Вокруг Света

Журнал «Вокруг Света» №09 за 1971 год

Айсберг меняет курс

Отрывок из книги «Под ногами остров ледяной», которая выходит в издательстве «Молодая гвардия» в конце 1971 года

Это не совсем обычная дрейфующая станция. Комсомольско-молодежная станция «Северный полюс-19» отличалась от всех восемнадцати предыдущих, начиная с папанинской станции тем, что базировалась не просто на льдине трех-четырехметровой толщины, а на гигантском ледяном острове в сто квадратных километров, толщиной в тридцать метров. (Казалось, это так надежно!..) Необычен был состав станции, в основном молодежь в возрасте до тридцати, большинству из них предстояло впервые зимовать на дрейфующем льду. Необычны были и научные задачи: предстояло выработать новые программы научных наблюдений и исследований, ранее никогда не проводившихся на дрейфующем льду.

Целый год, полный событий, прожили молодые ученые на дрейфующем ледяном острове. Получены интересные материалы. Научная программа завершена. Дрейф ледяного острова «СП-19», однако, продолжается, и все так же изо дня в день несет научную вахту во льдах полярного бассейна новая смена полярников.

365 дней... Мы приводим рассказ о событиях только одного из них. Рассказывают участники дрейфа: начальник станции Артур Чилингаров, океанолог Эдуард Саруханян. метеоролог Михаил Евсеев.

Эдуард Саруханян. После Нового года у нас пошла спокойная жизнь. Научные павильоны построены и оборудованы, системы, как у нас говорили, «задействованы». В домиках уютно и тепло, мягко светят настольные лампы, на нарах вместо надоевших спальных мешков — чистые постели с шерстяными одеялами. Правда, Леня Васильев утверждает, что спать в постелях на «СП» — это разврат, и принципиально спит в мешке, но остальные предпочитают «развращаться». Остров, который в течение двух месяцев суетливо перемещался то к северу, то к югу, тоже принял более или менее постоянный курс на северо-запад.

— Какие у нас последние координаты? — спрашивает Артур. В руках у него бланковка, на которой мы прокладываем дрейф.

— 75° 23" и 159° 06".

— Значит, топаем прямо в пролив между тремя островами. Не заблудиться бы как в трех соснах.

— Да, райончик дрянной. Ведь именно здесь потерпела бедствие экспедиция Де-Лонга: льдами раздавило «Жаннетту». А недалеко зажало «Фрам» и впоследствии — «Георгий Седов».

— Что там вспоминать давно прошедшее. Тут всего пару лет назад четырнадцатую ломало. Но нашей махине это не грозит. Ты же видел — по краям лед торосит, дальше — ни шагу.

— Тридцать метров — это тридцать метров. Вот только глубины не подвели бы.

— Ну что гадать, как понесет, так и понесет. С тем и заснули.

Из вахтенного журнала

«4 января 1970 года 22 часа 40 минут МСК. Из гидрологической палатки поступил сигнал тревоги. Началось торошение ледяных полей, окружающих остров. Под угрозой оборудование».

Резкий телефонный звонок разбудил нас одновременно. Артур взял трубку.

— Вдоль края острова трещина. Дышит. По припаю тоже трещины, — услышал я встревоженный голос дежурного.

— Сейчас выходим, — коротко ответил Артур. Я уже одевался.

— Поднимай гидрологов, прихвати доктора. Я к механикам, пусть заводят трактор.

На улице темень. Луны не видно. Впятером, освещая путь фонариками, мы почти бежим к краю острова.

Трещина до полуметра шириной проходит по краю острова, отсекая припай. За ней еще ряд трещин. Артур с Вадимом бегут по припаю к гидрологической палатке. Мы начинаем откапывать домик и палатку с запасным оборудованием на самом краю острова. Трещина уходит прямо под них.

Подошел трактор. Прицепили к нему домик. Но он сидит прочно, наверное, примерз полозьями. Возвращаются Артур и Вадим:

— Глубина тридцать метров. Мы или уже сидим, или сейчас сядем на мель. Поэтому и отрывает припай.

— Сейчас главное — оттащить домик. Продолжайте откапывать.

Трактор ревет, надрывается, но домик ни с места. Раздается треск. Трещина множится, параллельно ей бегут бесчисленные узкие змейки. Еще немного, и трещина разойдется.

— Быстрее в палатку! Вытаскивайте оборудование! — кричит Артур.

Бросились к палатке. С трудом опрокинули ее на бок. Хватаем что попадает под руку и оттаскиваем от края. Один ящик, другой, третий...

Снова треск. Край острова вместе с нами и палаткой внезапно осел вниз. За спиной Михаила Ивановича открывается трещина. Он на краю.

— Миша! — кричу я и хватаю его за грудь.

— Ну, что ты орешь? Что я, не бывал в подобных ситуациях?

— Выбирайтесь на берег, — командует Артур, — скорее на берег!

Перед нами гладкая, совершенно отвесная ледяная стена. Забраться наверх нет никакой возможности. К счастью, рядом с Артуром лестница. Повернувшись, он хватает ее и спускает нам. Мы взбираемся наверх.

Домик на боку. Припай медленно отходит от края острова, и домик постепенно погружается в расширяющуюся трещину. Трактор уже отцепили. Помочь он не в силах.

Душу надрывает пронзительный скулеж Жоха. Он оказался на припае и не может перебраться к нам.

С глухим всхлипом домик проваливается в черную воду. На мгновение темноту прорезают голубые вспышки — это с сухим треском рвутся кабели, подводившие ток. На снегу остались карабин, ракетница и телефон, которые в последнюю минуту вынесли из домика.

— Пали ракеты, фотографируй, — устало говорит Артур. — Потребуется для акта.

Зазвонил телефон. Артур взял трубку.

— Да, да. Ясно. Сейчас выезжаем. — Он бросает трубку. — Трещит в лагере. Я с Быковым — туда. Вы пока оставайтесь здесь. Может быть, трещину сведет и удастся спасти гидрологическую палатку. Если в лагере будет все нормально, пришлю еще людей...

Вдвоем с Быковым на пятой скорости они несутся в лагерь.

Михаил Евсеев. Полночь по московскому времени. Здесь, на сто шестидесятом меридиане, утро, а по нашему островному времени — двенадцать часов дня. Днем это можно назвать чисто условно: снаружи непроглядная темнота. Разгар полярной ночи.

Сделаны последние наблюдения, записаны последние показания приборов, убрано рабочее место, аккуратно сложены рабочие книжки и тетради — время сдавать вахту и идти завтракать. Я предвкушал хороший завтрак и возможность наконец поспать после непрерывной суточной вахты. Резкий телефонный звонок прервал мои приятные мысли.

Я снял трубку. Взволнованный голос Артура скороговоркой произнес:

— Миша, все свободные от вахты должны немедленно идти в лагерь гидрологов. Там трещина разошлась, надо спасать палатку... быстрее лопату... лом... у кают-компании... — он не договорил и бросил трубку. Я вскочил с места и стал быстро одеваться. Как назло, куда-то пропал один унт. Лезу под стол, осматриваю углы — вот он где наконец.

Услышав мою возню, из-за занавески появился Виталий. Физиономия заспанная.

— Что там стряслось? — спрашивает он.

— Быстрее одевайся, принимай вахту, — говорю я. — Меня срочно требуют в лагерь гидрологов. Трещина разошлась, и что-то там произошло, а что, не знаю, Артур толком ничего не объяснил.

Надев наконец унты и накинув шубу, бегом направился к кают-компании. Посмотрев в сторону выносного лагеря гидрологов, я ничего не увидел. Вместо привычных, ярко горевших ламп там сейчас была темнота. В душу закралась тревога: что же там случилось?

У кают-компании остановился, по-прежнему напряженно всматриваясь в то место, где должен находиться лагерь. В безмолвной тишине я отчетливо услышал тихий звонкий треск, как будто кто-то невдалеке разбил стеклянный стакан. Войдя в кают-компанию, я застал там одного Артура. Он возбужденно ходил из угла в угол и щипал ус.

— Миша, бери лопату и иди скорее, — проговорил он. — Все только что ушли. Там такое... — он не договорил и махнул рукой.

Я выбежал наружу, нашел лопату и догнал своих у аэрологического павильона. Впереди шел Толя Воробьев, в середине возвышалась фигура Волдаева — он нес несколько ломов и лопат. Рядом с ним шли Боря Ремез, Валерий Кривошеий и Володя Сафронов. Выйдя из лагеря, мы сразу же очутились в полной темноте. Толя зажег фонарик, и тоненький луч света заметался по снежным застругам и буграм.

Снова раздался предательский треск, на этот раз ближе и отчетливее.

— Трещит, — сказал кто-то впереди. Ему не ответили. Молча прошли еще минут пять. Внезапно затрещало совсем рядом. Луч фонарика идущего впереди ткнулся в трещину шириной в несколько сантиметров, зловеще протянувшуюся по снегу черной ломаной линией. Не останавливаясь, пошли дальше. Через несколько десятков шагов наткнулись на вторую трещину, идущую параллельно первой. Она была шире. Анатолий опустил в нее лом, но дна не нащупал. Снег сухо прошуршал по стенкам.

— Сквозная...

Стоять не было времени. Снова пошли вперед и через несколько минут оказались в лагере гидрологов.

Я не узнал местности. Вместо пологого спуска к припаю перед нами был край ледяного обрыва высотой в два-три метра. Внизу хаотическое нагромождение глыб льда, черная вода. Подальше, на припае, в свете ракет можно было разглядеть накренившуюся гидрологическую палатку. На этом краю не осталось почти ничего, кроме нескольких ящиков с оборудованием, которые ребятам удалось спасти. Правда, чуть подальше от края уцелел склад горючего. На том берегу показался Жох. Пес отчаянно метался по краю, пытаясь найти спуск к воде. Наконец, подбадриваемый нашими криками, он каким-то образом сполз к воде и по кускам льда стал перебираться на нашу сторону. На середине разводья вместо крепких ледяных глыб оказалось мелкое крошево. Пес провалился сразу четырьмя лапами и, отчаянно воя, беспомощно забарахтался в ледяной каше.

— Давайте пристрелим, — не выдержал кто-то. — Все равно не выберется, замерзнет.

Собака отчаянно боролась за жизнь. Наконец, нашли веревку, после десяти или двенадцати бесплодных попыток удалось накинуть петлю на голову собаке. Осторожно подтягивая веревку, помогли Жоху вылезти на крепкий лед и втащили наверх. Все облегченно вздохнули.

Зазвонил телефон. Трубку взял Вадим. Все выжидательно смотрели на него.

— Хорошо, идем, — произнес он наконец. — Ребята, трещина в лагере под кают-компанией.

Молча собрали лопаты и ломы и двинулись в обратный путь Треск льда прекратился, и только увеличившиеся трещины на обратном пути в лагерь свидетельствовали о колоссальных напряжениях в толще льда. В лагере все спокойно. У каюты нас встречает дежурный по лагерю — Леонид Васильев

— Я убирал в каюте... — услышал я его голос,— когда раздался громкий треск, я почувствовал, как каюта осела на один угол. Выбежал наружу, но в темноте ничего не увидел.

— Вот! — воскликнул кто-то. Все бросились к нему. В слабом свете фонариков на снегу была отчетливо видна трещина, уходящая под кают-компанию

Эдуард Саруханян. Собрались в каюте. Время завтракать. Но все взбудоражены событиями. Впрочем, действительного положения мы пока не представляем.

— Ну что. Эд, все потерял или что-нибудь осталось? — спрашивает Толя Воробьев.

Я безнадежно машу рукой. На душе мрак. Спасти удалось очень немногое, да и не самое главное. Не осталось ни одной лебедки, а без нее даже глубину не измеришь, не говоря уже о более сложных наблюдениях. Один батометр, одна вертушка. Как будем работать, не знаю Мои невеселые мысли прервал Артур:

— По-видимому, остров сел на мель. В результате оторвало припай с палатками, обвалился край острова, и вблизи лагеря и под каютой прошли трещины. После завтрака трещины обвесим черными флажками. Их подготовить аэрологам. Думаю, что особой опасности нет, но нужно быть внимательными. Из лагеря без моего разрешения не выходить.

Внезапно снаружи раздался мощный гул. Было такое впечатление, что над станцией кружится несколько самолетов. Все мгновенно выбежали наружу. Гул доносился со всех сторон.

Кто-то в шутку высказал предположение, что это заработал прибор Миши Евсеева, на неисправность которого он жаловался последние дни. Гул смолк так же внезапно, как и начался.

Стали понемногу расходиться. Близился полдень. Небо в южной части горизонта чуть посветлело.

Артур сел составлять донесение в институт. Мы с Вадимом готовимся к определению координат.

Дверь в домик распахнулась. На пороге — Гена.

— Под складом продовольствия трещина! Расходится!.. — выкрикнул он и кинулся обратно.

Бросились за ним. Из соседнего домика выбежал Олег, на бегу схватил топор и заколотил в рынду. Ото всех домов к складу бежали ребята...

Михаил Евсеев. Я переодевался, когда раздался громкий треск, идущий, как мне показалось, прямо из-под домика.

— Миша, выходи! — предостерегающе крикнул Виталий и выбежал наружу. Кое-как надев валенки и набросив шубу, я последовал за ним.

Новая серия громких звенящих ударов раздалась где-то совсем рядом. Была полная иллюзия, что звуки идут прямо из-под ног. Я завертелся на одном месте, пытаясь разглядеть трещину или хотя бы определить, с какой стороны следует ожидать опасность. Ничего не видно.

В домике тревожно звенит телефон. Вбегаю, хватаю трубку.

— Быстрее к кают-компании!.. — слышу голос Артура. — Трещина!

Артур Чилингаров. В двадцати метрах от каюты, параллельно нашей «главной» улице, зияет широкая трещина. Она прошла совсем рядом со складом продовольствия, отрезав от нас запасы горючего, газа, палатку с хозяйственным оборудованием. В наиболее угрожающем положении — склад с продовольствием. Просто чудо, что вся эта гора ящиков и мешков осталась на краю и не свалилась в пропасть.

Отдаю распоряжение оттаскивать ящики в сторону и раскладывать в нескольких местах на случай дальнейшего разлома острова. Закипела работа. Замелькали волокуши, ящики, мешки. Цепочка людей протянулась от склада к «главной улице» лагеря. Попробовали перебраться на другую сторону трещины и попытаться спасти хоть что-нибудь из палатки. Через трещину перекинули две широкие доски. Вадим первым очутился на другой стороне. В этот момент из трещины послышалось зловещее шипение и края медленно стали отдаляться друг от друга.

— Назад, назад! — закричали Вадиму. Он махнул рукой и побежал обратно. Трещина расходится на глазах. Доски неуклонно ползут к краю обрыва и через несколько минут рушатся вниз. Туда же сваливается несколько мешков и ящиков с продовольствием. Подходят удрученные Толя Быков и Олег.

— Не удалось спасти соляр. Трещина была уже слишком широкой.

Полного представления о случившемся у нас все еще нет.

— Эд, давай на разведку. Пойдем обследуем, что у нас осталось.

Взяв с собой запас ракет, мы уходим. Двигаемся вдоль разводья. Чем ближе подходим к краю острова, тем разводье шире. Видимость плохая, началась метель. Под ногами скрип и шуршание. Каждый шаг с опаской: не угодить бы в трещину.

— Дойдем до края острова, посмотрим, не оторвало ли от нас полосу. Ведь там у нас основной запас горючего.

По времени край острова должен быть уже где-то рядом. Дали ракету. В ее зеленоватом свете увидели невдалеке торосы и все то же разводье. До складов не добраться.

— Да. Дело дрянь. Рассчитывать можем только на те запасы, что на краю острова.

— А много там?

— Бочек сорок наберется. До весны хватит. А там завоз. Лихо нас ломануло. Сколько же осталось от острова?

Михаил Евсеев. Два с лишним часа непрерывной работы. Выдираем из снега последние ящики со сгущенным молоком. Боря пытался сфотографировать черную пропасть трещины в блеклом свете ракет — по-моему, пустая затея.

Несу последний ящик. Кидаю его в снег и сажусь рядом с ним передохнуть. Не хочется ни о чем думать.

Вернулись из разведки Артур с Эдом. Артур собрал в своем домике старших специалистов и коротко пояснил обстановку. Говорить много никому не хочется. Даже бывалым полярникам подобного разлома наблюдать не приходилось. На морском двухметровом льду ведь все иначе: там края трещины возвышаются над водой лишь на полметра. Здесь же обрыв до шести метров. К тому же мы не уверены, что при дальнейшем разломе куски нашего айсберга не будут переворачиваться.

— Словом, так, — подытоживает Артур. — Сейчас первым делом передвинем подальше от разводья домики врача, гидрологов, мой, метео и рацию. Всем приготовить аварийный рюкзак с теплыми вещами и самым необходимым, сложить на большую волокушу. Доктору и повару отобрать запас продуктов, Васильеву подготовить аварийную рацию. Держаться по возможности вместе. Сейчас переговорю с «восемнадцатой» и дам радиограмму в институт о результатах разведки.

— Вот тебе и тридцать метров, — сказал Вадим, когда мы выходили из домика. — Уж лучше обычный лед.

Эдуард Саруханян. Через несколько минут по всему лагерю стоял треск отдираемых досок. За шумом работ мы уже не слышали шуршания и треска самой льдины. Ребята освобождают домики от тамбуров, так заботливо сколачиваемых прежде. Снимают электропроводку, телефонные провода. Наша спокойная жизнь длилась недолго.

Я упаковывал в домике химическую посуду и приборы, когда в дверь заглянул Валя Дондуков:

— Эдик, я приготовил обед, а людей нет. Надо хоть немного поесть.

— Спасибо, Валек, не хочется.

— Ты это брось, поесть обязательно надо. В каюте Вадим, Олег, Володя Волдаев.

— Все неприятности лучше встречать на полный желудок, — шутит Вадим. — Налетай.

Олега уговаривать не надо. Он и раньше не страдал отсутствием аппетита, и сейчас наворачивает, не обращая внимания на подозрительные шорохи под полом каюты.

— А у нас сегодня, как назло, зонд лезет и лезет. Нужно идти вам помогать, думаешь: «Скорей бы лопнул!» — а он хоть бы что... Дотянул до сорока двух километров... Прямо рекорд.

Это Володя. У него на лице такое благополучие, будто ничего не происходит. То ли действительно у парней крепкие нервы, то ли это храбрость от непонимания всей серьезности обстановки.

Ем с трудом. Первое кое-как проглотил. Шум под каютой резко усилился. Задрожали стены. Будто кожей ощущаешь, как ползет, царапая по дну, наш обломок. Выпил компот — и скорее наружу.

Михаил Евсеев. Треск, шум и скрип ломающегося льда приближался к лагерю со стороны метеоплощадки. Через несколько минут затрещало где-то непосредственно под лагерем и отдельные звуки слились в сплошной гул.

— Срочно вынести все необходимое из домиков! — стараясь перекрыть шум, кричал Артур. — В первую очередь материалы научных наблюдений. Все на волокушу!

Побежали с Прозоровым к своему домику. Здесь, на самом краю светлого пространства, за которым начинается сплошная темнота, наполненная гулом и скрежетом, было довольно неуютно. В ломике схватил папку с материалами, несколько необходимых вещей, все бросил в чемодан и отнес на волокушу.

Бегом возвращаюсь к радиорубке. За столом у передатчика спокойно сидит Валерий Кривошеий. Он держит в своих руках единственную ниточку, связывающую нас с Большой землей. В тамбуре басовито гудит умформер, в наушниках монотонно пищит морзянка. С «восемнадцатой» нас подбадривают, там непрерывно следят за нами. Каждый час вызывает на связь радиостанция Певека, просит сообщать обстановку.

Треск снова усилился. Выхожу на улицу и медленно иду к аэрологам. К треску и скрипу разламывающегося льда внезапно присоединились какие-то новые звуки: будто кто-то под тобой изо всех сил гигантской теркой скоблит лед. Это скрежетал о морское дно наш айсберг.

Вся картина разрушения казалась мне теперь ясной. Под мощным напором окружающих льдов наш осколок потащило через подводную банку. Оторвавшись от основного массива, айсберг теперь пахал дно, трещал и разваливался. Треск и скрежет достигли апогея. Я остановился на бугре, напряженно всматриваясь в поверхность снега. С минуты на минуту можно было ожидать появления новых трещин.

Артур под скрежет ломающегося льда спокойным голосом отдавал распоряжения:

— Виталик, ты отвечаешь за оружие. Смотри, чтобы все оружие было в одном месте. Леня, как рация? Срочно тащи сюда аварийную. Миша, — увидел он меня, — ты к разводью, наблюдай за ледовой обстановкой.

— Сильно трещит, — сказал я ему.

— Пусть трещит, не обращай внимания. — И, повернувшись, он пошел к радиорубке.

Я побрел к разводью. С опаской приблизился к краю, посмотрел туда, где должен был быть противоположный край пропасти, и не поверил своим глазам.

Тот край был на несколько метров ниже и смутно белел где-то далеко внизу. Я оторопело смотрел вниз, соображая, что бы это значило. Потом, повернувшись, кинулся в лагерь.

В центре лагеря на большой волокуше было собрано наше нехитрое имущество: чемоданы, мешки, рюкзаки. Рядом бодро тарахтел трактор. Звук работающего мотора вселяет в меня уверенность. Нахожу Артура и Эда и рассказываю им об увиденном. Артур слушает краем уха, глаза тревожно перебегают с одного человека на другого. Чувствуется, что он волнуется. Я не успел закончить рассказ, как вдруг рядом ахнул Олег:

— Вот это торосы!

Мгновенно обернувшись в сторону метеоплощадки, я замер. Там, где только что был край обрыва, высились громадные глыбы льда; они медленно надвигались на лагерь. Под чудовищным напором ледяной стены с хрустом вспарывался тридцатиметровый лед, ломался на огромные куски и вздыбливался, сверкая острыми гранями.

Вал торосов был уже метрах в двадцати от радиорубки и неумолимо продвигался дальше. Его переднюю часть составляли самые крупные льдины, а вершину венчал громадный, почти правильной формы ледяной куб, выломанный изо льда какими-то уже совершенно фантастическими силами.

— Скорее к рации... трактор... руби кабель!.. — закричал Артур.

Трактор, как бодрая скаковая лошадь, рванулся с места и покатил к домикам. За несколько секунд перерублены все кабели, соединяющие домик с силовой сетью и антеннами. Под ударами ломов затрещал и зашатался с таким старанием сделанный тамбур.

На вертлюг трактора быстро накинули металлический трос, продетый под домиком. Судаков дал газ — и домик, освобожденный от многочисленных проводов и тамбура, двинулся прочь от опасного места.

Следя за отъезжающим домиком, я вдруг обнаружил, что не слышу треска и скрежета льда. Не веря себе, я опрометью бросился за кают-компанию, к обрыву.

Далеко внизу отсвечивала черная блестящая поверхность воды. Метрах в двадцати белела противоположная отвесная стена. Было хорошо видно, как она медленно удалялась.

Неужели нас наконец протащило через эту проклятую мель и мы снова на плаву? Я закричал и замахал руками. Подбежали ребята. Борис выстрелил из ракетницы. В красноватом свете ракеты перед нами предстала страшная и величественная картина разлома.

В черной воде медленно и безмолвно двигались голубовато-белые обломки бывшего ледяного острова с совершенно отвесными стенами. Их обгоняли бесформенные куски льда с рваными, изломанными краями, мелкая ледяная крошка. Все это проплывало мимо нас, исчезая в черноте ночи.

Эдуард Саруханян. К десяти часам собрались в каюте. Надо же было так случиться, что именно в этот день Всесоюзное радио организовало для нас передачу с выступлениями наших родных. Несмотря на авральную обстановку, передачу слушали, поочередно меняясь у репродуктора. Прослушал своих — выходи работать, уступай место другому.

— Желаем вам счастливого дрейфа, крепкого льда! — доносится из кают-компании, сиротливо стоящей на краю шестиметрового обрыва, всего в пятнадцати метрах от линии разлома.

— Пусть ваша надежная льдина ведет себя нормально!

Наша льдина не такая уж надежная. Однако, жаловаться не стоит. Нам еще повезло, могло быть хуже. Впрочем, успокаиваться рано. Артур отдает новые распоряжения:

— Эд, бери Вадима, Олега и еще раз обойдите обломок до берега. Проследите все трещины. Поставьте на них флажки метров так через сто.

Уходим. В кармане ракетница и несколько ракет (их у нас осталось немного). Начинаем с трещины за аэрологическим павильоном. Она идет прямо от разводья, достигая там ширины около метра, потом сужается сантиметров до тридцати и через полкилометра пропадает совсем. Прощупываем снег чуть ли не руками, но найти ее не удается.

По дороге к «берегу» обнаруживаем еще несколько трещин, расположенных параллельно первой.

К краю обломка подошли в том месте, где был наш выносной лагерь. Дали ракету. Припай всторошен. От наших палаток уже никаких следов.

Идем вдоль края. Здесь припай местами сохранился и есть пологий спуск на морской лед. Постепенно у нас складывается более полное представление об обломке, на котором мы оказались. Размеры его примерно километр в ширину и полтора в длину. Но если трещины разойдутся, придется нам куковать на обломке 200 на 300 метров, а может быть, и меньше.

С момента выхода из лагеря прошло уже часа полтора. Пора возвращаться.

По возвращении, советуясь с Вадимом и Олегом, быстро набрасываю примерные кроки льдины. В каюту тем временем сходятся старшие групп. Докладываю обстановку.

— По-видимому, отсюда нужно уходить на другой край обломка, — говорит Леня. — Там хоть нормальный спуск на лед, не то что эта стенка. Будет еще ломать, сойдем на паковый лед.

— Нам тоже важно, чтобы на припай был спуск. А то с этого обрывчика много не наработаешь, — поддержал Вадим.

— А трактор через трещины пройдет? — спрашивает меня Артур.

— Вероятно. На дороге они, правда, шириной до метра. Как, Толя?

— Попробуем проскочить.

— Тогда так, ребята, — подытоживает Артур. — Завтра будем переезжать. Сегодня свободные от вахт могут часа три-четыре поспать: день предстоит тяжелый. Олег, смени дежурного, — обращается он к Смелкову. — Обход лагеря каждый час.

— Особенно поглядывай за трещинами, — добавляет Вадим. — Не задышали бы.

Легли, не раздеваясь, и мгновенно заснули тяжелым сном.

Радиограмма

Весьма срочно

Москва Главгимет Матвейчуку Ленинград Трешникову

6 января произвели переезд лагеря на наиболее безопасное место тчк новый лагерь находится расстоянии 150 метров прежнего расположения лагеря гидрологов тчк

Начальник СП-19 Чилингаро в

В тот же день была направлена радиограмма из института летчикам. Копии шли нам и на «СП-18».

Связи значительным ухудшением обстановки районе сп18 зпт сп19 прошу выполнить наличии лунного освещения полет район этих станций для ознакомления состоянием ледяного покрова также возможного оказания помощи тчк выполнение задания прошу поручить экипажу имеющему опыт ледовой разведки тчк Трешников

Здесь, в Арктике, расстояния измеряются иначе, чем на материке. И три станции, дрейфующие в сотнях миль одна от другой, считаются соседями. По-соседски помогаем друг другу, по-соседски обмениваемся новостями. Каждый месяц у нас радиоперекличка. Эта, январская, посвящена в основном разломам. Ломало всех. Почти одновременно с нами трещала льдина «СП-18», а сейчас вовсю крошит «шестнадцатую».

Первым вышел в эфир начальник «СП-16» Павел Морозов:

— Ломает нас, ломает... От восьми километров осталось метров восемьсот... Полосы нет. Вот уже третьи сутки все время на ходу. Ионосферу перевозили два раза. Погода паршивая, метель. Стихнет, поищем место для ВПП (взлетно-посадочная полоса). А пока кричим «ура!» Переезжать некуда. Сгуртуемся! «СП-19» — Артур Чилингаров:

— Поняли тебя, Паша, поняли. Держитесь! Мы уже «ура!» откричали. От нашего линкора остался торпедный катер. Теперь ждем, когда торпедируем Жаннетту или Генриетту. Переехали налегке. Если видел фильм «1000 000 лет до нашей эры», так это примерно то, что здесь было...

Включается «СП-18». Илья Романов:

— Здравствуйте, ребята, здравствуйте, «СП-16», «СП-19»... Ну, у нас вроде нормально. Трещина через лагерь подышала, успокоилась. Три дня уже не ломает...

Вслед за перекличкой из «восемнадцатой» получили радиограмму.

СП-19 Чилингарову 22.00 МСК нам выходит борт ли-2 прошу по возможности пройти полосу 2 тире 3 раза трактором зпт обозначить ее кострами

Начальник СП-18 Романов

Артур Чилингаров. Весть о вылете самолета обрадовала и озаботила. Как принимать? Полосы нет. Подготовить ее не успеем. Может быть, не сажать? Но Романов сообщает, что может перебросить с «восемнадцатой» лебедку, несколько батометров — для гидрологов это необходимо.

Вызвал Быкова:

— Как думаешь, сумеем принять? Толя задумчиво протирает очки:

— Поехали, посмотрим...

Сразу за лагерем нашли относительно ровную площадку. Она тянется вдоль края обломка.

— Метров шестьсот будет, — говорит Толя. — Вепрев посадит. Но надо катать.

Как назло, ломается трактор. А ЛИ-2 уже на подходе. Сажать или не сажать?

Чтобы скрыть волнение от ребят, вышел из радиорубки. Погода отличная. Метель стихла. Площадка кажется абсолютно ровной. На снегу — темные фигуры ребят, по моей ракете они должны зажечь плошки.

— Борт запрашивает посадочный! — распахнув дверь рубки, кричит Валерий.

Эх, была не была!

— Сто шестьдесят градусов, — отвечаю и даю ракету.

Загораются костры. Самолет, сделав круг, заходит на посадку. Коснулся лыжами поверхности снега. Закачался на буграх. Несется прямо на гряду торосов.

«Черт, неужели врежется?» Молодец Вепрев! Прямо перед торосами самолет, взревев моторами, останавливается.

Обнимаюсь с Вепревым, Романовым, летчиками.

— Что, сломали остров?..

— Сила есть, ума не надо...

— Главное, ребята, сердцем не стареть, — говорит Лев Афанасьевич Вепрев.

В домике не присесть. Все завалено ящиками с теплыми вещами и продуктами. Освобождаю место на столе, чтобы Илья мог расстелить карту ледовой разведки.

— Разломало вас по всем правилам, — говорит Илья. — Вокруг сплошная каша из обломков. Вам еще повезло — оказались на самом большом. Но основная часть острова цела. Дрейфует вслед за вами, в километре.

—- Полоса на нем сохранилась?

— Не видел. Летели почти в темноте.

— Давайте, ребятки, закругляться. Нам еще Илью домой забрасывать, — озабоченно говорит Вепрев.

— Сейчас, только почту подготовим.

Ребята уже принесли кучу писем. Сажусь, быстро набрасываю записку в институт. В последней фразе прошу извинения, что сломали остров. Пусть знают, что мы не киснем. Для письма домой времени уже нет.

Короткий до предела разбег — и самолет в воздухе. Там, где он только что стоял, осталось несколько темных предметов: лебедка, ящики с батометрами и термометрами — подарок с «СП-18».

Радиограмма из Ленинграда СП-19 Чилингарову Письма получены извинения приняты спасибо выдержку спокойствие иначе не ожидали тчк крепко обнимаем всех скоро солнце

ПАГ (начальник высокоширотной экспедиции «Север-21» Павел Афанасьевич Гордиенко)

От всех участников дрейфа. Как-то уж так получилось, что в литературе о полярниках прежде всего рассказывается о борьбе человека со стихией. И это, вероятно, справедливо. Но, к сожалению, научная работа исследователей часто остается вне рамок повествования.

Действительно, что делают люди на дрейфующих станциях — а главное — для чего это делают?

Основная задача всех дрейфующих станций в Северном Ледовитом океане — наблюдение за состоянием атмосферы, океана и ледяного покрова, или, как принято говорить научным языком, сбор гидрометеорологической информации в Центральном Полярном бассейне. Наблюдения за искусственными спутниками Земли, изучение ионосферы с помощью радиоволн, аэрологическое зондирование атмосферы, наблюдения в приземном, а точнее, в приледном слое, изучение дрейфа льдов и физических свойств океана, подледного рельефа и грунтов — вот краткий перечень тех работ, которые выполняет небольшой отряд исследователей на дрейфующем льду.

Один из основных разделов этой обширной программы — наблюдения за атмосферой: метеорологические, актинометрические и аэрологические. Метеорологические наблюдения производятся сейчас в основном современными приборами, работающими автоматически или полуавтоматически.

Исследования, выполненные на основании этих наблюдений, необходимы в первую очередь для составления прогнозов погоды, как для арктических районов нашей страны, так и для всей территории Союза.

Установлено, например, что изменение характера циркуляции атмосферы в Атлантическом океане вызывает изменение циркуляции атмосферы и погоды на европейской части территории Союза через два-три дня, а изменение характера циркуляции атмосферы в Тихом океане сказывается на изменении погоды в Европе через шесть-восемь суток.

Точно так же изменение характера циркуляции в Арктике влияет на характер погоды в различных районах умеренных широт нашей страны.

Таким образом, для прогноза погоды более чем на двое суток необходимо рассматривать всю атмосферу, все происходящие в ней процессы сразу на всей Земле или по крайней мере на пространстве северного полушария.

Большим шагом вперед в науке о прогнозах было появление искусственных спутников Земли и связанная с этим возможность фотографировать и передавать на Землю информацию о погодных процессах в атмосфере в виде снимков облачности.

Информация с искусственных спутников Земли, однако, в настоящее время еще не может заменить обычных метеорологических наблюдений на наземных станциях, выполняемых людьми. Поэтому в организациях Гидрометеослужбы СССР продолжают самым широким образом использоваться и обычные наземные метеорологические наблюдения.

Часть метеорологических данных идет в бюро погоды при штабах морских операций, данные астрономических наблюдений за дрейфом острова каждые сутки поступают гидрологам-прогнозистам. Они используют их при составлении прогнозов ледовой обстановки на трассе Северного морского пути, поскольку ледовые условия в арктических морях тесно связаны с характером дрейфа льдов. Навигация на севере как сельскохозяйственная страда — день год кормит. И знание погодных и ледовых условий очень помогает морякам использовать каждый день, каждый час для переброски потока грузов.

Продолжая наш рассказ об изучении Полярного бассейна, необходимо заметить, что не всегда и не во всем удается следовать при этом букве программы, составленной еще в институте. Местные условия вносят свои поправки. Когда мы еще только готовились к дрейфу, предполагалось, что ледяной остров вскоре выйдет на большие глубины, а затем будет пересекать район, простирающийся над подводным хребтом Ломоносова. Исходя из этого ставились и задачи экспедиции: особое внимание требовалось уделить изучению глубинных течений. Случилось, однако, иначе. Вначале ледяной остров довольно долго петлял, кружился в одном районе, вблизи островов Де-Лонга, пока не налетел на мель. После этого события его дрейф заметно ускорился. Избавившись от одной пятой своего объема, наш «фрегат» словно сбросил с борта балласт и резко увеличил ход. В течение весны и начала лета мы шли на северо-запад так, что «только столбики мелькали».

К концу лета сильными северными ветрами остров был вновь отброшен почти к самой 77-й параллели, и совсем рядом мы увидели скалистые очертания острова Генриетты. Словом, к концу годичного дрейфа ледяной остров все еще находился в «предгорьях» хребта Ломоносова, и об изучении глубинных течений не могло быть и речи. Однако изучение подледных течений и особенно дрейфа ледяного острова в этом районе имело особый смысл.

В недавнее время выяснилось, что довольно интересные результаты получаются, если астрономические наблюдения за дрейфом осуществляются одновременно на трех дрейфующих станциях, в плане образующих треугольник со сторонами 150—200 километров. Именно такое расположение станций и наблюдалось зимой, и мы вместе с астрономами двух других дрейфующих станций принялись за осуществление этой программы наблюдений.

Два раза в сутки в один и тот же срок наводились на звезды трубы теодолитов и определялось местоположение всех трех станций. Один раз в месяц в точно указанный срок уходили на одни и те же глубины (горизонты) буквопечатающие вертушки, фиксирующие в течение суток направления и скорости течений. Подобные совместные наблюдения проводились в зимний период впервые, и мы надеемся, что полученный нами материал поможет решению одной из задач в изучении дрейфа льдов. Благодаря нашим наблюдениям появляется возможность сопоставить дрейф ледяного острова с дрейфом обычных паковых льдов, на которых располагались другие станции.

Но, главное, получены новые данные для изучения так называемого глобального дрейфа, то есть дрейфа на значительных пространствах, по одновременным наблюдениям. И здесь могут обнаружиться интересные вещи как при изучении связи дрейфа льдов с ветровым режимом, так и в исследовании космических влияний на дрейф.

В последние годы ученые все шире занимаются вопросами изучения крупных климатических изменений в жизни Земли, стараясь понять характер климатических ритмов и причины их возникновения. Большинство из них склоняется к мысли, что крупные или эпохальные изменения климата на Земле связаны с положением Земли в космосе и влиянием на ее оболочки различных космических факторов. Но гипотезы требуют доказательств.

И тут неоценимым подспорьем служат материалы, доставленные нам из глубины веков самой природой. Кольца деревьев, ленточные глины, илистые отложения озер хранят летопись климатических изменений. Они отразились в межгодовых изменениях площади колец гигантской секвойи и толщины слоев снегового покрова Антарктиды.

Подобные же слои можно обнаружить, сделав вертикальный разрез ледяного острова. Задача эта очень сложная и трудоемкая. Но и здесь на помощь нам пришла природа. Как говорится, нет худа без добра. В момент разлома ледяного острова некоторые обломки переворачивались вверх «килем», другие же опрокидывались набок, открывая полностью свой «борт». Тут уж слоистая история острова предстала во всей красе. Сквозь налет серого ила проглядывали слои различной толщины и даже различного цвета. По виду они были очень похожи на те, что можно обнаружить, разглядывая выходы геологических пород на берегу реки.

Интересовало нас не только прошлое, но и настоящее нашего ледяного острова. Ведь дрейфующая станция на айсберге создавалась впервые, и все здесь было неизведанным.

А. Чилингаров, Э. Саруханян, М. Евсеев

Дверь в дом

«Все сущее живет... Лампа ходит. Шкуры, лежащие в мешках, разговаривают по ночам. Дерево дрожит и плачет под ударами топора. Дома имеют свой голос...» — сказано в одной чукотской легенде.

Люди всегда умели разговаривать с вещами. И вещи всегда отвечают людям. Только иногда в своей повседневности мы забываем об этом.

...Но прислушайтесь — и обыденная, привычная вещь вдруг от какой-то неожиданной малости явит тот изначальный, единый во все времена и для всех народов смысл, который — осознанно или инстинктивно — всегда вел руку мастера.

Двери человек украшал во все времена — будь то вход в дом, храм или крепость, в Африке и Индии, Поволжье и Египте. Наше сознание настолько к этому привыкло, что порой мы уже как бы отделяем резьбу, покрывшую полотнище ворот крестьянского дома, кованые рельефы и вычурные орнаменты порталов готических храмов, оскаленных львов, некогда стоявших у входа в древний дворец, от самой двери, от ее простого и вечного назначения: быть доброй к друзьям и стать преградой для врагов. Отделяем настолько, что в нашем повседневном представлении открытая дверь — как открытое забрало шлема — символизирует гостеприимство, радушие, добросердечие, а закрытая говорит о замкнутости, настороженности, недоброжелательстве. И только. «Не закрывайте вашу дверь. Пусть будет дверь открыта», — поэтизируют стихотворные строки устоявшийся в сознании стереотип.

Едва-едва добрел,

Усталый, до ночлега...

И вдруг — глициний цвет!

(Средневековое японское трехстишье)

В улочке старой Хивы двери всех домов были закрыты. Солнце расплескивало свой жар по глухим стенам глинобитных домов, и мы, случайные путники, застигнутые нестерпимым полуденным зноем, буквально физически ощущали прохладную полутьму пространства, защищенную резными деревянными створками. Двери были закрыты, потому что они хранили оазис в этом расплавленном мире. И именно закрытые, они с восточной настойчивостью приглашали нас отдохнуть за их надежной стражей — от потрескавшейся колоды порога до притолоки двери были покрыты узором, который многословно и красноречиво рассказывал, что сберегли они для нас. Двери обещали сказочный сад, где взращенные прохладной водой стебли, причудливо сплетаясь, встают сплошным сводом между путником и палящим солнцем, где райские птицы доверчиво расхаживают у самых рук человека.

Это ли бесхитростное добросердечие побудило когда-то покрыть дверь изощренным орнаментом, или простительная гордость хозяина за свой дом, гордость мастера, или неосознанное следование древней традиции — кто знает? Да и можно ли разложить по полочкам эти чувства.

...В Поволжье у каждого уважающего себя хозяина дома был лев. Пышногри-вый, с длинным хвостом, заканчивающимся, как и положено, кисточкой. Эти львы жили, как и всякие другие львы, в диковинных зарослях. Львы были маленькими — в среднем примерно полметра в длину. Звери были насторожены и махали передними лапами, стараясь изо всех сил быть грозными. Но этого-то как раз у них не получалось. Они совершенно не походили на властелинов животного мира, а смахивали скорее на бесчисленных «жучек» и «шариков», добродушнейших существ, бегающих «меж двор». Наверно, поэтому-то этих львов и назвали ласкательным деревенским прозвищем — лёвики, как бы определяя тем самым их дворовую безобидную сущность.

Рядом с лёвиками, держа в руках ветвь аканты, растения заморского, помогающего от многих скорбей, всегда находилась пышногрудая дева морская — сирена, имеющая от головы до чрева образ человечий, а ниже — рыбий.

Какими судьбами занесло эти заморские дивы сюда, на фронтоны и вереи крестьянских ворот и дверей российской глубинки? Только ли любовь ко всему сказочному, чудесному, дивному? А может быть, хотели поволжские мастера сказать этим узорочьем: из каких бы краев ни постучал в ворота странник, найдет он в этом доме тихий приют, как нашли его здесь чужеземные девы морские, заморские единороги и кентавры, ставшие «инрогами» и «китоврасами», да некогда грозные львы, обратившиеся у добрых людей в таких добрых лёвиков...

«Вот я пришел к тебе, владыка правды...

Я не творил неправды людям, не убивал своих ближних, не делал мерзостей... Я чист, я чист, я чист, я чист...»

(«Книга мертвых». Древнеегипетский папирус)

Войти в древнеегипетский храм Карнак было не просто. Храм считался неким подобием мира: колонны, словно окаменевшие деревья, поддерживали окрашенный в голубой цвет потолок с нарисованными золотыми звездами и птицами — небо. Шествия, направляющиеся в храм, пышные и многолюдные, неторопливо двигались через длинную аллею совершенно одинаковых каменных изваяний священных животных. Монотонность этой прелюдии «вхождения во храм» как бы заставляла идущих к своему божеству отречься от житейских треволнений и мирской суеты. И в конце этого пути перед людьми вставали две иссеченные рельефами, рассказывающими о жизни «верхнего мира», циклопические башни, перед которыми высились колоссы — огромные изваяния обожествленного царя. Здесь процессия останавливалась и совершались моления.

Вся архитектура входа вела человека так, что он не мог сразу, «из мира земного», шагнуть через порог, где обитает божество. И так было везде.

...Соборы средневековья, втиснутые в теснину узких улочек, прячут свои двери в глубине ряда уменьшающихся, как в перспективе, стрельчатых арок, которые словно сжимают то пространство, что на десятки метров отставило древнеегипетский храм от обыденной жизни человека. А в конце этого уже чисто символического пути человека останавливают кованые двери с изображениями «священных» сцен, открывающих основной смысл дома, что начинается за этим порогом. Недаром рельефы, во множестве украшающие двери романских и готических соборов, называли когда-то «евангелием для неграмотных».

...«Майтхуна» — в средневековой индийской эмблематике соединение пары животных, птиц, людей. Рельефы «майтхуны» первобытно откровенны, в них, фигурально говоря, нет многоточий между скульптурными фразами. И в большинстве своем сцены «майтхуны» можно видеть именно над входами в храмы.

Казалось бы, что может быть общего между сурово-аскетическим, непримиримым к человеческим слабостям убранством дверей европейского соборного средневековья и рельефами на воротах индийских святилищ — рельефами поистине непристойными с точки зрения христианской морали?

Мотив «майтхуны», как пишет известный советский исследователь культуры Индии А. Корецкая, «ведет свое происхождение от древнего культа плодородия. В этот жизненный мотив брахманы вкладывали мистический смысл, считая его выражением воссоединения двух божественных принципов: сущности жизни и природной энергии. По существующему поверью майтхуна приносит счастье...».

И здесь — то же стремление задержать входящего, чтобы смог он, прежде чем переступить порог, ведущий к «святая святых», услышать нечто очень важное, на чем, по представлению тех, кто строил храм, держится мир.

«Каждый, в знак овладения домом, вешал на дверях свой щит...» (Из хроники крестовых походов)

В западном портале Новгородской Софии врезаны массивные бронзовые врата с. рельефными изображениями на библейские темы. Эти рельефы свидетельствуют об отточенном мастерстве, но мастерстве несколько натуралистического толка, отличного от того, что присуще было древнерусским ваятелям. Да и латинские поясняющие надписи убеждают нас, что врата эти изготовлены были в Западной Европе. Как попали эти чужеземные врата в святая святых Новгорода, в Великую Софию, до конца не ясно. По-видимому, как военный трофей после разгрома шведской столицы Сигтуны в 1187 году. Но и Сигтуна, показали исследования, не родина этих дверей. Считается, что изготовлены они были в Магдебурге, а лишь затем при неизвестных пока обстоятельствах перекочевали в Швецию и только потом были «взяты на меч» новгородцами.

Странствия этих врат — пожалуй, один из ярчайших примеров того, какой символический смысл имели двери. Оскверненные или разрушенные двери — дома, храма, крепости — были символом позора или военного поражения. В одном из индейских племен Южной Америки существовал обычай, согласно которому дотронуться без позволения хозяина хижины до дверного полога считалось смертельным оскорблением, а разрешение откинуть его — высшим признаком почета к гостю.

Разве не схож — в принципе своем — этот обычай с тем, который еще до недавнего времени существовал в Европе, а ныне стал чистым символом: вручать победителю с низким поклоном ключи от городских ворот. Только тогда город считался окончательно покоренным, когда военное поражение вынуждало к позорному отказу от права владения дверью собственного дома. (А оборотная сторона этого обычая: торжественно вручать символические ключи от символических дверей как высший знак почета и доверия к гостю? Как она перекликается с древним индейским обрядом!)

Крепость, город — что в принципе когда-то было одно и то же — с особой бережностью относились к своим дверям, самому уязвимому месту обороны. Древнерусские «городы», например, прятали их так, чтобы входящий вынужден был пройти мимо крепостной стены, повернувшись к настороженным бойницам незакрытым щитом правым боком. Но это защита чисто фортификационная. А вы пройдите мысленно по тем тысячелетиям, что отделяют нас от первых крепостных стен первых городов земли, — вы не только увидите шестиногих крылатых чудовищ, стоящих у входных пилонов ассирийских дворцов, оскаленных львов, охранявших циклопические ворота Микен, грозных стражников-дварапал, замерших у порога дворцовых и храмовых сооружений Индии, Кореи, Японии. Вы сможете услышать те магические заклинания, которые должны были заставить остановиться чужеземца, если подошел он к порогу с недобрыми мыслями.

...Вот это, видимо, и было основным смыслом дверных украшений всех времен и народов: языком искусства встретить входящего — радушно или высокомерно, гостеприимно или настороженно, житейски обыденным словом или торжественным изречением, вобравшим в себя мудрость предков.

В. Левин, А. Чернецов

Самая длинная ночь

«...Наступил решающий момент, чтобы спасти Болгарию и болгарский народ от страшной катастрофы, которая нависла над нашей страной. Единственный путь спасения — активная вооруженная борьба повстанческих отрядов и всеобщее восстание народа и армии... Смерть фашизму! Вся власть в руки Отечественного фронта!» (Из приказа Главного штаба Народно-освободительной повстанческой армии от 26 августа 1944 года)

В том году я проводил отпуск в небольшом селе Шемшове, что неподалеку от Тырнова. Поселился я у директора школы Стояна Стоянова, чей новый дом из красного кирпича уютно спрятался в густой зелени огромного сада. По вечерам мы с хозяином подолгу засиживались там на низенькой скамейке, пока его жена сердито не напоминала о времени. Попыхивая вишневой носогрейкой, бай Стоян любил поразмышлять о прожитом и увиденном. И вот тогда-то в неторопливых рассказах этого грузного седого человека мне вдруг впервые открылось в конкретных образах и деталях знакомое еще со студенчества выражение «творить историю»...

Шемшовскому попу Косьо и в голову не могло прийти, когда благословлял он застенчивого деревенского паренька в наряде из домотканого сукна и самодельных царвулях (1 Царвули — крестьянская обувь из грубой кожи.) в Софийскую семинарию, где выхлопотал ему место как «стипендиату фонда сирот», что лучший ученик его школы Стоян Стоянов станет не пастырем духовным, а ремсистом-агитатором (2 Ремсисты — члены РМС — Рабочего молодежного союза.). Что пройдет он в полосатой одежде арестанта, окруженный полицейскими в синих мундирах, по длинной улице Царя Симеона в центральную тюрьму. Что через несколько лет перед самой войной выйдет на волю убежденный коммунист другарь Стоянов...

Каких только партийных поручений не выполнял скромный «софийский служащий» Стоянов, как значилось в его документах, в годы войны. Приходилось быть и связником-курьером, и содержать нелегальную квартиру, и заниматься пропагандой на софийских фабриках. Случалось участвовать во главе небольшой группы боевиков и в рискованных операциях софийской боевой организации...

— Лето сорок четвертого было жарким, — вспоминал бай Стоян. — Что ни неделя, что ни день — радостное известие. Немцы бегут, Красная Армия уже на Дунае. И наши партизаны — их тогда в двенадцати повстанческих зонах было тысяч тридцать, не меньше — вовсю бьют карателей и жандармов. Одиннадцать бригад, тридцать семь отрядов да еще боевые группы в городах. Формируется даже первая партизанская дивизия в Калне, есть такое село, русские туда доставляют самолетами оружие. В общем, сила большая.

26 августа ЦК партии и Главный штаб приняли решение готовить вооруженное восстание и кончать с фашистами. И тут наши товарищи, те, что законспирированными не один год работали в армии и в полиции, сообщили, что двадцать восьмого состоялось заседание Совета министров...

Как обычно, заседание проходило в небольшом зале первого этажа здания военного министерства, которое больше напоминало крепость: массивные стены, собственная аварийная электростанция и водопровод, а главное — глубокий и надежный подвал, переоборудованный в бомбоубежище. Совет министров перебрался сюда несколько месяцев назад, опасаясь «коммунистических террористов». Зал был обставлен скромно — лишь круглый стол да дюжина глубоких кожаных кресел. Докладывали начальник военной разведки полковник Тумбин и его подчиненный капитан Йолов, «ответственный за борьбу против коммунистических влияний». Сообщения были неутешительными. «Коммунисты, — по словам полковника, — намерены взять власть, войдя в коалиционное правительство или образовав чисто коммунистический кабинет министров с помощью восстания».

После недолгих прений было принято такое решение: «Всей армии, в том числе школе офицеров запаса и военному училищу, немедленно прекратить занятия и включиться в операции по преследованию партизан и разгрому партизанского движения».

Соответствующий приказ по всем воинским частям был оформлен сразу же после окончания заседания и отнесен на подпись военному министру генералу Русеву.

По всей Болгарии начались спешные переброски войск. В районе Перника и Батоновцев сосредоточивались 2-я кавалерийская дивизия и 2-й моторизованный полк; три кавалерийских полка были брошены в направлении Трын-Березник. К Софии подтягивались 1-я дивизия и танковая бригада. Однако приказ «о полном уничтожении партизан и повстанцев» так и не был выполнен.

Подпольщики, служившие в военном министерстве, уже через день-два достали и передали в ЦК и Главный штаб текст этого сверхсекретного приказа. Партизанские отряды успели избежать намечавшихся ударов, а затем и сами перешли в наступление там, где их не ждали.

— В те дни мне, — рассказывал Стоянов, — приходилось встречать в Софии курьеров от партизан и доставлять их на конспиративные квартиры ЦК и Главного штаба. Всех уж явок сейчас не помню, но главные были на Царибродской, 154, на улицах Янтра, Святого Тертера и Ивана Асена. Особенно удобна была конспиративная квартира на улице Янтра в полуразрушенном доме № 3, в которой раньше, кстати, жил... начальник разведки 1-й армии капитан Цанев. Теперь, правда, в ней не было ни воды, ни света, стены все в трещинах. У одной стены — кровать с ватным одеялом, у другой — плохонькая кушетка. Все-таки есть где курьеру час-другой подремать, пока в соседней комнате готовят приказ. А входили мы в эту квартиру с улицы Черно море, карабкались через развалины во двор, а оттуда попадали на явку. Так что полиция врасплох не нагрянула бы. Я только потом узнал, что там и члены Главного штаба: «бай Коста» — Благой Иванов, Петр Вранчев, Петр Илиев, Боян Болгаранов бывали, и Тодор Живков, который перебрался в Софию накануне восстания из партизанских районов. Тогда-то и было решено начать восстание в Софии 9 сентября. Сил у правительства было куда больше — вчетверо против наших, только ведь арифметика еще не все. Правительство перетрусило, из военного министерства носа не показывает, а уж о провинции и говорить нечего: каждый день партизаны нападают, стачки везде, демонстрации. А главное, все ближе подходит Красная Армия...

1 сентября Главный штаб отдал приказ Шопскому, Брезникскому, Радомирскому, Босилеградскому, Кюстендилскому, Дупницкому партизанским отрядам, бригадам «Чавдар» и Трынской сосредоточиться в окрестностях Софии для участия в предстоящем штурме. План восстания строился на внезапности: нанести удар ночью в самом центре столицы. Ведь правительство рассчитывало, что если начнутся беспорядки, то первыми поднимутся рабочие окраины, соответственно были размещены и воинские части. Но Главный штаб основными объектами наметил военное министерство, комендатуру, телеграф, главный вокзал, с тем чтобы сразу же парализовать управление войсками и полицией.

— Конечно, обо всем этом знали только партийное руководство да штаб. Кое о чем мы догадывались, но с расспросами не лезли. Дисциплина. Пятого ночью вызывают на Царибродскую. Завтра, говорят, вместе с другими боевыми группами будете обеспечивать забастовку трамвайщиков, а к четырем часам дня подтягивайтесь на площадь к «Славянской беседе». Будет митинг. Прикроете от полиции.

Что же, дело знакомое, мы и накануне охраняли митинг перед Судебной палатой. Собрал ребят, проинструктировал, и направились мы к трамвайному парку. Светает, а там уже толпа собралась, плакаты поднимают: «Долой монархо-фашистскую власть! Да здравствует Отечественный фронт!» Вожатые, ремонтники, кондукторы — все здесь. Утро настало, а ни один маршрут на линию не выходит. Полиция и штрейкбрехеры было сунулись, так их сразу же завернули...

К четырем, как и было приказано, расположились мы в одном из переулков около «Славянской беседы». На площади — море людское. Ораторы в разных концах прямо с плеч товарищей речи произносят. И вдруг из окон гостиницы полицейские и немецкие офицеры, что там жили, открыли стрельбу. Кое-кого ранило. Дали мы по ним залп в ответ — сразу затихли. Чуть спустя на другую уловку пустились: включили сирены и объявили воздушную тревогу. Видимо, панику хотели вызвать, чтобы народ разбежался и полицейские могли людей поодиночке хватать. Но наши товарищи не растерялись и не допустили паники...

На следующий день вместе с боевиками и партизанами рабочие уже стали захватывать фабрики — «Кабо», «Мушанов», бумажную. А мне с ребятами пришлось размещать по квартирам на Царибродской партизан из Шопского отряда. Еще накануне ночью они пробрались в Софию и целый день скрывались во рвах возле церкви на случай, если против демонстрантов будут брошены войска. Обошлось все отлично, благо улицы кишели народом. Никто и внимания на нас не обратил, тем более что автоматы и пулеметы мы переносили разобранными в мешках.

Поздно вечером опять вызывают на Царибродскую: восстание в два ночи; пароль: «Обориште — Волов». Нам, софийским боевикам, вместе с шопцами сосредоточиться в парке, напротив военного министерства, и ждать сигнала, чтобы прийти на помощь во время штурма. Общее руководство возложено на Тодора Живкова...

В 21.00 8 сентября в комнате дежурного по штабу армии капитана Георгия Стоименова собрались офицеры Петр Илиев, Димитр Томов, Борис Георгов, Марко Иванов, Асен Сурдулов. Даже если бы кто-нибудь из начальства неожиданно нагрянул туда, ничего подозрительного он бы не заметил: капитаны-однокашники по военному училищу встретились после работы обсудить последние новости. А новости действительно были, да еще какие!

Капитан Петр Илиев, на которого руководство партии в феврале 1944 года возложило обязанности начальника Главного штаба Народно-освободительной повстанческой армии, поставил своим товарищам задачи в связи с предстоящей операцией. Затем все разошлись по длинным коридорам и переходам военного министерства, чтобы еще раз уточнить расположение караулов и постов, узнать, в каких комнатах ночуют новый военный министр генерал Маринов, министр внутренних дел Вергил Димов, директор полиции Куцаров, начальники генштаба и военной разведки и другие ответственные лица. И тут неожиданная удача: оказывается, на втором этаже министерства — в «надежно охраняемом помещении» — безмятежно спят почти все министры кабинета и сам новый премьер Муравиев.

Стрелки показывают два часа. Пора. Капитаны Илиев и Томов спускаются вниз к восточному входу в здание министерства, выходят мимо вытянувшегося часового на улицу. «Сейчас прибудет дополнительная охрана, — мимоходом приказывает часовому Илиев. — Пропустите».

Со стороны улицы Аксакова слышны тяжелые шаги марширующих солдат. Увидев идущих впереди двух капитанов, часовой спешит распахнуть тяжелые железные ворота.

2 часа 15 минут. Стараясь не шуметь, заранее распределенные группы солдат и боевиков растекаются по коридорам военного министерства. Главное преимущество восставших — внезапность и стремительность штурма. Все решают минуты. Нужно как можно быстрее блокировать многочисленные канцелярии, кабинеты, залы, захватить телефонный узел, а прежде всего караульное помещение, где находится рота охраны.

Группа капитана Томова устремляется в северное крыло, чтобы обезоружить ее. Люди невольно сдерживают дыхание, но топот кованых сапог предательским эхом отдается в гулких высоких коридорах. Вот наконец и обитая железом дверь с аккуратной надписью по трафарету «Караулно помещение». Кто-то рвет ее на себя. В то же мгновение раздается истерический вопль дежурного подофицера (1 Подофицер — сержантское звание в старой болгарской армии).

— Тревога! К оружию! — что бы ни произошло, но он, подофицер Мехмедов, помнит инструкцию: «Любой ценой, безжалостно сокрушать всякую попытку посягнуть на крепость царства Болгарии».

С нар соскакивают полуодетые солдаты. Часть хватает оружие и бросается к подофицеру. Другие в нерешительности остаются на месте, не понимая, что происходит. У двери сгрудились люди капитана Томова. Две группы напряженно уставились друг на друга черными зрачками винтовочных дул. Один случайный выстрел — моментально завоют сирены тревоги, и тогда не миновать тяжелого боя.

В эти критические секунды раздается властный голос Томова: «Отставить тревогу! Оружие в пирамиду!» — проталкиваясь вперед, приказывает он подофицеру Мехмедову и солдатам караульной роты. — Все на свои места! Распоряжение коменданта усилить охрану...»

Капитанские погоны и решительность офицера оказывают свое действие. Обескураженные солдаты ставят винтовки, нехотя возвращаются на нары. Еще несколько минут, и все их оружие да и они сами уже находятся под бдительной охраной «гостей».

— Эта была самая длинная ночь в моей жизни. Шутка ли сказать, как это пишут в книгах, — «переход от одной эпохи к другой». Ведь только вчера было фашистское рабство, а тут — свобода... — не спеша продолжает бай Стоян, и эта неторопливость никак не вяжется в моем представлении с тем вихрем событий, о которых он рассказывает. — Перескакивая через ступеньки, мчимся мы по лестнице на второй этаж. Занимаем посты у каждой двери. Оружие наизготовку. Командир нашей группы приказывает: «Никого не выпускать. В случае сопротивления стрелять без предупреждения».

Вдруг из двери вылезает какой-то заспанный полковник.

— Прекратить бедлам! — кричит. — Это что за солдаты?!

Я ему приказываю: назад. Он не унимается.

— Что здесь происходит?! — весь побагровел, прямо на меня идет. Смотрю: и из других комнат лица выглядывают. Тут я ему винтовку в грудь наставил и отвечаю:

— Сейчас поймете...

Полковник сразу же юркнул обратно к себе...

Под высокими сводами министерства все гудит. Одна из штурмовых групп врывается в комнату, где располагается узел связи. «Сюда входить запрещено!» — кричит дежурный офицер, но в грудь ему упирается автоматное дуло. Трое рядовых, обслуживающих узел, в испуге замерли на своих местах.

— Давать связь только с моего разрешения! — приказывает командир группы.

В этот момент раздается телефонный звонок.

— Алло, дайте мне четыреста четвертый... — слышится в трубке голос министра внутренних дел.

— Назовите пароль, — дрожащим голосом отвечает солдат-телефонист.

— Как вы смеете! — визжит трубка. — Я министр...

— Так приказано...

В этот же момент безуспешно пытаются воспользоваться телефоном и начальник полиции, и начальник генерального штаба генерал Янчулев, и начальник военной разведки Тумбин, несколько дней назад предупреждавший министров о готовящемся «коммунистическом восстании». Они все еще не могут поверить, что оно стало реальностью, что они проиграли.

Парк и прилегающие к военному министерству улицы заполнены вооруженными рабочими и партизанами. Тодор Живков, Иван Бонев, Станко Тодоров отдают короткие приказы: «Товарищи, к полицейским участкам!», «К арсеналу!», «К центральному вокзалу!»

Один за другим уходят отряды. Идут пожилые люди и молодые, в поношенных летних пиджачках, в рубашках с засученными рукавами, в мятых, грязноватых брюках, в стоптанных ботинках и сандалиях на босу ногу. Люди из швейных, слесарных, обувных мастерских, с фабрик и депо. До этой ночи они варили сталь, пекли хлеб, строили дома. Рискуя получить полицейскую пулю, писали на стенах лозунги, разбрасывали листовки, взрывали мосты, добывали оружие. Сейчас они идут завоевывать свою народную власть.

Наступило утро 9 сентября 1944 года.

Борис Попов

Космическая птица

На первый взгляд этот рисунок, украшающий старинное восточное блюдо, кажется просто орнаментом. Кажется, что древний мастер был озабочен лишь одним — как можно изящнее и щедрее разбросать по блюду бирюзово-голубые, изумрудные, розовые и золотистые краски.

Это блюдо хранится в фонде восточных рукописей Британского музея. Его опубликовал около 20 лет назад английский востоковед В. Минорский, однако каких-либо комментариев не представил. Меня заинтересовали многочисленные древнеперсидские надписи, разбросанные по всему дну блюда, и после дешифровки стало ясно, что рисунок на этом блюде — карта Земли. Земли, какой ее представляли арабские и персоязычные ученые Востока более тысячи лет назад.

В основу средневековой персоязычной географии был положен принцип, мало соответствовавший теперешним картографическим представлениям. Эти карты не имели градусной сетки географических координат. Они напоминали скорее геометрические чертежи, которые были заполнены всевозможными фигурами — окружностями, треугольниками и квадратами, дугами и прямыми, соединенными между собой. Однако в свое время такие карты давали сравнительно точные сведения о землях, народах и городах. Карты дополнялись астрономическими таблицами для вычисления географических координат («зиджами»), по которым можно было установить местонахождение того или иного населенного пункта.

Ориентация полюсов на карте-блюде противоположная современной. Север — внизу, юг — наверху, запад — справа и восток — слева.

В юго-восточной части (не забывайте, что ориентация полюсов противоположная) изображены «лунные горы», расположенные на Африканском материке. К северу от них обозначены Эфиопия и Занзибар, а на юго-востоке — Хадрамаут. Черный круг на северо-востоке окружают земли Средней Азии и легендарные племена Гога и Магога. На крайнем юге находятся земли русов и славян. К северо-западу от них — Византия и соседствующие с ней государства Малой Азии. На блюде очерчены притоки Нила, рассекающие территорию Африки, западнее которой обозначен Египет, а на востоке — Нубия. К югу от «лунных гор» намечены бассейны Египетского, Персидского, Индийского и Китайского морей; обозначены Кавказ, земли Европы.

Земля окружена со всех сторон Мировым океаном и горной системой Каф, которая, согласно представлениям арабов и персов, играла роль баланса и удерживала нашу планету в космосе.

Но, может быть, перед нами все же не карта, а нечто вроде географического справочника — слишком уж странен рисунок: летящая вниз изогнутая в полете птица с круглой головой, длинной шеей и мощным прямоугольным хвостом? Но именно это изображение птицы убеждает нас еще раз в том, что перед нами именно карта Земли.

Арабский ученый VII века Абдаллах ибн Амр ибн ал-Аса писал, «что Земля по своей форме подразделена на пять частей, как туловище птицы, где есть голова, два крыла, грудь и хвост». Изображение нашей планеты в виде птицы на некоторых старинных картах встречалось исследователям и раньше и, по-видимому, основывалось на древних космогонических представлениях народов Востока, согласно которым Земля представляет собой космическую птицу-комету.

Кто же автор этой карты? Исходя из историко-географического анализа, можно предположить, что се составил выдающийся среднеазиатский ученый — географ, философ, путешественник, астроном Абу Зейд Ахмед ибн Сахл ал-Балхи, живший в IX—X веках нашей эры.

Известно, что ал-Балхи написал около 60 научных трудов. Некоторые из них сохранились и дошли до нас. И один из сохранившихся трактатов — «Сувар ал-акалим» («Изображение климатов»), составленный в 920—921 годах, наиболее полно из всех известных географических сочинений того времени соответствует карте-блюду со сказочной космической птицей — Землей.

Ю. Мальцев, научный сотрудник Института востоковедения АН Таджикской ССР

По колеблющейся земле

«Колеблющаяся земля», о путешествии по которой рассказывает писатель Герман Метельский, уникальна. Восемьдесят процентов всех вулканов планеты сосредоточено в Тихоокеанском вулканическом поясе, куда входит и Камчатка. Именно вулканам обязаны своим происхождением многие богатства этой земли: ртуть, сера, вольфрам, золото... Даже, возможно, нефть. По крайней мере, недавно ее впервые нашли в просевшем кратере Узона. К тому же «колеблющаяся земля» — лучший полигон для решения проблем развития земной коры и выяснения процессов формирования полезных ископаемых. Именно так смотрят на Камчатку, один из районов своих будущих исследований, ученые недавно созданного Дальневосточного научного центра. Очерк иллюстрирован участником вулканологических экспедиций И. Вайнштеином.

Горы опоясывают Петропавловск, заполняют все пространство вокруг, как бы напоминая, что именно они занимают почти две трети Камчатки, этого гигантского ивового листка, прикрепленного черенком к Азиатскому материку. Некоторые из вершин спят, некоторые дымятся, выстреливают желтые пары из раскаленных жерл, а один, невидимый и далекий отсюда, Карымский, в это время действует, затмевая над собой небо плотной тучей пепла и выливая, выплескивая поток лавы на свой рыхлый склон.

Семь лет назад было катастрофическое извержение Шивелуча. В 1956 году заговорил вулкан Безымянный, одним взрывом выбросивший в воздух энергию, равную сорока атомным бомбам. В 1945 году работал король всех азиатских вулканов — Ключевской.

Нет года, чтобы не давали о себе знать таинственные, неуравновешенные недра Камчатки, начиненные магмой, удушливыми газами, водяным паром и горячей водой. Нет дня, да что дня — часа, чтобы не колебалась от очередного землетрясения камчатская земля. Правда, огромное большинство этих колебаний улавливают лишь чувствительные приборы, людей же пугает примерно одно землетрясение в неделю, когда сами собой начинают дребезжать оконные стекла и раскачиваться люстры. С землетрясениями и цунами, с кипящими источниками и вулканами многие жители полуострова сначала знакомятся на собственном опыте, а уже потом по книгам.

На Камчатке сейчас двадцать восемь действующих вулканов. Наблюдать за некоторыми «огнедышащими горами» начал еще Крашенинников, прибывший на Камчатку в 1737 году. Но это были преимущественно визуальные наблюдения: когда проснулся вулкан, когда успокоился. По-настоящему изучать их начали лишь в наше время, а именно в 1935 году, когда была организована первая в стране вулканологическая станция в поселке Ключи.

Туда я и лечу, но не прямо, а с пересадкой в Усть-Камчатске.

Есть, собственно, три Усть-Камчатска: старый поселок, именуемый Деревней, с маленькими деревянными домиками и огородами возле них, Первый завод — на косе между рекой Камчаткой и океаном, и Варгановка, где строится новый поселок.

Место, где недавно находился районный центр Деревня, пожалуй, живописнее, чем то, куда переселяется поселок, но не перенести его нельзя, и виной этому все те же камчатские недра. В поселке я встретился с одним знатоком, и он рассказывал мне, что километрах в пятидесяти от Усть-Камчатска есть подводный вулкан. Если он вдруг пробудится от спячки, то может поднять волну высотою в двадцать девять метров, — так показал расчет. Огромные волны рождаются и от подземных землетрясений.

Недавно, во время катастрофического землетрясения в Южной Америке, Усть-Камчатск с тревогой ожидал прихода цунами. Люди подготовились к эвакуации, но, к счастью, волна погасла раньше, чем дошла до Камчатки. А если бы дошла, не погасла? Оттого и переносят на новое место Усть-Камчатск. Варгановка выше Деревни чуть не на двадцать метров. Волна цунами придет сюда ослабленной, разбитой, однако ж все еще не безопасной, и сейчас уже думают о дамбе, которая опояшет поселок со стороны Камчатского залива.

Вот и в Южно-Курильске, когда я впервые попал в него, меня удивили высоченные, в несколько десятков метров, лестницы, ведущие из города куда-то вверх и вверх. Там. на верхотуре, откуда можно увидеть и Тихий океан и Охотское море, оба в тот день кипящие, злые, валил с ног ветер и было голо, уныло. Но именно здесь, на этом неуютном плато, стояли новые дома и стучали топоры плотников. Внизу тоже дул ветер, однако ж не такой свирепый, к поселку подступали заросли бамбука, на огородах росла всякая всячина, даже арбузы, а к океану жались аккуратные домики, образуя длинную улицу Третьего сентября. Но на всей улице не было новых домов: здесь, внизу, уже запретили строиться. Только вверху, на безопасном при цунами бугре.

Рассказывали мне и о цунами 1952 года. Рассказывал начальник метеостанции в Ключах Михаил Яковлевич Учителев. В ту пору он работал на мысе Хадутка. Все началось с землетрясения, впрочем обычного для тех мест, в пять утра. Минут через сорок вдруг завыли ездовые собаки, привязанные возле землянки. Дежурный наблюдатель вышел, чтобы их успокоить, и тут увидел нечто страшное: на берег по океану, от края и до края, шла черная стена воды; после выяснилось, что ее высота была двенадцать метров. Послышался протяжный гул, задрожала земля... Все кто в чем был выскочили во двор и побежали без оглядки на бугор, благо недалеко было. Через минуту от метеостанции, от собак не осталось и следа... Стоял ноябрь, шел мокрый снег, дул ледяной ветер. А люди-то раздеты. На счастье, подобрали принесенную волной охотничью двустволку, высыпали из одного патрона порох, другим выстрелили в него, разожгли костер. Чуть веселей стало...

Сейчас пока что в Усть-Камчатске ничто не предвещает бедствия. А вот погода плохая. Несколько дней жду самолет, звоню в аэропорт и каждый раз слышу в ответ одно и то же: «На весь день сегодня закрыты».

Поселок тем временем живет своей обычной жизнью. Отчаявшись дождаться солнца, жители копают картошку и носят ее в дом сушить. Огородики обычные: с капустой, морковью, репой; кажется, они ничем не отличаются от других, привычных для средней полосы России. Но у местных огородов есть одна удивительная особенность: их удобряют вулканы.

...Последний раз это случилось 12 ноября 1964 года. Утром, в начале седьмого, Усть-Камчатск проснулся от далекого грозного гула. Выбежав во двор, люди увидели на западе багровое зарево и молнии, рассекавшие небо. Это в восьмидесяти километрах от Усть-Камчатска вулкан Шивелуч выбросил на двухкилометровую высоту тучу серого, чуть розоватого пепла. В семь двадцать эта туча уже поднялась на восемь километров, еще через двадцать минут достигла пятнадцатикилометровой высоты.

В тот день в Усть-Камчатске так и не рассвело: на поселок надвинулась темная, непроницаемая стена, и из нее посыпалось нечто среднее между песком и мукой. Стало трудно дышать. В темноте от столба к столбу таинственно и страшно светились провода, это зажглись огни святого Эльма. Прервалась радиосвязь. Перестал работать телефон. Телефонные аппараты непроизвольно и бестолково звонили сами по себе. Не могли подняться и вертолеты: как только пилот запускал мотор, на лопастях вспыхивали огненные полосы.

Все это время под неутихающий аккомпанемент гула и грома с неба продолжал сыпаться вулканический пепел; он покрыл землю слоем в четыре сантиметра. Наконец туча стала редеть, ее унесло ветром в сторону Командор, и там, на острове Беринга, в 330 километрах от вулкана, тоже начался пеплопад.

Необыкновенный сухой дождь состоял из крупинок вулканической лавы и содержал фосфор, железо, калий — то, без чего нет урожая. И все это было выдано совершенно бесплатно, выпало на огромной территории, правда, большей частью впустую, над океаном и тундрой, но перепало и благодатной долине Камчатки, первой реки, где с легкой руки землепроходца Владимира Атласова начали селиться русские люди.

А вот и сам «завод минеральных удобрений» — вулкан Шивелуч. Я вижу его с борта маленького катера, которым еду в Ключи, так и не дождавшись самолета. Спокойная глыба вулкана кажется белее и чище, чем самые яркие кучевые облака, которые вулкан притягивает к себе.

Натужно стучит мотор, преодолевая течение реки. И справа уже виднеется Нижне-Камчатск, вернее, то, что от него осталось. Древний городок недавно брошен: жителям предложили переселиться в другие поселки. Брошен острог, основанный в 1703 году.

Отсюда, из Нижне-Камчатска, вышла в 1728 году 1-я камчатская экспедиция: Витус Беринг повел свой бот «Святой архангел Гавриил» на север, к морю, которое потом было названо его именем. Здесь базировалась Северо-восточная секретная географическая и астрономическая экспедиция 1785 года. Здесь живали Владимир Атласов и С. П. Крашенинников, знаменитый исследователь полуострова. Это он писал о «чрезвычайном наводнении» в здешних местах в 1737 году, о трехсаженной волне, которая «при отлитии столь далеко... забежала, что море видеть невозможно было».

И вот все это покинуто. Безлюдно, пусто на берегу. Лишь один рыбак возится у лодки.

— Люди еще не уехали? — кричит с катера работник райисполкома, что плывет с нами.

— Какие? — откликается рыбак.

— Не наши, чужие...

— Однако, убыли. Что-то мерили, в тетрадки записывали.

— Понятно... Прощевай тогда!.. — И, повернувшись ко мне: — Должно, краеведы были. А может, ученые. Из Петропавловска, что ли...

Разворачиваю только что изданную карту области, чтобы найти там Нижне-Камчатск. Куда там! Даже крохотного кружочка не осталось...

Долина реки между тем сужается, пейзаж делается суровее: топкие торфяные берега сменяются скалистыми, высокими, поросшими лесом, и мы въезжаем в знаменитые Щеки — грандиозный пропил в горном хребте Кумроч. Теперь уже близко до цели — столицы вулканологов. Она видна издалека: живописно раскинувшийся на холмах, одноэтажный, деревянный, «самый большой из маленьких поселков Камчатки» — поселок Ключи.

На вулканостанции пусто — кто улетел на сопку, кто, забросив на время науку, помогает в совхозе убирать картошку («вулканы вон уже сколько стоят, они подождут, а картошка нет — замерзнет»), и я с трудом нахожу высокого молодого человека с чаплинскими усиками на бледно-матовом лице — начальника станции Бориса Владимировича Иванова.

По застеленной ковром скрипучей лестнице — будто в старинном особняке — мы поднимаемся на второй этаж станции, минуем бильярдную, музей и попадаем в кабинет, ярко освещенный солнцем. В раскрытое окно смотрит Ключевской. Говорят, что в ясную погоду его купол виден с океана за четыреста километров.

Более тридцати пяти лет станция изучает вулканы. О том, что это значит, я узнаю не только из рассказа Иванова, но и разглядывая термометр, побывавший в вулканической щели, откуда со свистом вырывались удушливые газы, накаленные до шестисот градусов, рассматриваю образцы пород, поднятых людьми со дна кратера, из самого кипящего пекла, вижу снимки ученых, стоящих на краю огненного потока лавы. Изучать вулкан — это не только наблюдать за ним, когда он дремлет, но и быть возможно ближе к нему, когда извержение уже началось, измерять температуру потока лавы, ее вязкость, скорость движения, мерить давление, брать пробы газов... Все это сопряжено с риском, но люди привыкают, не останавливает их и одинокая могила в лесу, на территории станции, с обелиском и короткой надписью на нем: «Памяти Алевтины Александровны Былинкиной, погибшей при исследовании Ключевского вулкана. 1921—1951».

...Назавтра я встаю с рассветом. Выхожу из дома. Вулканы сияют на солнце. Только Шивелуч по-прежнему в венце лиловатых туч, они закрывают всю его среднюю часть наподобие колец Сатурна.

— Камчатка!.. — добродушно хмыкает кто-то позади меня. Оборачиваюсь. На крыльце того самого дома, куда меня поселили, стоит молодой человек, в клетчатой рубахе нараспашку, простоволосый, белобрысый, с чуть снисходительной улыбкой на открытом лице.

— Идемте завтракать, — приглашает он.

У людей, которые полжизни проводят в поле — в экспедициях, у бродяг с дипломом или без него человеческие взаимоотношения несравненно проще, чем у людей, так сказать, оседлых, выезжающих из своего города, преимущественно чтобы развеяться. Бродяги из собственного опыта знают, как нелегко порой бывает одному, какая радость охватывает, когда учуешь вдали дымок костра или увидишь свежий след сапога на звериной тропе. И все предельно ясно: если к тебе в палатку ввалился усталый, вымотавшийся в маршруте незнакомый человек — он твой гость, и ты должен поделиться с ним всем, что имеешь. Зато и ты уверен: тот человек поступит точно так же.

— Идемте завтракать, — повторяет молодой человек.

Знакомимся мы уже за столом, щедро уставленным яствами — рыбой, которую он сам поймал и закоптил, помидорами, которые сам вырастил, грибами, которые сам собрал в лесу, ягодами, за которыми он сам ездил к вулкану...

— Ладно. Не сам, не сам, с тобой! — он шутливо поднимает руки, будто сдается на милость своей жены, очень милой молоденькой Лидии Дмитриевны, тоже работающей на станции.

Борис Федорович Студеникин заведует сейсмогруппой — тремя сейсмическими станциями, где из года в год, днем и ночью выслушивают земные, начиненные магмой недра. Именно здесь, на сейсмостанциях, пытаются решить — быть извержению или не быть, а если быть, то где и когда.

Сейсмостанция помещается в соседнем доме. Отщелкивает время хронометр. Загораются и гаснут выпуклые пуговички ламп на покатой доске, над которой висит табло с надписью «Землетрясение». Оно пока не светится, «молчит». Сами сейсмографы упрятаны в глубокие восьмиметровые шурфы во дворе, оттуда они и посылают электрические импульсы к другим чувствительным приборам, превращающим эти импульсы в свет. Острый лучик, подобный солнечному зайчику, непрерывно колеблется вслед за малейшими колебаниями Земли, падает на фотографическую бумагу, на ее бесконечную движущуюся ленту, и оставляет на ней след. Бумагу проявляют, изучают и сопоставляют с сейсмограммами двух других сейсмостанций. По тому, что получилось на лентах, можно, оказывается, судить обо всех землетрясениях мира.

Ключевскую станцию, однако, интересуют не все землетрясения, а преимущественно те, которые происходят вблизи, вызванные деятельностью вулканов Ключевской группы. Извержение начинается не вдруг, вулкан долго накапливает энергию, растет давление внутри, все выше поднимается лава, земная оболочка трескается, вызывая не одно, а целый рой землетрясений. Это уже тревожный сигнал, первый звонок «оттуда». С каждым днем и часом толчки учащаются, и это происходит до какой-то поры, когда вдруг начинает ослабевать их сила. Казалось бы, надо успокоиться, объявить отбой, но в действительности все обстоит как раз наоборот: прозвучал второй, куда более грозный «звонок» из земных недр. Теперь вероятность извержения очень велика, пора бить не отбой, а тревогу. Лава поднялась, она уже стоит у кратера, она растеклась по трещинам и пустотам: оттого-то и упало ее давление. Но ненадолго! Лава клокочет, дрожит от нетерпения, от предвкушения вот-вот вырваться из плена. Только тонкая корка земли еще сдерживает ее...

Все это точно и бесстрастно фиксируют на ленте сейсмографы. К их показаниям подключаются показания барографов, магнитометров, акустических и тепловых приборов, заранее установленных в кратерах или поблизости от них. Сопоставляется множество данных, разгораются споры, летят радиограммы в институт вулканологии, люди не спят ночами, и в результате появляется возможность ответить на самые трудные вопросы: когда и где?

Перед последним извержением Ключевского на станции уже знали о надвигающейся опасности. Время взрыва предсказали, однако не сумели ответить на вопрос: где? Об извержении Шивелуча предупредили за неделю, ответив на оба вопроса. Извержение Безымянного тоже не явилось неожиданностью для ученых. А сейчас, в эти дни? Что ж, вулканы продолжают жить. Постепенно нарастает активность Ключевского, Толбачика, того же Безымянного. И лишь старик Шивелуч лениво дремлет, ничем не проявляя пока свой буйный норов.

Когда я попал к подножию Ключевского вулкана, какой-то странный, неземной вид открылся перед нами. Справа громоздилась черная застывшая лавовая река. Во время последнего извержения здесь встретились и переплелись друг с другом наподобие женской косы несколько базальтовых расплавленных потоков высотой с трехэтажный дом. Будто взяли обычную реку, с ее ямами, вирами, водоворотами, заморозили всю и перевернули вверх тормашками.

Но и в черной пустыне есть свои оазисы — небольшие сопки, когда-то служившие кратерами, настолько старые, что уже успели порасти кустами и травой; они уцелели, ручьи из расплавленных камней обошли их стороной, огненный вихрь не обжег их.

Мы идем дальше. Кругом по-прежнему голо, мрачно, мертво, лишь кое-где зеленеют крошечные пятнышки мха. Впрочем, не только мха. Вот одинокий колосок вейника, вот малюсенький тополек, от горшка три вершка, а у него несколько вполне «взрослых» листьев, в эту пору уже болезненно желтых...

Под двенадцатиметровой толщей пепла погребен домик вулканологов. Черное голое поле усеяно тоже черными оплавленными камнями — вулканическими бомбами — от небольших до огромных, размером с избу. Все это было вынесено из кратера, подброшено вверх, в небо, было раскалено и уже в воздухе, падая, приобретало свою теперешнюю форму.

Я откалываю и поднимаю кусочек лавы. Сверху он весь в трещинах, наподобие хлебной корки, неровный, угловатый, а по цвету коричневый, с красноватым оттенком пламени, из которого родился. Находим кусок пемзы. Должно быть, лавовый дождь упал в высокогорное озеро; брызги лавы остывали не в воздухе, а в воде, и пузырьки насыщавших их газов не смогли выбраться наружу. Я кладу в карман похожий на губку, легкий, весь в мелких сотах кусок. Из пемзы можно делать бетон, который вдвое легче обычного. Можно строить дома. Или катать ею валенки. Или отмывать грязь на руках... Огромными толщами лежит она у подножий вулканов.

В моей маленькой коллекции явно не хватает вулканической серы, но за ней надо дойти хотя бы до фумарол — газовых и паровых струй, выбрасываемых Ключевским; они километрах в шести от станции, в районе кратера Карпинского. А может, мы найдем ее ближе, потому что в воздухе уже чувствуется острый запах серы.

Но тут наползает на нас что-то похожее на облако, накрывает, обволакивает со всех сторон своей холодной серой массой, горизонт суживается до двух шагов, хоть протягивай вперед руки и бреди ощупью, как слепой. Уже трудно угадать, где стоит ближняя сопка; исчезли небо и земля под ногами, не просматривается солнце, всюду, во всем окружающем нас мире только серая мокрая однотонная муть.

Надо возвращаться... Как-либо набрести на лавовый поток и держаться за него, как за путеводную нить.

Так мы и делаем.

Через три дня, когда я вновь попал к океану, он дышал ровно.

Нет барашков вдали, только широкие привольные волны с шумом набегают на берег. Даже не верится, что эта ленивая вода может вдруг встать на дыбы и понестись, круша и сметая все на своем пути. Как только что, когда мы были в доме и прислушивались к позвякиванию посуды в буфете, словно это шалил ребенок, не верилось, что на этой колеблющейся земле тонкий перезвон посуды напоминает о землетрясении.

Г. Метельский

Меня пугает радость погружения...

«Я знаю, — сказал капитан Немо, — что есть пловцы, которые держатся под водой почти минуту — пятьдесят семь секунд, а некоторые, самые сильные, даже восемьдесят семь — почти полторы минуты! Но таких очень немного, да и у этих несчастных по возвращении на борт из ушей и носа выходит окрашенная кровью вода». (Жюль Верн, 80 000 километров под водой.)

Сегодня в нашей Кают-компании Жак Майоль. Ему принадлежит официально зарегистрированный мировой рекорд погружения без технических средств — 76 метров.

Вместе с Майолем в нашу Кают-компанию пришли его московские друзья — летчик-космонавт Борис Егоров, член президиума Федерации подводного спорта, и врач Юрий Сенкевич, член команды папирусных кораблей Тура Хейердала «Ра-I» и «Ра-II».

— Жаку сорок четыре года. Более десяти лет он занимается глубинным нырянием. Те семьдесят шесть метров, что зарегистрированы официально, для него не предел. На тренировках Жак достигает глубины восемьдесят метров. Такой глубины пока не достигал ни один человек в мире...

Почувствовав, видимо, что разговор о нем пошел в превосходных степенях, Жак Майоль остановил переводчика:

— Хочу сразу сказать, что назвать себя человеком, нырнувшим без акваланга глубже всех в мире, я не берусь. Да, мой рекорд зарегистрирован — я достал в присутствии судей, репортеров и прочих свидетелей флажок с цифрой «семьдесят шесть». Официально такой глубины действительно пока не достигал никто. Но разве нельзя допустить, что где-то есть ныряльщики, у которых я могу ходить лишь в учениках?

— Вы хотите сказать, что рассказы о профессиональных ловцах жемчуга и собирателях губок, в которых приводятся цифры 90—100 метров, — это не легенды?

— Не знаю. Может быть, легенды. Но есть официально зарегистрированный отчет о том, что в 1913 году один греческий ныряльщик за три минуты достиг стометровой глубины. Цифра действительно ошеломляющая. Но в принципе достижимая. Значит, нельзя отрицать, что могут существовать люди, достигшие такой глубины. Мне с ними, правда, встречаться не приходилось. Но ведь существуют же в Южной Америке индейские племена, где мужчины наш марафонский бег могут посчитать за легкую разминку.

Я только что был на Окинаве. Про тамошних ныряльщиков рассказывают чудеса. Конечно, до стометровой глубины они не опускаются. Их предел — пятьдесят метров. Казалось бы, куда им до меня, или до Боба Крофта, американского ныряльщика, или неистового сицилийца Майорки, с которыми у меня уже не один год идет спор за мировой рекорд и восьмидесятиметровый рубеж. Но нельзя забывать, что для ныряльщиков Окинавы или островов Гуатамото море не стадион, а ныряние не вид спорта, а ежедневная изнуряющая работа. Поколения ныряльщиков эмпирически, на основе жизненного опыта, вывели практический закон: если ныряние твоя работа, то следует нырять каждый раз не глубже двадцати метров и оставаться под водой не более полутора-двух минут. Может быть, поэтому их опыт на протяжении веков не совершенствуется: они выработали оптимальный режим для своей работы.

— Но ведь и для вас погружение не спорт, особенно с тех пор, как Международная федерация плавания приняла решение считать глубоководное ныряние не спортивным мероприятием, а научным экспериментом. Используете ли вы опыт потомственных ныряльщиков в своей практике?

— Конечно. Но, естественно, далеко не весь. Основная разница между ними и мной и моими коллегами в том, что они не могут позволить себе перешагнуть рубеж оптимальности. Мы же сознательно идем на преодоление достигнутого. Все эти годы я тщательно анализирую, отбираю и включаю в свой тренировочный режим все необходимые мне приемы из самых различных систем физической подготовки. Я учусь у борцов и прыгунов, бегунов и парашютистов. Но большую часть времени, понятно, занимают тренировки в воде, длительная задержка дыхания под водой, плавание под водой и т. д. В этом, конечно, профессионалы-ныряльщики мои главные учителя. Они помогли мне до конца осознать, что глубоководное ныряние — это не погоня за рекордом во что бы то ни стало.

Раньше моей целью было нырнуть как можно глубже. И все. Но потом что-то изменилось. Главным стало наблюдение за самим собой во время погружения, размышления о значении и пользе того, что я делаю. Я научился работать, а не добывать рекорды.

Многие относятся к животным с высокомерным пренебрежением. По-моему, это свидетельство ограниченности ума, не больше. Животные многому нас могут научить. Дельфины, в частности. Это славные, умные существа; они обладают качеством, которому человек может позавидовать, — неизменной жизнерадостностью. Лучшего партнера и учителя трудно найти. Они, как и мы, дышат воздухом, им точно так же надо всплывать после нырка. Разгадывая секреты их умения долго находиться под водой, я пытался им подражать и с ними тягаться. Но у них всегда оставалась лишняя минута в запасе...

Все же я многому у них научился. Когда-нибудь я раскрою секреты, которые они мне сообщили. Но пока я обещал им этого не делать.

— А все-таки?

— Один секрет, правда, можно уже и сейчас раскрыть. Они великолепно умеют расслабляться под водой, давая мускулам отдых. Это половина успеха — уметь расслабляться... И еще: плавая под водой, я часто воображаю себя дельфином. Хорошо помогает. Воображение — великая вещь...

Физические тренировки — ведь это далеко-далеко не все. Важно твое душевное состояние.

Расскажу о двух случаях, чтобы вы поняли, что это не просто слова. В 1968 году я готовился побить мировой рекорд — достигнуть глубины семидесяти метров. В те месяцы, когда я готовился к погружению, у меня были сложные финансовые и домашние обстоятельства. Меня терзали репортеры, всякая падкая на сенсацию шушера, меня рвали на части, и я стремился (это проклятое тщеславие!) понравиться и ублаготворить всех...

Настал день погружения. Последний диалог с репортерами: «Как вы себя чувствуете?» — «О, прекрасно».

...И в это мгновение я вдруг понял, что лгу самому себе. Суета предстартовых дней сковала меня. Я понял, что морально подготовиться к глубине, расслабить «мышцы воображения», чтобы не израсходовать их в первые же минуты, чтобы хватило их на двести — двести пятьдесят секунд безвоздушного пространства, я уже не смогу. Я почувствовал страх. И все же повторил вслух: «Превосходно. Превосходно, как никогда».

Эти доли мгновения никто, конечно, не заметил. Но они были со мной, когда я нырнул.

Я достиг семидесяти метров, побив мировой рекорд американца Крофта. Но на поверхность выбирался уже из последних сил: в какое-то мгновение я почувствовал, что теряю сознание. Я нарушил главную заповедь ныряльщика — не лгать самому себе, не насиловать себя. И чуть было не поплатился за это.

Последний свой рекорд я ставил в Японии. Полтора месяца я жил в одном буддийском монастыре. Человек я не религиозный, и монастырь как жилье привлек меня своей тишиной, недосягаемостью для репортеров и всяческой суеты, возможностью быть одному столько и тогда, сколько и когда хочется. Монахи, у которых я нашел приют, исповедовали так называемый дзен-буддизм — одну из разновидностей буддизма. Премудрости этого вероучения я так и не понял. И дело не только в том, что духовные ценности, создававшиеся веками, за полтора месяца осознать невозможно. Я почувствовал, что дзен-буддизм совершенно недоступен мне, полярно отличен от моего мировосприятия. И неожиданно, в какой-то момент, это чувство стало для меня сродни моему отношению к морю — таинственному, недоступному, которое мне, чужеземцу, открывается лишь на какие-то десятки метров и несколько минут.

— Иначе говоря, ваша психика, если так можно сказать, начала тренироваться на встречу с неизведанным?

— Не совсем так. Семьдесят шесть метров или семьдесят — разница количественная, а не качественная. Это скорее новый рубеж физиологический, нежели психический. Но это ощущение помогло предстартовому психологическому расслаблению. Воображение стало раскованным, а мысли о предстоящем испытании — легкими, радостными.

И когда я шел в глубину, со мной был не страх, как во Флориде, но именно эта легкая, пьянящая радость.

Я вынырнул, что называется, с запасом. Смешно вспоминать, но чтобы отдалить мгновение расставания с морем, я нарочно задержался у самой поверхности, подняв из воды руку с флажком, на котором была цифра «семьдесят шесть». Чтобы там, на берегу, не волновались.

Как вы понимаете, я не призываю ныряльщиков перед ответственными погружениями идти в монастыри. Я только хочу сказать, что психологический тренаж столь же важен, как и физический.

— Расскажите о самих погружениях. Как они происходят, что вы чувствуете?

— Кроме физической подготовленности, духовной собранности, многое еще зависит от техники. Сам я погружаюсь без всякой техники, если не считать носового зажима и подводных очков. Но ныряльщика должен увлекать груз. Груз скользит по канату, вдоль которого движется сам ныряльщик. И тут начинаются трудности.

Семьдесят шесть метров — это примерно высота двадцати двух этажей. У поверхности моря на человека давит одна атмосфера, на глубине семидесяти шести метров — почти восемь. Кессонная болезнь нам не грозит, мы дышим только тем воздухом, который в легких. Но уши приходится беречь.

Короче, чтобы организм успел приспособиться, спуск не должен быть слишком быстрым. А груз увлекает человека как камень. Приходится снабжать его тормозным устройством. Вот это, поверьте мне, не просто — изобрести такое устройство, чтобы груз не рвал тебя в глубину, но и не стопорил погружения. И если бы тут конструкторы не добились успеха, то не было бы никаких семидесяти шести метров.

А само погружение происходит так. Сначала опускается мерный канат и в глубину идут ассистенты с аквалангами. Это мои помощники, мои судьи, мои, в случае чего, спасатели. Глубоководное ныряние — коллективное дело, одиночка здесь ничего не добьется. Последние две-три минуты перед нырком важно настроить дыхание и всего себя. В эти минуты я люблю смотреть на облака в небе... А потом вниз, вниз! Вода темнеет, я вижу уже другие облака — клубы пузырьков, которые вырываются из аквалангов моих друзей.

Достиг предела, снял с каната табличку, указывающую глубину (ими размечены все последние метры). Теперь по канату вверх... Будешь подниматься медленно — дыхания не хватит; слишком быстро тоже нельзя — надо считаться с организмом, который высвобождается из условий глубоководного давления. Четыре с лишним — почти четыре с половиной минуты под водой. Потом вылезаешь. Вот, собственно, и все. Кровь из ушей у меня не сочится, да и не может сочиться, раз правила соблюдены...

— До каких пределов человек может погрузиться?

— Один американский профессор, который измерял меня всякими приборами, сказал, что я не смогу достичь даже семидесяти метров. По-своему он был прав. Но я тоже был прав и доказал это. Теоретически максимум глубины погружения зависит от очень простого соотношения между наибольшим объемом воздуха в легких при вдохе и наименьшим при выдохе. Тут вот какая штука. На глубине десяти метров давление сжимает легкие вдвое; на глубине двадцати метров их объем уменьшается до трети; на тридцати метрах — до четверти. Ну и так далее. Наука считает, что легкие не могут сжаться до предела, меньшего, чем при глубоком выдохе.

Объем моих легких не слишком велик — 7,4 литра; есть люди с куда большим объемом. Но я считаю, что объем всего не решает. Давление воды, отжимая кровь из конечностей, увеличивает ее насыщение в легких. Этот компенсаторный механизм дает человеку дополнительный резерв. И я считаю, что человек может нырнуть на сто метров, не рискуя превратиться в труп.

— Жак, вы говорили, что во время глубоководных погружений вы ведете наблюдения за своим состоянием. Можно ли вкратце обобщить их?

— Конечно. Хотя краткий вывод может показаться парадоксальным. Анализируя свое состояние под водой, я вдруг обнаружил ужасную вещь: мне не хочется дышать.

— Как так? Простите, когда у нас, простых людей, кончается под водой воздух, то легкие, можно сказать, раздирает...

— Это всего лишь рефлекс, который можно подавить тренировкой. Поясню, что я имею в виду. Человек под водой лишается привычного ему жизненного пространства. Чуждая ему среда странно действует на психику. Понимаете, в какой-то момент погружения меня охватывает беспричинная радость... Мне бывает так хорошо под водой, что время исчезает. Ни малейшего желания дышать; кажется, что под водой можно находиться вечно. Вот это очень опасно: можно забыться, пропустить момент, за которым уже нет возврата на поверхность. Меня пугает радость погружения.

Но вообще я считаю, что организм человека, часто и долго находящегося под водой, приспосабливается к морской жизни. Например, под водой устанавливается другой ритм биения сердца: шестьдесят с небольшим ударов в минуту. И я уверен, что человек может и без помощи технических средств стать подводным жителем. Попробую защитить свою точку зрения. Дельфины дышат воздухом, как и человек. Это не мешает им быть обитателями моря. И разве человек в первые месяцы своего пребывания на земле дышит воздухом? Нет, первый вдох он делает, лишь выйдя из утробы матери. И то иногда младенца шлепком приходится заставлять сделать первый вдох. Может быть, в нас заложено биологическое свойство обходиться без воздуха, но мы его теряем, едва выйдя на свет.

— Но у человека нет жабр.

— У дельфина их тоже нет. Но оставим теоретизирования. Практически я ставлю для себя такую цель: разведать путь в глубины, доступные человеку. Чтобы люди, используя наш опыт, уверенно чувствовали себя под водой, могли глубоко погружаться, долго там находиться.

— И последний традиционный вопрос, Каковы ваши ближайшие планы?

— Преодолеть рубеж восьмидесяти метров. Потом девяноста. Мечта, как я уже говорил, — достичь сотни. Я верю в возможности человека. Я не против техники, но я убежден, что человек и без техники способен на большее, чем мы думаем.

Наш диалог слушают еще два гостя Кают-компании: один из них поднимался в космос, другой вместе с Хейердалом пересек океан способом, который до этого плавания казался неосуществимым. Все трое действовали на переднем крае человеческих сил и устремлений: один — без помощи техники, другой — во всеоружии самой новейшей техники, третий — полагаясь на технику древних. И все трое успешно способствовали обогащению человечества новым опытом.

Мы попросили Бориса Егорова и Юрия Сенкевича прокомментировать сказанное Жаком.

Борис Егоров:

В космосе, как и под водой, человеческий организм оказывается в необычных условиях, его физиология заметно меняется. Получается, что люди, подобные Жаку, работают и на нашу науку, помогая лучше понять поведение человеческого организма в необычных условиях. Сопоставления могут дать много интересного.

Может, конечно, возникнуть такой вопрос: зачем сейчас нужны глубоководные погружения человека, когда есть акваланги, не говоря уже о подводных домах, мезоскафах и батискафах? Что ныне ценного могут дать те же рекорды Майоля?

Много чего. Здесь как бы испытывается предел человеческих возможностей в водной среде. Какими резервами обладает человеческий организм, как меняется физиология, психика — это не только интересно, но и важно знать. Не говоря о специальных разделах науки, таких, как космическая медицина, которой я занимаюсь, знание возможностей организма важно и для медицинской практики. Мы плаваем без аквалангов: с аквалангами это уже не спортивная охота, а браконьерство. Конечно, никто из нас близко не подходит к тем глубинам, которых достигает Жак. Самодеятельность в таком деле невероятно опасная вещь, верное самоубийство. Но двадцать-пятнадцать метров погружения — при подводной охоте вещь обыкновенная. Соревнования длятся шесть часов, из них по меньшей мере часа два, ныряя, проводишь под водой. Это я говорю в доказательство, что глубины до двадцати-тридцати метров открыты любому здоровому человеку. И дело тут не только в охоте: ты изучаешь новые горизонты жизни.

Несколько слов о том утверждении Жака, что человек в принципе биологически подготовлен к жизни под водой, хотя еще и не подозревает об этом. Действительно, при погружении объем легких уменьшается, но не беспредельно. Начиная с какого-то мгновения начнется их разрушение. Скорей всего давление воды, заставляющее организм увеличивать насыщение легких кровью, создает дополнительную опасность: может наступить момент, когда сердце не справится с приливом крови, не в силах будет протолкнуть ее. Расчеты показывают, что действительно до ста метров человек может погружаться.

Но я считаю, что, основываясь только на том, что под водой организм как бы автоматически переключается на иной режим работы, делать вывод о доступности для человека постоянного пребывания под водой нельзя. Организм наш вряд ли приспособится к водной среде так, чтобы мы чувствовали себя в ней как рыбы. Другое дело — глубины свыше пятисот метров...

Да, да, на глубине свыше пятисот-семисот метров у человека (во всяком случае, теоретически) есть все шансы стать Ихтиандром без помощи технических средств!

Он сможет там плавать как рыба. Жить как угодно долго. Важно лишь заполнить легкие водой. На глубине пятисот-семисот метров легкие человека, во-видимому, смогут усваивать кислород прямо из воды. Подобные опыты ставились на мышах, собаках. Они жили под водой. Значит, человек сможет жить под водой. Но...

Но сможет ли такой человек вернуться на поверхность. Пока это дорога без возврата. Недавно появилось обнадеживающее сообщение — собаку, долгое время жившую под водой, удалось вернуть в обычные условия. Может быть, в будущем что-нибудь придумаем и для человека. А пока так. Путь в глубины океана нам открыт и в то же время закрыт.

Юрий Сенкевич:

Как врачу мне хочется сказать, что эксперименты по глубоководному погружению очень ценны для науки. Стремление достичь как можно больших глубин возникло не вчера. Из летописей мы знаем, что первая такая попытка была предпринята, по крайней мере, около трех тысяч лет назад. А на деле все началось, конечно, гораздо раньше. Сколько существует «человек разумный», столько он, вероятно, и стремится покорить глубины. Я думаю, что уже в ближайшем будущем наблюдения Жака над своим организмом будут скрупулезно исследованы со всех биолого-медицинских точек зрения. И результаты эти будут чрезвычайно ценны. Жак, например, говорил о той радости, которую он испытывает под водой. В основе своей это чувство имеет чисто физиологическое объяснение — кислородное опьянение. Но ведь в основе всякой психологической реакции лежат те или иные физиологические процессы, а на больших глубинах человеческий организм еще не испытывался. Теоретически мы можем представить, как на глубине будут протекать физиологические процессы, какие новые явления могут тут возникнуть. Можно в конце концов смоделировать глубоководные условия в лаборатории — давление, кислородное опьянение и т. д. Но разве можно на земле смоделировать не только условия 70—100-метровой глубины, но и саму эту глубину? С ее привкусом соли, стаями рыб, мерцающей темнотой, таинственностью, неповторимостью? А без этого никакой эксперимент не будет «чистым». Это будет лишь тень того, что испытывают Жак и его коллеги. Тень той радости от сознания преодоления «своего я», казалось бы, навечно прикованного к «земной оболочке», которая всегда была, есть и будет.

Записали Д. Александров, В. Ильин, Фото М. Харлампиева

В осином гнезде

Один из самых живописных уголков Мюнхена — обширный участок территории, носящий название Английского парка. Сочная зелень деревьев и аккуратно подстриженные английские газоны, зеркальная поверхность озера с пестрыми лодками, тенистые аллеи, по которым не спеша тянутся старинные фиакры с извозчиками в черных цилиндрах, катающие посетителей, — все здесь дышит покоем и чуть смешной, но милой сердцу стариной. Ради ее сохранения закон даже не разрешает строить в этом районе эдания выше трех этажей. Если же посмотреть на Английский парк сверху, то среди редких домов бросается в глаза белая аляповатая постройка, смахивающая на гибрид китайского иероглифа с двухэтажной прусской казармой. У центрального входа медная табличка: Radio «Free Europe» — Радиостанция «Свободная Европа». Чуть ниже более мелким шрифтом другая надпись: «Crusade for Freedom — «Free Europe» Committee Inc. New-Jork, Park Avenue 2» — «Поход за свободу» — Комитет «Свободная Европа» «Инкорпорейтед, Нью-Йорк, Парк-авеню, 2» . История появления и самого комитета и принадлежащей ему радиостанции весьма любопытна.

В небольшом конференц-зале на Парк-авеню в Нью-Йорке шло секретное совещание. Среди немногих присутствующих были заместитель директора, а позднее директор ЦРУ, Аллен Даллес, бывший посол США в Варшаве Артур Блисс Лейн, бывший заместитель госсекретаря Адольф Бсрл, один из создателей американской разведки, Дьюит Пул. Пентагон был представлен генералами Эйзенхауэром и Клеем, Уолл-стрит—президентом «Бэнк оф Америка» Лоуренсом Джанини, одним из руководителей «Чейз нэшнл бэнк», Артуром Пейджем, и банкиром франком Альтшулем. Слово взял председательствующий, бывший американский посол в Японии Джозеф Грю. — Я весьма признателен присутствующим за высокую честь, оказанную мне, — начал он. — Смею заверить, что на посту президента созданного сейчас комитета «Свободная Европа» Инкорпорейтед я приложу все силы, чтобы наше частное общество выполнило возложенные на него задачи в деле освобождения Восточной Европы... Это произошло 1 июня 1949 года. А несколько месяцев спустя опять-таки «по частной инициативе» новоявленного комитета в Мюнхене начала работать радиостанция «Свободная Европа», которую тот же Грю назвал «генеральным штабом перебежчиков из Восточной Европы». Впрочем, прибывший из Нью-Йорка с инспекцией в ноябре 1951 года советник комитета Джексон выразился на совещании руководящего персонала РСЕ куда более определенно: — Радиостанция «Свободная Европа» — это служба психологической войны. Наша организация учреждена для провоцирования внутренних беспорядков в странах, на которые мы ведем вещание. Директор РСЕ Ральф Уолтер и его заместитель Ричард Кук, оба американцы, как, впрочем, и большинство руководящих сотрудников радиостанции, немало потрудились над организацией подрывной деятельности против социалистических стран Европы: Польши, Чехословакии, Болгарии, Венгрии, Румынии. Тридцать два передатчика общей мощностью в 2245 киловатт ежедневно выплескивают в эфир больше 100 тысяч слов. Около 1700 человек — в большинстве своем перебежчики из социалистических стран, уголовники, лица, сотрудничавшие с гитлеровцами во время второй мировой войны, — корпят над составлением идеологической отравы в штаб-квартире «Свободной Европы» в Мюнхене. Причем функции «частной радиостанции» отнюдь не ограничиваются лишь ведением психологической войны. Именно поэтому все, что происходит в двухэтажном белом здании, окружено сугубой секретностью. Сразу за массивными дверьми центрального входа открывается большой вестибюль, по стенам которого развешаны флаги США и социалистических стран. Доступ во внутренние помещения радиостанции бдительно стерегут охранники в серой форме с нашитыми на груди буквами RFE — Радио «Свободная Европа», с безупречными проборами и гипертрофированными мышцами профессиональных убийц. На боку — пистолеты. Эта частная полиция службы безопасности РСЕ подчиняется не руководству радиостанции, а непосредственно Центральному разведывательному управлению США в Лэнгли. Всем, у кого нет специального пропуска, охранники рекомендуют подождать в холле, где в углу вывешена даже... старая местная стенгазета с фотографиями сотрудников РСЕ, развлекающихся в Хофбройхаузе, знаменитой мюнхенской пивной, где когда-то дебютировал Гитлер. Впрочем, ожидание это может затянуться на неопределенное время, так как у посторонних практически нет шансов попасть внутрь радиостанции «Свободная Европа». Именно сюда в течение почти шести лет вместе с сотнями других эмигрантов ежедневно приходил на работу темноволосый мужчина с открытым, чуть скуластым лицом. Как и остальные, он протягивал охранникам удостоверение, в котором на английском и немецком языках значилось: «Удостоверение личности № 14132. Выдано в ФРГ 1 июня 1968 года». Вверху крупно: «Радиостанция «Свободная Европа». Ниже: «гражданство — без гражданства, должность — исследователь, местопребывание — Мюнхен». Далее подпись владельца и виза американского офицера службы безопасности. Здесь же дата рождения — 17 августа 1937 года и особые приметы: рост — 172 сантиметра, вес — 65 Килограммов, цвет волос — темный шатен, глаза — карие. Единственно, что не было указано в этом служебном удостоверении, так это то, что Анджей Чехович, окончивший исторический факультет Варшавского университета, является польским разведчиком, который получил задание проникнуть в аппарат РСЕ, изучить методы и формы ее подрывной деятельности, а также имеющиеся у нее источники шпионской информации. Эта разрабатывавшаяся в течение ряда лет сложная операция началась в апреле 1963 года, когда Чехович выехал в туристскую поездку в Англию. Как и все туристы, он прилежно осматривал достопримечательности Лондона, не прочь был иногда заглянуть в традиционный английский «паб», а во время случайных разговоров допускал даже кое-какие критические замечания по адресу «доброй старой Англии». Словом, это был ничем не выделявшийся рядовой турист. На родину Анджей Чехович поехал через Западную Германию. И вот там-то во время остановки в Кельне случилось неожиданное: польский турист Чехович явился в полицию, заявил, что не намерен возвращаться в Польшу, и попросил предоставить ему политическое убежище...

— Выслушав мою просьбу, дежурный офицер прежде всего... приказал меня арестовать. Может быть, для того, чтобы я имел возможность еще раз взвесить свое решение. Конечно, я не ожидал оркестра и цветов. Но все же с первого шага оказаться в арестантской камере... «Неужели где-то допущена ошибка? Что это, просто подозрение или же провал?» — эти мысли не давали мне спать всю ночь. Да, тут было над чем задуматься.

Утром за мной пришли два господина в пальто с поднятыми воротниками — совсем как в гангстерских фильмах — и предложили следовать с ними. Часов десять-двенадцать мы мчались в машине — как оказалось, в лагерь для перебежчиков в Цирндорфе под Нюрнбергом — и уже поздно вечером въехали в ворота, ведущие в неизвестность. Заспанный дежурный из проходной молча сунул мне пару ветхих одеял, вонючий матрас и отвел в так называемый приемник.

Это было большое помещение со спертым воздухом, в котором размещалось человек тридцать или сорок эмигрантов. Здесь я и провел первые три дня. Затем меня перевели в комнату поменьше, где стояло лишь семь коек. Впрочем, и там условия были ужасные. Несмотря на то, что я заранее готовил себя ко всему, настроение у меня было неважное.

Помещения почти не отапливались, ноябрь выдался холодным, и «постояльцы» то и дело крали друг у друга одеяла. Еда — хуже некуда. Утром — жиденький желудёвый кофе, но для того, чтобы получить чашку этого «напитка», нужно было встать в 6 часов утра и ни минутой позже. А в промерзшем за ночь здании подъем в такую рань сам по себе был серьезным испытанием. Раз в день давали чуть теплую похлебку из мясных обрезков, что-то вроде второго блюда, полкило хлеба да кусочек маргарина. Вот и весь суточный рацион.

Между тем огромное большинство людей, перешагивающих порог Цирндорфа и других лагерей для беженцев, не представляют себе, что их ожидает. Принимая решение остаться на Западе, они наивно полагают, что «свободное общество» встретит их с распростертыми объятиями. Открытие, что это отнюдь не так, столкновение с безрадостной действительностью становится первым, но, увы, далеко не последним трагическим разочарованием. Весьма скоро они осознают весь драматизм своего положения и непоправимость происшедшего. Оказывается, что никто их здесь не ожидает, не намерен делиться материальными благами. С первого их шага на этой чужой, прекрасной лишь в наивных мечтах земле к ним относятся как к непрошеным гостям, которые по собственной глупости потеряли родину и уже никогда не обретут ее вновь. В итоге — моральная катастрофа, крушение всех надежд.

Итак, первым испытанием для меня стала психологическая акклиматизация в этой атмосфере безнадежности и уныния. Конечно, то, что для других было вопросом жизни и смерти, для меня оставалось лишь частью полученного задания. Но сама встреча с человеческим горем, общение с оступившимися людьми, погружающимися в отчаяние после крушения воздушных замков, были далеко не легким делом. Причем я должен был разделять настроения этих людей и выглядеть среди них абсолютно естественно. В Цирндорфе имелось достаточно опытных психологов и просто наблюдательных людей. Ведь тяжелая обстановка в лагере создавалась умышленно, чтобы попавший туда человек был готов на что угодно, лишь бы избавиться, вырваться из нее. Позднее об этом откровенно сказал допрашивавший меня сотрудник западногерманской разведки. На отличном польском языке с легким Львовским акцентом он, улыбаясь, заявил: «Если столкнуть человека на дно, довести до потери чувства собственного достоинства, можно рассчитывать, что он пойдет на все, поскольку терять ему больше нечего. Сытный ужин будет представляться неплохой оплатой за доносы, а каких-нибудь пять долларов покажутся достаточной суммой, за которую стоит продать все, что он знает и что интересует других».

«Выдаивание» беженцев западными разведками начиналось в Цирндорфе с первых же дней. Каждый вновь прибывший вместе с местом в лагерном бараке получает так называемый «обходной лист» с номерами комнат и инициалами лиц, к которым он должен явиться. Первый и самый важный визит к сотруднику БНД — Федеральной разведывательной службы. Мы его называли «господином Б», ибо он всегда проставлял на обходном листке печать с буквой Б. подтверждая, что новоприбывший прошел ознакомительную беседу. Если человек производил на него хорошее впечатление, то получал шанс на дальнейшее пребывание.

Беседы-допросы велись на польском языке, которым «господин Б» владел безукоризненно. В лагере, правда, говорили, что он немец из бывших «фольксдойчей». В Цирндорфе в его руках была судьба всех беженцев-поляков. Чаще всего эти «беседы» затягивались на недели, а то и месяцы. Бегая по разным комнатам и добывая печати от других лагерных официальных лиц, нужно было ежедневно являться к «господину Б», который занимался тщательным «просвечиванием» каждого кандидата и давал заключение относительно предоставления политического убежища. Только после этого дело формально рассматривалось так называемым «судом».

Наши продолжительные беседы с «господином Б» напоминали разговоры Раскольникова с Порфирием Петровичем у Достоевского. В них было все: и вполне конкретные вопросы, и философские рассуждения. Обычно они начинались с моей биографии, которую приходилось снова и снова рассказывать полностью или по частям. Мой «собеседник» расспрашивал обо всех знакомых и родных, их служебном положении и взглядах, о товарищах по учебе, о том, не было ли у меня каких-либо контактов со службой госбезопасности, и даже о моих детских воспоминаниях. Он стрелял этими вопросами как из пулемета, упорно возвращался к отдельным деталям, чтобы тут же вдруг перескочить на совершенно другие.

Первый экзамен оказался сравнительно легким. Что-что, а уж свою подлинную биографию я знал. Родился в состоятельной семье. Шляхетское происхождение, которым я привык гордиться, в гимназии, затем в университете стало источником несправедливых обид и унижений. Это-то в конце концов и заставило меня, «обиженного коммунистами дворянина», искать убежище на Западе. Конечно же, все это было досконально отработано еще дома, в Польше, в период подготовки. Да и изощренные приемы допросов, практикуемые в западных разведках, были хорошо знакомы мне. Поэтому сейчас нужно было только постоянно сохранять бдительность, чтобы ненароком не вызвать у «господина Б» подозрений относительно кое-каких подробностей моей «карьеры» после окончания университета. Например, о том, что я добровольно пошел на службу в органы разведки.

В тот день, когда я был передан американской разведке, чьи представители размещались в другом здании, первый «фильтр» остался позади. Теперь мною занялись сотрудник ЦРУ майор Райтлер и второй офицер, молодой парень с мягкими манерами, прекрасно говоривший по-польски, по-украински и по-русски. Затем допросы были перенесены в резиденцию ЦРУ в Нюрнберге — большое угрюмое здание на окраине города, куда меня ежедневно доставляли на машине.

На монотонно безотрадном фоне лагерного быта эти поездки в Нюрнберг к тому же воспринимались как определенное разнообразие. Однако главным было то, что я сделал еще один шаг по опасной лестнице, которую нужно было пройти, чтобы завоевать доверие и обеспечить выполнение полученного задания.

В Центре заранее было отработано несколько «государственных тайн», которыми могла бы заинтересоваться разведка. И вот теперь я постепенно «выкапывал» их из глубин памяти и «продавал» представителям БНД и ЦРУ. Конечно, они не были столь уж важными секретами, но, во-первых, свидетельствовали о моих «добрых намерениях», а во-вторых, помогали мне выглядеть «ценным материалом» в глазах разведчиков. Так, например, я охотно распространялся в Нюрнберге о воинской подготовке, которую прошел после окончания университета. После этого американский офицер стал экзаменовать меня с помощью толстого альбома-справочника, в котором содержались описания воинской формы и знаков различия, данные о вооружении и дислокации некоторых частей польской армии. Он расспрашивал, видел ли я танки, бронетранспортеры или самоходные пушки того или иного типа в определенных пунктах, кто командир воинской части, в которой я служил, женат ли он, чем занимается после службы — словом, о целой массе мельчайших подробностей. Я лишний раз убедился тогда, как из подчас, казалось бы, совершенно несущественных мелочей можно создать мозаику, дающую определенную общую картину. Затем остается уточнять ее, внося недостающие детали, пока она не станет более или менее полной. Новых важных дополнений американцы от меня, естественно, не получили, но я правдиво подтвердил те факты, которые уже были им известны. Что ж, в любой игре, тем более разведывательной, приходится жертвовать пешками, чтобы выиграть всю партию.

Так тянулись мои дни в лагере Цирндорф в общей сложности около четырех месяцев. Я не форсировал развитие событий, но старался и не терять времени, исподволь подготавливая наиболее существенные для меня контакты, и прежде всего те, что открывали в перспективе путь в «Свободную Европу».

Так называемым «корреспондентом», а точнее — агентом ЦРУ от польской секции этой радиостанции, в Цирндорфе был тогда некий Которович. Не то поляк, не то украинец, он во время войны сотрудничал с немецкой разведкой, а затем поступил на службу к американцам. Удостоверение «Свободной Европы» позволяло ему прикрывать свою деятельность разведчика ширмой журналиста.

Кое-какие предварительные сведения обо мне Которович получил от майора Райтлера. Остальное зависело от моего умения, и тут я старался вовсю. В один прекрасный день после нескольких доверительных бесед он обратился ко мне конспиративным шепотом: «Я о вас много слышал, пане Анджею. Вы человек образованный. Не сделали бы вы какой-нибудь передачи для «Свободной Европы»? Конечно, не даром». Я с радостью согласился. Так началось мое сотрудничество с радиостанцией, которая и была моей главной целью на Западе, но куда еще предстояло проникнуть.

Моя первая радиопередача скромно рассказывала всего-навсего... о лужицких сербах. (В студенческие годы я бывал в их краях с экскурсией и кое-что читал об этом интересном национальном меньшинстве.) Затем я написал несколько передач историко-политического характера. Поначалу я еще не особенно чувствовал тон, принятый в «Свободной Европе», и, как мне потом стало известно, редакторы долго мучились над моими текстами, хотя они все же пошли в эфир. Для меня это было большим достижением. Тем более что после этого пан Которович проникся ко мне доверием и предложил время от времени выручать его по «корреспондентской» линии. «Вы будете писать рапорты о настроениях в лагере, — сказал он, — а 50 марок, которые я за них получаю, будем делить пополам». К чему сводятся такие рапорты, я уже знал.

Кроме офицеров разведки ФРГ и США, с каждым новым беженцем в Цирндорфе обязательно беседует также «корреспондент» «Свободной Европы». Его беседа состоит из двух частей. Первая — выяснить анкетные данные; вторая начинается лишь тогда, когда имеются шансы что-нибудь «вытянуть» из беженца. Если он работал, например, на судоверфи, то у него узнают фамилию директора, непосредственного начальника; стараются выяснить, какие суда строятся на верфи, для кого, в каких количествах, каково отношение коллектива к дирекции и партийной организации, какие настроения у рабочих, расспрашивают о расположении отдельных доков, причалов и т. д.

Среди других задаются и вопросы, касающиеся отношения населения социалистических стран передачам «Свободной Европы». Например, кто их слушает, что в них нравится или не нравится. Все это заносится в рапорт-анкету.

Кстати, любопытная деталь. Сталкиваясь с такими анкетами, многие беженцы испытывали немалое разочарование. Ведь кое-кто из них остался на Западе по чисто личным причинам, а тут вдруг из них пытаются сделать обыкновенных шпионов. Я встречался с людьми, которые наотрез отказывались сообщать какую-либо информацию. Случалось даже, что «корреспондента» выбрасывали за дверь вместе с предлагаемыми им пятью марками. Но были и такие, которые не брезговали ни иудиными сребрениками, ни приглашением отужинать...

Конечно, заполнять эти анкеты за пана Которовича было унизительно. Но, с другой стороны, я должен был носить маску убежденного «политического эмигранта», если хотел сохранить тоненькую ниточку, связывавшую меня со «Свободной Европой»...

В конце концов благодаря «примерному поведению» я получил политическое убежище и с документами в кармане без сожаления распрощался с Цирндорфом. Отсюда предстояло ехать на север, в Мюнстер, где находился так называемый «промежуточный лагерь». Все, кого осчастливили правом убежища, должны были ожидать там распределения на работу в ту или иную часть Западной Германии, радуясь милости судьбы. Моя же цель — радиостанция в пригороде Мюнхена — по-прежнему оставалась далекой мечтой.

В Мюнстере я провел три месяца в обществе преимущественно законченных подонков всех сортов и мастей. Там, например, встречались типы, скитающиеся по лагерям еще с окончания войны, — люди полностью деморализованные, опустившиеся, не пригодные уже ни к какой работе, не пригодные вообще ни к чему. Их жалкого пособия не хватало даже на жизнь, и все же они отчаянно цеплялись за лагеря, в которых имели хотя бы крышу над головой. Эти отщепенцы уже не мечтали ни о чем, инстинктивно стараясь держаться вместе, считая лагерь единственно безопасным убежищем и топя в вине опустошенность отчаяния.

Девяносто дней пребывания в Мюнстере показались бесконечно длинными. Единственное, что несколько скрашивало томительную неопределенность ожидания, была решимость как можно убедительнее сыграть свою роль, рано или поздно попасть именно туда, куда я был нацелен. А для этого я предпринял на первый взгляд парадоксальный шаг. Следуя доброму совету пана Лубеньского из польско-американского иммиграционного комитета, я подал заявление с просьбой... разрешить выезд в Америку. «Вы должны сразу держать несколько сорок за хвост, — твердил пан Лубеньский. — Америка — это шансы и перспективы. Ради них стоит драться». Единственное, что утешало меня, когда я подавал заявление, так это то, что шансы отправиться за океан были минимальными. К тому же американской визы нужно было ждать годами, а за это время многое могло перемениться. Тем более что меня уже представили самому шефу польского вещания РСЕ пану Новаку, который милостиво заронил в душу «эмигранта Анджея Чеховича, способного молодого историка», зерно надежды. «В настоящий момент у нас нет свободного места, — сказал Новак. — Вы должны подождать. Но шансы есть». И я ждал.

Промежуточный лагерь в Мюнстере настолько опостылел мне, что я решил поступить на службу в английские караульные подразделения. Несколько недель муштры при главной комендатуре в Гамме, и я отбыл в местечко Штейрберг возле города Нимбурга. Так начался последний этап моего затянувшегося «бродяжничества», длившийся еще целых десять месяцев.

Служба в караульной роте немногим отличалась от того, что пришлось испытать в Цирндорфе и Мюнстере — та же опустошенность, горечь, страшная духовная приниженность, что и в лагерях для эмигрантов. Да это и не удивительно, так как солдаты караульной роты набирались как раз из такой категории лиц. Трудно поверить, но среди них я встречал кое-кого, кто лет по 10—15 не выходил за порог казармы. У них не было даже гражданских костюмов, так как все жалование они систематически пропивали в солдатском буфете. Некоторые вообще не получали на руки денег, а просто подписывали доверенность буфетчику. Когда же кончался счет в баре, клянчили у товарищей мелочь на бутылку пива. А ведь, удирая на Запад, каждый из них надеялся не скажу, стать миллионером, но, уж во всяком случае, иметь дом, машину, легкую денежную работу...

Сама по себе обстановка и в лагерях, и в казармах была страшно изматывающей. Надоедало одиночество, да и материальные условия не способствовали хорошему настроению. Конечно, я всегда мог обратиться в Центр, и мне немедленно помогли бы деньгами, легче было бы переносить участь изгнанника. Но как раз этого-то я и не имел права себе позволить. Я должен был жить так, как жили окружающие, делить с ними все заботы и трудности — словом, быть одним из них. Как и у остальных, у меня была койка в солдатской казарме, где со стены улыбалась какая-то кинозвезда, вырезанная из иллюстрированного еженедельника; я стоял в карауле, пил в баре, играл в карты, как все другие. Ведь я был простым караульным солдатом в чужой армии, в чужой стране.

Немало нервов отнимало и вынужденное бездействие как разведчика, хотя я отлично понимал, что не должен рисковать главным в погоне за мелочами. Мои рапорты в то время были рекордами лаконизма: «Сижу ожидаю». Между тем у самого нет-нет да и мелькнет мысль: «Удастся ли? Буду ли принят в «Свободную Европу»?»

Наконец в апреле 1965 года прихожу после караула в казарму и вижу долгожданное письмо со штемпелем Мюнхена. Нетерпеливо вскрываю конверт — итак, сейчас решится моя судьба! — и чуть дрожащими руками вынимаю фирменный бланк РСЕ: административный директор пан Шульчевский «имеет честь и удовольствие» сообщить, что после соответствующих проверок меня принимают на работу в польскую редакцию радиостанции «Свободная Европа» в качестве «исследователя». Далее в письме перечислялись условия работы и запрашивалось мое окончательное согласие. Нет нужды говорить, что я выразил его немедленно, в тот же день позвонив в Мюнхен. Следующее письмо было еще более приятным: «Дорогой господин Чехович, — писал шеф по кадрам Рассел Пулл. — Нам доставляет удовольствие приветствовать Вас в качестве сотрудника «Свободной Европы». Надеемся, что Ваша работа у нас будет долгой, счастливой и плодотворной».

Если говорить откровенно, то счастливой она не была, но продолжительной и плодотворной — да. Только не для господина Рассела Пулла...

Вскоре я приехал в Мюнхен, где мне был уже заказан номер в гостинице, ставший на несколько месяцев моим домом, пока я не получил постоянную служебную квартиру. Признаюсь, что когда на следующий день я вошел в отнюдь не привлекательное здание в Английском парке уже как постоянный сотрудник, впервые после приезда на Запад сердце мое радостно забилось...

Итак, мое внедрение в филиал ЦРУ — «Свободную Европу», хотя и с задержкой чуть ли не в два года, осуществилось. Казалось бы, операция развивается гладко, и можно наконец-то вздохнуть с облегчением. Однако тут же возникла мысль: «А что, если я чем-то расшифровал себя и американская разведка ведет «двойную игру»? И даже, если это не так, все равно именно сейчас нужна максимальная осторожность и выдержка, чтобы случайно не выдать себя, не сорваться, достигнув цели», — внушал я себе. Пришлось даже временно прервать всякие контакты с Центром. Последнее донесение было по необходимости кратким: «Удалось! Нахожусь в РСЕ!»

Конечно, еще в период подготовки немало времени было уделено изучению структуры «Свободной Европы», людей, которые в ней работали, особенно тех, кого следовало остерегаться. Однако эти предварительные познания не исключали сомнений: как все пойдет дальше? Сколько месяцев или лет проведу я в этом здании? Сумею ли добиться того, что намечено? Удастся ли проникнуть в те места, которые интересуют Центр? В такие минуты невольно вспоминались напутствия старших товарищей: «Никакой спешки. Каждый шаг должен быть продуман и взвешен, известные факты — сопоставлены с конкретной действительностью, а выученные характеристики — с реальными лицами».

Этот период вхождения в обстановку продолжался долго — несколько месяцев.

Моя шестилетняя работа в «Свободной Европе» началась прозаически: выделили письменный стол и поручили сортировать старые газетные вырезки из польской прессы. Я терпеливо складывал в папки вырезки из «Трибуна люду», «Жолнеж вольности», «Жиче Варшавы», а когда выдавалась свободная минута, ненавязчиво приглядывался к тому, что делают другие сотрудники, наблюдал за их поведением, словом, старался поскорее акклиматизироваться в роли штатного сотрудника РСЕ, не забывая при этом о своем положении «троянского коня» во вражеской крепости.

Через несколько месяцев мой новый непосредственный начальник пан Заморский вызвал к себе и сказал, что меня переводят в картотеку отдела исследований и анализа Восточной Европы. Все-таки аккуратность и безотказность принесли плоды, и руководство сочло, что испытательный срок я выдержал неплохо!

Картотека открывала возможность добраться до некоторых интересующих нас документов. С другой стороны, она была одним из тех мест, где в «Свободной Европе» сосредоточиваются отнюдь не радийные и, уж конечно, не программные секреты. Опять возникли опасения: не слишком ли рано, не слишком ли быстро стремлюсь я к цели?

Впрочем, все развивалось нормально. Шефы и коллеги постепенно стали относиться ко мне с растущей симпатией, а некоторые даже оказывали личное доверие. Вскоре я вполне освоился в этом секретном отделе «Свободная Европа». Единственное, что не давало мне покоя, это массивные стальные шкафы, в которых хранилось немало тайн. Но как подступиться к ним?

Режим в отделе исследований был весьма жесткий и соблюдался неукоснительно. Чтобы получить доступ в наш коридор «Ф», даже сотрудник РСЕ должен был иметь специальный допуск, выдававшийся по заявке шефа соответствующего отдела. И лишь комната, где хранились комплекты вырезок из прессы, не попадала под эти ограничения. Пользование же картотеками мог разрешить только сам Заморский или руководство РСЕ.

Эти картотеки, над которыми я провел немало часов, делятся на предметные и персональные. Последние содержат данные относительно всех «важных» лиц в Польше, начиная от секретарей ЦК ПОРП, членов правительства и кончая хозяйственными работниками, писателями, артистами, инженерами и, конечно, военными. В предметных картотеках собраны сведения о фабриках, заводах и шахтах, о воинских частях, о польском радио и телевидении, о государственных учреждениях и общественных организациях. Причем и те и другие почти не имеют отношения к программам передач «Свободной Европы». Кое-что попадает в них из официальных источников, например из польской прессы, однако большая часть — из неофициальных.

Интересовавшие же меня шкафы стояли в кабинете пана Заморского и в смежной комнате. Прислушиваясь к разговорам, следя за прохождением различных документов, я вскоре установил, что в этих секретных хранилищах были личные дела всех сотрудников радиостанции, в том числе отдела исследований, а главное — так называемых «бюро», точнее шпионских ячеек в различных городах Европы; служебная корреспонденция из Нью-Йорка в основном с грифами «Секретно» или даже «По прочтении уничтожить». Короче говоря, я сидел буквально рядом с ценнейшей информацией, но не мог взять ее под контроль.

В РСЕ существует широко разветвленная, тщательно законспирированная контрразведывательная служба. Не забыта даже такая «мелочь», как невозможность запереться в комнате — все дверные замки закрываются только снаружи. И профессионалы контрразведчики, и помогавшие им в каждом отделе тайные сотрудники подозревали всех и каждого. Не составлял исключения и я. Установить сам факт наблюдения оказалось не так уж трудно. Например, как-то раз после окончания работы шеф затеял со мной какой-то пустой разговор и продолжал его и по выходе из здания. Пройдя вместе со мной несколько кварталов, он вдруг распрощался и отправился в противоположную сторону. Пока я добрался до своей квартиры, сомнения исчезли: «тень» увязалась за мной. Этим не кончилось. Обычно я закрывал замок в двери на два оборота. Но однажды, вернувшись, я обнаружил, что он закрыт лишь на один оборот. Проверил тщательно квартиру. Никаких следов: негласный обыск сделали поразительно чисто. Нечего и говорить, что американская контрразведка постоянно подслушивала телефонные разговоры.

Атмосфера подозрительности и шпионажа царила во всех звеньях «Свободной Европы». Помимо американской разведки, имелись шпионы и у пана Новака. Они доносили ему, кто что делает, с кем и о чем разговаривает. В моем отделе из семнадцати сотрудников, по крайней мере, трое были явно негласными «глазами и ушами» Новака. Поэтому приходилось постоянно быть начеку. О том, с какой нервной напряженностью это связано, можно судить хотя бы по довольно забавному случаю.

Мы работали в комнате, в которой среди других находился ас подозрительности и первый доносчик Микицюк. Был там и Кушмерчик, специально подставленный Новаком для слежки за моим шефом Казимежем Заморским. Внезапно налетевший порыв ветра с шумом захлопнул оконную раму. Все вздрогнули, только я продолжал спокойно писать. Микицюк уставился на меня и ядовито сказал:

— Однако... вас хорошо вышколили...

Если бы только Микицюк знал, как близок он к истине! Но тогда мне было не до смеха. Я оторвался от бумаг и сухо ответил:

— Если бы это было так, я бы сейчас сидел не здесь, а в Лэнгли...

Впрочем, не менее сложным делом оказалось завоевать доверие и симпатии моих шефов — пана Заморского и пана Новака, чтобы со временем добраться до тщательно охраняемых секретов. Заморский, пользовавшийся репутацией грозного и подозрительного начальника, на самом деле был маленьким человечком, которого разные разведки впутали в большие дела. Он пытался выглядеть крупным разведчиком и прирожденным конспиратором, хотя обладал мышлением деревенского полицейского. К тому же судьба наградила его азартной жилкой. Он забывал о всяком благоразумии даже за невинным товарищеским бриджем, не говоря уже о рулетке. Вокруг же Мюнхена — в Бад-Визене, Бад-Рейнгале — и других местах было много игорных домов, в которых Заморский регулярно отводил душу не только по выходным, но, случалось, и в рабочие дни. А так как ему обычно не везло, он не вылезал из долгов, чему способствовали его постоянные разводы. Пожалуй, я был единственный, у кого он пока не одалживал денег. Однако дошла очередь и до меня. Однажды ночью меня поднял с постели телефонный звонок. Слышу расстроенный голос шефа: «Пане Анджею, извините, бога ради, что звоню так поздно, но приключилась глупая история. Я из Бад-Визена. У меня тут маленькая неприятность — нечем расплатиться. Убедительно прошу захватить тысячу марок и немедленно привезти их мне...»

Делать нечего. Вскочил в машину и помчался выручать незадачливого разведчика. Оказалось, что Заморский проигрался в пух и прах и хозяин игорного дома не хотел его отпускать. На радостях после моего приезда он так приналег на спиртное, что оказался в состоянии «невесомости». Когда я торжественно вез шефа из игорного дома, то намекнул, что никто ничего не будет знать. Это мне очень пригодилось в будущем. Не говоря уже о дубликатах ключей от сейфов, слепки с которых я снял по дороге...

В западной литературе сложился стандартный образ разведчика с обязательными перестрелками, бешеными гонками на автомашинах, кутежами в фешенебельных ресторанах, когда между делом выведываются наисекретнейшие тайны. Увы, как далек он от действительности. Еще в Польше во время подготовки к предстоящей работе я совершенствовался в искусстве вождения автомобиля — могу сказать, что не один инструктор автодела с неодобрительным удивлением покачал бы головой, если бы ему довелось присутствовать при этом. Тренировался в стрельбе, в приемах рукопашного боя. Занимался боксом, легкой и тяжелой атлетикой, бегом и гимнастикой. Безусловно, все это нужно разведчику, так же как и психологическая подготовка с ее бесчисленными тестами. Причем последнее является отнюдь не второстепенным для разведчика наряду с такими чертами, как общая культура, образованность, доскональное знание страны, среды, в которой предстоит действовать.

Работа разведчика требует сегодня от человека не минутного порыва, а длительного напряжения мысли, нервов. Чтобы добиться успеха, он должен превзойти противника в тактике, хитрости, наконец, в выдержке. Особенно в последнем. Ведь как ни эффектны вскрытия сейфов и тех же конвертов с разведывательными донесениями, что стекались в наш отдел исследований на радиостанции «Свободная Европа», они результативны только тогда, когда носят систематический характер, дополняются незаметным, кропотливым сбором информации везде и повсюду, каждый день и каждый час. Эта неброская «канцелярская» работа и являлась главным моим делом на протяжении всех шести лет в РСЕ. В Центре от меня ждали сведений, которые помогли бы нейтрализовать усилия разведки противника, раскрыть ее агентов, помогли бы выработать противоядия от подрывной пропаганды. И я старался как можно лучше справиться с этим. Во всяком случае, когда я получал маленькие записочки вроде: «Анджей! Мы рады твоим материалам. Поздравляем с успехом. Желаем счастья и хорошего настроения», чувствовал, что не зря сижу на «адской кухне» «Свободная Европа».

Связь с Центром на протяжении всех этих лет была безукоризненной. Если бы возникла непосредственная опасность, я всегда мог немедленно поставить своих в известность об этом. Я все время чувствовал, что в Варшаве думают и заботятся обо мне. Когда пришло время возвращаться на родину, Центр обеспечил это так, что я был поражен продуманностью и великолепной техникой всей операции.

В пятницу 5 марта 1971 года я отработал свой последний день в «Свободной Европе», а в понедельник был уже дома.

Анджей Чехович

Рассказ А. Чеховича записали Богумил Свенцицкий, Павел Рогозинский

Сету переодеваются

Печорский район, деревни: Соколово, Трынтово, Макарово, Раково, Кошельки, Маново и много других — здесь живут сету. Деревни — небольшие, чистые — удобно устроились на пологих холмах, меж сосновых рощ и зеленеющих полей. Старая, обжитая земля...

Сету родственны эстонцам, и их культура имеет общий источник, но в течение столетий развивалась собственным путем. Экономически сету были связаны не с Эстонией, а с Псковом и другими русскими городами. Да и влияние русской культуры, особенно после того как в XVI веке сету были обращены в православие, оказалось немалым...

В деревнях сету и сегодня можно увидеть старинные обряды и пришедшие из прошлого костюмы, которые не стали достоянием лишь музеев. Национальные традиции тщательно сохраняются: не так давно в Печоре показывали произведения прикладного искусства сету, национальные песни сету звучали в Пскове и Таллине.

Этот обряд существует уже много веков — свадебный обряд сету. На наших глазах происходит таинство превращения четырех крестьянок сету в сказочных королев. Вот в толстые косы вплетены две пряди белого льна, и волосы, повязанные длинным белым расшитым полотенцем — лиником, спускающимся своими кружевными концами до пят, образуют пышную корону. Поверх повязана широкая, расшитая узором шерстяная лента с бисерной каемкой по краям. И сверху ленты — сложенный в толстый жгут старинный парчовый платок с узором из диковинных цветов.

Теперь дошла очередь до украшений. Сначала прикрепляется большая (диаметром около 25 сантиметров) конусообразная пряжка — сыльг, сверху — ожерелье с медальоном, закрывающим отверстие пряжки. Затем в два-три ряда подвески из старинных серебряных монет и несколько серебряных цепочек. Все это может весить килограммы, но это красиво, как красив предстоящий праздник.

...Вера Кейр, Аля Таро, Мария Пиле и Мария Кадаямэке кружатся, взявшись за руки, потом расходятся широкими кругами, снова сходятся. Звенят украшения. Это танец каэроянь. Затем длинная свадебная песня:

Ах ты, душенька-девица.

Что сулит тебе твой линик?

Он сулит тебе заботу,

Фартук — тяжкую работу...

Сложное кружево песни звучит слаженно и красиво. Так может звучать только песня, которую исполняют веками. Низкий голос запевалы выводит первую строфу, хор повторяет слова. Но вот высота звука меняется — исполнителям становится трудно петь. Тогда запевала делает «внезапную модуляцию» — кергютамине, начиная следующую строфу ниже, песня переходит в другую, более низкую тональность. Это традиция хоровой песни, красивая и самобытная.

Здесь говорят, что без песни ни одна женщина не выходит из дому; знание возможно большего числа песен долго считалось, да в известной мере считается и сейчас, ценным приданым. Почти на каждый важный случай жизни есть своя песня: есть песня, с которой выходят на уборку ржи, с другой — теребят лен, с третьей — выгоняют впервые весной скот в поле. Многие песни связаны с играми. Известные сетуские певцы имеют в своем репертуаре до 100 тысяч стихов и импровизаций. Например, у Марии Кютте их свыше 70 тысяч.

В деревне Трынтово мы видели, как ткут полотенца и широкие половики — кангас — с национальным геометрическим орнаментом, ткут на старинных деревянных станках, а пряжу сучат на изящном резном станке XIX века.

Плавно опускаются ножные педали неуклюжего на вид ткацкого станка, и в такт им движутся горизонтальные планки — ремизки, в глазки которых пропущены нити основы. В ловких руках мастерицы летает челнок, потом весомо хлопает деревянная перекладина, плотно прижимая друг к другу пряди уточной нити. И так раз за разом: шесть метров половика-кангаса в длинные дни крестьянской зимы, когда готовят приданое к свадьбе. Может, и не быстро идет работа, но зато кангас красив.

Ю. Холопов.

Пер Улуф Сюндман. Полет инженера Андрэ

В этот ноябрьский вечер, накануне столь важного дня в моей жизни, мы собрались с приятелями. Был не роскошный, но продолжительный ужин. Говорили все больше о писателях, таких, как фон Хейденстам, Левертин и Стриндберг, о деле Гюстафа Фрёдинга, о Бьёрисоне и Ибсене, потом разговор перешел на Нансена, а от него, естественно, на Андре.

Двадцать первого августа завершилась великая норвежская полярная экспедиция. Три года «Фрам» дрейфовал во льдах, наконец бросил якорь в гавани Тромсё, и в тот же день, 21 августа, Фритьоф Нансен, который пятнадцать месяцев шел через льды вместе с лейтенантом Юхансеном, вновь ступил на палубу своего корабля.

А 24 августа в первом часу дня в гавани Тромсё стало на якорь еще одно судно, а именно «Вирго», приписанное к Гётеборгу. На борту «Вирго» находились Андре, Стриндберг и Экхольм, с ними был разрезанный на секции и упакованный аэростат. Четырьмя днями раньше они были вынуждены оставить свою базу на Датском острове около Шпицбергена.

Все газеты мира славили Нансена как героя, говорил я. Его полярная экспедиция самая замечательная и самая успешная в истории, если не считать плавание Норденшёльда и открытие Северо-Восточного прохода. Три дня студенты Христиании не переставали пить, ходили толпами по улицам, пели патриотические песни и требовали расторжения унии со Швецией, но сперва король Оскар должен возвести Нансена в дворянский сан и присвоить ему титул графа или ярла.

Иначе сложились дела у Андре, продолжал я. Он задумал и начал самую отважную из всех полярных экспедиций, хотел достичь Северного полюса на воздушном шаре. Его провожали как героя сперва стокгольмцы, когда он вечером сел на ночной поезд, идущий в Гётеборг, потом гётеборжцы, когда он утром 7 июня вышел из гавани курсом на Шпицберген.

На Датском острове он проследил за постройкой эллинга, наполнил шар водородом и принялся ждать попутных южных ветров. У него был самый совершенный аэростат, какой когда-либо конструировался, предусмотрено все до малейших деталей. Весь мир затаил дыхание. Немецкие, норвежские, английские суда пришли к Шпицбергену и Датскому острову, чтобы туристы могли быть очевидцами старта.

И все напрасно, говорил я.

Даже гениальный инженер не может взнуздать стихии и заставить ветры воздушного океана дуть, куда ему нужно. Полярное лето коротко. К тому же страховые документы «Вирго» не позволяли судну задерживаться на Шпицбергене дольше 20 августа.

И вот 24 августа 1896 года норвежец Нансен и швед Андре встретились в Тромсё на севере Норвегии.

Нансен добился успеха, говорил я, и теперь его знает весь мир.

Весь мир, весь цивилизованный мир знал имя Андре, его планы обсуждались не только в Швеции, но и в Берлине, Вене, Риме, Америке, Париже и Лондоне. Но ему так и не пришлось обрубить причальные канаты. Он потерпел неудачу.

Никому не известно, о чем разговаривали между собой эти два незаурядных человека, один из которых прославился тем, что сделал, другой — тем, что задумал.

Мои друзья решительно осуждали поведение Нильса Экхольма. Нам уже подали кофе и пунш.

— Представляю себе, как тяжело и горько было им возвращаться в Швецию, — сказал один из нашей компании, служащий строительного департамента. — Сначала уезжаешь, и вся страна провожает тебя восторгом и ликованием, а возвращаешься в пустоту неоправдавшихся надежд и ожиданий. Он нуждался в поддержке, и от кого ее ждать, как не от своих товарищей и спутников. Стриндберг поддержал его, а доктор Экхольм оказался предателем.

Я попытался защитить Экхольма, хотя бы смягчить излишне категорические оценки.

На Датском острове выяснилось, что оболочка не такая уж герметичная, как уверял Андре. Это означало, что аэростат не мог продержаться в воздухе так долго, как было задумано.

Оказалось также, что трение гайдропов о лед и воду намного больше, чем рассчитывал Андре. Из этого следовало, что шар будет двигаться медленнее, и ему надо продержаться в воздухе гораздо дольше, чем намечалось первоначально.

Все это вытекало из исследований, проведенных доктором Экхольмом при участии Стриндберга, профессора Аррениуса и инженера Стаке, отвечавшего за водородную аппаратуру.

— Временные допуски были настолько большими, — стоял на своем мой друг-строитель, — что возражения Экхольма выглядят неосновательно, даже наивно. Какая разница, может ли аэростат продержаться в воздухе сто или пятьдесят суток, если практически можно достичь Северной Америки или Сибири самое большое через неделю после старта со Шпицбергена?

Я сказал, что Экхольм вовсе не требовал, чтобы шар мог продержаться в воздухе пятьдесят или сто суток. Но меня не хотели слушать.

— Я могу допустить, что он испугался, когда попал на Датский остров, — заметил кто-то из компании, — испугался, когда увидел шар в эллинге, испугался, когда увидел легкую гондолу и ощутил ледяное дыхание полярного ветра, когда уяснил себе, какие там страшные расстояния, и вдруг осознал, что ледяная пустыня беспощадна. Словом, понял, что прежде он не понимал, за что берется. Все это я могу допустить и простить.

— Но? — вставил я.

— Ему понадобилось непременно защищаться, он захотел оправдать свою трусость. И решил напасть на Андре. Вот чего мы не можем понять и простить. Он обвинил Андре в недостаточной компетентности и небрежной подготовке. Экхольм не ушел без шума со сцены. Он многого боялся, но сильнее всего был страх перед судом потомков. И он стал предателем. Написал вероломные письма жертвователям — Альфреду Нобелю и гётеборжцу Оскару Диксону. И настоял на никому не нужных официальных дебатах с Андре в Физическом обществе.

— Двадцать шестого сентября, — сказал я.

— В тот день, — заключил мой друг из строительного департамента, поднимая свой бокал, — стокгольмцы могли лицезреть двух в корне различных людей: большого человека и маленького человечка.

— Возможно, он написал письмо также и третьему из главных меценатов, — сказал я. — Иначе говоря, королю. Да только монархи обычно молчаливы и сдержанны.

— Кстати, когда вы осуждаете доктора Экхольма, — продолжал я, — вы забываете одну интересную вещь. А именно, что с его выходом из игры освободилась вакансия, теперь Андре нужно найти замену, третьего человека, который сможет полететь с ним на следующее лето. Вряд ли найдется много желающих парить в воздухе между небом и льдами.

Взбодренный пуншем, я составил спинками два стула, снял пиджак и взялся правой рукой за гнутые перекладины.

После чего под аплодисменты присутствующих я сделал то, что гимнасты называют горизонтальной стойкой на одной руке.

— Сколько ты так можешь выдержать? — спросил кто-то.

— Смотря сколько мне будут платить за минуту, — ответил я. И добавил: — Я отдал бы пять лет жизни за то, чтобы участвовать в полярном перелете Андре в следующем году.

Кто-то сдернул с меня правый ботинок и пощекотал мне пятку. Я потерял равновесие и соскочил на пол. Тут-то я и ушиб маленький палец, задев им полуоткрытую дверь.

Мизинец распух, это смахивало на большой синий нарыв.

Все сулило раннюю зиму. Мостовые и тротуары покрыла пелена холодного снега, он поскрипывал под башмаками, колесами и полозьями. Небо было ясное, солнце не грело, над крышами домов стояли колонны дыма.

Нога болела, мне было трудно ходить, но я никуда не спешил и даже мог позволить себе зайти в паноптикум на Кунгстредгордсгатан.

Восковая фигура Андре всегда производила на меня странное, почти отталкивающее впечатление, несмотря на отмеченное прессой портретное сходство: гладкие волосы с пробором над левым глазом, твердые скулы, усы, закрывающие верхнюю губу и уголки рта, энергичный нос, нахмуренные брови, соединенные глубокой поперечной складкой на переносице.

Панорама Андре была открыта в паноптикуме три года назад, сразу после его одиночного перелета на аэростате «Свеа» в штормовой октябрьский день через Ботнический залив у Аландских островов.

На кукле была та самая одежда, в которой Андре совершил свой полет. Говорили, будто он продал ее и научные приборы, пострадавшие при бурной посадке, кабинету восковых фигур за тысячу с лишним крон наличными.

В этот ранний час в паноптикуме было мало посетителей. Молодая девушка на контроле могла спокойно оставить свою конторку. Она подошла ко мне, приветливо улыбаясь.

Да, совершенно верно, я не первый раз в паноптикуме.

— Я все пытаюсь представить самого себя в виде такой восковой куклы в ту минуту, когда я — или кукла — водружаю шведский флаг на северном продолжении земной оси, — сказал я.

Она рассмеялась. Потом смерила меня глазами и заявила, что такая кукла обойдется недешево. Воск стоит немалых денег, даже если подбавить в него сала и стеарина.

Она явно не знала, как делаются куклы.

Патентное бюро, или Королевское управление патентов и регистрации, как его именовали с прошлого года, помещалось на площади Брюн-кеберг.

Извозчики, ожидающие седоков, уже начали строить свою традиционную снежную хижину возле большой водоразборной колонки. Фундамент из плотного снега был готов, и теперь они поливали его водой для крепости. Впрочем, они трудились без особого рвения, хорошо зная, что первый снег вернее всего быстро стает.

В патентном бюро меня принял инженер по фамилии Кюйленшерна; он попросил меня подождать, так как Андре занят с другим посетителем.

В пытливом взгляде Кюйленшерны угадывалось любопытство, и после обычных вступительных реплик он спросил, не ищу ли я места.

— Да, в известном смысле, — ответил я.

— Я ближайший помощник главного инженера Андре, — сказал он, — но я не слышал, чтобы у нас открылись новые вакансии.

Кюйленшерна проводил меня в кабинет Андре, потом вышел, пятясь, и закрыл за собой дверь.

— Инженер Кнют Френкель? — спросил Андре.

— Да, — ответил я.

— Садитесь, пожалуйста. — Он указал ручкой на потертое, расшатанное кресло, стоявшее перед его большим письменным столом.

Я сел.

— Прошу извинить меня, — продолжал он, — мне надо сперва сделать кое-какие записи. Это займет всего несколько минут.

Он наклонился. Перо заскрипело по бумаге.

Портретное сходство с восковой куклой в паноптикуме в самом деле было очень велико, но я заметил также небольшие явственные отличия: сетка мелких морщин под глазами, поперечные складки на лбу, седые волосы, особенно на висках, слегка впалые щеки, кривая складка между ртом и подбородком, признак забот или обманутых надежд, и очевидные следы усталости, которые затруднительно описать.

— У меня тут лежит ваше письмо, — сказал он.

— Ваш ответ у меня здесь, — ответил я, поднося руку к пиджаку слева, где скрывался внутренний карман.

Последовала долгая пауза. Андре испытующе смотрел на меня, но совсем по-другому, чем Кюйленшерна. Он глядел мне прямо в глаза, неподвижно сидя на стуле. Его лицо было очень серьезно.

— Я долго колебался, прежде чем написать вам, — сказал я.

— Почему?

— Наверно, боялся отказа.

— Вы инженер?

— Весной этого года окончил Высшее техническое училище.

— Почему вы хотите участвовать в экспедиции?

— Мне очень хочется быть в числе первых трех людей, которые ступят на лед Северного полюса.

— Других причин нет?

— Есть, — ответил я, — пожалуй, есть еще причина.

— Какая же?

— В своем докладе в Академии наук в феврале прошлого года господин главный инженер отметил, что дрейфующие льды и торосы в районе Северного полюса практически непроходимы для пешего исследователя. Вот почему следует использовать аэростат. Но с другой стороны, если в силу какого-либо несчастного случая придется совершить вынужденную посадку на льду, или в Сибири, или в Канаде, или в Аляске, мне кажется, я мог бы принесли пользу.

— Не люблю эту проклятую шведскую и немецкую манеру всех титуловать: «господин главный инженер» и все такое прочее, — сказал Андре.

— Я вырос в Емтланде. — продолжал я. — Снег, лед и мороз мне привычны, и я ходил выше границы леса больше, чем Фритьоф Нансен перед его знаменитым лыжным переходом через материковые льды Гренландии восемь лет назад.

После этого надолго воцарилась тишина. Андре не отрывал от меня вдумчивого взгляда.

На стене позади него висела маленькая картина под стеклом, в узкой черной рамке. Большая толпа, воздушный шар, здание с башенкой.

— Первый полет аэростата в Швеции, — сказал Андре. — Он состоялся в сентябре 1784 года, шар сконструировали барон Сильверъельм и профессор Вильке.

— Присутствовали Густав Третий и кронпринц, — добавил я. — Но последний трос перерезала королева. Шар приземлился где-то в шхерах, кажется, на острове Вермдэ. Пассажиром была кошка, она убежала в лес, и ее потом так и не нашли.

— Я купил этот рисунок в маленькой книжной лавке на Вестерлонггатан, — объяснил Андре. — Шар был водородный.

Я собрался с духом и возразил:

— Это не рисунок. Это гравюра. Многие приписывают ее Элиасу Мартину.

Андре неотступно глядел на меня.

— У господина главного инженера, наверно, есть из кого выбирать после того, как доктор Экхольм вышел из игры.

Он оторвал от меня взгляд, открыл дверцу левой тумбы стола, выдвинул ящик, достал из него папки, положил на стол перед собой и принялся их перелистывать.

— Пять докторов философии, — сказал он, — плюс один профессор, итого шесть гуманитариев. Пять офицеров разных родов войск — артиллеристы, инфантеристы, моряки. Два инженера, а с вами три, инженер Френкель. Один капитан торгового флота, один лесничий. Да еще несколько иностранцев. Но ведь речь как-никак идет о шведском аэростате, и экипаж должен быть шведским.

— Разумеется, — согласился я.

Андре аккуратно сложил письма и папки и снова убрал их в ящик левой тумбы.

Я был рад отдохнуть немного от его испытующего, придирчивого взгляда.

— Вы интересуетесь литературой? — сказал он.

— Немного.

— Занимаетесь живописью?

— Нет.

— Музицируете?

— Никогда не пробовал.

— Я побаиваюсь всех этих беллетристов, — сказал он. — Им нечего делать на полюсе.

Мы молча дошли до кафе «Оперное», там нас встретил чрезвычайно учтивый и предупредительный метрдотель.

— На улице холодно, — сказал он, — а здесь, в погребке, и вовсе чистая Арктика. Недавно пришел барон Норденшёльд, теперь вот господин главный инженер.

В самом деле, за одним из столиков обедал Адольф Норденшёльд в обществе молодой дамы и офицера.

Норденшёльд встал, они с Андре подошли друг к другу и сердечно поздоровались. Стоя посреди зала, они продолжали беседовать. Прочие посетители открыто или тайком посматривали на двух знаменитостей. Разговор велся вполголоса, но я обратил внимание на финляндский акцент Норденшёльда и лишний раз вспомнил, что человек, который на шведском судне, под шведским флагом победил льды Северо-Восточного прохода, родился и вырос в Гельсингфорсе как финляндский и российский гражданин.

Метрдотель помешкал, потом подвел меня к столику на двоих. На мне был серый повседневный костюм, и я не побрился. Я впервые попал в кафе «Оперное».

Профессор Норденшёльд возвратился на свое место, и Андре сел рядом со мной.

— Я только что говорил вам, что всем этим беллетристам нечего делать на Северном полюсе, — сказал он. — Пожалуй, стоит уточнить свою мысль. Кое-кто упорно твердит, что Андре пень, закоснелый инженер и техник. Андре никогда не читает стихов. Андре не выносит музыки. Если он и заходит в оперу, то лишь затем, чтобы найти пороки в механизмах сцены. Если Андре покупает роман, то затем, чтобы подыскать новые примеры того, как индустриализм повлиял на речь. Если он посещает вернисаж, на следующий день в скандальной хронике можно прочесть, что Андре на выставке тщетно искал чертежи новых сепараторов, турбин, электромоторов и геодезических инструментов. Кое-кто считает, что творческое воображение может проявляться только в литературе, живописи и музыке. Но кто из поэтов или живописцев обладал такой фантазией, мечтал так, как Иоганн Кеплер, или Галилей, или Ньютон, или Польхем, или Пастер?

— Или Норденшёльд, — добавил я.

— Трудно назвать человека, который сыграл бы в моей жизни такую роль, как Норденшёльд, — подхватил Андре. — Без его поддержки, без его содействия в Академии наук не было бы моей экспедиции.

Я отнюдь не презираю поэтов, художников и композиторов, — продолжал он. — Я далек от того, чтобы недооценивать их значение. Но иногда, нет, часто их занятия напоминают мне своего рода филателию. Почтовая марка может быть использована для предназначенной ей цели только один раз. Четыре года назад Британский музей в Лондоне получил по завещанию несколько килограммов погашенных марок, собранных неким джентльменом по фамилии Таплинг. Коллекция была оценена в два миллиона шведских крон. Мнимая ценность. Фикция.

Андре заказал омары, четыре маленькие порции омаров, свежего ржаного хлеба и белого вина. Я весь день не ел ничего горячего и предпочел бы расправиться с котлетой или добрым куском говядины.

— Два миллиона крон, — заметил я. — С двумя миллионами крон в банке Нансен мог бы снарядить четыре экспедиции, четыре раза вмерзнуть в дрейфующие льды полярного бассейна.

Я не привык есть омары в обществе и старательно подражал Андре, глядя, как он разбивает панцири и высасывает мясо.

Мы сидели рядом, а не напротив друг друга.

Андре поднял свой бокал.

— И на эти же деньги можно было бы снарядить от десяти до пятнадцати воздушных экспедиций на Северный полюс, — сказал он.

— Я никогда не собирал марки, — ответил я.

Андре улыбнулся во второй раз за этот день. Он откинулся назад, поднял брови, и суровые складки вокруг его рта разгладились. На усах поблескивала капелька вина.

— Но вам понятен ход моих рассуждений, инженер Френкель?

— Не знаю. Возможно.

— Подумайте, — продолжал он, — вы хоть раз слышали о художнике или поэте, которому пришла бы в голову мысль лететь на Северный полюс на водородном шаре?

— Нет, — ответил я.

— Чтобы додуматься до такой превосходной идеи, надо быть инженером.

— Или бывшим зубным врачом, — заметил я.

Андре удивленно взглянул на меня, потом рассмеялся, как будто услышал добрую шутку. Он явно не знал, что англичанин Генри Коксвелл, который был зубным врачом, а впоследствии служил в прусском воздухоплавательном корпусе, еще двадцать лет назад опубликовал подробные планы полярных путешествий на аэростате.

Я решил умолчать об этом факте.

— Жюль Верн написал роман о путешествии на аэростате, которое продолжалось пять недель, — сказал Андре. — Его книга имелась в библиотеке «Фрама». Мне рассказал об этом капитан Свердруп летом, когда он сошел на берег Датского острова и я показывал ему мой шар. Тогда же мы узнали от него, что Нансен начал свой переход по льду. На корабле читали книгу Верна и в долгие зимы фантазировали, что вот сейчас появится аэростат и кончится их изоляция. Они не слышали о моей экспедиции. Если бы ветер не подвел, они, возможно, в самом деле увидели бы шар, летящий над полярным морем.

После скудного обеда Андре заказал две большие порции апельсинового мусса и бутылочку хереса, а потом — сливочный торт и кофе с коньяком.

Видно было, что он ищет разрядки. Мне даже показалось несколько раз, что он забыл о причине нашей встречи.

Я услышал от него, что молодая дама за столом Норденшёльда скорее всего его невестка Анна, дочь генерального консула Дж. Смитта, овдовевшая два года назад.

— А лейтенант служит в Норрландском артиллерийском полку, — сказал я. — Я вырос в Эстерсунде.

— Вероятно, какой-нибудь родственник Норденшёльда, — отозвался Андре. — Я его не видел раньше. У меня хорошая память на лица.

У лейтенанта-артиллериста было узкое лицо, высокий лоб, коротко остриженные волосы, низко посаженные уши, маленький подбородок, закрученные вверх усы, внимательные, чуть выпуклые глаза под тяжелыми веками, острый нос. Голос высокомерный и, хотя не громкий, очень внятный. Держался он крайне самоуверенно и решительно.

— Я тоже до сих пор не видел его, — сказал я. — Правда, у меня слабая память на лица, но есть лица, которые трудно забыть.

— На «Свеа» я поднимался один, — рассказывал Андре. — Поневоле один. Шар был попросту мал для двоих. Иногда мне казалось, что он мал даже для одного человека. После моего последнего перелета, когда я за три часа с небольшим покрыл около двухсот шестидесяти километров, «Свеа» больше походил на сито, чем на аэростат. Это было в марте прошлого года, на земле лежал снег. Уже в первом полете я ощутил, как это несподручно — быть в гондоле одному. В одиночку аэронавт не поспевает выполнять все необходимые научные наблюдения, а ведь только они оправдывают такое предприятие. Особенно трудно ему при взлете и посадке. Я уже не говорю об управляемом шаре, с гайдропами и парусом. На моем полярном аэростате будет экипаж из трех человек. После первого же моего эксперимента на «Свеа» летом 1893 года я понял, что настоящий полет, от которого может быть толк, требует наличия в гондоле трех человек.

— Знаю, — ответил я. — Я читал ваш отчет в трудах Академии наук. Три человека: штурман, наблюдатель и секретарь.

Андре взял в руки рюмку с коньяком, согрел ее между ладонями, поднял к носу и несколько раз медленно втянул в себя воздух.

— Тогда я был новичком, — говорил он. — Но я стоял на верном пути. Да, на полярном аэростате должно быть три человека. Однако не узкие специалисты: штурман, наблюдатель и секретарь. Кто-то из них выполняет обязанности начальника, и перед каждым стоят четко обозначенные научные задачи. Но они должны также уметь заменять друг друга, ведь невозможно всем троим непрерывно бодрствовать неделю или месяц, пока длится перелет. Мне нужны два спутника, которые умели бы обращаться с аэростатом и управлять им, достаточно знающие и внимательные, чтобы вести объективные наблюдения, умеющие вразумительно записывать результат наблюдений. Еще они должны обладать мужеством и силой воли.

— Я никогда не поднимался на аэростате, — сказал я. — Но думаю, что быстро сумел бы усвоить самые необходимые правила. За научные наблюдения можете быть спокойны.

— Сила воли и мужество у вас тоже, несомненно, есть, — добавил он.

Я поднял пузатую рюмку так же, как Андре, согрел ее в руках, подержал около носа и медленно вдохнул запах.

— Теперь послушайте меня, мой дорогой Френкель, — оказал он.

— Слушаю.

— Я никого не уговариваю лететь со мной. Я не уговаривал доктора Экхольма, только предложил ему участвовать. Он согласился. Перелет не состоялся. Мы были вынуждены вернуться. После возвращения он разными способами выражал свое сомнение в том, что экспедиция вообще была осуществима.

— Знаю, — ответил я.

Андре продолжал:

— Я не уговаривал его участвовать в экспедиции и не уговаривал потом держать свое слово.

— Все это знают, — сказал я.

— То же можно сказать про Нильса Стриндберга. Я выбрал его из многих желающих. Вот уж кого не нужно было уговаривать. Он вызвался добровольно. Тем не менее он в отличие от Экхольма снова и снова заявляет, что твердо намерен участвовать и в следующем году. Я не собираюсь его уговаривать, если он за зиму или весну передумает.

На несколько минут воцарилась пауза, пока Андре доедал свой кусок торта, вытирал губы и заказывал новую порцию кофе и коньяку.

— Мое ходатайство абсолютно добровольное, — сказал я.

— Послушайте меня, дорогой Френкель. Я прочел ваше письмо, вы получили мой короткий ответ, сегодня мы встретились. Кроме того, я разными путями собирал сведения о вас.

Мы сидели рядом друг с другом, Андре говорил, обращаясь в воздух, при этом он то откидывал голову назад, то опускал подбородок на жесткий воротничок с галстуком, то изучал прочих посетителей погребка прищуренными глазами.

— Я готов включить вас в экспедицию третьим участником, взамен доктора Экхольма, — сказал он, не поворачиваясь ко мне.

Послюнив указательный палец правой руки, он начал водить им по краю рюмки, круг за кругом, пока не родился слабый, режущий ухо звук.

— Но, — добавил он.

— Какие у вас «но»?

— Сегодня вечером мы не будем окончательно договариваться. Я даю вам два дня на размышления.

— Мне не нужно двух дней.

— И все-таки я даю вам два дня на то, чтобы еще раз все обдумать, инженер Френкель. Или три дня. Вы должны отдавать себе ясный отчет в том, на что вы идете.

Его палец все быстрее скользил по краю рюмки. Губы раздвинулись в широкую улыбку.

— Вы должны ясно осознавать, что ваше решение есть ваше решение. А не мое.

— Разумеется.

— Обдумайте все, обдумайте еще раз, два раза, три раза. Мой полет — дело рискованное и опасное. Решайте сами!

Он предупреждающе поднял руку.

— Приходите ко мне послезавтра или через три дня, — сказал он. — За это время вы можете получить все нужные вам сведения об аэростате и техническом оснащении экспедиции. Получите их либо у меня, либо у господина Стриндберга. Или же у этого скептика, доктора Экхольма. Но непременно продумайте все основательно. Вы должны отчетливо понимать, на что идете. И отчетливо понимать, что вы свободный человек и ваше решение есть решение свободного человека.

— В котором часу можно прийти послезавтра? — спросил я.

— «Нью-Йорк геральд», — продолжал Андре, — большая американская газета, она принадлежит Джемсу Гордону Беннету младшему, сыну Джемса Гордона старшего.

— Это не тот ли, — сказал я, — который послал Стенли в глухие дебри Африки?

— Он предложил мне сто тысяч шведских крон, если я возьму третьим сотрудника его газеты. Сто тысяч крон. Если сложить вместе все, что уже потрачено на экспедицию, включая стоимость аэростата, эллинга, проезд на Шпицберген и обратно, не будет и ста тридцати тысяч. Я ничего не имею против американцев, скорее даже уважаю их энергию и технические достижения. Но экипаж шведского полярного аэростата, разумеется, должен быть шведским. И я послал Джемсу Гордону Беннету учтивый отказ.

Помолчав, Андре продолжал:

— Во время моего первого полета вместе с этим бесподобным итальянским норвежцем Франческо Четти я наблюдал за самим собой. Я ни секунды не колебался, перед тем как заявил о своем желании принять участие. Я не ощущал никакой нервозности до старта, только обычное, нормальное волнение, которое человек всегда испытывает, когда его ждет что-то новое и важное. Поэтому я решил провести самонаблюдение. Мне хотелось выяснить, боюсь я или нет. Этот полет я считаю первым. Правда, в Брюсселе, на выставке, я поднимался на гигантском шаре Жиффара. Но то был привязной аэростат, который осторожно пускали на небольшую высоту, если ветер был не очень сильный. Аэростат Жиффара был рассчитан на двадцать пять тысяч кубических метров водорода, в пять раз больше моего полярного шара. И в гондоле было человек сорок — сорок пять, в том числе много женщин. Да, так вот: во время перелета с Четти четыре года назад я проследил за собой. Это было в августе. Дул слабый западный ветер. Шар был небольшой, от силы пятьсот кубических метров. Отпустили чалки, и мы пошли вверх. Собралась большая толпа. Помню обращенные вверх лица, как они быстро уменьшались, пока совсем не пропали. Я контролировал себя. И убедился, что дышу спокойно. У меня не было сухости во рту, я не потел под мышками. Мы поднимались все выше. Я перегнулся через край гондолы и увидел Стокгольм — улицы, площади, дома, острова, мосты и проливы. При этом у меня нисколько не кружилась голова. В моем сознании не было и намека на страх. И однако, не исключено, что я все-таки боялся. Я обнаружил, что в начале подъема ухватился руками за два из шести или восьми стропов, словно опасался, что они лопнут и гондола полетит вниз, а я тогда удержусь за стропы. У меня пальцы побелели, так крепко я держался. Мышцы рук были судорожно напряжены. Четти тоже следил за мной. Когда мы по показаниям далеко не надежного барометра достигли шестисот метров, Четти сказал: «Господин главный инженер очень спокоен, это зловещее спокойствие». Он прекрасно говорил по-норвежски, если не считать итальянского акцента. Эти артисты воздуха, эти аэронавты-дельцы привыкли считать, что их пассажиры должны быть поражены ужасом. Я с виду был вполне спокоен и уравновешен. Словом, я разочаровал Франческо Четти.

— Свободный аэростат, как известно, передвигается с той же скоростью, что воздух, — продолжал Андре. — Конечно, я об этом знал еще раньше, и все-таки полное безветрие в гондоле поразило меня. Флаг и украшающие шар цветные ленты висели неподвижно. Аэростат поднимался медленно, с равномерной скоростью. Мои органы чувств не воспринимали ни подъема, ни нашего движения на восток. Мной владело странное ощущение, от которого я никак не мог отделаться, будто шар стоит на месте, а земля под нами уходит вниз и вращается на запад. Четти посадил аэростат на лугу возле дворца Богесунд. Сразу после посадки примчался на одноколке барон фон Хенкен. Он велел своим людям помочь нам с укладкой оболочки и угостил нас отличным обедом. В остроумной застольной речи он выразил сожаление, что может предложить нам всего-навсего фазана, который, увы, не залетает высоко.

Мы долго засиделись в погребке. Андре выглядел усталым, наша беседа — говорил преимущественно он — перескакивала с одного предмета на другой.

Он не встал с места, когда уходил профессор Норденшёльд, только поднял руку в прощальном жесте.

— Помню, как «Вега» Норденшёльда подошла к Стокгольму, — сказал он. — Это было в апреле, шестнадцать лет назад, величайший день в истории нашей страны. Двадцатью двумя месяцами раньше «Вега» начала свое плавание. Она проследовала вдоль берегов Норвегии, обогнула Нордкап, пересекла Мурманское море, миновала северную оконечность Таймырского полуострова, пробилась через все Восточно-Сибирское море, зазимовала там, где пролив Лонга переходит в Берингов пролив, и наконец достигла Иокогамы на востоке Японии. Там имелся телеграф, и Норденшёльд смог известить весь мир о том, что Северо-Восточный проход наконец побежден.

— Я был тогда ребенком, — отозвался я, — но помню, как прочел в «Эстерсундспостен» о возвращении «Веги».

— Вам двадцать шесть.

— Через несколько месяцев исполнится двадцать семь.

— А мне сорок два. Норденшёльду было сорок пять, когда «Вега» подняла якорь.

Он улыбнулся в третий раз за день, подозвал жестом официанта, попросил убрать чашки и коньячные рюмки и заказал бутылку портвейна.

— Обожаю портвейн, — сказал он и повернулся ко мне, все еще улыбаясь.

Вдруг я заметил странную особенность его взгляда. Его зрачки дрожали, бегали из стороны в сторону, часто-часто мелькая. Раньше я этого не видел, даже в его конторе, хотя мы там сидели друг против друга.

Эти бегающие глаза озадачили меня, и Андре так поспешно отвернулся, что я понял: он заметил мое смятение.

— В Токио Норденшёльда принял сам микадо Муцухито, — продолжал Андре. — Обратный путь длился полгода и стал самым долгим в мире триумфальным шествием. Впервые один корабль обогнул весь Евразийский континент.

— Может быть, наш шар долетит до Японии, — сказал я.

— Вероятность очень мала, — ответил Андре. На его лице промелькнула улыбка.

— Мой дорогой Френкель, — сказал он, — вы уже говорите «наш шар». Очевидно, вы тоже не прочь войти вечером в гавань Стокгольма, и чтобы вас приветствовали сотни тысяч ликующих людей, сверкали фейерверки, гремели пушки — верно? Можете не отвечать. Такие мечты только естественны для молодых людей. Они не противопоказаны и пожилым. Если перелет удастся, участников экспедиции Андре, возможно, будут приветствовать еще горячее, чем людей «Веги».

Я кивнул.

— А почему? — Он поднял рюмку с портвейном.

— Потому что они покорят Северный полюс, — ответил я.

— Послушайте меня. Они будут величайшими героями нашего времени не только потому, что прошли над Северным полюсом, но и потому, что осуществили невыполнимое. Я говорю достаточно понятно?

— Пожалуй, — сказал я.

— Вам дается два дня. За это время продумайте все.

Ночь, день, потом еще ночь и, наконец, еще почти целый день.

Я ходил, прихрамывая, по улицам Стокгольма.

Я плохо спал. Лежал в постели при зажженной лампе. Потолок был белый. Из четырех углов к середине тянулась сеть черных трещин, смахивающих на паутину. В углах они были четкие, широкие, словно начерченные тушью, но дальше заметно сужались, разветвлялись и совсем пропадали, так и не встретившись в центре потолка.

Я еще раз перечел книгу Нансена о его лыжном переходе через материковый лед Гренландии, этот замечательный рассказ о том, как осуществить невыполнимое.

Гренландская экспедиция Нансена с самого начала была обречена на неудачу. Упрямое безрассудство, безумная затея, ее автор совершенно не представлял себе истинного лица страшного края льдов и стужи, который он вздумал пересечь.

Гренландия, несмотря на путешествия Пири и Норденшёльда, оставалась до Нансена страной неведомого.

И выходит, в его неведении не было ничего особенного. Кто может знать что-либо по-настоящему о неизученном крае?

Отсутствие знания было исходной предпосылкой экспедиции.

Кто станет рисковать жизнью для исследования уже исследованных материков?

Нансен осуществил невыполнимое, совершил то, что считалось обреченным на провал.

Сходство между Нансеном и Андре было очевидным.

Андре считал исследование полярных областей естественной задачей для шведов.

«Норвежцы, — писал Нансен в своем письме норвежскому правительству девятью годами раньше, — не снарядили еще ни одной арктической экспедиции. И это несмотря на то, что норвежцы, без сомнения, лучше всех годятся для полярных исследований, обладают наибольшими предпосылками к тому, чтобы выносить арктический климат».

Нансен находился в том же положении, что после него Андре. Он мог выбирать себе спутников среди многих охотников.

Всегда есть люди, готовые взяться за то, что кажется невозможным, неосуществимым.

Сорок кандидатов. Нансен рассказывает об этом наверху двенадцатой страницы своей книги; цифру «двенадцать» легко запомнить. И не только норвежцы, а и датчане, голландцы, англичане, французы.

Он не упоминает о том, что был и один шведский кандидат.

Может быть, письмо не дошло, может быть, он посчитал меня настолько молодым, что даже не захотел отвечать. Мне было всего семнадцать лет.

Пусть лед, пусть снег, но, что ни говори, гренландская экспедиция Нансена была сухопутным путешествием. Правда, большая часть маршрута пролегала на высоте двух тысяч с лишним метров, при максимуме в две тысячи семьсот метров.

Воздушная экспедиция Андре представлялась мне спокойным путешествием на высоте двухсот пятидесяти метров над уровнем моря.

Зачем? Во имя чего совершать долгие и бессмысленные странствия через мертвое белое арктическое безлюдье? Что ищет человек в ледяной пустыне, где человеку невозможно жить? А Северный полюс? Что такое Северный полюс? Эта белая точка на белой плоскости? Есть вопросы, которые хочется назвать сугубо женскими. Страх пустоты, природа не терпит пустоты... Отвращение к пустоте, ненависть к неведомому и неисследованному — не типично ли это для мужчины?

Я был инженер, человек техники. Мои познания в латыни остались на уровне гимназии. Natura abhorret vacuum — кажется, это слова старика Аристотеля? Хотя он говорил по-гречески?

Проснуться зимним утром в детстве, проснуться зимним утром и увидеть на лугах и полях свежий, нетронутый снег. Одеваешься, выбегаешь, торопишься первым пройти по земле, ставшей вдруг девственно чистой.

Разумеется, радость от мысли, что ты первым ступил на Северный полюс, еще не веский повод.

Исследование и наука. Как уже говорилось, человеку трудно мириться с неизвестностью. Еще недавно шел спор, представляет ли собой Гренландия остров или часть Американского материка. Норден-шёльд полагал, что в глубине Гренландии есть леса, Нансен доказал обратное. Теперь нам известно, что полярный бассейн в самом деле бассейн, покрытое льдами море, а не вторая Гренландия. Однако в этом море могут быть еще тысячи неоткрытых и неописанных островов.

Но и наука, исследование тоже всего не исчерпывают. Наверно, есть еще что-то, что не так просто определить.

Норденшёльд приводит странный случай, который произошел во время одной из его давних зимовок на Шпицбергене.

Один плотник, по фамилии Снабб, вдруг покинул лагерь и пошел через замерзший залив на север. Он шагал решительно и быстро, как будто спешил куда-то по делу.

Его окликнули. Он не отозвался. Стреляли в воздух из винтовки. Он даже головы не повернул, упорно продолжал шагать на север.

Норденшёльд послал за ним вдогонку двоих, но было поздно, они не успели догнать его до сумерек. На следующий день два часа шли по его следам, потом их замело метелью.

Плотник ушел на север. Он не вернулся.

Это было в 1872 году.

Краткий рассказ профессора Норденшёльда о плотнике Снаббе легко истолковать неверно. Это рассказ не столько о человеке, сколько о стране света, имя которой «Север».

Наступил второй день после моей встречи с Андре. Облачная погода, юго-западный ветер, повышение температуры и нудный мелкий дождик.

На площади Брюнкеберг не было уже ни льда, ни снега, когда я вошел в здание Управления патентов и регистрации.

Как и два дня назад, меня встретил инженер Кюйленшерна, однако на этот раз он держался скромнее и не докучал мне вопросами.

Он провел меня в комнату, где стояло три-четыре кожаных кресла и кожаный диван.

Он предложил мне голландскую сигару и поднес спичку.

В комнате было два окна.

У одного из них стоял молодой человек с прямодушно улыбающимися глазами, прямодушно улыбающимся ртом, прямодушно улыбающимися, закрученными вверх усами.

У него было юношеское лицо: чистый и гладкий лоб, никаких складок или морщин вокруг глаз, округлые щеки, гладко причесанные волосы с пробором, маленькие уши, энергичный, хотя и скошенный подбородок.

Улыбка его была улыбкой очень молодого человека.

Он подошел ко мне.

Я встал.

— Кнют Френкель? — спросил он, подавая мне правую руку.

— Да, — ответил я.

Он мог не представляться, я узнал его лицо по сотням портретов, напечатанных в газетах и журналах этого года.

— Столоначальник Нильс Стриндберг, если не ошибаюсь? — сказал я.

У него была маленькая узкая кисть. Он низко поклонился.

— Рад вас увидеть, инженер Френкель, — ответил он. — Разрешите мне процитировать одну австрийскую газету. «Чтобы задумать полет на Северный полюс и обратно на аэростате, должно быть либо дураком, либо мошенником, либо шведом».

Кюйленшерна расхохотался.

Стриндберг выпрямился, по-прусски щелкнул каблуками.

— Итак, кто вы: дурак, мошенник или всего-навсего обыкновенный простоватый швед?

— Я рад с вами познакомиться, — сказал я. — Позвольте процитировать английскую газету. «Шведский народ, право же, чересчур честолюбив. Народ, который создал сведенборгианизм и гётеборгскую лицензионную систему, может позволить себе оставить часть лавров девятнадцатого столетия другому народу, пускай даже не столь отважному и славному, как сыны Тора и Одена...»

Я все еще держал руку Стриндберга в своей руке.

Его лицо представляло собой, что называется, сплошную по-детски открытую улыбку.

— Ни дурак, ни мошенник, — продолжал я. — А всего лишь обыкновенный швед датского происхождения, возможно простоватый, но скорее излишне честолюбивый.

У Стриндберга было совсем юное лицо, округлые щеки, никаких морщин на лбу, вокруг глаз и улыбающихся губ.

Мне были приятны его улыбка и веселый взгляд.

Его маленькая кисть совсем пропала в моей руке.

Неожиданно рядом с Нильсом Стриндбергом возник Андре. Должно быть, он вошел в ту же дверь, что и я.

Он поздоровался и сразу же бесстрастно осведомился, обдумал ли я все как следует.

— Мое ходатайство остается в силе, — ответил я.

Андре кивнул.

— Прекрасно.

Тем временем Стриндберг сел в одно из кожаных кресел. Он был одет элегантно, почти щеголевато. Он чиркнул спичкой, я наклонился над его протянутой рукой и зажег свою потухшую голландскую сигару.

На левом мизинце у него был массивный золотой перстень, галстук украшала булавка с крупной жемчужиной, черные туфли почти совсем скрывались гамашами из серого сукна.

Прикуривая от предложенной им спички, я вдруг подумал, что он похож на Оскара Уайльда.

— Я знал, что вы придете сегодня, а не завтра, — сказал Андре. — Вот почему я пригласил Нильса Стриндберга. Он недолго ждет, от силы полчаса.

У Андре было лицо усталого человека.

— По существу, нам бы следовало сейчас составить контракт, — продолжал он. — Но есть еще одно, не менее важное дело.

— Какое? — спросил я.

— Пойдем-ка в «Рунан» и побратаемся.

Доктор Экхольм больше не претендовал на участие в экспедиции. Я понимал, что вопрос — кто взамен него станет третьим участником — касается не только этого третьего и двух остальных, а представляет немалый общественный интерес. Это было видно хотя бы по всевозможным домыслам, которым предавалась пресса после сентябрьского конфликта между Андре и Экхольмом.

И однако я недооценивал масштабы общественного интереса.

Первой новость опубликовала «Афтонбладет», она поддерживала близкий контакт с Андре. Я купил два номера газеты — один для себя, другой для моих родителей.

На следующий день я был знаменитостью.

Все газеты Швеции, да что там — всей Скандинавии, писали обо мне, рассказывали, где и когда я родился, где учился, сообщали, что я жил в Северной Швеции. Печатали мои фотографии и похвально отзывались о моей личности, моем нраве и крепком телосложении.

Еще через день я был известен во всем просвещенном мире. Газеты Германии, Франции, Италии, Испании, России, Америки, Бразилии и прочих стран заверяли меня в телеграммах, что Андре не мог сделать лучшего выбора и что они готовы заплатить мне щедрый гонорар за путевые репортажи, причем щедрость их будет особенно велика, если им будет предоставлено исключительное право публиковать мои репортажи.

Стать предметом всеобщего внимания не за то, что ты сделал, а за то, что готов сделать.

— Привыкнешь, — сказал Нильс Стриндберг. — Весной и летом было еще хуже. Мир сперва отнесся недоверчиво к планам Андре. Но затем поверил, скепсис сменился растущим доверием и энтузиазмом. В Стокгольме и Гётеборге нас провожали как героев. Правда, скептики еще оставались. Кое-кто утверждал, что нельзя построить эллинг на голых островах Шпицбергена, на полпути между Нордкапом и Северным полюсом. Мы построили эллинг за три недели. Это был не только самый северный, но и самый крупный эллинг в мире. Это была не только самая северная постройка, но и самое большое деревянное сооружение, какое я когда-либо видел, — от основания до стропил двадцать метров, выше шестиэтажного каменного дома. Кое-кто утверждал, что практически невозможно произвести на Шпицбергене потребные для аэростата тысячи кубических метров водорода. Наш водородный аппарат действовал безупречно, и мы наполнили оболочку меньше чем за четверо суток. Мы построили эллинг. Мы наполнили оболочку. Ряды скептиков редели. Энтузиазм возрастал. Все шло, как было рассчитано. Все. Только ветры подвели — они дули с севера, а не с юга.

Арктическое лето коротко. В 1896 году летние ветры упорно дули с севера. Мы не смогли стартовать. Но мы успели стать всемирно известными не за то, что сделали, а за то, что задумали сделать. Пятнадцатого августа Андре велел наточить большие ножницы, чтобы разрезать оболочку аэростата. Через пять дней разрезанный шар был упакован, как полагается, и уложен в трюм «Вирго» вместе с гондолой, гайдропами, сетью, парусами и кольцом. Двадцатого августа началось наше прискорбное отступление. Это был тот самый день, когда газеты всего мира возвестили в экстренных выпусках, что «Фрам» и Нансен вернулись после долгого и успешного полярного странствия. Мы прибыли в Тромсё. Никто не обратил на нас внимания, ведь там находились Нансен и «Фрам». Мы двинулись на юг вдоль норвежского побережья, где каждый город, каждый рыбачий поселок нетерпеливо ждали Нансена. Мы прибыли в Гётеборг, там нас встречала горстка людей. Газеты были полны фотографий и репортажей по поводу экспедиции Нансена. Когда мы уезжали из Стокгольма, накануне нас принял король Оскар. Когда мы вернулись в Стокгольм, король уже выехал в Христианию, чтобы приветствовать Нансена и его людей. Иногда мне кажется, что Андре ненавидит Нансена, — если только он вообще способен кого-либо ненавидеть. Но тогда у него была причина для благодарности, ведь за триумфом Нансена прошла незамеченной наша неудача. Теперь, через два месяца после того, как схлынула нансеновокая горячка, публика вспомнила, что Северный полюс все-таки остается непокоренным. И публика знает, что финансовая сторона нашей новой попытки, назначенной на следующее лето, обеспечена пожертвованиями Альфреда Нобеля, Диксона из Гётеборга и некоего директора Бурмана, которого я не знаю. Шведы думают о том, что у нас еще есть возможность добиться успеха там, где норвежцы потерпели неудачу.

— Я попытаюсь свыкнуться с тем, что стал знаменит авансом, — ответил я.

Конечно, у Андре были и противники. Один из них — Георг Люндстрём, а попросту — Ерген, из газеты «Фигаро».

Однажды, когда Андре, Стриндберг и я вместе обедали в кафе, он подошел к нашему столику с рюмкой и бутылкой пунша.

— Летун Андре, — сказал он, — разрешите помешать вашей трапезе?

— Уже помешал, — ответил Андре.

Ерген опустился на стул, подставленный услужливым официантом.

— Тебя и Стриндберга я интервьюировал много раз, — сказал он. — Сейчас меня интересуете вы, инженер Френкель. Я воспринимаю вас как этакого ура-патриота. Сперва победа при Нарве. Потом злосчастное поражение под Полтавой. Победа над Северным полюсом должна стать компенсацией за Полтаву.

— Редактор Люндстрём однажды сам поднимался на воздушном шаре, — объяснил Андре. — Вместе с Феллером. Они упали. К счастью, упали в залив у Юргордена. С тех пор он не переносит воздухоплавателей.

— Ошибка, — возразил Ерген. — Я ничего не имею против тех, кто поднимается на аэростате с научной целью. Взять, например, вас, кандидат Стриндберг. Вы физик и фотограф — прекрасный фотограф. От вас можно чего-то ждать. Я снял бы перед вами шляпу, будь я сейчас в шляпе. А ты, Андре, ты никакой не аэронавт, ты летун. Стал воздухоплавателем, чтобы попасть в риксдаг. Но продвинулся не дальше Стокгольмского муниципалитета, да и то там не могли снести твоих безумств. Северный полюс? Надеешься стать членом правительства? Называешь себя либералом, а на самом деле ты краснее любого социалиста. Но нам не нужны красные члены правительства. Упрям и одержим навязчивыми идеями, словно марксист. Ветрогон на Северном полюсе? Никто не вернется живым с Северного полюса. Туда тебе, красному, и дорога. Вот только жаль кандидата Стриндберга. У него есть талант.

Газетчик поднял свою рюмку.

— Господин инженер-технолог Френкель, — говорил Ерген. — Вы обучены искусству прокладывать туннели, строить дороги и мосты, корпеть на поверхности матушки земли. За каким чертом понадобилось вам подниматься в воздух? На кой черт вам этот Северный полюс? Хотите воздвигнуть там памятник Карлу Двенадцатому? Знаете, какая мысль меня сейчас осенила? Это же первая чисто инженерно-географическая экспедиция. Затейщик и организатор: главный инженер патентного бюро. В гондоле: он же и еще один инженер-ветрогон. Финансирует: инженер-химик-изобретатель Альфред Нобель, который давно привык поднимать на воздух людей. Жаль только кандидата Стриндберга. Он талантливый фотограф.

— С тобой не соскучишься, — сказал Андре.

— Расскажи мне, — продолжал Ерген, — что делают инженеры-аэронавты, когда падают в море?

— Они тонут, — ответил Андре.

— Если море не замерзшее, — добавил я.

Наш маленький отряд пополнился четвертым человеком, Вильгельмом Сведенборгом. Он должен был следовать до Шпицбергена как запасной участник на тот случай, если Стриндбергу или мне в последнюю минуту что-то помешает лететь.

— Всякое может случиться, — говорил Андре. — Френкель споткнется на трапе и сломает себе второй палец, Стриядберг возьмет да простудится, а как раз в это время подует нужный ветер.

Мне показалось, что Стриндберг удручен назначением запасного. На мой вопрос, воспринимает ли он это как знак недоверия к нему со стороны Андре, он ответил отрицательно.

Правда, Андре не хуже меня знал, что на Стриндберга с разных сторон оказывали давление, чтобы он отказался участвовать в экспедиции.

Через несколько дней я смог сообщить Стриндбергу, что Сведенборг женат на дочери Норденшёльда и что его сделали резервным членом экспедиции по настоятельной просьбе тестя.

— А вовсе не потому, что Андре сомневается в тебе или во мне, — сказал я.

В декабре Альфред Нобель умер в своем доме в Сан-Ремо.

Прочтя об этом в специальных выпусках газет, я поспешил в патентное управление. Секретарша Андре фрекен Люндгрен (с прошлой зимы она с особого дозволения графа Хамильтона вела также дела экспедиции) сообщила мне, что он куда-то вдруг ушел. Его не было в кабинете, пальто и шляпа отсутствовали на вешалке.

На следующий день около двенадцати я отправился в его дом на Барнхюсгатаи. Мне пришлось долго стучать, прежде чем за дверью послышались шаги и голос Андре осведомился, кто там.

На нем был короткий халат, мятые брюки и шлепанцы.

Все жилье Андре составляла одна-единственная комната, в ней было тесно от мебели, стены закрыты книжными полками. Я впервые увидел его квартиру. После долгого, томительного молчания он попросил меня сходить в кондитерскую поблизости, принести кофе и хлеба.

Когда я вернулся, Андре уже успел переодеться и привести себя в порядок. Неубранную постель он накрыл покрывалом с длинной бахромой. Одно окно было раскрыто настежь.

— Ну, с чем ты пришел? — спросил он.

— Ни с чем, просто так.

— Нобель еще несколько недель назад перевел новый взнос на экспедицию, — сказал Андре. — Это я говорю к тому, чтобы ты не тревожился. Я простужен, — добавил он. — У меня мигрень. Возможно, небольшая температура. Ничего серьезного.

— Вы с Нобелем были друзья? — спросил я.

— Мы встречались много раз, — ответил он. — Знали друг друга. Но у Нобеля не было друзей. Есть такие люди, всю жизнь живут без друзей. Великие люди всегда одиноки. У Нобеля была тьма идей. Он спешил их запатентовать и завалил нас в патентном управлении работой. Из ста нобелевских идей девяносто были чистым безумием. Из остальных десяти восемь далеко опережали свое время. И наконец, две были гениальными и достаточно актуальными, чтобы создать одно из крупнейших состояний нашего времени.

— Он вложил большие деньги в твою полярную экспедицию, — заметил я.

— Но не потому, что верил в ее успех.

— А почему же?

— Потому что это была попытка осуществить что-то новое. Первые попытки неизменно терпят крах. За ними неизменно следуют вторые попытки. Они тоже терпят провал, почти неизменно. Но затем, извлекая из неудач горькие уроки, можно нащупать верные пути.

— Значит, Альфред Нобель внес средства на наш провал, — сказал я.

— Нет. На предприятие, которое он считал обреченным на провал.

Андре встал, держа чашку в руке.

— Я мог бы отправить телеграмму, но раз уж ты здесь — тебя не затруднит сходить в патентное управление и передать от меня, что у меня простуда, температура, и я смогу выйти на службу только дня через два?

— Разумеется, — сказал я.

Первого марта мы со Сведенборгом покинули Стокгольм и направились в Париж, чтобы встретиться с изготовителем аэростата Анри Лашамбром и под его руководством на практике освоить редкое искусство управления воздушным шаром.

— Мне надо бы о многом переговорить с тобой, — сказал я Андре перед самым отъездом.

Он заметно осунулся за зиму. Его волосы поредели, явственно выделялись седые пряди. Усы он отрастил так, что они закрывали не только верхнюю губу, но весь рот.

— Я занят по службе, — ответил он. — Ходатайство Юхана Петтера Юханссона о регистрации патента на новые клещи и гениальный разводной ключ заботит меня в данную минуту больше, чем полярная экспедиция. Он уроженец Смоланда.

— Есть ряд деталей, — продолжал я.

— Относительно полета на Северный полюс?

— Я хотел бы их обсудить.

— Когда вернешься из Франции и Парижа, — сказал он.

Перед отъездом из Стокгольма мы со Сведенборгом получили аналогичные памятные записки от Андре касательно представителей газет и других органоз печати: «Соблюдайте достаточную вежливость и предельную осторожность. Не отказывайте в интервью. Поскольку интервьюеры никогда не знают того, что уже известно, не бойтесь снова и снова повторять все сказанное ранее. Не опровергайте слухов без крайней надобности».

И далее: «Прибыв в Париж, расспрашивайте обо всем, что относится к управлению аэростатом и к полярным областям, не только о том, чего не понимаете, но и о том, что вам кажется понятным. Вопросы — всегда отличный способ расширить свои познания».

Продолжение следует

Перевел со шведского Л. Жданов

О путешествии Ун-Амуна, работниках царства Осириса и двойнике души «Ка»

Отдел Древнего Востока Государственного музея изобразительных искусств имени А. С. Пушкина в Москве по праву считается одним из ведущих научных центров советской и мировой египтологии. И те папирусы, статуи, надгробные стелы, маски, произведения древней живописи, керамика, изделия из стекла и металла, что выставлены в залах, — лишь малая часть сокровищ, собранных в музее. По просьбе редакции научный сотрудник ГМИИ, заслуженный работник культуры РСФСР, кандидат исторических наук Р. Рубинштейн рассказывает о некоторых памятниках древнеегипетской культуры, что хранятся в фондах музея.

«... Я провел 29 дней в гавани Библа, и правитель ежедневно посылал ко мне начальника гавани с приказанием: «Удались отсюда».

Я погрузил все, что мне принадлежало, на корабль, который отправлялся в Египет, и ожидал наступления темноты. И в то время, когда я находился на корабле, пришел ко мне начальник гавани и сказал: «Останься до завтра. Так повелел повелитель».

И вот, когда наступило утро, привели меня во дворец на берегу моря. Я нашел правителя в помещении сидящим спиной к окну. И волны великого Сирийского моря бушевали позади него.

Я сказал ему: «Да возлюбит тебя бог Амун!» Он спросил меня: «Сколько времени прошло с тех пор, как ты покинул место, где пребывает Амун?» И я ответил ему: «Пять месяцев и один день до сегодняшнего дня».

...Осенью 1891 года около местечка Эль-Хибе в Верхнем Египте был найден в земле глиняный сосуд, в котором лежали древние папирусные свитки. Несколько свитков купил русский египтолог Владимир Семенович Голенищев и вскоре опубликовал их переводы. Все свитки были частью единого повествования, текст которого оказался настолько удивительным, что до сих пор исследователи спорят не только по поводу отдельных «темных» мест, но и о том, что же такое оно вообще.

Голенищеву не удалось собрать полностью все фрагменты папируса — конец его утрачен, местами текст безвозвратно испорчен. Однако содержание папируса достаточно ясно, и о том, что написано на исчезнувших кусках, можно догадаться.

Примерно в 1060 году до нашей эры главный жрец бога Амуна в Фивах Херихор послал жреца Ун-Амуна в финикийский город Библ за строевым лесом для сооружения священной ладьи.

Ун-Амун отправился из Фив, имея при себе рекомендательное письмо и серебро для покупки леса. Но когда он проезжал дельту Нила, ему по неизвестным причинам пришлось отдать письмо правителю дельты Несубанебдеду, а серебро похитил человек, бежавший с судна на стоянке у города Дор. Правитель Дора отказался возместить украденное, так как было неясно, кто похитил серебро — житель Дора или египтянин. Ун-Амуну пришлось покинуть гавань, не имея уже не только письма, но и средств для покупки леса. Однако он продолжал двигаться на север к Библу.

Следующий фрагмент сильно поврежден, но из сохранившихся отдельных фраз можно установить, что Ун-Амуну удалось кого-то ограбить — захватить тридцать дебенов серебра — и отправиться дальше. Наконец через четыре месяца после выезда из Фив он достиг Библа.

И тут начались новые неприятности. В течение двадцати девяти дней Ун-Амун оставался в гавани, ожидая, когда его впустят в город. Ежедневно к нему приходил посланный от правителя Библа Чекер-Баала с требованием покинуть гавань. На двадцать девятый день Ун-Амуи уже собрался отплыть на судне, возвращавшемся в Египет. И именно в этот день он получил приказание остаться и явиться во дворец правителя. Чекер-Баал потребовал от Ун-Амуна рекомендацию. Увы, письмо было отдано Несубанебдеду, и Ун-Амуну стоило большого труда убедить правителя в том, что оно действительно существовало. Тридцати дебенов серебра оказалось слишком мало для уплаты за лес, поэтому пришлось отправить в Египет человека за дополнительными средствами.

Спустя некоторое время из Египта прибыли сосуды с золотом и серебром, одежда из царского полотна, папирусы, бычьи шкуры, канаты для судов, чечевица и рыба. Тогда Чекер-Баал послал триста человек рубить деревья и триста быков, чтобы вывезти лес в гавань. Наконец Ун-Амун отправился в обратный путь. Он находился еще в открытом море, как вдруг разразилась буря. Ветер прибил судно к берегам острова Аляшии.

Здесь папирус обрывается, и конец его неизвестен. Надо думать, Ун-Амун все же благополучно вернулся домой, так как до нас дошло его сочинение...

Египетские экспедиции в Финикию за деревом известны еще со времени древнего царства, с III тысячелетия до нашей эры, и поэтому само путешествие Ун-Амуна в Библ ничего удивительного не представляет. Но приключения Ун-Амуна, географические описания земель, городов и народов, увиденных в пути жрецом из Древнего Египта, сведения о политической и деловой жизни конца II тысячелетия до нашей эры — все это имеет огромное значение для науки. Достаточно сказать, что «Папирус Ун-Амуна» едва ли не единственное дошедшее до нас описание финикийских городов XI века до нашей эры — оно составлено почти на шесть веков раньше Геродото-вых рассказов о Финикии. В папирусе упоминается гавань Дор, о которой почти ничего не известно исследователям, и племя чекер, о происхождении которого до сих пор ведутся споры. Папирус свидетельствует о том, что в те времена влияние Египта среди стран восточного побережья Средиземного моря было чрезвычайно велико. Ун-Амун во время путешествия обходился без переводчика — по-видимому, тогда древнеегипетский язык был языком международным. Кроме того, Ун-Амун приводит слова Чекер-Баала, которыми правитель Библа как бы признает «первородство» Египта среди других стран: «Амун создал все страны. Он создал их после того, как раньше всех он создал Египет, откуда ты пришел. Ведь искусство вышло из него, чтобы достигнуть моего местопребывания. Ведь наука вышла из него, чтобы достигнуть моего местопребывания». А если учесть, что папирус Ун-Амуна уникальный, то есть нигде нет ни одной его копии, то станет ясно, какое огромное значение имеет этот текст для историка.

Но что же такое это повествование — официальный экспедиционный отчет или одна из древнейших в мире приключенческих повестей?

На это однозначного ответа до сих пор нет. Дело в том, что сугубо деловые сведения папируса, приличествующие, казалось бы, только официальному отчету, перемежаются с «приключенческим жанром», создающим впечатление, будто перед нами настоящая приключенческая повесть.

Исследования папируса продолжаются. В последнее время большинство египтологов, советских и зарубежных, склоняются к мысли, что это — официальный отчет конкретного исторического лица о выполнении конкретного поручения, ...который автор сознательно изложил в форме приключенческой повести.

Несколько тысячелетий назад умер египтянин по имени Нахт. В гробницу, сделанную задолго до его смерти, жрецы поставили саркофаг Нахта, и главный жрец совершил над мумией умершего множество сложнейших магических обрядов, которые должны были возродить Нахта для вечной жизни в загробном царстве. Произнося таинственные заклинания, он прикасался волшебным жезлом ко рту, глазам и ушам покойного: глаза должны были открыться, чтобы видеть, уши — чтобы слышать, рот — чтобы говорить и есть.

На лицо мумии положили картонажную, ярко раскрашенную маску, которой мастер придал портретное сходство с умершим. Эта маска тоже была магической — она была как бы двойником его души, именуемой «Ка». Двойник души Нахта в загробном царстве должен был соединиться с его телесным двойником — специально изготовленной статуей, которую тоже поместили в гробницу.

В гробницу положили также все, что сможет пригодиться для жизни в загробном царстве Осириса. И рядом с украшениями, посудой, предметами быта, оружием, драгоценностями жрецы положили маленькую статуэтку из обожженной глины. Глиняный человечек был запеленат, как мумия, но лицо и руки его были открыты. В руках, скрещенных на груди, человечек держал кирку и мотыгу, а за спиной его висела корзинка для зерна. На одежде статуэтки были выведены иероглифы: «Осирис Нахт (1 В Древнем Египте перед именем умершего всегда ставили имя Осириса, тем самым как бы уподобляя его богу), говорит он: «О, этот ушебти, сотворенный для Нахта, если Нахт будет призван, если он будет причислен ко всяким работам, производимым в загробном царстве, чтобы выполнять обязанности — сделать цветущими поля, орошать землю, перевозить в лодке песок с запада на восток — «Вот я!» — скажешь ты».

Что же символизировала эта глиняная скульптурка, «этот ушебти, сотворенный для Нахта», и что означает надпись на его одеждах?

Сотни тысяч таких человечков, открытых в древнеегипетских погребениях, хранятся в музеях мира. Само название их — ушебти — по-древнеегипетски означает «ответчик». А из текста, который почти всегда сопровождает ушебти, ясно — перед нами тот, кто должен в загробном царстве Осириса выполнять от имени своего «владельца» все необходимые работы. Египтяне представляли загробный мир точной копией земного. На земле правил фараон — в загробном мире царствовал Осирис.

Все подданные фараона выполняли повинности на царских работах, царских полях — все умершие обязаны работать на полях Осириса. В царстве фараона египетская знать свои повинности перекладывала на слуг и рабов, но в царстве Осириса все работы должен выполнять сам покойный.

Однако нелюбовь к царским повинностям на земле была так велика, что египтяне придумали способ, как избавиться от работы в загробном мире, изобрели ушебти, которые при помощи магии «должны» выполнять за покойного его обязанности.

И кто бы ни был покойный, богатый или бедный, каждый стремился «переложить» на плечи ушебти «предстоящие ему» неприятные повинности и поэтому старался как можно больше человечков поместить в свою гробницу. В одной из древнеегипетских гробниц нашли 403 статуэтки.

365 фигурок собственно самих ушебти — по одному на каждый день (египетский год имел 360 дней плюс пять дней вне года). Для такого количества «работников» потребовалось 36 десятников-надсмотрщиков, один главный надсмотрщик и один писец. Писец сидел в обычной для него позе на скрещенных ногах с развернутым папирусом на коленях, на папирусе написано число 403. Надсмотрщики стояли с бичом в руке. Большинство ушебти, хранящихся в фондах музеев, сделаны явно наспех, ремесленнически грубо, но в некоторых гробницах вельмож, высокопоставленных чиновников археологи нашли подлинные произведения искусства. И когда вглядываешься в деревянные, глиняные, каменные лица таких ушебти, видишь в них то изящество и твердость руки ваятеля или резчика, что восхищает в известных всему миру шедеврах монументального искусства Древнего Египта.

Фото И. Невелева

Последняя анаконда

Окончание. В первой части, напечатанной в № 8 «Вокруг света», шведский писатель Георг Даль рассказывал о последнем путешествии по джунглям Колумбии, где он провел лучшую пору своей жизни. Целью экспедиции была поимка гигантской анаконды.

С неба на землю

Словом «ангостура» в Колумбии обозначают узкое место на реке, теснину, и этот участок вполне отвечал своему названию. Русло становилось все уже, его стиснули крутые склоны, дальше их сменили отвесные стенки. Скалы были отполированы водой много выше теперешнего уровня реки. Сразу видно, как сильно разливается Гуаяберо, когда в горах идут ливни.

Сейчас, в засушливый сезон, вода была прозрачная, хорошо видны черные камни и топляки — палисадос; кое-где целые деревья, принесенные сюда в разгар дождей, застряли в щелях между плитами. Не доходя первого порога, мы пристали к берегу, чтобы осмотреться.

Скальные уступы стискивали пенящийся поток, загоняя его в желоба, где пз клочьев пены торчали каменные глыбы, словно зубы дракона. Пороги чередовались с заводями, посмотришь — тишь да гладь, но вот снизу пропарывает воду серо-черная коряга, делает несколько быстрых оборотов и снова пропадает. Да, такая штука запросто может пробить днище лодки.

Не одну тысячу километров прошел я по южноамериканским рекам, и были среди них довольно буйные, но мне никогда не доводилось иметь дело с таким монстром, как эта ангостура.

Мы сразу убедились, что форсировать пороги на лодке нельзя. Придется разгрузить ее, вещи перенести по берегу, а затем попытаться провести пирогу на веревках. К сожалению, не все вещи можно было тащить через здешние камни. Решили бочки с горючим и другие тяжести оставить на борту; наиболее уязвимое и ценное имущество перенесем на себе.

Привязав покрепче груз веревками и лианами, мы повели лодку вниз по бурной стремнине. Матеито сбросил свою латаную европейскую одежду и шел босиком, в одной набедренной повязке. Вряд ли нам удалось бы справиться с такой задачей без этого золотого человека. Вот он, поднявшись на скалу, руководит, выбирает единственный проходимый желоб, а вот уже стоит вместе со всеми по пояс в воде, и жилистое тело изогнулось дугой...

Мы трудились усердно, как бобры. Тянули, толкали, дергали, тащили. На иных участках удавалось продвинуться за час от силы метров на сто.

Я стоял по грудь в воде, судорожно сжимая борт долбленки окровавленными ладонями. Течение здесь было не такое стремительное. Я напрягся, приготовившись толкать лодку дальше. Кто-то взял меня за кисти.

— В лодку, профессор, — донесся откуда-то издалека голос Луиса. — Ниже порогов можно и на пираний наскочить.

Фред буквально выдернул меня из реки. Я сел па дно пироги, машинально ваял черпак и принялся вычерпывать воду. Луис, Матеито и Карлос Альберто гребли. Лодка обогнула скалу и открылся вид на широкий плес. Яркое солнце, речной простор, и никаких порогов. Никаких порогов! Пляжи, галерейные леса, ни одной скалы. Цапли стоят на берегах, в воздухе летают утки.

А вон и индеец дожидается. Мы подошли к берегу, установили мотор, Луис дернул стартерный шнур. Мотор подавился кашлем, потом родился ровный рокот. Мы слушали его, как любитель музыки слушает Бетховена. Этот звук был словно бы окончательным, неопровержимым доказательством того, что пороги ангостуры остались позади, мы вышли на просторы Гуавьяре. Да, это уже другая река...

Едва ли не самый приятный момент в таком походе — это когда можешь себе сказать, что труднее уже не будет, дальше все пойдет легче. Сейчас мы вовсю наслаждались этим моментом.

На другой день рано утром, спустившись к воде со спиннингом, чтобы добыть что-нибудь на завтрак, я застал там Фреда. Он уже сидел на большом камне и созерцал реку.

— Когда я умру и попаду на небо... — сказал герпетолог. — Ты что это хихикаешь, гроза шелешперов? Так вот, когда я умру и, конечно же, попаду на небо, я сяду там на таком же удобном камне, а какой-нибудь смазливый смуглый ангелочек будет варить мне кофе и подносить сигареты. И буду я сидеть и смотреть сверху на некоторых моих знакомых — как эти жалкие личности жилы из себя мотают, тащат лодки, вроде как мы вчера волокли, но только тащат их с полным грузом!..

Супаи има

Розыск большой анаконды идет полным ходом. Вот уже третий день мы прочесываем местность, после того как Матеито в десяти минутах хода от нашего лагеря обнаружил след супаи има (большой анаконды).

Сколько проходит анаконда за ночь? В какой мере она привязана к определенной территории? Мы знаем, что она ведет преимущественно водный образ жизни, но как далеко и на какой срок удаляется она от своего водоема? Может быть, у нее несколько своих водоемов? Трудно перечислить все то, чего мы не знаем о самой крупной в мире водяной змее.

Найденный нами след, попетляв в лесу, привел к речушке и здесь оборвался: анаконда ушла в воду. Мы прошли вдоль притока три километра вверх по течению, до того места, где русло перегораживают сложные пороги, но других следов обнаружить не удалось. Разумеется, это было все равно что искать иголку, да не в одном, а в нескольких стогах сена. Даже зоркий индеец тинигуа не сыскал никаких признаков супаи има.

Может быть, анаконда притаилась в самой речушке? Забралась в нору и лежит там. Конечно, такой змее нужна не маленькая нора, но ведь убежища, которые отрывает себе в берегах крокодил, достаточно велики!

Да, она могла просто нырнуть и лечь на дно. Сколько часов проводит анаконда под водой? У рептилий жизненные процессы протекают куда медленнее, чем у теплокровных. Особенно когда они отдыхают. Даже Фред, кое-что знающий о змеях, не берется сказать тут что-нибудь определенное. Нам остается только гадать и придумывать различные гипотезы по поводу того, что может и чего не может анаконда. Искать. Искать.

Вечерами мы обсуждаем волнующий нас вопрос: в самом ли деле исполинская анаконда (если правомерно говорить о таком подвиде) настолько редка? Или нам просто не везет? Почему нам доныне не попадаются молодые анаконды? Может, пока они не вырастут, у них есть в природе свой враг — какой это враг? Может, они в этом возрасте ведут скрытный образ жизни?

Утром третьего дня Фред вместе с нашими тремя спутниками опять уходят вверх по реке. Они решили подняться еще на два-три километра к северу. Фред и Карлос Альберто обследуют один берег. Луис Варбудо и Матеито — другой.

Изнуренный странствиями и поисками, я остаюсь сторожить лагерь. Идти с ними нет смысла, я буду им только помехой.

Проводив друзей, достаю мелкоячеистую сеть и принимаюсь за сбор образцов. Никто еще не изучал мелкой ихтиофауны этой реки. Вообще, о рыбах бассейна Ориноко известно поразительно мало. Хорошо, если ученые успеют открыть и описать все виды раньше, чем они будут истреблены. А такая опасность есть, если вспомнить, как поступает со средой человек, не вооружившись надлежащими биологическими знаниями, не уяснив себе природных взаимосвязей.

Может быть, в конечном счете удастся разумно решить гигантскую проблему снабжения быстро растущего населения Южной Америки. Мне же пока остается только брать образцы в этой и других речушках и заспиртовывать их для последующего определения.

Да, приходится убивать мелких рыбок. Конечно, куда приятнее было бы заняться, скажем, этологией — молодой наукой Конрада Лоренца и Нико Тинбергена, которая исследует поведение животных и его причины. Быть может, она позволит нам лучше понять самих себя, ведь наше родство с животными предками несомненно. Глядишь, преуспев в новой науке, мы научимся не столь зверски обращаться друг с другом...

Но пока наши познания в систематике страдают зияющими пробелами (о птицах в этом смысле мы знаем почти все, зато сколько еще неизвестно о рептилиях, рыбах и многих других отрядах); даже обыкновенный коллектор, вооруженный сетью и ружьем, может принести пользу в плохо изученных тропических районах. Систематика так же необходима, как нужна азбука для создания и сохранения литературы.

Я закидываю сеть. Но она рвется, я сажусь ее чинить, осаждаемый песчаными мухами. Не один час уходит на починку, затем я развешиваю сеть на ветках, чтобы просохла. Снимаю очки и протираю их, поглядывая на реку. Вдруг на другом берегу раздается крик выпи. Ну и голосок! Словно корова промычала. Снялась с ветки и перебралась повыше. Похоже, заметила в воде что-то опасное.

Секундой позже и я вижу: из-за лодки вниз по течению выплывает длинное тело. Невероятно длинное. Моя первая мысль — это сомы. Сейчас как раз то время, когда они идут на нерест вверх по Гуаяберо, идут колоннами шириной с полметра и длиной в несколько метров. Но ведь эта штука плывет вниз по течению, а сомы идут в обратную сторону. К тому же глаза меня не обманули, я на самом деле вижу сплошное извивающееся тело.

Над водой поднимается голова, и всем сомнениям конец. Это змеиная голова. Самая большая змеиная голова, какую я когда-либо видел. Анаконда.

Она проплывает с поднятой головой метра три-четыре, потом снова уходит под воду. Миновав лодку, длинное тело быстро плывет мимо моего пляжа, ближе к другому берегу, где глубина побольше.

В двадцати метрах ниже по течению к речушке с обеих сторон вплотную подступает лес. Берусь за ружье, но это чисто рефлекторное движение; стоит пальцам ощутить сталь, как торжествует рассудок. Такую анаконду дробью с одного, даже самого меткого, выстрела не убьешь. Кстати, не так-то просто попасть по движущейся мишени, когда она вся под водой. Подранишь змею — уйдет и спрячется. Но допустим даже, я уложу ее на месте. К чему это приведет? Анаконда утонет, А в ней весу килограммов триста, если не больше. До возвращения моих товарищей я никак не смогу ее вытащить на берег, а пираньи зевать не станут. Убийство такого экземпляра оправдано лишь в том случае, если можно его спасти для науки.

Если бы я мог выманить ее на берег и заставить атаковать меня! Может быть, тогда и удалось бы парализовать ее выстрелом. Но она не обращает на меня никакого внимания. Возможно, она вообще не ест людей, хотя при желании вполне могла бы расправиться с человеком. Возможно, я ей просто не приглянулся.

Проследить за ней, посмотреть, куда она денется? Все равно из этого ничего не выйдет. Лучше всего не пугать ее, оставить в покое. Дождусь товарищей, а там Фред что-нибудь придумает.

Анаконда исчезает вдали под нависшими над рекой ветвями. Я не сомневаюсь, что эта та самая, чей след нашел Матеито. Фред предполагал, что в ней метров восемь. По-моему, она будет побольше, но неспециалисту недолго и ошибиться.

Часа через два в лагерь возвращаются четверо охотников. Я докладываю о произошедшем. Фред комментирует не совсем академично, но в конечном итоге все же оправдывает мои действия. Да и что спрашивать с какого-то сортировщика мелкой рыбы!

...Пирога скользит будто через туннель. Берега круто обрываются в воду, и кроны высоченных деревьев смыкаются у нас над головой. В туннеле полумрак. С каркающими криками разлетаются спугнутые нами серые кряквы. Мотор сегодня отдыхает, мы работаем веслами и жестами, стараясь не шуметь. Конечно, змеи глухи, но не исключено, что они воспринимают вибрацию от мотора. Лучше не рисковать.

Русло становится глубже, берега — выше, но зато они теперь не такие крутые. То и дело над нами открываются просветы, и сверху свисают лианы с пурпурными или огненно-красными цветками. Серебристо-сизые зимородки, проносясь мимо, щебечут на пределе звукового спектра свои солнечные песенки.

Естественно, первым замечает супаи има Матеито.

Вон она, лежит на береговом откосе — часть тела на суше, часть под водой. Толстая, даже бесформенная. Не иначе ночью заглотала крупную добычу.

Речка тут широкая и прямая. Странно, что змея выбрала для отдыха место, где ее видно со всех сторон. А впрочем, при таких размерах кого из лесных обитателей ей бояться?

Осторожно причаливаем к берегу по соседству. Матеито и Карлос Альберто прыгают на сушу и углубляются в лес, совершая обходный маневр. Первый несет несколько саженей каната из лиан, второй взял наши самые толстые веревки. Выждав немного, Лупе Барбудо медленно, осторожно подводит лодку ближе к змее.

Фред, изменив своему любимому малокалиберному оружию, заряжает оленьей картечью ружье двенадцатого калибра. Но он мыслит вполне здраво. Когда я проверяю свой штуцер, мой друг шипит мне:

— Что бы ни произошло, не стреляй в голову!

— Только в самом крайнем случае, — шепчу я в отпет, чтобы подразнить его. — Все-таки наша жизнь дороже.

Герпетолог качает головой, точно я его не убедил.

Осталось метров двадцать. Анаконда кажется еще больше, чем прежде. А вон на берегу и наш десант; змея их не видит. Они уже обвязали свои веревки одним концом за толстые стволы, на другом конце сделали петли-удавки. Собираются набросить арканы на шею анаконды, раньше чем мы откроем огонь.

Работа не для слабонервных. А без арканов змея может уйти в реку, и поминай как звали. Это было бы чистой катастрофой после стольких недель поисков.

Луис разворачивает пирогу так, чтобы нам с Фредом было удобнее стрелять, если анаконда примется слишком бурно возражать против наших посягательств на ее личную свободу.

Вот Матеито крадется вперед, держа аркан наготове. Его движения напоминают замедленное кино. Что-то у него получится?.. Кажется, ровным счетом ничего. Пока голова анаконды прижата к земле, невозможно накинуть ей веревку на шею. Надо как-то заставить змею сдвинуться с места.

Луис машет веслом, пытаясь привлечь ее внимание. Какое там... Анаконда остается недвижима. Дремлет, переваривая пищу. Или что-то задумала, готовит сюрприз нарушителям спокойствия?

На берегу качается ветка: это Карлос Альберто «пугает» змею. По телу анаконды — во всяком случае, по первым двум-трем метрам — как будто пробегает трепет. Но голова по-прежнему лежит на земле. Поднимаю штуцер, прицеливаюсь. Фред знаком велит мне подождать. Что ж, ему лучше знать.

Вдруг Карлос Альберто кидает палку прямо в морду чудовищу. Терпению змеи приходит конец, она с поразительной быстротой поворачивается к воде и буквально стекает вниз по откосу, отрывая при этом голову от земли ладони на две. Большего и не надо. Матеито бросает свой аркан и рывком затягивает петлю. Несколько секунд — и на шею анаконды накинута вторая веревка.

Дальше события развиваются так быстро, что трудно уследить. Огромная, ленивая, разморенная рептилия внезапно оживает. Представьте себе взбесившийся пожарный рукав полуметровой толщины!

Змея устремляется к воде, но веревки ее останавливают, и она взмывает вверх метра на два. Фред стреляет раз, другой. Я стараюсь поймать на мушку середину бешено извивающегося змеиного тела, чтобы поразить позвоночник подальше от веревок. Но анаконда так мечется, что мне остается только ждать.

А змея уже изменила тактику, она идет в атаку. Голова, как наконечник копья, летит вверх, и Карлос с Матеито прячутся за деревья. Атака тут же прекращается, анаконда опять отступает к реке.

Одна веревка натягивается до отказа и рвется. Теперь только канат из лианы удерживает змею.

Вдруг Фред выпрыгивает из лодки на берег. Этот поразительный человек подбегает к беснующейся анаконде, хватает брошенную ему индейцем веревку и ловко накидывает ее на шею змеи! Карлос Альберто живо обматывает другой конец веревки вокруг дерева. Змея делает выпад, но Фред отскакивает, и анаконда промахивается.

Наконец-то мне удается прицелиться. Я нажимаю спуск, перезаряжаю, целюсь опять. Но второй выстрел явно не нужен. Голова и полтора метра длинного тела безвольно упали на землю, хотя все остальное тело продолжает корчиться. Разумеется, выстрел убил анаконду, но она такая длинная, что весть об этом не сразу дошла до всех ее частей. Обе веревки натянуты, как скрипичные струны. Проходит не одна минута, прежде чем движения змеи становятся настолько вялыми, что можно планировать следующий ход.

Отвратительно?.. Да, конечно, теперь есть время подумать и об этой стороне дела. Убивать всегда отвратительно, тем более когда смерть не мгновенна. И мы ровным счетом ничего не можем сделать, чтобы ускорить события, положить конец этим конвульсиям. Хребет перебит, анаконда мертва, как мертва курица с отрубленной головой. Можно выпустить в нее еще пять пуль, и ничего не изменится. Все дело в том, что у рептилии, и особенно у змеи, процесс умирания протекает не так, как у теплокровных. Но мне от этой мысли ничуть не легче.

Причаливаем лодку и впятером беремся за обе веревки, чтобы вытащить на берег всю нашу добычу. С таким же успехом мы могли бы тянуть вросшее в землю дерево. Анаконда обвила хвостом какую-то корягу под водой, и все наши усилия впустую.

— Этот червь-переросток мертв, никакого сомнения, — говорит наконец Фред, вытирая лоб. — Только он сам еще этого не уразумел. Предлагаю разбить здесь лагерь и подождать, пока червь как следует не осознает, что случилось.

Никто не возражает.

Гляжу на часы. Десять минут десятого по среднеколумбийскому времени. Но лишь после двух часов дня сопротивление змеи ослабевает настолько, что нам удается вытащить наш роскошный экземпляр под деревья и приступить к обработке.

Фред решил взять не только кожу, но и скелет. Чтобы потом не было споров о размерах нашей анаконды. Естественно, мы первым делом растягиваем змею и тщательно замеряем рулеткой.

— Восемь метров сорок три сантиметра, — объявляет герпетолог с довольной улыбкой. — Не так уж плохо. Во всяком случае, побольше максимума, о котором писал Дитмарс. Но и рекордом это не назовешь. Есть экземпляры покрупнее. Намного крупнее. — В его голосе звучит что-то вроде тоски. Опять недоволен? Надо же.

Мы беремся за ножи. Не просто снять кожу с такого чудовища. Голову наскоро очищаем и засаливаем вместе с кожей. До чего же маленький мозг у анаконды! Нам не удается извлечь его целиком, но приблизительно вес определить можно. От силы тридцать граммов. На каждый грамм — не меньше десяти килограммов тела. Невольно вспоминаются драконы юрского и мелового периода. Они тоже не отличались высоким интеллектом.

Конечно, и внутренности представляют интерес, однако всего заспиртовать мы не можем, поэтому отправляем их в реку, но сперва исследуем содержимое желудка.

Очковый кайман длиной около ста восьмидесяти сантиметров... Грудная клетка раздавлена, позвоночник переломан. Змея, способная целиком проглотить такого каймана, пожалуй, и с человеком справится. Не удивительно, что анаконда сперва была вялая: вон как живот набила. Возможно, нам только потому и удалось ее добыть. Более философски настроенный автор, вероятно, предложил бы тут читателю несколько нравоучительных суждений о вреде обжорства...

С каким наслаждением мы искупались в тот вечер! Осторожности ради на берегу, поливая друг друга из черпака. Меня отнюдь не манило нырнуть в речку, где пираньи и прочие аборигены, наверно, вошли в раж, отведав того, что мы выбросили.

Интересно: они не тронули убитую анаконду, когда мы ее вытаскивали из воды. Может быть, им ее запах не нравится? В одном из притоков Магдалены я пробовал удить на крокодилье мясо. Никто не клюнул. Но ведь я сам однажды видел, как раненый крокодил спасается на берег от пираний... Вот и разберись тут, что к чему.

Все интересующее нас уложено в лодку. Остальное — грифам. Пускаем мотор и идем по притоку вниз к большой реке. Собранный нами материал сложен на носу, накрыт брезентом и пальмовыми листьями. Он уже занимает немало места.

Позади меня сидит Матеито. Я оборачиваюсь, предлагаю ему сигарету. Немного погодя показываю на наш багаж и говорю чуть ли не единственные слова, которые знаю на его языке:

— Супаи има, има.

Индеец отвечает не сразу.

— Супаи има, има — нет. — Он качает головой, смотрит на наши свертки и объясняет: — Супаи има.

Снова пауза, наконец сигареты выкурены, тогда Матеито указывает подбородком вперед и говорит:

— Супаи има, има!

Он считает, что мы не нашли настоящую Большую Анаконду. Встреча с ней еще предстоит. Вот так.

Супаи има, има

Фред и Карлос Альберто вернулись. Они побывали в Боготе, отвезли в столицу собранный нами материал. Заодно Карлос Альберто залечил укусы, полученные от одной из двух молодых анаконд, пойманных нами на Гуавьяре. Попав в клетку, она вознамерилась съесть свою подругу по несчастью, препаратор вмешался и был награжден двумя укусами.

Мы пополнили свое снаряжение, я прочел самые важные письма и свежие газеты, отведал «цивилизованной» пищи, выпил стопочку разбавленного виски. Теперь снова идем вниз по реке, выслеживая настоящую большую анаконду. Время поджимает. Пока что нам повезло с погодой, но сезон дождей уже на подходе, а тогда конец всем работам до следующего года.

Сегодня мы должны подойти к тому месту, где в реку вливаются воды из обширных болотных озер. Эти озера не показаны ни на одной из известных мне карт. Матеито узнал о них от тестя Геронимо. Старик индеец рассказал про большое озеро, на котором он держит лодку, хотя сам редко туда наведывается, потому что там собираются злые бесы.

Вот и рукав, соединяющий реку с болотами. Первым его обнаруживает всевидящий Матеито. Нелегко отыскать ворота озера духов: устье притока совсем закрыто кустами. Правда, в это время года прибрежный лес обычно не такой зеленый, но непосвященный человек может и не заметить этого. Или отнести за счет близости реки. Во всяком случае, Матеито оказывается правым. Как и следовало ожидать.

Разбиваем лагерь на песчаном берегу. Фред, Луис Барбудо и Матеито отправляются вдоль рукава на разведку. Хорошо бы подняться на пироге возможно выше — надежно укроем ее от чужих глаз, пока будем обследовать озеро, и не так далеко тащить на себе снаряжение.

Там, где живут только некрещеные индейцы, краж бояться нечего. Но здесь, у большой реки, слоняется всякий народ. Вспоминаю, что мне однажды сказал мой незабвенный друг Хаи из племени намби, когда мы еще были молодые и ходили на медведя в предгорьях Западных Анд:

— Понимаешь, старший брат, из наших людей никогда не выйдут настоящие христиане: мы не умеем ни врать, ни воровать.

За два часа до заката разведчики возвращаются. Усталые и голодные, зато с добрыми новостями. Километра три можно пройти на лодке, дальше путь преграждает бурелом. Мы стоим на пляже и совещаемся, в это время до нас доносится рокот мощного мотора. Матеито молча забирает свой узелок и ружье и удаляется в лес.

Через несколько минут из-за поворота появляется большая лодка, полная людей. Она пристает к берегу рядом с нашей долбленкой. Пассажиры выходят. Патер из ближайшего селения я его служка, румяный полицейский чин — капрал, восемь жандармов и два рыбака: проводники и чернорабочие. Миссионерская экспедиция за душами индейцев.

Чин подходит к нам и справляется, кто мы. Предъявляем ему наши документы и рекомендательное письмо губернатора. Прочтя письмо, он становится малость вежливее. Просит показать разрешение на оружие. Ему явно приглянулся мой штуцер, но бумаги в полном порядке, не придерешься. Затем он осведомляется, не встречались ли нам индейцы. Услышав отрицательный ответ, говорит:

— Если встретите, стреляйте! Это опасный и коварный народ.

Я смотрю на патера, он ухмыляется и кивает. Н-да, вот так обращают в праведную веру индейцев в шестидесятых годах нашего века... Невольно вспоминается миссионерский гимн, который я слышал в молодости. О путешественнике в этом гимне говорилось, что он странствует под защитой охранных грамот и винтовок, а вот миссионер идет впереди него тихо и скромно, имея только топор и ложку.

Я ни разу не видел миссионера, работающего топором. Зато частенько наблюдал, как они орудуют ложкой. В чужих котлах.

Великолепная компания отправляется дальше. Гул мотора смолкает вдали, после этого мы переносим лагерь на скрытый кустами рукав. Выходит Матеито. Он стоял за деревом в десяти шагах от нас и, наверно, все слышал. Что ж, ему это полезно.

Рано утром следующего дня, пройдя на лодке половину пути до озера, делим между собой ноши, остальное прячем в лесу. Товарищи настаивают на том, чтобы я шел впереди с ружьем, они возьмут снаряжение. Я понимаю, что это просто уловка с их стороны, они берегут меня. Но не спорю: никуда не денешься, мои силы уже не те, что прежде.

Три километра. Казалось бы, недалеко. А вы попробуйте одолеть их в тридцатиградусную жару, пробиваясь сквозь тропические заросли с ношей за плечами. Правда, я расчищаю путь мачете, но все равно моим товарищам приходится не сладко.

Вот и берег озера. Мы принимаемся искать лодку старика. Конечно, ее находит Матеито. Она тщательно замаскирована сухими пальмовыми листьями. Должно быть, целый отряд индейцев оттащил ее волоком на катках подальше от воды, чтобы спрятать в укромном месте. Мы тоже делаем катки и спускаем лодку к воде.

Широкое озеро со всех сторон окаймлено дремучим лесом. Блестящие водные зеркала чередуются с полями водных гиацинтов. Цветки — словно лиловые облачка над плавучим ковром из листьев и корней. Тут и там торчат темно-зеленые кочки камышей, на плоских мысочках и островках стоят деревья.

Вижу поблизости на воде нечто похожее на кусок коры. Глаза и конец морды небольшого крокодила. Похоже, он понял, что обнаружен. Стоило мне протянуть руку за ружьем — на пробу, вдруг в этой глуши рептилии не успели еще узнать, что такое человек, — как он уходит вглубь и исчезает.

Луис Барбудо устраивает из листьев навес над нашими гамаками. Карлос Альберто, сидя на корточках, нарезает мясо капибары для копчения. Фред и Матеито ушли искать анаконду. Возвращаются и докладывают, что обнаружили только следы. Завтра начнем систематические попеки.

...Раннее утро. Туман над озером, легкая, нереальная мгла, пронизанная лунным светом, наполненная птичьими голосами. С другого конца болота доносится доисторический рев. Буйный, свирепый и в то же время какой-то тусклый звук. Наверно, так вызывали друг друга на бой, древние ящеры в ту пору, когда предки человека еще не успели стать полуобезьянами; сидели на деревьях этакие волосатые насекомоядные и дрожали, глядя, как внизу ревут и дерутся драконы.

Теперь потомкам ящеров приходит конец. И потомки насекомоядных должны что-то сделать, чтобы спасти их, — ведь крокодилы нужны для естественного баланса в больших тропических водоемах...

Рассвело, можно отчаливать. Лодка узкая-узкая, сел и сиди, уже не поменяешься местами, даже размяться нельзя, если ноги затекут.

Матеито рулит. Карлос Альберто и Луис гребут. Мы с Фредом сидим спина к спине, потому что в этой лодке не развернешься и можно стрелять только влево.

Три часа пополудни. Обследовано больше половины озера. Воздух неподвижен, жарища — хоть хлеб пеки. Несмотря на пробковый шлем, у меня голова раскалывается от боли, поташнивает. Не иначе старая малярия напоминает о себе. А может быть, новую подцепил. Как бы то ни было, самочувствие отвратительное. Сейчас бы лежать в гамаке...

— Все равно сегодня все озеро не осмотрим, — не выдерживаю я в конце концов. — Супаи с ним, пошли обратно в лагерь. Пойдем мимо того островка, сократим путь.

Никто не возражает. Легким движением кисти Матеито заставляет наш «стручок» развернуться вправо.

Встреча происходят посреди озера, возле гиацинтового поля. Матеито вдруг с шипением втягивает в себя воздух. Это сигнал тревоги и в то же время знак крайнего удивления. Потом он показывает подбородком. Я поворачиваю голову и вижу. Ее.

Супаи има, има. Никакого сомнения. Она плывет в противоположном направлении. Нас не разделяет и десяток метров, но анаконда даже не глядит в нашу сторону. Она слишком велика, ей некого остерегаться. Исключая человека...

Никто из нас не видел еще такой огромной анаконды. Она длиннее лодки, а в лодке десять с половиной метров. Толщина соответственная.

Плывет под водой, извиваясь, будто уж. Только голова время от времени приподнимается над поверхностью. И я вижу холодный глаз. Он кажется слепым, как это нередко бывает со змеиными глазами при определенном освещении.

Анаконда идет справа от лодки. Моя сторона. Приклад к плечу. Двустволка заряжена оленьей картечью, надо целиться в основание головы. Сижу наготове. Как только голова снова покажется над водой... Вот она. Прицеливаюсь. Но что-то заслоняет от меня мушку: смуглая рука Матеито легла на ствол ружья.

Легкий всплеск, анаконда исчезает и уже больше не показывается. Вижу, как по гиацинтовому ковру пробегает извилистая волна. Дальше начиняются густые, непроходимые камыши.

Удивленно смотрю на индейца. Что он — с ума сошел?! Столько месяцев искали, наконец нашали гигантскую змею, и вдруг Матеито не дает мне стрелять! В его ответном взгляде угадывается улыбка. Он берет утиные потроха, припасенные нами для наживки, и бросает в воду. В тот же миг со всех сторон слетаются темные силуэты. Мелькают желтые бока с темными крапинками, короткие челюсти рвут кровавую добычу.

Пираньи. Притом не маленькие, обычные, а величиной с леща весом один-два килограмма.

Убей я здесь большую анаконду, пираньи, несомненно, разорвали бы ее в клочья. А что сталось бы с нами, если бы змея — вполне вероятный случай — конвульсивным движением опрокинула лодку и вывалила нас в гущу прожорливых хищниц?

Разумеется, Матеито правильно поступил. Но до чего трудно это признать!

— Ладно, — говорит Фред. — Во всяком случае, мы знаем, что она здесь. Будем продолжать поиск, пока не найдем ее в надлежащем месте, при надлежащих обстоятельствах. Это великое счастье, о сортировщик мелкой рыбы, что ты не выстрелил. Вот было бы досадно, если бы такая редкость досталась проклятым пираньям. Не отчаивайся. Пусть пока плавает. Ведь будут, как говорится, еще поезда...

— Может быть, — отвечаю я.

Хотя знаю в душе, что мне-то уже не бывать на болотных озерах у реки Гуавьяре.

Эпилог

Не один год прошел с тех пор, как мы выслеживали на Гуавьяре гигантскую анаконду и нашли ее, да не смогли взять. Наша компания распалась.

Фред, как и раньше, профессор университета, и Карлос Альберто, если не ошибаюсь, по-прежнему помогает ему. Может быть, им уже удалось взять большую анаконду, но я об этом пока не слышал. Не сомневаюсь, однако, что в один прекрасный день они ее добудут.

Луис Барбудо несколько лет работал мотористом в Северной Колумбии. Потом уволился и вернулся в льяносы. Больше мне о нем ничего не известно.

Агапито, последний вождь тинигуа, решил в конце концов отправиться в Боготу, чтобы просить президента республики помочь вымирающему племени. Томми посадил его на свой старый самолет. В пути Агапито умер от паралича сердца.

Матеито погиб как жил — в лесу, вольным человеком. Подробностей не знаю.

Из всего племени тинигуа осталось лишь шесть человек. Четверо мужчин и две женщины, давно уже неспособные рожать. Бесследно исчез целый народ вместе со своей культурой и языком.

Это были гордые люди. Они не дали себя поработить, не пожелали стать «христианами». Поэтому за ними не признавали человеческих прав. Поэтому миссионеры вкупе с полицией и солдатами охотились на них, как на диких зверей. Поэтому им пришлось умереть. Поэтому память о них стерта с лица земли.

Такое же христианнейшее истребление грозит другим племенам: карихона, куива, кубео...

Что до меня, то астма и слабое сердце навсегда закрыли мне дикие дороги. Но они не могут лишить меня воспоминаний. Некоторое время я еще смогу сидеть под деревом и рассказывать тем, кто меня пожелает слушать. Если кто-нибудь не пожалеет дерева для старика.

Спасибо за все, что мне выпало увидеть, услышать и пережить. Спасибо, жизнь.

Георг Даль

Перевел со шведского Л. Жданов

Мои соседи — волки

От избушки к озеру спускалась пробитая моими сапогами глубокая торфяная дорожка. От озера дорожка поднималась по тростнику, крапиве, малиннику, смородине и сворачивала к выскобленной дождями и ветром двери. Каждое утро я открывал эту дверь, выпускал на прогулку пса, брал полотенце и спускался вниз, к лодке, умыться.

...До лодки оставались метры, я поднял глаза и увидел волчицу.

Волчица смотрела на меня внимательными глубокими глазами умной собаки, которая не знала, что такое наказание. В глазах волчицы не было того хищного огонька, о котором рассказывают страшные сказки. Она долго и пристально всматривалась в меня, потом чуть наклонила голову, будто желала еще раз и немного со стороны увидеть, что за существо поселилось в тех краях, где положено жить только ей.

Мы расстались спокойно. Волчица отступила на полшага, повернулась и, не прячась, открыто и независимо ушла от лодки берегом озера. Потом она перепрыгнула через ручей, потом я еще раз увидел ее серую шубу, мелькнувшую на противоположном берегу озера.

Первый раз об этой волчице я услышал год назад. Я жил тогда в небольшой лесной деревушке. Эта деревушка числилась нежилой, и, кроме меня, здесь были лишь два пастуха, собаки и стадо телушек, которых отправили в лес на все лето пастись на богатых лесных клеверах.

Лето клонилось к закату, к лесной деревушке все ближе и ближе подходила осень, густели ночи, холодней становилась вода в озере, чаще стали подниматься над лесом стаи журавлей.

Первое известие о волках принесли пастухи. Неподалеку от нашего озера они встретили следы волчицы и двух волчат. В этот вечер я поднялся на бугор за деревней и несколько раз предложил волкам на их собственном языке ответить: где они и сколько их тайно путешествует по округе?

Подражать вою волчицы я умел не очень чисто, а потому преподнес свое предложение голосом волка-самца. Эхо долго носило над вершинами елей мой вой, потом тайга успокоилась, и я снова повторил свой призыв.

Я подвыл третий и четвертый раз, но мне снова никто не ответил. Я вернулся в деревушку и успокоил пастухов, что волки, видимо, случайные, проходные, и что бояться их не стоит. Пастухи внимательно выслушали мои доводы, но тут же после чая уселись забивать в старые, позеленевшие гильзы сумасшедшие заряды пороха.

В этот раз на порох дроби не полагалось — выстрелы предназначались только для вежливого предупреждения хищникам. После таких предупреждений, произнесенных прямо с крыльца, на пол избы сыпалась давно высохшая замазка и глухо потрескивали оконные стекла.

Что подействовало тогда на волков: то ли фальшь моего голоса, то ли громовые выстрелы в небо, но обнаружить новые следы непрошеных гостей в последующие дни никому из нас не удалось. В деревушку снова пришла тишина. Мирная тишина жила с неделю, но в конце недели волки снова удостоили нас своим вниманием.

За озером завыла волчица. Она выла высоким, жутким голосом, будто кого-то звала. От такой песни становилось одиноко и страшновато рядом с темной стеной сентябрьского леса. Волчица еще раз повторила свой призыв, и опять ей никто не ответил.

Зная в общих чертах осеннюю жизнь волчьей семьи, я мог ожидать в ответ на вой волчицы голос волка-самца, скулеж молодых, прибылых волчат, родившихся в этом году, или почти поставленные тенора волков-переярков, старших детей волчицы, которые появились на свет год назад...

Туман совсем затянул озеро, спрятал крыши наших домиков, а я стоял на холме за деревушкой и слушал ночной лес. Волчица по-прежнему выла в одиночестве.

Снова, как и в прошлый раз, я приложил ладони к губам и затянул требовательную песню волка-самца. Я окончил песню, переждал эхо и снова повторил вон. И почти тут же из дальнего конца озера мне ответила волчица. Прошло три, пять минут — и я еще раз на волчьем языке объявил о своем желании встретиться с ней.

Последний раз волчица ответила мне оттуда, где оканчивался лес и начинался выпас для скота. Дальше она не пошла.

На следующее утро я отыскал следы ночного визита волков и еще раз убедился, что ответила мне, постороннему «волку-самцу», волчица лишь потому, что рядом с ней не было отца ее волчат... Рядом с волчицей не оказалось и ее прошлогодних детей, волков-переярков. Только два прибылых волчонка следовали за матерью в ночном походе. Этот поход начался где-то в тайге и продолжился далеко на север от нашей деревушки.

Казалось, после ночного визита волков в нашем лесу ничего не изменилось. Так же беззаботно разгуливали телушки, так же благополучно собаки совершали свои лесные походы, но к пастухам пришла настоящая тревога. Днем они стали внимательней следить за стадом и не совсем спокойно ждали следующую пятницу. Именно пятницу.

Сначала появление волков в эту зиму у нашей деревни по пятницам казалось мне случайным совпадением, но пастухи говорили об этом вполне серьезно, и следующая неделя полностью подтвердила их предсказание — волчица вновь посетила наши места в ночь с пятницы на субботу...

Еще с вечера мы закрыли в избах собак и чутко прислушивались к таежной тишине... Вой повис над озером с первой ночной звездой. Он жил недолго, но был еще тоскливей, чем на прошлой неделе. И снова в ночном концерте принимала участие только волчица. Она по-прежнему отвечала мне, но уже не так смело шла в мою сторону.

Постепенно волчья пятница стала для меня законом волков. Волки никогда не задерживались долго на одном месте, они всегда куда-то шли, торопились, их маршрут, видимо, был точно расписан, все охотничьи угодья надо было обойти в положенный срок, строго придерживаясь того расписания, в котором за нашей деревушкой значилась только ночь с пятницы на субботу.

Эти пятницы не приносили нам никакой беды, но из других мест стали поступать неспокойные сведения. Совсем недавно погиб хороший охотничий пес. Потом волки сунулись было к стаду овец. Иногда серых охотников удавалось увидеть, и всякий раз во главе отряда шла крупная быстрая волчица.

Хотя и редкие, но достаточно точные сведения позволили мне в общих чертах нарисовать тот маршрут волков, по которому они следовали в течение недели. Этот маршрут начинался и заканчивался на нашей деревушке, и такой четкий круг волчьего пути приводил меня к сравнению волчьих походов с путями передвижения тигров в индийских джунглях...

Охотник в Индии, взявший на себя миссию избавить жителей глухого селения от тигра-людоеда, никогда сразу не торопился к месту происшествия. Прежде всего он приобретал карту окрестных мест и, сидя в своем кабинете, тщательно наносил на нее путь передвижения тигра, который отмечался в джунглях очередными жертвами. Такая неторопливость могла показаться чуть ли не преступлением, но другого выхода не было — людоед все еще шел своим кругом, который охотник пока не знал. Но вот круг замкнут, расписание передвижений животного известно — и охотник выезжает в джунгли, чтобы привести приговор в исполнение.

И вот год назад в пустой лесной деревушке я тоже частенько подумывал о ружье, когда разбирал маршруты волков.

Отношения с этими животными складывались у меня очень сложно, и в этом, пожалуй, прежде всего было виновато одно впечатление военного детства.

Мы поселились тогда в уральском селе и, как подобает вновь прибывшим, начали постепенно изучать законы местной жизни. Вот здесь-то мне и пришлось впервые узнать с волках.

Безусловно, волки были в округе и до войны, но тогда были и охотники, и эти охотники, и их ружья сдерживали, видимо, волков. Но вот люди отступили, отложили на время ружья, и волки ворвались в село... Утром по дороге в школу мы находили следы волчьей стаи, находили оброненные в спешке остатки волчьей трапезы, и по клочкам собачьей шерсти с горечью узнавали, что на обратном пути нас уже не встретят ни Дружок, ни Жучка.

По утрам мы жались у крайней избы, поджидали запоздавших, зажигали самодельные факелы и не слишком смело отправлялись в школу по той дороге, которая стала принадлежать волкам. Моя память еще и сейчас прочно держит густую метельную тьму декабрьского раннего утра и далекие и близкие вереницы факелов, по которым можно было безошибочно определить, из какой деревни движутся в школу ученики.

И вот это первое детское впечатление словно наложилось на тяжелые воющие ночи прошлогодней глубокой осени, когда ветер ломился в дом, рвал крышу, гремел дверью, когда на небе не было ни луны, ни звезд и когда крик о помощи никуда и никогда не дойдет.

Последняя встреча с волками произошла в прошлом году уже зимой. Тогда я спутал дни, у меня не работал приемник, я забыл нанести на краю стола очередную зарубку, которой отмечал каждый новый вечер, и почему-то уверенно считал, что волки в этот раз все-таки изменили своему маршруту. Но они снова оказались верными себе — вдруг нагрянули ко мне и снова ушли.

С вечера я кинул на бугор за деревней клочок клевера и с появлением луны выбрался на улицу, чтобы дождаться зайцев. Я стоял, прислонившись к стене старого амбара, и любовался серебристо-седой хребтиной косогора. Оттуда, из-за косогора, вот-вот мог появиться быстрый пушистый зверек.

Заяц должен был показаться мне сначала голубым призраком. Он обязательно немного постоит и потом осторожным шариком скатится вниз, ко мне, к клеверу.

Луна уже немного прошла вперед и вот-вот должна была появиться у моего левого плеча. Стоило повернуть голову, и я увидел бы ее, белую и чистую луну жесткой зимы. Но поворачивать голову не хотелось. Мороз был у щек, у носа и настойчивыми язычками уже заползал под куртку. Морозные струйки холодно копошились на спине под рубашкой, и стоило шевельнуться, как они тут же разлились бы по всему телу.

Еще немного — и я ушел бы от мороза. Убежал бы, на ходу откинул дверь и остановился бы только у печи. Я бы убежал, но, может, нежелание ощутить холод именно в эту минуту и задержало меня еще у стены амбара.

И тут на косогоре серым дымком встала тень. Тень встала вдруг, как в теневом театре, но не так четко, будто не в фокусе... Лиса. Еще далеко. Немного ближе — и стволы закроют ее. Ты не увидишь зверя, полуприкрытого стволами, ты просто знаешь сейчас, что верное ружье ляжет в плечо именно так за полсекунды до выстрела, за полсекунды до того, когда зверь рванется вперед, тяжело осядет и свалится на бок. А потом в серебро снега вольется дымчато-бурый отлив лисьего хвоста...

А тень все стояла на прежнем месте, стояла слишком долго для непоседливого животного. Стояла в вымороженной тишине ноябрьской ночи, неподвижно и смутно, как призрак, но уже не в одиночестве. Рядом стояла вторая тень. Третья. Четвертая. Волки! Четыре ночные тени, четыре врага, и только пяток патронов, да и то с бесполезной сейчас дробью.

Утром на снегу я отыскал следы волков. Их действительно было четыре. Впереди шла мать-волчица, за ней два небольших волчонка, а замыкал шествие крупный взрослый волк...

Откуда пришел этот волк? Был ли он отцом волчат? А может, он был просто одиноким и вот теперь встретился с другими волками, чтобы вместе пережить трудное зимнее время?

В том году я больше ни разу не слышал волчьего воя...

Прошла зима, наступила весна — шел второй год моей лесной жизни. Теперь я и моя собака жили в тайге в охотничьей избушке, которая стояла на самом берегу озера.

До нашего появления на озере избушка и залив, которые мы называли своими, входили в летнее хозяйство той самой волчицы, что прошлой осенью строго по пятницам заводила ночные концерты неподалеку от лесной деревушки. И совсем скоро после нашего поселения в лесу я начал отмечать непрошеные визиты волчицы к моему домику.

Обычно волчица выходила на тропу следом за мной. Проводив меня немного, она сворачивала в сторону и исчезала в тайге Новый день, новые следы на тропе — и теперь эти следы подходили к моему жилью совсем близко.

Что она хотела от меня?.. Я снова вспомнил свое детство на Урале, вспомнил все прошлогодние встречи и визиты волчьей стаи под мои окна и начал испытывать тревожное беспокойство за свою собаку.

Иногда во время лесных походов на своей тропе я встречал и след крупного волка-самца. Скорей всего это был тот самый волк, который в начале зимы пришел в наши места.

Встречал в тайге я следы и волков-переярков, что в прошлом году вместе с матерью бродили вокруг лесной деревушки. За зиму волчата возмужали и теперь лишь изредка встречались с волчицей и волком для совместной охоты.

Одна такая охота запомнилась надолго... Ступая след в след друг другу, волки ровной цепочкой осторожно пробрались по частому ельнику, спустились к краю болота и улеглись в кустах.

В кустах они лежали неподвижно и ждали лося. Совсем рядом проходила тропа этого угрюмого таежного животного. По этой тропе лось каждое утро возвращался с ночной кормежки к месту отдыха, по этой тропе он выходил из таежной чащи и внимательно выслушивал и вынюхивал тишину леса, стараясь заранее узнать о возможной опасности.

В этот раз тишина тоже не обещала ничего страшного. Лось шагнул на свою тропу и, тяжело переступая ногами по мокрому мху, побрел вдоль кустов. Вот он поравнялся с первым кустом, шаг, еще шаг — и из засады вырвались четыре серые тени. Лось рванулся назад, вперед. Волки уже рядом. Ноги лося вязли все глубже и глубже. И наконец он выбился из сил.

...Я долго и внимательно разбирал следы этой коварной охоты, долго удивлялся точному расчету серых охотников, конечно, жалел погибшего лося и в то же время довольно четко представлял себе, что же будет, если эти четыре волка устроят подобную охоту за моей собакой.

Бурана я больше не оставлял одного дома даже тогда, когда совсем ненадолго уезжал ловить рыбу. Иногда мы надолго покидали избушку, чтобы отвлечь внимание волчицы, но, возвращаясь обратно, снова узнавали о визитах непрошеной гостьи.

Волчица — гость и пока мирный — это была для меня загадка. Загадку хотелось решить. И тогда-то я и задал себе вопрос: «А может быть, здесь, в тайге, рядом с родовым имением волков непрошеными гостями были именно мы? Может быть, наше появление в тайге и заставило волчицу кружить вокруг избушки, чтобы выяснить цели своих соседей».

И вот теперь эта встреча у ручья.

Не знаю, что осталось у волчицы после нашей встречи, но она ушла очень спокойно, легко перепрыгнула через ручей, и я еще раз увидел ее серую шубу, мелькнувшую на противоположном берегу озера, — волчица уходила как раз туда, где, по моим предположениям, должно было находиться ее логово.

Я слышал, что волки не выдерживают взгляда человека, что они всячески избегают встречи с людьми, и эта волчица озадачила меня своим поведением, и скоро я начал глубоко верить, что она все-таки ищет разгадку: кто поселился в ее владениях?

По законам мирного соседства этот визит требовал и моего ответного посещения волчьего хозяйства. Своего пса я туда не взял, опасаясь, как бы появление собаки у волчьего логова не вызвало отрицательной реакции хозяев дома. Разыскать же без четвероногого помощника разбежавшихся волчат мне, конечно, не удалось. Но зато теперь я совершенно точно знал, что будущие серые охотники подрастали неподалеку от моего лесного домика.

После встречи с волчицей началась мирная, спокойная полоса. Волки больше не крались за мной по тропам, а собака пребывала в хорошем настроении.

Мир, установившийся между мной и соседями-волками, я объяснил себе, вспомнив пожар на лесном болоте... Там, около лесного болота, тоже была небольшая деревушка, и люди в этой деревушке тоже никогда не знали нападения волков на свое хозяйство, хотя следы хищников нередко встречались чуть ли не за огородами.

Захламленное лесное болото загорелось в начале лета. Первыми поднялись с горящего болота тетерева, а следом за птицами ушла и волчья стая. Волки шли открыто, оставили чуть в стороне деревню и скрылись в лесу...

Значит, логово их было прямо на болоте около деревни — там волки из года в год приносили своих щенят и, боясь выдать место нахождения волчат, строго поддерживали мир с людьми, своими ближайшими соседями.

Видимо, точно такое же решение приняла и наша волчица, логово которой находилось совсем неподалеку от избушки. Но подобный мир, пожалуй, еще не был достаточным оправданием близкого соседства человека и волка: логово рядом с селением — случай единичный, и я ждал осени, ждал времени, когда серые охотники отправятся в свои глубокие рейды, забыв всякие «договорные обязательства».

Первый же рейд волков я приготовился встретить во всеоружии. На моем столе теперь все время лежала карта нашего леса, и на эту карту я тщательно наносил поступающие ко мне сведения о передвижении волков.

Сведения пока были скудные — волки еще не показывались людям, они еще жили в тайге. Но вот чуть похолодало, чуть задождило, и волки во всеуслышание заявили о себе.

Первой в этом году снова заговорила волчица. Она заговорила так же призывно, как и прошлой осенью. Почти тут же ответил ей взрослый волк. Но голосов волков-переярков я пока не услышал.

Утром я разыскал на тропе следы волчьей семьи, разыскал и то место, где выла волчица. Рядом с волчицей было трое небольших волчат, родившихся в этом году.

Я отметил на карте место и день первого волчьего воя — день оказался средой. В четверг лес молчал, но собаку я больше не оставлял ни на минуту без присмотра и с нетерпением ждал следующей среды.

И в ночь со среды на четверг вой волчицы повторился. Я попытался ответить ей голосом волка-самца, но в этом году она мне не откликнулась—в этом году рядом с волчицей и молодыми волчатами был волк-отец.

Кого же все-таки звала волчица и первый и второй раз? Может, своих прошлогодних детей?

На следующий день в лесу я встретил следы волков-переярков. Они быстрой рысью прошли в ту сторону, где позавчера выла волчица.

Дни, оставшиеся до нового сбора, волки-переярки провели недалеко от моей избушки. Я встречал их следы, видел, как волнуется по ночам моя собака. Несколько раз эти молодые волки встречали и мои следы, узнавали запах человека и тут же исчезали в чаще, но далеко от места ожидаемого сбора не уходили.

И вот новый призывный голос волчицы. Она опоздала только на один день — я услышал ее не в среду, а в четверг и тут же разобрал в стороне голоса волков-переярков — тех самых волков, которые год назад вместе с матерью пришли на свой первый в жизни сборный пункт еще нескладными щенками.

Осень в этом году тянулась долго, долго стояли теплые ясные дни, и волчья стая пока не собиралась покидать лес. Раз в неделю стая исправно посещала свои летние владения. Эти визиты всегда проходили тихо. Казалось, что тот мир, который я и моя собака «подписали» с серыми охотниками, не будет никогда нарушен, и я уже готов был думать, что волки всегда могут быть вполне приличными соседями. Но волки все-таки оставались волками, настойчивыми и опасными, и вскоре мне пришлось вспомнить ту лесную деревушку, где пастухи предупреждали выстрелами в воздух своих серых соседей о возможной расплате за преступления...

Ночью меня разбудило злое ворчание собаки. Дверь у нас никогда не запиралась, и я осторожно подошел к окну, чтобы заранее узнать, кто это придумал ночью нарушить наш покой.

За окном никого не было, но собака зарычала еще громче и с хрипом двинулась к двери. Я привязал собаку, взял ружье и открыл дверь.

Рядом с избушкой сидели волки, те самые волки, которые не так давно были моими мирными соседями.

Тайга, ночь... А если бы я не привязал собаку? Остановили бы тогда волков какие-нибудь «мирные договоры»?

В волков можно было стрелять, у меня было много патронов, но я вспомнил жителей лесной деревушки, вспомнил наших пастухов, которые разговаривали с волками несколько иначе. И мое ружье выстрелило, выстрелило несколько раз по вершинам деревьев.

Волки исчезли. Нет, они не ушли из тайги, они еще несколько раз показывались в наших местах, по-прежнему выдерживая расписание своих походов, но мое хозяйство упорно обходили, как обходили прошлой осенью нашу деревушку, когда из нее разносились по тайге громовые выстрелы.

Да, жители лесной деревушки хорошо знали повадки волков. Знали они и то, что волк в общем-то осторожное животное, и, возможно, именно поэтому ограничивались в разговоре с серыми соседями только внушительным предупреждением.

Я долго расспрашивал пастухов, почему они не убивают волков, почему не устраивают охоты за этими хищниками, и всегда слышал один и тот же короткий, но убедительный ответ. Смысл этого ответа был такой: волк долго помнит предупреждение, после предупреждения редко когда отважится заглянуть в хозяйство человека, и лучше, если рядом с людьми будет жить именно такой «знакомый волк», а если убить его, то на свободное место придет новый, который еще не научился поддерживать мир с людьми, и от такого соседа жди неприятностей.

Да, эти мудрые люди знали, как обойтись по-своему с грозным хищником. Эти люди научились жить рядом с волками, научили и волков жить рядом с людьми. Правда, такую науку волкам время от времени приходится повторять, но ведь без повторения не может быть и прочных знаний, а волки пока сдают свои экзамены около нашей лесной деревушки только на положительные оценки...

Хорошая, ясная осень окончилась сразу после крепкого утреннего мороза и свирепого северного ветра. Ветер разбросал с осин и берез листья, переломал по берегу весь тростник и прижал к земле высокую сухую траву. Тут же за ветром и морозом пришел густой слепой снег. Снег засыпал тропы, дороги и лед на озере.

С глубоким тяжелым снегом из тайги ушла вся волчья стая, ушла на дороги, ушла в долгое зимнее путешествие.

А с первым весенним солнцем волки снова вернутся в тайгу, снова разделят лес на свои личные владения, снова проложат свои тропы и, может быть, снова та же самая волчица будет долго ходить за мной по лесу, чтобы узнать, что за существо поселилось там, где положено жить только ей. И конечно, с этой волчицей мы снова подпишем «мирный лесной договор».

Анатолий Онегов

Великая Килва

Килва представляет собой богатый мавританский город со множеством прекрасных домов из камня и извести, и окна в этих домах сделаны наподобие наших, и улицы города очень хорошо распланированы. (Д. Барбоша, сподвижник Васко да Гамы, 1501 год) Пробираясь сквозь заросли тропического леса острова Килва, мы обнаружили нищенскую деревушку, о существовании которой вряд ли кто-нибудь знал. Жалкие лачуги теряются там среди развалин некогда почтенного преуспевающего города. (Из судового журнала английского брига «БАРРАКУТА», 1823 год)

Ни гостиниц, ни такси, ни туристских бюро в Килве не оказалось. За помощью пришлось обращаться к местным властям, Побродив по коридорам здания в котором размещались разом все административные учреждения города, я наконец остановился перед дверью с табличкой: «Республика Танзания. Главный чиновник-администратор района Килва».

Им оказался сравнительно молодой, подвижный и компанейский африканец — бвана Чунгуфу. За неимением лучшего он предложил мне располагаться на ночь на диване в своем кабинете.

На следующее утро я обратился к господину Чунгуфу с вопросом, где можно арендовать «лендровер».

— Для этого надо обратиться к чиновнику по транспортным вопросам, — разъяснил он.

— Где его можно найти?

— Это я, — церемонно поклонившись, ответил Чунгуфу.

Он пересек свой кабинет, сел за другой стол и, написав на бланке записку в гараж, протянул ее мне.

— А куда собираетесь ехать?

— В Великую Килву.

— Вам известно, что на посещение древних городов Танзании нужно разрешение главного хранителя памятников старины? Без него гид вам ничего не покажет.

— А где можно найти хранителя?

— Это тоже я,

Так я сделался обладателем еще одной записки, поблагодарил Чунгуфу и направился к выходу.

— Вообще говоря, машина вам не понадобится, — сказал он на прощание. — Великая Килва, или, как мы ее называем, Килва-Кисивани, находится на острове, туда можно добраться только на лодке. На машине, если хотите, съездите в Килву-Кивинже, возникшую уже во времена работорговли. И не забудьте, что сейчас находитесь в Килве-Масоко — самой молодой из всей троицы. Смотрите не заблудитесь.

У причала Килвы-Кивинже, расчищенного от мангров, упрямо вылезавших отовсюду, долго пришлось ждать, пока разгрузят шаланду-доу, владелец которой согласился доставить меня на остров. Доу была маленькая, тонны на две, доверху загруженная мешками, из дыр которых сыпалась тапиока. Теперь это единственный «экспортный продукт» порта, некогда слывшего самым богатым в Африке.

Заблудиться на острове, в самом деле, было немудрено, хотя шедшие впереди меня двое африканцев, без устали орудуя острыми пангами, расчищали дорогу. Лес, правда, в последние годы здесь сведен. Но высоченная, по плечи, трава, такая же сочная и ароматная, как на наших приокских лугах у Тарусы, только перевитая вьющимися растениями, заставляет ползти черепашьим шагом. Вытаптывать тропинки к здешним святыням африканской культуры, к сожалению, некому. Был май, а в реестре посетителей, в котором я расписался, моя фамилия с начала года оказалась четвертой...

Путеводителей по Килве не существует. Но солидный оксфордский труд по археологии побережья, предусмотрительно захваченный мною, сослужил хорошую службу.

В ученой книге цитировали вездесущего путешественника Ибн-Баттуту, который в 1331 году добрался до Килвы. Кто-кто, а он повидал средневековый мир! И тем не менее Килва, по его словам, — «один из наиболее прекрасных и мастерски распланированных городов мира». Великий путешественник не оставляет сомнений в том, кем был построен этот прекрасный город. То были чернокожие мусульмане — зинджи. Они поразили Ибн-Баттуту богатством своих одежд и добротностью домов — «все больше деревянных, крытых тростником». Бурная история, пожары и тропическая сырость ничего не оставили от них.

Семь веков Хусуни Кубва

Сохранилась и до сих пор поражает своими размерами огромная крепость Хусуни Кубва — ее название так и переводится с суахили: «большая крепость». Выстроенная на крутом обрыве над океаном, она сразу же давала всем заморским гостям представление о городе, о его могуществе и богатстве. Крепость сложена из кораллового известняка, который добывали на соседних рифах. В оксфордской книге в адрес строителей сказано много лестных слов: «оригинальный план», «удивительная кладка», «смелые формы». Но, по-моему, лучшая рекомендация суахилийским архитекторам и строителям — это то, что Хусуни Кубва стоит над океаном вот уже семьсот лет, лицом к прибою, отражает циклоны, пожары и осады и вовсе не собирается разрушаться.

Только крышу унес ветер, и поэтому буйная растительность давно уже заселила ее дворы, залы, коридоры и бесчисленные комнаты. В одной из них трава так искусно замаскировала древнее отхожее место, что даже мой бывалый проводник, всю жизнь лазающий по этим развалинам, провалился. Травм не было. Был, как всегда бывает в таких случаях, смех. В добавление — неожиданная находка. Гид вылез из ямы, держа в руках фарфоровый черепок с синим орнаментом.

Другая яма — поглубже, предусмотрительно огорожена частоколом. Когда я наклонился над ее зияющей чернотой, один из проводников ухватил меня за брюки.

— Очень глубоко, бвана. Двадцать шесть метров. В старые времена туда сбрасывали преступников.

Те, кто не разбивался насмерть сразу, тонул чуть позже. Где-то яма связана с океаном и с наступлением прилива заполняется водой. Тысячи крабов ползают по ее замшелой стене.

Хусуни Кубва была скорее пышным дворцом султанов, чем грозной крепостью. На облупившейся штукатурке бесчисленных апартаментов кое-где еще сохранился богатый орнамент, а в дверных проемах — рамы, украшенные вычурной резьбой. Рядом с дворцом — султанский бассейн, вмещающий девяносто тысяч литров воды. От самого океанского побережья к главному входу во дворец идет широкая лестница. Я представил себе, как подходила к этим берегам роскошная доу, инкрустированная бронзой и слоновой костью, как по коврам сходил с нее всемогущий султан и раболепно склонялись перед ним головы визирей и шейхов. Султан медленно подымался по парадной лестнице, бриз развевал его шелковые одежды.

Когда ходишь по Хусуни Кубва или стоишь рядом, не ощущаешь ее грандиозности. Но потом, отойдя от берега и глядя на крепость издалека, с развалин города, который она некогда стерегла, осознаешь размеры этого сооружения. Ибн-Баттута, хоть и много ездил по миру, не мог смотреть на Африку глазами наших современников, не мог мыслить масштабами всего континента. Живущие сегодня африканисты могут сделать это. Они воздали должное Хусуни Кубва, признав ее самым большим зданием, построенным в Тропической Африке в доевропейский период.

Мусульманские мечети, вязь арабских надписей над дверьми. Но, как и на всем восточно-африканском побережье, совершенно особый, свой стиль, налет неповторимой самобытности. Это, пожалуй, особенно явственно проступает в архитектуре Великой мечети Килвы.

Сорок коралловых колонн поддерживают висячие стрельчатые арки, перегородившие огромный зал мечети на квадратные отсеки. Потолок каждого из таких отсеков представляет собой идеальную полусферу, где местами можно угадать вязь тонкого орнамента. Полусферы не думают разрушаться. Подштукатурь кое-где стены, истреби лезущую из щелей траву, заделай пару выбоин, которые образовались не из-за неопытности строителей, а из-за варварства человеческого — и Великая мечеть Килвы вновь будет дивом. Таким, каким она предстала первым португальцам, сравнившим ее со знаменитой мечетью Кордовы.

Известняк, из которого выстроена Килва, по природе своей бел. Со временем на нем селятся коричневые и красные лишайники, и тогда говорят, что известняк «загорел». Кое-где мхи делают его зеленоватым. Эти краски преобладают в Великой мечети. Но воздух в ней — отчетливо-голубой, красные и зеленые тона проступают в мечеть через синеву, белесые колонны иногда вдруг тоже делаются небесного цвета. Я долго искал источник этого удивительного эффекта, но так и не нашел. Что самое удивительное — голубизну уловила и фотопленка, обычно не поддающаяся цветовым обманам. Почти все кадры, что я делал в мечети, пронизаны голубым воздухом.

На перепутье золотой дороги

Крикливая курица, внезапно выскочившая из-под моих ног и с кудахтаньем скрывшаяся в проеме окна, вернула меня в сегодняшний день. В окне, среди истрепанных листьев бананов, виднелось несколько глинобитных хижин. Хромая старуха, закутанная в иссиня-черное буибуи, гнала перед собой ишака. Один из гидов, окликнув ее, спросил, не готова ли еда. Оказалось, это его мать.

На обед подавали вареный рис с сырыми, нарезанными кружочками бананами. В нарушение мусульманских понятий и мать и жены сидели тут же, на полу, из общего горшка доставая руками щепотки пищи. Дряхлый, но благообразный старик с окладистой седой бородой, дождавшись, пока я поем, обратился ко мне на суахили:

— Гость первый раз в Килве?

— На острове — первый.

— Большой город был. Великий город. Больше полусотни правителей долгие века жили в Хусуни Кубва.

— Да, мзее (1 Мзее (суахили) — обращение к старому, уважаемому человеку (Прим. авт.).), великий город.

Я бывал во всех древних суахилийских городах, но такого еще не видел. Наверное, у такого города большое прошлое. Что сохранилось о нем в памяти? Когда он был создан?

— Есть такая легенда. От своего деда слышал я рассказ. Тысячу лет назад сюда из Шираза прибыл персидский принц Хусейн — один из семи принцев, создателей многих городов на побережье. Но здесь, где стоит Килва, город уже был. Им правил Мурири ва Бари, вождь африканцев. Хусейн мирно договорился с Бари, женился на его дочери, купил у местных людей остров и основал на нем город, Килва-Кисивани. Его сын сделался султаном и послал доу воевать с островом Мафия. Но поскольку он разговаривал с ними не добром, подобно своему отцу, а силой, народ Мафии сверг султана. Вот и все, что я знаю.

Слова старика вполне согласуются с данными древних хроник Килвы. Основание Кисивани относят к 957 году, а нижние археологические слои на материке ученые датируют IX веком. Кроме того, по соседству с Килвой, на небольших островах Санье-Я-Кати и Сонго-Манара, ученым недавно удалось найти каменные строения еще более древних поселений африканцев, очевидно первенцев суахилийских городов.

Не исключено, конечно, что ширазцы и арабы во многом способствовали росту африканских городов, вдохнули в их быт и культуру новую струю. Интересно, что по времени появление большинства прибрежных поселений Восточной Африки совпадает с зарождением ислама, когда арабский мир охватывают религиозные и династические войны, спасаясь от которых многие устремлялись в соседнюю Африку. Одновременно на Аравийском полуострове, в непосредственной близости от суахилийского побережья, возникают первые сильные халифаты. Их владыкам нужны драгоценности и благовония, казне — деньги, купцам — рынки, армии — оружие. Именно в это время, как можно судить по обнаруженным недавно хроникам, Восточная Африка начинает продавать черный металл. Все купцы стремятся покинуть гавани островов Килвы, Ламу и Малинди с грузом железа. Из него ковали лучшую в то время сталь, из нее потом закаляли знаменитые дамасские клинки. Огромные доу из Адена, Омана, Персии, Хиджаза, Сирафа устремляются к африканскому побережью. Так суахилийские города делаются составной частью огромного и богатого средневекового торгового восточного мира.

Приезжие купцы, моряки, ремесленники селились на африканском побережье, обращали местных жителей в ислам, приобщали к мореходному искусству и знакомили с навыками торговли, брали в жены африканок. Но их было слишком мало, чтобы завоевать, поработить местное население, своим влиянием и культурой свести на нет их обычаи и традиции. Наоборот. Пришельцы-арабы быстро ассимилировались в массе африканского населения. А те, в свою очередь, не чураясь, перенимали у арабов их опыт и знания. Так появился народ васуахили, что значит «люди побережья». Так возник кисвахили — коренной африканский язык, родня всем языкам группы банту, но со значительными заимствованиями из арабской лексики. Влияние ислама до сих пор сильно в архитектуре, культуре, традициях жителей островов.

По этим внешним признакам культура Килвы, как и культура других суахилийских островных городов-государств: Пате, Ламу, Манде, Момбасы, Занзибара, — долго рассматривалась историками всего лишь как эпигон арабской цивилизации. И только за последнее десятилетие, благодаря усилиям ученых независимых африканских стран — Танзании и Кении — наследниц суахилийской культуры, благодаря сенсационным находкам археологов на восточно-африканском побережье, взгляды изменились. Самобытность, африканские корни суахилийской цивилизации доказаны. «Начав археологические исследования на восточно-африканском побережье, — пишет крупнейший знаток суахилийского средневековья, английский историк Мэтью, — я предполагал, что развалины в осмотренных мною районах — не что иное, как остатки арабских или персидских колоний на побережье. Но с течением времени я начал думать, что история побережья в средние века становится гораздо понятней, если считать ее историей африканской культуры, которая всего лишь подверглась влиянию ислама».

Суахилийская цивилизация Килвы была мусульманской, но африканской, не арабской. Она возникла в непосредственной близости от африканского побережья и была создана руками африканцев — наследников культуры зинджей. Залогом богатства Великой Килвы была торговля с внутренними районами материка, куда арабы тогда еще не проникли. В основе этой торговли лежало золото.

Море соединяло Килву с внешним миром. Присмотревшись к судам, заходившим в гавань Килвы, ее султаны обнаружили, что владыки северных городов — Могадишо и Маоката, плавают на юг, в Софалу, за золотом. Софала — портовый город в полутора тысячах километров к югу, в нынешнем Мозамбике. Так кому же, как не им, султанам Килвы, находящейся как раз на полпути между этими крайними пунктами «золотой торговли», контролировать столь выгодное дело! Сделать это было не очень трудно, потому что ни одно судно, участвовавшее в этой торговле, не могло пройти мимо Килвы, не запасшись там водой и припасами. А если не заходили, султаны Килвы посылали свои доу перехватить беглецов. Дальше — больше. Древние хроники говорят, что Килва прибрала к рукам рынок Софалы и сделалась монополисткой в торговле золотом в Восточной Африке. Это случилось в XIII веке.

Расцвет и падение великого суахилийского острова

Для обеспечения этой торговли султаны Килвы начали чеканить собственные монеты. Это самые первые африканские монеты, найденные до сих пор к югу от Сахары. Их начеканили очень много: на следующий день, когда я снова поехал в Килву в сопровождении Чунгуфу, тот показал мне целый ящик медных и серебряных денег, которые время от времени выбрасывает на берег море или случайно подбирают в траве жители острова. Но все монеты в очень плохом состоянии, разобрать на них надпись невозможно.

Хорошо сохранившиеся монеты выставлены в местном музее. Первые в Килве собственные деньги, по форме и рисунку напоминающие монеты египетских Фатимидов, начал чеканить султан аль-Хасан ибн-Талуугу, правивший в Килве с 1277 по 1294 год. Последним их выпустил Ибрагим ибн-Мухаммед, правитель Великой Килвы, взятый в плен португальцами.

Но больше всего поразило меня в Килве обилие фарфоровых черепков. Голубые черепки блестят в траве, торчат из-под развалин зданий, их собирают все островные мальчишки. Не отступая от нас ни на шаг, они настойчиво предлагали купить осколки.

Фарфор — благодарная находка для археологов, поскольку без труда поддается датировке. Обнаруженные в одной из бесчисленных комнат Хусуни Кубва черепки удалось склеить в роскошную вазу эпохи поздней династии Сун, то есть конца XIII века.

Итак, вывод напрашивается сам собой. Дорогостоящий фарфор из Китая, первые в Тропической Африке монеты, в которых нуждалась торговля, роскошные здания появились в Килве в XIII веке. Именно тогда, когда в глубинных частях материка возникли централизованные могущественные государства, процветавшие на добыче золота.

Когда в 1498 году каравеллы Васко да Гамы вошли в Килву, один из его спутников, некто Лопеш, записал в своем дневнике: «Купцы-мавры говорят, что в Софале есть таинственный рудник, а в местных книгах можно прочитать, что это и есть страна Офир, откуда царь Соломон каждые три года получал золото...»

Португальцы впервые встретились в Килве с чернокожими моряками, знавшими компас, квадрант и имевшими отличные карты, впервые увидали купцов, бывавших в Индии — стране, путь в которую и приказал им отыскать лиссабонский владыка. «Они увидели, — пишет Б. Дэвидсон,— процветающую морскую торговлю. Они увидели торговый мир, который по размерам, а может быть, и по богатству превосходил все, что знала в то время Европа. По сравнению с океанскими судами, бороздившими в то время Индийский океан, корабли да Гамы казались поистине крошечными».

Это был процветающий, мирный край. Индусы и африканцы, арабы и китайцы, привыкшие иметь дело друг с другом, не интересовались цветом кожи. Да и португальцы на первых порах обращались с местными жителями как с равными.

Но очень скоро грохот пушек возвестил закат городов Восточной Африки. Из всех этих городов Великой Килве досталось больше всего. Пораженные ее богатством, португальцы поспешили сокрушить город, надеясь тем самым стать хозяевами золотой торговли с Софалой. Флотилия Васко да Гамы в 1502 году вновь появилась на рейде острова. Через три года капитан Альмейда предал Килву огню и оставил там гарнизон. Немецкий путешественник Ганс Мейер, который вместе с Альмейдой прибыл в Килву, описал, как был выжжен город, перерезана большая часть его двенадцатитысячного населения, разграблены дворцы, сожжены деревянные дома, вырублены цветущие сады.

А еще через семь лет Эдуарде Парейра, заправлявший португальским разбоем на суахилийском побережье, рапортовал своему королю в Лиссабон:

«Капитаны вашего величества обнаружили большой рудник и овладели им. Полагают, что это Офир, но сейчас его называют Софалой».

Г. Мэтью, Н. Читик, Д. Киркман и другие историки, работающие сейчас в Восточной Африке, уже не сомневаются в том, что источником золота для Софалы были рудники, находившиеся на территории могущественных внутриматериковых африканских империй. Где-то там были загадочные «копи царя Соломона» — один из семидесяти тысяч древних заброшенных рудников, найденных в наши дни учеными в междуречье Замбези — Лимпопо, на территории современных Родезии, Мозамбика, Ботсваны. Семьдесят тысяч рудников — это внушительная цифра. Из них в Софалу ежегодно поступало четыре тонны золота и никем еще не оцененное количество железа. Португальцы застали закат этой торговли, но арабы писали о ней еще за пятьсот лет до Васко да Гамы.

Португальцы пришли на землю гостеприимных суахили как враги. Они не хотели делить богатств с местными правителями, не хотели торговать с купцами. Они пришли грабить. И поэтому португальцы не нашли в Килве и Софале союзников. Тайны Африки навсегда остались для них тайнами. Разгадки этих тайн исчезли вместе с самобытной, хрупкой, неповторимой цивилизацией, разрушенной матросами Васко да Гамы. Не прошло и века, как из некогда цветущих и так много обещавших португальской короне суахилийских городов полетели в Лиссабон новые депеши: золота нет, отбираемые у населения ценности не могут даже покрыть расходы на дорогостоящие экспедиции, колонии хиреют. Отобрав у людей золото и слоновую кость, дома и земли, португальцы под конец забрали последнее, что осталось у африканцев, — их свободу. Начался век работорговли.

Потеряв всякую надежду найти «копи царя Соломона», вконец спившись, заработав малярию, португальцы покинули Килву...

Второй раз европейцы открыли Килву в начале прошлого века, британское адмиралтейство отрядило к восточно-африканскому побережью бриг «Барракута» под командой капитана Ботелера — присмотреться, выбрать хорошие гавани, составить карту будущих территорий, намеченных к колонизации Великобританией.

Капитан Ботелер по достоинству оценил выбор, сделанный суахилийскими мореходами. Он признал гавань Килвы одной из лучших в мире. Но все остальное произвело на бравого английского офицера гнетущее впечатление. Измазав свой белый мундир в тине, разодрав брюки в мантрах, Ботелер добрался до берега. Идущие впереди матросы топорами расчищали ему путь среди леса. Наконец показалась стена каменной кладки, скрытая лианами. В ней зиял провал, через который англичане увидели огромные постройки под пальмами, остовы жилых домов, купола неповторимой по своей красоте мечети. Но надо было обладать огромной фантазией, чтобы представить, что некогда этот город жил. На всем острове моряки с трудом нашли несколько лачуг, в которых ютились боязливые люди. «Признаки былой роскоши и культуры резко контрастируют с современной нищетой и дикостью», — записал Ботелер в судовом журнале.

Через неделю, когда, исходив все лесные тропинки Килвы и соседних островов, я собрался уезжать, бвана Чунгуфу пришел проводить меня в порт.

— За шесть лет, что работаю в Килве, ни разу не видел здесь журналистов, — признался он. — Постарайтесь рассказать об этом великом, незаслуженно забытом городе.

Я обещал ему написать о Килве.

Сергей Кулик, корреспондент ТАСС в Восточной Африке — для «Вокруг света»

Килва — Найроби

Жиль Перро. По следам бесследного

Окончание. Начало в № 8

Он бродил до вечера по улицам Гамбурга. В нем жило непреодолимое влечение к кораблям, гаваням, морю. Были ли у его сверстников такие же затаенные, вышедшие из моды мечты, о которых они стыдливо умалчивали? Он выпил пива с норвежскими моряками, отправлявшимися в Бостон. Помощнику повара пришлось остаться на берегу из-за аппендицита. Он не знал, шутили они или нет, предлагая ему занять вакантное место. Бостон не входил в извечный сказочный маршрут, начинавшийся в Александрии и кончавшийся в Вальпараисо. Но все-таки. Он с увлечением читал Верселя, Сендрара, Пейссона, Конрада. Потом — как и все — Сэнт-Экзюпери и Камю. Сын мой, ты будешь человеком. Славный парнишка, учившийся с ожесточением, чтобы заслужить стипендию и оправдать принесенные матерью жертвы. Май шестьдесят восьмого года сделал для него очевидным то, мысль о чем терзала его уже давно: стоит ли карабкаться на ярмарочный шест, чтобы добыть в награду протухшие окорока? После этой бури ни малейшего свежего ветерка, мертвый штиль, единственная отрада — побренчать на гитаре. Никакого желания попытаться спилить шест. Когда он вернулся из Божона, он нашел квартиру пустой и мать в больнице. Очередная серия сеансов лечения сном. Так было с самых давних пор. Сын Венеры не знает, что ему-то еще повезло. Семнадцать расстрелянных, двадцать восемь сосланных в концлагеря и мальчишка, получивший в наследство мать-неврастеничку: прекрасные трофеи, папочка. Почему она ему никогда ничего не говорила? Он долгое время думал, что смерть его отца объясняет все, а также смерть Шарля, их первого сына, его старшего брата, скончавшегося от лейкемии в 1949-м, в шестилетнем возрасте. Детство, благочестиво проведенное между алтарем отца — на камине, и алтарем брата — на ночном столике матери. Нельзя все время жить с мертвыми. Другие вспоминают о них лишь в день всех святых, Он мог бы дать голову на отсечение, что его мать никогда больше не знала мужчины. Совершенно зря. Родители его друзей разводились, заводили любовников и любовниц, а он оставался у подола безупречной матери, лезшей для него из кожи вон, как в романе Бальзака. Мать Горио. Это было столь же невероятным, как и его мечты о кораблях, бороздящих океан на пути в Такому.

Но вот уже неделя, как его преследует мысль о том, что все может быть объяснено иначе, и болезненная преданность двум усопшим вовсе ни при чем. Его мать тоже занимает свое место среди трофеев. Думаешь, что вышла замуж за порядочного человека, и оказываешься в постели доносчика. Если бы старик еще был способен просто покончить с собой сразу, никому не мозоля глаза. Чем должны были быть эти четыре года агонии, с призраками расстрелянных, с возвращением ссыльных, превратившихся в живые скелеты? Конечно, мать не могла не свихнуться между сорок четвертым и сорок восьмым. Смерть Шарля в сорок девятом была последним ударом. Бедная старуха. Но она-то понимает, почему ее муж все выложил еще до первой зуботычины? А может быть, здесь и понимать нечего. А та сволочь, комиссар, он действительно искренне уверен, что склонность доносить на своих товарищей может передаваться от отца к сыну? Нет, даже если норвежцы не шутили, даже если бы не требовались документы и профсоюзная карточка, он все равно бы не променял этого Рюди на Бостон.

Он взял на обед кислую капусту и, запивая ее пивом, ждал в забегаловке около бюро, адрес которого ему дала Грета. Он направился туда сразу же по прибытии в Гамбург. Это была жалкая лавчонка, обклеенная афишами, восхвалявшими достоинства различных ночных кабачков. Пожилая женщина, сидевшая за прилавком, не говорила по-французски и упорно старалась всучить ему билет на экскурсию в «Гамбург-секси». В конце концов она велела зайти в десять часов. На этот раз в бюро был народ. Человек шесть мужчин разного возраста, черноволосые, с матовой кожей, курили, сосредоточенно рассматривая кончики своих ботинок. Старушка улыбнулась ему и сделала знак рукой, предлагая набраться чуточку терпения. Было всего лишь без четверти десять. Вошло еще несколько мужчин мрачноватого вида, с блуждающими взглядами. В пять минут одиннадцатого крохотный «фольксваген» остановился на краю тротуара, и старушка мотнула головой. Он понял это как знак, что из машины выйдет Рюди. Трудно сказать, сколько ему можно было дать лет. Он был маленького роста, очень худой, бледный, на лбу челка, жидкие, соломенного цвета волосы, на носу очки, тонкие, еле заметные губы. Может быть, лет пятьдесят пять. Но, в контраст всему этому — живая походка юноши, шаг твердый, как у завоевателя.

— Добрый вечер. Вы господин Рюди, не правда ли?

Человек вздрогнул. Он был ошеломлен, что подтверждал испуганный взгляд, которым он обвел всех в комнате.

— Я был у Карла Рихтера и теперь приехал повидаться с вами. Я сын Мориса Ваннье, которого вы арестовали во время войны, мне бы очень хотелось получить возможность, если это вас не слишком затруднит, побеседовать с вами о человеке, который был моим отцом.

У него был целый день на то, чтобы тщательно отделать эту первую фразу. Не спугнуть рыбку, зажимать тиски не спеша.

— Морис Ваннье? Группа «Марс»? Ах, боже мой! Ах, какой сюрприз! Если бы мне сказали, что в один прекрасный день...

На лице такая радость, будто он жил все эти двадцать пять лет в ожидания именно этого дня: сжал его ладони своими бледными пальцами, вцепился в запястья, добрался до локтей. Можно было подумать, что перед ним сын однополчанина, свалившийся с неба. Кто мог предположить, что все это будет так отвратительно?

— Я вижу, сегодня вечером вы заняты, но завтра...

— О нет! Нет, старина! Вы — мой, я вас не отпущу! Подумать только, сын Ваннье. Единственная проблема — это ваш костюм. Я бы не сказал, что вы хорошо экипированы для совместной поездки с моими герцогами. Я говорю «моими герцогами», полюбуйтесь на них, вы видели рожи этих метисов?.. Ни пиджака, ни галстука? Но мы для вас все подыщем. Кстати, вы совершеннолетний? Двадцать один год? Прекрасно, прекрасно Заходите в эту клетушку. У нас был две недели назад один мексиканец вашего роста, который облевал свой пиджак. Он отлично вам подойдет. Вы будете повыше ростом, чем ваш папа? Ах, Морис Ваннье, вы только скажите! Нет, нет, старина, не нюхайте, все было отдано в химчистку. И держитесь, вот отличный галстук. Превосходно одет для экскурсии в «Гамбург-секси».

Он переигрывал, это было несомненно, но тем не менее, казалось, что он испытывает радость. Они вышли в большую комнату. Рюди обратился на испанском языке к мужчинам, которые находились между дверью и прилавком. Один за другим все вышли на улицу, бросили окурки на тротуар, пригасили их подошвами ботинок и стали залезать в маленький автобус.

— Я занимаюсь клиентами с испанским языком. На этот вечер у нас как раз чистокровные испанцы. Работать с ними прямое наслаждение. Достаточно показать им полуобнаженную женщину, и они уже впадают в транс. Вы любите женщин? Прекрасно, старик, я обещаю, что у вас будет великолепный вечер!

Он предпочел бы лечь спать. После ночи у Рихтера и блужданий по Гамбургу у него к вечеру уже слипались ресницы. Рюди расспросил его о Рихтере и заставил его рассказать о том, как отец записался в дивизию Леклерка, какие получил раны, когда умер.

— Как это грустно. А ваша мать, она еще жива?

— Вы знали также мою мать?

— Нет, нет. Абсолютно нет.

Что-то торопливое и неестественное в голосе.

— Моя мать умерла пять лет назад.

— А, очень хорошо.

Почему это — «очень хорошо»?

— Так, значит, вы теперь сирота без всякой поддержки в этом мире и, очевидно, без денег. Как бы я хотел иметь возможность помочь вам стать на ноги.

Он не знал, что ответить. Рюди, разумеется, не производил впечатления человека, который мог бы разыгрывать роль благодетеля. Он чувствовал, что Рюди все время не сводит с него глаз. Взгляд холодный и испытующий. Каждый раз, когда он сам поворачивал голову, чтобы посмотреть на Рюди, тот обращал к нему лицо, озаренное притворной улыбкой, и одновременно разглаживал свои жидкие волосы на лбу. А эта мания каждую минуту трогать его за локти или плечи? Казалось, Рюди испытывал потребность убедиться в том, что все это не сон, и сын Мориса Ваннье действительно сидит рядом с ним в маленьком автобусе, направляющемся к Сан-Паули.

Они остановились перед ночным кабаре с ослепительной неоновой вывеской. Рюди пересчитал при выходе клиентов и ввел свое стадо в пустой мрачный зал, где воняло недокуренными сигарами. Испанцы покорно заняли места за столиками.

— Идите сюда, здесь нам никто не будет мешать.

Три музыканта лениво подняли инструменты, затем на эстраде появилась девица в монашеском платье и начала раздеваться под звуки вальса «Дунайские волны».

— Подумайте, всего лишь пятнадцать человек. Еще год назад у меня их бывало до пятидесяти. Копенгаген нас скоро начисто сожрет. Если вы не торопитесь, можете полюбоваться. Я уже был здесь не раз и все это видел.

— Гооподин Рюди, я приехал в Гамбург, чтобы поговорить с вами об отце.

— Не называйте меня Рюди. Здесь я — Пауль Мюллер. Рюди — это имя было у меня во время войны, Рюди фон Мерод. В Аргентине, где я жил с сорок пятого по шестьдесят первый, но там скверный климат, я называл себя Пабло де Сантанилла. А моя настоящая фамилия Дюран. Почему вы смеетесь?

Мрачноватого вида официант поставил на их столик стакан воды и бокал виски. Рюди взял стакан с водой и вынул из кармана маленький пузырек, содержимое которого он вылил в воду.

— У меня такой желудок, какого я не пожелал бы и своему худшему врагу. Что вы хотите знать о своем отце? Ваша мать должна была вам все рассказать.

— Она мне никогда ничего не говорила. Я узнал случайно, совсем недавно, что он участвовал в Сопротивлении и что вы его арестовали. Я никак не могу понять, почему он говорил.

— Ваш вопрос неправильно поставлен, — сказал Рюди. — Если бы ваш отец не говорил, то я понимаю, что вы могли бы спросить, почему? Все говорят, дорогой мой, все.

— Конечно, если применены соответствующие средства.

— Вы знаете, тут многое преувеличивают. Я, например, — и, конечно, Рихтер вам это сказал,— я не был зверем.

— Он говорил как раз противоположное.

— Прекрасно. Я вижу, что он предпочел выступить перед вами в роли джентльмена. Ну что же, действительно, ему не приходилось пачкать себе руки, потому что это делали за него другие, и ему доставляли людей готовеньких, как на подносе. Если ему надо было еще что-то из них вытащить, он шептал им: «Я, абвер, немецкий офицер, не трону волоска на вашей голове, но если вы будете упрямиться, я отправлю вас в гестапо». Ловко придумано, не правда ли? Хорошо, я признаю, что иногда мне приходилось прибегать к энергичным мерам, но это было необходимо очень редко. Зачем утомлять себя, зачем бить и пытать, когда достаточно просто слегка подействовать на воображение? Я сейчас объясню вам мои приемы. Однажды я проходил на бульваре Сен-Жермен мимо магазина хирургических инструментов. Поверьте мне, старина, это было как озарение свыше! Дикие штуковины, знаете ли, блестящие и такие острые, что от одного взгляда на них мурашки начинали бегать по спине. Я их держал в ящике стола, и, когда ко мне приводили какого-нибудь упрямца, я не говорил ничего, но я вынимал свои инструменты один за другим и клал их перед собой. Потом я бросал взгляд на парня и произносил грустным голосом: «Ты хочешь, чтобы мне пришлось прибегать к этим вещам?» Ответь он мне «да», я, право, бы не знал, что и делать. Но, как правило, этого было достаточно. Они посмотрели три следующих номера, после чего Рюди хлопнул в ладоши, чтобы собрать своих испанцев, которых он пересчитал у двери.

— Вы не едете с нами дальше?

— Я почти не сомкнул глаз прошлую ночь. Я думаю, что мне лучше идти лечь спать.

— Но мы только начали наш разговор. Не валяйте дурака! Я еще должен вам рассказать невероятные вещи о вашем отце!

Маленький автобус покинул Сан-Паули и бесконечно долго колесил по темным улицам. Он заснул, каждое резкое торможение его пробуждало, но он снова тотчас же засыпал, несмотря на неприятное чувство, которое вызывал постоянно уставленный на него взгляд Рюди. Он по-настоящему проснулся, только когда автобус остановился. Рюди улыбался, приглаживая волосы на лбу. Казалось, что его улыбка включалась автоматически, стоило ему только коснуться своей челки. Автобус стоял около большого строения, стены которого были выкрашены известью. Здесь находился манеж, над центральным скаковым кругом возвышались трибуны, где уже расположилось с полсотни американцев, мужчин и женщин, приветствовавших появление новых зрителей радостными криками. Испанцы прошли с высоко поднятыми головами и сели в стороне. Между двумя группами воцарился холодок. Но на дорожке уже появилось пять неоседланных лошадей с голыми наездницами. Они сделали несколько кругов шагом, затем перешли на рысь. Американцы нагибались, чтобы лучше видеть, испанцы сидели на своей трибуне прямо, одним глазом посматривая на обнаженных амазонок, другим, презрительным, на американцев, куривших и испускавших крики.

— Если я правильно понял, вы заставили говорить моего отца, выставив перед ним вашу кухонную батарею?

— Дело было не в этом, мой дорогой мальчик, он стал бы говорить и без кухонной батареи, он был достаточно умен, чтобы все понимать. Вы бы предпочли, чтобы он дал себе выпустить потроха? Героизм? «Марсельеза» на ложе пыток? Взгляните перед собой и подумайте обо всех бравых солдатах, которые погибли под Сталинградом или в Норвегии. Для чего? Для того чтобы их внучки за двадцать пять марок показывали свой зад иностранцам? Старик, надо оставить героизм идиотам. Да послужит он им утешением. Если бы я был на вашем месте, я не стал негодовать из-за того, что мой отец, видите ли, открыл рот, но я упрекнул бы его в том, что он три года разыгрывал из себя героя, не положив себе в карман кругленькую сумму денег. А я хотел бы вам сказать, что монеток около него было много. Тридцать тысяч фунтов стерлингов, это сколько на нынешние франки?

— Не знаю. Но, конечно, солидная пачка.

— А если я вам скажу, что есть тридцать тысяч фунтов, которые ждут вот уже двадцать пять лет, чтобы мы их поделили между собой, что вы мне на это ответите?

— Что вы сумасшедший.

— Тридцать тысяч фунтов. Больше чем по двадцать миллионов старых франков каждому, если мы их поделим.

Он действительно казался немного помешанным. На кругу лошади мчались галопом, наездницы припали к их шеям, вцепившись в гривы. В воздухе стоял сильный запах конского пота.

— Послушай, ты славный парень, и я рискну рассказать тебе всю историю. В феврале сорок четвертого мы держали под своим контролем одну подпольную радиостанцию, у которой была связь с Лондоном. Никто в Лондоне не знал, что их передачи попадают в наши руки. Однажды мы расшифровали сообщение о том, что некто Боб должен быть выброшен с самолета во Франции. Его основная миссия состояла в том, чтобы принять командование группой, осуществлявшей саботажные акции в Нормандии, но он должен был 18 февраля быть проездом в Париже и передать тридцать тысяч фунтов стерлингов организации «Марс», потребовавшей денежных фондов. Надеюсь, можно тебе и не говорить, что я навострил ухо: тридцать тысяч — это большие деньги. Попади они мне в руки, я мог бы скрыться и отсидеться в каком-либо тихом уголке, пока кончится вся заваруха. К несчастью, время и место встречи между Бобом и представителем «Марса» были переданы по другой радиостанции, которая не находилась под нашим контролем. Единственный способ накрыть Боба и его сокровище состоял в том, чтобы напасть на след «Марса». Мы трудились день и ночь, лезли из кожи, но я опускаю все эти детали. Короче, восемнадцатого утром, когда я уже готов был поставить крест на этом деле, происходит чудо: мне выдают Луну. Луна — это твой отец. Я быстро узнаю, что у него встреча с Бобом за завтраком в ресторане «Ля Куполь», на бульваре Монпарнас. Я устраиваю мышеловку с помощью двух ребят. Теперь слушай внимательно. Я вижу, как появился Луна, которого я опознал по фотографии, и я слежу за ним внутри ресторана, полагая, что он наведет меня на Боба. Луна замечает моих ребят, у которых был действительно несколько подозрительный вид. Он спускается вниз, где туалет, покупает жетон и заходит в кабину телефона-автомата. Я стою как раз напротив у писсуара. Он говорит пять или десять секунд максимум, вешает трубку и направляется к выходу. Что я должен делать? Если я его арестую на тротуаре, в таком случае, очевидно, прощай. Боб! Ты знаешь «Ля Купель»? Огромный зал, за столиками человек двести. Если бы у меня были люди, я бы часть поставил у дверей, а с другими обыскал всех, но у меня только два человека, чтобы дело осталось между нами: нельзя же, чтобы деньги попали к Рихтеру. Улавливаешь?

— Более или менее. Но я не понимаю, куда вы клоните?

— Терпение. Ясно, что твой отец позвонил кому-то, чтобы сообщить о слежке и попросить осторожно вывести Боба, которого он, очевидно, уже заметил, когда шел в туалет. Сказано — сделано. Но бедняге Бобу в этот день решительно не везло. Отправившись из «Ля Куполь» на Северный вокзал, он сразу же наткнулся на полицейский контроль и предпочел проглотить цианистый калий. Что же касается денег, он, очевидно, сказал товарищу твоего отца, где он их спрятал после приземления. Я знаю, что с собой денег у него не было — мои ребята все-таки обшарили всех, кто выходил из «Ля Куполь» с пакетом или портфелем. И, слушай меня как следует, с тех пор никто никогда не слышал ни слова об этих тридцати тысячах фунтов. Исчезли! Испарились! Через мои руки прошли все шефы «Марса», и ни один не знал, куда девался пакет. Кроме того, разумеется, кто-то его слямзил, но у него не было охоты об этом болтать. Хитрец, который уже тогда думал, как будет жить после войны.

— Я не понимаю. Если кто-то взял деньги, то как же их можно от него получить. Он же их, очевидно, растратил.

— Ты хочешь оказать, что он пустил их в оборот. Этого сорта люди не тратятся на танцовщиц. Держу пари, он сможет нам отдать тридцать тысяч и у него еще останется на сигареты. Даже после всех девальваций.

— А зачем ему их отдавать?

— Так ведь он же их украл, старик. Это совсем нехорошо. В этом его убедить нетрудно. Вот тут-то как раз и нужен ты. Я в особом положении. Я могу, конечно, заявиться во Францию, но до поры до времени лучше этого избегать. Этот тип может послать меня ко всем чертям. «Убирайся прочь, поганый живодер, или я позову полицию». А ты, ты — сын Луны, и не твоя вина, что твой папа был излишне разговорчив. Тебя нельзя выставить за дверь. У тебя есть право, ты понимаешь? Ты молод, и тебе нужны деньги, чтобы стать на ноги.

— Но вам придется сказать мне его имя? Вы знаете, кто это?

— Ты очень хитрый! Нет, каждому его доля денег и его доля работы. Я ввожу тебя в курс дела, ты находишь типа из «Марса», который быстро разбогател после войны, а потом уже мы беремся вдвоем доить золотого тельца. Ну, что ты об этом думаешь?

— Я не знаю, что вам ответить. Все это слишком неожиданно. Я должен подумать. И есть вещи, которых я не понимаю.

— Например?

— Ну вот хотя бы я не понимаю, почему вам не удалось узнать от моего отца, с кем он говорил по телефону, хотя вы добились того, что он выдал вам всех своих товарищей?

— Так это потому, что он начал говорить почти что сразу. Мы едва только прибыли на авеню Анри-Мартен, как он уже выдал нам всю свою организацию! Я был не один, ты понимаешь, я не мог оставить у себя человека, который раскрывает нам всю сеть. Рихтер явился в отель «Лютеция» ровно через пять минут. Я позволил ему начать всю охоту, но ни слова не сказал о телефонном разговоре: пока тридцать тысяч ливров находились еще неизвестно где, у меня оставалась надежда. Та же тактика с другими типами из «Марса»; я допрашивал их о деньгах, но не говорил ни слова про телефон. Только твой отец знал, кто присвоил деньги, но я подозреваю, что он предпочел выйти из игры. Ему не было смысла ворошить грязное белье. Короче говоря, это что-то вроде наследства, которое он тебе оставил. Ты не находишь?

— Если вам угодно. Но вы уверены, что этот тип раскошелится?

— Ты его найдешь, ты вызовешь меня, и остальное — это уже не твоя забота.

Может быть, Пуарье?

Бульвар Монпарнас. Парочки полицейских прогуливаются с мечтательным видом, не сцепив, однако, свои мизинцы, как это сделали бы сенегальские стрелки. Несколько бородатых юношей, сидя на корточках, рисуют на тротуаре портреты Че Гевары и лики Христа, которые получаются похожими друг на друга и на рисующих. Недовольный глотатель огня упрямо требует, чтобы ему бросили еще одну монетку. Одиннадцать часов вечера. 31 июля. Обычный прилив машин, ищущих место для стоянки, привычное смешение макси-платьев и мини-юбок, комбинезоны и брючные костюмы, стирающие грань между полами.

Он вошел в ресторан и увидел Рюди, сидящего в глубине направо, который заметил его тоже и начал поглаживать свои волосы, что тотчас же вызвало на лице автоматическую улыбку. Он сделал ему знак оставаться на месте, прошел дальше и спустился вниз, где находился туалет. Он приобрел жетон у дежурной телефонистки и зашел в кабину телефона-автомата. Его разговор длился всего несколько секунд. Он вышел из кабины, поднялся наверх и пересек весь ресторан. Рюди привстал с места, когда он проходил недалеко от него, и сделал неуверенный жест правой рукой. В ответ он покачал головой, предлагая тому еще немного потерпеть. Рюди опустился на табурет, улыбка исчезла, в глазах за очками без оправы появилось беспокойство. Он шел к двери, сдерживая себя, чтобы не бежать. Никогда в жизни он не был так счастлив. Высшая радость. На сей раз в игре все зависело от него. Но это была не игра и даже не театральное действие, хотя он в точности повторял жесты и поступки, совершенные его отцом двадцать пять лет назад: это была почти религиозная церемония. Ему трудно было бы объяснить, что он переживает.

Выйдя на террасу, он подошел к комиссару, перед которым стояла рюмка коньяка. Их круглый столик не был виден с того места, где сидел Рюди.

— Все в порядке, — сказал он, садясь за столик, — еще несколько минут терпения.

— Но что за цирк! Если бы я знал, я не оставил бы свою жену одну укладывать чемоданы.

Комиссар собирался на следующий день выбраться наконец из Парижа в Бретань, где он всегда проводил отпуск.

— Я повторяю тебе, что не смогу заняться этим делом. Было бы лучше сразу поручить все это другому коллеге.

— Нет, нужно, чтоб это были вы.

— Почему я? И зачем все эти клоунские выходки? Ну, если ты просто взялся меня дурачить...

Дежурная телефонистка, пройдя весь ресторан по стороне, противоположной той, где сидел Рюди, вышла на террасу, негромко крича: «К телефону! К телефону!» Она держала в руках маленькую черную доску, на которой было написано мелом: «Месье Рюди фон Мерод».

— Странное имя, — пробормотал комиссар.

— Оно вам что-нибудь напоминает?

— Я не сказал, что оно мне что-нибудь напоминает, я сказал, что это странное имя. Ты перестанешь меня злить? Послушай, мне все это надоело, и я ухожу...

— Погодите, вот этот человек!

Дежурная телефонистка закончила свой обход, и Рюди большими шагами помчался к двери. Он встал, чтобы преградить ему дорогу.

— Добрый вечер. Пройдите, пожалуйста, сюда.

Крепко сжав рукой щуплое плечо Рюди, который не оказывал никакого сопротивления, он подвел его к столику и усадил на заранее приготовленный для него стул.

— Разрешите вас познакомить с комиссаром Шалэ. Комиссар, перед вами господин Дюран, он же Пабло де Сантанилла, он же Пауль Мюллер. Вы узнаете его?

— Никогда не видел эту птицу.

— Он работал для абвера под именем Рюди фон Мерод, и вы, конечно, видели его на авеню Анри-Мартен после вашего ареста.

— Я чувствовал, что его имя мне что-то напоминает. Но я его вижу в первый раз. Я никогда не был на авеню Анри-Мартен.

— Я же вам объяснил, что Рихтер взял дело в свои руки, — сказал Рюди, пожимая плечами,— кроме вашего отца, все члены группы «Марс» были доставлены в отель «Лютеция», и я беседовал затем только с шефами организации.

— Рюди фон Мерод, комиссар, наемный палач, скрывавшийся в Аргентине, потом в Германии. Вы можете его взять, я отдаю его вам.

— Ты говоришь о прекрасном подарочке как раз накануне моего отъезда в отпуск. Но для начала я хочу, чтобы ты объяснил, что к чему во всей этой истории.

Он объяснил. Поездка в Германию, встреча с Рюди, рассказ об аресте отца, тридцать тысяч фунтов стерлингов.

Его голос дрожал от волнения.

— Сначала я подумал на Пуарье. Но Пуарье не было необходимости воровать деньги, чтобы открыть контору «Импорт — экспорт» на Елисейских полях: он унаследовал свое дело от отца. Другие члены группы, которым удалось выжить, стали работать там же, где и до войны, и никто из них не живет не по своим средствам. Пуарье, с которым исподволь завел об этом речь, мне даже сказал, что товарищество нередко бывает вынуждено оказывать то одному, то другому финансовую помощь. И тогда я начал размышлять...

Поставьте себя на место моего отца. Его выдали Рюди только утром того дня, когда была назначена встреча, и он ничего об этом еще не знает. У него нет никаких оснований предполагать, что ему грозит опасность. Он приходит в «Ля Купель», он замечает Рюди и его типов, но почему он должен думать, что они поджидают именно его? Он видит Боба, он видит Рюди и его людей, и он, конечно, приходит к выводу, что Боба засекли и теперь хотят воспользоваться им как приманкой. Следовательно, он не мог звонить товарищу, чтобы тот пришел и вывел Боба. Это означало бы отправить товарища прямо в пасть к волку. Но в таком случае кому же звонил мой отец? Потому что он действительно звонил — Рюди на этом категорически настаивает. Ни один из бывших членов группы «Марс» ничего не знает об этом звонке, хотя они минута за минутой восстановили все малейшие обстоятельства провала их сети. Не так ли, господин комиссар? Можно, конечно, предположить, что разговор был случайный, не связанный с Сопротивлением, но это маловероятно. Я не могу себе представить, что мой отец позволил себе роскошь прогуливаться под носом у Рюди для того, чтобы договориться о визите к зубному врачу. Телефонный звонок был рискованным делом, и должна была быть причина, почему мой отец пошел на этот риск. Причиной был Боб. Мне потребовалась целая неделя, чтобы я до этого дошел. Боб может быть засечен или даже уже задержан и затем посажен за столик как приманка? Этого предположения достаточно, чтобы мой отец не стал к Бобу подходить и не стал никого за ним посылать. Но если эта гипотеза ошибочна? В конце концов нет никаких доказательств, что Рюди явился в «Ля Куполь» из-за этого Дела. Ловушка может быть расставлена кому-нибудь другому, не имеющему никакого отношения к Бобу и «Марсу». Вывод: надо предупредить Боба, надо дать ему понять, что контакт невозможен и что он должен как можно скорее оставить это опасное место. Как осуществить это, не прибегая к излишнему риску? Отец нашел решение за десять секунд. Я просиживал здесь вечера, прежде чем сумел понять, что же он сделал. «Ля Куполь» — это единственный ресторан, который я знаю, где не вызывают клиентов через радиорепродуктор к телефону: дежурная телефонистка обходит зал с черной доской, которую вы видели. Отец действовал совершенно так же, как и я на ваших глазах. Он взял жетон, набрал номер «Ля Куполь» и попросил телефонистку найти господина Боба. Реакция Боба была как раз такой, на которую рассчитывал мой отец и какая только что была у Рюди — он испугался и поспешил убраться из опасного места. Что же касается Рюди, то он ничего не понял и даже не заметил телефонистки и ее черной доски. Вот как мой отец спас Боба.

— А что это меняет? — спросил комиссар.

— Бобу от этого не легче, — сказал Рюди, — он все равно сразу же влип на Северном вокзале и предпочел сыграть в ящик. Ну, а я признаю, что дал себя провести, но не так-то уж трудно распутывать все задним числом на холодную голову. Я был в самом пекле. Конечно, бывали ошибки.

— Мой отец был тоже в пекле! И однако он мгновенно понял, что надо делать!

— Никто никогда не отрицал того, что твой отец был очень умен. Короче, если я правильно понимаю, ты заставил этого типа поверить, что ты нашел того, кто украл деньги, и он может явиться, чтобы завершить дело?

— Абсолютно верно. Я думал, что правильно поступлю, отдавая вам в руки этого поганого живодера. Но теперь я не уверен, что это так, если судить по вашему лицу.

Лицо по меньшей мере раздосадованное. Как будто вся эта история смертельно скучна — и только. Он ни разу не взглянул на Рюди с самого начала встречи. Посматривал на соседний столик, за которым громко смеялась смуглая девушка в костюме цыганки. Надо сказать, что обстановка была неподходящая. Люди рассказывали о своем отпуске тем, кто уезжал. Завтра Бретань. Красные носки и сандалеты. Он будет удить рыбу. Рюди был, вероятно, для него всего лишь старым протухшим карпом, вытащенным из бочки забвенья. Полицейские любят только свежую рыбу.

— Ну нет, ты хорошо поступил. Не беспокойся, этим подонком займутся.

— Господин комиссар, — сказал Рюди, — можем мы поговорить одну минутку наедине.

Они встали и вышли на бульвар. Пять или шесть минут спустя комиссар вернулся один.

— Его уже увезли?

— Нет, я его отпустил.

— Что?! Вы хотите сказать, что он на свободе?

— Не горячитесь. Для проформы его приговорили бы к смертной казни, помиловали, пожизненная каторга, ускоренное сокращение сроков, на свободе через пять лет — и все это на денежки, которые сдирают с налогоплательщиков.

— Мне на них наплевать!

Я расскажу обо всем журналистам! Я донесу на вас!

— Послушай меня и не валяй дурака. Твой Рюди нам полезен. Он поставляет информацию нашей службе разведки.

— Он? Да он таскает туристов по ночным кабачкам Гамбурга!

— Вот именно, он возится с дерьмом, и иногда в его руки попадают любопытные вещи. Наши спецслужбы, как ты понимаешь, вынуждены работать с людьми самого разного сорта. Я этого не одобряю, заметь, но я констатирую. Такова уж их профессия. Я прошу тебя быть разумным и понять, что было бы очень неудобно, если бы это выяснилось на суде и стало достоянием публики. Нас бы смешали с грязью, ты понимаешь?

— Я не собираюсь защищать честь французской специальной службы.

— Разумеется, но ты должен, может быть, подумать о чести своего отца и о покое своей матери. Если будет суд, дело группы «Марс» выплывет на поверхность. Подумай, прежде чем ответить.

— Мне не надо думать, я уже столько думал, что понял, почему мой отец выдал группу.

— Это интересно. Растолкуй мне, пожалуйста.

— Он хотел прикрыть Боба и дать ему достаточно времени для спасения. Боб был какой-то очень важной фигурой. Шеф, посланный из Лондона, чтобы возглавить всю сеть саботажа на севере Франции. Мой отец занял гестапо или абвер — короче, немцев — птицами помельче, чтобы избежать риска подвергнуться пыткам и выдать Боба, его приметы. Это как в шахматы, когда жертвуют пешкой, чтобы спасти короля.

— Спасибо за пешки. Семнадцать человек к стенке, чтобы спасти одного, которого никто не знает и которому ничто не грозит, ибо твой отец должен был полагать, что Боб сумел бесследно скрыться. Что это тебе, кино, что ли?

— Я читал один рассказ, где шеф группы поступил именно так.

— Прекрасно. Вот что я тебе предлагаю: я задержу Рюди, устроим суд, и ты выложишь судьям свое объяснение. Надо же их будет чем-то поразвлечь. Согласен?

— Уходите. Оставьте меня в покое. Я больше не хочу вас видеть.

Комиссар встал, сделал два шага к тротуару, вернулся и снова сел.

— Скажи мне, малыш, тебя действительно так мучает вся эта история с твоим отцом?

— А что же в этом странного?

— Если бы ты мне так не хамил, когда мы встретились, я бы тебе ничего не рассказал. Я потом жалел.

— Ваши сожаления не помешали вам предложить мне адрес Рихтера при условии, что я буду работать осведомителем. Та же работа на факультете, какая у Рюди в его кабаках. Еще хуже, потому что у Рюди нет друзей среди его клиентов.

— Полицейский как дантист, он ищет гнилое место, червоточину, но это не значит, что он за нее несет ответ. Рюди тоже искал червоточину, предлагая тебе это дело с тридцатью тысячами, и факты говорят о том, что он ее нашел, ты все-таки провел некоторое расследование вокруг Пуарье. Ты видишь, все не без червоточины. Надо с этим смириться.

— Я наводил справки о Пуарье из простого любопытства. Тридцать тысяч меня не интересовали. Я только хотел расставить ловушку Рюди.

— Ну, скажем, что у тебя еще нет червоточины. Потерпи, это придет. До свидания.

— А вы довольны? Вы сможете спокойно отправляться в Бретань?

— Разве у меня довольный вид?

Комиссар протянул руку, несколько секунд она висела в воздухе, потом он пожал плечами и ушел.

— Три плюс четыре, итого у нас получается семь, включая сервис, месье.

Он забыл даже расплатиться, придется и это сделать за него.

В действительности, теперь все было уже не до такой степени невыносимо плохо. Да, трус, а не герой смотрит с фотографий на камине. Только и всего. Не пускать же себе пулю в лоб из-за старых снимков. Куда хуже матери, которая бесконечно пичкает себя либриумом, чтобы как-то отделить живого человека, державшего ее в своих объятьях, от предателя, который послал на расстрел товарищей. Банальные пожелтевшие фотографии и рядом награды, которые кажутся смешными теперь, когда все знаешь; что же до наследственной склонности к предательству, то комиссару теперь-то уже крыть нечем. Дело закончено. И если рассмотреть реальные итоги, то, честно говоря, он мог обойтись без этой поездки в Германию и отправиться с ребятами на юг. Но он ни о чем не жалеет. Ему многое стало ясно. Невероятно даже, как много он смог понять за какие-то несколько недель. Он и не знал в мае шестьдесят восьмого, до какой степени он был прав, желая, чтобы все стало по-другому. Правда, он не знал тогда, что для этого мало баррикад в Латинском квартале. Не изменишь общества, сдирая мостовую, словно его кожу. Подлецы научились принимать удары. Не эти несчастные ослы из полиции, а другие, те, которые, как гангрена, разлагают все живые ткани организма. Мировая война, пять лет планета в огне и в крови, тридцать или сорок миллионов убитых, но как они ловко вывернулись, чтобы склеить куски, подлатать машину, засунуть Си-рио снова в гараж и построить дом для Рихтера из стекла и бетона, еще более роскошный, чем тот, какой был у него раньше. Вплоть до Рюди, подобранного французскими спецслужбами после его «работы» в гестапо. Или в абвере? Какая разница? Комиссар был прав: червоточина разъедает все. И надо все выскоблить. Но это будет нелегко. Ничего не достигнешь, если ограничишься тем, что будешь считать себя непричастным ко злу и поигрывать на гитаре, как эти юные бородачи-наркоманы, которые размалевывают тротуары в надежде извлечь пару монеток из кармана комиссара или Пуарье, а то и самого Рихтера. Ничего не добьешься, сколачивая банды дебоширов и крикунов, заканчивающих обычно свои гастроли по городу в крепких руках жандармов. Нет, нужно быть целой армией. Армия, она медлительна, она тяжеловесна, она заставляет тебя идти шагом в ногу с другими, она иногда топчется на месте, не все ее генералы — блестящие полководцы, но это — армия. Бывают солдаты, которым трудности оказываются не под силу, — вроде того, на пожелтевшей фотографии, — но разве это так уж важно в конечном счете, если есть армия и она продолжает идти вперед, несмотря ни на что? Он присоединится к этой армии, приведенный в ее ряды странными и невольными вербовщиками, с которыми он встречался весь этот месяц. Комиссар, Пуарье, Рихтер, Рюди. И даже Сирио, которого в мрачные годы звали Солнцем и который с покорной почтительностью снова стал гнуть спину, потому что политика — это не его ума дело.

— Браво, старик, вы нанесли удар, делающий вам честь!

Улыбка вымученная, несмотря на энергичные потирания черепа. Рюди, который, значит, следовал за ним от Монпарнаса до улицы Лекурб. Чего ему еще надо?

— Если бы не мое случайное сотрудничество с некоторыми господами, вам удалось бы вывести меня из игры и продолжать поиски одному. Но не стройте иллюзий, дело бы накрылось для вас тоже. Прежде чем меня отправили бы на галеру, я бы устроил хорошенький пожар.

— Что вы хотите этим сказать?

— Я бы все рассказал, и вам бы не удалось прикарманить эти тридцать тысяч.

— Вы все еще о них думаете?

— Больше чем когда бы то ни было. Вот уже двадцать пять лет как я о них думаю и, поймите, я уже не могу отказаться от такого лакомого кусочка. Кстати, один вопрос: вы обещали комиссару долю?

Форменный псих. Он мог отделаться от него, дав ему пинка под зад, но они уже дошли до его двери, и, может быть, следует воспользоваться этим, чтобы получить ответ на вопрос, который он задает себе с Гамбурга.

— Комиссару Шалэ? Вы бредите? Долю чего?

— Не будем играть в кто кого перехитрит. Вы умны, но и я не идиот. Я попал пальцем в небо, считая, что ваш отец успел куда-то переправить денежки, но не пытайтесь меня убедить, что вы на этом успокоитесь.

— А что я, по-вашему, должен делать?

— Разыскать тридцать тысяч фунтов. Должны же они где-нибудь быть, эти проклятые банкноты. Раз Боб никому их не передал в «Ля Куполь» и раз их у него не было с собой, когда он выходил из ресторана, значит он приехал в Париж уже без этих денег. Я думаю, что он не захотел рисковать и тащить их в поезде, где в любой момент могла быть проверка багажа, и он, наверно, зарыл их где-нибудь после своего приземления, решив, что укажет место кому-нибудь из группы «Марс».

— Не думаете ли вы, что я стану перерывать лопатой все поля Франции, чтобы найти пачку гнилой бумаги?

— Не смешите меня, у меня больной желудок. Вы, разумеется, знаете, что в Лондоне сохранились архивы. Нетрудно точно установить место, где был выброшен Боб в ночь с семнадцатого на восемнадцатое февраля. Невозможно мне отправиться в Англию по такому делу, но ничто не препятствует вам этим заняться. Как только мы получим координаты, достаточно прибыть на место и расспросить местных жителей. Очень редко бывает, чтобы кто-нибудь что-нибудь не заметил, даже если дело было зимней ночью. Держу пари, мы очень быстро узнаем, в каком секторе приземлилась наша птичка.

Ему дико хотелось расхохотаться. Стивенсон, «Остров сокровищ», пергаментные карты с нарисованными черепами, ройте на месте скрещенных теней двух пальм возле остроконечного утеса. Если бы ему предсказали что-нибудь подобное, когда ему было десять лет, он бы обезумел от радости.

— Послушайте, я здесь живу, поднимемся ко мне, нам будет удобнее вести наш разговор.

— С величайшим удовольствием, старик! Я вижу, что вы становитесь разумным. Но не думайте, что я на вас злюсь, совсем нет, на вашем месте я вел бы себя, вероятно, так же. Зачем делить, если тебя никто не заставляет? Но с этим покончено? Да? Мы идем локоть к локтю?

— Локоть к локтю... Но, кстати, Боб мог передать свои фунты людям, которые ожидали его на месте высадки?

Рюди замер на ступеньке лестницы, лицо у него побелело, глаза уставились в одну точку.

— Нет, — наконец пробормотал он, — они должны были его выбросить blind (1 Blind — вслепую (англ.).), без встречающего пикета. В сорок четвертом было известно, что иногда наши агенты просачивались в группы Сопротивления, и поэтому предпочтение отдавалось прыжкам blind, чтобы парашютисты не попадали в руки наших людей сразу на месте приземления.

Логический бред маньяка. Он думал о своем сокровище слишком долго, чтобы позволить себе усомниться в его существовании. До самой смерти он будет изобретать все новые и новые доводы, поддерживающие в нем эту веру.

— Входите, прошу вас.

— Кто это?

— Моя мать.

Дверь в кухню была полуоткрыта, и сквозь нее можно было видеть женщину, стиравшую белье в раковине под краном.

— Но вы же сказали, что она умерла?

Прыжок Рюди назад был столь неожидан, что даже не было времени как следует изумиться. Он едва успел сгрести его в охапку и швырнуть в комнату. Потом он захлопнул дверь и запер ее на засов.

Он никогда не задавал себе вопроса, была ли его мать красивой, до того как жизнь наложила на нее маску, ставшую ее лицом, и он не знал, что ненависть может породить красоту. Прекрасная и внушающая ужас в своем порыве ненависти, она надвигалась на них с высоко поднятой головой, с прищуренными глазами, руки по локоть в перчатках из мыльной пены. Она остановилась перед Рюди и сказала приглушенным голосом, почти шепотом:

— Это он приходил сюда утром восемнадцатого февраля за твоим отцом, и это он заставил меня сказать, куда ушел отец.

— Он тебя бил?

— Он до меня не дотронулся. Он вынул револьвер и приставил его дуло ко лбу Шарля, который спал, и он пригрозил мне, что убьет его на моих глазах, если я не скажу. Я знала все встречи, на которые должен был отправиться отец, он не имел права ничего записывать и был так утомлен, что ему изменяла память. Я сказала, что он завтракает в «Ля Куполь». Твой отец заставил меня поклясться, что я не произнесу ни слова даже под пыткой, но мы не подумали о Шарле. Я уверена, что он поддался им, потому что я поддалась первой. Мы никогда об этом не говорили, но я знаю, что он сам дал себя убить, чтобы не думать о моем и споем позоре.

Самым поразительным — после стольких криков, сцен и драм — было ее абсолютное спокойствие, то, как она владела собой и своим голосом. Она сделала еще несколько шагов, и Рюди пятился, отступая, пока не оказался притиснутым к стене — глаза вытаращены, как у ночной птицы, застигнутой рассветом, — прижат к перегородке, как те чучела сов, которых он видел в деревне на дверях овинов. Тогда она подняла обе руки, зажала пальцами щеки мужчины и жестом, которым рвут старую тряпку, врезала в серую кожу десять глубоких борозд: кровь причудливо смешалась с хлопьями пены. Рюди даже не пытался защищаться, но когда он увидел, как ногти поднимаются к его глазам, он заорал во все горло:

— Остановитесь! Выслушайте меня! Вы не знаете правды!

Она опустила руки, и они повисли вдоль туловища.

— Он ничего не сказал. Накануне ареста он заплатил за квартиру, которая им служила центральной явкой, и машинально сунул в карман квитанцию, вместо того чтобы ее выбросить. Ему нельзя поставить это в вину, поймите, это был совершенно измотанный человек. Я нашел квитанцию с адресом, когда обыскивал его на авеню Анри-Мартен.

Теперь наступил черед его матери отшатнуться с лицом, окаменевшим от недоумения.

— Я вам не верю. Мой отец не подставлял бы себя нарочно под пули в Эльзасе, чтобы искупить всего лишь опрометчивый поступок.

— Но он не знал, что была найдена квитанция. Никто этого не знал. Было выгоднее заставить людей из «Марса» поверить в предательство, чтобы их деморализовать. И разумеется, вашему отцу тоже ничего не говорили о квитанции, потому что в тюрьме он мог общаться с другими заключенными. Вероятно, в конце концов ему бы сказали, но так как он бежал...

— У него было время в тюрьме подумать о квитанции.

— Я повторяю вам, это был совершенно измотанный человек. Едва его привезли на авеню Анри-Мартен, как он тут же уснул на стуле. Даже после побега он не смог ничего вспомнить.

Твердая уверенность в том, что ты никого не предал, и невозможность доказать это вдовам расстрелянных, товарищам, которые вернутся из лагерей. Дилемма нашла свое решение на эльзасском шоссе.

— Почему Рихтер мне ничего не сказал?

— Может быть, он забыл. А может быть, он побоялся, не обвините ли вы его в том, что он убил вашего отца своим молчанием.

— А почему вы лгали мне в Гамбурге?

— Я хотел, чтобы вы помогли найти тридцать тысяч фунтов. Мне казалось, что будет проще подбить вас на это, если вы будете считать себя сыном предателя.

Они обменялись с матерью долгим взглядом, потом он сказал таким же спокойным голосом, какой был у нее:

— Убирайтесь прочь.

Он открыл засов и, когда Рюди прошел мимо, ногою сильно пнул его к лестнице. В шум от катившегося вниз по ступенькам тела несколько раз врывался приглушенный крик, потом наступила тишина, потом, как в комических фильмах, завершающая точка — хлопнувшая входная дверь.

Затем он подошел и взял в руки фотографию, стоявшую на камине. Его отец, такой молодой, что казался старшим братом. Луна, усталый солдат, у которого упрямо смыкались ресницы, но на целый месяц он очнулся от своего долгого сна, чтобы вывести сына на ту дорогу, где его самого настигла смерть, но по которой сын должен идти дальше. Он спрятал фотографии и ордена в ящик комода. Он видел в зеркале, что мать смотрела, как он это делает, и он знал, что она с ним согласна.

— Я выйду, — сказал он наконец.

Ему необходимо было движение. Он не остановится теперь после уже сделанных им шагов.

Перевел с французского Н. Разговоров

Трое в океане

«28 апреля 1971 года. 3400 миль к западу от Панамы. В 16.03 вахтенный матрос Казаченко заметил красную сигнальную ракету. Объявлена тревога «Человек за бортом». Делаем поворот на ракету. Бот № 2 подготовлен к спуску на воду. 16.08. Мотобот на воде, отошел по направлению к двум плавсредствам. 16.14. Три человека, маленькая спасательная шлюпка и надувной спасательный плот подняты на борт мотобота... Трое пострадавших, граждане ФРГ Эрих Нейдхард, Зигфрид Швайгхофер и Вольфганг Штельтинг, приняты на борт судна, им оказана необходимая медицинская помощь. 16.52. Дали полный ход вперед».

Эта выписка из судового журнала советского теплохода «Шота Руставели» вместе с фотографиями была прислана в редакцию капитаном А. Назаренко. Описанный в ней эпизод завершил необычное происшествие, которое чуть не закончилось трагически. 12 июля 1970 года от причалов Гамбургского порта в кругосветное плавание вышла десятиметровая яхта «Бичкамбер».

Плавание «Бичкамбера» протекало спокойно. После посещения Испании. Азор и островов Вест-Индии яхта через Таманский канал вышла в Тихий океан.

Беда пришла, когда ее меньше всего ждали. 5 апреля стояла ясная безветренная погода. Наступила ночь. В лунном свете застывший океан отсвечивал тусклым серебром. Вдруг сильный удар в корпус сбросил путешественников с подвесных коек. Снизу в большую пробоину хлынула вода. «Мелькнула мысль: «Наскочили на рифы», — вспоминал позднее Швайгхофер. — Но откуда взялись они здесь, на многокилометровой глубине?»

В этот момент с палубы донесся отчаянный крик Вольфганга: «Киты!» Выскочившие наверх мореходы успели разглядеть исчезающие во тьме спины двух морских исполинов, которые, видимо, и протаранили яхту. Судно быстро наполнялось водой. О том, чтобы заделать почти метровую пробоину, нечего было и думать. Путешественники едва успели спустить на воду спасательный плот и пластмассовую шлюпку да погрузить на них пару канистр с водой и кое-какие припасы, как «Бичкамбер» затонул.

Утром было принято решение добираться до Маркизских островов, держа курс по солнцу и звездам. Лодчонка под парусом едва тянула неуклюжий плот. Скудость рациона — стакан воды, 50 граммов сухарей и 20 граммов консервов — и начавшееся сильное волнение, когда приходилось грести по многу часов подряд, быстро отнимали силы. А с ними уходила и надежда на спасение.

«И вот на 24-й день, когда казалось, что все кончено, божественное провидение сжалилось над нами, — писал в своей телеграмме с борта теплохода «Шота Руставели» Зигфрид Швайгхофер. — Заметили судно. Пустили ракету. Оно поворачивает к нам. Слезы душат нас... Помещены в лазарет. Чувствуем себя заново родившимися. Находимся в белоснежных кроватях и в раю. Плывем домой».

Фото А. Глазкова

Content

Вокруг Света Журнал «Вокруг Света» №09 за 1971 год

Айсберг меняет курс

Дверь в дом

Самая длинная ночь

Космическая птица

По колеблющейся земле

Меня пугает радость погружения...

В осином гнезде

Сету переодеваются

Пер Улуф Сюндман. Полет инженера Андрэ

О путешествии Ун-Амуна, работниках царства Осириса и двойнике души «Ка»

Последняя анаконда

Мои соседи — волки

Великая Килва

Жиль Перро. По следам бесследного

Трое в океане