревянная затычка. Н-да, по меньшей мере странная картина. Я хотел подойти поближе — разглядеть как следует это чудо, но меня опередили. Сзади отворилась дверь, и мимо меня к гипсовой фигуре просеменила хозяйка. В руках у нее был пропавший младенец. Она бережно посадила его на затычку (очевидно, в нем имелось соответствующее углубление) и опустилась на колени у ног святого.

Мы с Фредом отошли в сторонку, чтобы не мешать ей молиться. Наконец хозяйка встала и принялась объяснять нам, что добрейший Сан-Кристобаль всегда исполняет все ее просьбы, как прежде внимал мольбам ее матери, бабушки, прабабушки и так далее. Но иногда он заставляет ее ждать. И если святой мешкает слишком долго, она его наказывает, отнимая у него младенца. Исполнит просьбу — получит дитя обратно.

Мы благоговейно выслушали рассказ хозяйки, и Фред осведомился, исполнил ли святой Христофор ее желание на сей раз. Нет, еще не исполнил, но непременно исполнит, она в этом не сомневается, потому и вернула ему священную ношу.

Два нанятых нами носильщика сидели на лестнице и ждали распоряжения выносить вещи.

На улице стоял грузовик. Фред беспокойно ходил взад и вперед по комнате. Вдруг он остановился, внимательно посмотрел на сложенные у стены вещи, быстро подошел к ним и поднял один из бидонов словно перышко. А ведь он должен был весить килограммов двадцать пять!

Фред произнес что-то нехорошее и встряхнул бидон. Ничего похожего на бульканье.

— Пусто! — Он поставил бидон на стол и начал изучать крышку. — То-то я чувствую — что-то неладно, уж очень хозяйка веселая ходит!

С этими словами он поднял висячий замок и показал мне: кто-то пробуравил под ним дырку, заткнул ее палочкой, замазал сверху мылом и закрасил графитом под цвет металла. Нетрудно было догадаться, что содержимое бидона выкачали сифоном.

В одну секунду Фред очутился у двери, распахнул ее и позвал Луиса Барбудо. Тот взлетел вверх по лестнице, увидел пробуравленный бидон и поспешил за полицией и представителем таможенной службы.

Полицейский явился молниеносно, но мы еще до его прибытия обнаружили, что второй бидон тоже пуст. У нас украли пятьдесят литров спирта, половину нашего запаса!

Пятьдесят литров чистого спирта — больше ста литров водки, есть на чем нажиться подпольному торговцу. Полицейский это отлично понимал и не сомневался, что мы сами припрятали спирт для каких-то темных сделок. Прямо сказать об этом он не посмел, но намеки его были достаточно прозрачными.

В это время пришел Луис Барбудо, его сопровождал уже знакомый нам сержант-таможенник с двумя подчиненными. Мы перешли вниз, в гостиную, а Луис остался с одним из таможенников в нашей комнате, чтобы присмотреть за вещами. Полицейский продолжал вести себя вызывающе, лишь несколько понизил голос при виде сержанта. По лицу Фреда было видно, что он вне себя от ярости, да и я с трудом себя сдерживал, тем более что хозяйка стояла тут же и весьма нагло смотрела на нас. В конце концов я не выдержал и обратился к нашему другу из таможенной службы:

— Интересно, где сейчас украденный спирт? Судя по всему, кража произошла вчера вечером, пока мы сидели в ресторане.

Вряд ли его могли незаметно вынести отсюда.

— Вчера и часть ночи рядом с этим домом дежурили два наших агента, — сказал сержант. — Они охотятся за одним контрабандистом, но ни тот, ни другой ничего подозрительного не заметили.

— Чего тут голову ломать! — закричала хозяйка. — Эти господа вчера отправили куда-то кучу багажа!

— Они могли отправить спирт открыто и не портить свои бидоны, — возразил сержант.

Он спрятал в грудной карман записную книжку, встал, посмотрел в одну, в другую сторону, потом решительно подошел к скульптуре, взял святого Христофора за большой палец ноги и повернул. Палец отделился, и все увидели маленький никелированный кран. Таможенник приоткрыл его, подставил под струйку прозрачной жидкости взятую со стола чашку, закрыл краник, понюхал жидкость, потом попробовал ее на язык.

— Девяносто шесть процентов, — спокойно констатировал он. — Вот и нашелся спирт, принадлежащий господам ученым. Может быть, донья Аурелиа соизволит объяснить нам, каким образом у нее оказался сосуд для краденого спирта, замаскированный под изображение святого?

Фред восхищенно спросил сержанта: как он догадался, где надо искать спирт?

Сержант наклонился и с видом заговорщика, понизив голос, открыл нам секрет:

— Понимаете, полтора года назад этот пансионат принадлежал моему дяде. Так вот, между нами говоря, это он заказал скульптуру святого с сосудом внутри. Старик умер, когда я находился в командировке. Скоро я вернулся, но эта мошенница уже успела купить пансионат у его вдовы, причем бессовестно ее надула. Так что мне представился случай и вам помочь, и за старое рассчитаться...

Река чудных видений

На аэродроме Вильявиченсио стоял одномоторный самолет, принадлежавший Томми. Помятый фюзеляж и мутные, исцарапанные окна свидетельствовали о беспокойном, волнующем прошлом.

— Самолеты — те же женщины, — объяснил Томми. — Пока они молоды, все прекрасно. Бывают, конечно, капризы, и тогда приходится идти на взаимные уступки. Потом наступает трудный возраст, отношения сильно осложняются. А дальше опять все налаживается, только не ленись поухаживать... Самое главное — вовремя списать самолет. Нельзя тянуть до последнего полета, надо уметь заставить себя остановиться после предпоследнего.

Никто из нас не решался спросить, много ли осталось машине до последнего полета. Положившись на заверение Томми, что все основные части на месте, мы втиснулись в кабину среди ящиков, ружей, узлов и прочего движимого имущества. Мотор заработал со второй попытки, и мы поднялись в воздух. Вскоре впереди показались горы Сьерра-Макарена: на севере — крутые вершины, на юге — бурое плоскогорье с обезвоженными засухой руслами. К горам примыкала саванна с галерейными лесами вдоль рек, кое-где высился старый дремучий лес. Здесь жило когда-то славное племя индейцев тинигуа.

Тинигуа никогда никого не обижали. Держались они особняком, возделывали маниоку на своих маленьких полях в лесных дебрях между истоками реки Гуаяберо. Довольно долго им удавалось избегать встреч с земельными спекулянтами, контрабандистами, корью, дизентерией, миссионерами и оспой. Это было абсолютно миролюбивое племя, полукочевое, не очень многочисленное, зато свободное и неиспорченное. Лес, река и собственный труд давали им все необходимое, кроме некоторых металлических орудий и соли. И так как они не обладали ничем, что могло бы соблазнить других, никто их не трогал.

Но вот в Колумбии разразилась гражданская война. Началось с убийства либерального политического деятеля в 1948 году. Дальше — хуже. Властители сменялись, страну опустошали вооруженные банды. И одна такая банда набрела на временный лагерь тинигуа на берегу реки.

Мужчин в лагере не было, они разделились на маленькие отряды и ушли в лес выслеживать тапиров. Женщины и дети купались, удили рыбу, стряпали, отдыхали и наслаждались жизнью. В это время на реке показались лодки. В них сидели чужаки, вооруженные автоматами. Увидев лагерь, они открыли огонь.

Люди, по которым они стреляли, были безоружны.

Удалось спастись трем женщинам и одному мальчугану.

По счастью, в этом лагере находилось не все племя; тем не менее массовое избиение подкосило тинигуа.

Несколько лет спустя объединенный отряд индейцев из разных племен подстерег бандитов и расправился с ними. Но трагедия была необратима.

Нам не хватало проводника, который знал бы каждый приток, каждый галерейный лес, каждое озеро и озерко — от предгорий Анд до Ориноко. Или хотя бы до среднего течения Гуаяберо. Конечно, лучше всего было бы, если бы с нами пошел Агапито, старый вождь тинигуа, но об этом мы даже не мечтали. Такая работа не для него. К тому же Агапито чувствовал себя ответственным за уцелевших соплеменников и ни за что не согласился бы оставить их надолго. Но может быть, он нам кого-нибудь предложит?

Агапито выслушал нашу просьбу, кивнул и надолго задумался. Мы терпеливо ждали его ответа; торопить индейца — пустое дело.

Наконец мы услышали ответ, всего одно слово:

— Матеито.

Ну конечно, и как мы сами не додумались! Матеито — самый подходящий человек. Мы с ним уже встречались, видели его в деле, и вот надо же, выскочил он из головы.

Есть люди, обладающие уникальной способностью как бы сливаться с окружающей средой так, что их не замечаешь. Словно сама природа наделила их даром мимикрии. Матеито это свойство было присуще в редкой даже для индейцев степени. Порой казалось, что он умеет изменить свой облик, как оборотень из сказки.

...Самолет обогнул крайний южный отрог Макаренских гор, и внизу засверкала широкая гладь Гуаяберо. Мы сели на берегу возле редких лачуг, стоящих на рубеже леса и каменистой, скудной саванны. Это и был Кемп-Томпсон, откуда должна была начаться наша экспедиция. У посадочной полосы нас ожидал Карлос Альберто вместе с приютившим его помощником Томми, косоглазым Элисео. О нем говорили, что он окосел потому, что слишком много летал со своим хозяином по извилистым андским ущельям. С ними был еще один работяга, они прикатили тележку на двух автомобильных колесах. Пока Томми подкручивал расшатавшиеся в полете болты, мы выгрузили багаж и уложили его на тележку. Правда, ружья, бинокли, фотоаппараты и прочие нежные предметы мы предпочли нести сами. Наша предусмотрительность была вознаграждена: на полпути дно тележки провалилось и багаж посыпался на траву. Пришлось Элисео идти в лес за палками и лианами и заниматься текущим ремонтом, после которого мы без дальнейших злоключений докатили вещи до поселка.

Здесь мы передохнули и выпили кофе. Наконец Карлос Альберто доложил, что пришел Матеито. Мы вышли и на скамейке около дома увидели жилистого, коренастого индейца тинигуа. Он учтиво встал и поздоровался. Внешность его производила сильное впечатление. Когда Матеито был еще совсем юным пареньком, у него состоялась небольшая дискуссия с одним ягуаром, который считал индейских детей съедобными. Матеито никак не хотел с этим соглашаться. В пылу спора ягуар настолько забылся, что зацепил оппонента передней лапой. Матеито дал ему сдачи своим мачете, после чего спор оборвался ввиду кончины одного из спорщиков.

Но лапа успела сделать свое дело. Задев лицо молодого индейца, она лишила его одного глаза, щеки и нескольких зубов. От уха осталось что-то смахивающее на ядро грецкого ореха, уголок рта исказила вечная кривая улыбка. Поглядишь на Матеито слева — обыкновенный старый индеец, справа — будто химера с готического собора.

Некоторые пугались, впервые увидев Матеито, и пугались беспричинно. В этом была, если хотите, его трагедия, потому что одноглазый тинигуа относился ко всем людям хорошо и обожал детей. Но сознание своего страшного уродства сделало его замкнутым, застенчивым и нелюдимым. Когда у него не было никакого другого дела, он обычно вырезал куколок из бальсы. чтобы порадовать игрушкой какого-нибудь постреленка. В лесах Гуаяберо с игрушками туго. Матеито был также великолепным резчиком по кости и рогу. Припасет побольше крохотных фигурок, нанижет на шнур и подарит кому-нибудь.

После разговора с Матеито наши планы обрели полную определенность. Было решено, что мы купим у нашего приятеля Томми большую лодку, которая ему все равно не нужна, поставим на нее мотор и отправимся вверх по Гуаяберо до ее притока Каньо-Лосада. В его устье разобьем лагерь, более или менее постоянный — смотря по тому, что там обнаружим. Луис Барбудо останется в лагере с большой лодкой и основной частью снаряжения, а мы пойдем на маленькой пироге вверх по притоку сколько будет можно.

От Каньо-Лосады сплошной лес тянется через водораздел до Яри и сети речушек, чьи воды впадают в Ва-упес и вливаются в Амазонку. Следовательно, мы окажемся поблизости от рубежа между бассейнами Ориноко и Амазонки.

В бассейне Амазонки нам нечего делать. Мы будем работать на притоках Ориноко, пока не найдем настоящую большую анаконду Eunectes murimuc qiqas. Или пока не получим новые распоряжения. Если только они до нас дойдут.

Правда, еще было неясно, эндемична ли анаконда в области Ориноко. Может быть, она и в Амазонке водится? Но это мы выясним после. Сначала будем искать там, где больше надежд на успех.

Естественно, мы попробовали расспросить Матеито, однако наш проводник не был расположен к разговорам об анаконде. Едва речь зашла о великой змее, как он забыл то немногое, что знал по-испански; нам же на языке тинигуа было известно всего три-четыре слова. Конечно, Матеито знал, что анаконду в Колумбии зовут «гюио», но он вообще избегал ее как-либо называть, а уж если некуда было деться, употреблял слово «супаи», означающее «демон, злой дух, дьявол». В конечном счете нам все же удалось выяснить у него, что у Каньо-Лосады мы почти наверно найдем супаи, а ниже по течению Гуаяберо водятся большие, очень большие супаи. Матеито не мог нам сказать, насколько они велики, он слышал только, что они «имаима» — большие-пребольшие...

Солнце только-только выглянуло из-за леса, когда наша пятерка, захватив большую часть снаряжения, вышла на лодке из Кемп-Томпсона вверх по реке. Луис Барбудо хорошо знал фарватер, он бывал здесь раньше.

Прозрачные, как всегда в засушливое время года, струи Гуаяберо быстро бежали по ложу из серо-черной горной породы. Правее нас находилась южная часть Сьерры-Макарена — крупнейшего заповедника Колумбии. Охрана в заповеднике еще не была налажена, и браконьеры делали свое черное дело. Особенно доставалось оленям и тапирам.

Пока вокруг кайманов не было видно. До нас здесь недавно побывали так называемые охотники-спортсмены, и они так нещадно обстреливали всех, даже самых маленьких, представителей крокодильего племени, что уцелевшие спешили спрятаться при первом звуке мотора.

На всем пути мы не встретили ни одной лодки и не видели па берегу ни одного человека. Правда, в двух местах в галерейном лесу слева зияли прошлогодние вырубки, а один раз даже промелькнул домик колониста. Людская волна начала перехлестывать через горы и сюда.

Через километр перекат положил конец продвижению тяжело нагруженной лодки. Мы пристали к берегу и принялись расчищать площадку для лагеря в зарослях гуаявы, в нескольких десятках метров от воды. Прыгая с камня на камень, Матеито переправился на другой берег и через несколько минут привел маленькую пирогу, которая была у него спрятана под нависающими над плесом ветвями. Именно то, что нам нужно, чтобы продолжать путешествие.

Слабый металлический стрекот предварял концерт ночных насекомых. Душа моя наполнилась глубоким удовлетворением. Я в лесу... Как хорошо. А впереди еще долгожданная встреча с большой анакондой. Во время моей прошлой экспедиции 1959 года, поднявшись вверх по этой речушке, я обнаружил на песчаном берегу след здоровенной змеи (этот случай я описал в книге «В краю мангров»). Самой анаконды я не увидел, но, судя по ширине следа — тридцать восемь сантиметров, — змея была немалая! Матеито не слышал, чтобы после того в этих краях кто-нибудь убил большую супаи. Так может быть, она по-прежнему ползает в здешних лесах! Глядишь, с тех пор еще подросла Трудно представить себе, чтобы у такой анаконды были естественные враги.

Мы придирчиво осматривали все песчаные пляжи. Следов было предостаточно олени, капибары, пекари и тапиры. Отпечатки широких лап — ягуар; лапы поменьше — пума. Следы выдры, оцелота, паки, разных птиц. Но никаких признаков великой змеи.

От нижнего переката, слева, доносится всплеск. Повертываю голову, но вижу только вереницу широких спин — или изгибы одной спины. Феномен исчезает. Правда, теперь он как будто двигается в мою сторону. Если это и впрямь то, о чем я мечтаю, так ведь про такую анаконду можно целую монографию написать! Напряжение становится невыносимым.

Прямо передо мной, метрах в двадцати, из воды появляется голова на длинной толстой шее. Бурая волосатая голова с крохотными ушами. Еще одна, еще, их уже пять штук, и загадка разгадана: это семья бразильских исполинских выдр. От носа до кончика хвоста около двух метров, короткий бурый мех скорее напоминает котика.

Впервые в жизни мне представился случай по-настоящему разглядеть лобо-де-агуа — водяного волка, как называют огромную выдру.

Пятерка затеяла игру. Выдры ныряли, всплывали, гонялись друг за другом. Это было похоже на танец в воде, и они двигались так стремительно, так ловко, что подчас непросто уследить за ними взглядом. Сразу было видно, что им вместе весело и хорошо. Они играли совсем как ласковые щенята, или медвежата, или человеческие дети. То кусаются понарошку, то гладят друг друга передними лапами. Уверен, они при этом еще и смеялись.

Ружье лежало на моих коленях ненужным грузом. На минуту я пожалел, что у меня нет кинокамеры. Потом пожалел, что я сам не выдра. Но всего сильнее было чувство радости и благодарности, что на мою долю выпало вот так смотреть и наслаждаться, никому не мешая.

Завтра свернем лагерь и уйдем вниз, туда, где ждет с моторной лодкой Луис Барбудо. Каньо-Лосада не вознаградила нас анакондой, но я рад и тому, что получил.

В моей мысленной картотеке Каньо-Лосада отныне всегда будет называться «рекой чудных видений».

Слуги господни

На следующее утро мы встали затемно и, как только развиднелось, тронулись в путь. Послушный умелым рукам Луиса, мотор работал как часы. Вскоре впереди показался порог. Матеито вдруг лег ничком на дно лодки и спрятался среди узлов и ящиков. Он сделал рукой знак Луису Барбудо, чтобы тот держал лодку возможно левее. Стоя на коленях на носу, Карлос Альберто отталкивался длинным шестом от камней. Мы с Фредом взяли ружья: спасем хоть их, если лодка вдруг опрокинется!

Длинная скала делила перекат на два рукава. Только нас подхватила быстрина, как я увидел на правом берегу три фигуры. Двое, судя по одежде, были колонисты, и один из них держал в руках ружье. На третьем я разглядел светлую сутану и миссионерский шлем. Они кричали и махали, однако нам в эту минуту было не до них. В узком протоке надо было глядеть в оба, чтобы не разбить лодку о камень.

Здесь стоит, пожалуй, в нескольких словах объяснить причину нашего невнимания.

Вразрез с республиканским законодательством больше половины территории Колумбии считается «миссионерской областью», здесь заправляют церковь и священники. Порядок этот введен будто бы для блага индейцев, на деле же они являются крепостными церковников, их права не защищены никакими законами. Если святым отцам придется не по нраву деятельность того или иного государственного чиновника в пределах «миссионерской области», им ничего не стоит добиться его снятия. Словом, церковь бесконтрольно творит что хочет. Нередко миссионеры используют по своему произволу полицию, чтобы склонить к покорности местных жителей.

Многие миссионеры (среди них преобладают приезжие испанцы) беззастенчиво обогащаются за счет колонистов и индейцев. Недаром в Колумбии говорят, что еще ни один священник не вернулся неимущим из восточных льяносов.

Естественно, такой апостол не рад, когда в облюбованном им районе появляются другие белые. Тем более если это научные работники, врачи и другие представители культурной прослойки. Они, во-первых, могут так или иначе оказаться конкурентами, во-вторых, способны огласить неприятную истину о виденном и слышанном. Случалось, исследователей попросту не допускали в некоторые районы. Или им навязывали в сопровождающие миссионера и полицейских или солдат. Легко представить себе, насколько такой «довесок» затрудняет продвижение в сельве, мешает контакту с недоверчивыми индейцами и осложняет планомерную научную работу. Мы выполняли официальное задание, у нас были чисто зоологические цели, и, казалось бы, можно работать без помех, однако на деле это не всегда получается.

Помню, как в первый приезд Луис и Матеито привели нас запутанными тропками к Агапито и представили его спутникам: трем мужчинам, двум женщинам и мальчику-подростку. Индейцы были сильно встревожены, они помышляли только о том, чтобы скорее раствориться в лесу. Как мы думаем, не везет ли священник с собой солдат? Тинигуа вовсе не хотелось, чтобы их наставляли на путь истинный. И это не удивительно, если вспомнить, как с ними обходились так называемые христиане...

Трое на берегу продолжали кричать и жестикулировать. За гулом порога мы не разбирали слов, но их жесты были достаточно выразительными. Они требовали, чтобы мы немедленно подошли к ним.

Мы с Фредом вопросительно посмотрели на Матеито. На его лице было написано решительное «нет», и, как только мы вышли на плес, рулевой получил соответствующие инструкции. Лодка развернулась носом к течению и остановилась посреди реки; мотор работал на малых оборотах.

Тройка перестала махать руками и быстро спустилась к самой воде. Священник снова окликнул нас. Мы разглядели, что на поясе у него висит револьвер.

Сидевший около моториста Фред покачал головой и поднес руку к уху, как бы для того, чтобы лучше слышать. Священник продолжал надсаживаться; Фред снова покачал головой и показал рукой вниз по течению: дескать, нам туда. Миссионер тоже перешел на язык жестов. Смысл был очевиден: мы должны немедленно пристать к берегу, чтобы отвезти его со спутниками вверх по реке. Фред повторил свой жест. Почтенный пастырь не на шутку возмутился. Он грозил нам кулаком, топал ногами, потом опять что-то изобразил руками.

Фред презрительно усмехнулся и вполголоса отдал Луису новую команду, предварительно вручив ему свое ружье. Мотор застучал громче, и лодка подошла поближе к берегу. Теперь нас отделяло от миссионера и его свиты метров двадцать пять.

Фред наклонился, поднял мой дробовик и положил себе на колени. Карлос Альберто уже вооружился, я держал в руках штуцер, Матеито все еще лежал между ящиками. Мимический диалог продолжался. Герпетолог сложил из пальцев фигуру, передающую понятие «ехать верхом». Потом приставил большие пальцы к вискам и изобразил ладонями длинные уши, одновременно поводя нижней челюстью так, словно жевал жвачку. И наконец, указал на человека в сутане. В переводе на обычный язык это следовало понимать так: «Достань себе осла и поезжай верхом!»

Мы дружно расхохотались, да и колонисты на берегу едва удерживались от смеха. Я поглядел на Матеито и впервые в жизни увидел хохочущего тинигуа.

Священник кричал, бесновался, грозился, хотел даже вырвать ружье из рук колониста, но тот живо отступил на несколько шагов и что-то сказал своему пастырю. Должно быть, обратил его внимание на наше оружие. Праведный отец вспомнил, что провидение обычно на стороне того, кто лучше вооружен, и ограничился страшными проклятиями.

Фред спокойно выслушал его. Потом сложил пальцы в фигуру, на которую в льяносах обычно отвечают ударом ножа. Луис развернул лодку носом и дал полный ход.

Под вечер мы облюбовали себе песчаный пляж для стоянки. Карлос Альберто развел костер и принялся варить гусей, Луис занялся рыбной ловлей, а мы с Фредом чистили оружие, подвешивали гамаки и писали в своих дневниках. Матеито взял ружьишко и отправился в лес. Обед еще не был готов, когда он вернулся, шагая чуть быстрее обычного, и остановился перед Фредом. Когда тот поднял на него взгляд, индеец указал рукой вниз по реке.

— Следы, — тихо произнес он. — Следы супаи.

Мы живо встали и пошли за ним в нижний конец пляжа.

Здесь побывали капибары, пака оставил на мелком сухом песке отпечатки своих ног, похожие на след барсука. Вдоль опушки леса несколько дней назад прошел ягуар. У самой воды прогулялись черепахи терекай. Мы увидели также следы ящериц, лесных крыс, крабов.

И поверх всего тянулся странный отпечаток, словно здесь проехал небольшой грузовик, но с одним только широким колесом. Извилистый след привел нас к опушке леса, здесь он пропал на более твердой почве между кустов и бурелома.

— Супаи, — прошептал Матеито.

Да, никакого сомнения. Только анаконда может оставить такой отпечаток. Мы с Фредом хорошо его знали. Герпетолог присел на корточки, чтобы измерить ширину следа пядью. Его пядь оказалась мала.

— Ничего выдающегося, — сказал он. — Бывает и покрупнее. Метров шесть-семь будет. А вообще-то, пригодилась бы для сравнения, если нам еще попадется действительно большая анаконда.

— По Дитмарсу, они больше этого не бывают, — заметил я. — Помнится мне, он обещал тысячу долларов за десятиметровую кожу? Но никто так и не пришел к нему за наградой. И он решительно утверждал, что семь метров — потолок.

— Из того, чего Дитмарс не знает об анакондах, можно составить пухлый том, — сухо отметил Фред. — Думается мне, самых больших анаконд не так-то просто обнаружить. А найдешь, так еще попробуй поймать.

Возразить было нечего. Мы вернулись в лагерь, наспех перекусили, потом Фред отправился вместе с Карлосом Альберто и Матеито на рекогносцировку, а я укрылся под пологом от полчищ голодных комаров и песчаных мух.

Кому жить в льяносах?

Говорят, лес наступает. Это в полной мере относится к мора. Его семена не летают; крупные и тяжелые, они сыплются прямо вниз. Большинство падает на почву у подножия материнского дерева, где их ждет грустная участь. Прорежутся хилые, бледные ростки, проживут один сезон дождей, затем погибнут под могучей сенью собственных родителей. Но некоторые семена, одно на двадцать тысяч, отскакивают подальше. Стукнется орешек о ветку и отлетит рикошетом в сторону. Или его отнесет на несколько метров порывом ветра. Или обезьяна, повздорив с подругой, запустит в нее орешком. Такое семя даст начало крепкому деревцу, глядишь — вот и сделал лес еще один шаг. Мора-де-монте — одна из немногих пород, образующих замкнутые популяции. Эти популяции все равно что бронированные отряды, они продвигаются медленно, но верно. Так и шагает мора, пока путь не преградит море или река. Или пока не явится человек с топором и огнем.

Может быть, одно семя попадет в реку и будет вынесено на берег где-то пониже. И родится новый лес из мора-де-монте, который увидят внуки лесоруба. А впрочем, увидят ли? Латинская Америка стоит на перепутье, и над ней нависла угроза невиданной еще катастрофы. В последние десятилетия прирост населения приобретает взрывной характер, однако ничто не делается, чтобы прокормить новые миллионы. Свободный лесной индеец теряет свою самобытность, превращаясь в нищего, живущего в трущобах, где он работает, словно каторжник, на испанских монахов и священников, которые платят ему тем, что уничтожают его наследственную культуру, обращают его в христианскую веру, лишают всяких гражданских прав и самосознания.

Впрочем, многие индейцы до этого не доживают, с ними безжалостно расправляются только потому, что земля их приглянулась той или иной монополии. Лишь за последнее десятилетие так погибло больше ста тысяч индейцев.

Западнее Анд практически все пригодные земли уже заняты. Здесь, в восточных льяносах, еще остались галорейные леса, саванны и сельва, где миссионеры успешно сокращают численность индейцев. В этих областях колонисты только-только начали утверждаться. А льяносы — это половина Колумбии. Да ведь и этого мало... Через двадцать лет население удвоится. Для сорока процентов детей, которые доживут до школьного возраста, нет школ. Они обречены расти неграмотными. Что ждет их, если не участь поселенцев, нищих, голодающих колонос? Их и всех тех, кому доведется проучиться кое-как год-другой.

Через полтора десятка лет в льяносах скопится столько же людей, сколько их на западе, и истощенный край будет представлять ту же картину, что и другие части страны: делового леса нехватка, дров нехватка, реки пересохли, миллионы гектаров земли загублены эрозией.

Так что вряд ли нашим внукам доведется увидеть леса мора-де-монте в Южной Америке. Не видеть им той красоты, какой я сейчас любуюсь...

Похоже, люди и впредь будут вести себя как разрушители, если только революция, настоящая революция, не пройдет очистительным пламенем по стране, пока еще можно что-то спасти для грядущего.

...Рокоча мотором, лодка скользит дальше вниз по реке. Пять человек, все такие разные и в то же время такие схожие между собой, идут на ней к порогам Ангостуры.

Снова и снова встречаем речных дельфинов. Они кувыркаются, веселясь от души. Жители льяносов рассказывают, будто дельфины спасают утопающих, подталкивая их к берегу. Возможно, такой случай когда-нибудь и был. Дельфины, судя по всему, очень умные и любопытные животные. Может быть, они превзошли бы человека, если бы эволюция наделила их вместо ластов универсальным «инструментом» — руками. Смотрю, как они играют в воде, и невольно пытаюсь представить себе мир, управляемый дельфинами. Может, они нашли бы более разумное решение мировых проблем? Мне кажется, такие умные и приветливые существа неспособны на религиозный фанатизм и политиканство. Только однажды я видел их разгневанными, да и то в море: один дельфин хорошенько боднул назойливую тигровую акулу. В стае был маленький дельфиненок.

Я почему-то убежден, что дельфины никогда не изобрели бы напалм, катехизис и капитализм.

Скоро подойдем к селению, единственному крупному селению на десятки километров вокруг. Автомобильных дорог нет, сюда можно попасть только по реке. Власти Вильявиченсио снабдили нас рекомендательным письмом к местному алькальду.

Вот и дома показались: деревянные постройки, мазанки с крышей из пальмовых листьев. Такая же деревня, как сотни ей подобных в Колумбии, Бразилии, Венесуэле. Мы причаливаем рядом с другими лодками. Здесь приходится запирать свою пирогу цепью с замком, и груз мы уносим в надежное место. Цивилизация. Или, как тут принято говорить, — «форпост цивилизации». Десяток домов под железом, церковь, тюрьма, пыльная площадь. И около сотни лачуг, половина которых грозит не сегодня-завтра развалиться окончательно.

Четыре лавки, полдюжины кабаков, полицейский участок и публичный дом. А дорог не проложено, и водопровода нет — к чему они, когда река рядом? Правда, вода в Гуавьяре мутноватая, но жители к этому привычны, никто не жалуется. Электричество? У двух торговцев есть свои генераторы, дающие ток для нескольких лампочек и холодильника. Еще один такой же генератор освещает церковь. И у полицейских есть электрическая машина, но она не работает.

Уборных нет. За чистотой на улицах следят два-три десятка черных свиней да несколько сот грифов, дежурящих на крышах. Отбросы сваливают в реку, ту самую реку, из которой берут питьевую воду и в которой моются изредка. В сезон дождей очистка улиц происходит, так сказать, автоматически. Свиньи пользуются случаем вырыть глубокие ямы, чтобы потом валяться в лужах. Года два назад в такой луже утонул ребенок. Не первый и не последний...

Врача в деревне нет. Приезжал сюда один молодой лекарь, чтобы пройти обязательно деревенскую практику. Но священник его невзлюбил: ведь он был дарвинист, а для патера это то же, что коммунист. И вместо года лекарь проработал здесь всего четыре месяца.

Правда, в лавках можно купить лекарства. При этом лавочники сами устанавливают дозу. И цену, разумеется. Не поможет — ступай к священнику, купи у него свечи и закажи молитву. За известную мзду наличными. Если и молитва не спасет, священник отслужит заупокойную мессу. Тоже за наличные.

Школы нет, ведь селение входит в сферу влияния миссии.

Мы находим приют у одного из лавочников. Вещи вносим в его склад, и Матеито остается их сторожить. Остальные решают прогуляться по селению. Прогулка не затягивается, ведь селение ничем не отлично от сотен ему подобных.

Вечером сидим в пивнушке. Вдруг входит деревенский священник — эль сеньор кура парроко — и садится за столик. Небрежно приветствует нас, мы так же небрежно отвечаем. Патер беседует с хозяином. Они говорят вполголоса, говорят о нас, я улавливаю слова: «докторес», «натуралистас», «рио Гуаяберо».

Но вот хозяин вынужден отлучиться в лавку. Патер, откормленный господин лет сорока, изучает нас взглядом, потом обращается ко мне:

— Мистер, Гонсалес говорит, что вы сюда прибыли с Гуаяберо.

— Мистер, — отвечаю я, — вас правильно проинформировали.

Священник багровеет. В Колумбии обращение «мистер» выражает пренебрежение, да я к тому же постарался скопировать его (высокомерную интонацию. Однако он тут же берет себя в руки и спрашивает, не повстречался ли нам падре Фелипе. Святой отец отправился вверх по реке проповедовать среди этих ужасных тинигуа.

Фред отвечает, что мы видели какого-то человека в сутане в сопровождении двух колонистов. Да только вряд ли патер сумеет наладить контакт с индейцами. Они побаиваются чужаков.

Патер заржал. Вот и видно, как плохо мы осведомлены об этом крае и его людях. Мало того, что свирепые и коварные тинигуа — идолопоклонники, они к тому же людоеды!

Мы удивленно переглянулись. В прошлом было принято объявлять каннибалами племена, которых намеревались так или иначе эксплуатировать. Это вроде бы оправдывало применение насилия против них. Испанские завоеватели изображали многих индейцев кровожадными людоедами. Но когда в современной Колумбии кто-то называет индейцев каннибалами, тотчас приходят на ум пресловутые басни Гитлера и его пособников о «неполноценных» народах. Словом, мы удивились. Возможно, даже улыбнулись. Все-таки Фред больше десяти лет бродил по лесам этой страны, а я и того дольше; нам ли не знать, как обстоит дело.

А священник вспылил. Дескать, падре Фелипе герой, он несет свет христианства и цивилизации полчищам опасных дикарей. Тех самых дикарей, которые всего несколько лет назад съели целую группу туристов из Северной Америки, да-да, съели наших соотечественников (священник почему-то принял нас за североамериканцев).

Мы с Фредом опять переглянулись. Кажется, опять этот старый анекдот, к которому мы сами немного причастны? Но неужели сей церковный деятель, которому все-таки положено кое-что знать о крае, где он живет и работает, поверил в эту небылицу?

А дело было так.

Один самолет с американскими туристами, совершив посадку в Боготе, вылетел затем в Перу. Туристы летели восточнее Анд, и где-то над сельвой, между реками Какета и Путумайо, произошла катастрофа. Никто не знает, что именно случилось и по чьей вине, если вообще можно кого-либо винить. Так или иначе, самолет пропал вместе с пассажирами и экипажем.

Были налажены поиски с воздуха, в лес отправились спасательные экспедиции, но, сколько ни искали, пропавший самолет так и не удалось найти. Еще одна загадка добавилась к длинному ряду тайн, которые хранят леса Южной Америки... Замечу сразу, что от вероятного места катастрофы до области тинигуа двести пятьдесят километров по прямой. А это для хорошо тренированного лесного жителя с надлежащим снаряжением около месяца хода. В лучшем случае.

Шли месяцы, давно не осталось никаких надежд кого-либо найти. И тут кто-то — не знаю уж кто, может быть наш приятель Томми, — сочинил жуткую историю.

Будто бы Агапито встретил в лесу уцелевшую пассажирку и привел ее в стойбище. И будто бы ей там жилось совсем неплохо, пока жены вождя не рассвирепели от ревности. И в одпн прекрасный день, когда их супруг и господин вернулся с охоты, они подали ему чужестранку на блюде, зажаренную с бататом.

Только тот, кто знает застенчивых, миролюбивых тинигуа, способен вполне оценить абсурдность этой истории. Хотя бы такая деталь, как Агапито в роли многоженца — это же чепуха на постном масле. А тут вышло так, что мы с Фредом пригласили Агапито к себе в гости в Боготу. Он нам очень помог, когда мы впервые собирали образцы фауны в его краях, и нам хотелось что-то сделать для него.

Ему у нас понравилось. Правда, на плоскогорье холодновато, но мы поставили в комнате электрокамин, снабдили Агапито костюмом из плотной материи, свитером, шерстяными носками и добротными ботинками, и он уверял нас, что нисколько не зябнет.

В тот день он сидел на кушетке и пил густой, горячий шоколад, который сразу стал его любимым напитком. Рядом с ним лежал кулек с грушами и яблоками — подарок для жены, надо же и ей отведать вкусненького.

Вдруг задребезжал телефон. Звонил молодой обходительный сотрудник посольства США. Он сообщил, что Боготу удостоила своим посещением одна журналистка, его соотечественница. Дескать, она пишет книгу под названием «Южная Америка изнутри» и вот вчера прибыла в Колумбию, а завтра отправляется дальше, в Эквадор. К сожалению, у нее на каждую страну не больше трех дней, разве что в Аргентине и Бразилии задержится подольше. Ей очень хочется узнать что-нибудь про области к востоку от Анд. Фред говорит по-английски, не мог бы он с ней побеседовать?

Да? Значит, условились, она будет у нас сегодня в четыре часа. Кстати, ее особенно интересует тот несчастный случай с самолетом, когда каннибалы съели всех уцелевших туристов... Спасибо, всего доброго.

Фред положил трубку и несколько минут отводил свою душу нехорошими словами: он бывал в Соединенных Штатах и отлично знал, что такое североамериканские журналисты. Затем началась подготовка. Агапито согласился помочь нам, и мы его тщательно проинструктировали.

В четыре часа явилась гостья — холеная раскрасавица, полон рот белых коронок. Она обозрела развешанные на стенах танцевальные маски, стрелы, копья и прочие экзотические предметы, изучила коллекцию черепов и слегка поежилась, обнаружив на коврике перед камином живого удава. Фред успокоил ее: змея не ядовитая. Гостья придирчиво проверила кресло, наконец села и получила чашечку кофе.

Тем временем Агапито продолжал сидеть на кушетке, потягивая маленькими глотками шоколад. Наверное, американка показалась ему такой же диковинкой, какой он показался ей.

Прочтя нам короткий доклад о южноамериканской политике, журналистка перевела разговор на пропавший самолет с туристами. Рассказала нам, что такое сельва, и объяснила, что катастрофа с самолетом не что иное, как коммунистическая диверсия. Только так можно объяснить, что самолет упал именно там, где живут свирепые, кровожадные тинигуа!

Естественно, нам нечего было добавить ко всей этой премудрости, почерпнутой из бульварной прессы, да она все равно не давала нам слова вставить. Только закончив свой монолог, журналистка решила задать два-три вопроса.

Разумеется, нам известно, что одна из пассажирок попала в плен к индейцам и они ее съели?

Фред подтвердил, что до нас дошел такой слух. Но коллега (кивок в мою сторону) сильно сомневается в правдивости этой версии.

Дама вперила в меня строгий взгляд и осведомилась, какие у меня могут быть основания для сомнений. Разве не ясно как день, что пассажирка добралась бы до цивилизованных мест, не перехвати ее индейцы?

Я осмелился возразить, что вряд ли непривычный к лесу человек, не имеющий самого элементарного снаряжения, хотя бы мачете, спичек и провианта, сумеет пройти в тропических дебрях по прямой больше пятнадцати английских миль. Да-да, по прямой, по пересеченной местности это будет фактически сорок миль. А ведь тут речь идет о расстоянии вдесятеро большем.

Я добавил еще кое-какие аргументы и получил достойный отпор. Разве я не знаю?.. На мою голову обрушилась новая порция вымысла и удивительных сведений, почерпнутых из той же прессы. Гостья повернула дело так, что чуть ли не мы с Фредом (особенно я) виноваты в том, что пропавшие туристы не были спасены. Вот если бы там тогда находились молодые американцы...

Я ответил, что нужно изрядное везение, чтобы отыскать упавший самолет на площади больше 50 тысяч квадратных километров, в лесах, где видно в лучшем случае на полсотни шагов. Чтобы прочесать такую рощицу, понадобился бы целый армейский корпус. И не одна неделя времени. Но если она не полагается на нас с Фредом, можно спросить одного из местных жителей. Вот сидит на кушетке индеец — это вождь тинигуа, наш хороший друг Агапито. Задавайте вопросы, мы охотно переведем.

На миг мне показалось, что будущий автор «Южной Америки изнутри» сейчас метнется к двери. Но затем она взяла себя в руки, схватила блокнот и ручку и через Фреда задала первый вопрос страшному человеку с чашкой шоколада: не слышал ли Агапито что-нибудь про уцелевших пассажиров с разбившегося самолета?

Старый добряк Агапито поставил чашку, вытер губы бумажной салфеткой, ласково улыбнулся и ответил так, как его учил Фред:

— Да-да, моя знает. Красивая американская дама... Очень, очень хороший... очень хороший... с бататом.

Кажется, тучный священник на реке Гуаэьяре так и не понял, почему его тревожные расспросы о своем героическом коллеге нас так рассмешили.

Окончание следует

Георг Даль

Перевел со шведского Л. Жданов

«Добрый день, чудесная вода сегодня!»

С этими словами англичанин Уильям Хонивнлл поднялся на борт теплохода «Ваал» почти в сотне морских миль к северу от Канарских островов. Наблюдательный читатель, кинув взор на карту, наверняка обратит внимание, что там не обозначен ни один клочок суши. Все верно. Именно это обстоятельство и заставляет нас рассказать о происшедшем.

Двадцативосьмилетний англичанин возвращался домой из Австралии рейсом Сидней — Саутгемптон. Вместе с ним на борту «Ваала» было еще семьсот пассажиров. После непродолжительной остановки теплоход покинул остров Гран-Канария. Была глубокая ночь. Проводив глазами дрожащие огни на Канарском берегу, Хонивилл отправился к себе в каюту. Однако, дойдя до двери, он с раздражением констатировал, что шумные австралийцы, соседи по каюте, и не думают прекращать затеянный с вечера «банкет». В поисках уединения Хонивилл вновь поднялся на палубу. Было около трех часов ночи, но разгулявшаяся публика и здесь не давала покоя, втягивая его в разговоры. Тогда англичанин перелез через заграждение на корме и устроился с сигаретой на бухте свернутого манильского каната.

Он просидел так больше часа. Потом встал, чтобы размять ноги, и бросил рассеянный взгляд на часы. Они показывали 4.30 утра. Пожалуй, можно было возвращаться. Хонивилл шагнул... По несчастью, Хонивилл шагнул не в ту сторону.

Вот как он вспоминает о дальнейшем:

«Я не помню, как летел вниз с высоты двадцати метров. И это к лучшему — иначе я сразу бы ударился в панику и мог захлебнуться. Первой реакцией после падения в море было — скорей догнать корабль. Но «Ваал», влекомый турбиной мощностью в 44 тысячи лошадиных сил, был уже далеко. Я продолжал мерно плыть брассом. Море было спокойно. Может, чуть холоднее, чем нужно. Ориентироваться мне было не по чему. Я решил плыть в сторону ушедшего теплохода — конечно, не с целью догнать его, а просто чтобы не стоять на месте.

Я стал шарить по карманам в поисках чего-нибудь съестного. Но там нашлись лишь две кредитки по пять фунтов и пилка для ногтей — и то и другое вряд ли могло мне сейчас пригодиться. Ничего не поделаешь, решил я, придется продолжать водную процедуру на голодный желудок...

Все так же тихонько гребя, я стал прикидывать, что происходит сейчас на борту. Соседи по каюте вряд ли хватятся моего отсутствия. Значит, только в девять, когда стюард постучит в дверь, приглашая к завтраку, они могут заметить, что меня нет. Если не заметят — моя песенка спета.

Чтобы отвлечься от грустных мыслей, я стал думать о насущных делах — неоплаченных счетах, сделанных заказах. Должно быть, я рассуждал вслух, потому что услышал голоса. Хорошо помню, я стал твердить: «Умереть надо достойно, не впадать в истерику, без глупых сцен».

Немного позже мне в голову закралась мысль об акулах. Это уже было действительно неприятно. Я стал двигать руками быстрее. Мне вспомнился рассказ одного школьного приятеля: ему пришлось однажды плыть около четырех часов к берегу, борясь с волнами, и он спасся только благодаря своему упрямству. Надо сказать, по характеру я тоже не самый сговорчивый человек, коль скоро мне втемяшилось в голову остаться жить, я решил, что буду сопротивляться, пока хватит сил.

Ровно в полдень (по моим часам) я увидел примерно в миле от себя пароход. Он на всех парах шел мимо. Я начал махать рукой и кричать изо всех сил. Но это было равносильно тому, как если бы я «голосовал» междугородному автобусу через две улицы.

Самое интересное — я не воспринял это как катастрофу: пароходы я не принимал в расчет, ожидая, что меня будут искать с воздуха. С другой стороны, появление судна было добрым знаком — значит, я по-прежнему на оживленной магистрали...

К двум часам дня я начал ощущать усталость. Только тут я обратил внимание, что не снял с себя туфли, так и плавал обутый. Подумав, я решил остаться в них — какой смысл раздеваться? Эта фраза сложилась у меня в голове, словно припев песенки, которую я стал напевать в такт движениям. «Какой смысл раздеваться?» — мурлыкал я. Но силы явно уменьшались, я начал стыдить себя: «Как тебе не стыдно распускать нюни? Ты ведь поднимал мешки с цементом! Ты же здоровый парень, Уилли». Это подействовало... Но ненадолго.

К четырем часам я почти перестал грести, но все же оставался на плаву.

Когда я увидел приближавшийся ко мне теплоход, я вначале не среагировал на него — это было похоже на галлюцинацию. И действительно, пароход на всех парах мчался мимо, всего в ста метрах от меня! Ни одного человека на палубе — ну конечно, «файф-о-клок», священный пятичасовой чай! Только тут подлинное отчаяние охватило меня...»

Перенесемся теперь на борт теплохода «Ваал» и посмотрим, как там развивались события этого дня. В 9 утра капитану Алену Фриру сообщили, что пассажир Уильям Хонивилл отсутствует. Капитан распорядился найти его. Свободные от вахты члены команды обыскали корабль. Потом еще раз. В 9.45 капитану доложили, что пассажир исчез. Фрир приказал развернуться и взять курс на Канары. План его был таков: если Хонивилл упал за борт, его надо искать, следуя назад по своим следам. Вместе со старшим штурманом капитан рассчитал, куда могло унести упавшего слабое Канарское течение. В итоге им предстояло обследовать полосу длиной примерно в 60 миль и шириной в две мили...

В напряженном ожидании прошло шесть с половиной часов, когда впередсмотрящий закричал: «Вижу человека!»

Уильяму показалось, что теплоход пронесся мимо. Но он не знал, что для того, чтобы застопорить махину в 33 тысячи тонн, нужно не меньше мили. Капитан, приникнув к биноклю, ожидал увидеть качающееся на волне недвижное тело. Каково же было радостное удивление всех, когда «тело» приветственно замахало рукой.

Так окончилось это невероятное происшествие.

— Добрый день, чудесная вода сегодня! — сведенными губами произнес Уильям, когда его подняли на борт, и без сознания рухнул на палубу. Тринадцать часов на плаву оказались нелегким испытанием даже для человека с силой волн Хонивилла.

Б. Тишинский

Арктический фейерверк

Остров Ян-Майен затерялся в водных просторах Северной Атлантики, на границе между Норвежским и Гренландским морями; Остров суров и невелик — площадь его всего лишь 380 квадратных километров. Возник он много тысячелетий назад в результате вулканического извержения, но на памяти человека недра его мирно спали. О былом напоминал лишь кратер на вершине горы. И вдруг исполин «проснулся»!

Вот как это произошло.

В ночь на 20 сентября 1970 года с борта японского рейсового самолета, пролетавшего над Ян-Майеном, было замечено багровое зарево и гигантские клубы дыма, окутывавшие остров. Летчик немедленно послал сообщение в эфир.

Сообщение это явилось полной неожиданностью для норвежских ученых, так как сейсмическая станция на Ян-Майене была за несколько месяцев до этого демонтирована по причине устарелого оборудования. Правда, на Ян-Майене были люди — сотрудники научной станции. Но они жили на другом конце острова и ни о чем не подозревали. «Мы ощущали частые подземные толчки, — рассказывал впоследствии один из зимовщиков, — но, поскольку такие толчки на Ян-Майене дело обычное, никто не обратил на них особого внимания».

Вскоре начали поступать сообщения и с других самолетов. Активность вулкана нарастала с каждым часом, и было принято решение эвакуировать сотрудников научной станции, составлявших все население острова.

К месту событий вылетел директор Норвежского полярного института Туре Ельсвнк. Была организована научная экспедиция. Когда наблюдательное судно «Хеймдаль», на борту которого находились члены экспедиции, подошло к берегам Ян-Майсна, глазам людей представилось поразительное, почти фантастическое зрелище.

В горе открылось четыре кратера. На северном склоне забил мощный фонтан высотой около 600 метров. Это был гейзер светящихся сгустков пыли и обломков камней, которые с огромной силой выбрасывались вверх и, рассеиваясь, исчезали в небе. На южном склоне три кратера — трещины, до двух километров каждая, возникали одна над другой, и потоки раскаленной лавы низвергались многоступенчатым каскадом. Сливаясь вместе, огненные реки устремлялись к морю. Температура лавы была около тысячи градусов, и от соприкосновения с ней море закипело. Вдоль берега от воды поднимался пар, точно в гигантской парной бане. Даже на расстоянии около километра от берегов Ян-Майена море нагрелось до 39° С. Члены экспедиции шутливо сокрушались, что не захватили с собой рыболовные снасти . Ведь попавшую в сеть треску можно было бы сразу же подавать на стол! Зато этим обстоятельством в полной мере воспользовались птицы, целыми стаями кружившие над водой. Вероятно, впервые за всю их птичью жизнь в их «рацион» попала вареная рыба...

Застывшая лава образовала новые берега, и, таким образом, территория Норвегии теперь увеличилась примерно на 4 квадратных километра.

Первые несколько дней вулкан бушевал. Затем извержение перешло в более спокойную фазу. Зимовщики Ян-Майена возвратились на остров. Однако наблюдение за вулканом продолжалось и с моря и с воздуха.

Извержение на Ян-Майене явилось, пожалуй, самым знаменательным событием минувшего года для ученых Норвегии. Интересно это событие и для мировой науки, так как приполярные широты Земли бедны действующими вулканами. А вулкан Ян-Майена к тому же самый северный на планете. Да и вообще, не так уж часто просыпаются тысячелетиями дремлющие вулканы и на глазах людей рождаются новые участки суши.

Впрочем, не только ученые, но и все норвежцы восторженно приняли сообщение о том, что у них в стране появился «свой» активный вулкан. Один из журналистов с шутливой гордостью писал: «До сих пор Норвегию называли «страной фьордов», «страной ледников», «страной викингов» — теперь Норвегия станет и «страной вулканов».

В. Соколов, Ф. Золотаревская, сотрудники Научно-исследовательского института геологии Арктики

Взрыв под водой

22 февраля 1971 года в 07 часов 30 минут местного времени взорвался подводный вулкан Каруа, расположенный под 16°50" южной широты, 168°32" восточной долготы, вблизи архипелага Новые Гебриды. Облако дыма и пепла достигало в высоту по меньшей мере километр. Взрывами, происходящими по нескольку раз в минуту, выбрасываются крупные обломки породы. К 10 часам 23 февраля из-под воды появился остров пепла, достигший одного метра высоты над приливным уровнем. Его длина примерно 200 метров, ширина — около 70 метров. Поверхность острова усеяна скальными обломками. Извержение Каруа в 1897—1901 годах уже порождало остров. Он просуществовал примерно полгода, пока не был размыт морем. Следующее крупное извержение было в 1948— 1949 годах, когда из-под воды появился вулканический конус, но и он быстро исчез под волнами. Ныне остров Каруа возникает в третий раз за последние сто лет.

Из телеграммы доктора Дж. Малика, Новые Гебриды.

Ю. С. Андерсен. Оглянись скорее

Рассказ взят из сборника «Современные американские новеллы», выходящего в издательстве «Прогресс».

Весь день они ехали вдоль сияющего под солнцем берега, и синее, в белых бурунах, море сливалось с синевой неба, а ряды островерхих сосен уходили на восток, к тенистым предгорьям.

— Люблю я эти места, — сказал мужчина. — Подожди, вот увидишь водопад Миртл. И форель. Еще немножко, и увидишь форель...

— Ты так говоришь, будто это киты, — сказал мальчик.

— А что, как киты, не меньше. Вот увидишь! Сквозь деревья замелькали разноцветные домики, затем промелькнуло название города: Шеллрок, а на другом щитке скорость: 25. За окнами машины быстро покатился городок — ресторан, почта, универмаг, гараж, бензоколонка, — и вот уже все исчезло, только несколько старых деревянных домишек сгрудилось в лощине. Словно и не было городка.

— Здесь так пусто, — сказал мальчик. — Где люди?

— Ловят рыбу, рубят лес. А домой, в город, возвращаются только к вечеру.

— А я бы соскучился. Мне бы хотелось жить поинтереснее.

Мужчина взглянул на мальчика.

— Ты когда-то хотел стать полисменом, Томми. А теперь кем ты хочешь стать?

— Как ты, папа, — коммивояжером.

Отец кивнул — он был и доволен, и несколько смущен.

— Да, работа у коммивояжера всегда есть, — сказал он. — Что же ты хочешь продавать?

— А как по-твоему, я бы смог продавать краски?

— Ну конечно! — Отец рассмеялся: он сам продавал краски. Но вдруг смех оборвался, во рту стало горько, что-то смутно мелькнуло перед ним. Появилось и тут же исчезло, и он не понял, что это, но на мгновение услышал рокот водопада, вдохнул острый аромат хвои, ощутил радостное одиночество. Он хотел удержать это видение, но оно улетучилось, как призрак. Ему хотелось быть веселым, а было почему-то грустно. Хотелось сказать что-нибудь забавное, пошутить, но в горле стоял ком.

— Коммивояжер может заработать уйму денег. И при этом сам себе хозяин, — сказал он. И вдруг ругнулся про себя, сам того не заметив.

— Что ж, неплохо, — сказал мальчик.

— Торговля — это настоящая профессия. Все равно что быть врачом. Или адвокатом.

Мальчик не ответил. Он смотрел, как летят мимо деревья.

— Это занятие стоящее, — сказал отец. — Многие богатые люди начинали коммивояжерами.

Мальчик пытливо взглянул на него:

— А ты всегда хотел стать коммивояжером?

И тут с новой силой зашумел водопад, снова остро запахло хвоей, и мужчина увидел другого мальчика на прогалине у водопада, а рядом, за деревьями, начинался мир, который ему предстояло завоевать... У него словно тисками сжало голову.

— Да нет, не всегда, — сказал он.

— А когда захотел?

Теперь мужчина с силой крутил баранку влево — дорога вилась по склону скалы, и где-то Далеко внизу, футах в ста — не меньше, в маленькой бухточке, бурлило море...

Шляпу он, кажется, держал в руке? Да-да, шляпу он держал в руке...

— После войны, — сказал он. — Один мой друг занимался торговлей. Ну и сказал мне, что есть работа. Я пошел узнать, как и что.

— И тебя сразу приняли?

Мужчина кивнул. Теперь он отчетливо вспомнил, как он стоял, покорно держа в руке шляпу. Она была новая, жемчужно-серая, и он мял поля потными пальцами.

— А ведь не каждому удается сразу получить работу, какую хочешь, — сказал мальчик.

— Не каждому, — сказал мужчина.

...Джо Макклоски был его другом, а отец Джо — владельцем конторы, и лысый управляющий впился в него взглядом, как змея. Но его приняли.

— А когда тебе было столько лет, сколько мне, кем ты тогда хотел стать? — спросил мальчик.

— О, тогда я, пожалуй, думал, что есть где-то таинственная пещера и если я ее отыщу, я открою великую тайну.

— А может, правда есть?

Отец взглянул на сына. На фоне бегущих сбоку зеленых сосен лицо мальчика казалось бледным и сосредоточенным.

— Я часто об этом думаю, — сказал мальчик. — А вдруг какое-то место затерялось и никто о нем не знает. Вот достать бы точную карту, и найдешь его.

Отец кивнул:

— Да, может, и затерялось.

— Иной раз мне кажется, оно совсем рядом, — продолжал мальчик, — прямо тут, у меня за спиной, и, если побыстрее оглянуться, я увижу его. Но я все никак не успеваю оглянуться.

Дорога теперь отклонилась от берега и, врубаясь черным асфальтом в гущу леса, потянулась ровной, прямой просекой.

— Так быстро никто не может оглянуться, — сказал отец.

В кабине ровно гудел мотор, за закрытыми окнами посвистывал ветер.

— А может, когда-нибудь у меня выйдет, — сказал мальчик.

Отец снова взглянул на мальчика — тот не сводил с него глаз, и отцу захотелось протянуть руку, обнять его, защитить от будущего.

— Многие пробовали, — сказал мужчина.

А разве сам он не пробовал. Может, потому он тогда так безнадежно сжимал потной рукой шляпу?..

— Вот начнешь продавать краски и забудешь об этом.

— Почему же забуду, если начну продавать?

— Некогда будет об этом думать.

— А я нашел бы время. Я бы помнил.

Отцу вдруг стало стыдно, ему захотелось оправдаться. Он повернулся к мальчику, но тот уже опять смотрел в окно. Впрочем, разве у сына нет права на мечту? «Я бы и сам не прочь помечтать», — подумал отец.

Мелькнул указатель — впереди был Литлпорт,— и отец спросил мальчика, не проголодался ли он.

— Да, пожалуй,— ответил тот.

— В Литлпорте был прежде ресторанчик, где подавали отличную рыбу, — сказал отец.

— Чудесно, — сказал мальчик, — это я люблю.

— «Золотая удочка», так он назывался, этот ресторанчик, — сказал мужчина.

В Литлпорт они въехали на закате. Они миновали невзрачные витрины магазинчиков, переехали через мост, и здесь на другой стороне стоял ресторан «Золотая удочка» — свежевыкрашенный бревенчатый дом с двумя большими окнами, разрисованными пивными кружками, а над дверью красовалась золотая удочка.

В ресторане было несколько отдельных кабин, длинная стойка, где подавали пиво, а у стены стояла игра «Кто меткий» и какой-то посетитель нацеливался стрельнуть шариком.

— И тут перемены, — сказал мужчина. — Раньше вон там была рыбная стойка. — Он показал, где именно. — Можно было подойти и съесть креветку, краба, или копченой лососины, или кильку с яйцом. Да как будто и ресторанчик был побольше.

— Мне тут нравится, — сказал мальчик.

Из кухни вышла крупная, аккуратно одетая седая женщина.

— Что хотите заказать? — спросила она. На губах у отца появилась улыбка.

— Не помните меня? — спросил он.

Она пристально на него посмотрела, в глазах ее ничего не отразилось.

— Да, кажется, нет. А вы бывали тут прежде?

— Сто раз!

— Верно, очень давно?

— Лет двадцать тому назад.

Тогда ее глаза полистали страницы — годы, остановились на одной, снова вгляделись, и она начала припоминать.

— Ходила сюда когда-то компания со станции в долине, — начала она. — Ребята из колледжа. Рыбачили на Миртл-Крик...

Мужчина теперь улыбался.

— Один парнишка там здорово ловил! Больше всех... — Она прищелкнула пальцами. — Как его... Джордж...

— Уоллас, — подсказал мужчина.

— Верно, Джордж Уоллас! Так, так... — Она отступила на шаг от стола и оглядела обоих. — А мальчик ваш?

— Мой. Это Томми... — отцу ужасно хотелось вспомнить имя женщины.

— Миссис Харольдсон, — сказала она.

— Рад с вами познакомиться, миссис Харольдсон, — сказал Томми.

— Каким ветром в наши края? — спросила миссис Харольдсон.

— Просто порыбачить. Мы теперь живем в Калифорнии.

— Вы хотите порыбачить в Миртл-Крик?

— Ну да.

— Знаете ли, речка-то уже не та. Там, в устье, пятый год автопансионат. Распугали туристы всю рыбу.

У мужчины словно что-то оборвалось внутри, он молча смотрел на миссис Харольдсон.

— На всех речках теперь пансионаты, в каждом устье. В наших краях вообще больше нет форели. В прошлом году ее выловили столько, что все поместилось бы в одном котелке.

И снова громко зашумел водопад, и Джордж увидел сплетенные над низвергающейся водой ветви — коридор в таинственные леса — и у самого берега медленный, бездонный водоворот, где затаилась гигантская форель.

— Так жаль! — сказала миссис Харольдсон. Она вынула носовой платок и сердито высморкалась. — Ну, что же будете заказывать?

— Ладно, отец, — сказал мальчик. — Мы можем половить и лосося.

— Всюду пансионаты... — пробормотал мужчина.

Миссис Харольдсон ушла, и они остались одни, сидели и смотрели друг на друга, и мужчина старался понять, как это все могло случиться, как люди могли уничтожить волшебный лес. Лучше бы ему никогда не знать об этом!

— Надо поехать и посмотреть самим, — сказал мальчик. — Может, не так уж плохо.

— Не хочу смотреть, — сказал мужчина. Мысленно он уже отчетливо все себе представил.

— А мне хочется. Ты мне столько рассказывал.

— Теперь там совсем не то, разве ты не понимаешь?

— Ну ладно. А лосося поедем ловить?

— Вот разве лосося...

Мужчина у доски с шариком, видимо, поразил какую-то очень важную цель, потому что вдруг что-то залязгало, зазвенело, и вспыхнула электрическая лампочка. И тут мальчик сказал:

— Мне очень жаль, что там этот пансионат, папа. И мужчина ответил:

— Ладно. Смешно было думать, что все осталось как прежде.

Вскоре миссис Харольдсон принесла заказ на толстых белых тарелках. Рыба была поджаристая, с золотистой корочкой, и к ней горки картофельного пюре с маслом, и свежие кукурузные булочки.

— Не возражаете, если я к вам присяду? — спросила миссис Харольдсон. — Я тут кое-что вспомнила, может, вам будет интересно.

— Конечно, — сказал мужчина.

Миссис Харольдсон села рядом с Томми.

— Помните форель, что вы ловили на водопаде? — спросила она.

Про это он как раз и вспоминал, но рот у него был набит рыбой, и он только кивнул в ответ.

— Вы никогда не задумывались, откуда форель приходит?

— Я считал, что с низовьев.

— А по-моему, нет. По-моему, она приходила с верховьев, из озера, которое где-то в горах.

— Какое озеро?

— Пропавшее озеро.

Мужчина положил вилку и уставился на миссис Харольдсон. Нет, это она вполне серьезно говорит, решил он, именно для того и подсела к ним.

— А где вы о нем слышали? — спросил он.

— Мартин Кранц рассказал мне перед смертью. Он сказал, что ходил туда удить рыбу, когда был мальчишкой. И рыба там была такая большая и так клевала, что можно было ловить ее на пустой крючок.

— А говорил он вам, как это озеро отыскать? — спросил мужчина.

Мальчик перестал жевать и тоже не сводил глаз с женщины. Миссис Харольдсон покачала головой.

— Он говорил, что раньше туда вела тропа, что оно далеко отсюда, в горах, и речка Миртл вытекает из него — там бобры устроили плотину, и получилось озеро. Но с годами, сказал он, тропа заросла кустарником, и бог знает, как теперь туда добраться.

— Но отыскать-то можно! — воскликнул мальчик.

— А если просто идти по берегу речки? — спросил мужчина.

Миссис Харольдсон пожала плечами.

— Пробовали тут некоторые. Они рассказывали, что там есть места, где речка уходит в узкие ущелья, там негде ступить, да и не пройдешь берегом — сплошные заросли.

— А сам Кранц не пробовал найти тропу?

— Он говорил, что с него хватит — наловился, пусть кто-нибудь другой ищет. Вы бы только послушали, как он рассказывал про ту рыбу! Многие считали, что он все выдумывает...

— Может, и выдумывал.

Она покачала головой:

— Навряд ли. Уж очень ему это озеро было дорого.

— Давай поищем, папа, — сказал мальчик. — Можно выйти рано утром — тогда у нас в запасе целый день.

— Да, туда только дойти — целый день истратишь, — сказала женщина. — Даже если продерешься через заросли.

— И давай возьмем наши палатки, отец, — сказал мальчик. — Мы отыщем его!

— Не знаю, не знаю, — сказал отец. — Может, там и нет никакого озера... Это очень далеко, как по-вашему? — обратился он к женщине.

— Да, верно, миль пять, не больше. Кранц говорил, что доходил за полтора часа. Но дело не в расстоянии. Идти трудно — вот беда.

— А мачете на что? У нас же есть мачете, — сказал мальчик, — и топор. Будем прорубаться.

— Найдем мы его, как вы считаете? — спросил отец.

— Кто знает!

— А многие пытались?

— Многие.

— Похоже, дело безнадежное.

— Нет, не безнадежное! — воскликнул мальчик. — Мы найдем его. Мы первые найдем! И рыба там все такая же — ведь там столько лет никто не бывал!

— Придется взять с собой побольше еды, — заметил мужчина. — Мы можем застрять на два дня.

Мальчик радостно вскрикнул.

— О еде я позабочусь, — сказала миссис Харольдсон. — Приготовлю сандвичей, холодного мяса и термос с кофе.

— Ну, твое мнение, Томми? — спросил мужчина.

— Мы должны пойти, отец!

— Ну ладно, идем.

Миссис Харольдсон поднялась.

— Завтрак будет вас ждать. Как только проснетесь, приходите сюда.

— Что вы, не беспокойтесь! — сказал мужчина. — В такую рань...

— Это уж мое дело. Найдете озеро — расскажете, как туда добраться.

Она усмехнулась и ушла на кухню.

Теперь мальчик болтал без умолку. Он когда-то читал о пропавшем озере, сказал он. Одни индейцы знают, где оно. Они думают, что там обитает злой дух, и потому спрятали все тропинки, дали им зарасти кустарником. Может, только заблудится какой охотник и наткнется на него...

— Может, это единственный способ его найти, — проговорил мужчина, и ему почудилось, будто кто-то легонько коснулся его плеча. Он обернулся, но никого не было.

Они кончили обедать, расплатились, и миссис Харольдсон сказала, что на этой улице есть мотель, — там они могут остановиться, и чтобы они обязательно встали пораньше — она их будет ждать.

Мотель назывался «Морской простор». Он состоял из десятка оштукатуренных зеленых кабинок. Мужчина зарегистрировался, получил ключ от пятого номера, поставил машину напротив и вместе с мальчиком выгрузил поклажу: походное снаряжение и рыбные снасти, чтобы все проверить и приготовить к утру.

Комната была скромная, со старомодной, слегка запыленной мебелью. Чемоданы они поставили в угол, а снасти и снаряжение разложили на обеих кроватях, проверили лески и крючки, грузила и наживки, покрутили спиннинг. Затем они осмотрели палатку и спальные мешки. Проверяли и слушали старенькое хриплое радио. Наконец все было готово. Они разделись и улеглись. Но мужчина долго еще не мог заснуть: во тьме перед ним словно бы высветилось квадратное пятно, и в нем появлялись и исчезали картины прошлого. Он смотрел на них как в кино, смотрел, как раскручивается лента его жизни.

Когда они утром поднялись, было холодно. Притопывая и потирая руки, они поспешно оделись, собрали всю амуницию и отнесли в машину. Удочки и палатку они сложили на заднем сиденье, затем подъехали к «Золотой удочке», где миссис Харольдсон уже жарила им яичницу с беконом, и аромат разносился по всему ресторанчику.

Она еще кое-что рассказала им, пока они завтракали: Кранц говорил, будто озеро это лежит в маленькой долине, на нее натыкаешься неожиданно, тебе и невдомек, что там долина, пока не увидишь ее; что те, кто пробовал пройти по речке, говорили, будто левый берег лучше. Когда они увидят ущелье, надо от берега отойти, а за ущельем снова выйти на берег. Мужчина слушал ее внимательно, и мальчик тоже. Они совсем разволновались. Озеро сияло перед ними отчетливо и ярко — сверкающий изумруд среди диких зарослей, — и им не терпелось поскорее отправиться в путь.

Когда они садились в машину, шел мелкий дождь, но мужчина заметил, что облака не тяжелые, с просветами, и ветер восточный — значит, дождик скоро кончится. И верно, не успели они подъехать к реке, как дождик перестал. Смутный серый сумрак становился все светлее.

Вот тогда-то мужчина заметил на земле шрам: симметричные дорожки кемпинга, силуэты машин и фургончиков, раскладные столики, пустые консервные банки, — и он даже не взглянул в сторону водопада, а поехал по берегу реки прямо через кемпинг, туда, где на востоке поднималась стена леса. Там они остановились, вылезли из машины и начали навьючивать на себя поклажу. Осторожно пробираясь по прибрежным камням, они подошли к самой воде, а потом двинулись против течения, к горам, поглядывая на темный таинственный поток, несущийся мимо них, чувствуя на своих щеках его холодные брызги.

С полчаса они шагали молча, только мужчина, который шел впереди, время от времени оборачивался и давал мальчику советы: камень качается, низкая ветка — смотри не наткнись, осторожно — скользкий ствол. Идти было нелегко. Но вот проглянуло солнце, воды Миртл-Крик светло заголубели, ели сбросили с себя темный саван и стали синевато-зелеными, и у мужчины повеселело на сердце, он почувствовал облегчение, теперь он уже с приятным волнением думал о том, не обозначенном на карте месте, где лежит потерянное озеро. Он все оглядывался на сына, и то и дело обоих охватывал беспричинный смех.

Они вышли на открытую лужайку в излучине — ровную, без единого кустика, — сбросили рюкзаки и уселись на них, с наслаждением вдыхая нежный терпкий запах трав. В этом первобытном лесу воздух был чист и живительно свеж.

— Мы уже почти у самых гор, — сказал мальчик. Мужчина поглядел на вершины:

— Да, подходим.

Мальчик окинул зорким взглядом холмы и лесную прогалину, в которую уходила речка.

— Найдем мы его? Как ты думаешь, отец?

— Найдем!

— А миссис Харольдсон верит, что оно там?

— Конечно. И Кранц верил.

— Но ведь Кранц его видел. Для него-то оно было не пропавшее.

«Тогда почему же Кранц столько о нем говорил и все твердил, что это пропавшее озеро? — подумал мужчина. — Не потому ли, что он хотел, чтобы оно потерялось? Да и бывал ли он сам на этом озере? Может, он его просто выдумал?»

— Занятно, — сказал мальчик, — мы его найдем, и оно уже не будет пропавшим озером. Будет просто озером.

— А тебе правда хочется его найти, Томми?

— Да, хочется, только мне почему-то от этого грустно.

Мужчина отвернулся: в горле встал ком, и ему показалось, что он сейчас заплачет.

— Наверно, потому, что, когда находишь что-то реальное, это всегда не совсем то, а от мечты приходится отказаться, — сказал он.

Они снова пустились в путь по прибрежным валунам, а следом по бурлящей воде двигались их тени. Мальчик запел походную песню, мужчина начал подтягивать. В холмах зазвенело эхо.

Спустя полчаса они вышли к ущелью. Оно казалось непроходимым. Мужчина попытался повести мальчика по левому берегу, но когда они подошли вплотную к распадку, то уперлись в такую чащобу, словно это были джунгли. Даже речку не разглядеть. Тогда они сели отдохнуть, вглядываясь в заросли и вслушиваясь в шум воды, доносившийся снизу. «Теперь ясно, почему никто не отыскал это озеро», — подумал мужчина.

Но мальчик еще упорнее рвался вперед. Теперь он сам увидел, что дороги нет, понял, какое трудное дело они затеяли, но сил у него словно прибавилось. Он ходил вокруг, раздвигал ветки, смотрел во все стороны, вслушивался.

— Если туда не пройти — значит, там что-то есть! — сказал он.

«Ну да, так оно и есть, наверно», — подумал мужчина, но ему уже было все равно — он устал. Плечи натерло ремнями, и он со страхом думал, как он снова будет навьючивать рюкзак.

— Тут пригодятся и топор и мачете. Ты что возьмешь? — сказал он.

— Мачете, — сказал мальчик. Он вытащил мачете из рюкзака и, размахнувшись, точным сильным ударом обрубил сразу несколько веток. — Чепуха! — сказал он. — Начали, отец.

Мужчина поднялся, надел на свои обмякшие плечи рюкзак, взял в руку топор и осторожно двинулся за мальчиком, следя за взмахами мачете и время от времени выступая вперед, чтобы обрубить топором слишком толстую ветку. За полчаса они продвинулись от силы метров на сто. Мальчик вспотел и тяжело дышал, и отец понял, что надо дать ему передохнуть. Им еще не меньше четверти мили продираться по этой чащобе, пока они снова не выйдут к реке. Наконец мальчуган сам перестал рубить и перевел дыхание. Тогда отец забрал у него мачете и стал им ритмично рубить направо и налево, и ему сразу стало лучше.

Поначалу он удивился, что мачете так легко сечет ветки и кусты будто расступаются сами, а потом почувствовал, как напряглись руки и обмякли ладони, как больно врезались в тело ремни рюкзака, а на лбу выступил пот. Перед ними стояла сплошная зеленая стена, только откуда-то справа доносилось журчание речки. Вокруг дикие бескрайние заросли — их вовек не прорубишь!

Вскоре и ему пришлось остановиться, мачете взял мальчик, и мужчина оглянулся назад: узкая кривая тропинка обозначила их путь, они хоть смогут по ней вернуться, найдут обратную дорогу.

Снова наступил его черед взяться за мачете. И когда мужчина должен был сменить сына в третий раз и хотел было уже предложить передохнуть, он вдруг обратил внимание, что шум речки стал совсем другим, и увидел сквозь деревья, что ущелье расширяется — впереди блеснула речка, петляющая среди валунов. Теперь они опять смогут пойти по берегу; еще немного — и к черту мачете. Остаток пути он расчистил сам. Не заметь он речку, у него не хватило бы на это сил.

Мальчик возбужденно что-то говорил у него за спиной, в восторге, что они пробились через непроходимые заросли.

И вот они уже смеются, сидя на берегу, бесконечно счастливые, что ущелье позади, и мальчик показывает на горы и спрашивает, где же там озеро: в этой впадине или в другой, но отцу пока что не хочется об этом думать.

— Речка обогнет этот холм, — сказал мальчик, — и потом свернет влево, вон туда, где выемка, за тем коричневым пятном.

Он показал, где именно, но мужчина не взглянул туда. Он к чему-то прислушивался.

Слева доносился странный звук: это не зверь... и не птица. Нет... Вот снова, чуть слышно... И тут он понял, что это. Он взглянул на мальчика, но сын еще ничего не услышал, ему наяву мерещилось озеро.

— Пойду-ка я посмотрю, что тут вокруг, — сказал отец. — Может, поднимусь на холм, оттуда виднее.

— И я с тобой, — сказал мальчик.

— Нет, ты сиди здесь, отдохни.

— Я не устал. Ты рубил больше меня.

— Посиди. Я недолго.

— Только не задерживайся. Ведь уже близко.

Мужчина углубился в лес. Он надеялся, что тот звук не раздастся снова, а если и раздастся, мальчик не поймет, что это. Теперь он шел быстро, уже ни на что не надеясь. Обогнув холм, он увидел внизу, в лощинке, человека; тот что-то писал в блокноте. Он был в сапогах, ковбойке и шерстяной вязаной шапочке, за поясом торчал топор. Ну да, это лесник. Метит лес для вырубки. Лесник оторвал взгляд от записной книжки и выжидающе оглядел пришельца. Как будто встретились два странных зверя. Мужчина направился к нему.

Лесник был загорелый, большой, крепкий, как те деревья, что он метил.

— Вы в частном владении, — сказал он, когда мужчина подошел.

— Я ищу озеро, — сказал мужчина. — Говорят, будто в верховьях речки есть озеро.

— Как вы сюда попали? — спросил лесник.

— Шел по речке.

Лесник поглядел на его одежду:

— Похоже, что так. Поэтому и не увидели знака. На дороге есть знак, что проход запрещен.

Он не выказывал ни малейшего расположения.

— Дорога тут рядом, направо. Можно было бы и по ней пройти, будь у вас разрешение.

— Я не знал, — ответил мужчина. Ему стало страшно: он вдруг ясно представил себе, как трудно жить в мире слепому человеку.

— А вы про это озеро знаете? — спросил мужчина. — В верховьях речки?

— Да его давно и след простыл. Было когда-то на южной развилке, мили за три отсюда. А теперь там один ручеек. Не скажешь, где оно и было.

Мужчина очень устал. Ему хотелось сесть. Хотелось сесть и никогда не подниматься. Хотелось, чтобы тоска отпустила, а для этого надо было либо напиться, либо завопить что есть мочи. Хотелось забыть и о леснике, и о том, что он сказал.

— Могу вас подвезти обратно, если хотите, — предложил лесник. — Я поеду через час.

— Я вернусь по берегу.

— Вид у вас усталый.

— Что-то не хочется на машине. Хочу уйти тоже берегом.

— Ну что ж, только не забывайте — вы в частном владении.

Мужчина, пошатываясь, обогнул холм, внутри у него все сжалось от боли. Мальчик по-прежнему сидел у реки на своем рюкзаке, поджидая его.

— Ну что там? — спросил он.

— Холм совсем не высокий.

— Я так и думал. Ты что, разговаривал сам с собой?

Мужчина бросил на мальчика быстрый взгляд, но тот улыбался.

— Я тоже сам с собой разговаривал, — сказал мальчик. — Хорошо одному в лесу, правда? Ну теперь пойдем?

— Пойдем, если хочешь.

Мальчик встал, вскинул за спину рюкзак, потом взглянул на отца.

— Можно, я пойду впереди, отец? Мне так интереснее.

— Ну конечно, иди впереди, — сказал мужчина, и мальчик повел его за собой вдоль берега речки...

Мужчина смотрел на сына. «Хорошо, что он идет впереди, — думал он, — и не видит, каких усилий стоит мне каждый шаг». Скоро они дойдут до развилки и пройдут по протоке, что течет с севера, пройдут подальше, чтобы не осталось времени осмотреть южный рукав. Он уж постарается так устроить, чтобы мальчик всегда верил, что озеро осталось к югу от развилки. Если бы и он сам тоже мог в это верить! Но ведь сыну верить куда важнее!

Перевела с английского И. Архангельская

Нэцкэ

Рыться в чужих карманах, как известно, предосудительно. Но если все же — в интересах сугубо научных — мы предпримем такое массовое социологическое обследование, то средний результат, наверное, не будет сильно отличаться от предварительных предположений: кошелек с суммой (небольшой) денег, пара ключей, авторучка, пачка сигарет и рядом с ней частенько пачечка лекарства.

Человеческие потребности и человеческие слабости в основном общи для самых разных стран и эпох: скажем, японец XVII—XVIII веков носил повсюду с собой примерно то же, правда, в другом оформлении: связочку монет на шнурке (монеты для этого чеканились с дыркой), тушь, кисточку в футляре, трубку, кисет с табаком, кое-какие лекарства и косметику, которые вместе с тушью помещались в коробочке «инро» (1 См. «Вокруг света» № 10 за 1919 год.). Но вот беда, у нашего японца не было карманов. Покрой старинного японского кимоно их просто-напросто не предусматривал. Все эти нужные вещи приходилось носить на шнурке, прикрепленном к поясу, у всех на виду. Вполне понятно, городские щеголи соревновались в том, чтобы эти предметы достойно украшали их владельца. А японские мастера-ремесленники старались, чтобы каждый, даже самый мелкий, предмет выглядел оригинально, чтоб он отличался той неяркой, приглушенной, но изысканной красотой, которая так свойственна японскому художественному вкусу. Ремесленниками этих мастеров даже неудобно называть: многие из них были подлинными и большими художниками. Недаром их изделия украшают сейчас лучшие музеи мира. Среди этих шедевров не последнее место занимает миниатюрный предмет, который сам по себе ничего не значил, но для всех остальных был необходим. Это нэцкэ — то ли пуговица, то ли брелок; благодаря ему шнур прикреплялся к поясу надежнее и удобнее, чем если бы его просто привязывали. Для художественной судьбы нэцкэ было очень важно то, что он сам по себе почти ничего не значил и форма его не была предопределена (в отличие, скажем, от футляра, коробочки, трубки), так что здесь фантазию художника ничто не ограничивало. Конечно, имели свои пределы размеры — среднее нэцкэ около 4—5 сантиметров; но великаны, профессиональные борцы «сумо», носили великаны-нэцкэ до 10—12 сантиметров, тогда же как гейши, напротив, предпочитали нэцкэ совсем крохотные. Другое условие: нэцкэ должно было быть красивым не только на взгляд, но и на ощупь — острые грани, выступающие детали, которые легко обломать, всегда считались большим недостатком. И если где-нибудь в музее вы увидите нэцкэ, может быть, поражающее виртуозностью резьбы, но слишком перегруженное деталями, нэцкэ, не укладывающееся приятно в ладонь, — знайте, это уже продукт позднего времени, XIX Века, когда нэцкэ стали выходить из употребления вместе с кимоно, вытесняемым европейским костюмом, зато вошли в моду среди иностранных любителей экзотики. Их и стали делать тогда больше для европейцев, уже не для того, чтобы их носили на поясе, а просто как лежащую где-нибудь на виду безделушку.

Нэцкэ изготовляли из дерева, слоновой кости, рога, ценных камней, металла, причем делали их самыми простыми орудиями, без модели, без эскиза. Форма куска материала, его фактура, природный рисунок дерева или кости как бы шептали художнику — ты разве не видишь, вот она я, ветка хурмы со зрелыми плодами, вот он я, злобный демон, сгущающийся из клубов дыма, вот он я, добродушный гномик, у которого такая большая лобастая голова, потому что гномик в отличие от тупого и злобного черта день и ночь только и думает, как бы сделать людям что-нибудь хорошее. Сними с нас лишний слой, скрывающий нашу подлинную форму. И художник слушал шепот, и из куска материала выходил запрятанный в нем образ.

Каждое хорошее нэцкэ — это, как правило, не только гармоничность формы, похожее на волшебство мастерство исполнения крохотных, порой различимых лишь в лупу деталей, не только подмеченная острым глазом художника неожиданная красота обыденных вещей — пупырчатых плодов, крыльев мухи, старой прогнившей кадушки. Это, как правило, еще глубокий символический образ, намек на фигуру то мифологическую, то сказочную или нечто, что должно вызвать далекие литературные и философские ассоциации. И в то же время нэцкэ — это вся средневековая Япония в миниатюре. Ее природа: рыбы, звери, птицы, растения. Люди, населявшие ее: гейши, бродяги, клоуны, разносчики, монахи, малосимпатичные приезжие голландские купцы, крестьянские дети... Наконец, это и образ мышления той Японии: ее фантазия, суеверия, ее вера и неверие, которые всякий увидит и в насмешке над монахом, и в юморе, с которым изображен совсем не страшный дьявол, ковыряющийся в ступке своим длинным носом. Это радость жизни и умение разглядеть прекрасное в ничтожном.

С. Арутюнов, доктор исторических наук

Четвертый секрет плова

Многие в городе уже знали, что я ищу казанчик.

Знакомые таджики в парикмахерской сказали мне, что маленькие казанчики для плова есть в Явинском сельмаге и, если я поспешу, то успею туда до обеденного перерыва. Я побежал на автобусную станцию: завтра улетать, а казанчика так и не купил. До этого я излазил весь город. Магазины были завалены котлами — из черного чугуна и из белого, с плоским дном и с круглым, гигантскими казанами, из которых можно накормить целый квартал, и казанами поменьше — на обширную семью. Не было только таких, как мне надо — маленьких, чтоб сунуть в авоську, взять в самолет и поставить в Москве на газовую плиту...

От парикмахерской до станции порядочный отрезок, и я почти перешел на рысь, когда с противоположного тротуара меня окликнул усто Файзулла.

— Слыхал, в Явинском сельмаге казанчики есть? С тобой поеду, а то еще не то купишь, все смеяться будут.

Мы пошли вместе. Я подумал, что надо взять такси: мастер Файзулла человек пожилой и уважаемый в городе, и бегать по улицам ему не пристало.

На углу нас попытался остановить знакомый сапожник.

— Уважаемый! — закричал издали. — В Явинском сельмаге...

— Знаем, знаем, почтенный, — сдержанно ответил усто, давая понять, что нечего тоза-кунаку — холодному сапожнику — вмешиваться в дела, касающиеся только его, моего учителя, и меня, его ученика.

Учеником усто Файзуллы я стал всего три дня назад. Мне очень хотелось научиться варить плов. Настоящий среднеазиатский плов, в котором каждая рисинка отдельно — ароматный плов, пропитанный золотым жиром. Рази, местный краевед, с которым я заговорил об этом, посоветовал обратиться к усто Файзулле Негматову. Самый известный, самый старый ошпаз! Плов варить в Средней Азии кто не умеет, любой мужчина, но как усто — никто. Ошпаз — это значит профессионал, его приглашают по самым торжественным случаям, когда большой той — свадьба на сто, а то и на двести человек. Его и зовут усто — как мастера, который режет по ганчу или по дереву, как мастера, который кует ножи или делает посуду. Рази был так добр, что сам договорился с мастером и отвел меня к нему.

Усто встретил меня недоверчиво.

— Плов варить? Это хорошо. А какой плов? Красный плов или белый? Может быть, свадебный, с кишмишем? А может, плов без мяса и без риса?

И, увидев мой растерянный вид, пояснил:

— Это когда к Ходже Насреддину пришли гости, а у него дома пусто было. Ходжа ведь Насреддин бедный человек, он их спрашивает:

«Чем, — говорит, — вас угостить? Может, плов сделать?»

Гости говорят: «Конечно, плов, Ходжа».

Ходжа говорит: «Ладно, сделаю особый плов».

Сварил Ходжа чай и подал. Гости пьют и ждут, когда плов будет. А Ходжа пьет и причмокивает: «Ай, какой вкусный плов! Вай, какой плов!»

Гости терпели-терпели, потом спрашивают: «Ходжа, вы все хвалите плов, а где же он?»

Тогда Ходжа делает вид, что удивился:

«А вот же он, — и показывает на чай, — это и есть особый плов: без риса и без мяса».

Ну как, будем плов Ходжи Насреддина готовить?

Нет, за этим «пловом» не стоило ходить к мастеру. Подумав, усто согласился научить меня делать простой красный плов. Только, предупредил он, ученик должен во всем слушаться учителя и не бояться никакой работы. И сразу поставил меня резать морковь. Морковь — толстая, желтая! Весь секрет хорошего плова — в хорошей моркови, сказал усто. Точнее, первый секрет. Морковь скользкая, крутится под ножом. Когда мне удается попасть по ней, а не по пальцам, нож застревает, и от моркови летят безобразные ошметки. Тогда я стараюсь работать медленно — получаются толстые пластины, годные, может быть, для борща, но никак не для плова.

Усто смотрит на мою работу, потом, вздохнув, отбирает у меня нож — и раз... Морковь мгновенно превращается в аккуратную кучку тонкой соломки. Усто не отнимает кончика ножа от доски, а морковка, как мне кажется, сама ползет под нож. Опять беру нож я — и опять...

— Ничего, — утешает усто, — я первый год только морковь резал. Еще воду носил, дом убирал и хозяйскую дочку в колыбели качал. Меня не отец учил. У меня отец совсем другим делом занимался, он водоносом был. Рядом жил один ошпаз, у него сыновей совсем не было, одни дочери. А в старое время ведь как было — женщин к этому делу никто не допускал. Отец договорился с соседом, хотел, чтоб у меня хорошая специальность была. Принес соседу четыре шелковых платка вышитых и меня привел. «Вот, — говорит, — усто, мой сын»...

Хорошо, хоть мне удалось развести огонь под котлом. Мы налили в казан хлопкового масла и, когда оно задымило, бросили туда нашинкованного лука. Если котел прикрыть крышкой — масло подгорит, и не получится настоящий палауви-сурх, красный плов. Узбеки его называют по-своему: кызыл палаув. Для него масло должно быть прозрачное. Крышку в сторону положи, чтоб не мешала. Лук подрумянился, и мы стали аккуратно укладывать в котел баранину.

— Кости, кости не забудь, — напомнил усто, — от них самый цвет.

Рис, залитый холодной подсоленной водой, ждал своей очереди рядом. Полными горстями мы кидали в казан морковь. Вскоре красновато-желтым конусом она поднялась высоко над краями котла. И когда этот конус осел, я по знаку усто опрокинул в казан полную кастрюлю риса.

— Воды всегда пусть будет на палец над рисом, начнет выкипать — долей. Это тебе второй секрет.

Усто ходит вокруг очага. То воды дольет из овтобы, узкогорлого кувшинчика с длинным тонким носиком, то вдруг проткнет рис острой ручкой шумовки — кафгира, и из прокола метнется крошечный гейзер морковных стружек. Время от времени он плашмя ударяет кафгиром по рису, и в котле раздается всхлипывание.

Засыпаю в фарфоровый чайник горсть зеленого чая и заливаю кипятком. Потом мою пару пиалушек и подношу мастеру.

— Ладно, — говорит усто, — теперь сам дойдет. Это вон полешко убери, сильный огонь теперь не надо. Чайку попьем... Когда мой учитель решил, — это через шесть лет случилось! — что могу теперь сам работать, он пригласил других мастеров и разных уважаемых людей, старшину квартала, например, каландара. Я должен был достархан делать: и плов, и халву, и разные другие угощения. Все на свои средства. Потом при уважаемых людях мастеру чапон преподнес — халат, и легкий тоже халат, платки потом, еще тюбетейку, сапоги. Знаешь, в долги какие влез? Своих денег нет, отец водонос — чем поможет? Мой мастер добрый старик был, он мне тут же все назад подарил, на старшей дочке женить хотел... Мастера покушали, что я сделал, — это как экзамен по-нынешнему, С тех пор сам работаю. Здесь, в городе, без меня еще ни одной свадьбы не было. Из центра если кто приезжает, тоже меня зовут...

Усто поднимается, снова берет в руку кафгир и с размаху опускает его на рис. Рис отзывается глухо.

— Слыхал? Значит, готов... Вот тебе и третий секрет. — Он накрывает казан крышкой и полотенцем. — Сейчас первый раз своего плова поешь.

Три дня я варил плов у усто Файзуллы Негматова. Даже морковь получаться стала. Все три секрета помню, а плов все равно какой-то не такой.

— Ничего, — сказал усто на третий день. — Я смотрел все, как ты делаешь; знаю, что тебе нужно. Покупай казанчик, а я тебе твой главный секрет скажу.

...До автобусной остановки мы так и не дошли, потому что за полквартала до нее столкнулись с Рази. В его руках матово поблескивало нечто, похожее на батырский шлем. Рази торжествующе поднял шлем обеими руками: то был казанчик! Рази крутанул им в воздухе, и от этого казанчик приобрел неожиданное сходство со спутником.

— В Явинском сельмаге достал, — сказал он. — Как тебя в Москву без казана отпускать?

Усто придирчиво осмотрел котел. Простукал крепким ногтем. Отдал мне.

— Этот ничего. А то знаешь, как теперь делают — «давай-давай!». Только маслом его обожги. Все в порядке будет.

— Будем теперь к тебе в Москву ездить плов кушать, — засмеялся Рази. — А то нам в Москве всегда хорошего плова не хватает.

— Будет, — пообещал я. — Только приезжайте.

— Будет? — переспросил усто. — Что я говорил, все помнишь? Тогда вот тебе главный, четвертый секрет: масла не жалей!

Л. Минц, наш спец. корр.

Content

Вокруг Света Журнал «Вокруг Света» №08 за 1971 год

Путь к руде

Время распахнутых недр

Дни на Рио-Майо

Мальчик становится мужчиной

По законам Миссисипи

Через Хутинский порог

Города и джунгли

Кто вы, скифы?

Жиль Перро. По следам бесследного

Карфаген не должен быть разрушен

Последняя анаконда

«Добрый день, чудесная вода сегодня!»

Арктический фейерверк

Ю. С. Андерсен. Оглянись скорее

Нэцкэ

Четвертый секрет плова