Марианна Гончарова

Землетрясение в отдельно взятом дворе

Кто я?

Вместо предисловия

В этой жизни столько поводов быть счастливым — просто завались. И мне непонятны люди, которые при всем своем благополучии говорят: мне скучно, потому что нечем заняться…

Вари бумагу! — советую я тогда ему. Да-да, вари бумагу. По специальному рецепту, как варили ее в древности, потом раскатай скалкой на доске, высуши ее хорошенько. И потом напиши на ней письмо кому-то очень тебе дорогому. Напиши самое главное письмо в своей жизни. Когда ты очень хочешь, чтобы тебя поняли, — делай это — вари бумагу, добавляй в нее ингредиенты, утрамбовывай в нее красивые сухие листья или цветочные лепестки, веточки тонкие, как жилки, проклеивай, потом суши ее. И пока все это делаешь, как средневековый ремесленник, придумывай. Придумывай, что ты напишешь. Потому что потом нельзя это стереть или смять, как обычный лист… Это будет уникальное, единственное в мире письмо. Где будут самые главные ТВОИ слова. И уже проблема того, кому они адресованы, поймет он их или нет. Ты свое дело сделал честно.

* * *

Говорят, некрасиво начинать со слова «я», ну а если я не умею писать о себе «она»? Потому что получается неискренно. Фальшиво получается, и, как говорит мой редактор, экзерсис…

Что с того, если я буду писать о себе «мы», как какой-нибудь представитель королевской династии. Все равно рано или поздно это «мы» предстает в одиночестве перед такими проблемами, о которых рассказывают разнообразные учебники истории и написанные по реальным событиями пьесы, а то и огромные романы.

Романы о том, как с этого вот «мы» все равно летит всего лишь одна голова на плахе в худшем случае, а в лучшем — это «мы» отвечает за все свои ошибки самостоятельно, опять же в одиночестве представая перед выбором, судом, а то и Господом нашим Всемогущим и милостивым.

О чем это мы?… То есть я…

Вспоминание — очень важный процесс. Говорят, что, если уходить в глубь своей жизни и вспоминать, вспоминать, можно даже излечиться. От чего угодно. Зощенко, к примеру, не только говорил, но и писал об этом.

Где-то я прочла, что счастлив человек, который четко может себя идентифицировать. Например, на вопрос, кто ты, сразу, не задумываясь, может сказать: я — писатель. Или я — контрабандист. Или, как один мальчик в блестках, стразиках и перьях, не задумываясь даже: я — золотой голос нашей страны. Ну, или серебряный там. Голос. Молодец какой, да? У меня с этим большие проблемы. Я даже имени своего без смущения назвать не могу. Ну что это за имя такое — Марианна… ну вот, меня уже морозит. Такое королевское, кружевное. В детстве я истово мечтала, чтобы меня звали как-нибудь попроще, и завидовала сестрам. Одну звали Лина (она скрывала, что на самом деле ее зовут Ангелина, тоже еще то имечко — надо соответствовать), а вторую звали Таня. И вот построят нас, нарядных, в платьицах, родители перед гостями, с лентами в косах мы стоим потупившись. И на вопрос, как же вас зовут, барышни, девочки звонкими голосами: «Лина. Таня». А я под нос себе: «Мррна».

— Как-как?

И я опять: «Мррна». И взгляд на родителей (мама говорит, взгляд как снаряд): мол, вот же наградили имечком.

Правда, трудности с произношением моего имени были не только у меня, дома меня звали Мышкой. Но такое тоже при чужих не произнесешь.

Подружка моя Ляля Спорыш, непосредственная, как обезьяна, как-то в кафе вдруг увидела меня и как заорет, как затрубит сочным басом: «Мыыыышка!!!» Ужас! Куры гриль чуть деру от страха не дали. Ну и все кафе в едином порыве, кому это она, эта полоумная, кого зовет… А я только-только с мужем своим стала встречаться, он меня как раз на свидание пригласил. Нет, ну нормально? Я в нарядном пальто, в шляпочке, такая девушка элегантная вошла, а тут… Мышка. Серый зубастый мерзкий прожорливый зверь…

Потом, с возрастом, по мере взросления, Мышка трансформировалась. Я стала Мышей. Мыша университет окончила. Мыша замуж вышла. Потом, когда уже родились мои дети, родные стали звать меня Мыхой. А бабушка — Михой. Вот недавно сестра моя Таня прислала мне письмо по электронке. Оно начиналось так: «Дорогая МыхЪ!»

Да, так я о своей идентификации. «Кто вы?» — спрашивают у человека. Человек отвечает: «Я — журналист». «Кто вы?» — спрашивают меня.

И я глубоко задумываюсь: «Кто я? Кто я? Кто?»

Говорят, что среди критиков есть особенные, любящие статистику, они-то как раз и подсчитывают, сколько раз в своем рассказе, повести или романе ты сказал слово «я». Вообще критики — те еще ребята. Не факт, что умеют, неважно что — плавать, рисовать, танцевать, но уверены, что знают как.

Ну, ничего не поделаешь — пусть считают. Потому что я — это все, о чем я пишу. (Оп! Два «я» в одном предложении. Считайте, господа, считайте. Я не должна делать за вас вашу работу.) Я — зеркало, пусть, на чужой взгляд, кривое или косое, пусть нелепое и мутное, пусть. Но я — это отражение. Отражение того, что вижу сама. Пусть глаза мои близоруки, но зато у меня острый слух и неплохое воображение. Кто ты, спрашивают меня. Я — отражение. Событий, людей, небес, подземелий, животных, птиц, насекомых, лесов, болот, гор и долин, полей, лугов, городов, деревень, дорог, тропинок, мостов и прочего-прочего, такого увлекательного, любопытного, радостного и диковинного.

* * *

Совсем недавно я поскользнулась, упала и сломала правую руку.

Перелом, хоть и был закрытым, открыл мне глаза на многое в этом мире и в этой жизни. И мои представления обо всем сместились. Ну да, потому что перелом был смещенный.

Этюды для левой руки

Имя ангела

Пришла во двор живописная компания: два дяденьки в шляпах на потылицах, в рубахах, застегнутых под кадыками, один — молодой, тощий и длинный, другой — маленький и важный, видимо, начальник группы, две праздничные тетеньки: одна — дивная, с ползающей по лицу бессмысленной улыбкой и безнадежно косоглазая, вторая — насупленная, строгая, подозрительная, обе в платочках. Довольно носатые. Глаза у всех долу, но шныряют подозрительно взглядами туда-сюда, какая-то групповая договоренность и шельмоватость чувствуется. Сговор, можно сказать.

Младший в их компании, который длинный, курносый и страшно обаятельный, важно навис надо мной, растерянной, в пижаме, с загипсованной правой рукой, висящей на платке, и бойко:

— Здравствуй, — говорит, — сестра!

Другие оживились и c готовностью закивали головами. Родственнички, не дай мне боже, подумала и поздоровалась довольно мрачно:

— Ну? Че?

— А знаешь ли ты имя ангела своего? — проигнорировав мою негостеприимность, заученно продолжил декламировать Длинный. А Косенькая развернула веером перед моим носом цветные журнальчики на продажу, чтобы мне, грешной и невежественной, объяснить, как спасти душу мою за скромную, но ощутимую сумму. А если куплю все, то это будет предоплата гарантированного места в райском саду — примерно так объяснила веселая тетенька с гуляющими во все стороны глазами: бери-бери, не сомневайся, даю руку на отсечение — выставив правую руку, Косенькая стала натурально пилить ее ребром левой ладони. Судя по методам убеждения, до вступления в новый доходный бизнес она торговала курицами на базаре.

— Ой, гляди, и руку ты сломала… Неудачи преследуют тебя, сестра… — И такой у Длинного вдруг стал горестный, сочувствующий взгляд, и глаза у всех повлажнели — индийское кино! — и вся компания скисла и приготовилась горевать, заламывая руки, по поводу моего перелома и нерентабельных, в смысле последующего помещения моей души, перспектив.

— Ну? — Длинный как по команде сменил выражение лица с жалостливого на требовательное, как будто в нем, как в стиральном автомате, щелкнул таймер, переводящий работу машины с режима полоскания на режим отжима. И грозно: — Так знаешь ли ты имя ангела-хранителя своего?! — повторил Длинный.

У них, наверное, подумала я, на каждого не-знающего-имя-ангела-своего дано по десять минут, не больше — все так отрепетировано: реплики подают без пауз, по очереди, дружно, как в пионерском лагере на физзарядке, руками туда-сюда… Цирк! — подумала я. И стыдно стало, что я тут тяну с ответами, задерживаю процесс вербовки в ряды — колеблюсь, спасаться мне или нет, грешнице такой.

— А чего ж, конечно, знаю! — неожиданно для компании и даже для себя бодро отрапортовала я.

— Чево?! — вякнули из-за спины обаятельного Длинного носатые тетки и толстый молчаливый коротышка-начальник.

— Тово, — кротко, но неопределенно отрезала я, помахав компании пальчиками, торчащими из гипсовой повязки, и закрыла перед их хитрыми носами дверь.

* * *

Я соврала. Имени его я не знаю, имени ангела моего. И даже как выглядит — помню смутно. И если вдруг он подойдет ко мне на улице, я, скорее всего, могу пройти мимо или обойти его или даже нахамить… И он вслед мне посмотрит обиженно и даже подумает: «От же ж… выручай потом таких».

Что я вам скажу… Мы, простые люди, не всегда можем вдруг разглядеть ангела в обычном человеке. А тем более спросить его имя. Нет, можно было, конечно. Но обстоятельства были не те.

Назавтра я нацелилась ехать в Крым — в Артек — собирать классный материал для статьи и неслась откуда-то домой вся в заботах, мечтах и планах. Февраль, уточняю. Был февраль. Дворников в городе давно нет. Начальство есть, а дворники попали под сокращение, как у нас обычно бывает. Часть уехала в Италию и там работает дворниками, часть спилась, а часть ушла в малую политику, так сказать, политику низшего звена, ну там, в палатках стоять разного цвета, листовки, газеты в поддержку партии или конкретного депутата и флажки раздавать, потом за дополнительную плату изображать оскорбленный донельзя народ. То одним президентом оскорбленный, то противоположным президентом обиженный. Это я к тому, что был февраль, а следственно, гололед, а следственно, некому было скалывать лед…

И вот, вся в грезах о поездке в Крым, о встрече там со старыми друзьями и знакомстве с новыми прекрасными людьми, я поскользнулась и, недолго балансируя на потеху ротозеям, свалилась прямо посреди проезжей части, неловко подвернув правую руку, ухитрившись зашибить оба локтя, бедро и пятую точку. Шлепнулась и развалилась прямо по центру. Зрителей моего циркового номера было полно — начинался обеденный перерыв, из Большого Дома, напротив которого я имела честь грохнуться, как раз выезжали авто разной степени красоты и ценности. Машины медленно подъезжали к месту моего вынужденного отдыха, беспокойно стрекотали поворотниками и элегантно, но не без раздражения объезжали валяющееся нелепое создание — меня.

Нет, их можно было понять.

Нет, вы только представьте: если остановиться — это значит надо меня подымать, не дай бог, на руках нести как минимум с проезжей части, как максимум сажать в свою машину, везти в клинику… А вдруг у меня не закрытый, а открытый, как поется в одном кино… Я же могла бы, если постараться, и чехлы в салоне обмарать…

И я стала подгребать ногами. Ну не век же мне валяться вот так, с кривой и серой от боли физиономией. Подгребать не получалось.

Но тут какой-то мальчик, лет двадцати, такой обычный мальчик, в маленькой черной бандитской шапочке, какой-то абсолютно незнакомый мальчик, каких на улице миллион, и все на одно лицо, подошел, спросил: «Чево… Вы… Это… Встать хочете? Да?» Закинул себе на плечо мою сумку, перетащил меня с дороги на тротуар, потом присел рядом, положил мою сумку мне под спину и, заглядывая в лицо, что-то спрашивал и говорил, пока я не идентифицировала слово «телефон», пока я не догадалась, что надо кому-то позвонить, чтоб не сидеть тут, в снегу, позвонить, например, мужу и сказать, где я. И потом быстро все закрутилось. С бешеной скоростью приехал муж и быстро увез меня в больницу. И этот незнакомый мальчик помог посадить меня в машину и потопал по своим делам. Ну так вот, имени его я не спросила.

Мальчик, слушай, мальчик, это же было в День св. Валентина. И ты куда-то шел: например, к девушке… Нет? Вряд ли. Ты выглядел таким одиноким и таким ненарядным для молодого парня, что, может, у тебя и нет девушки…

Слушай, мальчик! Я желаю тебе, мальчик, чтоб у тебя появилась сильная долгая и нежная любовь, мальчик, чтоб у тебя была веселая интересная жизнь, мальчик… И чтоб тебе воздалось за доброту твою, мальчик, ангел мой…

Как же тебя зовут? Как же мне узнать имя твое? А то меня тут недавно спрашивали… А я соврала…

* * *

Ну все — именно с того дня, верней вечера, после недолгой операции в поликлинике (спасибо, доктор Федор), держа правую руку на отлете, я стала настукивать по клавиатуре левой.

Левой-левой-левой…

Правда, ехидный интернетовский всезнающий анонимный комментатор, прочитав это, наверняка сильно взбодрится и, потирая ручонки, начнет колотить по клавиатуре, как дятел: «Клац-клац! как-так? А вы, дама, уверены, что это написано левой рукой? Может быть, левой ногой?…»

Ну давай, болезный, «пешы-пешы».

* * *

Что ж, начнем…

В городе Е

У нас был вечер литературный в одном прекрасном доме.

Это рай. Этот Дом творческих деятелей. Это такой чудесный мир. Идеальный для меня мир. Мир абсолютно тронутых и окончательно сумасшедших. Эти восхитительные женщины без возраста с их одинаковыми челками над плавающими взглядами… Они бесшумно носятся по всем этим комнатам, гостиным, шастают туда-сюда, приветливо, но жеманно здороваются по тысячу раз (а может, это были разные женщины и каждая здоровалась по разу?), такие навечно подростки, одинаково одетые, говорят тихими пастельными голосами…

Меня дважды теряли за те несколько часов, что мы там все находились. Сначала я попросилась в дамскую комнату, и одна такая, в печальной шали на плечах, меня повела. У нее была ровная непреклонная узкая спина, строгий взгляд. И тогда я подумала, что все эти женщины очень похожи на синявок — преподавательниц женских институтов и гимназий в конце XIX — начале XX века. Так и кажется, что где-то в рукаве у этой мадам пенсне и она заставит что-нибудь спрягать по-французски. Она кивнула головой и сказала: «Конечно, следуйте за мной», и как дунет стремительно, как побежит бесшумно, даже ее юбка за ней не успевала и билась из-за каждого угла, куда дама заворачивала, и мне хотелось за этот вот завихривающийся конец юбки ухватиться. Она на меня все время тревожно оглядывалась, но с каждым разом все быстрей и быстрей бежала. Вот честное слово, я за ней мчалась на своих шпильках и в какой-то момент решила, что вот бы догнать, поймать ее и навалять ей по шее. Ну потому что мне надо, чтоб позитивно и радостно сейчас, потому что вот сейчас надо народ веселить, тексты читать, а я тут ношусь, как бобик потный. И воротник сбился уже в комок, и шарфик мой, талисман ручной росписи, скомкался в жгутик, и спина мокрая, и физиономия уже блестит вся, тушь на ресницах расплылась, дыхание хриплое, прическа осела уже вокруг лица, глаза дурные… И что? Бежим. И наконец-то мы с мадам прибежали в какой-то зал, где стояли манекены, одетые в исторические костюмы. И мадам, глядя поверх меня (они, синявки, все очень высокие там, с длинными шеями), молча развернулась в обратном направлении и — фьють! — умчалась. Унеслась. А я осталась стоять как идиот. Стою между кринолином и сюртуком, отдуваюсь, жду терпеливо… Правда, переминаюсь, мне же надо в реструм, а в том зале ни намека, ни следа. Постояла я, потом села. И ведь понимала, что назад из этого лабиринта комнат и комнаток, коридорчиков, лестниц я ни за что сама не выберусь. Хогвардс ни в какое сравнение, Хогвардс — скромная хрущевка по сравнению с этим Домом.

Сижу. И никого. А в кабинете директора уже чай накрыт с шарлоткой… И шарлотка такая нарядная, ванилью и яблоками пахнет, еще теплая, пухлая, легкая и припудренная, как молодая купчиха. И там уже собираются друзья. Их специально всех заранее позвали, пока публика собирается. И они ждут. А я еще никого не видела. И там моя курточка висит, и шляпка, и сумка… И они думают, куда Маруська затерялась. А я сижу на диване с витыми ножками. На коричневом. И тихо-тихо… И тыщу лет уже прошло, и я уже начала поскуливать. И вдруг, на мое счастье, влетела Натали, главная синявка и чемпионка мира по всему. По любви к искусству, к творческим работникам, к этому старинному дому, к своим не-от-мира-сего сотрудницам. Я вдруг услышала, как хрустит паркет, и вскочила, как собака в ожидании хозяина… И она влетела, причем в сопровождении той моей Синявки. И, не глядя на меня, хвостом бьющую от радости, Натали тыцнула в меня пальцем — и Синявке: мол, ее давно уже ждут там, кто и зачем ее сюда завел? А Синявка вдруг отвечает:

— А я-то чувствую, что кто-то за мной кра-де-о-о-о-тся… — И добавляет: — Я хотела закрыть там окно.

А Натали ей:

— А вчера — нельзя?

А Синявка ей:

— Евгения Анатольевна заболела…

А я смотрю то на одну, то на другую, и крепнет во мне уверенность, что они шпионки и на глазах у меня просто обмениваются паролями, потому что ну не могут так нормальные женщины разговаривать, а главное, еще и понимать друг друга!!!

Я взмолилась, как королевич Елисей, не надо ничего, отведите меня назад. И они, точно так же таинственно переговариваясь, отбуксировали меня назад, и теперь я уже гналась за двумя, и они, как назло, искусно петляли и профессионально запутывали следы, но назад я, уже бывалая и закаленная, все-таки пришла и прямо в объятия к друзьям своим попала. Словом, все было бы счастье, но вопрос дамской комнаты для меня оставался актуальным, и Анечка, завсегдатай этого Дома, красавица и царица вообще, взяла меня за руку, и отвела, и подождала. И отвела назад. Это оказалось совсем рядом. Это потом уже до меня дошло, что я свою Синявку сразу потеряла, которая «следуйте за мной», и осатанело преследовала по всему Дому актеров через переходы и лестницы совсем другую Синявку, очень похожую на мою, в такой же шали и таком же воротничке. Я прямо до сих пор в недоумении.

Вечер прошел необыкновенно душевно: Сергей М. так беззастенчиво гоготал, что заводил всех. Я тоже не могла сдержаться. Только М. Д. сидела с осуждающим выражением лица, суровая, нерадостная, иногда недоуменно водила бровями, поджимала губы, качала головой «неееет-неееет» и закатывала глаза: «Госсспадзи».

Второй раз я заблудилась, когда всех гостей пригласили в ресторан, а я осталась переодеваться. И мне предварительно объяснили, куда идти. И я, уставшая очень, сама пришла в ресторан и облегченно подсела к единственной сидящей там компании. Потому что там сидел кто-то со знакомым лицом. (Потом оказалось, что это актер из сериала в сериал, но я ведь сериалы не смотрю, так, иногда загляну в телевизор на кухне, когда суп варю.) И все там за столом смотрели футбол на экране мобильного телефона. И обсуждали, что кто бы мог подумать еще десять лет назад, что мы по телефону — и футбол! И я тоже засмеялась и покивала согласно. И мне молча поставили рюмочку и в нее налили. Правда, наши все не шли, запаздывали. И я спросила, а где наши. И тот, с тиражированным лицом, абсолютно лысый, с ярко-синими глазами, спросил: а что, мы еще кого-то ждем? А я, заразившись общим безумием, спросила: а разве нет? а почему? и куда? А он сказал, а что, подождать? И умопомешательство продолжалось, потому что с другого конца стола мне крикнули:

— Береговая, ты селедку будешь? Дай нам.

Я тихо спросила у того, со знакомым лицом: а это ресторан или что? А он сказал, ну да, это кафе. А где Береговой? — он спросил. А я ответила, не знаю. А ресторан где? Но в это время был гол, и все закричали: «Гоооол!»

И я тихо встала, передала селедку и пошла. И опять, как приближение долгожданного трамвая, как однозвучно звенящий колокольчик, как рев маяка в тумане, услышала хруст паркета и голос Натали. Она хмыкнула и молча перевела меня в ресторан. И там уже было все понятно и весело.

А потом, уже на выходе, меня догнала то ли моя, то ли та, другая, то ли третья Синявка и попросила надписать мою книгу. И я надписала точь-в-точь как она просила: «Уважаемой свекрови Эльвиры Васильевны в день рождения Ильи Иосифовича. От Татьяны и Вадима».

Кофточка в полосочку

В Москве я жила в очень респектабельном отеле. И, заботясь о безопасности клиентов, администрация ввела систему электронных карточек. То есть вот ты поднимаешься к себе в номер в лифте, вставляешь свою карточку в специальное гнездо, нажимаешь кнопку этажа, лифт останавливается, вынимаешь карточку, подходишь к номеру, вставляешь карточку, открываешь двери, вынимаешь карточку, вставляешь карточку, зажигается свет… О-о-о-о, я вам скажу, для меня, провинциальной, неторопливой, рассеянной — то ключи забуду, то телефон, то паспорт, — это пытка была. В следующий раз я попрошу принимающую сторону поселить меня в отеле, где надо морду куда-нибудь совать, там радужку глаза просвечивать или, на худой конец, отпечаток руки… Потому что тягать за собой все мелочи и не забыть что-нибудь просто невозможно. Словом, намозолила там глаза охране — мотаюсь туда-сюда, вверх-вниз, примелькалась, стала вызывать подозрение: не пью, не курю, мужчины ко мне не ходят. И вообще, почти не ночую в номере. (У меня сестра живет в сосновом лесу практически, так что мне там, в Москве, было делать одной в номере?) А тут звонят как-то. Мол, к вам придет группа из женского журнала в отель. Как придут, позвонят с ресепшн. «Ага, — думаю, — женский журнал, глянец, надо себя в порядок привести». Возилась я часа два, перья чистила. Звонят снизу. К вам гости. Спуститесь за ними, пожалуйста. Я кофточку новенькую, в полоску, карточку свою в руку — и в лифт. Карточку в гнездо, спускаюсь, волнуюсь немного, последний взгляд в зеркало, а там я — полоумная курица в кофточке шиворот-навыворот. А лифт уже остановился на первом, двери во всю ширь гостеприимно: «Ш-ш-ш-ш-ш-ш-ш». И там рядком, с приветливыми улыбками и пакетами подарочными от фирм всяких косметических (Восьмое марта было на носу), трое, и хором:

— Здра-а-авствуйте! Это вы? А это мы!

А я с выпученными глазами, дикая совсем: карточку стремительно — тыц! Ну обратно в щель — тыц-тыц! Двери лифта: «Ш-ш-ш-ш-ш-ш», постепенно скрывая линяющие улыбки моих гостей, и я автоматически жму кнопку своего пятого этажа. А пока лифт поднимается, кофточку быстро снимаю, чтобы перевернуть… Лифт неожиданно останавливается на третьем. Двери: «Ш-ш-ш-ш-ш». Две китаянки: «Ай!» Я в лифте полуголая, кофточка в руке, физиономия красная, глаза выпучены. Они с испугом на меня, войти как-то не торопятся и шеи тянут, лифт оглядывают, может, есть кто, ради кого я — кофточку. А нету. Я опять кнопку первого этажа нажимаю, кофту быстро на себя натягиваю, лифт уже внизу: «Ш-ш-ш-ш-ш». Та же троица, но уже растерянные:

— Здрасьте, это вы или не вы? А это мы…

Словом, мы с ними в лифте ко мне в номер поднялись. И как-то неловко всем. И первый вопрос, который мне задали:

— А что это было?

Я стала объяснять…

А фотограф смотрел на меня, смотрел, подходит поближе и шепчет на ухо:

— Ну так вы все-таки сейчас как?

А я:

— Что «как»?

А он:

— Ну кофточку перевернете или так будем фотографировать?

Я — в зеркало, а кофточка-то шиворот-навыворот, как и была.

А когда я из отеля выезжала, сдавала карточку эту треклятую, охранник тихонько сказал, вещи мне помогая выносить, что, мол, ребята просили передать, у них камеры наблюдения не только в лобби, в холлах, на этажах, но и в лифте. Так что так. Я-то что. Это ребята просили передать. В лифте тоже… Камера… Хе-хе…

ТЮЗ. Прапорщик и пацанюрочка Тая

Ширится планета наша прапорщиками, откуда только сыплются они нам на голову и почему не идут в коммунхозы — мусор с улиц убирать или в подсобные рабочие на стройку… Что их в культуру-то всех тянет, понятия не имею. Словом, так. Новый директор одного провинциального припортового ТЮЗа (там у них порт спонсором выступает) — отставник, прапорщик. К своим актерам относится презрительно, к зрителям — как к потенциальным преступникам (все порежут, оборвут, пускать только с учителями по пятнадцать голов на одного учителя, строем, колонной по два ученика, по росту, в ногу). С ремонтом тянет, деньги разбазаривает, орет на уважаемых актеров в присутствии зрителей, доводя многих до истерик и сердечных приступов. На зрителей тоже страшно орет. Часто в туалете. Зритель уходит и не возвращается. Актеров, вне зависимости от пола и возраста, называет «пацанюрочччкы» и щиплет за разные места. Всех. Новая молодая режиссер Ольга пьесу нашла, изумительную. Пьесу-игру, пьесу-праздник. Нашла продюсера Таю, порт подключился, денег дал, костюмы там, постановочная часть, разные лесенки, кубы яркие, шары, велосипедики фантастические, сказочные шапочки для зрителей, музыка — чудо — давайте играть и праздновать.

Директор насторожился, что такое происходит, что такое не по плану, что такие пацанюрочки ходят радые. Сфокусировал хмельной взгляд — ага, новая пацанюрочка, ходит тут, командывает… Хто такая, откуда взялася… Цапнул Таю, продюсера, в коридоре, поволок горлицу юную к себе в кабинет, пропахший казармой.

— Слышь, пацанюроччка, ты шо, б…, тут вытвораешь там усе мне?! Ты шо сюды ото бегаешь? Ты шо тут э… самая, б…, умная мине тут… б…? А ну кыш из маева театра на… мине тут, б…, а ну кыш мине к…! А то я управу найду на тебе, б…!

Тая вежливо старается: мол, стоп-стоп, Феодорий Иваныч, видите ли… Худсовет, то да се.

— Ну шо?! Ну шо?! — и наступает на Таю, и дышит на нее, как третья голова Горыныча, доевшая богатыря за двумя другими головами. На четвертый день. В жару.

А Таю надо видеть. Тонюсенькая, легкая, как балеринка, лоб высокий, чистенький, такая мамина-папина дочечка любимая, нектарами вскормленная… Ножечки в третьей позиции. Голосок нежный.

— Видите ли, — продолжает Тая, — если я с вами вежливо разговариваю, это еще не значит, что меня некому защитить.

— Шо-шо?! — щурится прапор и наступает, набычившись, на Таю расслабленным блатным походнячком. — Шо ты тут мине чирикаешь, п-пацанюрачччка… — наступает, загоняя ее в угол и расставив руки, как цирковой тюлень ласты.

И тут Таин тон меняется, она выворачивается из угла, становится в позу: «Ты самм… И жжена твоя… И твои дети… И тещщща твоя…», и медленно-медленно. Вкрадчивым голосом. С шикарной оттяжечкой. Почти шепчет, но оооочень отчетливо:

— Слушай меня внимательно, пи… пи… пи… рапорщик.

— …?

— Вот сейчас я возьму свой телефон.

— …?

— Наберу один волшебный номер.

— …?

— И через десять минут сюда приедет три автобуса.

— …??

— Докеров.

— ???

— И забьют они тебя на фиг. Кас-с-с-ка-ми!

Тая подмигнула, зевнула в изящную ладошку и вышла стремительным легким шагом. Громыхнув дверью так, что посыпалась штукатурка.

И все, слушайте. И дело пошло. И спектакль сдали. И праздник детский состоялся. И я там была. И все видела, всех обнимала, шапку специальную блестящую надевала, из зала на вопросы с детьми отвечала, за своих болела, и за всех, особенно за Таю, была очень счастлива.

А директора че-то и не было… Не знаю, не было его. То ли понос. То ли что… Ну не было его.

Хеппи бёрздей меня

Конечно, сомнительный это праздник… Это приближение к статусу «дамы», как говорит моя мама. И теперь впереди два самых солидных, пышных и ответственных праздника — выход на пенсию и похороны.

Но пышных проводов на пенсию не будет, поскольку меня неоткуда провожать… По крайней мере, пока, поскольку я птиц свободный.

А других проводов я — увы! — не увижу… Хотя моя питерская подруга Лена говорит, что вполне увижу и даже очень смогу.

Но все-таки мне уже не двадцать семь. И не двадцать вооосемь… Дааа. Сомнительный праздник.

Был бы сомнительный. Если бы не я.

Вот честно. Однажды я поняла, что очень устала от взрослых будней. Это кто-то так называл взрослую серьезную жизнь. Я запаниковала, да так, что судьба всполошилась и решила устроить мне всяческие испытания. Сначала испытывала потерями, предательствами, потом решила убить.

А я, дурочка такая, как классик писал, имея не только подневольное участие в жизни, но и лично свое чисто мечтательное с ней общение, пока судьба там что-то черкала в блокнотике своем, взяла и вымечтала себе многолетнее продолжение своего детства. Но при этом разумного и вполне осмысленного. Вопреки всякой науке детство незаконно, энергично и радостно вновь вторглось в мою кровь и теперь руководит всеми моими поступками и решениями.

А потом оказалось, что таких, как я, много. Прямо тайное общество какое-то детей разного возраста случилось: Миша Яснов, Миша Мокиенко, Наташа Хаткина, Ксюша Драгунская, Сережа Махотин, Юрий Нечипоренко, Мила Уланова, Артур Гиваргизов, Митя Кобринский, Марина Бородицкая, Марина Москвина. А также муж мой, особый персонаж, человек из древнего рода сказочных добрых благородных медведей.

Так что праздник мой сегодня очень даже веселый.

Во-первых, потому что я праздную его вместе с Грузией. Сегодня день рождения не только меня, но и независимости Грузии. Да, я очень люблю Грузию. Может, потому, что с нею связаны самые прекрасные воспоминания. А еще потому, что на моем жизненном пути встречались только ПРЕКРАСНЫЕ ГРУЗИНЫ, лучшие представители этой гордой и красивой нации. Судите сами и попробуйте возразить.

Во-первых, моя подруга, зеленоглазая прекрасная Тинико.

Ну дальше:

Реваз Леванович Габриадзе,

Паата Бурчуладзе,

Гия Канчели,

Георгий Данелия,

Зураб Соткилава,

Нани Брегвадзе,

Софико Чиаурели, все ее родные из рода Анджапаридзе и Коте Махарадзе…

Этот список можно продолжать и продолжать…

Кстати, о Габриадзе. Реваз Леванович как-то сказал, что есть такие тексты, которые живому актеру стыдно произносить. Например, из Саади… Или еще откуда-нибудь. Там: «Я люблю вас, газель с лиловыми копытцами…» Нет, актер не сможет. А нормальному человеку — не актеру — дано. Можно это сказать. Даже вслух можно произнести. Главное, чтобы это чувствовать, главное, чем оно наполнено, чем оно вызвано вот это вот: «Я люблю вас, газель с лиловыми копытцами…» Можно-можно произнести это так, как будто ты сам автор вот этого вот: «Я люблю вас, газель с лиловыми копытцами…»

И та, которой это говорят, она сразу почувствует и поймет, потому что это вот: «Я люблю вас, газель с лиловыми копытцами…», оно как лакмусовая бумажка, в отличие от «Я люблю тебя…», или «Ну, безусловно, я люблю тебя», или «Конечно же, ты — единственная». Это вот: «Я люблю вас, газель с лиловыми копытцами…», оно сразу проявит ей да или нет, правда или вранье, верить или не верить, стоит или лучше не мучиться…

Моя бы воля, я бы ввела закон — обязать произносить эту фразу один на один перед тем, как мужчина сделает предложение руки и сердца. И остального, чего там положено.

Потому что отрепетировать ее просто невозможно. Для этого не нужны способности, артистизм, роскошная дикция, глубокий бархатный голос, орлиный взгляд. Нужно другое. Сила духа и чувствовать. Мужество и очень большая ответственность. Большая ответственность. На всю жизнь…

Вот так, пробормочет он, смущаясь и глотая буквы, заикаясь и краснея, шаркая ногой, хмурясь, картавя или запинаясь: «Я люблю вас, газель с лиловыми копытцами…» И ты сразу поймешь. Все поймешь сразу…

День рождения Борисова

Сказания про Бикилу

О ТОМ, КАК БИКИЛА НЕ ЖЕНИЛСЯ

Все у нас в Черновцах зовут его Бикила. Помните, был такой великий марафонец — Абебе Бикила? Так вот, наш тоже был классным марафонцем в молодости, входил в сборную Союза.

Однажды наш Бикила влюбился. В Ларочку, цветочек, красавицу румяную кустодиевскую. Он ей в окошко: проси что хочешь, только поженимся. Коня, говорит она, хочу белого и карету на свадьбу. Чтоб соседки сдохли от зависти. И оркестр у подъезда.

Стал искать. Весь город обошел марафонец. Нету в Черновцах коня. А тем более кареты. Ну нету! Может, «мерсик» белый или там лимузин, а, Ларочка? Нет, топает Ларочка ножкой: нет, карету мне, карету!

Кто-то посоветовал: поезжай в дачный поселок, там бывший Цирковой живет, у него есть.

Приехал Бикила в поселок. Нашел Циркового. У того на калитке объявление висит. Странное. Бикила поближе подошел, прямо вздохнул облегченно. Написано было: «Снимаю порчу». Только вот первое слово тоненько-тоненько написано. А второе — жирно-жирно. Вот издалека и видно только: «Порчу. В любое время».

Не ведал тогда Бикила, что это знак был — мол, уходи, марафонец. И быстро.

Действительно, был у Циркового конь белый. Кобыла. Старая. А еще три собаки. И два индюка. Лошадь, собаки и индюки дружили. Паслись вместе, ели из одной кормушки, жили в одном сарае. Стая, догадался Бикила. Табун, уточнил Цирковой. У них лошадь за главного.

У Циркового и бричка была. Не карета, но все-таки… Раньше в ней лошадь по арене мартышек возила. А еще эта коняга вальс танцевать умела, кланялась и под джигитовкой могла. Но возраст, понятно же…

В назначенный день Бикила переминался с ноги на ногу у своего дома с букетом, в туфлях лаковых. Время было за Ларочкой ехать, а кареты нету.

И вот показалась в конце улицы. Лошадь белая, чистая, с плюмажем розовым — красота! И Цирковой сидит, цилиндром машет, вопит: пою, мол, тебе, бог Гименей. Быстрей, быстрей, обрадовался Бикила. Ларочка ждет в кружевах, зарделась под фатой. Но что это?! Рядом с лошадью деловито бежали собаки и звонко тявкали. А следом за бричкой, переваливаясь косолапо, развернув крылья, неслись индюки, топали и верещали, как татары.

Бикила схватился за голову: куда с этой стаей? Табуном, вежливо поправил Цирковой. Ну, табуном! Бикила чуть не плачет. А Цирковой ему: тихо! Спокойно, марафонец! Доедем до угла — возьмешь управление на себя, а я в это время отвлеку собак и индюков. Какое управление, кричал Бикила, я же не умею. А что тут уметь, это ж не ракета, веселился Цирковой.

Доехали до Ларочкиного угла. Бикила взгромоздился на козлы, приклеил к физиономии улыбку ласковую и кое-как въехал во двор. Цирковой напрасно руками размахивал: кыш, кыш, — табун пронесся мимо него вслед за бричкой, шурша нарядно, гикая, улюлюкая и подвывая. Под крики соседей завистливые и причитания мамы и бабушки Ларочка неуклюже забралась в бричку. Оркестр заиграл полечку, все замахали — счастливого пути, ура, ура. Лошадь засмеялась радостно и понеслась под музыку. По кругу. Трям-па-па-па, трям-па-па-па. Один круг по двору, трям-па-па-па, второй… Оркестр сбился и замолк. А лошадь все бежала и бежала по кругу, красиво поднимая передние ноги. Следом неслись собаки, индюки, потный Цирковой в цилиндре — кыш, кыш…

— Играйте! Играйте! — в отчаянии Бикила закричал из брички. Оркестр заиграл. Пожалуйста. Вальс! Лошадь остановилась, послушала, поклонилась и пошла вышивать — ум-па-па, ум-па-па, чуть бричку не опрокинув. Ларочка в букет рыдала, валясь то в обморок, то на Бикилу. Бикила истерично реготал, хлопая себя по коленям. Ларочкина мама громко проклинала. Лошадь была счастлива.

Так Бикила больше и не женился. Только еще разок. Но уже потом.

КАК БИКИЛЕ ПАМЯТНИК ПОСТАВИЛИ

Бывший марафонец по прозвищу Бикила, большеголовый, почти лысый, бороденку раньше носил и усы. Как Ленин. А новый ветер подул — бороду сбрил, усы отрастил попышней. В духе времени.

Когда в центре города с нового памятника брезент стянули и песню спели, поняли все: не знаем, кого ставили, но на постаменте — Бики-ла. Он, Бикила, с бандурой, в длинном пальто.

Бикила загордился. Бандуру, списанную из музыкальной школы, выпросил. Ему говорят: «Ты ж не умеешь». А Бикила пальцем на памятник: «А он умел?»

Как иностранцев приведут (канадцы повадились) — Бикила тут как тут. Переводчице говорит: «Дай рупь. А то на бандуре играть буду. Ты ж меня знаешь. Международный скандал будет». А канадцы: «Оу! вау!» — фотографируются с ним, сувениры дарят. А он в блокнотиках им автограф пишет: «Абебе Бикила».

А бронзовый Бикила смотрит на все это сверху — сурово так, с подозрением, мол, как дам вам сейчас бандурой по башке…

А что памятник! Подумаешь… Зато у Бикилы бизнес. Уже и стихов пару выучил. Декламирует под бандуру — дрын-дрын…

КАК БИКИЛА НА ОХОТУ ХОДИЛ

Однажды бывший марафонец Бикила пошел с мужиками на охоту. Побегали они по лесу, покомандовали друг другом, парочку зайцев подстрелили и занялись непосредственно тем, за чем и приехали. Разложились. Костерок. Хорошо!

Бикиле говорят: ставь ружье в горку, нельзя его рядом с собой держать, особенно когда выпиваешь. А Бикила не хочет. Во-первых, ружье не его. А зятя. Но главное: а вдруг заяц на горизонте? А Бикила — бабах! — и все. Его, Бики-лин, заяц!

Сидит Бикила, ест, выпивает и нервирует всех. Потому что с ружьем не желает расстаться. И все вдаль смотрит. Руку козырьком прикладывает к бровям и смотрит, смотрит…

Час сидят. Другой. Никто отдыхать нормально не может — у Бикилы ружье на коленях. Потом стали бегать по очереди куда-то, шептаться, интриговать. Вдруг кто-то: заяц! И да! Заяц на пригорке сидит, застыл, не шевелится. И все как-то вяло: мол, да, ну и что? И никто к ружьям не спешит. А Бикила вскинул ружье — и бабах! Оглядел победно компанию и пошел на пригорок за добычей. Медленно так шел, будто нехотя. А у самого сердце от радости выскакивает. А остальные ему в спину смотрят. Злорадно. Завидуют. Не знает Бикила, как и дошел.

А заяц лежал себе под елочкой. В сложенных лапках — бумажка. Бикила развернул записку недоуменно. А там корявыми печатными буквами: «Граждане! Убил меня Бикила! Негодяй! Говорили же тебе, ставь ружье в горку!»

Больше Бикила на охоту не ходил. Да его и не брал никто.

Дом столяров

По специальности он был биолог. По призванию Столяр был строитель. Дешевая игра слов — так скажет редактор. Отвечаю. Конечно, не всегда так. Вот, скажем, Школьники — музыканты? Он — скрипка, она — флейта, сын (балда, природа на нем отдыхает) — треугольник и то не попадает? А Садовник, физик-секретчик, — как? Хотя какие секреты могут быть между соседями.

Вот Портной — да. Портной — портной. Но это редкость. Так что если Столяр обожает строительство, так это даже рядом. А никакая не игра слов. А судьба. Потому что дом он построил сам. Два этажа. Два! Три антисейсмических пояса. Хоть Везувий во дворе — и ничего.

Мечтали Столяры: вот дети, внуки, друзья соберутся на пару недель летом. Пруд рядом, лесок, воздух звенит, слушай… Дети: «Равлик-павлик, высунь рожки, кто не спрятался — я не виноват». А Лиля, жена: «Ку-у-шать!» И все на большой кухне за столом… Едят, едят… Хвалят… Во дворе — надувной бассейн, стол для домино, гамак. А вы говорите — игра слов. Сам! Все сам!

В начале августа съехались. Дети, внуки, друг старшего сына экстрасенс Павлик. Тихий. Ничего. Разместились. Компьютеры, музыкальные центры. Три автомобиля во дворе. Обуви в коридоре — на хороший магазин. Смех. Музыка. Носятся вниз-вверх по лестнице, как кенгуру. Хорошо! Сердце радуется!

Но проблемы начались. Во-первых, зарядили дожди. Во-вторых, совместной трапезы — «едят-хвалят» — не получалось. Лиля кричала: «Ку-у-шать!..» Стягивались часа три. Лиля каждому грела, подавала. Экстрасенс не ел ничего. Смотрел снуло. Просил дистиллированной воды. Или пива. Брал свежее яйцо — выкатывать головную боль. И уходил к себе. Загадочный. Но тихий, и ладно.

Завтрак тянулся до обеда, обед — до ужина. Собрать всех за одним столом не удавалось. На Лилин зов — ответ: «Идем!» И никто не идет. Ли-ля кричит: «Де-ти!» Еле-еле сползаются внуки. Дети остаются наверху, режутся в карты-нарды.

Стала звать по именам. Становилась внизу у лестницы и выкрикивала: «Ге-на! Ко-тя! Славик! О-ля! Со-ня! Ми-ра! Ди-ма!» Кого пропустила — обижался и не шел. Особенно невестки. Приходилось идти наверх, извиняться, звать еще раз. Пробовала читать все имена с листа.

— А может, гонг? Как в Англии, — предложила невестка Мирочка. Умная.

Столяр поехал, одолжил в местной спортивной школе. И что? Кто его слышит, этот гонг? Сквозь их музыку, компьютерные игры и завывание полицейских сирен по видео?…

А дождь шел. Экстрасенс вообще перестал приходить на кухню. Сказали — ушел в астрал. Сын успокоил: мол, у него это бывает. «А его там покормят?» — волновалась Лиля. Ничего, проголодается — вернется. Пусть погуляет. Лиля уже и сама бы там гульнула. Но как? А кормить, подавать, мыть, варить, жарить, угождать? А они: не ем того, этого не ем. И «это» — у всех разное.

По ночам Лиля плакала. Шум не смолкал допоздна. Спускались на кухню, делали бутерброды, таскали наверх. Глубокой ночью на кухню приходил Павлик-экстрасенс. Вздыхал тяжело. Ел, что осталось. Лиля хотела вставать, разогревать… Но боялась вспугнуть. Тихий-то он тихий…

Так дальше продолжаться не могло. Все это понимали. Уговаривали: «Что ты волнуешься, мама, мы сами». А что — сами?! Колбаса, чипсы, пиво?! Отрава. А овощи? А жидкое? С хлебом. А про внуков кто думает? Прозрачные совсем… Что — лук с грядки?! Что — лук?! Они что — буратины вам, один лук кушать?

Как-то рано утром, экономно ступая, к даче Столяров пришел местный бомж-воротила. Бандит невероятный. Принес нечто в мешковине. Сменял на бутылку и удрал суетливо.

Столяр возился, прилаживал, вешал. А в девять утра забило. Это был звон! Соседи по дачам бежали к Столярам с ведрами: тушить, выносить, спасать! Хорошие люди. Ларочка Ковалева, врач, бежала с аптечкой, в белом халате. Эффектная женщина. Дети-внуки, лохматые, сонные, испуганно ссыпались вниз. Павлик-экстрасенс стоял посреди двора с чемоданом, в костюме, в шляпе, под зонтом. Свирепый такой. Молодец!

Мама и бабушка Лиля Столяр железным прутом лупила по куску ржавого рельса — так энергично, радостно, весело! Чтоб веселье не затягивалось, Столяр легонько похлопал жену по плечу. Лиля перестала бить в рельс и, оттирая руки, приветливо спросила:

— Все собрались? Кто будет блинчики?…

За ночь небо очистилось, посинело. В мокрой траве играли солнечные лучи. День в доме Столяров обещал быть чудесным…

День рождения Борисова

Люди разные. Как песни. Как собаки. Как облака. Борисов, например, ученый с мировым именем, химик. Изобрел новые волокна для микрохирургии. Открытие XXI века. Во всех научных журналах печатают. На всех конференциях, симпозиумах он — первый гость. Всю Европу объездил. В Штаты звали трижды, Япония ждет очереди. И это при его чрезвычайной скромности, деликатности, интеллигентности.

И другой человек. Бывший прапорщик Бура-га, мечтавший иметь маленькую автономную власть и бороться за порядок и справедливость.

И, подумать, как прихотливо судьба распорядилась, чтобы эти два абсолютно разных человека, два разных космоса, Борисов и Бурага, столкнулись.

Борисова пригласили на два месяца в академгородок, который назывался, ну, например, Ломоносовск. Поработать в новой лаборатории, почитать лекции, научных сотрудников взбодрить. Предоставили крохотную квартирку на втором этаже в аспирантском общежитии. А Бурагу только-только назначили в это общежитие комендантом.

Бурага взялся наводить порядок и осуществлять свою мечту.

— Это вы там себе ученые, аспиранты и прочие, — говаривал Бурага, — а тут вы нарушители, обманщики, проходимцы, тунеядцы, неряхи. Работу они пишут. Видел я — один тут — ничего он не пишет — ходит, лежит, ходит. Один раз подбежит к столу, напишет букву кривую. Типа доллар. И снова лодыря гоняет. Надо еще проверить, что это за ученый. А может — спекулянт! Деньги считает.

Случилось, что Борисову в то время исполнялось… какое-то количество лет. Ну не юбилей. Но ведь день рождения. Как раз к обеду приехала к Борисову тетя из Кутаиси. С подарками, домашними сладостями. А Бурага ее не пускает. Не положено. Борисова пускает, поскольку у того пропуск есть. А тетю Нино — нет. Поскольку у нее пропуска нет. А уже ночь. И тетя Нино хочет чаю и спать. А Бурага ей очень вежливо, обходительно. Он же умеет с женщинами: мол, вы, гражданочка, и не рассчитывайте у нас спать или тем более чаю. У вас, гражданочка, пропуска нету? Нету. Ну так и все.

Тетя Нино, большая, красивая, пленительная женщина, могла очаровать кого угодно, но только не Бурагу. Она уговаривала, предлагала разные подарки, даже всплакнула. Но Бурага был неумолим. Не положено, и все! Борисов — в отчаянии. Ну не беспокоить же по такому глупому поводу институтских профессоров. Объясняет, плюнув и затоптав свою скромность, что он ученый с мировым именем, что вот работы его в разных журналах, что… А Бурага ему в ответ, вы мне свои журналы и книжки иностранные не тычьте, гражданин. А уберите с дороги препятствия! (То есть тетю Нино.) А то если вдруг пожар или тревога воздушная. А вы тут, дама с чемоданами, расселись. Выход забаррикадировали.

Тетя Нино не выдержала, всплеснула руками и заорала:

— Такого, как ты, дорогой, у нас в Кутаиси…

— Едят, — закончил тираду внезапно появившийся аспирант Садовник, который вел с Бурагой перманентную осадную войну из-за своей невесты Танечки. У нее тоже не было пропуска.

— Почему едят?! — возмутился Бурага.

— Почему едят? — возмутилась тетя Нино. — Нет. Не едят. Разве такое можно есть, э? Такое у нас не едят!

— Почему это?! — возмутился Бурага, но Садовник уже уводил тетю Нино под руку, захватив с собой ее сумки с подарками. При этом Садовник хитро подмигивал Борисову и сиротливо причитал: мол, придется вам, тетя Нино, обратно в Кутаиси ехать. Придется. А сам потащил растерянного Борисова и его тетю на пустырь за общежитием, где за высоким забором ждала аспирантка Танечка. С полиэтиленовой скатертью в руках.

— Я на забор не полезу, — определилась тетя Нино.

— Она не полезет, — подтвердил Борисов.

— А и не надо. И никто на забор не полезет. Тетя Нино, вы видите под забором лаз? — осторожно спросил Садовник, ловко извиваясь, перебираясь под забором на другую сторону.

— Нет. Ничего не вижу, — ответила тетя Нино, обиженно глядя в небо.

— Тетя Нино, мы с Борисовым расстелим под забором полиэтилен, вы на него… это… ляжете…

— Я… — что? — не поверила тетя Нино.

— Ложитесь, тетя Нино, мы вас перетащим под забором на другую сторону на этой клеенке. Ну?! Это быстро! Ложитесь на спину. А теперь выдохните!

Вместо того чтобы выдохнуть и принять форму лезвия, чтобы ее протащили на другую сторону… Чтобы она попала к своему племяннику на праздничный ужин… куда она привезла напареули, сулугуни, пирожки со сливой, домашние хрустящие вафли и другие вкусные вещи, которые едят в Кутаиси, тетя Нино перевернулась на бок в своем роскошном бархатном пальто, скорчилась и принялась хохотать. Восторженно, оглушительно, задыхаясь, хлопая ладошками по клеенке, не переставая призывать в свидетели всех умерших родственников, всех живых родственников, аспиранта Садовника, его невесту Танечку, звезды и Луну. Тетя Нино сквозь всхлипы и смех обсудила со своей покойной бабушкой тот факт, что она, пожилая, уважаемая во всем Кутаиси мать четверых детей и тетя великого ученого с мировым именем Борисова — наконец-то! наконец-то! — впервые в своей жизни валяется под забором. Под чужим забором. В бархатном пальто. Она так громко препиралась с покойным дедушкой по-грузински (дедушка плохо понимал по-русски), соглашаться ли ехать на клеенке в гости к Борисову, что на шум сбежались все местные уличные собаки. Под хохот, кашель, конвульсии и стоны охрипшей от смеха тети Нино ученый с мировым именем Борисов и аспирант Садовник потянули за концы скатерти и перетянули тетю Нино под забором во двор общежития. Садовник с Танечкой повели тетю Нино подвальными лабиринтами в комнату Борисова.

А сам ученый с мировым именем Борисов, с часик пошатавшись для виду по городку, сдерживая нетерпение, медленно и печально вошел в общежитие.

— О! Провел тетю, Борисов? — приветливо поинтересовался Бурага и покровительственно похвалил: — Вот и молодец. А то если ко всем тети будут приезжать…

Вечером в общежитие позвонил председатель Европейской ассоциации микрохирургов, но, так как телефон в общежитии был один и находился на вахте, Бурага ответил, что звать не положено. И предложил звонить утром в институт, где Борисов работает. Потом звонили то ли китаец, то ли японец, Бурага понял только — Бориса… Бориса… Потом к телефону попросили мистера Борисофф, потом месье Борисо-ов, но Бурага, как и полагается, вежливо ответил, что такого позвать нельзя. Нельзя, и все. И не занимайте телефон! Потом звонили еще и еще, Бура-га вежливо и сдержанно отвечал всем:

— Не положено звать. Не положено. Не положено.

И хорошо, что не позвал. А то пошел бы в квартирку Борисова, а там — ученые, аспиранты со всего общежития, тетя Нино… Напареули. Девушки интересные. Тоже из-под забора приведенные. Разговоры, споры, дым. Гитара, песни в поздний час. Смех… Не положено ведь, не положено…

А так сидел Бурага на своей вахте один-одинешенек. И так ему было спокойно и хорошо, и так он был доволен, что везде порядок.

И горд он был, что этот порядок он, бывший прапорщик Бурага, организовал сам. Сам. Вот этими вот руками. И вот этой вот головой. И хорошо бы ему, такому деятельному и умному, куда-нибудь баллотироваться. Чтоб порядок наводить. Порядок чтоб был… Порядок…

Дни времени

Рита, притивуман

В Москву ко мне прилетела Рита из Бангладеш.

Рита — переводчик. Я писала тыщу раз про Риту. В Ритку моментально влюбляются все вокруг. А в Бангладеш, если она захочет, она может выйти на улицу, призвать к чему-нибудь, причем молча, кивком головы, и сделать революцию, — такое она, моя Ритка, внушает доверие. Она ужасно позитивный и очень красивый женчин. Я ей говорю: женчин, ты прекрасный веселый блондинка!

Так ее называют там, в Бангладеш. Ритка смеется.

Она рассказывает, что скоро-скоро, в декабре, в Бангладеш начнется сезон продажи коллекции зимней одежды — шарфов. Но одну зимнюю одежду Ритка мне привезла. Конечно, цвета мечты — зеленый. Я в него кутаюсь вся и в нем похожа на прекрасный женчин-брунетка Зейнаб, э… Это если закутаться полностью, чтоб меня совсем не было видно, э…

Еще Ритка привезла кучу, как она пренебрежительно сказала, бусиков. Для всех наших девочек. На выходе бусики оказались черным, зеленым и розовым бенгальским жемчугом.

Теперь мы, женщины нашей семьи, под этот жемчуг подбираем платья, блузы, обувь, маникюр, зубы, выражение лица, тембр голоса, походку, осанку, квартиру, машину и страну.

Ритка примчалась в Москву, специально чтобы совпасть по времени, летела через Дубаи. Она побыла со мной один вечер и умчалась в Нижний.

Скоро она приедет к нам. Клевый красивый веселый женчин-блондинка. И поскольку у нас ремонт, она скажет, какие мы дураки и как было надо это все делать…

А Ксюша Драгунская сказала:

— Ну это про тебя. Только к тебе приезжают самые прекрасные, самые веселые на свете люди. На один вечер. И конечно — из Бангладеш.

Оберег

К Новому году мне выслали подарок — бандероль, где среди прочего был и маленький оберег, ювелирно выточенный, заговоренный на мою удачу.

Бандероль задержалась в пути, а когда пришла — оберега в ней не оказалось.

Кто-то его украл. Кто-то разрезал бандероль, кто-то залез в нее грязной лапой и вытащил мой оберег… А потом заклеил пакетик обратно, скотчем, плотно, и отправил бандероль дальше по адресу. Что потом было? Подарили мой оберег любимой девушке? Любимому мужчине? Забрали себе? Продали?

Это уже не суть важно.

И кто-то сейчас пользуется моей удачей, наговоренной, вымоленной, удачей, которую мне искренне желали те, кто добывал для меня этот оберег.

Красной армии оплот

К маме пришла дама Т. Она уже три года работает в Великобритании, у старушки одной. Работает горничной и там же компаньонкой проживает. И эта старушка так полюбила Т., ну так полюбила, что с трудом отпустила Т. в отпуск, на родине побывать. Отпустила, но с условием. У самой Т. с языком так себе, стрит-инглиш, не более. Значит, просьба такая была на первый взгляд совершенно идиотская. Но Т. все объяснила очень деликатно, подробно.

Так вот — Т. попросила маму перевести на английский две песни, которые Т. пела своей старушке перед сном. Причем, бывало, по нескольку раз пела — так они старушке были по душе. Старушка их даже напевала иногда по утрам, когда была в хорошем настроении. И она, эта старушка, попросила перевести их на английский, потому что по четвергам она ходит играть в бинго, и там, кто выигрывает, тому что-нибудь поют. Вот старушка и хочет эти две песенки как-нибудь спеть.

Первая — «По долинам и по взгорьям шла дивизия вперед, чтобы с боем взять Приморье, Красной Армии оплот». А вторая — «Союз нерушимый республик свободных сплотила навеки великая Русь…».

О!

Наши люди усвоили новое слово — «комфорт».

Это про бабу Зину одну. Она вообще-то парикмахер где-то в селе. Специалист по укладыванию стогов и снопов на голове.

А тут внучек, ее Ванечка, выиграл конкурс юных музыкантов, он играет на сопилке, окарине и нае. Прекрасно играет мальчик. И вот посылают его в Варну, на детский фестиваль. А с ним — бабу Зину.

И селят их там в пятизвездочном отеле. В Варне.

А чтоб понять разницу, я про бабы-Зинин двор должна рассказать. Ей все время некогда, она — один парикмахер на все село. Ну и, конечно, во дворе у нее как перед Всемирным потопом — каждой твари по паре десятков: и куры, и гуси, и поросята, и собаки с щенятками, и кошки с котятами. Индюки еще. Тропиночка с дороги грунтовой через ветхую калитку к дому и тропиночка по заросшему огороду к деревянной будочке с сердечком на двери. А на пороге несколько пар специальных галош, чтобы, значит, по этим тропиночкам путешествовать, потому что в другой обуви и не пройти.

И вот баба Зина оставляет все свое хозяйство на дочку — той пришлось из города приехать на две недели, ой, не хотелось, а что делать — сыночек будет на международном фестивале играть. Ну и баба Зина въехала в апартаменты пятизвездочного отеля. И почувствовала вкус. И стала капризничать: то ей то не так, то ей это не так. То пластиковая ширма на ванне плохо в пазах ходит, то вода в джакузи долго температуру меняет, у телевизора программ мало, кондиционер шумит, сок то слишком холодный, то слишком теплый.

В очередной раз отчаявшийся менеджер отеля, с ужасом глядя на грозно идущую к ресепшн нарядную в прическе (стожок!) бабу Зину, спрашивает ее на ломаном русском:

— Мадам? Ну что опьять, мадам? Ну что опьять? Ну что вы опьять в претензиа?

Баба Зина выставила нижнюю челюсть, прищурила глазки, развела пухлыми ручками и притопнула:

— Ну некомфортно мине у вашому атэли! Ни-кам-форт-на! И усе!

А мальчик на фестивале получил Гран-при. Ох, как он играл! Замечательный мальчик. Ванечка.

Коты

Встретила знакомых, всю семью. Едут такие радостные. Оказывается, были на Южном рынке в Черновцах, купили там кота. Решились наконец. Потому что фамилия у семьи специфическая — Кот. Значит, он — Саша Кот, жена — Катя Кот, два мальчика — Миша Кот и Ваня Кот. Фамильярностей семья Кот не терпит: мол, она — Кошка, дети — Котята. Нет. Все они — Кот. Семья Кот. А жена Катя Кот всегда тайно мечтала, ну так хотела — чтоб пушистый, чтоб серебристо-серый. Чтоб фырчал ласково, а особенно чтобы наблюдать, как умывается. Но долго они с этим тянули, боялись шуток: мол, семья Кот, им котов мало, они себе еще одного кота завели.

А сейчас не выдержали, купили — пусть говорят что хотят.

Через неделю звоню, спрашиваю, ну как. Они такие счастливые: до чего же хороший им попался кот, такой аккуратный, часами может на стиральную машину смотреть, головой только по кругу водит, как его не тошнит еще.

Спрашиваю, а как назвали-то его. Отвечают, а как, Кот. Имя Кот, фамилия — Кот. Сам ведь кот. А как же еще.

Про Перельмана

Он доказал, что Бог не существует. Перельман высчитал, что Бога нет.

А Боженька чешет в бороде и рассуждает сам с собой:

— Н-да, пропорции перепутал, ума дал, рассудка — маловато… Ну что, дать ему мильен, что ли…

В Нобелевский комитет звонить надо!..

Архангел говорит:

— Та не, они математикам не дают!

— Чего это?

— А он у него жену увел.

— Кто?

— Да математик один, у Нобеля.

— А-а-а… А куда про математиков звонить надо?

— В Америку… Вот телефон…

Боженька:

— Але?! Америка?! Институт Клэя?! С вами по поводу Перельмана говорит…

А из института:

— Слава тебе Госсподи…

А Боженька:

— Та лааадно… Я относительно Перельмана тут одного…

А потом американцы звонят Перельману: мол, ради Бога, мы вас просим. А Перельман говорит: не хочу я ваш поганый мильен, и Бога нет. А из института этого ему: тогда сами звоните туда и капризничайте… И Перельман говорит: «Ну лааадно». Звонит в приемную к Боженьке… А тот так устал, так устал… Говорит секретарю-архангелу своему: «Устал сегодня, если будут звонить, меня нет».

Ну секретарь, бойко молотя по клавиатуре компьютера, Нагорную проповедь начисто набирая, трубку снимает. А там, робко так:

— Але… Это Перельман… Сам у себя?

А секретарь, как ему велено:

— Бога нет!

А Перельман окрепшим голосом:

— Ну вот! А я что говорил!

Битлз

Шла-шла и встретила двух майских жуков. Они меня тоже увидели, верней, не всю меня — мои туфли.

И один, который посообразительней, другому говорит:

— Атас. Шифруемся. Типа мы — дохлые.

А второй мечется в панике туда-сюда, кричит в ответ:

— Ааааа! Иииии! А вдруг наступит! Наступит! Раздавит! Бежииим!

А первый:

— Догонит! Вишь, как гребет! Выхода нет. Лежим! Не палимся!

Лежат, дыхание затаили, глазки зажмурили, лапки поджали.

Я их подвигала носком туфли. Взяла, посадила себе на ладонь, разглядываю. Потрогала одному животик. Он пискнул от страха еле слышно. Второй шипит:

— Заткниииииссссь…

Пересадила их под куст, чтоб никто не наступил.

Ох они и напились потом. Как свиньи! Еще бы. Кто бы не напился. Такое пережить. Напились, а потом песни пели: «Йестердэээээй… Ол май траблз симз со фааааар эвэээээй…»

Рецидивистка

Линка и я идем с концерта. И мимо милиции как раз. А Лина — она же меня хорошо знает, сразу, ну мааам, ну не позооорь меня, ну что ты кидаешься сразу как эта, объявления читаешь и фото разглядываешь, ну зачееем. А я не могу — мне так интересно. И вот:

«Разыскивается г. Дамяна Васильевна Трищенко, 1939 года рождения, осужденная за совершение преступления по статье 309, совершившая побег из колонии общего режима».

На фотографии уютная семидесятилетняя старушка в платочке — ну чисто Арина Родионовна. А все свое вдохновение отдала разбою, жизнь свою посвятила грабежу. Атаманша.

Обманчива внешность, однако.

Новое поколение выбирает

В магазине «Аква» странный кот живет. Высокомерный такой, мордатый, рожу кривит брезгливо на покупателей. Приходишь, он в сторонке сидит и тебя взыскательно разглядывает. И глаза закатывает, и морду воротит: мол, ходют тут.

И казалось мне, что в нем что-то было НЕ ТАК. Вот чуяла, НЕ ТАК. И говорю хозяйке: «Ира, — говорю, — с вашим котом что-то не так».

Ира мне: «А что не так. Кот как кот. Толстый, да».

А тут как-то звонит мне вечером и кричит: «Действительно, не так!!! Действительно! Как ты догадалась?! Он… Он… этот подлюка напитки у нас ворует! Кот товар ворует! По ночам! И как же ты почувствовала, какой негодяй, да?!»

А у меня же воображение болезненное. И я просто извелась вся. Думаю, ну как же этот кот бутылки тягает. А надо сказать, что «Аква» — магазин оптовый и тара там под все от двух литров и выше — до пятнадцати. И воображение мне рисует картины, одна дебильней другой, что вот кот на задних лапах, крадучись, кряхтит и тянет в одной лапе за пластиковую ручку пятилитровую бутыль минеральной воды, прогибаясь в талии, а вторую лапу для равновесия отставил в сторону… Или в двух лапах по бутылке… Или на коромысле? Или катит перед собой?!

А главное: ЗАЧЕМ?! Зачем коту напитки? В таком количестве? Продает он их, что ли, или на колбасу меняет…

Словом, еле дождалась утра — помчалась в «Акву». Оказывается, кот подсел на пепси-колу. Губа не дура. Девочки в магазине обнаружили, что как ни возьмешь бутылку с пепси-колой, а она течет. Ну однажды и проследили. Этот злодей прогрызал в дне бутылки дырочку и лакал себе пепси потихоньку. Вон табло себе какое налакал!

А я сколько подругам говорила: «Не пейте пепси, от нее поправляются». А оказывается, не просто толстеют, еще и подсаживаются…

Теперь коту легитимно наливают блюдце пепси утром, в обед и вечером. Он только запах слышит, несется как алкоголик все равно…

Черный пассажир

Ходят и ширятся по миру страшилки про черного человека.

А вот еще есть легенда про Черного графа.

Мол, в полнолуние в развалинах замка появляется Черный граф. И тот, кто его увидит… Оооо… Или, например, Черный парусник. Перед бурей, говорят, появляется вдруг в океане Черный парусник. И то судно, что его встретит… Н-даааа. Или Черный монах. Мол, в полнолуние в заброшенном монастыре появляется Черный монах. И тот, кто его… ой, мамочки! Еще студенты шутят про Черного студента. Мол, в полнолуние перед экзаменами в коридорах общежития появляется Черный студент. И тот, кто на него натолкнется, тот точно завалит сессию!

Так, а теперь разрешите представиться: я — Черный пассажир. И та бригада, в вагоне которой я, то есть Черный пассажир, буду ехать… И фазы луны тут никакой значительной роли не играют. Словом, как увидишь меня в поезде — жди неприятностей на линии. Причем это касается только начальника поезда и проводников. А для пассажиров, между прочим, я, наоборот, очень кстати, чуть ли не ангел-хранитель. Хоть и в черном. Так вот, тут никакой мистики. Уж поверьте мне. Волею судьбы и по роду деятельности мне приходится много ездить. И было пару раз, что мне приходилось или за кого-то вступаться, когда проводники кого-то обижали. Или бывало, что надо было что-то потребовать, опять же если проводники не выполняли своих прямых обязанностей. А однажды я вообще поезд повернула практически вспять. Я об этом писала как-то. Что поезд наш поехал в объезд, потому что случилась авария на железнодорожном полотне. А это было летом, в самую жару, и ехали в поезде курортники в основном и группы детей из лагерей отдыха. И вот поезд наш Одесса — Черновцы доехал до Тернополя. И начальник поезда вдруг скомандовал: «Выходи! Поезд едет назад, в Одессу!» И тогда мне пришлось возглавить пассажирское восстание. И после долгих переговоров, посулов и, наконец, угроз с подключением Одесского телевидения поезд опять развернулся и дисциплинированно почухал в Черновцы.

Так вот. Привычка у меня есть одна. В дорогу я всегда надеваю майку с надписью на спине «День радио». В Москве после спектакля театра «Квартет И» купила.

И вот еду я как-то в Киев. А со мной проводники ласково-ласково: и так и эдак. Ну совсем непонятно. Других пассажиров просто игнорируют, а ко мне по сто раз в купе: не надо ли чего, чаю-кофе. Перед каждой остановкой прибегают, сообщают, сколько минут стоим, да в каком городе, да что продают дешево, да не угодно ли подышать… Словом, недоумение.

В Киеве уже, когда выходила, спрашиваю: мол, ребята, а что случилось? Не перепутали ли меня с кем. А они говорят: «Ну что вы, какое „перепутали“, мы вас по майке сразу узнали. Нам одесские бригады рассказывали, а им — черновицкие, а московские подтвердили, что ездит одна такая, с надписью „День радио“ на майке… Как появится — жди неприятностей».

И майка-то… чер-на-я…

Пышки

Специальный магазин есть у нас — «Пысанка». В честь одной форматной украинской красавицы. Она, такая большая и прекрасная кралечка, в реке нашей как-то решила искупнуться. Ей деликатно, мол, та, может, не надо… Зачем… Искупнулась.

Про наводнение слышали у нас? Ну вот!

Так в этот магазин за одеждой ходят как раз такие же большие и красивые люди, о которых один знакомый оператор сказал: «Очень такое люблю — столько всего!»

А есть для этих людей и специальные заведения общепита. Ну, для полных. Чтоб они себе пришли и ели сколько влезет и чтоб им всякие модельки, балеринки и другие худышки при этом не завидовали. Я всегда мечтала в таком заведении побывать. И вот в Санкт-Петербурге наконец увидела. Рядом с нашей гостиницей было такое кафе, вроде бы и неприметное, но с ярким и прямо-таки говорящим названием «Пышечная».

Ну я понаблюдала, что туда и оттуда действительно — толстенькие девочки шныряют. Пышки. Туда — прямо бегом, каблуками топают, несутся, голодные, злые, а оттуда — медленно, лениво, что-то дожевывая на ходу. Улыбаются и добрые. И там, наверное, у входа сидит менеджер и каждую взвешивает на электронных весах. Кто больше 70 кг, тому скидки: семь процентов — на блины, кулебяки, расстегаи и пельмени. А на булки — десять. Кто — 100 кг и выше, тому вообще десерт за счет заведения. И комплимент в виде ликеру к чаю. А кто меньше 70 кг, того позорят, смеются над ними прямо у входа и выгоняют. Еще унижают и срамят вслед… Обзывают даже. Скелетиной.

Так я и не решилась туда войти. В «Пышечную»…

Сумка

В гардеробной роюсь в сумке. Роюсь — ничего не могу найти. Там, глубоко в сумке, звонит телефон. Нет телефона. Звук есть, аппарата нет. Шарю, шарю… Сломала ноготь. Все вокруг с таким интересом: ну детектив, ну фантастика прямо у них на глазах. Ни телефона, ни моего диктофона для работы, ни даже расчески, которая всегда вот тут, под рукой, почему-то не обнаруживаю. Ничего нет… А телефон звонит… Таня Липтуга говорит: «У меня тоже есть такая сумка. Сумка-космос, там, внутри, черная дыра». Подозреваю, и не одна.

А Р.Г. своим бархатным хрустящим голосом:

— А эсли правэсти в вашу сумку сувэт?

Шляпа

«Как не стыдно», — обсуждаем мы с ма, когда смотрим бездарный рекламный ролик. И вспоминаем, какие прекрасные сюжеты рекламировал банк «Империал». Уже банка того нет, а сюжеты в памяти… Кто их делал? А социальные ролики. Где Гердт… «Не плачь. Я люблю тебя». Где девочка на роликах и старший Ефремов в роли водителя троллейбуса.

И где «Помаши маме!» у Мавзолея. И где ссорятся двое. И она выходит из машины, хлопая дверцей, а он от бессилия выбрасывает вслед прямо на мостовую ее шикарную шляпу…

Потом Надя, секретарша предисполкома, носила такую шляпу несколько лет. Подобрала, наверное. Ту, с мостовой…

Муха

Котик моей сестры Мотя вчера разговаривал с мухой. Март еще, но придурочная муха очнулась, сидит, полуобморочная, на раме окна, глаза трет, выбирает — то ли помереть окончательно, то ли еще пожить, то ли опять заснуть, то ли поразминаться и пожужжать в этом теплом гостеприимном доме.

А котик Мотя, потрясенный ее красотой, ей тявкает: «Мняк! Мьярк! Эй! Спускайся! Поиграем! Ну? Ну?! Иди сюда! Я — тут! На голос иди! На голос!»

И Тане, сестре, жалуется: «Она не хоооооо-чет! Не хоооочет онаааа!!! Процииивная!»

И в отчаянии кидается на диван всем своим мохнатым пузом, прямо в подушки с жалобным м-мявом: «Меня никто не лююююбит! Даже она (оглянулся и мотнул в муху головой) не хочет со мной играаать…

Дайте хоть поесть!..»

Свитер

Недавно был такой мороз, что сосед наш Михалыч сломал свитер. Его жена Тоня выставила во двор сушку с бельем свежестираным, свитер толстый, домашней вязки Михалыча висел, радостно по-весеннему капал, потом заскучал и замерз. А Михалыч хотел идти в Пенсионный фонд нарядным, в свитере. Он во двор выскочил, свитер цапнул с сушки, а тот в дом не вла-зит — растопырился рукавами, стучит по двери. Михалыча жена этот свитер повесила так вольно, как степь, широко. Как будто свитер, как крылья, руки гостеприимно развернул: «Оооо! Кого я вижу!» Ну типа.

Михалыч свитер за пузо взял, а свитер «Оооо! Кого я вижу!!!» Михалыч рукава к бокам прижал, вроде как сложить пытался, и один рукав отломился совсем. По плечо.

Нет, я сама не видела, я в это время в Одессе была, а Михалыч рассказывал. Стоит в жилетке, из нового свитера сделанной, и руками показывает, какой свитер у него был приветливый: «Оооо, кого я вижу…»

Микроб

Персонаж случился. Мои дети получили в подарок от всех нас — родителей с одной и другой стороны — небольшой домик в очень красивом месте. И в нем сейчас перестройка и модернизация. И крышей занимается бригада во главе с маленьким юрким малозаметным человечком.

Данька рассказал, что его кличка — на которую он откликается — Микроб. Он из династии предателей. По мужской линии. Практически предатель в четвертом поколении, потомственный предатель. Еще Микробов прадедушка этим занимался — отличился тем, что заложил известное в истории комсомола Хотинское подполье. А дедушка его даже отсидел за пособничество румынским оккупантам. Что же касается отца, то он уже просто по мелочам суетился, стучал, но с ленцой так — то про самогонные аппараты сообщит куда надо, то кто что сказал плохого про партию и правительство, то про кого-то, кто книжку читал на партсобрании. А младший Микроб, наш кровельщик, тот обмельчал — всего лишь ябедничал в школе, ну и потом в ПТУ…

И ведь били их всех, устраивали темные — но, видите ли, врожденный талант, никуда от него не деться. Даже вопреки здравому смыслу, а все равно занимались любимым делом.

Так вот Микробами их называли не за маленький рост (хотя, если честно, Боженька их сильно обидел не только ростом, но и вообще внешностью: взять хотя бы скошенные внутрь крохотные мышиные глазки). А называли их Микробами за вредоносность и мелкие характеры.

Так вот, он Дане звонит и представляется:

— Здрасьте, это вам Вася-Микроб звонит. Хочу донести до вашего сведения, что у нас заканчиваются гвозди…

Экзамен

Подруга Лена сдавала тесты на право вождения автомобилем. Компания экзаменаторов поступила очень креативно, современно и установила в компьютерной программе тестирования свои собственные, так сказать, авторские ответы на вопросы. То есть такие, что даже Лена, хроническая отличница, не смогла бы ответить правильно. Ей сказали: иди к Драбыне. Мол, экзаменатор Драбына — большая, внешне добродушная женщина — может помочь. Подсказать, на каких именно вопросах экзаменационная группа особенно порезвилась. То есть она просто может назвать номер вопроса. Понятно, если ей все это… ну как бы это помягче сказать… компенсировать. Ленка пошла. Постучала. Вошла. Драбына мрачно молчит. На «здрасьте» не отвечает. А Лена из аристократичной семьи, совсем не умеет взятки давать — мнется, краснеет, заикается. Ей, такой воспитанной, кажется, что и взяточнику тоже ужасно неловко, ужасно стыдно, что он просто сгорит сейчас от переживаний.

Лена мнется-мнется, спрашивает, мол, уважаемая Драбына (там еще были имя и отчество, но я забыла уже), не могли бы вы, и я готова… а что бы вам… а как бы вам… благодарность… сколько, если… мне…

Драбына мрачно поднимает веки и спокойно так:

— Кофе и пятьсот гривен.

— А… — Лена уже шелестит голосом от неловкости. — А какой кофе вы пьете?

Драбына уже раздражена этой вот балериной до высшей точки кипения. Отвечает громко и четко, глядя смущенной Лене в глаза:

— Я пью большую полукилограммовую банку «Черной карты» с коньяком «Хеннесси»!

Лена выскочила как из сауны.

Тесты на лицензию сдавала уже в Германии, куда переехала жить. С первого раза. Там, наверное, просто кофе не пьют.

Путильская ватра

Путильская ватра

И ведь сотни раз предупреждали, перестань уже…

И ведь сама убеждалась не раз, что придуманное мной обязательно материализуется. В особо изощренной форме. И писала уже об этом себе в назидание. Нет. Меня все несет и несет.

Вот смотрите… Только-только опубликовала текст «Приходите, бургомистры…» в Живом Журнале. И почти тут же в журнале «Фонтан». А потом еще в какой-то периодике опять — «Приходите, приходите…».

Ну и вот накликала… Бургомистры, они ведь тоже люди! Раз так настойчиво зовут: «Приходите! Приходите, бургомистры…», он и пришел. Наш бургомистр. Раз зовут. Пришел.

То есть сюжет, как всегда, материализовался. И как всегда — в особо изощренном виде.

Рассказываю… В Путиле — есть такой в Черновицкой области карпатский поселок Путила, — в Путиле был праздник «Путильска ватра». То есть путильский костер. Но это не звучит в переводе, потому что костер — это костер. А ватра — это совсем другое, хоть и тоже огонь. Это такой символ домашнего очага, огонь, который разжигают пастухи вдали от дома. Иногда он маленький, уютный, на нем варят кулеш или бануш, рядом с ним греются ночами, наигрывая на окарине или сопилке. А иногда он огромный, нарядный и буйный, когда пастухи празднуют день выхода на полонину и танцуют вокруг него «Аркан». Поэтому и праздник так называется — «Путильска ватра». Словом, это день, когда пастухи выгоняют стада на пастбища.

И в этот праздник наше районное начальство тоже собрало своих овец-сотрудниц и тоже поволокло их на летний выпас. Обычно они тусуются там пару часиков со скучающими, но суровыми минами — «мы-городское-начальство» — и оживляются только на словах «извольте откушать», где их и покормят, и нальют, а чего ж, от щедрот-то гуцульских… Дамы наклюкаются и уже в автобусе добреют.

Я приехала отдельно. Не смотреть, не наблюдать. А побыть. Чтобы понаслаждаться. Чтобы порадоваться. Душой отдохнуть.

Так вот, приехала в Путилу, начался дождь, и он то лил бешено, истерично, лупил молниями рассерженно, то немного успокаивался, но все равно капризничал и капал по чуть-чуть, потом опять набирался сил, вздыхал и хлюпал своими тучами, пыжился, обиженно дулся и опять начинал изливаться и рыдать от души.

Машину мы оставили далеко и шли пешком. И навстречу нам ехали всадники, и лошадки были нарядные, украшенные как будто на конкурс «Мисс Лошадь», одна краше другой, все в косах, лентах, цветах, плетеных ярких шнурах. Загляденье. И я раззявила варежку и любовалась такой красотой. И один юный легинь, увидев мою запрокинутую завистливую и восхищенную физиономию, привстал в стременах в своем ярком гуцульском наряде — вышитом кептаре и в постолах, — снял шляпу и с коня своего поклонился мне с достоинством и гордостью. И я завертела головой вокруг, завопила: «Вы видели? Видели? Это он мне! Это он мне поклонился!»

А по полю, где там и сям были расставлены палатки с сыром, колбасами, банушем, мамалыгой и всякими другими национальными кушаньями, ходило наше областное начальство. Засвидетельствовать. Ну и представители местных ведомств рядком выстроились по предполагаемому маршруту областных властей и стояли, чуть прогнувшись. А мне, любопытной, кто-то: «В сторону! Отойдите в сторону, сейчас СЮДОЙ губернатор пойдет! И другие представители».

Я пожала плечами: зачем мне губернатор и другие представители. Мне это не надо! Я скромно в сторонку отошла, стала музыкантов заводных слушать и приплясывать даже. А эта компания как раз мимо меня и промаршировала. А перед ними какой-то клювастый в сером костюме, мокрый уже от усердия и дождя, мне опять же: «В сторону! В сторону!» Я опять пожала плечами и решила не в сторону, а вообще куда-нибудь подальше. (Не туда, куда вы подумали.) Словом, я сделала шаг назад, чтобы выпасть из толпы, и наступила кому-то на ногу. Сначала я увидела модный светлый башмак с дырочками под своей сандалией, потом, как в кино, светлую брючину, потом льняной аккуратный рукав сорочки на крепкой сильной молодой руке, а потом… круглое, сияющее, радостное лицо мэра города Черновцы… (То есть бур-го-мист-ра, дорогие мои. Да!) Пока я, как видеокамерой, вела взгляд от башмака вверх к лицу, я, не останавливаясь, извинялась. Сначала на модном молодежном башмаке я вскрикнула: «Ой, извини, брат!»; на коленке в выглаженной брючине: «Ой, простите, молодой человек!»; на рубашечке: «Йой, выбачтэ!»; потом, когда увидела лицо Мыколы Трохымовыча, воскликнула: «О! Здрааасте!!!» И даже забыла, что плотно стою ногой не в грязи, а на чистеньком. И он, славный человек, благодушно выдирая свой белый, испачканный мною башмак из-под платформы моей сандалии (дождь был, говорила? И кругом болото, жижа и грязь), весело отмахнулся: «Та лааадна… Чево там…» И пошел дальше. Но потом (как говорят, сильный респект вам, господин бургомистр!) он вдруг вернулся, взял меня за руку и покачал головой: «Так не годится! Давайте-ка и я теперь вам на ногу наступлю».

«Ну давайте…» — помрачнела я. Мэр — парень спортивный, но не худенький.

Но он прямо как Махмуд Эсамбаев легонько-легонько, невесомо протанцевал на рантике моей сандалии и объяснил: «Это чтоб мы не поссорились!»

Слушайте, я чуть не кинулась его обнимать, нашего бургомистра. За то, что мы не просто потоптали друг другу ноги, бургомистр и я, а с прекрасной целью — чтобы жить в мире и дружбе и чтобы не ссориться. И распрощались, довольные друг другом, в грязной обуви, но миролюбивые.

И Николай Трофимович, наш бургомистр, пошел себе дальше вслед за губернатором. А я вернулась к оркестру. Там вообще происходило что-то феерическое. Эти замечательные хлопцы — труба, аккордеон, саксофон и барабан, — подпрыгивая и радостно подвизгивая и покрикивая в такт, темпераментно жарили молдавскую сырбу. А под нее танцевали абсолютно все — несколько развеселых кругов. В середине — какие-то беззаботные парни в кипах, по-видимому, гости из Израиля, выделывали кренделя ногами внизу и руками вверху; в среднем кругу — жители какого-то цыганского села, все в золотых зубах, атласных рубахах, широченных многослойных юбках, изгибались, притоптывали и трясли плечами, а в самом большом внешнем круге, сцепившись руками, отплясывали вместе гуцулы, и молдаване, и гости неопределенной национальности, и я в своих исторических сандалиях.

Недаром же писал наш мудрый М. М. Ж.: от количества наций количество праздников только увеличивается — размышляла я, весело подскакивая под музыку вместе с темпераментной старушкой в цветастом фартуке с одной стороны и молодым высоченным и уже немного хмельным пареньком — с другой. Эти двое, мои друзья по танцам, подмаргивали всем вокруг, вскрикивали в такт и подбадривали меня: мол, давай-давай, не стесняйся. Здесь все — СВОИ.

Но как только закончился этот танец, ко мне подлетела незнакомая разъяренная дама. И заверещала. Я тут же вспомнила ее укоризненный взгляд, когда топталась на туфле Николая Трофимовича.

Слушайте, я вам говорила, что терпеть не могу фальшивых блондинок? Говорила?

Так вот, она, видимо, чиновница из мэрии, заорала, перекрикивая музыкантов, которые завели новую мелодию: «Вы что себе позволяеце? Вы хоть зна-а-аеце, КОМУ вы на ногу наступили? А? Я прям умираю, что вы тут творице!!! Нет, я прям умру сейчас, какая вы нахальная! Какая вы наглая! Как вы смели с ним так разговариваць?! Нет, я просто умру сейчас! Вы хоть знаеце, кто это был? Вы хоть знаеце?!»

Все, кто со мной давно знаком, например мой муж и дети, мои друзья, моя мама, немедленно закрыли бы мне рот. Ладонью, куском сыра, поцелуем, в конце концов. Но я стояла одна-одинешенька, с сожалением поглядывая на своих товарищей по прыганью под национальную музыку, стояла перед этой вроде бы умирающей, но очень энергичной чиновницей.

«Вы хоть знаеце?!» — продолжала она, размахивая рукой перед моим лицом.

«Знаю, знаю, — ответила я. — А ОН знает?! Он знает, кому ОН на ногу наступил?» — смотрела я честно прямо ей в глаза. Черные брови, и помада такая… Вылезла за границы губ… Противная… И костюм. И эти прядки… Я вам говорила, что ненавижу?… Ах да, говорила…

Дама от неожиданности сделала губами куриную… эту… Как это говорится… куриную гузку.

«Что?! Что вы себе позволяеце?! Немедленно идемце и попросице прощения! Немедленно!»

Чиновница даже схватила меня за руку. (Не надо было ей этого делать, ох не надо было! Кроме фальшивых блондинок, обведенных контуром ярких нарисованных губ, я еще не люблю навязанного физического контакта. Есть такое слово — «прайвеси». Ну частное пространство, по-нашему…) Словом, когда она схватила меня за руку, перебив мои радостные размышления про жизнь и хороших людей, оборвав такой веселый дружный хоровод с моей прекрасной старушкой в фартуке и юным пьяницей, я разозлилась. Я вырвала свою руку (многострадальную правую руку, которая еще до сих пор болит после февральского осколочного множественного перелома), я вырвала свою руку, повернулась и пошла к машине…

Вот так и окончился праздник. Вот так.

Третий глаз

Редактор нашего молодежного еженедельника Загаевский в общении с сотрудниками редакции оперирует всего несколькими фразами, самые распространенные из них: «Так», «Давай» и «Не морочь голову». При этом он ухитряется пользоваться уважением коллектива и выпускать популярную газету.

Рано-рано на рассвете просыпаются утята, и котята, и кто-то там еще, но я обычно как раз на рассвете крепко сплю. И, как обычно, звонит телефон. Пять утра. Загаевский уже на ногах. Почему бы его сотрудникам не проснуться тоже.

— Так. Ты что, спишь? — Зачем «Доброе утро? Извини, что разбудил»? Зачем эти формальности? — Ты что?! Спишь?!

— Нет, — говорю, — жду вашего звонка, Загаевский! — сонным голосом бормочу я.

Собственно, неважно, что Загаевскому говорить, на его вопросы можно и не отвечать, главное, дать понять, что ты есть на другом конце провода и слышишь его указания. Можно мычать, можно мяукнуть. Завыть, наконец. От такой жизни. Сегодня я спросила:

— Ну?

— Она приехала, — торжественно объявил Загаевский. — Так. Давай. Иди и бери у нее интервью. Люди это любят. Давай. Иди бери.

— А кто мне даст, — подала я реплику, — отметиться в эфире.

За окном темно. А тут еще долго выяснять, у кого брать и кто приехал. И вообще пять часов утра.

— Не морочь голову. Целительница Федосия! Кто же еще? Мать Федосия! Договаривайся давай! Спит она. Давай!

— Уже сейчас? — жалобно заскулила я.

— А когда? — поинтересовался ядовито Загаевский. — Если не хочешь мать Федосию, сделай материал по национальной самоидентификации!

— Кого?

— Что?

— Национальную идентификацию — чью?

— Кого — чью?

— Национальную самоидентификацию — кого?! Племени мумба-юмба? Или кого?! Чью?! — Я уже орала во все горло.

Если Загаевский хотел меня разбудить, он своего добился.

— Так! Не морочь голову! Давай! — И отключился.

Рекламные проспекты целительницы Федосии висели на каждом столбе. Там было сказано, что целительница и спасительница (ого!) мать Федосия ворожит на персте указующем, на вибрации голоса, на высушенных и растертых насекомых, на кофейной гуще и на фасоли. Пророчит и изменяет судьбу, исцеляет от всех болезней, помогает похудеть без диет, снимает порчу, изгоняет духов и открывает третий глаз. Тут я задумалась. Внешне я и так не очень, а с тремя глазами…

На фотографии сидела огромная пасмурная баба с лицом бывшего сельского клубного работника. Несколько тронутого былым девичьим легкомыслием. Баба Федосия в черном платке отгораживалась от фотографа двумя холеными пухлыми ладонями: мол, вот они, ручки-то, чистые, непорочные. Ими же и лечу.

Пробиться к Федосии по контактному телефону не было никакой возможности. На спасительницу-мать было установлено пять степеней защиты. Как в Пентагоне. Первый контактный номер, когда я представилась, послал меня на второй. Второй номер, когда я снова подробно все объяснила, — на третий. Третий послал на четвертый. А четвертый в крепких выражениях послал меня так далеко, что я не имела представления, каким образом туда попасть. Пятый номер оказался телефоном прорабского участка, куда, по всей видимости, я не первая позвонила по поводу встречи с целительницей-избавительницей. Пришлось записываться на прием на общих основаниях.

Федосия принимала в Доме культуры железнодорожников. Люди в очереди томились явно давно, ерзая и скрипя старыми откидными соединенными стульями, списанными из зрительного зала. Люди сидели и авторитетно делились диагнозами. Отдельной высокомерной группой стояли пышные нарядные похудантки.

— Вы по какому поводу сюда? — спросил мужичок с беспокойными глазами.

— Я? — раздумывала я, какой из моих малочисленных диагнозов предъявить. — Головные боли… Иногда…

— А я пью, — честно поделился мужичок, пытливо-искательно глядя мне в лицо. — Меня жена бросила. И я пью. А она… — Мужичок кивнул головой на дверь, за которой происходило таинство. — И жену вернет, и от пьянства вылечит.

— Вы уверены? — осторожно спросила я.

— Ну да! Наш сосед вон животом маялся. Был у нее вчера…

— Ну и как?

— Просветлился.

— А живот?

— Болит, — вздохнул сосед, — зато в глазах свет. И надежа. О как!

— А третий глаз?

— Не видел, не скажу… — Сосед погрустнел и замолчал.

К матери Федосии я вошла часов через шесть.

Она оказалась еще огромнее, чем на фотографии. Подперев рыхлое лицо рукой, устало сидела она у стола, на котором были выставлены разные плошки, банки, сухие букетики и стопка фотографий самой Федосии, той самой, что на объявлениях. В углу маялся от скуки молодой человек неясного предназначения.

— Гроши давайтэ, — не ответив на мое приветствие, равнодушно сказал юноша томный, протягивая коробку из-под обуви.

— А сколько? — растерянно спросила я у Федосии.

Федосия помолчала, оглядывая оценивающе мой свитерок, и величественно произнесла:

— А сколько дашь. Бо я лично… — Федосия для убедительности бережно уложила ладонь на необъятный бюст… — От лично я, — еще раз подчеркнула она свою причастность к откровению, — з презрением отношуся до этой суеты. Поняла? — И, обернувшись к своему мачо, повелительно и раздраженно велела: — Иды, Орест! Шо ты сыдышь отут!

Орест зевнул, лениво поднялся, выудил из коробки энную сумму денег под строгим взглядом хозяйки и медленно скрылся за дверью.

— Ну, — потирая руки, спросила Федосия, — будем чакры смотреть сначала чи хочешь сразу исцелятыся?

— Исцелиться, — неуверенно предложила я.

— Ну, тада ложись, — велела Федосия, махнув рукой на топчан, и начала выделывать руками то ли гимнастику, то ли массаж. Она терла одну руку о другую, вертела ими в разные стороны, крутила руки в кистях, сопела, кряхтела, постанывала — и все буквально перед моим носом.

После физзарядки спасительница неясно и мелко перекрестилась на икону Божьей Матери, установленной в углу, и грозно скороговоркой приказала:

— Гос-с-пди, баслави. — И добормотала машинально: — На усп-др-рс-тен-я!

У Богородицы на иконе, надо сказать, был растерянный и тревожный взгляд. По-моему, сегодня она занималась только Федосией и ей это порядком надоело.

Отправив все положенные по ее сценарию ритуалы, Федосия нависла надо мной, как коршун в платке, водя руками, как будто мыла невидимое окно, и зловещим шепотом пообещала:

— А сейчас на тебя накотит блаженствие! Будет жарко. Или холодно.

«Блаженствие» не катило, не накатывало. Но меня трясло. От смеха. Федосия явно думала, что от «блаженствия». Ее понесло без предварительного анонса:

— Ты, дорогенька, работаешь…э… З бумагами?

— Да… — Ну ясно, что не на стройке.

— Ага! Учителька? Бухальтер?

— Ну, собственно… — неопределенно замычала я.

— Ага! Ты бухальтер. И одинока-йя-а!!! — завыла Федосия, убедившись в отсутствии обручального кольца на моем безымянном пальце. — Порча. Будем знимать. А сейчас — чакры, — объявила целительница.

Она принялась обмерять меня пальцами, мурлыкая что-то себе под нос, как наш портной дядя Миша, когда снимает с меня мерки.

— Сердце, суставы болять?

— Нет.

— Ага. Тада кашляешь часто.

— Нет.

— Нет? Угу. — Федосия начала мять мой живот.

— Желудок, печень болит?

— Нет.

Федосия перешла ниже.

— Венерическими заболеваниями болела?

— Нет, — возмутилась я.

— Тай шо? — Федосия закатила глаза, предаваясь каким-то своим личным воспоминаниям. — Всякэ в жизни бувае. Ага. А туберкулезом?

— Нет!

— А Боткина?

— Нет!!

— А почки?

— Не-ет!!!

— А что ж в тебя тада болит?! — Федосия встала недоуменно — такого здорового больного в ее практике еще не было.

— Э… Голова… Иногда…

— А! — обрадовалась. — Ага. От я ж так и вижу! Значит, так. Шо я тебе скажу! Тока ты не волнуйся щас. В тебя, женщина, больная голова! Шото в тебя з головой! Шоб ты знала, — торжественно объявила Федосия. — Наверно, порча. Точно. Порча. Будем знимать. И шоб голова не болела, и шоб замуж выйшла.

Федосия замотала руками над моей головой, а меня снова стало трясти. Федосия опять неправильно диагностировала мои конвульсии, решив, что это слезы.

— Тихо, женщина. Не бойся. Мы эту твою хворобу враз вылечим. Враз. Слухай, от заряжена вода, по двадцать гривен литр. Будешь пить вечером по столовой ложке. А это моя хвотография, тоже заряжена з космосу, тоже двадцать гривен, будешь до головы прикладать. Як рукой знимет. И будем открывать третий глаз. За это дополнительно сто гривен.

— Ой, не надо третий глаз! — взвизгнула я и соскочила с топчана. — Я и так все вижу. Не надо.

И направилась к выходу.

— А воду брать будешь?

— Нет, пожалуй.

— А хвотографию?

Я замялась, представив на секунду, как в пять утра звонит Загаевский, а я расслабленно лежу с Федосииной рожей на башке, типа чищу чакры.

— Нет. Мне и так все ясно.

Лицо Федосии потемнело. Интуиция у нее была, не спорю — профессиональная мошенница, что и говорить.

— Ты смотри мине! — пригрозила она. — Если погано про меня где-нибудь скажешь, то я тебе враз! Как порчу с тебя сняла, так обратно наведу. Поняла?! Я ж про тебя все-о знаю!

— И я про вас теперь все знаю, — попрощалась я.

Я вышла из Дома культуры железнодорожников темным вечером с дикой головной болью. То ли потому, что не ела целый день, то ли Федосиина порча меня догнала. Позвонила из автомата Загаевскому.

— Загаевский!

— О! Давай, — поздоровался Загаевский. — Была у Федосии?

— Была… Загаевский, — взмолилась я, — можно я лучше напишу материал по национальной самоидентификации?

— Не морочь голову. Ты материал о Федосии вези давай.

— Я не написала, — призналась я, добавив: — И не буду.

— Почему?! — возмутился Загаевский.

— Почему-почему… — Я вдруг вспомнила растерянное лицо на иконе в Федосиином кабинете. — Почему-почему… — И, прежде чем опустить трубку на рычаг, добавила: — Богородица не велит!

Во всем виноват Чаушеску

(Случай на границе)

— Вовчик! Вовчик!!! — орала в телефон жена командира погранзаставы майора Чепухни. — Вовчик! А ты говорил, не покупай лотерею, не покупай! А я купила! Десять штук! Отак! И выиграла! Я выиграла мотоцикл!!! Отак! С коляской! Беру день-га-ми! Так, все! Едем на море.

— Какая лотерея, какой мотоцикл, какое море, Тося, и вообще, кто меня летом отпустит?

— А ты подумай, а ты подсуетись!.. Сколько можно в отпуск в феврале?

— А границу кто будет охранять?

— А чего ее охранять?! Она ж на замке!.. Ладно, ты уж как-нибудь постарайся…

* * *

Мы живем почти на границе трех государств. Если забраться на чердак нашего дома, подставить к слуховому окошку стул, забраться на него, встать на цыпочки, высунуться в окно, вытянуть шею вправо, а еще лучше взять бинокль, то легко можно увидеть яркие сочные луга Румынии, где чабаны пасут овец, кодры и сады Молдовы, откуда жизнерадостные и очень музыкальные граждане своей страны воруют яблоки и виноград. Поэтому жизнь пограничных застав у нас, жителей небольшого старинного городка, как на ладони.

Граница проходит по фарватеру Прута, то есть по условной линии самых глубоких мест основного русла. Это важно. Это, читатель, надо запомнить. Что на границе есть река Прут. А в реке Прут водится большая рыба сом.

* * *

Это было еще в прошлом веке. Во второй половине.

Заметили, да, что, если вдруг что-то человек сильно задумал, все обязательно складывается. Только Чепухневая жена задумала поехать в отпуск летом, и вот пожалуйста — звонит на заставу командир погранотряда Уткин и говорит: мол, надо в Киев — парочку сомов. Там юбилей у шефа, в Киеве… Словом, надо послать сомов. Сегодня вечером, последний срок — ночью. Пару или три-четыре. Больших. В пять утра в Киев машина уходит. Сделаешь сомов, майор Чепухня, пойдешь в отпуск летом. Слово даю. И заму скажи: будут сомы — пойдете в отпуск, ты — в июле, зам — в августе.

Чепухня в ответ:

— Та не вопрос, сделаем! А сам забоялся, срок-то слишком короткий.

Сома, как кошку, на «кис-кис» не подзовешь. Хочет — приплывет, а нет — так и нет. Чепухня заместителя своего:

— Слышь, капитан, ты рыбак вообще?

— Ну, — утвердительно заместитель, — а кто ж на заставе не рыбак.

— А чего ловишь? — Чепухня интересуется между прочим.

А капитан Таранда:

— Ну всякого ну… толстолобика там, сома, ну… Сом хорошо идет под осень. Ну. За лето откормится. Он вообще днем, — увлекается капитан, сдвинув фуражку на затылок. — Он, значит, днем под нашим берегом отлеживается, потому что у нас тут дамбы, ямы и глубоко, ну! А к вечеру и ночью на отмель всплывает к румынской стороне, на малька охотится. Такие дуры подымаются — смотреть страшно, чистые бревна, ну!

— А если не поймаем? Сомов? — готовит отступление Чепухня.

— А чего их ловить, сомов-то, ну? Можно ж и не ловить, — хитро посмотрел Таранда. — Можно просто из Прута достать. Руками. Они, правда, тяжелые, но можно. Ну.

— Это как? — взбодрился Чепухня.

* * *

В сумерках Чепухня и Таранда взяли на складе две тротиловые шашки, привязали к ним длинные палки. Таранда объяснил: чтобы мах был — сомы ведь на другой стороне Прута, во-вторых, чтобы на поверхности держались — сомы ведь на отмелях пасутся.

Подожгли, швырнули через реку, рвануло, делов-то. Сели в лодку, собрали повсплывавшую рыбу, загрузили в багажник и довольные — в отряд. За летним отпуском.

* * *

— Разрешите доложить! — Чепухня и Таранда внесли в кабинет увесистые мешки с уловом.

— Ну, Чепухня, ну не ожидал! Ну молодцы. — Уткин радостно потирал руки. Готовьте маски и ласты на летние отпуска! Полковник Уткин вам не абы кто. Сказал — сделал.

И когда Чепухня и Таранда, попрощавшись, уже уходили из кабинета, Уткин, заглядывая в пакет, вдруг поинтересовался:

— А вы их как? На удочку, на спиннинг? Че-то вид у них… Помятый больно… Как с поля боя…

— Та, чепухня… Сетями… — нехотя, почесав затылок, ответил Чепухня.

— Ну! — подтвердил Таранда. — Сетями, ну…

— А-а-а, ну-ну… — ответил Уткин и как-то нехорошо задумался.

* * *

Когда «УАЗ» уже подъезжал к заставе, когда Чепухня уже сочинял героическую историю для жены Тоси, как он летний отпуск добывал, чтоб поняла, с каким человеком она рядом живет, пока они оба расслабленно хохотали: «А он, мол, че-то у них вид такой помятый. А ты — сетями, ну! А он, мол, как с поля боя… А ты — та сетями же, ну товарищ полковник, ну!» — и планировали выпить перед сном по чуть-чуть, вдруг на дороге, освещенной фарами их машины, замаячил ответственный по заставе. Он бежал по шоссе навстречу, размахивал руками и орал навзрыд:

— Назад! В отряд! Уткин! Назад! Приказ! В отряд! Срочно! Война-а-а!!!

Скрипя и визжа тормозами, «УАЗ» развернулся и на страшной скорости помчался обратно в город.

* * *

Полковника Уткина было не узнать. В распахнутом кителе, без галстука, рубашка расстегнута до живота, весь взмокший, как будто неприятели его уже захватили в плен и немного подопрашивали. Уткин стоял над своим столом в странной позе, покачиваясь, опершись кулаками о столешницу, водил челюстями, смотрел из-под взмокшего чуба по-звериному налитыми кровью глазами и бормотал себе под нос:

— Ур… ур… ур-роды… сетями они… ур… ур… ур-р-роды… сетями… Из Бухареста — в Москву уже… Зво… зво… нили… Ур-р-роды… се… се… тями они ловили… из… из… из Москвы — в Киев… из Киева — сюда, в Черновцы… Ур-р-ро-ды… Диверсия на границе!!! — взревел наконец Уткин. — Стратегически важный объект!!! Сетями?! Взорвали! Водокачку румынскую взорвали! И кто?! Начальник и замначальника пограничной заставы!!! Ур… Ур-р-р-роды!!!

Чепухня и Таранда переглянулись и тут же смекнули: вторая шашка, которая за счет деревянной палки держалась на поверхности, в темноте тихо ушла вниз по течению, и румынская мощная водокачка легко всосала ее вместе с прутовой водой, где шашка и взорвалась.

— Отпуск летом?! Я те покажу отпуск! Уран добывать поедете! На каменоломнях булыжники таскать!!! Расстреляю! Сам лично!!! За баней!!! Ле-е-том… О-о-отпуск… Шагом марш в приемную! Пишите объяснительную, ур-р-роды! И пишите фамилии! Пишите фамилии виновных! Так и пишите: ответственность за теракт взяла на себя вражеская группировка погранзаставы номер N! Ур-р-роды… — Полковник Уткин распахнул окно в кабинете, тяжело вздохнул, как всхлипнул, и кинул в зубы сотую за вечер сигарету.

Над объяснительной потом потешался весь погранотряд. Чепухне и Таранде нельзя было отказать в изобретательности. В ней было написано:

«Ответственность за взрыв стратегически важного объекта государства Румыния, а конкретно — водокачки, лежит на Гитлере и Чаушеску. Потому что гитлеровские войска при пособничестве румынских фашистов оставили при отступлении на наших землях много необезвреженных снарядов, а Чаушеску, как руководитель страны, виновен, потому что водокачку на румынском берегу Прута установили слишком высокой мощности — она не то что снаряд, полреки могла всосать».

«А мы удивлялись, почему летом русло пересыхало. А это виновата была румынская водокачка», — склочно дописал Чепухня под диктовку Таранды.

* * *

Чепухню и Таранду уволили.

Так что к морю они оба все же поехали тем летом. С семьями…

«Ты мне большы ни дзвани-и-и»

(Рассказ для пения а капелла)

У нас работал столяр. Или плотник. Всегда путаю. Это как моя мама путала. У нее был ученик Леша Столяр, а она его называла Леша Плотник. Или наоборот. Может, он как раз был Плотник и обижался на Столяра. Но он очень любил мою маму — она его научила английскому языку, он совершил преступление, и его посадили. Но он, как знающий английский язык, работал не на общих работах, а в прачечной, в тепле и чистоте. Заодно делал контрольные по всем предметам замначальнику зоны, вечному заочнику. Вот оно как: образование — большая сила. Учите языки!

Так что какая разница, как на самом деле его звали — Плотник или Столяр. Отзывался, кстати, он и на Плотника, и на Столяра.

Это как моя собака Чак. Он отзывается на все, лишь бы это был родной голос его хозяйки: и на «рыжее мурло», и на «дружочек мой родной», и на «волчара поганый». На «идите ужинать!» он бежит бегом, приговаривая: «Мама-мама-мама-мама-мама». Да, мой Чак говорящий. Он говорит около десяти слов, и все эти слова — «мама». А уж если торжественно объявить: «Сэр Чак Гордон Барнс Эсквайр», мой старенький песик, почти слепой и с больными лапами, вдруг надувается, становится раза в три толще и раза в два выше, грудью распахивает дверь туда, откуда его звали, и входит гордо и величаво, как бифитер на ежевечерней церемонии закрытия входа в лондонский Тауэр.

Ну, вернемся к плотникам. Или столярам?

Работал у нас один… мастер. Звали его Рома Адажиу. Такая румынская фамилия. Я еще подумала, вот какая музыкальная фамилия, одну букву поменять — Адажио получается.

Он делал нам лестницу. Золотые руки. Говорит, мол, я вам лестницу — за неделю и пять дней, хотите? А если постараться, так уже и за неделю и четыре дня, хотите?

Прекрасный мастер, руки золотые. Но пел. Он пел. Неделю пел. Неделю и два дня пел. Пролет делал — пел. Площадку между пролетами — пел. Столбики для перил — пел. Перила — пел.

Кто музыку не любит? Я музыку не люблю?

А при чем тут музыка вообще? Может, кто меня не понял, так он, этот то ли столяр, то ли плотник Адажио, был одарен невероятной способностью — у него было абсолютное, слышите, абсолютное отсутствие слуха. И громкий, просто оглушительный голос.

А вы знаете, как любят петь люди, лишенные слуха? Они поют с удовольствием! С наслаждением поют! С упоением и восторгом они поют!!!

Адажио наш пел:

— Ты мне большы ни дзвани и ни трать напрасна врем-мя!

Вот это вот «врем-мя» звучало просто фантастически. «Врем» — он подымал голосом вверх на фа-диез первой октавы, а «-мя» пел уже речитативом, как будто устал петь и решил песню договорить, дорассказать. Недосказанное!!!

А я в лице Адажио встретилась с бедой. Господь одарил меня хорошим слухом. Преподаватели говорили, что абсолютным. То есть играет знакомый пианист Алеша какую-то свою прелестную импровизацию, а я млею, говорю: «Ля-бемоль-мажор моя любимая тональность». Алеша такой воспитанный, прямо на стульчике вертящемся — кувырк! Мол, ну ниче себе — у тебя что, абсолютный слух? Ну это Алеша понимает, да? Что надо с такими людьми внимательно, потому что если чего не так, то режет в ушах, больно голове делается, тошнит. А ко всему, в силу плохого зрения слух мой еще и острый.

Я, когда в университете училась, в школе практику проходила, и вот пишу что-нибудь на доске, а Женька Дячук шепчет на задней парте:

— Вот интересно, она замужем?

Я спокойно, не поворачиваясь, отвечаю:

— Да.

Все:

— Что «да»?

А я:

— Это я Жене Дячуку отвечаю: да.

Женя Дячук до сих пор меня боится, когда встречает, на другую сторону улицы перебегает. А тут вот плотник. Или столяр. Работает как зверь — пилит, стучит, вырезает, складывает и вопит одну и ту же фразу:

— Ты мне большы ни дзвани-и-и-и и не трать напрасна врем-мя. — Опять пискляво вверху «врем», а «-мя» договорил.

А потом покашляет, покашляет… Ну, думаю, все, устал, помолчит. Ага!

И по новой:

— Ты мне большы не дзвани-и-и-и…

Так целый рабочий день. Он видит, что я не в себе, говорит: мол, а что, хозяйка, ты приболемши? Нет? А что, может, тебе шум мешает печатать на компьютере? Нет? А что? Может, моя мелодия, нет? А то я, когда работаю, очень петь люблю.

Тут вот я киваю жалостно, киваю, да, говорю, мелодия, очень, ну просто сил нет никаких…

И знаете что? Он на следующее утро… Не-е-е-ет, не стал он работать молча — человек так привык, он петь должен. Ему песня строить и жить помогает.

В общем, не отказался он от песни. Он стал ее глушить. Практически наступать ей на горло. Когда ему было совсем невмоготу, он включал циркулярную пилу — где надо и где не надо. И опять пел… И в соревнованиях Ромы Адажиу и циркулярки Рома получил почетное второе место — циркулярка пела гораздо громче! И гораздо нестерпимее.

У меня заныли зубы, ноги стали подкашиваться, уйти было некуда, заглушить участников этого звукового шабаша — Рому и циркулярку — было нечем: дом был совсем новый, и у нас не было еще даже обычного радио.

— Ро-о-о-ома!!! — заорала я, перекрикивая циркулярку. — Нет! Не надо пилу! Лучше пойте сами!

— А-а, понравилось?… — торжествующе сказал он. И, как будто он Иосиф Кобзон прямо и у него сто тысяч песен про любовь, про Малую Землю, про мир, про парней всей земли, спросил: — А чего петь-то?

— Ну, эту вашу… Где не надо больше звонить.

— А-а-а… Можно. Только я ж все слова не знаю, я могу только мелодию.

— Ой, та ладно, пойте что знаете.

Надо отдать ему должное — интонировал он точь-в-точь как и всю неделю до пилы, ни на четверть тона не уходя вниз или вверх. И знаете, мне как-то сразу полегчало… Соскучилась, наверное…

Оставшиеся несколько дней Рома продолжал петь, но меня это нисколько не раздражало. Иногда я даже ему подвывала, на что Адажио сказал:

— Ну ты, Марьянка, какая молодец, замечательная хозяйка — и кормишь вкусно, и кладешь на тарелку помногу, а главное — не кричишь на меня, как те, другие, что я песни пою. Но петь, ты меня извини, не умеешь… Так что помолчи лучше и послушай: «Ты мне большы не дзвани-и-и и ни трать напрасно врем-мя!»

Василика-медвежонок

Пасха у нас здесь, на границе трех государств — Украины, Румынии и Молдовы, а в недавнем прошлом еще и России и Австро-Венгрии, — всегда была главным праздником года.

Все государственные праздники местные коренные жители называли словом «иньтябрские». О ноябрьском революционном празднике, или о майских днях солидарности трудящихся, или о дне рождения комсомола, или еще там говорили: «Та рази ж то святА?» (То есть праздники.) «То ж иньтябрские!»

А вот Пасха — это да. Пасху ждали с трепетом, справляли от души, сохраняя и соблюдая все дедовские обычаи и традиции, сурово, нелицеприятно осуждая советские субботники или городские спортивные соревнования, назначенные на день Пасхи как жалкую альтернативу светлому празднику.

А сейчас-то и подавно. Готовятся задолго и тщательно. Пасха — временной ориентир, надежда, упование, цель и мечта. Начало новой жизни, возрождение.

К Пасхе делают ремонты домов, ставят новые заборы, чтоб красивее и выше, чем у соседей. Выбирают новые наряды и обувь, а дамы — красивые шарфы, платки или косынки. Детям к Пасхе дарят золотые крестики. Из Румынии везут ручной работы огромные пасхальные свечи, все в многоцветных блестках, цветах, потрясающие своей монументальной лепниной. Из Закарпатья везут корзиночки, корзинки, корзины, корзинищи. Дом и двор чистят до идеального блеска. Окна моют все одновременно, а потом бегают друг к другу издали поглядеть, не мутные ли стекла, нет ли разводов, и тихонько за постным скромным ужином ставят соседям оценки за уборку дворов, садов и огородов по пятибалльной системе. К чистому четвергу все уже готово и замирает, потому что здесь чистый четверг длится чуть ли не месяц, а то и два. Потом страстная пятница, и в этот день люди почти совсем не едят, только кормят детей и домашних животных и купают в этот день маленьких девочек, моют им волосы отваром из любыстка. И как будто сама природа уже подготовилась вместе с людьми — небо обычно ясное, не хмурится, деревья, травы в нарядном, но пока еще скромном, нежно-салатовом.

А в корзинку, чтобы нести в храм святить, что только не кладут. Не только привычный пасхальный продуктовый набор, но цитрусовые, и даже гигантский ананас иногда гордо-высокомерно торчит хвостом из чьей-то корзины, и под белоснежным рушныком с яркой ручной вышивкой, с мережками и нежной пушистой бахромой, под крашенками, пысанками, домашними колбасами, шинкой (ветчиной) и ванильной ярко-желтой легкой «паской» с изюмом (то, что в России называют кулич, но не сравнить — я вам говорю!), там, сбоку, конфузливо прячется маленькая чекушечка. А что ж… Оно ведь и понятно, и простительно. Пасха.

* * *

Для кого-то Пасха — главный религиозный праздник. Для кого-то просто начало весны. А для Василики…

Ну, по порядку.

Есть тут у нас один парень — Василика Урсулика. Прямо песенка, а не имя-фамилия. Он такой миниатюрный, сбитый и похож на актера Евгения Миронова. Но смуглый, черноволосый, молдаванин, не артист, работает водителем на мусороуборочной машине. Большой и оранжевой.

Василика — ласкательное имя, это как у нас Василек. А Урсулика — фамилия Василька, это ласкательное от слова «урсу» — медведь. Значит, если по-русски, то его зовут Василек-Медвежонок. Ни разу не встречала человека, которому так подходили имя и фамилия. А вот еще был знакомый один, консулом где-то в Румынии работал — такой коренастый и крепкий, как белый гриб. И звали его Алчип. Не знаю, что означает это имя, он выглядел именно как Алчип. Ну чистый Алчип, и все.

Так Василика-Медвежонок.

Ему было семнадцать. И он влюбился. А кто не влюблялся в это время, в семнадцать лет. Девочка была тоже маленькая, тоненькая, миниатюрная, тихая, ей было пятнадцать, и у нее было пять старших братьев. Такое сочетание цифр, ну страшное — пятнадцать и пять.

Василику Урсулику сначала эти пятеро просто так гоняли, плохими словами. А потом и отлупили. И не раз. Сказали: уйди, заройся, мусоровозка, чтоб ноги твоей здесь не было, еще раз попадешься — капец медвежонку! А он, значит, приходил с работы, мылся в корыте так тщательно, аж скрипел весь при ходьбе, надевал все чистое, причесывался на пробор мокрым гребешком, душился одеколоном «Саша» и шел ныть под Анин забор.

— А-а-а-а-а-ань, А-а-а-ань… — негромко звал Василика-Медвежонок. И выходил кто-то из Аниных братьев, и Василика давал стрекача, чтоб не получить по башке. И так каждый божий вечер. И солью в него стреляли, и засады делали, но Василика был юркий, крепенький, настырный, а главное, сильно-пресильно влюбленный.

И однажды (ну чисто как в кино про позапрошлый век) Василика выследил Аню рано-рано утром и пошел за ней в церковь. Она ступала такая нежная, трепетная, нарядная, в платочке, коса длинная. Аня. С корзинкой — была Пасха. Пасха была, да. И Василика к ней сквозь толпу тихонько прокрался, постоял, потоптался за ее спиной, а вокруг народ, и священники, и певчие, ночь звездная, от свечей вокруг оранжево, празднично. А он ей ласково на ушко: «Ааань… Это… Э…»

Аня смутилась, разулыбалась. Вооот.

Ну и с того времени, с пасхальной той всенощной, стала тайком бегать к нему на свидания.

А когда Ане исполнилось восемнадцать, Василика Урсулика подогнал к Аниному дому двух коней под седлами — это было всего лишь тринадцать лет тому назад, тоже на Пасху, — и украл Аню. И в монастыре их обвенчали. Ну а братья сначала, когда пропажу обнаружили, ну прямо как горцы какие-то, погнались в своей «копейке» за сестрой, туда-сюда, не нашли, осерчали сильно, передавали через знакомых, что Василику прибьют совсем и в его же мусоровозку выкинут — кровожадные, ну. А потом, когда родился мальчик Ванечка Урсулика, успокоились. А что, сестре ведь хорошо. Они же, братья ее, не совсем же дураки. Так только, чуть-чуть.

Почему я все это пишу. Этой зимой в лютый мороз на окраине города увидела такую картину — около ярко-желтого минивэна мужчина, женщина, два мальчика, а вокруг них огромная стая собак. Сначала я испугалась, что собаки на людей напали. Потом подъехала поближе и поняла, что эти люди привезли собакам еду. И раскладывали ее в одноразовые тарелки. Всем. И котам тоже давали.

Медвежата это были, Урсулики. Всей семьей.

Ну вот, я вспомнила это все, потому что весна и скоро Пасха. Для кого-то это самый важный религиозный праздник, для кого-то просто начало весны, а для Урсулики — Василька-Медвежонка — и семьи его годовщина начала другой, новой и счастливой жизни.

На встречу дня

Телефон у меня в Черновцах звонит очень часто. Но семь звонков из десяти — от Севы В. Причем он постоянно кем-то прикидывается. То Фаиной Марковной Мариенгофф: несет какой-то бред про патиссоны и маринад. То фирмой «Заря»: требует оплатить торт с лебедем диаметром метр двадцать сантиметров, то глубоким, бархатным, проникновенным голосом вызывает в прокуратуру…

Поэтому, когда я слышу незнакомый голос, на всякий случай всегда говорю: «Севка, я тебя узнала, ты меня не проведешь!»

Но когда в этот раз у меня зазвонил телефон, Сева не прикидывался, он был непривычно печален.

— Не спи, вставай, кудрявая! — говорит. — Представляешь, — говорит, — а у нас в городе прямо с утра — день!

— То есть? — спрашиваю. — Как это — день… утром?

— То есть День города, — грустно объясняет Сева.

— Какого? — спрашиваю я.

— Что «какого»? — вслед за мной прикидывается непонятливым Севка.

— День какого города утром у вас в городе, Сева? — Я теряю терпение.

— День нашего города Донецка в нашем городе Донецке, дура, — терпеливо и ласково отвечает Сева.

— Ну и?…

— Что «ну и»?

— И что там?

— Там? — Сева, печально: — Весело. Пиво пьют. Песни поют. Про Донбасс.

— А ты почему утром не в городе на Дне города? Ты что, песен про Донбасс не знаешь?

— Почему не знаю? Знаю.

— Спой.

— Как? Прямо сейчас?

— Почему нет?

— Уже?

— А когда?

— В телефон?

— Почему нет?

— Про что?

— Про Донбасс! Про Донбасс!!!

— Ага… Щас…

Сева затих.

— Але?

— Щас-щас…

Тихо.

— Але?! Але?!

— Ну щас, щас!!! Кх-кх! Кх! Кх! — И торжественно объявляет: — Музыка Богословского, стихи Николая Доризо… — И начинает робко, на какой-то непонятный мотивчик: — «Давно не бывал я…» Нет. Щас-щас. Значит, музыка Богословского…

— Стихи Доризо! Знаю-знаю. Давай, пой!

— «Давно не бывал я…» Ой, мотив не помню. Щас. «Давно не бывал я…» Ну, не помню я мотив! Ну что уже теперь мне?! Ну не помню я! Не помню!

— Н-да… Видно, и правда тебе не место этим утром на Дне города Донецка в вашем городе Донецке, раз ты такую песню не знаешь! — хихикаю я.

— Можно подумать, ты хоть одну песню о своем городе знаешь…

— Чтэ-э-э-э?! — взвыла я возмущенно. — Да я знаешь сколько песен знаю?! И «Гуцулку Ксэню», и «Маричку», и «Дай ня, мамцю, дай ня…» Хочешь, спою? Хочешь?! — И, не дожидаясь его согласия, я торопливо заголосила:

Коломыя — не помыя,

Коломыя — мисто.

В Коломыи дивчаточка

Як грэчанэ тисто!..

И вот эту знаю:

У Карпатах снигы впалы,

Робит, тато, саны,

Выдавайтэ мэнэ замиж

За мого Ивана.

И вот эту еще (ох и разошлась же я!):

Вьеться наче стричка

Нэпокирна ричка,

Тулыться блызэнько

До пиднижжя гир.

А на тому боци

Там жывэ Маричка…

Я пела и пела, чтоб доказать. Я пела все громче и даже стала притоптывать, пританцовывать и отбивать свободной рукой ритм по столу. И Севка обиженно бросил трубку.

А в это время (как потом выяснилось) все Севкины домашние — мама, папа, брат, жена брата, дети брата, Севкина подруга — уже давно оторвались от своих дел и прислушивались к нашему с Севкой телефонному разговору, неодобрительно покачивая головами.

— Как ты мог?! — гневно спрашивает Севина мама, вытирая влажные руки кухонным полотенцем.

— Как ты мог?! — вторит Севин папа.

— Ты же живешь в этом городе… — Это Севина мама.

— …И ты не помнишь нашей народной национальной песни «Давно не бывал я в Донбассе» на музыку Богословского, стихи Доризо?! — негодует Севин папа.

— Тебе звонит эта! Из Черновиц! Эта! С Западной Украины… — Севина мама неопределенно помахивает полотенцем в ту сторону, где, по ее мнению, должны находиться город Черновцы и я. — …И ты даже не можешь дать достойный отпор этой… этой… этой…

— Этой бандеровке! — подхватывает знамя Севкин папа. — Этой западэнке! — Севин папа возмущенно пожимает плечами и обреченно машет рукой, наконец осознав, что в Севином патриотическом воспитании есть невосполнимые пробелы.

— …И ты не можешь дать отпор, — голос мамы крепнет, — и хоть немного в кои веки похвалиться своим краем! Нет, ты — не патриот! — выносит она вердикт. — Ты — ничтожный космополит!

— Ты в этом городе вырос! — Папа, убежденно.

— Ты здесь бесплатно родился! — Мама, не очень уверенно.

— Ты здесь бесплатно учился! — С легким сомнением папа.

— Ты здесь бесплатно работал! — Мама и папа, не колеблясь и хором.

— Звони! — Севкин папа разгневан не на шутку. — Звони ей! Сейчас мы ей покажем! Сейчас!

— Куда? Что? Зачем? — Севка, испуганно.

— Звони давай в Черновцы! — Севкин папа решительно снимает трубку телефона.

— Звони ей, этой националистке! — требует справедливости Севкина мама. — Звони! Давай, звони! Де-ти!!! Все ко мне! Гриша! Юля! Наташа! Миша! Все идите сюда! Позовите тетю Любу и дядю Женю из соседней квартиры. Все пойте сюда, в телефон, когда я махну вот так! Поняли? Если этот не может, так давайте мы! Сейчас мы ей покажем, этой! Мы покажем ей День города!

У меня зазвонил телефон. В это время Севкина мама на том конце провода махнула полотенцем. И из моей трубки зазвучал, загремел слаженный хор. Пели с истинным чувством:

Давно не бывал я в Донбассе,

Тянуло в родные края,

Туда, где доныне осталась в запасе

Шахтерская юность моя.

Осталась она неизменной,

Хотя от меня вдалеке.

Там девочка Галя живет непременно

В рабочем своем городке,

В шахтерском своем городке…

И тут во мне то ли древний местный инстинкт взыграл, то ли имя «Галя» меня подтолкнуло, заорала:

Галю моя, Галю,

Дай воды напыться!

Ты така хороша —

Дай хочь подывыться…

— Ах, так! — это уже вскричал Сева. И махнул рукой:

Спят курганы темные, солнцем опаленные,

И туманы белые ходят чередой.

Через рощи шумные и поля зеленые

Вышел в степь донецкую парень молодой…

И тут ко мне присоединились уже мои папа с мамой и даже дети, потому что я включила спикерфон:

Чэрвону руту нэ шукай вэчорамы,

Ты у мэнэ едына, тилькы ты, повир…

На что вдруг сам Сева, причем довольно правильно, затянул:

Это было в Краснодоне,

В грозном зареве войны…

И хор за ним грянул:

…Комсомольское подполье

Поднялось за честь страны!..

Что сказать? Конечно, мы все же победили. Хотя о донецком крае и много песен написано, но все же у нас их больше. Хотя нет, не победили. Ничья получилась. Поскольку в конце уже все вместе, на обоих концах провода, с удовольствием выпевали:

Ты казала: в понэдилок

Пидэм разом по барвинок.

Я прыйшов — тэбэ нема,

Пидманула-пидвэла!

Семейный дневник

Моя сестра Таня

Все девчонки, подруги моей дочери, завидуют, что у Линки есть старший брат. Это так здорово, ноют они, наблюдая, как Линкин брат забирает ее из школы на машине, старший брат — это как охранная грамота: никто тебя не тронет, не обидит, вообщееее…

На что я отвечаю подругам моей дочери, что необязательно иметь старшего брата. Иногда можно иметь младшую сестру и тоже чувствовать себя очень защищенной.

Сказала я им и подумала, что пора-пора написать про мою сестру Таню.

Она — чистое золото. Так говорил наш одесский дедушка. Так считали все вокруг. Почему «считали»? Она и сейчас — чистое золото.

В детстве она очень меня выручала — помогала мне есть. Я ела плохо, Танька ела хорошо. И когда мама выходила из комнаты, где мы ели, Танька успевала съесть из моей тарелки что-нибудь для нее привлекательное.

А сейчас я ем хорошо. Поэтому, когда я приезжаю к Таньке в гости, она всегда готовит мне вкусное. А готовить она умеет. А чего она не умеет?

Танька — искусница и мастерица. Она может сшить из лоскутков покрывало, которое не отличишь от фирменного немецкого, или стильное элегантное пальто, или дивный вечерний наряд, может смастерить из ничего роскошные шторы, исполинский ковер или миниатюрную филигранную изящную игрушку-брошь, может связать уютный кардиган или тонкий свитерок, или, например, трансформировать обычную магазинную мебель в неповторимый и штучный модуль, или сплести из шнура гамак. Она может все.

Танька купила квартиру, где до нее долго, раздольно и весело жили три поколения потомственных алкоголиков. С друзьями и случайными знакомыми. Ага. Таня свалила все безопасные стены (не несущие), перепланировала квартиру, сорвала полы, настелила новые, пару ночей посидела над чертежами, и через несколько месяцев силами Танькиных друзей и нескольких подсобников из дружественной страны Молдовы получился лучший сон дизайнера. Мало того, на все двери Танька сама сложила витражи. А потом походила, подумала, повертела носом и сшила из лоскутов натурального китайского шелка шторы такого же рисунка, как витражи. Словом, она может все, что ни спроси.

В детстве Таня любила покушать и петь песни. Ела талантливо, я уже об этом говорила, а с песнями — ну никак не получалось. Тот самый традиционный медведь, который шатается по планете и выборочно наступает людям на уши, рядом с Танькой вообще комфортно поселился, ежедневно старательно отплясывая джигу, прыгая вприсядку и выкидывая причудливые коленца на ее довольно симпатичных, маленьких, изящно вырезанных ушках.

Но нет ничего невозможного для нашей семьи.

Я стала заниматься с сестрой Таней музыкой, подолгу старательно и терпеливо подталкивая ее к ноте, в которую тыкала пальцем на клавиатуре рояля. Частенько я не выдерживала напора Танькиного страстного желания петь и виляния голосом вокруг нужной ноты, бахала крышкой фортепиано и выходила прочь из комнаты, контрольным выстрелом хлопнув дверью. Но Танька была очень настойчива. У Таньки вообще характер что надо. И в седьмом классе вдруг после тщательного прослушивания ее пригласили петь в вокальный школьный ансамбль. И она стала держать партию второго сопрано, и так ловко, не съезжая, не переползая на другие партии, чистенько интонируя сочным, хорошо поставленным голосом.

И как-то после очень успешного концерта, когда ее отметили и похвалили, Танька радостно поблагодарила меня за науку, загадочно по-щучьи сверкнув глазом:

— Я тебе еще пригожусь!

И пригодилась.

Однажды идиот второгодник по кличке Шило, мой одноклассник, играл со спичками. Круг интересов Шила был с поросенкин пятак, в девятом классе он читал с большим трудом по слогам. Судите сами, насколько он был дремучий — школьные хулиганы его даже не брали играть в секу на пустыре за школой, потому что он не понимал, как играть, и все путал. На переменах Шило обычно лазал по чужим портфелям, щипал, или колол шилом девочек (откуда и кличка, да), или, как в тот самый раз, играл со спичками. Придурок выдающийся был и опасный, в общем. Играл-играл со спичками, а большая перемена тогда длилась полчаса, ему надоело зажигать спички просто так. Сначала он прожег свой портфель, потом подошву башмака, пытался поджечь цветы на подоконнике и парту, а потом — какой бес занес меня в тот момент в класс, не знаю, — он обрадовался новой жертве:

— Ы! Ханчирооова! — И радостно поднес спичку к моему лицу.

С волдырем во всю щеку меня отправили сначала в больницу в сопровождении школьной медсестры, а потом домой. Я страшно рыдала и думала, что жизнь моя окончена, надо будет к людям поворачиваться правой стороной лица, потому что на левой будет страшный шрам от ожога.

После уроков домой пришла сестра Танька, тихо вошла в нашу общую с ней комнату, угрюмо осмотрела мою запухшую физиономию, почему-то удовлетворенно кивнула, грохнула свою кошку-копилку об пол, молча собрала монеты и принесла мне из магазина напротив дома, где мы жили, полкило конфет «Мишка на Севере», которые, как обычно, деловито помогла мне съесть. Она весь вечер была очень внимательна и даже ночью вставала смотреть, чтобы я случайно не улеглась на подушку обожженной стороной лица.

Когда спустя неделю я вернулась в школу, Шила в классе уже не было — родители моих одноклассников настояли, чтобы его перевели в другую школу. А подруга Оля рассказала такую историю.

Как только моя сестра Танька узнала, что со мной случилось и кто в этом виноват, она собрала своих одноклассников — шестой класс, самый тот возраст, чтобы совершать правильные поступки, — построила их дерзким многоголовым горластым клином — Танька была очень авторитетна в своем классе — и повела войной против шиловского произвола. Как мне рассказали, юные мстители из шестого класса со всех сторон, как муравьи, напали, облепили, вцепились и крепко держали здорового, но тупого и неповоротливого Шило, а Танька притащила откуда-то два кирпича, потом подволокла еще два, спокойно сложила их аккуратной стопочкой, вскарабкалась на это сооружение и прицельно от всей души двинула Шилу прямо в ровный тогда еще его нос.

Прошло много лет с тех пор.

Таня стала высококлассным специалистом по радиометрологии и работает в большом научно-исследовательском институте под Москвой. Это не мешает ей мастерить и украшать свою (да и мою) жизнь всякими уникальными вещами.

Шило так и живет в нашем городе, нигде не работает, но зато вступил в какую-то местную национал-социалистическую ячейку и ездит за небольшую плату на разные митинги кричать «Ганьба!» и мотать черными флагами. Ну и пьет, конечно. А что он еще может, болезный.

А я, когда смотрюсь в зеркало и вижу маленький, еле заметный шрам на левой щеке, думаю, что пусть кто-то мечтает о старшем брате, зато у меня есть младшая сестра.

И предупреждаю: меня лучше не трогать, а то я скажу Таньке, она немедленно призовет друзей и начнет стаскивать и аккуратно складывать кирпичи. А это опасно…

Он красив, как солнце

(Хроника чувств)

СЕНТЯБРЬ

К моей дочери Линочке пятнадцати лет абсолютно серьезно посватался нигериец Ньекке. Официально. Даже предложил за Лину ее родителям какое-то количество мелкого рогатого скота. Линка смеялась, говорила, ну вот еще! Смеялась, что он в юбочке из растений бегает и огонь трением добывает, палочка о палочку, а его младший братик, как Ньекке объяснил, начинающий художник, рисует наскальные сюжеты про охоту. Для потомков.

Оказалось, его папа — сенатор, а его мама преподает язык фульфульде. Но Линка ему все равно отказала. Объяснила, что маменька с папенькой не велят.

А он подумал, что мы жадные — что нам за Линочку давали мало коз и красного верблюда не предложили. Мне объясняли, что красный верблюд — это вообще! Это как будто за девочку отдают «Майбах» и два особняка: один — крепкий теплый с садом на Рублевке, другой — вилла с мраморными сквозными залами и бассейнами и фонтанами на Сейшелах. И обязательно с видом на океан. Вот что такое красный верблюд.

ЯНВАРЬ

Виртуальный роман дочери Линочки с Ньекке продолжается с новой силой. Ньекке не отчаивается из-за Линкиного отказа, в Фейсбуке нашел мою страничку и написал: «Hello, Maм. I’m Nweke, a friend of your dаughter. I bettеr know French». «Как вы думаете, — спрашиваю я детей, — это он что, меня уже мамой называет?!»

Данька, Линочкин старший брат, оттачивает остроумие на своей сестре. Мечтательно фантазирует: вот бежишь ты по саванне, например, говорит он Линке, за антилопой, несешься, босая, окрепшая, голова в дредах, вся в бусах, в юбочке из перьев. Муж подарил. Юбочку. Душ принимаешь раз в полгода — в день летнего солнцестояния и в канун какого-нибудь праздника всего великого нигерийского народа. Ну, бежишь. От хищников уворачиваешься. Ноги все в глине, в одной руке копье, в другой мобильный телефон. Такая крутая жена фулани! Бежишь сломя голову и в телефон орешь своим детям: «Поддерживайте огонь! Поддерживайте огонь! Вы знаете, как тяжело добывается огонь?!»

Вечером приходит Ньекке. Жрет антилопу, зыркая исподлобья, чавкает, шмыргает носом, шлепает губами. А ты хлопочешь радостно в тряпке на голове и напеваешь нежным голоском свое любимое: «Il est beau comme le soleil». Что означает: «Он красив как солнце».

Потому что он же лучше знает French. Чтоб приятно ему.

А детки у вас шоколадненькие, белозубые, улыбчивые. Крикливые…

Я уже их люблю.

(Недайбох!!!)

МАРТ

Ньекке поместил в Фейсбуке фотографию с подписью: «Мy male-folks from Mom’s and Dad’s sides», что должно значить «Родственники-мужчины с маминой и папиной сторон». На фотографии группа полуголых, кудлатых, чумазых и оживленных нигерийцев, построившись колонной по одному, как коммунисты на субботнике с бревном, на плечах тащат громадного, ну просто фантастического исполинского удава.

Линка задумчиво, указывая курсором на гигантского гада, спрашивает:

— Как ты думаешь, вот это — from Mom’s или from Dad’s side?

* * *

Вчера Ньекке приехал в Киев. Учиться. На дантиста.

Увидели его в Скайпе. Верней, кто увидел и рассмотрел, а мне так были видны только белки глаз и зубы на фоне какого-то коричневого шкафа.

Опять Данька говорит: мол, клевую он, этот наш Ньекке, себе профессию выбрал — у них у всех вон какие зубья! Завидовать и плакать. Он же там в своей Нигерии без работы останется.

«А знаешь, что? — опять подкалывает сестру. — А пусть едет в Сан-Франциско! — И, красиво пританцовывая, Данька завершает: — …в притонах Сан-ФГанциско лиловый неГГ вам подает манто!»

Линка погналась за братом дать по шее…

Семейка…

Маленький этюд про Андрея

Андрюша трехлетний играет с шестилетним Петечкой. Хитрый Петечка приобнимает Андрея и что-то шепчет ему на ухо, тыкая пальцем в направлении группы подростков. Те громко хохочут, курят, сплевывают. У Андрюхи мордочка ходит туда-сюда: то в удивление, то в слезу, то в недоумение, то в страх… Потом он решительно отталкивает лукавого Петечку, подходит к подросткам и, задрав кудрявую свою башку, доверчиво и смело спрашивает:

— Эй! Пацаныыы! ПацанЫ-ы! А вы меня набьете?

И, мотанув головой на испуганного Петечку, добавил:

— Мине Петечка обеСЧал!!!

И в голосе его даже сквозила надежда… Пацаны испуганно притихли.

Гудвин

Мы делали операцию маме в клинике микрохирургии глаза. На 30 мая провидцы дружно назначили землетрясение, поэтому мама очень волновалась, а не начнет ли трясти именно во время ее операции и не дрогнет ли рука хирурга, с нашим счастьем. Операция — не секрет — очень дорогая, поэтому весь персонал был профессионально и заинтересованно ласков. Правда, все равно все это было похоже на сетевую продажу, когда бойкий мальчишка мотает перед тобой набором ножей, предлагает бешеную скидку, а потом впаривает какое-то пошлое пластиковое корыто в цветочек по цене танка «Т-34». Ну да ладно.

Я уговаривала маму не бояться и убеждала ее: твоя задача, мама, посмотреть на Гудвина и рассказать мне, какой он, в подробностях. Про него ведь все говорили, что он — ООО! И что интересно — его почти никто не видел. И еще говорили, что он, микро-микрохирург собственной клиники микро-микрохирургии глаза Гудвин Великий и Ужасный, — самый Великий и Ужасный Гудвин на планете, о!

Сначала с нами проводили собеседование, и мы должны были подписать кучу бумаг, главная из которых расписка, что клиника НИ ЗА ЧТО не отвечает. Если что. И мы не будем потом на нее обижаться, ябедничать и тягать медперсонал по судам. Если вдруг. И брали подписи — все-все родственники подходите, зазывали администраторы, подписывайтесь! подписывайтесь! Тут вот, когда стали собирать всех родственников для подписей, мама забеспокоилась и спрашивает: а если меня перекосит, что тогда? Я как-то задумалась, а потом отмахнулась, успокоила маму и несколько взбодрила администраторов: «Ничего, мама! У нас же есть же Гаага. Ну?»

Администраторы нахмурились, и один из них куда-то побежал, видимо, сказать, что я прикупила маме суд в Гааге и что с нами надо поосторожней.

Вообще как-то странно — клиника давила именно на родственников, и чем больше сопровождало родственников, тем доброжелательней был персонал.

Я очень жалела, что мы с мамой пришли только вдвоем, потому что все пациенты ходили со свитой родственников, капризничали, огрызались, страдали в ожидании предстоящих испытаний, а родственники им потакали, подавали водичку, бутербродики, таскали за ними курточки, кофточки и прочее имущество. А шлейф за моей царственной мамой (кто ее знает, понимает, о чем я) тягала одна я.

Нас пригласил к себе в кабинет мальчик-доктор, очень похожий на Ивана Урганта, и сказал, пусть все родственники пациента Нины Николаевны зайдут. Мне стало стыдно, и я принялась оправдываться перед доктором Ургантом, что зять пациента в машине спит, остальные — дети и внуки — на работе, а госпожа Скрябин, самый близкий пациенту некровный родственник, осталась дома на хозяйстве. Ургант сказал: завтра возьмите с собой. А я спросила: кого? А он сказал, ну, композиторшу вашу. Ну и я сказала: это кошка. Да. Прекрасный мальчик был этот доктор. Засмеялся. Очень хорошее лицо. Урганты — они такие, ну. Доктор сказал, тем более — берите. Столько слышал о ней — хочу познакомиться. («Читает», — радостно подумала я. «Опять сумасшедшие», — спокойно констатировал доктор.) Я, конечно, спросила: «Доктор, а какое ваше семейное положение?» А доктор сказал: «В смысле?» А я спросила: «Или вы свободный, или как?» А доктор сказал: «Я не женат». И я ему сказала: «Ах, доктор, мы вам найдем: у меня в семье и среди хороших знакомых очень много прекрасных свободных девушек». Доктор Ургант размечтался, почувствовал родство душ, но предупредил, что они, Урганты, на кошках обычно не женятся.

В приемной толклись другие пациенты, и родственников у них было легион, не то что мы с мамой. Поэтому родство душ не остановило доктора. Он уговорил меня заплатить за одноразовые инструменты, взять для мамы хрусталик подороже и купить глазные витамины. Молодец.

Из кабинета Урганта нас выудила тетенька в костюмчике цвета бордо и представилась: «Я — няньчка, звуть Оленатоливна, пошли, важаимая Нинаколаивна и вы, росвиница», — мотанула Еленатоливна головой и завела нас в палату, где помогла маме переодеться в белоснежную пижаму и косынку. Она сняла с мамы обувь, часики, а потом приказала строго: «А тэпэр здайтэ мени зубы».

Но зубы у мамы были свои, и мама их не хотела отдавать. Я, конечно, сучила ногами от смеха, тетенька обиделась.

Пациентов-дяденек в тот день вместе с мамой было человек семь — их тоже нарядили в такие же белые пижамы на веревочках и косынки. Все было тесное, ничего на них не сходилось. Дяденек построили парами и повели в стационар — там стеклянные двери, и я видела, что дяденьки идут дружно за другой нянечкой в бордовом, бодро и синхронно переваливаясь, как утята. («На веселых на утят быть похожими хотят, быть похожими хотят не зря, не зря…») Наша нянечка Ленатоливна каждого догоняла, чтобы отобрать зубы. Она — специалист узкого профиля — по зубам, — как бравый морской пехотинец — видно, не впервой воевать — напала на одного дедушку, поймала его за пижамку и выдрала из дедушки зубья.

Маму и еще какого-то утенка в пижаме повели в операционную (меня туда не пустили), и я живо представила себе, как их уложили на столы и накрыли кучей простыней, оставив сверху только глаз. И когда их подготовили полностью, наконец позвали Его, микрохирурга Гудвина. И врачи все-все заволновались, еще спрашивали друг друга: мол, а ты это приготовил? А то? Смотри, а то будет как в прошлый раз. Ну мамина задача была — не бояться, не ждать землетрясения. Я же объясняла, мамина задача была — ПОСМОТРЕТЬ на Гудвина. А мама моя по жизни отличница, она всегда все задания выполняла безупречно. И вот маме сказали: сейчас придет Гудвин, будьте готовы. И мама под своими простынями пискнула по-пионерски: «Всигдаготова!» «Тщ-тщ», — сказали врачи каким-то очень сдавленным дисциплинированным голосом, как будто они стоят в строю по стойке «смирно» и сейчас перед ними появится маршал на белом коне.

И вот за дверью операционной мама слышит ропот: «Гудвин! Гудвин!» Там сидели другие беззубые утятки, ждали своей очереди. К слову, Гудвин делает по тридцать операций в день два, а то и три раза в неделю. Поняли? Это же ни выпить, ни закусить, ни в теннис. Небожитель, да.

Ну и дальше. Громко топоча, делая ветер, размахивая полами халата, как крыльями, по клинике пронесся Великий и Ужасный. Он — ооо! — был прекрасен, этот Гудвин, лыс, конопат, орлинонос, коротконог, пузат, с большой тяжелой попой. «О, Гудвин-Гудвин, — вот пишу сейчас эти строки, а сердце мое бьется как попало — неритмично и стремительно, когда вспоминаю я ваше триумфальное появление в коридоре стационара клиники, куда я подглядывала из окна над дверью палаты номер один, встав на табуретку (вопреки строгим наказам и предостережениям нянечки-фельдфебеля Ленытоливны). — О, Гудвин. Блистательный, прекрасный. От него исходил свет. Просто во все стороны — свет. Другие, кто ждал, тоже видели. И пересказывали, да». Потом.

Маме моей не повезло — ее положили первой, она не увидела Гудвина, нет. Потому что наверху был только один глаз, пусть пытливый, но плохо видящий. К тому же на Гудвине была маска СО ВСЕХ СТОРОН, как потом оправдывалась мама. А другие… Вот те, кому посчастливилось его видеть, думаю, потом в клубах выступать будут и в школах рабочей молодежи. С лекциями на тему: «Они видели Гудвина».

«О, Гудвин-Гудвин, — шептали пациенты, молитвенно сложив руки и провожая его плохо видящим взглядом. — О!..»

Его переодели — вся клиника в стекле, все видно, если на цыпочках стоять на моем наблюдательном пункте, вытянув шею, зацепившись ногтями за дверную раму, — его помыли, и он вошел в операционную, он, Гудвин. Нет, он вступил в операционную. Нет-нет, не так — он совершил маленький шаг. Его маленький шаг в операционную клиники микрохирургии глаза означал огромный скачок для всего человечества нашей отдельно взятой семьи. (Где-то я такое читала, ну да ладно, пусть.) Гудвин вошел и торжественно обратился к белой кучке с глазом: «Нина Николаевна, сейчас я сделаю вам укол». А из-под кучи басом сердито сказало: «Я — Ва-Зилий Пэтровыч!» И моя зубатая мама Нина Николаевна — она чувством юмора в меня — стала гоготать из-под соседней кучки. (Там операционная на двоих пациентов.) И рассказывала потом, что, судя по произношению, у ВаЗилия Петровыча в неравной битве зубья тоже отобрали, ну та — нянька-омоновец Ленатоливна.

Операция длилась семь минут. Потом каждые десять-пятнадцать минут открывались двери стационара и прооперированных выводили в повязках и раздавали родственникам. И мою уточку тоже вывели, мою маму, она очень замерзла там, в операционной, но была бодра, решительна и с повязкой на глазу, как контр-адмирал Горацио Нельсон.

После операции мы приехали домой, и мама вот уже третий день бродит по дому, смотрит в окно, рассматривает все новеньким глазом, и удивляется, и радуется, какие яркие краски, как прекрасен мир и все такое.

Сегодня утром мама сказала, что ночью ей вдруг ни с того ни с сего приснился Гудвин. В мамином сне он тщательно мыл руки, готовился к операции и напевал: «…Всегда быть в маааске — судьбаааааа мааааяаааааа…»

Это наш папа

Его светлой памяти посвящаю

Боря — это наш папа. Папа — мастер спорта. Наш папа Боря — это самый душевный человек в мире. В моем мире. Обаятельный, веселый и общительный, как Чиполлино. Он у нас абсолютно не умеет кричать, ругаться, спорить, конфликтовать… Он только умеет свистеть в свой судейский свисток, и все. Бывает, кто-то бранится, даже выражается по-всякому. Боря слушает, слушает, слушает… А потом ка-а-ак зажмурится! И ка-а-ак свистнет!!! Еще он умеет показывать карточки желтого и красного цвета, шикарно размахивая руками. Со строгим выражением лица и со свистком во рту. Ужас какой справедливый. Поэтому раньше его часто приглашали судить соревнования. Он на этих соревнованиях непреклонен, неподкупен и непоколебим. Поэтому в последнее время его уже не так часто приглашают судить соревнования. Совестливый наш Боря! Ответственный! Этому всем нам учиться и учиться! И учиться еще разок.

Если мы, его девочки — мама и мы с сестрой, — чего-нибудь уж очень хотели, наш папа разбивался в лепешку, но добывал: черевички там, чтоб как у царицы… цветочек аленький… и даже собаку!

Вот такой вот наш папа: свисток, секундомер и большое доброе сердце.

И вот представьте себе: этой весной мы вдруг узнали, что наш Боря завел себе вторую семью. Он стал задерживаться на работе, потом вдруг мы обнаружили, что он таскает из холодильника сосиски, мясо и другие продукты. И уносит их на работу. Мы, конечно, заподозревали.

— Ну? И как же ее зовут?! — ревниво поинтересовалась мама, когда папа стянул из холодильника обеденную телячью отбивную.

— Кого? — покраснел папа.

— Ту, ради которой ты слямзил нашу фамильную телячью отбивную!

— Ксюша, — не стал отпираться наш правдивый Боря, — ее зовут Ксюша. Завтра приходите ко мне на работу. Пора вас познакомить. Только возьмите с собой сменную обувь! — строго добавил он. — И бинокль.

Утром мы, мама, моя сестра и я, принарядившись, пошли к Боре на работу знакомиться с его второй семьей. Переобувшись в раздевалке для девочек, мы на цыпочках вошли за Борей в его святая святых, в его спортзал, и подошли к окну. На подоконнике, на большом выступе со стороны улицы, на старой папиной спортивной куртке сидела роскошная сова. Сидела, задумчиво и взыскательно разглядывая нас через стекло.

— Сова! — церемонно обратился к сове Боря. — Это моя семья. Семья! — скомандовал нам Боря, оглядев нас строго и придирчиво, и мы тут же подровнялись, расправили плечи, подтянули животы, поставили пятки вместе, носки врозь. — Семья! Это сова. Ксюша.

— Угу! — удовлетворенно откликнулась Ксюша и уставилась на нас еще внимательнее.

— У нее пятеро детей.

— Угу, — подтвердила сова.

— Они под крышей. В вентиляционной нише. Обувайтесь, — скомандовал Боря, — пойдем их смотреть.

И никогда не забуду: когда мы, оглядываясь на окно, выходили из зала, сова на прощание щелкнула клювом, залихватски ухнула и перевернула свою круглую голову вверх ногами. То есть вверх клювом. А глаза ее, круглые и пронзительные, оказались почти на животе. У нас у всех — у первой папиной семьи — прямо дух захватило от восхищения, а Ксюша продолжала беспардонно и невозмутимо глядеть нам вслед перевернутой опрокинутой башкой.

Выйдя на спортплощадку, мы все по очереди смотрели в бинокль в вентиляционную нишу, где рядком восседали пять пуховых тючков, слепеньких, как новорожденные котята, и, как сказал Боря, абсолютно глухих. Тючки нетерпеливо раскачивались из стороны в сторону, с лапки на лапку, хотели есть. Ксюша не заставила себя ждать. Она приволокла в клюве большой кусок и, отрывая по кусочку, сначала прикасалась едой к голове совенка, потом к уголку рта. И только потом совенок разевал клюв, чтобы это проглотить.

В кусочках мяса, пристально глядя в бинокль, мама безошибочно опознала похищенную из холодильника нашу телячью отбивную. Но не сердилась абсолютно. Совята-тючки выглядели такими беспомощными, такими беззащитными, такими слабенькими, что мы все ужасно встревожились и абсолютно потеряли из-за них покой.

И не напрасно.

Начались ливни. У нас весной страшные ливни. Такие, что заливает все вокруг, и тогда в город — на радость мальчишкам — приезжают амфибии, и спасатели отлавливают в бешено текущих потоках воды телевизоры, кастрюли, диваны, велосипеды и поросят. Мы сами вытащили на днях из воды старушку в корыте и желтую собачку. Старушку, дивную замечательную старушку, которая, сидя в корыте, невозмутимо курила папиросу, забрали в панике набежавшие многочисленные ее дети и внуки, а вот собачку некуда было деть, и мы отнесли ее, жалкую и трясущуюся, к папе.

— Вот тебя-то как раз мне и не хватало! — воскликнул Боря.

И желтая собачка замахала хвостом и очень обрадовалась, что как раз ее нашему папе не хватало. Теперь будет хватать.

Да, так вот — пошли ливни, бешеные, почти тропические. Только очень холодные. И двое Ксюшиных тючков, переминаясь и толкаясь, перелезли на край ниши и со второго этажа кувыркнулись вниз. К счастью, они упали в траву и ничего себе не повредили, не сломали. Сообразительная Ксюша по одному переволокла их в лапах наверх. Но, поскольку в нишу запихнуть птенцов не было никакой возможности, она усадила их к Боре на подоконник. Да так, что, если вдруг Боря открыл бы окно, они бы шлепнулись вниз по новой.

Конечно, папа собрал семейный совет. Мы опять примчались к нему в спортзал, и он даже не заметил, что в этот раз мы все подбежали к окну, не сменив обуви. Это было неслыханное нарушение, но до того ли было! Птенцы сидели на подоконнике, лицом к нам, мокрые, встрепанные, с полуоткрытыми глазами. Иногда совята устало зевали. Вы видели когда-нибудь, как зевают совята? Точно как маленькие дети, когда хотят спать. Только что кулачками глаза не трут. Ксюша то подлетала к ним, то взлетала выше под крышу, где сидело еще трое тючков. При этом она монотонно и печально кричала.

От этого отчаянного крика мы все прямо извелись. Нужно было запихнуть двоих совят назад в нишу и воссоединить Ксюшину семью. Но как? Такой высокой лестницы у нас не было. Входа в нишу со стороны чердака не было. Боря было кинулся к директору, объяснял терпеливо, рассказывал, размахивал руками, как крыльями, показывал в лицах, как тючки упали, как Ксюша их назад в лапах несла… Но директор — ой, фамилия у него Хижак, хищник по-русски, — так вот, этот Хижак так обругал нашего Борю, так обхамил, что Боря наш молчал-молчал и… даже не зажмурился. И даже не свистнул. Потому что тут свисток не поможет. И желтая карточка не поможет. Разве только красная карточка — удаление с поля. И из нашей жизни. Как человека. Хижак — он хижак и есть.

Потом папа звонил в милицию. Затем (видимо, от беспомощности) в ветеринарную лечебницу…

Короче, все самое умное в нашей жизни обычно придумывает наша здравомыслящая мама. И она позвонила прямо в райотдел МЧС. И своим ласковым многоцветным голосом мама рассказала про папину Ксюшу и ее совят и что, вероятнее всего, такая сова — хотя мы понятия не имели, какая это сова, — занесена в Красную книгу. А рядом с мамой подпрыгивал от нетерпения Боря и приговаривал: «Скажи, что они полуслепые и мокнут, что они маленькие, голодные, что им холодно».

— Обязательно скажи. Что им холодно! И скажи, чтоб быстрей, а то упадут! Упадут! — паниковал Боря.

И вы знаете, что значит настоящие мужчины?! Нет, не измельчал еще мужчина и не перевелся, нет! Не все, конечно, поймут масштабы моего восхищения, не все. Но через десять минут после маминого звонка во двор папиной школы стремительно въехала с оглушительной сиреной грандиозная яркая машина.

А дождь все усиливался. Боря наш бесстрашный бежал без зонтика, показывая дорогу, бежал перед этим огромным красным танком, оснащенным кучей всяких автоматических приспособлений: лестниц, ковшей, молотов, крюков, ломов, кранов. Машина остановилась под окном спортзала, загудела, из ее хорошо начиненного всякими штуками красного бока вылезла лестница. На лестнице стоял… Ох! Широкоплечий раскрасавец Алеша Попович. Нет, Добрыня Никитич! Нет, тот, третий… Ну, короче, кто-то из них. Словом, силач в комбинезоне МЧС, в роскошном комбинезоне, как у американских астронавтов, наш сосед, былинный богатырь Сашка Блейбер. Эх, такими богатырями должна гордиться и полниться земля наша украинская!!! Сашка доехал на лестнице до папиного окна, в обе руки взял по тючку — а ливень уже хлынул такой стеной, что мы совсем ничего не видели, — и лестница поползла еще выше. И Сашка, закрепленный специальным поясом, доехал до ниши, аккуратно усадил совят поглубже, заодно подпихнул вглубь и всех остальных, чтобы не свалились, и благополучно спустился вниз.

Ни Сашка, ни другие спасатели денег не взяли, папиного приглашения на рюмочку не приняли. Сказали, что это их работа, и уехали. Да, так и сказали — что это их обычная ежедневная работа. Тем более, хитро подмигнул Сашка Блейбер, раз сова внесена в Красную книгу. Или вообще это филин.

Тут мы все потупились. Конечно. Потому что могло быть и так, что мы насчет Красной книги обманули. Но я вам скажу: с нашей экологией в Красную книгу скоро занесут и сов, и филинов, и воробьев, и муравьев, а главное — таких людей, как наш папа. Так и будет написано в Красной книге: «Боря — редкий вид человека. Исчезающий вид человека».

Через неделю наши совята полностью открыли глаза и очень скоро научились летать. Иногда мы приходим к нашему папе в спортзал, захватив, конечно, сменную обувь, чтобы посмотреть, как Ксюша и наши тючки планируют под летним дождем. Оказалось, эти симпатяги очень любят купаться в дождевых струях. Планируют, иногда присаживаясь к Боре на подоконник, на его старую спортивную куртку, и принимают наше угощение. Сначала нужно прикоснуться куском сосиски к голове совенка, потом к уголку рта, и только тогда он разинет клюв и съест предложенный кусочек, аппетитно прищелкивая клювом…

Кошка Скрябин и другие

Иннокентий

У нашего Иннокентия сейчас сложный переломный период.

Иногда он мил, приветлив, заливается дроздом, воробьем и сигнализацией автомобиля «Ийау-виииу! Ийау-виииу!» и кокетничает со своим отражением в зеркале. Иногда у него вдруг возникают приступы наведения чистоты — он ловко изворачивается и клювом вычищает каждое свое перышко, в процессе чистки выдирая из себя половину своего нежно-синего покрова. И иногда он зол, подозрителен, встрепан и даже коварен. Не успеешь оглянуться, как получаешь клювом из мести за его бесцельно прожитую жизнь. Но это признак — мы уже знаем, спустя какое-то время он начнет приставать к обглоданной ивовой ветке — это его виртуальная дама. Иннокентий ужасно напорист, нахален, пылок и устраивает ревнивые разборки с мордобоем и перемирием, обдирает иву как липку, а потом сидит нахохленный, потерявший виды на будущее, и тихонько бормочет с хорошо поставленным армянским акцентом: «Я тибе адын вэщь скажу, толко ты нэ абижайся… Я тибе адын вэщь скажу, толко ты нэ абижайся… Я тибе адын вэщь скажу, толко ты нэ абижайся…» И потом сам себя обрывает: «Ну скажи уже! Скажи!»

С этого у него начинается процесс мышления. Он погружен в себя, почесывает озабоченно шею, меланхолично перебирает нажитое или сворованное имущество — щепочки, крышечки, колокольцы, бантики, — громко тарахтя и тоненько, жалостливо фальшиво напевает: «Давайте негромко… Давааайте вполголоса… Да-вааайте негромко… Давааайте вполголоса… Давааайте негромко… Давайте вполголоса…» На десятой-двадцатой минуте — как когда — рявкает сам на себя разными голосами. «Заткнись, Иннокентий!» — голосом нашего папы. «Шат ап, курица синяя!» — голосом моей дочки-подростка. И ласково, моим: «Ну что с нашим мальчиком… Ну что случилось с нашей птичкой… Ах, какой красивый у нас Кеша… Кеша — ореооол. Кеша красивый ореоол».

Цитата из меня подымает его самооценку — Кеша успокаивается и принимается за еду, деловито щелкает, сплевывая шелуху, а на десерт я протягиваю ему кусочек яблока. Он берет в лапочку, откусывает от него и устало, с всхлипом вздыхает, как наплакавшийся ребенок.

Кролик Петрович

На меня обиделся Петрович. И главное, все же было хорошо. Но вдруг смотрю — он морду воротит. Странно как-то. И это уже все заметили. И спрашивают, что случилось. Какая, мол, кошка между вами пробежала? Ну, потом-то все поняли, какая кошка — наш Скрябин, конечно. Бывший кот. А Арсений Петрович — как раз наш кролик. Точнее, кролик моей дочери Линочки. И вот когда я к нему пристала («Петрович, миленький, что случилось?!»), он, как смог, объяснил, что Скрябин в семье без году неделя, а в нашем доме вообще, можно сказать, нечастый гость, живет у мамы, а уже герой Живого Журнала, ему письма все пишут, а ему, Арсению Петровичу, — притом что он тоже усатый, — нет!

Да, виновата. Обошла вниманием. Простите, Арсений Петрович! Теперь только о вас. Сегодня, во всяком случае…

Итак, Арсений. Он у нас солидный, наш Арсений Петрович, неглупый и довольно пожилой парень. Уравновешенный и спокойный. Правда, временами — весной, в полнолуние, в новолуние, в воскресенье, по утрам, после еды, до еды, по вечерам и просто когда придется — ему ведомы чувства. Всякие. От мук страсти до чувства справедливости. К тому же Арсений — бесстрашный и дерзкий. Ограбить нас практически невозможно. Даже когда у нас жил наш любимец Чак, он тоже охраной дома не очень озабочивался. Потому что знал: в прихожей под лестницей у нас живет сторожевой, нет, бойцовый кролик. Пусть декоративный, пусть маленький, пусть нежного персикового цвета, но бойцовый.

Если входишь тихо-тихо в дом, особенно в темноте, то можно пережить незабываемые, а порой и очень неприятные ощущения. Потому что вот ты, допустим, вор, крадешься бесшумно, счас как обворууууешь нас! как ограааабишь! И вдруг… из-под лестницы… сначала таинственный шорох, легонький топот, шепот: «О, при-шеоооол!» — взрык! хрюк! И вдруг — грохот, наводящий ужас на все живое! Как будто взорвали тысячу пятьсот петард и одну гранату одновременно в маленьком низком закрытом помещении. (Под лестницей у нас акустика будь здоров, а клетка у Арсения большая и дребезжащая.) Любой форточник, любой законченный ворюга от неожиданности или шлепнется в обморок и тем самым доставит нам немало хлопот по возвращению его к жизни, или — что гораздо веселей и беззаботней — немедленно унесет ноги и заодно выдаст по первое число нашему доброму милому соседу, известному в городе профессиональному наводчику Диме Дульченку, за то, что он навести-то навел, но не предупредил, что «там у их тигыр ув колидори сидыть».

Дааа… И пойдет молва, что кто к нам с мечом, тот из нашего дома не возвращается, а если и возвращается, то на носилках или в наручниках, но уже с чистой совестью. Правда, в отсыревших от неожиданности штанах.

* * *

Наш Арсений Петрович кролик-чистеха. Больше того, он в своем роде физиологический идеал. Он не умеет терпеть и отвлекаться на якобы важные дела, как люди, долго готовиться и шуровать в горшке, как кошка Скрябин, он умеет только покушать, и тут же сразу и все. Но когда все, он немедленно требует, чтобы убрали. А это подвиг. Как я уже намекала, клетка у него большая. И ее надо регулярно убирать. Вы спросите: кому надо? Ответ, я думаю, ясен. Потому что больше это не надо никому. А вот когда я уезжаю, то оставляю инструкцию по уборке кроличьей клетки. Вот она…

1. Отстегнуть клетку от поддона. (Два человека.)

2. Попробовать поймать удравшего кролика и засадить его под верхнюю часть клетки, пока чистится поддон. (Это не удавалось ни разу, поэтому я не знаю, сколько человек для этой операции надо. Думаю, много.)

3. Почистить поддон, помыть его мыльной водой, хорошо прополоскать, высушить, насыпать новых опилок, вымыть кроличью посуду. (Два-три человека.) Если в доме есть гости, случайно зашедший контролер или агитатор, словом, лишние люди, привлечь всех.

4. Поймать кролика. (Подразделение «Беркут».)

5. Починить все провода, которые сгрыз кролик за те десять минут, пока чистили его клетку. Электрик Худой (это фамилия), не звать Фетфрумоса (это кличка, так его жена называет, по-молдавски — толстый красавец). Но если Худой запил, тогда Фетфрумоса звать обязательно, правда, он слишком въедливый и злой и кричит на Арсения Петровича за перегрызенные провода. При этом кролик сильно обижается на то, как Фетфрумос его материт, как обзывает и с чем сравнивает.

6. Обработать раны от укусов Арсения Петровича и царапины от его когтей. (Вызвать соседний ФАП. И реанимацию для Фетфрумоса.)

7. Не забыть дать денег всем участникам боевой и хирургических операций.

8. Кролику денег не давать. Если не получится, попытаться отобрать хотя бы тот кусок, где номер купюры.

9. Помыть везде. Заклеить поцарапанные рваные обои. Повесить дверь ванной назад на петли. Починить испорченную ножку стула. Зашить выгрызенную дыру в кресле.

10. Попрощаться навсегда с расческой, заколкой, точилкой для карандашей, розовым ластиком и другими столь нужными каждый день мелкими предметами…

11. Покормить Арсения Петровича…

12. И как только он «тут же, сразу и все», начать убирать у кролика в клетке…

13. Отстегнуть клетку от поддона… (Два человека.)

И далее по плану.

Да. Тут важно еще вот что. Арсения, еще маленького, собака наша воспитывала. А Чак если брался за дело, то все. У него все котята апорт носили, голос по команде подавали и лапу на дерево задирали.

Так что кто к нам с миром — добро пожаловать. Только предупредите заранее… А если кто со злым умыслом — знайте: мы на вас нашего кролика спустим. Прямо из клетки… А он мало что бежит на вас, страха не ведая, он еще и похрюкивает, попутно откусывая аппетитные куски от вашей обуви и верхней одежды. Предпочитает дубленки мужские натуральные. Проверено.

А теперь я хочу попросить прощения.

Дорогой Арсений Петрович. Извините. Больше такое не повторится. Хронику вашего личностного роста я буду теперь вести регулярно…

Бурбон — друг шахтера

Как только я убедила семейство, что самый лучший путь приобретения котика — это привезти его к нам на край земли из Москвы, и что это она, и что это в марте. Но зато… (Это фирменный бренд. Когда я говорю «зато», все — никогда никто меня уже не переубедит.) Так вот, говорю я своим: затоооо у нее есть имя. Ее зовут Сайра. А теперь я покажу вам ее фотографии.

— Не смотрите!!! — заорал глава семейства. — Не смейте смотреть! Вы сейчас ее все полюбите, а везти котенка придется мне! Машиной! Через Брянские леса! Ночью!!! И за мной будут гнаться бандиты. Как в прошлый раз…

— Точно, — согласилась я, — будут гнаться и могут отнять нашу кошечку. Нет, ты поедешь поездом. А еще лучше — полетишь самолетом.

Я открыла журнал и, кивнув на отца, который принципиально решил не смотреть на Сайру, приказала детям: ПОДНИМИТЕ ЕМУ ВЕКИ!!!

А сегодня приходящий котик Шахтер привел на завтрак приятеля.

«Бурбон, — представился приятель, понюхал хвостик кролика Петровича, скептически оглядел Иннокентия, попугая, и направился к холодильнику: — Здорово, брат!»

Линка и муж стали просительно заглядывать мне в глаза. Котик, подлец, оказался ласковым красивым толстым подхалимом. Поел, поцыкал зубом, неохотно вышел из дому и — вот же артист — стал жалобно по очереди подымать и прижимать к животу лапочки: мол, я маленький бедный замерзший котик, никто меня не жалеет… Ладно, пойду помру…

Я даже ничего не сказала. Я просто открыла ему дверь и призывно мотнула головой.

И где сейчас в предпраздники искать ветеринара… Глистогонное мы в него засунули, по холке прокапали… Он так хотел быть нашим котом, что снес все процедуры, как спартанский мальчик. Ну вот — лежит тут рядом, тарахтит.

Лина сделала обход соседских усадеб и вернулась счастливая:

— Мама, он — ничей!!!

«Отчего ж ничей, — склочно отозвался кот, — я — наш».

P.S.

На аппетит не жалуется, пузо мягкое, белое, теплое и безразмерное, сам ширше ниж довше. Рожа мало что рыжая, так стала еще надменнее и гадливее, голос властный и требовательный. Мы уже перед ним робеем и выслуживаемся.

Короче, полюбили мы его.

* * *

Ну мы его кормим, кота Бурбона. По часам выносим поесть вкусного. В доме он был, не понравилось, в доме дисциплина, а кот Бурбон — птица вольная. Передумал, предпочел жить на террасе. Захотел — ушел, захотел — пришел. У него свой кодекс чести — уличный, значит, уличный. И точка. Хотя мы зазывали. Нет-нет. Я — тут. И не просите.

Но нахальства при этом у него не занимать.

Он начинает взывать к нашей совести с рассвета. Как петух в деревне. Он неутомимо воет с руладами и переливами. Округа интересуется, что происходит с утра пораньше. И вездесущая Птира Эва Давыдовна, заводчица американских бульдогов, всем говорит, что это кот у Гончаровых просит аудиенции.

Кот ведет себя по-хозяйски.

Он уже пометил двери нашего дома, написав на пороге:

«Этот дом мой, других котов прошу не беспокоиться. А то плохо будет».

Я очень сержусь. К нам приезжают гости, ко мне приходят заниматься студенты, а тут опять нам свежее послание от кота, прямо на входной двери, где предположительно написано:

«Подайте еду на пропитание. Кот Бурбон желает кушать еду. Кот Бурбон очень любит кушать всякое разнообразное пропитание. Очень-очень-очень».

Чуть ниже:

«Очень».

И заметная внизу двери витиеватая подпись:

«Кот Бурбон».

И сбоку P.S.:

«И побыстрей!»

Мон-Амур

Дочка Линочка поехала со своим папой выбирать щенка. Выпросила ко дню рождения. Лина мечтала о лайке хаски — чтоб с синими глазами, чтоб белоснежная грудь. Бредила — хаски, хаски… Всем уши прожужжала, у нее будет хаски скоро. Звонила заводчикам, надоедала, ну когда уже, когда.

Наконец поехала. Сначала познакомилась с отцом хаски — дружелюбным веселым псом, потом с матерью, потом стала рассматривать щенков, слушать объяснения заводчика, а в это время, совершая долгий путь мимо вольеров с грозными собаками, по пересеченной местности к ней упорно, бойко и смело ковылял, нет, продирался щенок западносибирской лайки. Он шел выбирать себе хозяйку, нетерпеливо приветливо потявкивая. Он добрался, задрал башку на девочку и рухнул Лине на ногу. И так сидел, иногда вежливо трогая Линкин башмак своей многообещающей плюшевой лапой и с надеждой поглядывая вверх Линке в лицо.

Ну и все. Нет у Лины хаски. У Лины есть западносибирская лайка. Двухмесячный толстый коренастый коротенький парень, черный, черномордый, с пока молочными, но в будущем карими хорошими глазами, в белых чулках на всех руках и ногах, с белым пузом. И с белой кисточкой на хвосте. Малыша зовут Амур. Также он отзывается на «Кто видел мои ключи?», «Идите ужинать» и «А кто у нас в семье самый красивый?».

* * *

Это он сначала был такой нежный, трогательный — мы-сами-не-местные, а сейчас-то мы поняли, что взяли в дом отпетого хулигана.

— Кто это сделал, а? — спрашивают Мон-Амура строго, тыкая пальцем в лужу или в разорванные тапочки. Нет, мордочкой мы его не тыкаем, нет. Он у нас особа царственная. В его паспорте всяких записей, не считая разных родительских титулов, больше, чем у меня, жизнь прожившей. А у его мамы столько медалей, как будто она Берлин брала, причем во всех родах войск и со всех направлений одновременно. Поэтому, когда его спрашивают, кто это сделал, Мон-Амур уклоняется от ответа, а чаще скраивает морду, да шо ж это делается, люди добрые, а, обижают мальчика одинокого, от папы и мамы забрали…

А наша старая гвардия — кошка Скрябин, Петрович — кролик, Иннокентий — попугай, коты уличные, которые приходят столоваться и уже прописались у нас на террасе перед домом — Бурбон, Шахтер и Настя В., — они все фыркают, кивают досадливо, как будто приговаривают:

«Говорили мы вам…»

* * *

Позавчера прибегаю домой, а у нас все Линочкины подруги — Чеба, Чербик, Ксюша и Маричка. О, думаю, сейчас будет весело! Ксюшка обычно у нас по перилам катается. Я это люблю — полирует их хорошо своим пузом. Машка все, что в руки ни возьмет, что ни заденет, все падает, бьется, ломается. Ее детское имя в нашей семье Машка-Разрушительница. Чеба (Алинка) просто громко орет, перекрикивая всех и хватая за руки. Чербик (тоже Алина) обычно поет оперные арии — ну так прикалывается. А Линка суетится, бегает туда-сюда, угощает. А сейчас пришла домой — думаю, что так тихо, — а они чинно кофе пьют и тихо беседуют. Причем не все вместе, как у них было раньше, а по очереди. Сначала одна скажет что-нибудь, все остальные слушают, потом другая ответит.

Я так испугалась. Думаю, ну все — взрослые.

А оказалось все гораздо проще — Амур-Мон-Амур изволили почивать. Лежат белым пузиком наружу, башка на подушке, ухи маленькие острые, носик влажный. Лапы сложены на груди — чистый собачий ангел. Девчонки им тихо любовались, боялись разбудить.

Ну а вчера, на праздновании Линкиного шестнадцатилетия, они уже оторвались — сначала танцевали под Агилеру на катке, потом несколько часов кидали шары в боулинге, там даже выпили по глотку шампанского, потом поехали в ресторанчик и там ужинали. Орали, хохотали, шумели, Машка два бокала разбила. Словом, все спокойно — все как всегда. Детский сад.

А потому, что Мон-Амура с ними не было.

* * *

— Мама, мама! Ты говорила, что еще рано учить Амура, — кричит Линка, — а он запомнил команду с первого раза! Я ему говорю «Сидеть!», он садится. И даю ему из ладони кусочек мяса.

Линка ушла на репетицию. Беру несладкое печенье, иду к Мон-Амуру. Мне не верится, что щенок в два месяца может выполнять команды. Командую ему, подкрепляя команду жестом: «Сидеть!» Мон-Амур немедленно садится на попу.

— Ай, молодец, Амур, молодец! — хвалю его и даю угощение. Из ладони, как Линка учила.

— Голос! — подаю ему другую команду.

Он внимательно смотрит, поднимает попу и опять плотно садится.

— Нееет, — говорю я ему. — Голос! Он опять хлопается на хвостик.

— Го-лос! Го-лос! Гооолос!

Песик, не совсем понимая, что от него хотят, но стараясь угодить, чтоб похвалили и дали печенья, кротко протягивает правую лапку.

Я смеюсь так, что малыш пугается и прячется в укромное место, тревожно блестя оттуда глазами.

Амур… Мон-Амур…

* * *

У нас был День города. 550 лет — не кот начхал. В городе — народные гулянья, духовые оркестры, гости со всех концов планеты понаехали, маршируют туда-сюда строем. Ходят колонной нарядные, в прическах, с шарами. Фейерверки, фонари повключали, еще засветло, слепит все вокруг, лазерное шоу, из каждого двора салюты нетерпеливые — нет чтоб ночи дождаться. А у нас дома — интерес другой. Мы никуда — мы люди маленькие, скромные, примус починяем, гуляем с Амуром. Мур, я и Аркаша. Аркаша — это мой садиковский еще друг, партнер по бальным танцам во Дворце пионеров, а также отец моих детей, зять моих родителей. Аркаша, мы его зовем Кузьмич, да. Мы гуляем. Мур весь черный, мягкий, с белой грудью, белоснежными лапами и пыльной круглой попой — такая особенность, объясню дальше. Ему всего три с половиной месяца. Но он умный и экономный. Когда ему интересно, он садится — бережет силы. Вот идем мы мимо наших соседей, а там — американские бульдоги, самые редкие дураки среди собак, чемпионы по глупости. Неучи и гопники. Они видят Мура, их заплывшие глазки наливаются кровью, и начинают они рвать на себе рубахи, плюются яростно, визжат, орут — стоит такой гвалт, что на небе собираются тучи и замолкают от страха птицы. А наш плотно сбитый щенок, любознательный, сразу усаживается поудобней, где стоял, как в партере, и давай безмятежно разглядывать разъяренных американцев, склоняя башку то к одному плечу, то к другому, растопырив зубья в улыбке на всю свою немаленькую бархатную рожу. И выскакивает американцевый хозяин Птира и орет:

— УБЕРИТЕ СОБАКУ!

Да? У него в вольерах — семнадцать голов, а нашего — уберите. Ну понятно, хладнокровие и выдержка нашей лайки кого угодно могут довести до умопомешательства. А тут американцы, в тесных вольерах, без обучения и дрессировки, выращивают их толпами на продажу. Они же вообще, мягко говоря, лабильные. А если правду, то просто истеричные кретины. Бедные.

Ну, я не об этом, гуляем дальше. И вот Мур увидел велосипедиста — интересно же: идет дядька, промеж ног у него сооружение и крутится. Мур в восторге — раз! и сел опять, припудрив пылью попку. И неловко нам с Кузьмичом все время там у него руками елозить, отряхивать под хвостом. Так и ходит вразвалочку, весь бархатный, глубоко-черный, грудь и лапы — белые, а пятая точка — серая.

Приходим на луг, отстегиваем Мура от Кузьмича, и песик начинает носиться. Трава, как водится, ему пузичко щекочет, радостно и беззаботно Мур носится кругами, вспрыгивает всеми четырьмя, раззявив пасть, время от времени подбегая к нам проверить, радостно ли нам тоже и видим ли мы, как ему тут клево, в этом мире, присаживается, заглядывает ликующе нам в лица, ждет подтверждения. Мы улыбаемся, киваем: мол, да, Мур, жизнь прекрасна, иди, скачи дальше. А тут Кузьмичу звонят и зовут в бильярд. Праздник же — все празднуют. Ну, кто не знает, девочки, бильярд — это святое. Зовут, надо идти. (Святого у мужчин, между прочим, есть чуток — бильярд, рыбалка, баня, такое все…) Оставляет нас Кузьмич на лугу, а сам — туда, где море огней.

Мур измотался, устал страшно. Он же еще маленький.

Собираем манатки — мячик, миску для воды, бутылку неполную с водой, — еле телипаемся домой. Он усаживается отдыхать у каждого столба — то жука рассматривает, энтомолог юный, то цветок обнюхивает. А тут еще люди гребут навстречу — интересно же, запахи разные, праздник, ну. Причем интерес двусторонний. И надо отбиваться — все тянут руки погладить мягкую спинку и сделать замечание, что вся собака — красавец, но в конце собаки — пыльно, обтрусить бы. А Мур садится и садится, устал от впечатлений, столько всего интересного. А вскоре совсем прилег, соснуть часок в траве. Ну, я подхватываю его на руки — так быстрей, он не возражает, умаялся.

А тут парк перекрыли, сержант всех заворачивает — Большой Брат должен как раз сейчас пройти по мосту, со свитой, депутатским значком на лацкане пиджака, жуликоватым — знакомым по фотографиям — таблом, в мерцающих каменьями часах, с барсеткой «Прадо» и другими первичными половыми признаками. А сержант — мальчик знакомый — у папы моего тренировался, у нас по вечерам чай пил с сыром после тренировок. Я, помахивая собакой дружелюбно, ему: мол, Гриша, пропусти, а то я в джинсах драных не по-праздничному и вся заслюнявленная, потому что язык Мура у меня на плече уже валяется, хотя щенячий интерес к жизни не ослабевает — этим мы все отличаемся, наша семейка, да. Мы можем уже без сознания на каталке, но интересное не пропустим ни за что, глаз приоткроем, рассмотрим, запомним, запишем.

Гриша добрый мне — ну бегите, только быстро, а то мне попадет. Быстро мы умеем бегать, мой папа — тренер был, говорила я? Но это если налегке, а если волочь на себе уставшую толстенькую собаку, хоть и трехмесячную, но коренастую, сбитую и расслабленную, тут я мировых рекордов по бегу на короткие дистанции не побью.

Ну правильно вы догадались, если догадались. Мы вышли один на один, прямо на середине моста, как в кино. Я с собакой наперевес и он со свитой. Мур, молодец, чуткий, драматургию почувствовал сразу, увидел, что на нас неторопливо и церемонно шествует колонна с предводителем уездного дворянства. Все такие чопорные, стерильные. А он, главный — ну чисто аум сенрике, что с японского языка переводится как чистая истина.

Мур, собственно, как и я, такого не любит. Ну, не любит он пафоса и вот этого вот, как будто люди — небожители, нектар хлебают, пыльцой столуются и не писают совсем никогда.

Вот когда я услышала Амуров потенциал — каКККой у него мощный бААс! Шаляпин впал бы в депрессию от зависти и удавился! Повиснув у меня на руках, мой щен виртуозно откостерил его величие по всем статьям и со всех сторон. Мощно, уверенно, презрительно. Красавчик.

Кстати, как смешно кидаются в сторону, скачут от страха и неожиданности эти пацаны — умора. Нервы ни к черту — чуть с моста не сиганули с испугу.

Да, так я вот что — в последних строках этого поста обращаюсь к тебе, Гриша, если ты меня читаешь, а ты меня точно читаешь, я знаю, особенно после того, как я про тебя написала, что ты книжки покупаешь, да, я хочу перед тобой извиниться. Ты мне только скажи: если тебе настучали в бубен, я могу написать объяснительную твоему начальству, что это я виновата. Или лучше давай я приду к вам в отделение, объясниться по-человечески. Я с Муром приду. И даже попу его пыльную отряхну, чтоб было нарядно.

Гриша, прости нас…

Кошка Скрябин

1

Сегодня мы с мамой покупали в ветеринарной аптеке капли для маминого кота и для моей кошки. Для кота и кошки в одном лице — довольно бесстыжем, усатом, наглом и очень привлекательном лице в полоску. То есть морде. В полоску…

Девять месяцев назад я подарила родителям котенка лесной дикой кошки. Продавец, принимая круглую сумму, перевернул котяшку пузиком вверх и, одобрительно кивая головой, с уважением сказал:

— Ко-о-от! Коти-ище! Ого! Будете еще гордиться! Кошки в очереди друг друга затопчут.

Котенок-красавец, в леопардовых пятнах, с тигриными полосками на морде, голове и хвосте, с намечающимися кисточками на ушках, с пушистым мягким пузом и корявыми тонкими лапами, был беспомощный, нежный и застенчивый. Но моя мама свое дело знала четко: в считанные дни она своей добротой, лаской и любовью его полностью растлила. Кот быстро осознал, как ему круто повезло, какое привалило ему счастье в виде этой приятной интеллигентной дамы, его хозяйки, и доброго седого дедушки, его хозяина, и стал лазить на стол, воровать все, что плохо лежит, освоил все плоскости от пола до потолка (за что тут же получил прозвище Кот вертикального взлета), научился открывать холодильник, прятаться в шкафах и верещать оттуда, забираться в немыслимые углы под ванной, под мойкой в кухне, ночью играть и не давать спать хозяевам и лакать оливковое масло прямо со сковороды. Потом совершенно разошелся и раскомандовался: орал, требовал, бушевал, кусался исподтишка и очень больно. Правда, был аккуратен, что касается гигиены, терпеливо сносил мытье под душем и умилительно и бесконтрольно сладко спал на спине морской звездой.

Неделю назад я пришла к ним в гости, и мама поставила вопрос, загнавший меня в тупик:

— А слушай, где у Скрябочки это… ну эти… ну такое, ну круглое, две… два…

— Чего две у Скрябина, мама? Два?!

— Ну то, чем гордиться. Ну Фаберже! — выдохнула мама и смутилась.

— А-а-а… — догадалась я, — ну там… где-то… Ну так продавец же сказал — ого!

— Ну что ты! Какое «ого»? У других котов я видела тако-о-ое, таки-и-ие… эти… две… два… (Надо знать мою интеллигентную маму, этот разговор ей очень трудно дался.) А у нашего Скрябина как-то… ну… как-то… Ну нету никакого «ого»! Какая там гордость? Стыд один…

Я поймала кота и заглянула. С тех пор как мы заглядывали туда с продавцом этого кота, который уверял, что эти… ну… два… две… они — налицо, верней, под хвостом, и — ого! С тех пор эти… ну… две… два… Они… растворились. Кот Скрябин, Скрябчук, Скряба, а по паспорту Скрябин Тигрисс Второй оказался кошкой.

— Мама, Скрябин — кошка.

— Не-ет!..

— Да.

— Кошка?! — побледнела мама. — Мой Скрябин — кошка? Он — она?!

Я помню, мама предупреждала, мама просила, что только не кошку, нет, кошку — нет и нет! Ни за что. Все что угодно, но не кошку. Только не кошку! Только чтоб был кот. Кот! Ка О Тэ!

— У-у-у-ужас… — прошептала мама. — Я этого не выдержу… Я же любила в нем кота…

Раз… Два… Пятнадцать… Тридцать… Я капала маме корвалол.

Так по моей милости в маленькой уютной квартире вместо любимого, единственного в мире кота вдруг появилась ненавистная кошка. Подлая коварная кошка, кусачая, вороватая. Кошка, которая игнорировала дорогущие когтеточки, испортила обои и погрызла подлокотники кресел. Кошка, которая в перспективе должна была принести гроздь котят, за которыми надо будет ухаживать и пристраивать их в хорошие руки.

— Н-не-е-ет! — Мама заломила руки и разрыдалась. — Я любила в Скрябине котика, я прощала Скрябину все. Все то, что можно простить только котику, а кошке — никогда. Я не хочу кошку, верните мне моего котика… Верните мне Скрябина! Я не буду любить эту незнакомую кошку, я не могу ее любить, хоть она и композитор!!!

А несчастный композитор, кстати, еще за два дня до выяснения, видимо, что-то почувствовал и, предвидя развязку, понуро возлег кучкой у входной двери, словно чего-то ждал. От этого мама плакала еще горше:

— Он знает! Он знает, что я его не хочу… Ее… Ее-о-о-о-о-о!!! О-о-о-о!!! Ы-ы-ы-ы-ы-ы!!!

Я чувствовала себя виноватой. И решила забрать Скрябина к нам — у нас большой дом, у нас полно животных, еще один — будет незаметно.

Словом, я забрала все котовье приданое, его вещички, любимую игрушку — удочку с крабом, с которой Скряба не расставался (лась). Его (ее) горшок, его (ее) кормушечку и поилочку, его (ее) щетки и шампунь и перевезла его (ее) к нам.

В первый день он(а) сидел(а) под кроватью в спальне, страдал(а), не ел(а), не играл(а), не ходил(а), не вынюхивал(а). Мама в свою очередь ужасно страдала у себя дома. Вечером Скрябин вылезла из-под кровати, поела, умылась, повозилась с горшком, спустилась вниз, нашла в куче своего приданого в прихожей любимого краба и поволокла наверх вместе с удочкой. Потом улеглась в кресле на предусмотрительно расстеленной для нее белой подстилке и замурлыкала. Смирилась.

На следующий день мама позвонила и робко стала умолять о свидании. Она пришла к нам, груженная сумками, как будто приехала к изголодавшемуся внуку в пионерский лагерь. В обеих сумках были гостинцы: куриная печенка, одноразовые пакетики с разными консервированными кошачьими обедами, коробка с сухим кормом «Нутра», красная бархатная мышка, серая вельветовая мышка, фетровая птичка с розовыми перышками, шелковая птичка с голубыми перышками, мышка в шарике, мячик с колокольцами внутри и три баночки натуральных сливок.

Скрябин возлежали рядом с компьютером и изволили дремать после ужина.

— Скрябин!!! Маленький мой! Котеночек мой! — вскричала мама, прижимая руки к груди. — Как же ты исхудал, мой Скрябочка, мой Тигреночек!!!

Скрябин приоткрыла глаза, вопросительно посмотрела на маму, презрительно фыркнула и спряталась за компьютерный стол.

— Миленький мой, единственный, что же ты меня так плохо встречаешь? Ты на меня обиделся?! Ну иди же ко мне, мой мальчик, мой котик… — молила мама. И строго мне: — Какую воду ты ему даешь? Свежую? С серебром?! Как часто ты его кормишь? Дробно? Четыре-пять раз?

— Мама, — сказала я ей осторожно, — раз ты так тоскуешь, может, ты заберешь Скрябу назад?

— Кота — да.

— ???

— А кошку — нет…

Скрябин опять презрительно фыркнула из-под стола.

Мама, всхлипывая, ушла домой.

А сегодня мы покупали витамины в капельках. Для здоровой блестящей мерцающей шерстки. Я — своей кошке, мама — своему коту. И коту, и кошке в одном лице. То есть морде…

2

Я им говорила, давайте ее стерилизуем. Но мама… Она у меня правозащитница. Она говорит: «А ты кошку спросила? А может, она хочет стать матерью?!»

— А с котятами что будем делать?

Мама вздрогнула и сказала: «Ну подожди, еще ведь не скоро, еще не пришла пора. Будем решать проблемы по мере их поступления».

Пару дней назад утром на моем пороге стояла бледная испуганная мама: «Быстрей! Побежали! Скрябин заболела!» Спрашиваю чем. Мама говорит: «Скрябин сидит на своем корытце орлом по пятнадцать минут, отклячив хвостик. А взгляд у нее…» И мама рукой показывает Скрябинин хвостик и лицом показывает, какой у Скрябы взгляд: сосредоточенный, неподвижный и глаза круглые-круглые, как будто она проглотила палку твердой сырокопченой колбасы целиком.

Ну я же специалист. И мама мне доверяет. Я кричу: «Немедленно отменяй сухой корм. Немедленно! Это у нее МКБ. Это МКБ!!!»

— Ииииии… — ужаснулась мама. Тень страшного МКБ пробежала по маминому прекрасному лицу. — Что же делать, как же быть…

Мы стали советоваться и — я же специалист — решили поить Скрябу медвежьими ушками и кукурузными рыльцами, и я побежала в аптеку, и мы заварили травки, и стали остужать, и вдруг услышали протяжный утробный вой.

Оказалось, это было не МКБ.

Это было другое. Это было «Пришла пора» и те проблемы, которые надо решать по мере поступления. Проблемы поступили.

«Пришла пора, она влюбилась», причем влюбилась сразу по уши во ВСЕХ и во ВСЕ. Она ласково приставала к дедушке, она нагло преследовала маму, развратница пыталась снять на ночь голубя за окном, она робко и мечтательно заглядывала в глаза утюгу на гладильной доске, она делала кокетливые намеки всем диванным подушкам, она нагло и разнузданно донимала старое кресло и пыталась пристроиться под свернутый и сложенный в чехол английский плед. Время от времени она урчала и громко требовала: дайте не знаю что, но что-нибудь и побыстрей. Мама плакала и жалела Скрябин, а я помчалась к Фиме, к Сэру. Ну, к Серафиму — нашему ветеринару. Тот дал капли и велел капать. Обещал, что полегчает. Скрябин в отчаянии царапала себе лицо и рыдала: «Вы звеееери, господа! — И добавляла из Пушкина и так страдающей от сочувствия маме: — Ах няня-няня…»

Кто-то посоветовал дать Скрябин сырого мяса. Мама, моя добрая мама, была готова догнать и завалить весь крупный рогатый скот Украины и Румынии, лишь бы Скрябин полегчало. Принесли парную телятину. Скрябин даже не взглянула, даже не понюхала. Она повела глазами и сказала: «Полноте! До того ли мне…» Сказала и куда-то пошла…

— Куда ты, — с тоской позвала мама.

«Я к вам пишу…» — завыло в соседней комнате…

Бедная моя мама. У нее много лет жила Карлиша, французская болонка, похожая на белую распатланную хризантему. И уже в преклонном возрасте, уже почти беззубая, Карлиша все равно в определенное время вдруг становилась мечтательной, проявляла острый интерес к противоположному полу и тягала маму за поводок по городу в погоне за кобелями. И хотя ничего из этого не получалось, зато домой они приходили взбодренные, подтянутые, с приятной усталостью в мышцах и в отличной спортивной форме. А вот наш кот Тяпа по фамилии Сьюткейс (то есть чемодан по-английски, он был британский кот). Так вот этот кот в обычные времена был так спокоен, невозмутим и неподвижен, что дети моих друзей принимали его за игрушку. Когда он засыпал, а засыпал он частенько на книжной полке у детей в комнате, он так расслаблялся, что валился с полки прямиком в аквариум. Но когда по радио вдруг объявляли март, Сьюткейса было не унять, он не гнушался приставать даже к небольшим собачкам и к старой почтенной ручной выдре, много лет живущей в реке рядом с нашим домом.

— Все! Ищи кота! — приказала мама и крикнула мне вслед в лестничный проем, что дает за Скрябин солидное приданое, только пусть предоставят кота из хорошей семьи.

Отдельная тема, как я (помните легендарную Хануму?) моталась по квартирам, сваталась, намекала, сводничала, сулила и блудливо играла бровями.

Короче, кто хотел нашу Скрябин, не подходил нам, а кого хотели мы, был красив, толст, мордаст, но совершенно бесполезен в нашем нелегком деле — кастрирован.

Мы продолжали давать невесте капли, но бедняга Скрябин не переставала биться в истерике и вопить в окно юному воробью: «Вообрази, я тут одна…», ну «И молча гибнуть я должна».

«Ничего себе — молча…» — думал воробей.

Позавчера рано утром я прибежала к родителям и застала нарядную маму в шляпке с похотливой Скрябин на руках в прихожей.

— Вы куда? — поинтересовалась я у подозрительной пары.

— Мы сходим… тут недалеко… Нам надо… — забормотала мама.

«Идем! Быстрей! Ыаааа!!!» — выла Скрябин и скребла мамино плечо.

— Не поняла, куда это вы собрались?

— Тут недалеко… Мы туда и назад… — пряча глаза, ответила мама.

— Куда?!

— Ну, это… ну, на помойку, — смущенно призналась мама.

— Что?! — ужаснулась я.

— Ну там… там же большой выбор. Там — коты… А потом сразу дадим ей глистогонное и прокапаем ей противоблошиное, искупаем… А что делать? Мне ее так жалко, так жалко…

Мама вышла за порог, но Скрябин испуганно дернулась и вернулась назад в квартиру. То ли она вдруг почувствовала бездну своего возможного падения, то ли… неужели?! Пора прошла?…

* * *

Сегодня Скрябин целый день спала и ела. Ела и спала. Все…

3

Порода нашей кошки Скрябин — дикая лесная. Вчера она опять укусила маму. Догнала, подпрыгнула и укусила. Мама шлепнула ее газетой по хвосту. Скрябин сперла газету и порвала ее в клочья.

Ветеринар Серафим (мама зовет его Фима, я — Сэр, он откликается на оба имени) сказал, что нет ничего в этом мире, чего бы кошка, особенно такая, как наша Скрябин, не поняла. Надо ее посадить перед собой и сказать ей все, что ты думаешь. Предъявить. Чтоб знала.

— Ага! — смекнула мама.

«А-га…» — подумала Скрябин. (Нет ведь ничего, чего бы кошка не поняла, особенно такая, как наша.)

— Му-у-урачка, — сладким фальшивым голоском позвала мама.

«Ага, щас…» — обиделась Скрябин и ушла в прихожую, планируя вздремнуть на мягком пуфике.

Мама цапнула ее в охапку, принесла в комнату, усадила в кресло и сама присела напротив.

Скрябин презрительно поводила усами, побила хвостом, тяжело спрыгнула на пол и удалилась в гостиную. Из гостиной — в спальню, потом — в кухню, потом — в ванную, потом — на балкон. Мама ходила за ней как привязанная. На балконе кошка стала нервно копать. Мама стояла рядом и говорила. Скрябин побежала на кухню. Мама на бегу высказывалась. Скрябин запрыгнула на холодильник, потом перелезла на шкаф, мама продолжала говорить, задрав голову. Тогда кошка фыркнула и залезла в диван. «Ничего, — подумала мама, — она меня не видит, но ведь слышит». И продолжала вещать.

Скрябин вылезла из-под дивана, подошла к маме вплотную, сказала, глядя в упор:

«Прекрати, а то уйду! Уйду, а вернусь назад беременная, блохастая и вся в репьях». — И… укусила.

Мама опять вызвала Фиму. Ну, Сэра. И Фима-Сэр пришел. И сказал, что если мама хочет, чтобы Скрябин считала ее, маму, доминирующей самкой, то надо проявить характер, сильно прижать ее к плоской поверхности, пошипеть ей прямо в лицо, ну то есть в морду, и все-все ей высказать. И так несколько раз.

— Ага! — сказала мама и погналась за кошкой. «А-га…» — догадалась Скрябин и стала удирать.

Так они побегали по квартире, две доминирующие самки, и у мамы опять ничего не получилось. Потому что нет ничего в мире такого, чего бы не поняла кошка, особенно такая, как наша Скрябин. В ответ на мамины жалобы по телефону я сказала, что если мама хочет быть доминирующей в их квартире самкой, то пусть она отдаст Скрябин обратно мне. У нас дома такая неразбериха, что Скрябин моментально запутается, кто у нас кому кто, и примет правила жизни, которые заключаются в том, что никто никаких правил не соблюдает.

Мама поразмыслила и ответила, что нет.

— Почему? — спросила я.

— Потому что, — ответила мама, — когда наступает ночь, и особенно когда ноябрь, холодно, и когда шумят деревья за окном, а желательно, чтобы буря, снег с дождем, мировой кризис, по телевизору обещают гарантированный конец света, доллар упал… Или поднялся. Наш президент опять вляпался, и стыдно на весь мир. Цены на лекарства опять полезли вверх. Правительство опять обмануло…

Волки воют! Совы с клекотом шныряют по небу! («Они вообще в ноябре шныряют?» — между прочим поинтересовалась мама.) Тяжело и страшно скрипит и гремит раскуроченная хулиганами дверь подъезда! И полная уверенность, что солнце не взойдет еще полгода! А то и никогда!!! А из подвалов на улицы выбирается всякая нечисть — вампиры с вурдалаками!!! И они ловят поздних одиноких прохожих!!! И… поют… им… А-А-А-А-А-А-А-А-А-А!!! ША-А-А-А-АН-СОН!..

Ой, господи, жутко-то как!

Вот именно в моменты, когда наступает такая ночь, к лежащей без сна маме, тихо и мягко переступая бархатными лапками, приходит чистюля красавица Скрябин, плюхается рядом, прижимается теплым толстым боком, включает моторчик в животе и вдруг ловит мамину руку, куснет легонько и ласково залижет укус, потом вздохнет и уснет, почмокивая во сне, время от времени включая и выключая урчальник. Именно вот в такие моменты мама готова признать Скрябин доминирующей самкой и простить ей все: обгрызенную мебель, испорченные когтями обои и шрамы от ее укусов на руках. Потому что, когда рядом трещит эта злодейка, наступает мир, покой, уют и все такое.

4

Нашли Скрябин жениха. Красивый парень, пушистый блондин. Наша — лесная дикая, а он — сибирский. Дети разных народов. Ну примерно как если бы наша Скрябин была армянка, как Наринэ, а котик как будто какой-нибудь Айвар из Финляндии. Но Тинико же сказала как-то, что мир спасут смешанные браки. Хороший котик. Ладный красавец. Мама уже все узнала про его семью. Значит, хозяйка — врач-окулист, хозяин — инженер, квартира четырехкомнатная, «Вольво» опять же… У котика свой угол, специальное дерево, где спать, переноска последней модели. И врач у нашей пары оказался один и тот же, Серафим. Он же Фима-Сэр.

Ночью маме снилось, что она считает приглашенные пары, вспоминает, кого еще не позвали, и заказывает индюшатину на свадьбу. Теперь ждем очередную «пришла-пору». Правда, у Скрябин никто не спросил, нравится — не нравится, хочет — не хочет… Я вот думаю, возьмет она, подопрет лапой морду и как завоет: «Не шей ты мне, ма-а-тушка, красный сарафа-ан, не вводи, родимая, попусту в изъян».

Короче, так и случилось. Скрябин затребовала романтических отношений ровно через месяц с того времени, как «пришла-пора» первый раз.

Мама позвонила и говорит: мол, мы договаривались, у нас товар, у вас купец, помните? А мамаша, то есть хозяйка кота, засуетилась, говорит, мы его подготовим и принесем, не волнуйтесь. И мама позвонила мне, что они его подготовят и чтоб я пришла. И я прибежала. И мы стали ждать. Час. Два. Скрябин орет. Три часа…

— Интересно, — мама говорит, — как они его готовят?

Я подумала сначала, что с луком и специями… А мама подумала, что его купают, вычесывают и наряжают. И песню поют.

Я сказала, что долго его что-то готовят. Сказала, может, ему семейного психолога пригласили… Посадили кота на диван, напротив психоаналитик сел, откашлялся, говорит ему:

— Мартын… (Его зовут Мартын, восемь лет — и ни разу!) Слушай, Мартын… Э-э-э-э… Ты, Мартын, уже взрослый кот… Тебе пора знать… Бывают обстоятельства в жизни… Эхм… Когда… Там… Мы сейчас пойдем в гости… Так ты… Там одна…

Ну и подробности. А у Мартына — шок. А он ведь всю жизнь ел, спал и любил хозяйкину старую кофту. Ну пока его отходили, отливали, убеждали… Короче, сами были не рады.

Словом, все застеснялись, свернули его в букет, понесли через двор. Мартын дрожит, никогда на улице не был, даже на балкон на ручках, нежный. А такой красивый — весь в мехах серо-белых, глаза — крыжовники раскосые, я бы и сама за него замуж вышла, кабы посвободней была.

Звонок в дверь. Вносят. Огромный, шампунем благоухает, с серебряной цепью на груди. Наша меньше его в четыре раза. Долго прощались с ним, целовали, тискали, как будто в армию отдают. Трогательно обнимали, шептали на ухо…

Он такой солидный, мы к нему на «вы». Проходите, откушайте… Разрешите представить вам, это наша кошка Скрябин.

Скрябин — книксен:

«С-с-с-сть…» — И хвостик набок кокетливо. (Понравился, значит.)

Мартын растерян, аккуратно лапочки ставит, шаг тяжелый: бум! бум! бум! Поел. Походил. Потом опять поел. Потом попил. Опять побродил. Мы за ним всей семьей следом ходим. Скрябин — первая. Потом оба попали в детскую. (Ну так мы ее называем, это моя бывшая комната, там мама сейчас студентов обучает.) Мы двери закрыли и стали — а как же! — подглядывать.

Мартын огляделся, разрыдался, спрятался в диван и стал требовать к маме. И так три дня! Утром его приносили, вечером забирали. Он прямым ходом в диван и оттуда жаловался и плакал. Потом вылез, стал оскорблять нашу кошечку:

«Уы-ы-ы-ы-ыв! Уыв-вы-ы-ы-ы-ы!!! Уыва-а-ай!!!»

Бедная кошка побежала в спальню и там описалась от страха.

Потом я забрала Скрябин к себе, у нас есть два знакомых кота из хороших семей. Один, рыженький весь, вроде и согласный был, зашел, перекусил, рыгнул Скрябин в лицо — ну чисто пьяный матрос… Лапы потер, мол, ну? Чево?! Пошли?!

А Скрябин на него шипеть, мол, гопота тут вообще!

Наваляла ему по морде как следует.

Словом, стали давать кошке капли. Она, разочарованная в любви, успокоилась.

5

Кошка Скрябин смотрела кино.

Какое-какое… Конечно, не дешевые сериалы, где консервированный смех или девушка из провинции, которая теряет в столице веру в любовь, в мужчин, зато приобретает опыт, счет в банке и уже потом мстит всем обидчикам, расчетливо и последовательно, как граф МонтеКристо. Нет. Кошка Скрябин смотрела приличное кошачье кино. Если за воспитание берется моя мама, то, уж поверьте, личность выйдет цельная, интеллигентная, добропорядочная и образованная. (Я — исключение из правил. Как говорится, в семье не без меня. Но, опять же как говорится, исключение только подчеркивает правило.) Кошке Скрябин показывали специальное воспитательное кино, где мышки, рыбки, бабочки и звуки.

Мама усадила Скрябу себе на колени и радостно сообщила: «Сейчас, Мурочка, тебе будет сюрприз». Скряба сразу поняла, что надо уносить лапы, потому что — знаем, едали — если сюрприз, значит, что-то будут совать — то ли в пасть, то ли под хвост, то ли в уши. И засуетилась. Но мама придержала Скрябин и приказала мне: «Включай!»

Я включила. Там забегало, запищало, затрепетало. Скрябин ахнула и замерла. Такое абсолютно человеческое, сосредоточенное, несколько тревожное внимание я видела только на одном лице.

У нас однажды был семинар по общественной дисциплине, какой — не суть важно. У нас их было много, этих общественных дисциплин. И преподаватель наш Иван Фаддеевич Хребет спросил: «Вопросы есть?» И все сначала помолчали, это же иняз, какие вопросы по политэкономии, господи… Ну а я — мастер спонтанной реакции — сказала, да, есть вопросы. Ну и весь семинар мысленно сначала напрягся, а потом расслабился, чтобы получать удовольствие. И я спросила: «Иван Фаддеевич, а правда ведь, вы настаивали на том, что всегда надо выслушивать обе стороны». — «Да», — с опаской ответил Иван Фаддеевич Хребет. «Ну тогда почему мы изучаем первоисточники апологетов коммунизма, а первоисточники буржуазного национализма — нет, не изучаем. А?» Группа хоть и с иняза, но все поняла и выдохнула: «Йоооооо…»

Иван Фаддеевич Хребет много раз бывал за границей, поэтому был надрессирован быстро и четко реагировать на провокации империалистов. И он, глазом не моргнув, но посуровев лицом, ответил, что учебники по общественной дисциплине писали ученые с мировыми (мировыми — кто их знал в мире, наших Сусловых, кроме СССР, Болгарии и одного-двух случайных наших же резидентов в Монголии)… с мировыми именами. «Вы что, студентка Гончарова, им не доверяете?»

«Отчего же, конечно, доверяю, — ответила я. — А почему мы им не доверяем в случае с Марксом, Энгельсом и Лениным, что вынуждены перепроверять написанное идеологами с мировым (!) уровнем по первоисточникам…»

Вот как раз тот внимательный настороженный недоверчивый взгляд, это подергивание щекой и нервное бесконтрольное подмигивание глазом я и вспомнила, когда увидела, как Скрябин расширенными круглыми глазищами смотрит в монитор.

Недолго мы любовались. Скряба, которую невозможно даже сфотографировать, если она не спит, на этот раз застыла и даже забыла лапку с клавиатуры убрать — лапку положила туда и так сидела, втыкала мордой в экран. А потом вдруг как вскочит, как забегает вокруг, в лица нам стала заглядывать — мол, а это что-что? Растолкуйте и предоставьте быстро мне вот это загадочное, что пищит. И ведь не дура — стала изгибаться, шею тянуть и за монитор заглядывать. Под компьютер копать. А потом случилось быстро, дело техники — прыг на клавиатуру, два шага — дилит, энтер. И все — кина нема. Я его, конечно, достала из корзины, конечно. Но боимся, чтобы рефлекс не закрепился, чтобы Скрябин схему не запомнила «дилит-энтер». Потом в корзину залезет. Так она и до винчестера доберется… Это же Скрябин.

Так что кошка Скрябин получила новый опыт: она обнаружила, что на этой планете, кроме нее, в этом враждебном таинственном бесчувственном мире есть другие привлекательные особи, но и попутно сделала небольшое открытие, что по ту сторону монитора жизни нет.

А через час после киносеанса Скряба поймала мышонка. Сначала мы думали, что она, как всегда, тягает свою игрушку, чтобы мы бросали, а она бежала, хватала и несла, чтобы мы опять бросали. Оказалось — живое мышА.

Мама говорит, что это или к холодам, или к тому, что наши соседи затеяли наконец ремонт и с первого этажа к маме в квартиру сейчас переберется вся остальная живность — у них много есть.

P.S.

МышА отобрали и выгнали во двор.

6

Скрябин открыла для себя что-то новое.

Вчера мы застали ее неподвижно сидящей кувшинчиком напротив зеркала на случайно оставленном там стуле.

Скрябин не сводила глаз со своего отражения. Она не мурлыкала и не рычала, как тогда, когда видела чужих котов и кошек, она не трогала отражение лапкой, она просто смотрела, иногда шевеля ушами и чуть-чуть наклоняя голову то вправо, то влево. И была поглощена этим до кисточек на ушах.

Это было совсем не про нашу кошку: она ведь, если не спала, все время была занята какими-то серьезными делами: играла с мышкой, шуршала чем попало, ела, шкрябала в своем горшке, царапала обои, мрачно рассекала по квартире в поисках кого укусить, точила когти на когтеточке и на всех креслах и диванах квартиры, бежала по любому звуку смотреть, а чего это там происходит и почему без нее, обследовала еще не обследованные, в основном верхние, плоскости, а тут вдруг такая подозрительная неподвижность.

И до меня дошло: умница Скряба как-то поняла, что это отражение. Она делала дело. Она сидела, любуясь собой.

Она отражалась.

7

Ночью с подоконника слышно было аппетитное чавканье — Скряба доедала каланхое.

Вчера застала Скрябин на кухонном столе — она ела сахар, сдвинув крышечку на сахарнице.

Как потом оказалось, соль она тоже попробовала, но сахар оказался вкуснее. Это на фоне того, что ее кормят дорогим элитным кормом для привередливых кошек.

Это все потому, что она ужасно любопытна, наша Скрябин. Сегодня она весь день крутит педали на раме разобранного папиного спортивного велика. Заберется, покрутит, отпрыгнет, понаблюдает. Опять запрыгнет, покрутит, отбежит. Смотрит — вид потрясающе глубокомысленный. Усы растопырены. Ерошит шерсть между ушами, почесывает в задумчивости затылок. Хмурит лоб. По-моему, она близка к открытию — изобретению колеса.

8

Скряба может понимать не только слова, сказанные вслух, она может читать и мысли.

Мама отдыхала в кресле, сердце побаливало, и она подумала: вот сейчас бы конфетку, от конфетки, бывает, сердце перестает болеть. Но встать — ну совсем не под силу, так она сидела и размышляла.

А Скряба нехотя, как будто ее насильно подняли, спрыгнула с маминых колен, потянулась кряхтя, мол, покоя нет в этом доме, легко взлетела на книжный шкаф, что-то оттуда сбросила к маминым ногам, не глядя, опять взобралась к маме на колени, свернулась в клубок и уютно засопела. Мама наклонилась поднять сброшенное — это была карамелька.

Мы потом долго вспоминали, как она туда попала, и предположили, что стихийно прятали конфеты куда попало от маленького внука Андрея, потому что в новогодний вечер он и так ел слишком много сладкого.

Но как это помнила наша кошка?

9

Приходили сваты — сватали Скрябин за такого же фелициуса, тоже с кисточками на ушах, показывали фотографию — толстый, морда тупая, заплывшая, но паспорт, родословная, то-се.

«Ну что, — спрашиваем Скрябин, — что решаем?»

Скрябин с интересом обнюхивает хозяев потенциального жениха. А те давай нахваливать: мол, он у нас изобретательный, умный, недавно — гы-гы! — с соседского балкона рыбу украл, большую, еле приволок.

И хозяин кота смеется, мол, соседи вышли на балкон, а рыбы-то и нету. И они — гы-гы! — в небо смотрят, совещаются, то ли улетела рыба, то ли орел унес… А это наш котик постарался. Гы-гы…

— А вы — что? — Мы в ужасе, люди рыбу купили, фаршировать, может, гостей ждали…

— А что мы? Почистили, поджарили и съели. И котику, конечно, дали. Кормильцу нашему.

Смотрим, Скрябин как-то нахмурилась, отошла, в угол села и задумалась. У нее такая манера — когда чем-то недовольна, сядет и смотрит в одну точку. И сопит. А усы сразу врастопырку, как у кота Базилио в кино.

Ну мы и сами не рады — зачем нам такое вороватое. Ну чтобы разговор поддержать, спрашиваем: мол, а зовут-то кота как?

— А! Гы-гы! — говорит хозяин. — Его по паспорту, значит, Геракыл зовут, так мы его купили, с таким именем, Геракыл. Но теща моя неправильно паспорт прочитала, по слогам моя теща читает, полуграмотная она. Так оно и получилося — Геракыл. Так оно ж и подходит ему, эт имьячко — он Геракыл и есть. Гы-гы-гы.

Тут вот Скрябин поднялась и пошла на гостей пружинистой сдержанной походкой, глядя хозяину Геракла в переносицу…

— Э! Э! Че это она? Че эт?

Короче, ушли они, покусанные и поцарапанные.

10

Раннее утро. Март. Весна. Но за окном все еще простуженно шмыгает, чавкает, шлепает, кашляет и чмокает постылая зима.

Кошка Скрябин неподвижно сидит на подоконнике между нежной орхидеей и ветхим опытным, мудрым, повидавшим на своем веку кактусом.

Орхидея трепещет и волнуется, кактус скептически наблюдает и подремывает.

Жалко мне ее, Скрябин. По маме — она дикая кошка, фелициус-фелициус, а по папе… С папой сложно.

Котятам, когда они прозрели, сказали, что их папа — прославленный кот капитана дальнего плавания. Хотя нет — вроде говорили, что их папа — прославленный кот летчика-испытателя. Им сказали, что их папа бесстрашный, отважный и стоит на рубежах нашей отчизны, и сторожит, чтоб враг не пролез и чтоб котята мирно спали, что он далеко.

Короче. Безотцовщина она, наша Скрябин, чего уж там. Безотцовщина из многодетной семьи.

Поэтому педагогически запущена, детские психические травмы, характер сволочной. По любому поводу кидается и кусает не на шутку.

Но мама моя в ней души не чает. И кошка Скрябин это очень хорошо понимает. Эта парочка, эти двое — женщина и кошка — нежно привязаны друг к другу. Они припрятывают друг для друга вкусные кусочки. Мама оставляет Скрябин йогурт со злаками, фруктами и отрубями. А Скрябин, например, вчера залезла в кухонный шкафчик и сбросила маме вниз шоколадку. Наблюдала сверху, караулила, пока мама ее не подобрала и не сказала ей: «Спасибо». Потом уже с довольной мордой спрыгнула вниз. Но иногда они ссорятся и даже дерутся, не делая скидки на то, что Скрябин — кошка, а мама — нет.

Я сижу в своей бывшей детской с ноутбуком на коленях. А мимо — мне видно в открытую дверь — тянется процессия: впереди ступает мама, следом за ней след в след тащится Скряба. В зубах она держит своего потрепанного фетрового краба, за ним тянется удочка на толстой леске. (Мы ее не отрезаем, чтобы краб не потерялся.)

Потом все в том же порядке чинно шествуют в обратную сторону — мама, Скрябин, краб, удочка.

Мама иногда останавливается в проеме двери, что-то спросить или ответить на мой вопрос, кошка Скрябин тоже останавливается, тоже поворачивает голову, и у нее такое же выражение лица в тот момент, как и у мамы.

Каждый вечер, прежде чем лечь спать, Скряба мурлыкает мелко, нежно, как колокольчик, — ищет краба, чтобы сводить его на горшок, покормить и уложить спать. Мы тоже его ищем всем домом, потому что знаем: никто не сможет спать, пока ребенок Скрябин не уляжется рядом с ней почивать.

Иногда Скрябин забирается в стиральную машину — надо быть внимательной, предупреждает меня мама; иногда вдруг выныривает на балкон и оттуда орет не своим голосом, не привыкшая к морозу; иногда просто сидит на ковре в гостиной в полной прострации, сливаясь с ним в сумерках. И мы через гостиную ходим осторожно, как по минному полю, — чтобы случайно не наступить на ее хвостик.

Словом, так: наша кошка Скрябин стала полноправным членом нашей семьи. В нашем доме она — там, где трудно. Чтобы сделать еще трудней. Но зато интересней.

11

Кошка Скрябин делит мир на котов и людей.

Она — кот. Ее краб — кот. Мартын, неудавшийся жених, который ее прокатил, отказал в дружбе, нежности и покровительстве, — кот. Коварный, гадкий, балованный, прекрасный, мрррр… любимый, любииимый… Да, он тоже кот. Я — кот. Потому что я с ней играю и ей мяукаю. Мур-Мон-Амур, западносибирская лайка, — большой противный глупый кот, с ним тоже можно играть и настучать ему в бубен.

То-что-за-окном — ветер, дождь, воробьи, голуби, ветки деревьев и виноградная лоза, — коты. Незнакомые загадочные коты.

Люди — мама. Самый дорогой человек. Кормит, поит, жалеет, терпит все. Ветеринар Серафим. Он… да ну его… лезет повсюду бесцеремонно.

Ну и все.

Сегодня у Скрябин было горе — человек мама от нее ушла. В магазин. На десять минут. Кошка сидела у входной двери и рыдала. Мало того, она приволокла своего ребенка, котенка — красного краба, и рассказывала ему в лицах, какие коварные люди — ты им все, а они уходят.

Но тут мама вернулась. Скряба бегала за ней и приговаривала: «А я так и знала, что ты ненадолго ушла, а я знала, я и не плакала совсем, что ты меня бросила. Давай, садись быстрей в кресло. А я сяду тебе на колени и буду тебя обнимать, ты моя самая дорогая человек».

12

У Скрябин стальные нервы. Она может спать под играющий «Славянку» сводный духовой оркестр пожарных команд нашей области, практически между барабанами и тарелками, легко. Она вообще любит спать. И спит аппетитно, растекшись мехом по поверхности, иногда и так и эдак распластавшись, иногда вывернувшись, развалив по сторонам все лапы, уши, крылья, животы и хвосты.

Но однажды вдруг Скрябин потеряла покой и сон.

Влюбилась? Нет.

«Пришла пора»? Не похоже.

Это было совсем другое.

В соседней квартире родились котята. Как Скрябин узнала? По каким таким признакам — нам неведомо. Но теперь Скрябин все свободное время просиживала у входной двери, чтобы при случае проскочить и попасть в соседнюю квартиру.

В силу вполне объяснимого увлечения хозяина квартиры молдавскими винами и ностальгической тоски по хмельной и щедрой на дешевый молдавский алкоголь юности, котят назвали Мадера, Вермут, Фетяска, а самого мелкого, угольно-черного, — Негру-де-Пуркарь.

Кошка-мать сразу же загуляла опять, беспечно бросив детей «напрызволяще», как сообщил сосед, который сокрушался, что все женщины в его квартире… на одно лицо, все шалопутные: и жена, и теща, и дочка-прогульщица, и кошка туда же. Конечно, он по-другому говорил, даже орал.

Вчера, терпеливо выждав, все рассчитав, в квартиру соседей просочилась наша Скрябин. Она покопалась в коробке с орущими, наполовину уже прозревшими котятами и украла самого мелкого, самого жалкого, худого, несчастного и самого черного, по имени Негру-де-Пуркарь. Украла, принесла домой, спряталась с ним в диван и затихла, иногда нежно оттуда взмуркивая.

Мы обнаружили это только вечером, когда Негру, тыкая мордочкой в пузо Скрябин, заверещал от отчаяния, голода, усталости и безнадеги. Скряба вытащила малыша за шкирку и забегала, тревожно заглядывая маме в лицо, как будто умоляла:

«Ма-а-ам, ну давай оставим его себе. Я буду за ним уха-а-а-аживать. Я буду за ним убира-а-а-ать. Ну че-е-естно… Ну ма-а-а-ам… Я честно-честно ничего больше не попрошу, ну ма-а-а-ам…»

Мы отобрали у озабоченно нахмурившей мордочку Скрябин младенца и хотели вернуть его шалаве-матери из соседской квартиры. Скряба с отчаянным воем «Оу! Но-о-о-оу-у-у-у!!!» побежала следом, закинув голову, не сводя взгляда с котенка у мамы на ладони. У соседей никто не открыл. Пришлось вернуться назад и, к радости Скрябы, покормить котенка обычным коровьим молоком с помощью сложного сооружения из шприца и пипетки. Скряба держала котенка лапкой и подпихивала мордой розовый ротик кота к источнику питания. Когда Негру-де-Пуркарь насытился и затих, Скряба вылизала его остервенело от ушей до корявых тонких лап, от усов до кончика дрожащего хвоста и, урча-приговаривая, заботливо спрятала его под собой, свернувшись теплым меховым гнездом. Когда кто-то протягивал руку, чтобы забрать котенка, Скряба шипела и угрожающе скалилась.

Наутро мама опять понесла котенка соседям: мол, вы потеряли — вот. Хозяйка, косматая, в мятом несвежем халате, позевывая и почесываясь, бесцеремонно метнула Негру в коробку к остальным. Соседская кошка равнодушно подняла голову, приоткрыла глаза и опять уткнула нос в старое одеяло. Котята распищались. Негру закрутился, растерянно перебирая лапами и мотая слабой головочкой, пытаясь пристроиться в кучку котяток у кошкиного живота. Скряба, не мешкая, молнией запрыгнула в коробку, из копошащейся орущей кучи выхватила своего котенка и помчалась с ним к двери.

Кошка-мать не особенно резво крикнула ей вслед:

«Э-э… Так это ж вроде мое… Верни, да?»

Скрябин на секунду аккуратно уложила драгоценную свою ношу на пол, выгнула спину и яростно зашипела:

«Только попробуй!!!»

Схватила котенка и выскользнула из соседской квартиры в приоткрытую дверь.

Мама растерянно развела руками, а соседка отмахнулась:

— Та нехай берет, нам и этих-то некуда девать. Пусть.

Так Скрябин стала матерью. И уж можете мне поверить, прекрасной матерью.

Кстати, в этот раз получилось без сюрпризов: Негру-де-Пуркарь — девочка.

Кошка Скрябин возвращается

Популярность кошки Скрябин просто зашкаливает. Ее мемуары печатают фелинологические журналы, она у нас практически медийное лицо. То есть морда. А на самом-то деле это неблагодарная, капризная, ревнивая, эгоистичная и чрезвычайно хитрая красивая скотина. Она по-прежнему живет у моей мамы, хотя, я более чем уверена, она считает, что это мама живет у нее.

Во дворе маминого дома тоже живут кошки. Мы этих кошек кормим и лечим. Каждое утро я прихожу в мамин двор обрабатывать глаз кота Горацио. Он — Горацио Нельсон, толстый, красивый, цвета осенних листьев котик, в боях то ли за территорию, то ли за прекрасную даму потерял глаз, за что и был наречен мамой именем великого адмирала. Мама имела на Горацио далекие виды. И когда Скрябин впала в… э-э-э… в романтический экстаз, Нельсон был приглашен к ней на рандеву в сухое и теплое помещение подвала. Скрябин была оскорблена, возмущена, и потенциальный отец наших будущих котят чуть не потерял второй глаз. «Эт-т-то что такое?! — взвыла кошка Скрябин. — Во-первых, у кавалера нет своей жилплощади, во-вторых, с какого это перепугу я должна встречаться с ним в этом отвратительном гнезде разврата, а в-третьих…»

Что «в-третьих», мы потом поняли сами, когда, на потеху маминым соседям, заглянули Нельсону в штаны. Котик был абсолютно лишен первичных половых признаков, бедняга. Это же какая-то сволочь его подержала, а потом кастрировала и выгнала на улицу. Правда, он не совсем лишен радостей жизни — к примеру, проявляет интерес к юному котику Сендеру. Не подумайте плохого, не надо ваших пошлых намеков. Это чистая мужская дружба. Они так и ходят всюду парой. Когда мы запаздываем к ним с завтраком и процедурами, один идет навстречу мне, а второй топчется у подъезда, чтобы не пропустить маму.

Сендер подрался тут как-то, ему поцарапали горло. Мы стали его лечить. Я заворачиваю котика в старое полотенце, мама обрабатывает рану. И так каждое утро. Сначала Нельсон, потом Сендер. Остальные, слава небесам, здоровы.

Но!.. Дома у мамы — Скрябин. Она устраивает сцены: «Я зна-а-а-аю, у тебя кто-то есть», или «Кто она, в глаза смотри», или «Целовались, честно скажи, целовались, да?»

А вчера она проникла на балкон, где я прячу улики, нашла полотенце, в которое мы заворачиваем котов, напала на него, поцарапала, покусала и вдруг обнаружила под балконом на лужайке… «Ауы-ы-ы-ы!» Там вокруг мисок сидели и чинно питались коты и кошки разных расцветок, размеров, но все благодарные, ласковые и уютно трескучие. Скряба перегнулась через перила, вывернула нижнюю челюсть и утробным басом, уголовной скороговорочкой громогласно, истерично стала поносить наших подопечных. Коты побросали жратву, расселись под балконом поудобней и, переглядываясь и водя ушами, стали с большим интересом наблюдать это кино на балконе.

— Я ее знаю, — хвастливо кинул своим приятелям через плечо Горацио, любуясь нашей кошкой, — у меня с ней… Было…

Коты посмотрели на друга с уважением и одобрительно покивали, а кошки переглянулись и, криво улыбаясь, ехидно хмыкнули.

— Это кошка моей человеческой женщины, — важно добавил Нельсон, а Сендер поддакнул:

— И моей.

— И нашей, — согласились другие коты и кошки, глядя с обожанием на их женщину, которая вышла на балкон, посмотреть, что происходит.

— Ты выглядела безобразно, — сказала потом мама кошке Скрябин, — ты орала с балкона как… как Гитлер. Как тебе не стыдно?!

Кошке Скрябин было не стыдно. Она еще чуть покусала полотенце и, наплакавшись, всхлипывая и тяжело вздыхая, уснула у мамы на коленях.

А дворовые кошки теперь обзывают кошку Скрябин Жириновским. Нет, как вам нравится — то Гитлер, то Жириновский!.. Дуры все какие-то, уйду я от вас…

Землетрясение в отдельно взятом дворе

Сага о Гурацких

Соседи их боялись.

Гурацкие жили на третьем этаже, над квартирой моих родителей. Смешная пара. Она — блондинка фальшивая, цветом волос, как дворовая собака Альма, ярко-желтая, тощая, всегда в розовом или голубом в свои далеко не юные годы, всегда на высоких каблуках, ходила, перебирая сегментами ног, точно как фламинго по воде. И нос очень похож. И торговала рыбой на рынке. Все сходится. А он, Гурацкий, — чистый вомбат. Толстенький, прижимистый, плутоватый, вороватый, с мелкими бесовскими заплывшими юркими глазками, переваливается на коротюсеньких ножках. Особенно они хороши были вдвоем, в паре, — когда идут куда-то не спеша, ну чисто «дельфин и русалка — не пара, не пара». Она — неспешно и царственно на каблуках костлявыми ногами, складывая и раскладывая их в суставах: ча-а-ап! ча-а-ап! И он рядом — на две головы ниже, петляя вокруг нее меленько и дробно маленькими ступнями, как копытцами: топ-топ-топ! топ-топ-топ!

И все ничего, но Вомбат как напивался, так терял счет этажам. Притащится ночью, бабахает немалым кулаком в дверь к моим родителям и орет своей жене, надсаживается:

— Лы-ыда! Открой, Лы-ы-ыда! Па-хара-ша-му прошу, Лы-ы-ыда! Старая ты шкапа!

И папа мой всегда выходил и гнал Вомбата Гурацкого на этаж выше, к нему домой. И там уже гастроли продолжались с участием всех Гурацких с другой стороны двери:

— Лы-ыда, открой, Лы-ыда! Ты — шкапа! Убью! — басом вопил пьяный Гурацкий.

— Сам козел! — дерзко пищала из-за двери Фламинга Гурацкая.

А дальше весь дом закрывал детям уши.

Такая семейка.

И деточки у них под стать.

Мальчик на зайца похож, низкорослый, прыгучий, ходил с подскоком, наверное, думал, что так он выглядит выше. И когда папа Вомбат его лупил, орал, как заяц, вот так:

«Ньга-а-а!!! Н-н-ньга-а-а!!!»

Когда Заяц Гурацкий повзрослел, тут же завел собственное дело: сбил из фанерных ящиков киоск. Переносной. Назвал «Дикая орхидея». Продавал там сигареты, чипсы, пиво. Солидное, словом, дело. Обычно стоял с ним у вокзала. Когда милиция гнала (он ведь нигде не был зарегистрирован, налогов не платил), Гурацкий, который Заяц, переносил киоск в другое бойкое место. А что его было переносить — поднырнул в него, в киоск, надел на себя и понес. Идет директор «Дикой орхидеи» в будке, как в пальто и шляпе, в будке киоска — будка хозяина, а рядом жена семенит — бухгалтер и экспедитор заведения «Дикая орхидея» с клетчатым баулом, где весь товар, и на поводочке неперспективная маленькая криволапая худенькая собачка Дозор, типа охрана. Штат, че! Не просто так.

А дочечка у Гурацких на козу похожа, глупенькая и довольно бодливая. Она как-то в школе еще подписывала тетрадку по английскому языку, грамотная. Написала не Sveta Guratskaya, а Sveta Duratskaya. В классе даже не смеялся никто. Это ж не юмор. Это правда. Так про Козу. Она получилась больше специалисткой по мужчинам. Она мужей меняет. Идет по своей улице с новеньким и знакомит всех: «Познакомьтесь, это мой муж». А через неделю ведет свежего, демонстрирует, как вновь приобретенное домашнее животное: «Познакомьтесь, это мой муж». И все стесняются спросить, куда те деваются, прежние, может, она их ест?…

Словом, бойкая семейка!

И вот сыночек, который Заяц, аферист, изловчился родительскую квартиру продать — во-первых, без ведома родителей и сестры, во-вторых, дважды. Сменил замок, ключи забрал, а сам в Германию удрал — как-то проворно оформился по турпутевке и остался там непонятно как. Заяц теперь типа бюргер. И когда наутро после его побега у входа в проданную квартиру собрались четыре семьи: заячьи родители Гурацкие, которые только из села своего родного приехали, Света Дурацкая, которая Коза, с очередным новым мужем на веревке, семья, купившая квартиру первой, с двумя шумными подростками, близнецами-футболистами, двумя собаками и клеткой с жако-попугаем (а как потом этот жако всех матом крыл! Вежливо кланяется — и матом, опять кланяется и опять посылает мастерски, артист!) и второй покупатель, грозный мужик Миша Чеботарь — дальнобойщик, кулак-кувалда, с женой соответствующего ему формата и такой же тещей, лютой, большой и горластой, — ох, тогда дом залихорадило, затрясло и зашатало, прямо как во время землетрясения. Потом в той злополучной квартире за несколько месяцев кто только не был: и участковый, и следователи уголовного розыска, и прокуратура, и понятые, и любопытные, и группы поддержки со всех четырех сторон, все агрессивные, но с разной степенью бесноватости — уже колотили друг друга — крики, лай, плач, визг, свист, выстрелы, топот, грохот… Жители дома все в этом подъезде, как на фронте, — домой и из дому — короткими перебежками, пригибаясь и виляя, чтоб не получить рикошетом или за компанию.

Cтарый Гурацкий как-то из этого конфликта незаметно выпал, хотя практически всю жизнь в этом доме прожил, он просто ведь был пьющий — и у него из этого безвыходного положения, в отличие от других фигурантов, был свой простой выход. В запой.

И вот они все разобрались, а на самом деле никто ни в чем не разобрался, но как-то наша мэрия подсуетилась и надавала всем сестрам по серьгам за нелегальные сделки купли-продажи. А на младшего Гурацкого, который Заяц, дело не завел разве только очень ленивый, и подали на мошенника в розыск, прямо в Интерпол.

Глава же всего этого зоопарка, старый Вомбат, не стал отказываться от своих привычек, все пил и пил, а что уже теперь — только и пить. Как хряпнет — морда покраснеет сразу, взбодрится, и коротенькие ножки бегом несут его в наш дом. Старый Вомбат себе никогда не изменял и, как старый же конь, перся прямо к моим родителям под дверь кричать:

— Лы-ы-ыда, открой, Лы-ы-ыда! Шкапа ты старая, я тебя счас порешу, открой, Лыда!

И на этот раз его некуда было вести, потому что на третьем этаже вообще жители менялись каждую неделю. То странная молодая семья из трех незаметных туземного вида женщин и одного усатого в халате и тюбетейке. То целая ватага спортсменов с легкими спортивными велосипедами и местными хихикающими девушками ночуют. То три улыбчивые бабушки с гусятами, кроликами, петух на балконе два месяца вопил в полпятого утра, скотина. То вдруг мормоны притащились откуда-то — в белых рубашечках, с чубчиками, уши чистые, прозрачные и розовые. Бодренькие, как будильники, юноши сладкоголосые, строем ходили, спасать нас от чего-то хотели, а сами еле удрали от всего. То вообще какие-то в простынях с веревками на шеях, из-под двери дым вонючий, страшно было в подъезд выйти. Кто вообще всем этим инопланетным людям квартиру сдавал, кто распоряжался, что так четко, как по графику, одни поселялись, другие съезжали, — не иначе младший Гурацкий, который Заяц, из Германии рулил.

А потом Гурацкий-старший, который Вомбат, вдруг проворовался: забежал в кафе, сунул лапку за барную стойку, цапнул выручку — и бежать. И по лестнице поскакал, пыхтя, сломя голову, ноги уносил, следы заметал. Но его официанты, молодые резвые мальчики, сразу же высчитали и догнали, вызвали милицию, и Гурацкого немедленно поселили в другом месте.

Долго их не было видно всех. Гурацкая, которая Фламинго, в село свое уехала и потрясала местных жителей розовыми и голубыми нарядами и каблуками. Гурацкая-дочка, которая Коза, уехала куда-то за границу — там полно потенциальных мужей, не пуганных еще. А младший, который Заяц, пропал вообще. Не слышно, не видно, никто не знает, где и как.

И уже почти забыли о них. И квартира пустовала. И ни шороха оттуда, ни звука.

И только вчера вдруг ночью в родительскую дверь кто-то заколотил. И вдруг это кто-то как заорало на весь дом:

— Лы-ы-ыда, открой, Лы-ы-ы-ыда! Шкапа ты старая! Я ж тебе, Лы-ы-ыда!

Гурацкий вернулся.

Теперь все соседи опять боятся.

Землетрясение в отдельно взятом дворе

Из цикла «Прошлогодний снег»

Когда приходит весна, нас начинает трясти. Это горы. Они стряхивают с себя зимний сон вместе с сухими листьями, обветшалыми городами и нами. Нет, это не каждый год. Карпаты стареют. Они все дольше спят. Но, бывает, вспоминают былые времена, просыпаются, оглядывают все вокруг с недоумением, потягиваются, встряхиваются, и тогда…

— Что-то давно нас не трусило.

— Тьфу! Типун вам!

— Что мне… Розе был сон.

— Оставьте, и вы ей верите?! Розе?! Роза! И ей верить… Я смеюсь вам, Кордонская! Как ей можно верить… Это же вообще! Что вы ей верите?! Зачем?! Вы что, сошли с ума?! Вы заболели? А какой сон?

— Зачем вам?

— Не… не, ну какой?

— Что-то незначительное.

— А что именно, что? что?

— Ну какая-то баба пробегала мимо.

— Пробегала? Куда?

— Бежала куда-то, Роза не сказала.

— Баба и бежала?

— Да, наверное, убегала от кого-то…

— А может, куда-то спешила?

— Наверное.

— И что?

— Пробегала и сказала: «Засиделись».

— Засиделись?

— Засиделись.

— Ну?

— Что?

— И что засиделись?

— Будет трусить. Так Роза считает. Тем более эта скаженная жара в мае…

— Да, не говорите, такая жара! Весной! Сразу такая жара! Паразиты такие! Не дали даже привыкнуть!

— Кто?! Это же природа! При чем тут?…

— Ай, не говорите мне, они все могут. А вы, Кордонская, возражаете, потому что у вас зять — народный контроль.

— Если бы что, он тогда бы точно знал про землетрясение.

— Так он, может, знает, а вы, Кордонская, не делитесь…

— Что?! Вы какая-то ненормальная совсем. То да, то нет. Прямо верю — не верю.

— Хорошо, если вы такая нормальная, скажите, когда же нас будет трусить?

— Ой, откуда мне знать! Такая жара.

— А если рассуждать?

— Ну, если Розына баба пробегала вчера…

— Ай, я не верю! И что?

— Сегодня-завтра… На днях.

— От, Роза, ну аферистка! Я ей не верю.

— А вдруг? Роза сказала, что приблизительно сегодня ночью…

— Оставьте. Все она понавыдумывала.

— А еще приблизительней — с двух до четырех.

— Глупости! Вообще совсем.

— С двух до четырех.

— С двух до четырех… Ай…

Ночью в квартирах стали включать свет. Звонили будильники. Два часа. Быстрый топот на лестнице. Жители нашего дома в спешке покидали квартиры.

Когда все выскочили полуодетые, посреди двора в песочнице, молчаливо и спокойно, с чемоданами, шубами и дубленками, перекинутыми через руку, стояли Кордонские, у которых зять — народный контроль.

Все жители во дворе. Кто с ребенком на руках, кто — с кошкой, у Марика — клетка с канарейкой, у Феденевой — попугай Пьетро из Италии, говорит на двух языках, такой дорогой, ужас! Всего боится. Темноты боится. Шума боится. Мух боится — крылом прикрывается, из-за него одним глазом подглядывает. Орет: «Чао, Оля! Ча-а-а-а-ао!» Гончаровы держат собак на поводках. У Гурина — петух — такая сволочь, в пять утра ежедневно с балкона — ку-ка-ре-ку!!! — орет на весь дом — и два кролика. Тихих. Большая собака Гончаровых от Гурина не отходит, норовит обнюхать, а если удастся, и откусить от гуринского кролика. Дай понюхать, дай! Гав! Ну, да-а-ай! Вот это, пушистое, ароматное, дай кусочек!!!

— Уди! Уди, сказал! Гончаров, забери пса! Забери, а то я его сам покусаю!!!

— Ты можешь, Гурин, ты можешь! Чак, отойди от него, мальчик! Отойди, родной, отравишься еще… Фу!

В окне на втором этаже мелькнуло лицо Брони Михайловны с огромной, в человеческий рост, керамической вазой.

— Мамаша! — закричал в это окно Кордонский. — Мамаша, не отвлекайтеся. — Хрупкая легкая его теща, косматая, как Эйнштейн, опять промелькнула в окне, но уже в обнимку с большим телевизором. — Положите быстро телевизор на диван, бегите быстро-быстро! Бегите в залу держать стекло, ма-ма-ша-а! Сейчас уже будет! Начнется сейчас! Бегите в за-а-а-алу!!!

Теща проскочила обратно мимо окна уже налегке — обнимать горку с хрусталем.

Заскрипели ржавые качели на детской площадке. Тревожно.

— И-и-и-и!!! — кричит Гурин. — Паларию мою забыли!!! (Палария — это шляпа.) Эляна, иди домой, принеси мне паларию быстро. Я не могу идти, — схитрил трусливый Гурин, — кролики разбегутся. И гончаровская собака их сожрет, скотина. Иди ты.

— Так сейчас же будет трусить, Вася!

— А ничо-ничо… Ты бегом — и назад. Я же не могу без паларии. Мне холодно голове. Я ж абсолютно заледеневший стою тут с кроликами.

— Так землетрясение, Вася, будет вот-вот, как же идти? — робко Эляна.

— А ты быстро. Раз-раз! Туда и назад. Кому сказал?! Ну?!

Эляна кинулась за Васиной шляпой, как герой со значком ГТО: «Ищет пожарная, ищет милиция…» Бдительные соседи перехватили Эляну почти у входа в подъезд. Эляна забилась в их руках, как будто горит квартира, а в квартире остался партбилет.

— Эляна, куда?! Вы что?! Что вы его слушаетесь?! Как вам не стыдно, Гурин?! Не бойтесь, Эляна, мы вас в обиду не дадим! — Это соседи.

— Ой, а кто берет? Кто берет?! — пристыженно отворачивается Гурин.

— Вы подумайте, как Гурин плохо к жене относится, вы подумайте. Даже поколачивает. А у нее, между прочим, высшее образование.

— Ну и что, что высшее образование? Может, она училась на одни тройки или, хуже того, на заочном.

Где-то в какой-то квартире что-то громко ухнуло и загремело.

— Ой, кто вышел?! Доктор! Неужели это вы? Какая удача, доктор, что у нас планируется землетрясение. А что вы тут с нами, такой занятой человек? А! У вас тоже собирается быть землетрясение? Ой, доктор, вы же у нас человек-легенда. Так у нас все и говорят: Курицын у нас — человек-легенда. Мы все с вас гордимся, что вы в нашем доме сосед. Какая удача, что объявили землетрясение! Вас же в обычное время не поймаешь, доктор. А вы не посмотрите, что у меня тут выскочило? Вот так вот не видно, а если вот так стать и вытянуть шею влево, вот тут, тут… Вот-вот! О! О! Вам не видно? Не видно? От досада. Наверное, нету. Оно то выскакивает и чешется. То обратно заскакивает, и ничего, поэтому не видно. А вас же в обычное время нет… Что? К вам в поликлинику? А, хорошо, хорошо… А сейчас нельзя? А-а-а… Вам не видно… Ну так мы можем зайти к нам домой, я зажгу все лампочки… А-а-а… Ну, да, землетрясение, да…

Громко хлопает входная дверь. Все вздрагивают.

— Милик! Откуда ты взялся, Милик?! Если бы не землетрясение, мы бы и не знали, что ты еще живешь в этом доме, Милик. Слышал, Ми-лик? Розе про это все был сон. Слышь? Что снилось? Ой! Баба бежала, хвостиком махнула… И весь дом ей поверил. А я уже неделю говорю им, что мыши по крыше топочут и цокают лапами, как орлы, что это не к добру, так мне они не верят. А вчера вообще я видела: целая стая мышей, целый косяк висел у нас во дворе на акации, как сливы висели, я так визжала, так визжала рано утром, так меня назвали сумасшедшей, слышал, Милик? Значит, Роза, траченная на голову, с ее беглой бабой во сне — нормальная, а я, прямой перепуганный очевидец мышей на дереве, я — чокнутая. И на тебе — вот оно, сейчас будет землетрясение. Так кто прав? Розина баба или мои мыши?

— От этот Кордонский… Посмотрите, какие у него чемоданы. А шубы! Он взятки берет, а поймать не могут.

— Как это, не могут?!

— А никто не верит. Он залезает на дерево в парке, второй залезает на соседнее дерево и с дерева на дерево передает деньги. Тот дотягивается и передает. Тот передает, а этот берет. С дерева на дерево, с ветки на ветку. Представляете себе эту жалобу в милицию: «Кордонский залез на одну березу, я — на вторую березу…» Посмотрите на Кордонского. Кто же в это поверит?

— Лиля, вы заметили, что Манечка уже не живет со своим мужем Геной?

— С чего вы взяли?

— Ой, не смешите меня! Манечка с ребенком выбежала, ее мама-папа вышли, болонку вывели, овчарку вытащили, кошку вынесли, хомяка, черепаху… А Гена где?

— Ну, может, он не захотел выйти… В такой компании…

— Гена? Этот трусливый Гена не захотел?

— Он не только трусливый. Он еще и ленивый…

— Не смешите… Его просто здесь нет, в этом доме. Он просто здесь уже не ночует. Он здесь просто уже не живет.

— Манечка! А что такое? Что, нету Гены? На дежурстве… А-а-а… Слышите, Лиля? Он на дежурстве. Так тяжело работает, бедный мальчик. Знала бы его мама. Тянет всю семью. И Маню с ее ребенком, и Маниных маму-папу. Животных этих всех. Корми, лечи. И все он, Геночка, все он тянет на себе! Уже по ночам работает…

— Гриша, не кури! Не кури ночью, Гриша! Ой, Гришенька, смотри! Люся Мардалевич вышла, а?! Землетрясения боится. И как она тебе, Гришенька? Что же ты сейчас не ставишь мне ее в пример, Гриша? Не бойся, Гриша. Не бойся. Это действительно Люся. Нет, это косметическая такая маска, зеленая. Она в ней спит, в этой маске. Ой, я умру сейчас! И в бигуди. Ну, как тебе, Гришенька? Теперь она тебе не так сильно нравится, а? Ты смотри-смотри внимательно, из чего красота состоит. Натуральная, природная красота, как ты, Гриша, говоришь…

— Ну что вы, Лиля! Не слушай ее, Гриша, вы знаете, как она за собой следит? Она же лишний раз не улыбнется, чтобы морщин не было. По утрам делает гимнастику цигун, кушает только серебряной ложечкой и только натуральные продукты. Утром стакан воды с медом и лимоном. Контрастный душ. Растительная диета. Одежда только из непальского хлопка, только натуральная. Телевизор не смотрит, газеты не читает. Не курит, не пьет. Спать ложится рано. Встает на рассвете. Проращивает пшеницу… Какая воля! Вы подумайте, какая сила воли! С ума сойти…

— Короче, одна хочет остаться. Одна на всей планете. Все помрут на Земле, сдохнут все, а она останется. Одна. Вот тогда будет жрать, пить что попало, телик смотреть, газеты читать… И курить! Вот тогда уже она накурится!

— Соседи, а где же Роза? Почему нет Розы? Она что, спит? Роза спит?! Так! Спокойно! Все спокойно!!! У-жас!!! Сейчас же будет землетрясение! Она же такая рассеянная! На нее, наверное, что-то упадет! Что-то навалится, наверное. На нее, наверное, упадет шкаф! Ой, люди! Ой!!! Ро-за! Ро-о-оза!!! А ну-ка давайте все кричим! Вон туда, в то темное окно на седьмом этаже.

И все, кто во дворе, люди, животные, птицы, насекомые:

— Ро-о-оза! Ро-о-оза!!! Чао, Оля, чао! Ку-ка-реку!!! Гав-гав!!! М-р-р-рмя-а-ау!!! Ро-о-оза!

— Все, хватит орать! Надо заходить и досыпать. Завтра всем на работу. Тем более Кордонские уже зашли. Значит, уже нечего ждать. Идемте и мы.

— Доктор, так я завтра зайду, доктор? Может, как раз завтра, если повезет, у меня оно выскочит?

Еще немного постояли во дворе, повозмущались, как можно верить слухам, как можно… Побрели в дом. Опасливо. Уставшие. Пошли досыпать. Навстречу всем, кто входил в дом, по ступенькам в панике во двор бежала сонная Роза. Кто-то все же позвонил ей в двери, позаботился, чтоб она тоже недоспала. Светало…

Дни времени (продолжение)

Орыся Григорьевна

На губах ее красная помада. Красная, огненная, как дракон. Как три красных огненных дракона. Как огонь из трех голов красных огненных драконов. Это как будто была последняя помада на планете, последняя. Иначе она бы ее так не берегла. Это бывшая жена двоюродного брата бывшего мужа моей подруги. Она была у них там в гостях и кушала. Нет, она не ела, не жрала, не обгладывала, не точила, не хомячила, не трапезничала. Она кушала. Выворачивала губы юбочкой. Такой японской… крышей… Как эти крыши называются? Выворачивала губы с последней помадой на планете, и из этой вот юбочки, из-под японской крыши, вылезали зубы. И вот этими вот зубами она кушала. А остальное на лице берегла. Особенно губы в помаде, последней на планете.

И бабушка бывшего мужа моей подруги сказала: «А от мине она наравицца…» И ведь все молчали, просто заворожено следили, как она кушает зубами, экономя губы. А бабушка сидела-сидела, смотрела на нее, на нас, потом опять на нее и вдруг с вызовом подтвердила в тишине: «Да! Наравицца!»

Персонаж, или Дама под шубой

Вот я вам скажу, что на каждом шагу, просто каждую минуту я встречаю персонажей. Но они сами о себе не расскажут. Ну вот, например, позавчера мы были на творческом вечере одного модного поэта. В фойе — странный люд, всякие: и очень сомнительные девушки, почти голенькие, и толстяки с цепями, и старики суровые, злобные, в вышитых сорочках под коричневыми картонными пиджаками. И Аркадий, мой муж, говорит: «Сколько умалишенных». А я ему говорю: «Почему это? Это не умалишенные, это персонажи…» А если о них написать, так они еще и возлюбленные, прекрасные, восхитительные и неповторимые. И ведь что хорошо — они селятся рядом со мной, тесно, не соблюдая никакой прайвеси. Ну смотрите, перед началом вечера бродила по залу женщина… В зале жарко, а она в шубе с чернобурочьим воротником, в норковой шапке, ей лет под семьдесят, а то и больше, и что прекрасно: из-под шапки — две косички с декоративными резинками, как моя пятнадцатилетняя Линочка носит. С бабочками. Вот она, эта дама, ходит, ищет, куда сесть… И что? Натыкается на мой открытый заинтересованный взгляд, потому что другие глаза опускают, прячут, отгораживаются. И она, эта с косичками, прямым ходом кидается ко мне во второй ряд, отталкивает Аркашу, моего мужа, идет по моим ногам — я с краю сижу, а муж мой еще стоит, и она уверенно бухается рядом. И располагается как у себя дома. Раскладывает по спинкам кресел и моим коленям свои манатки — ужасную лису-воротник с головой, лапками и хвостом, большую сумку, перчатки, огромный шарф-палантин — и уютно уваливается на меня своей шубой. И весь вечер разговаривает. Сама с собой. Спорит, задает вопросы, сама же и отвечает. И даже жалеть ее нет надобности — ей комфортно. И у нас с ней на втором ряду ну так интересно вечер прошел, гораздо увлекательней, чем на сцене, где поэт завывал про нацию и свободу (а я его еще верным коммунистом помню). И стая провинциальной попсы в блестках, и одна известная киевская актриса, пафосная, величественная, не подготовившись, забыв про поэта-юбиляра и зачем вышла, в деталях и проникновенно рассказывала о себе, давила слезу и никак не могла закончить свое выступление, и вульгарная, боевой раскраски девушка открывала пасть под фонограмму и отплясывала, виляя по сцене так, как будто в нее целятся и она должна уворачиваться, чтобы спасти свой талант для народа, для людей. (Для вассс, людзи!!! Гдзе ваши руки?! Я не вижу ваших руук!) А в это время я, затаив дыхание, слушала свою соседку… Она сосредоточенно сдирала ногтями с ногтей ярко-красный лак и говорила-говорила-говорила… Негромко. Не останавливаясь. Исчерпывалась одна тема, дама плавно переходила на следующую. Очень ярко была накрашена. И на пальцах мерцало старое золото и бриллианты, пять разных. И надушена была не китайской или болгарской подделкой, а уж явным Шисейдо. «Benefians», наверное. Ну, словом, если бы не бедная лиса и манипуляции с красными ногтями, это был бы один из самых интересных вечеров в моей жизни. Из ее беседы я поняла, что всю жизнь она просидела секретаршей в приемной обкома партии или исполкома, что муж ее — о-го-го и что золото на пальцах — это не муж, который — о-го-го, а несколько других, которые были еще более о-го-го, чем муж. И что все, кто на сцене, ее мизинца не стоят. Позалазили тут!

Ну вот. И ведь с ней эфир не сделаешь, с этой прекрасной дамой под шубой… В плюшевых золотистых штанцах, как потом оказалось. Персонаж.

Пришлось делать репортаж с поэтом…

Исключение Мотя

Вчера был тяжеловатый день какой-то. Выяснилось, что из шестнадцати человек, которые играют в новогоднем представлении, есть только семь. Это если еще не считать, что из семи вокалистов было только четыре. Но мы все равно играли новогоднее представление. Все-таки пришли родители, бабушки, дедушки, крестные и, прижав руки к груди, покачивая головами, цокая языками, восхищались своими детьми. Собственно, дети могли вообще ничего не делать, а просто стоять нарядные на сцене и махать рукой родителям в зал. Или не махать, а улыбаться. Тоже считалось бы, что это прекрасно.

У меня в студии театра «Трудный возраст» есть мальчик Мотя. Мотя — исключение. Ему шесть с половиной лет, он высокий для своего возраста, полноватенький и очень умный. (Люди говорят, слишком.) Ужасно медлительный, зубки вперед, и хронический насморк. Его мама Рена — по-моему, она уже профессор, если еще нет, так будет, и понятно, в кого Мотя такой, — привела осенью ко мне мальчика и говорит: «Ну можно он у вас в театре будет, он так хочет. Ну как исключение, а? Тем более его никуда больше не берут, он… он, как это сейчас говорят… — Рена поправила очки, точь-в-точь как Мотя их поправляет каждые пять минут, и сказала слово так, как будто оно иностранное — вот так: — tormoz».

Я совершила над собой усилие и его взяла, исключение Мотю. Во-первых, я сразу увидела, что он не сценичный, не артистичный, никакой не актер и не будет, но он славный, интересный человек, личность, и этого было достаточно.

Чтобы вы поняли, кого я взяла, вот несколько фактов.

В мороз четырнадцать градусов Мотя после репетиции надел в гардеробной пальто, шапку и ушел домой. В балетках. На репетиции он приходит за час-полтора до начала, чтоб не опоздать. И ошивается по всему центру, пристает к людям и задает вопросы про белых карликов. Директор центра ему как-то ответил, что концерт лилипутов уже был. Тогда Мотя сказал, что это не про лилипутов, а про космос.

Однажды вечером на репетиции театра — там, где студенты и взрослые, — я вдруг обнаружила его сидящим в репетиционном зале в углу.

«Мотя!!! — заорала я. Было уже поздно, темно. — Мотя! Ты что здесь делаешь?! Почему ты не пошел домой еще четыре часа назад?!»

И Мотя поправил сползшие на нос очки и ответил: «Я задумался…»

Я схватила телефон, звук отключаю во время репетиции — там было семнадцать звонков от Мотиной бабушки.

Вчера Мотя в красной рубашечке, в очках, в соломенной шляпе с прутиком (он играл ленивого и толстого пастуха, который бранится с коровницей строгою)… У него одна строчка в представлении, одна всего! Этот Мотя пришел за два с половиной часа, нет, за два часа и тридцать пять минут до начала представления и съел мой мозг. Аккуратно отрезая понемножку, по мааааленькому кусочку и тщательно прожевывая. Он повсюду ходил следом за мной и спрашивал разные вопросы. Например: «А я правильно одет?», «Такая должна быть шляпа или загнуть?», «Воротничок пусть будет или застегнуть?», «А наш концерт сегодня или это репетиция?», «А можно я весь стишок расскажу сам? Я знаю, слушайте: вот дом, который построил Джек…» А на вопрос, а как же остальные, они тоже хотят, он ответил, что ну пусть выйдут и постоят со мной рядом. А потом и поверил в то, что он будет читать все сам, и ходил спрашивал, так ведь Джон уже переодевается, как же быть, он что, тоже выходит? Он тоже будет участвовать? И я от него спряталась. Честное слово — усадила его в кулисах, а сама удрала. И он пошел искать. Короче, когда он чуть ли до Интерпола не дошел, я объявилась сама, потому что вопрос, а где Гончарова, ее ищет Мотя, повторялся чаще, чем «С наступающим Новым годом». И когда я трусилась в кулисах, наблюдая какой-то очередной провал моих актеров, он подергал меня за рукав, чтобы задать еще один вопрос, я чуть не потеряла сознание. И я собрала свою волю в кулак и спросила, что, Мотя, ты хотел спросить… И он спросил, верю ли я в то, что он не брал Юлин пенал. (Это было в сентябре. У Юли пропал пенал, и склочная Юля обвинила всех, в том числе и меня.) Причем это надо слышать, как Мотя задает вопрос, — он задает его НЕ ТОРОПЯСЬ, задумываясь, экая, поправляя пальчиком очки… Так вот, когда он уже стоял в цепочке актеров, которые, взявшись за руки, должны были выйти на сцену, уже заиграла музыка, он вдруг отцепился, поправил очки и спросил: «А на каком языке выступать?» И хотя говорят педагоги, что нельзя иметь любимчиков в детском коллективе, я — слава небесам, не педагог — люблю Мотю больше всех. Я его просто обожаю. Он, маленький Мотя, — мой друг, один из лучших собеседников в моей жизни. Мотя — мой любимчик.

* * *

Первый вопрос в студии театра «Трудный возраст»: «Что вы читаете?»

Называют в основном книги, которые я настойчиво рекомендую: Драгунский, Драгунская, Коваль, Бруштейн…

А мальчик прекрасный Андрей Ш., двоечник, забывака, врун, хулиган и клоун, в общем, классный пацан, сказал, что как раз сегодня окончил читать «Рубаи» Омара Хайяма.

Владка, почесывая затылок, посопела и спросила: «А как называется тот рассказик, где Герасим котика потопил?»

А Мотя, обожаемый мной, маленький профессор Мотя, читает книгу о происхождении Вселенной. Если не ошибаюсь, Александра Гордона.

Чтоб не путать

Подрабатываю репетиторством. Из села Костриживка ко мне ездит ученица Богдана. В одном из устных сочинений описывает двор своей бабушки. Почему-то начинает с ведра. Говорит: «Во дворе моей бабушки есть ведро. Там есть ведро и лавочка под яблоней. Осенью яблоки падают прямо на стол. И мы складываем их в ведро. Поэтому ведро нам очень необходимо. А еще там есть корова, свинья и лошадь».

«Ну, и как их зовут?» — спрашиваю.

«Ну… — вдруг смущается Богдана. — У дедушки плохая память. И чтобы не путать, он всех — и корову, и кобылку, и свинью — называет одинаково».

«И как?»

«…Эм… Марианна. Ну… Это дедушка… Чтобы не путать».

«Аааа. Видимо, по этому же принципу вы выбрали себе и репетитора по английскому языку».

Про это

Однажды я ночевала в старинном австрийском доме, в квартире жены маминого брата. Ну, тети моей. Там был такой замечательно скрипучий паркет. Ходишь, а он мягко отзывается. Как будто с тобой разговаривает дом. И вот я легла спать, и была в комнате совсем одна, и дверь плотно была закрыта. И глубокой ночью внезапно проснулась от какого-то неясного шороха. А потом услышала легкие шаги. То есть то самое отзывчивое мягкое поскрипывание паркета. В комнате никого. Только я. И ЭТО. Все ближе и ближе… скрип… скрип… скриииип… И прямо рядом с моим диваном, прямо с изголовьем, ЭТО остановилось… И стояло.

Я с тобой прощаюсь навсегда

Детали и нюансы — мое все.

К чему это я? А, вот: мне надо было сделать интервью с губернатором одной из областей Украины. Он поручил своему пресс-секретарю со мной связаться. Интеллигентная девушка под большим секретом поделилась со мной великою тайною — номером мобильного телефона его сиятельства. И я позвонила. И вместо гудков рингтона я услышала… шансон. Что-то липкое, душное, кабацко-тюремное: «…я с табой пращааааюс навзегыдаааа…»

Как вы понимаете, материал я так и не сделала.

Кстати. Тут у власти сейчас один персонаж — начинал сцепщиком у тракториста, потом заочно окончил кооперативный техникум, стал управляющим ресторана, писал в распоряжениях через угол листа размашисто: «Ув кассу. Кассиру! Аплатить мнясо!» Но был он ловок, изворотлив, сменил четыре партийности, три жены, карабкался, лез, предавал, бросал, кидал, переступал через людей и судьбы. И, как водится в таких случаях, быстро вырос.

Вчера при случайной встрече сказал:

— Спешу на сессию. Сегодня там будет ПОЛНЫЙ АНШЛАГТ.

Аншлагт. Полный аншлагт.

Кстати. Мне бы только повод посмеяться.

На днях в кофейне ждала свой чоколино и видела интересный сюжет по ТВ. Какое-то совещание мелкопоместных князей, и камера сзади наезжает на президиум, где тот самый губернатор и сидит. И вот камера едет-едет, на экране — спины, спины в темных пиджаках, затылки, затылки, затылки… И все в склааадках! Ну чисто шарпеи!

Дальше-то можно было уже и не смотреть. Оператор Саша, вы — гений.

Есенин и Румыния

Останавливается машина, буквально с визгом тормозит, я бегу в гости к своим детям, и как раз только перебежала дорогу, а тут машина с дипломатическими номерами. Ага, думаю, точно на таможню. Из машины водитель выскакивает, такой холеный и бойцовый. Спрашивает, как найти улицу такую-то…

Ага, вспоминаю, точно на таможню, и спрашиваю: «А… в какой гостинице покончил с собой Есенин?»

А он говорит: — А?! Кто?!

А я: — Есенин… Ну… Поэт…

Он: —???

Я: — Русский… поэт… Клен ты мой… Опавший… Березки… В старомодном ветхом… шушуне…

Он набычился недоуменно: —???

Я все еще подталкиваю его к мысли: — И зверей, как братьев наших меньших… Никогда… Это… Не бил. По голове…

Он (догадался наконец): — Ааааа!!!

Я тоже радуюсь: какой молодец, вспомнил!

Он: — Асадов?

Нет, я не свихнулась, я просто почему-то название ресторана «Астория» вспоминаю только так: Есенин — «Англетер» — «Астория». Ну не знаю — такие ассоциации, только так. Иначе не могу вспомнить.

Ну вот.

Я: — Нееет!!! (Я уже начинаю злиться.) В какой гостинице Есенин… это…

Он: — Так Асадов? Не?

Я: — Нет. При чем тут? Наоборот! Есенин…

Он: — А он че, здесь умер? Да?

Я: — Нет.

Он: — А где? (Он отупел, и ему уже не очень надо таможню, ему вообще непонятно что надо…)

Я говорю: — ААА! В «Англетере».

Он: — Аааа…

— Короче, — говорю, — доедете до ресторана «Астория», свернете налево, и прямо, не сворачивая, вон из города, и пятнадцать километров — Румыния.

И он так: — А «Англетер» где?

Я: — В Питере.

Он: — Ааа… ну ладно, я там… я дальше… я потом спрошу…

И даже спасибо не сказал, пятясь, пятясь, залез в свой дипломатический джип и дернул с места. Представляю, через пару десятков метров он видит ресторан и большую зловещую сверкающую вывеску «АСТОРИЯ».

И опять же вспомнила, как мы ехали в Одессу машиной и заблудились в Кишиневе. И я стала ныть: надо спросить, надо спросить. А муж не хочет, у него ведь корона упадет, если он остановится и спросит, «вышиваем» мы по городу, наконец я не выдерживаю, ору: «Останови!», выхожу и попадаю в толпу арабских студентов из мединститута. Выясняю у них все по-английски, они галдят и размахивают своими смуглыми ладошками, сажусь в машину и объясняю, как выехать из города. Мы едем в ту сторону, куда махали студенты, и приезжаем прямехонько… в мединститут.

Так что я не одна такая.

Охотница Надя

Романтичная одна была Надя. Очень романтичная. И хотела любви, как в кино. Чтоб медленно и задумчиво идти по городу, сквозь встречный поток людей и машин, носить в кулачке маленький букетик. А кулачок к бюсту прижимать. Чтоб наверняка. Или наоборот — чтоб бежать по берегу моря, разбрасывая пятки, и хохотать. Ну и ветер там чтоб. Длинные волосы чтоб развевались в правильном направлении, челка гладенько, остальное назад по плечам. И однажды эта самая Надя с филфака, высокая, тонконогая, с лицом немецкой куклы — зубки врастопырку, жесткие густые волосы, — вдруг весной перед самой сессией влюбилась в водителя троллейбуса. Не то чтобы сразу, нет… Она как-то стояла на остановке, ждала своего Игоря по кличке Сало. Не потому, что он был толстый, а потому что Сало — фамилия. Ждала Сало и разглядывала всех вокруг. Троллейбусы подходили, людей на остановке почти не было, и водители в открытую дверь ей кричали: «Девушка, чего ждете? Садитесь уже!» Ну потому что она же хорошенькая, молодая. И кофточка на пуговичках, и топорщится везде. И хотя букетика у нее на груди нету, а впечатление, как будто он есть — такой у нее, у Нади, взгляд, как будто у нее букетик в кулачке, а кулачок к груди прижат. Но в основной своей массе водители троллейбусов какие-то безликие. И подозрительные. И мужиковатые. Такие иногда молодые, а уже ужасно неряшливые и склочные. «Оплааачивайте проезд! Оплааачивайте!!! А то сейчас как придет контролер!! — пугают. И еще милицейским голосом: — Приготовьте ваши проездные. Льготные документы прошу предъявлять в развернутом виде».

Противные.

И вдруг она смотрит, идет еще один троллейбус. А там водитель сидит. Он такой молодой, легкий, патлатый, в красивых стильных очках, яркой клетчатой рубашечке. И шляпа — стетсон. Ну вообще! В смысле — водитель. Не троллейбус же. И что? И все.

Надя теперь все свободное время проводила на троллейбусной остановке — изучила время его смены, стояла в холод и зной, ждала, когда подъедет его троллейбус. В разговорах с девочками называла его Драйва. Со скучающим видом заходила, вся как струна, нарядная, причесанная. Садилась или становилась так, чтобы он видел ее в зеркало, ну, конечно, чтоб она его видела. Он заметил. Стал на нее заглядываться. Однажды, когда в салоне было немного народу, перегнулся, когда она уже выходила, и что-то спросил. Она не расслышала что, но сердце от радости выскакивало. Потом Драйва стал здороваться. Махать приветственно ей в зеркало. Она подходила прямо к его кабинке, там стояла. Он иногда ждал, когда видел, что она бежит из университета. Пассажиры кричали: «Водитель, чего мы ждем, поехали уже», а он ждал. Она запыхавшись забегала в салон через переднюю дверь, он смотрел в своих роскошных очках дымчатых. Иногда он, завидев ее в салоне, говорил в микрофон: «Оплачивайте проезд», «Девушка в белой кофточке, вы уплатили за проезд?». Понятно, что их обоих это волновало. И в мыслях уже чего только не было. Однажды он вообще спросил ее, когда она выходила из троллейбуса: «Когда за вами заехать?» — «Куда?» — испуганно переспросила Надя. «Ну, сюда, в университет», — ответил Драйва. Наде почему-то привиделось, что Драйва едет за ней в село Щербинцы прямо на троллейбусе. И наконец он спросил, что она делает в воскресенье. А на воскресенье она обычно ездила домой к родителям. И она ответила: «Я? Останусь в общежитии и буду готовиться к экзамену». И он сказал, что можно готовиться к экзамену и на природе, например. И пригласил ее провести воскресенье на пляже у реки Прут. Ну и напрасно. Она как идиотка несколько дней на крыше общежития жарилась, чтобы на пляж прийти уже хоть чуть-чуть загорелой. Денег заняла, купальник купила новый. И когда в воскресенье он ждал ее, такой обычный, в каких-то старых шортах, без своего стетсона и, главное, без своего троллейбуса, мальчик с кривыми тонкими ножками и шея красная… Стоял обыкновенный на остановке, еще и чуть ниже Нади, и голос какой-то булькающий — в троллейбусе она и не заметила — и противно шепелявит. И зуб железный.

Она сказала, что ей учить надо, и что она просит прощения, и что никак не может, потому что…

Словом, догадался он. И с того дня она пешком стала ходить. Ей было недалеко — три остановки. И по этому маршруту, даже когда надо было, старалась не ездить. А потом кто-то вдруг сказал, что его в армию забрали.

А Надька решила для себя, что романтика — это, конечно, хорошо, но надо и о будущем думать. А романтику можно и отложить. И вышла замуж за директора топливного склада. Ужасно носатого.

Кстати, сейчас она в областной администрации работает, завотделом. Так вот, она вдруг вспомнила, что ужасно романтична. И что времени мало осталось для романтики. И влюбилась. В Олега, мужа моей знакомой. Ну по уши влюбилась. Названивает ему, встреч ищет. Караулит его. Так же настойчиво и целеустремленно, как когда-то охотилась на Драйву, водителя троллейбуса.

Вечер встречи с выпускниками

Мы встречались с одноклассниками. И я вспомнила, как учительница одна шлепнула моего Аркашу по макушке и сказала: «У тебя тыква вместо головы. Тык-ва…» И весь класс рассмеялся. И учительница нахмурилась, закинула голову и мечтательно затянула: «Что вы смеетесь? Зачееем… Я вот мечтаю, чтобы однажды ко мне на урок пришел Т. (Это фамилия была такая у моего друга Аркаши, Т.) Чтобы Т. пришел ко мне на урок нарядный, в выглаженной рубашечке и чтобы у него на плечах была не тыква, как сейчас!!! Не тыква!!! А что, ученик Т., чтоооо?!»

Аркаша потупился.

И Света Кучер, ябеда противная, с готовностью ляпнула:

— Карета, Анна Пантелеймоновна!

Она — бард

Она — бард.

Она — бард! Сама песни пишет. Про горы там, про печальную любовь. И поет голоском нежным. Гениальные у нее песни. Но есть одна хорошая, про трембиты…

Она рассказывает.

«Едем с мужем на концерт. Я полдня в салоне провела, еще и неделю наряд продумывала, собирала, покупала. Все в одном тоне, все элегантное, милое, женственное. Наряд, на который сама же и заработала, — тупой перевод какой-то делала на немецкий три недели, чуть не чокнулась, чуть не ослепла вообще. В этот же день еще успела обед приготовить, в доме убрать, холодильник продуктами забить, мужу костюм погладить, рубашку новую и галстук купить. Он такой сидит в машине, рожа холеная, гладкий, руки ухоженные на руле, манжеты из рукавов пиджака элегантно запонками посверкивают. Благоухает „Булгари“. И я рядом, нарядная, праздничная, без фартука, ему говорю:

— Это… Толь, ты это… Хорошо выглядишь. Так хорошо выглядишь!

А он, глядя перед собой:

— Спасиииибо.

А я на него смотрю и жду.

А он:

— Что?

А я ему:

— Та не, ничего…

И все.

А концерт мой был, кстати, хороший. Все хлопали…»

Вот такое она рассказала…

И другие могут…

Вот сегодня мы едем с мужем в театр…

На потом

Она говорит: всегда, всю жизнь чувствовала, что жизнь будет потом, что то, как она живет, — это еще не жизнь, подготовка, репетиция. Поэтому мебель у нее стояла в магазинной упаковке — на потом. Вещи красивые висели в шкафу — на потом, для особых случаев, которые будут потом, — и все эти вещи постепенно выходили из моды, морально устаревали. А она все перелицовывала и подшивала свою старую шубу. Нет, у нее была и новая — на потом. Она показывала ее при случае гостям — открывала шкаф, доставала, снимала специально пошитый тряпочный чехол. «Ой, — иногда она говорила какой-нибудь редкой гостье, — я же не показала тебе мою шубу». И демонстрировала. И гостья недоумевала: шуба была старомодная, грубая, ну натуральная, но что из этого? Хорошую посуду держали в коробках, а ели и пили чуть ли не из черепков.

А сейчас они на пенсии. Но потом все еще не наступило. Она осуждает и одновременно завидует соседям-ровесникам, что-то вкусное расслабленно жующим на своей итальянской роскошной мягкой светлой мебели без чехлов и покрывал, в новеньких красивых нарядах. Завидует тому, что они вышли на пенсию и все сбережения тратят на путешествия. Что она, ее соседка, все золотые украшения не оставляет на потом, а продает и с мужем едет куда-нибудь, смотреть, гулять и отдыхать.

А она все еще ждет, все еще автоматически выпрыгивает из тапочек, когда ступает на ковер, и он действительно у нее как новенький.

Подорожник

В маршрутке в Одессе. Нарядная, но строгая женщина с поджатыми губами требует: «Остановите у супермаркета».

Водитель: «Там останавливаться нельзя».

«Остановите, — требует нарядная, но строгая женщина, — я спешу. Я очень спешу!»

Водитель: «Я не могу там останавливаться, там нельзя останавливаться».

Она: «Остановите, я сказала! Я вам говорю — выскочу на ходу, если вы не остановитесь!»

Водитель: «Ну хорошо-хорошо, только быстро…»

Притормаживает, еще не остановился, а она уже открыла дверь.

Водитель: «Подождите, только не прыгайте на ходу».

Она кричит на водителя, выпучив глаза: «Вы чтооо?! Думаете, я дура?!»

Водитель (кротко): «Да».

* * *

В маршрутке сидят двое. Она прозрачная, нежная, вся в кудрях. И он — голова бритая, лоб скошенный, почесывается рукой, сжатой в гигантский, довольно грязный кулак. Брови низкие и густые. Словом, внешность характерная — питекантроп нервно курит в зарослях.

Девочка его кормит бананом, дает откусить, он, не глядя на девочку, тупо жует. Она опять дает откусить, как ребенку, он жует. Наконец доедает последний кусок, девочка суетится — куда ей девать шкурку, роется в сумке, ищет пакет. Но питекантроп принимает настоящее мужское решение — нервно выхватывает банановую кожуру и швыряет ее в открытое окно маршрутки.

Девочка нежно и доверчиво заглядывает ему в лицо. А он сидит гордый и молчаливый.

(Может, он и разговаривать не умеет…)

Тут и провидицей не надо быть. И ведь если скажешь ей, что у нее в жизни ВСЕ БУДЕТ ПЛОХО, не поверит.

Соседка Аллочка выходила замуж. И ей все говорили: да ты посмотри, что это, это же чудовище, но она смотрела сквозь говорящего, очарована и околдована.

И вот мы смотрели на него и думали: чем он ее взял? Такую красивую девочку, умненькую, воспитанную, чем?! И в последнюю ночь перед свадьбой ей снится директор ее магазина — Аллочка в магазине работала, — директор магазина Евгения Васильевна в виде Божьей Матери. И говорит: «Не выходи замуж за Юру — ВСЕ БУДЕТ ПЛОХО».

Аллочка долго не раздумывала: мол, это ведь не настоящая Божья Матерь была, а Евгения Васильевна… И потом, все же на свадьбу куплено… И вышла.

И все было плохо…

* * *

Вскочили с мамой в последнюю маршрутку. Все места заняты, стоим. Мама — дама уже не юная. Стоит с трудом, зацепилась одной рукой сверху за спинку сиденья, держится… Рядом сидят две молодушки, чирикают о том, что можно кушать в пост, что нельзя. Одна перед другой хвастаются, как они себя ограничивают. И перечисляют: «Цэ нэ можна йисты. Бо то грих. Весилля граты нэ можна. Бо то грих. Спивати, танцювати не можна. Бо то — грих».

Хотя по ним не скажешь, что они постятся и о душе думают — краснощекие обе, пышные, глазки заплывшие. Чирикают, сплетничают, своих товарок обсуждают и отводят от мамы, вынужденно нависающей над ними, глаза. Проезжаем мимо церкви, молодушки привстают — думаю, ну совесть заговорила, — привстают, неистово крестятся на церковь, шепчут что-то старательно, удобно усаживаются назад и продолжают о своем, о девичьем: можна — нэ можна. Грих чи нэ грих.

«Божевильни танци»

Больше всего на свете я боюсь потерять способность удивляться. Мне всегда жалко людей, которые пожимают плечами и говорят: «Я уже ничему не удивляюсь…» От этой фразы недалеки два основных события — проводы на пенсию и похороны.

Вчера меня опять удивило. Культурный шок напал и сильно надавал по башке. Я попала на конкурс современного танца, в котором принимали участие школьники из 36 сельских школ. Почти все танцы были на одно лицо — дискотека практически: квадратно-гнездовым способом по сцене расставлены девушки, они почти синхронно делали руками и ногами, как будто снимали сливы с нижних веток, — справа-слева, справа-слева — и одновременно очень хотели писать, поэтому мелко перебирали ножками: ой-ой, счас описаюсь, ну и ручками, коротенько так, от локтя — как если бы не ручки у них были, а ласты, — справа-слева… А личики у них «ой, гспадцзи, очень мне это надо», как кто-то писал — «с выражением насильственно попранной женственности». (Или это я писала?…) При этом странная эта статичная композиция называлась «Божевильни танци». Когда ведущие объявили «Божевильни танцы» (для русскоязычных братьев перевожу — «сумасшедшие танцы»), публика зашумела, думала, сейчас кэээк выскочат, кээээк полетят клочки да по закоулочкам. Порррвут тут всех! Нет. Вышли, потоптались, две шаги — направо, две шаги — налево… сделали пальчики рожками — и глазики — вправо-влево этими же рожками… Слушайте, почему такие сейчас дети бесформенные, неспортивные, непластичные, сутулые и пузатые… Особенно девочки… Был там и групповой… этот… ах, да! танец. Например, румба. Но мальчики танцевали так, как будто им сказали: не будешь танцевать — пойдешь в армию, в стройбат, грузить цемент, вот он с перепуганной красной рожей и старается в рубашке с воланами, выделывая неловкие кренделя ногами, не попадая в такт.

Но одна пара… Оооо! Девочка, наверное, дочка председателя сельсовета и, видимо, страшно хотела, чтобы ее можно было выпустить на сцену не по знакомству, не по блату. Другой причины не могу подобрать. В ней было килограммов восемьдесят, и она разбегалась и, громко топая вся в красных блестках, мчалась по диагонали и на-ПРЫ! — ги-ва-ла на партнера, которому, видно, много посулили. И, затаив дыхание, зал переживал — поймает или не поймает, ну чистый экстрим, а не танец.

Ага, еще один… О, был бы у меня ночной клуууб… Вот они бы у меня там… Вы ящерицу видели когда-нибудь? Как один одесский фотограф говорил, яштерица… Так вот — такие четыре: лица суровые и плотоядные, как у яштериц, а попы двигаются так, как будто хвост еще недоотвалился и надо его сбросить.

Но были и прекрасные работы, восхитительные были танцы, ловкие юноши — рваная пластика с крутой оттяжечкой. И лунная походка, и техничные, уверенные, талантливые мальчишки. Были. Но поскольку в три часа дня у меня начинались занятия в театральной студии, то в два часа уже пришел маленький Мотя-исключение и стал меня разыскивать. И разыскал. Ну и мы с ним пошли в репетиционный зал, и, пока собирались остальные, мы разговаривали про сжатие Вселенной. Вернее, Мотя разговаривал, задавал себе вопросы, отвечал, а я слушала и дивилась.

Сейф для граппы

Рассказы про Грыгоровыча

Айне-Кляйне

Наш друг, уважаемый Грыгоровыч, учился в сельхозакадемии на заочном отделении. Учился-учился, лет восемь, наверное. То забудет на сессию поехать, то занят слишком, то решит: «А на шо вона, та наука?» — глядишь — и еще год прошел. Ну, учился, в общем. И понятно, не так чтобы ну очень хорошо. По некоторым предметам — ничего, по некоторым — так себе, по некоторым — кое-как, а по химии — плохо. Его в академии так и запомнили: стоит и в затылке чешет. Все.

И вот диплом, ура, уже ящик водки заготовлен, уже пива, уже догнали, завалили и закоптили кабанчика, уже рыба в озере затаила дыхание — знает, что без нее на этом празднике никак, уже развели огонь в мангале во дворе. А химия-то… Нет оценки по химии. А все потому, что преподаватель — старенький профессор, немец Кляйн. Несовременный. От подарков, денег категорически отказывается, от приглашения в ресторан — тем более, у него убеждения, печень, давление, возраст и жена, большая, строгая и взыскательная Таисия Порфировна Кляйн. Ко всему Кляйн, поскольку немец, страшно принципиальный, чертовски дисциплинированный и чрезвычайно пунктуальный. Химию свою боготворит. Все уже получили свои дипломы, а Грыгоровыч — нет.

— Нэт-нэт-нэт!!! — топал маленькими, тридцать девятого с половиной размера, ножками профессор. — Нэт!

Грыгоровыч мелькал перед глазами каждую неделю с разными подношениями и предложениями.

— Ну что?! — спросили в очередной раз друзья Грыгоровыча, жаждавшие уже обмыть диплом, то есть выпить, закусить и выпить, выпить, выпить…

— Что «что»?… Орет: «Сдафайся!». От немчура…

Нет, ну нормально? Грыгоровыч даже немецкий сдал за третий курс, ну натюрлих сдал, ну! А тут этот, как его называли студенты, Айне-Кляйне, Петр Юрьевич, а на самом деле Петер Юргенович, — уперся и все.

Что делается, а?! Хоть бери да и учи ту химию!

Выхода не было.

Грыгоровыч нарядился и в назначенный день поплелся «сдафаться». Даже учебник подержал. Перед экзаменом. Под подушкой.

— Перитэ пилет! — приказал противный маленький аккуратненький Петер Юргенович, глядя острыми глазками над очками. — Желаетэ стразу? Или путэтэ подготавлифаться? Эсли стразу — плюс одын балл.

— Та шо там, сразу конечно, — как обычно почесал затылок Грыгоровыч, высчитывая, что, если к единице прибавить один, двойки все-таки будет маловато, но хоть что-то.

— Первый вопрос! — скомандовал Айне-Кляйне.

— Э-э-э-э… Эм-м-м-м… Я той, Пэтро Юрич, я ж з комбайна падав, сотрясение, тай всэ з головы повылитало… Вчыв-вчыв. Забув… Памьять!

— Ай-ай-ай-ай! С компайна? Училь. Забиль. Па-а-амят, ай-ай. Ну латно, второй вопрос! — с интересом предложил Кляйн.

— Э… ы… ото… цэ… я ж… От токо щас знав. Пэтро Юрич… — мучительно морщил лоб Грыгоровыч.

— Опьять запыли, малатой челофек?

— Ага, забув, опьять забув, — облегченно согласился Грыгоровыч, — памьять того.

— Ай-ай-ай-ай! Что такое з фами?… Такой молотой, а такая па-а-амят. А трэтий вопрос?

— А трэтий… Так… Я ж його… Я ж… Ничого шо-то не помню. Ничого. Забувся вкрай!

— Что ж это вы фсе запываете?

— А я ж ото, як з комбайна ж впав, Пэтро Юрич, тай памьять…

— Ай-ай-ай. Снаю-снаю…

Кляйн задумался, внимательно и сочувственно глядя на Грыгоровыча, протирая белоснежным платком очки.

— А може, дополнительный, га? — С надеждой Грыгоровыч по-собачьи заглядывал в неуловимые маленькие глазки профессора Кляйна.

— Ну что потелаешь, карашо, — профессор надел очки, встал и закинув руки за спину, зашагал по аудитории. — Дополнительный фопрос. Как. Сфали. Фашего. Деда?

— О! цэ я знаю! — обрадовался Грыгоровыч. — Значыть, мого деда звали Осипенко Павло Грыгоровыч. Отак, як меня же ж. Мы все Осипенки — то Грыгорый Павловыч, то Павло Грыгоровыч… О-о-от… Мий тато, значыть, Осипенко Грыгорый Павловыч, значыть, я — Осипенко Павло Грыгоровыч…

Айне-Кляйне всплеснул ручками, восхищенно уставился на Грыгоровыча и воскликнул:

— Фы поту-у-у-умайтэ, какая па-амят! Какая па-а-амят! Стафлю вам «три», — Кляйн вписал в зачетку «удовлетворительно», подошел к окну и выбросил зачетку в форточку с пятого этажа, где находилась аудитория.

— О-о-о-о… А на улице — дошштик, — сокрушенно проговорил Кляйн, глядя в окно. — Время пошло! — объявил он, сложил очки в футляр, футляр — в портфель и, не прощаясь, с оскорбленным видом вышел за дверь.

Так быстро Грыгоровыч не бегал никогда. Свою зачетку он успел вытащить буквально из-под колес какого-то автомобиля.

Это было лет двадцать тому назад.

Вчера дочка Грыгоровыча заняла первое место на международной научной студенческой конференции с докладом на тему «Последние разработки в области химии искусственных волокон».

Вообще, она лучшая студентка на химфаке. Наверное, память у нее хорошая.

Прыбульци

Вот рассказывает как-то Грыгоровыч (это его так зовут все по отчеству — Грыгоровыч), что вдруг у них дома тараканы появились. Ну откуда ни возьмись. Это еще давно было, когда тараканы были в моде. Это их сейчас днем с огнем и в банках трехлитровых дома держат, как экзотических животных. А раньше — смотри не хочу. Полно. Еще и с соседями можно было делиться.

А у местных здесь как: они ведь, как что-то неожиданное происходит дома, сразу говорят: «Пороблэно!» То есть кто-то наврочил. То есть сглазил. То есть позавидовал и тихонько, исподтишка, сделал пакость. Чтоб жизнь медом не казалась. После чего, кстати, принято у нас сочувствовать, жалеть и помогать.

Ну, как-то в чистый четверг, это перед Пасхой, вдруг заходит Грыгоровыч в свою чистенькую выбеленную кухоньку вечером, а там шорох. Как будто четыре солдата шумят. Грыгоровыч все на солдат меряет. Например, купил теще халат и говорит: мол, просторный халат, три солдата поместятся. И вот шорох этот — как будто четыре солдата шумят. Грыгоровыч, он не из трусливых вообще-то. Он сразу за кобуру. Ой, я же не сказала! Грыгоровыч старшиной на границе с Румынией, да. И там, на заставе, практически на краю света, этот самый свет тогда давали на два-три часа в сутки. Было такое время… Словом, шорох какой-то. Грыгоровыч — чу! — за кобуру: мол, щас ка-а-ак стрельну! И фонариком посветил, а эти твари, то есть, как Грыгоровыч сначала подумал, прыбульци (пришельцы, значит), крупные, не местные, вроде как американские даже, размером с жуков майских, усатые, с лакированными спинками, такие солидные, сидят нога на ногу и не очень-то боятся. И глазами светят. Как волки все равно. Неторопливые. Как у себя дома, в Америке. Обустроились. Обжились. Жрут уже что-то, чавкают. Чуть ли не курят.

Грыгоровыч через плечо жене строго:

— Лена! Откудова животные? Только ж все убрали, почистили, побелили.

А Лена заглянула в кухню и ну визжать:

— Та цэ ж пороблэно!

Да, у нас местные так и говорят, что именно в чистый четверг они, тараканы, и мигрируют. Если пороблэно. Да-да.

Год с ними промучились. Год! Никак вывести не могли. И химией морили, и тапочками кидались, и даже по-хорошему пытались — уговаривали. Грыгоровыч как-то под Новый год сел посреди кухни, ладони свои могучие сцепил между коленей и от всей души, как перед новобранцами, высказался довольно убедительно. И сильно. Не помогло. Тараканы плодились, ели, легко сдвигали крышки с кастрюль, пролезали в холодильник, освоили не только кухню, ванную, но и в комнаты стали заглядывать. Не жизнь, а «покой нам только снится». Кот перестал домой приходить. Стал изменять Грыгоровычу с соседом по дому, замполитом, туда спать ходил, там мышей стал ловить, ел там плотно, тарахтел животиком в долгие зимние вечера, создавая уют. Грыгоровыч уже и на Лену свою с подозрением поглядывал — сколько она выдержит и не уйдет ли следом за котом. От него и тараканов. А потом весной уже Лена, отчаявшись, к бабке сбегала на Мальву — есть место одно у нас загадочное, — сбегала туда, и бабка пошептала. И как раз в чистый четверг они, прыбульци, все вдруг организованно построились в колонну по четыре и ушли, громко топая и шурша. Побатальонно. Не так, как в анекдоте, помните: «Хозяин шутит!..»

А через неделю вдруг сосед по дому, с первого этажа (там, на заставе, все офицеры с семьями в одном доме двухэтажном жили), лейтенант молодой Вася, еще даже не женатый — а кто ж за ним в глушь поедет, правильно? — рассказывает утром, славный такой. Откуда-то из России он был, Вася этот. Говорит, что он утром на кухню, а та-а-ам шурши-и-ит… Говорит Вася:

— Тра-а-аканы сидя-а-ат. А-а-агромныя! И кушть просьт.

Так Вася смешно разговаривал. Потому что из России откуда-то. Например: «Да-ай двац ка-апейк». Или вот: «Кушть». Да. Грыгоровыч своим, местным, всем потом Васю переводил: мол, сыдять воны, тарганы, и чекають йисты.

И Грыгоровыч ему честно сказал:

— Это, Вася, тебе порîблэно!

Только не сказал кем.

Ну потом они, тараканы, и вовсе исчезли. Потому что им, наверное, некомфортно здесь у нас, на Земле, стало жить.

Курица Кишинев

Ответ есть на каждый вопрос. Тут важно, кому их задавать, эти вопросы. Да. У меня в жизни такой человек есть. Например, я его спрашиваю:

— Грыгоровыч, — человека зовут Грыгоровыч, — почему ты лысеешь, Грыгоровыч?

Он, почесывая поредевший затылок, отвечает:

— Это правильный вопрос. Сейчас получишь правильный ответ. Я лысею потому, что волосы выпадают, а обратно не вырастают.

Правильный ответ на правильный вопрос.

Грыгоровыч, например, если знает ответ, отвечает неторопливо и обстоятельно. Если не знает, отвечает:

— Грыгоровыч не готов к ответу. Спросишь завтра.

Бывает, что он не готов к ответу годами, и ты свой вопрос или забываешь, или забиваешь в «Гугл», получая пространные, но туманные ответы. Так что все-таки лучше спрашивать Грыгоровыча.

— Грыгоровыч, ты зачем купаешь курицу? (Да, здесь не ошибка. Именно «купаешь», а не «покупаешь».)

— Правильный вопрос, — поднимает палец Грыгоровыч. — Сейчас дам тебе правильный ответ.

«А почему вдруг про курицу?» — спросите вы.

Это правильный вопрос. Сейчас дам вам правильный ответ.

С курицей было так.

Мы весной как-то Грыгоровыча пригласили к себе, но Грыгоровыч сказал, что он не может никуда ехать, потому что должен купать курицу. Не покупать, а купать. Мы тут же нашли повод приехать к Грыгоровычу домой, чтобы посмотреть, как он это делает. И главное, узнать зачем, с какой целью. И как к этому относится сама курица. То есть чтобы задавать правильные вопросы, на которые Грыгоровыч может дать правильные ответы.

Эту курицу Грыгоровыч назвал курица Кишинев. Грыгоровыч, чтобы не путать и не особо напрягать память, вообще называет всех своих домашних животных то ли по названию городов, откуда, например, привез цыплят, поросят или еще кого, то ли фамилиями и именами своих подчиненных-сослуживцев. У него, например, есть курица Дзюмбалюк, курица Таранда, курица Бровары, петух Зина Иванивна, в честь Зины Иванивны, завскладом, корова Москва-Товарная и свинья Теребовля Тернопольской области. А котика своего Грыгоровыч в виде исключения назвал Киркоров Филипп. Ну очень похож потому что — черный, патлатый, драчливый, орет. И нервная система нестабильная.

Грыгоровыч, кто не знает, старшина на заставе. А застава на границе. И хозяйство Грыгоровыч держит, чтоб подкармливать яйцами, молоком и мясом этих задохликов, как он называет новобранцев — обритых, растерянных, перепуганных и всегда голодных.

Словом, мы приехали на заставу смотреть на водные процедуры курицы Кишинев.

Во-первых, зачем.

Все куры как куры — и Дзымбалюк, и Бровары, и другие курочки: снесут яйцо, доложат по форме и гулять, а Кишинев, как объяснил Грыгоровыч, повадилась прятать снесенные яйца и с ними играть в дочки-матери. То есть уселась на них, приговаривая:

— Цып-цып, мои цыплятки, цып-цып, мои касатки, мои желтые комочки, мои будущие квочки.

И ведь хитрая — тихонько снесет яйцо, сядет и сидит, гордая и нафуфыренная. Ну то есть вся такая с торчащими во все стороны перьями.

Вот ему и подсказали: чтобы она яйца не прятала, чтоб на них не сидела, надо ее, эту курицу, в воду макать.

Во-вторых, как.

Это легко. Жена Грыгоровыча Лиля жалуется всем, что Грыгоровыч совсем «с глузду зъихав и на руках носыть усю свою худобу», то есть домашних животных. Оказалось, и правда — буквально на руках их носит. Так вот, Грыгоровыч аккуратно брал курицу Кишинев, нес ее через большой двор поближе к колодцу и опускал в бочку со свежей, только набранной водой. И так держал. На руках, чтобы курица Кишинев не утонула. Кишинев бултыхалась на поверхности, перебирала в бочке своими желтыми когтистыми лапами, энергично шлепала по воде, а вокруг оживленно собирались другие куры и петух Зина Иванивна, злорадно наблюдали за водными испытаниями курицы Кишинев, переглядывались и ехидно-издевательски кудахтали.

— Так всегда в жизни, — на мой правильный вопрос дал правильный ответ Грыгоровыч. — Как только личность выделяется чем-то необычным, как только становится особенной, так сразу собирается толпа и злорадно наблюдает, чем закончится дело. И при этом завидуют, точно ведь завидуют, это я вам говорю, Грыгоровыч.

Да, собственно, не только куры, но и вся застава исподтишка наблюдала, как вокруг колодца в одно и то же время чинно собирается весь птичий двор и все рассаживаются смотреть синхронное плаванье Грыгоровыча и курочки Кишинев.

И курица Кишинев, как объясняет Грыгоровыч, неожиданно вдруг подсела на водные процедуры. И ведь хорошо же на самом деле — жара, петухи ходят потные, с клювов капает, куры роют себе ямы в пыли и в них укладываются, чтобы пересидеть полуденный зной. А курица Кишинев охлаждается в нагретой солнцем чистой воде и шурует по двору потом деловитая, энергичная, бодрая. И до того дошло, что только утром Грыгоровыч на крыльцо — а курица Кишинев ему под ноги, смотрит вопросительно, мол, ну че, старшина, пошли? Скупнемся?

Через месяц звонит Грыгоровыч. Говорит, приезжайте, что-то расскажу. Мы сорвались, конечно. Грыгоровыч, он мастер не только на вопросы отвечать, но и рассказывать.

Оказывается, героическая курочка Кишинев благодаря ежедневным купаниям перевернула всю свою жизнь, повысила иммунитет, яйценоскость и достигла своей цели. Но не дома, а в удаленном от двора районе — устроилась рядом с водокачкой, куда никто почти не ходил, и занялась своими прямыми обязанностями, которыми ее природа щедро одарила: нести яйца и тут же их высиживать.

Конечно, Грыгоровыч удивлялся какое-то время, что его никто на пороге не встречает, никто купаться не просится, но занят был сильно — комиссия, проверка. А как освободился, стал искать. И тут ему позвонили: Грыгоровыч, не ваша ли курочка у водокачки сидит, уж слишком вид у нее независимый, гордый и умный.

Грыгоровыч побежал — по жаре, далеко, устал, взмок. Удивлялся, как его курочка Кишинев туда добрела, какой характер у нее оказался. Ну пришел, а она сидит — похудевшая, возмужавшая, узнала своего товарища по плаванию в бочке, что-то пробормотала застенчиво, глаза стыдливо опустила, кококнула торопливо, мол, вот, старшина, сижу тут… как видишь… высиживаю…

А на спине ее уже два желтых цыпленочка чирикают «мама-мама».

— А така хдэ-э-энька, — причитал Грыгоровыч, — а така змучена… Нихто ж не кормыв, бидненьку…

Стал бегать туда за семь верст, подкармливать.

А на следующий день уже семь цыпляточек. А еще через день — десять!

Вывела она — Грыгоровыч, рассказывая, радостно и с гордостью руками тут схлопывал — семнадцать штук! Правда, выжили двенадцать. Так Грыгоровыч специально в город ездил, на инкубаторную станцию, взял еще цыплят, подложил ей, чтобы было сколько было — семнадцать. Перевез всех во двор, ходит курица Кишинев важная, мать-героиня. И привычку купаться не бросила, взлетает на бочку с водой, ждет, когда ее окунать будут.

И жене, и команде своей прямо при нас, чтобы свидетели были, перед строем на вечерней поверке объявил Грыгоровыч, что, кто эту курочку Кишинев тронет, кто ее тронет!.. Так… Грыгоровыч тут сжимал кулак и гневно им потрясал — он не знает, что сделает.

— Теперь, — сказал Грыгоровыч, — она будет жить на заставе всегда и на самом привилегированном положении. Вопросы есть? — спросил Грыгоровыч. Вопросов не было.

Сейф для граппы

Наш городок принадлежал раньше Австро-Венгрии. И у нас много чего австрийского в наследство осталось. А если австрийцы что делали, то на века. Стояли и будут стоять австрийские дома, а в высоких шикарных квартирах продолжает жить и функционировать такая модная сейчас винтажная сантехника и мебель, ну пусть чуть отреставрированная, чуть подремонтированная. Есть одно учреждение у нас, довольно солидное, богатое, но неприметное. Хотя смотря для кого. Слава о нем, об этом учреждении, существующем уже неполных три века, ну хорошо, два с хвостиком, слава о нем такая, что, сколько его ни пытались ограбить, сколько налетов ни делали, сколько ни вскрывали по ночам — ничего не получалось. А все почему? А потому, что там в углу сейф. И славился он, этот вроде не примечательный ничем, но довольно элегантный сейф тем, что за два века никто не смог его ни вскрыть, ни тем более унести.

Вот что я вам скажу: если швейцарцы славились своими часами, то австрийцы — да, своими сейфами. Сейф этот был австрийский.

И тут вдруг контора эта незаметная переезжает. В здание побольше. Это же событие. Шутка ли, два с лишним века работали в одном месте, а теперь собирай свои манатки и переезжай, это же сколько всего накопилось. Ну вот и стали сотрудники перебирать: что в архив, что списали и по домам разобрали, что выбросили, что раздарили, а сейф… А с сейфом решили так: кто сможет его вынести, тому и ключи дадут, и коды напишут, и, конечно, бесплатно, чего уж. И объявление дали по радио, по телевизору и в газете центральной городской.

Ну тут началось. Едут всякие — и пальцы веером, и тележки всякие новомодные, чтобы мебель возить или там холодильники, и грузчиков с собой по двадцать человек отборных силачей, и автокары… А он стоит, как и стоял, этот сейф. Ну просто на миллиметр не сдвигается.

И вот Паша один, начальник погранзаставы, Данилыч его все зовут, услышал про сейф, так загорелся — ему ведь так надо, а еще и бесплатно. И если личное оружие, документы секретные есть где хранить, то папину граппу — негде. Очень нужен сейф. А то папа как граппу пришлет свежую — водку виноградную самодельную, — как ни спрячешь, пацаны — друзья Пашины: Грыгоровыч, фермер из села, в котором застава, потом Кузьмич один, бильярдист, потом Дима-колбасник — приедут в гости, мол, здоров, Паша, как у тебя то да се… И глазами шныряют, носами шмыгают, сразу унюхают граппу. Она же виноградом благоухает. Или выпросят, мол, не жмоться, Паша, это ж напиток не для одиночества, а для сплочения компании. И выхлебают в два счета. Ну или сопрут… Это же не водка вульгарная. Напиться и песни петь. Тоже мне! Граппа, она… Это же напиток румынской знати! Ее же, папину граппу, надо глоточками… глоточками… И тихо разговаривать. Про жизнь, про то, что и как мама готовит, про несовершенство мира… Граппа — это ведь… Так! Короче! Сейф нужен. Нужен сейф.

Паша человек грамотный: залез в Интернет, три ночи сидел, что-то читал, записывал, рассчитывал. А в понедельник взял с собой четырех солдатиков, самых хрупких таких мальков, один вообще в очках — специально таких интеллигентов отбирал, Паша, он же лицедей в душе, комедиант. Короче, погрузил он свою профессуру в кузов грузового «уазика», повез в ту самую контору. Но, не доезжая, остановился, выстроил своих дохлячков, и шагом марш! — так вошли во двор. А там уже толпа народу — и тотализатор. Ставки делают. Кто кран приволок с собой, кто каменщиков — стену разобрать и собрать (а стены в австрийских домах, я вам скажу, тоже непросто разбираются), ну и кто-то где-то даже выпросил военный тягач. Стоят претенденты, подбородки мнут, брови хмурят, чертежи чертят — плечо высчитывают. Грамотные, ага. Параллельно большие деньги шуршат, прям как на ипподроме. А тут строем входят эти четыре академика. Один в очечках. У народа — реально истерика. Все покидали, руки в карманы, стали комедию смотреть.

Паша наш как ни в чем не бывало отдал команду своим: мол, пока можно оправиться и покурить. Солдатики отошли, а мальчик, который в очках — слышь! — книгу вытащил! И давай ее читать!!! (Все продумали!) С ледяным спокойствием Паша из маленького чемоданчика вытащил дрель. Спросил: можно? Ему в ответ сквозь смех: ага, ну давай, попробуй, и-хи-хи…

Паша общупал боковую стенку сейфа, нашел какую-то точку внизу и дрелью — конечно, с большими усилиями, два сверла сломались (но уже никто не смеялся, затихли все на тот момент умельцы) — сделал маленькие отверстия. И вдруг из этих вот отверстий стал сыпаться чистейший, белый как снег песочек. Сыпался, сыпался… Наверное, час сыпался, и все вокруг тупо стояли, затаив дыхание, и не могли поверить… А Паша потом своим скомандовал: мол, выноси! Эти четыре практически подростка взялись легонько за четыре угла и понесли сейф в абсолютной тишине мимо грузчиков, автокаров, тягача, подъемного крана. Понесли легонько, играючи. А тот мальчик, что в очках, еще и книжку под мышкой зажал свою. Вот смех. За углом погрузили сейф в машину и увезли.

Хорошо он встал, этот австрийский сейф, у Паши в прихожей. И запирался солидно, и коды Паше написали, как вводить, — ну а как же, все как надо, как обещано. Только одного Паша не предусмотрел — песок в сейф уже нельзя было засыпать назад для тяжести. Ну друзья воспользовались этим и подшутили — однажды уволокли сейф. Вместе с граппой.

А потому что нечего жмотиться, Паша! Граппа — объединяющий напиток, и нечего тут графьев изображать: глоточками, глоточками… Тьфу!

Страус Витя Гаврылюк

Страус — птица необычная. Шея как шланг. Сильные длинные ноги. Если сердится, вставит так, что мало не покажется. А сердится часто. И без повода. Зато глаза и ресницы — это совершенство. Они занимают практически всю страусиную голову, поэтому для мозгов там просто не хватает места. Рот его — от уха до уха, и когда он ходит и все разглядывает важно, то вид у него как у не очень умной, но хорошенькой барышни, которая скептически растянула губы, мол, живу как на скотном дворе, а сама принцесса. Словом, страусы красивые. Но на любителя. Ну вот, например, если кто любит, чтобы все у женщин тонкое, хрупкое, но основание большое, пышное и в перьях, то, значит, для них страус — это вообще. То есть чтоб без мозгов, но глаза, ресницы, длинные ноги, большая попа, тоже в эту же компанию. Так что красота страуса — дело вкуса.

Вообще-то его, страуса, научное название в переводе с греческого звучит как «воробей-верблюд». Ну? И каким интеллектом должно отличаться создание с такой внешностью, отсутствием мозгов, гигантским задом, склочным непредсказуемым характером и таким названием? Правильно. IQ — ноль. Абсолютный космический ноль. Зато обаяния — хоть отбавляй.

Ну вот. Есть у нас одно село. Вишенка. Как-то так случилось, что многие уехали за границу подработать, в основном женщины, да и мужиков много уехало. Местную ферму забросили и закрыли. Поля голландцы арендовали под рапс, своих рабочих и технику привозят. Работы в селе не осталось. И собрались как-то случайно все мужчины. На родительском собрании в школе. А потом, чтоб не расставаться, пошли в бар вместе, там посидели, обсудили учительницу новую, пришли к мнению, что удерет, точно удерет. А что? Окончила географический, а преподает и французский, и биологию, и физкультуру… Кто же это выдержит? Хотя, конечно, хорошенькая. Ну посидели, затосковали, кто сердится, кто горюет, по женам итальянским, значит. И тут встал один, самый смелый, предприимчивый, поскольку самый пьяный, мужичок Гаврылюк Павло Грыгоровыч, и говорит:

— А чего даром сидеть квасить? А ну давайте откроем свой бизнес?! Давайте откроем свое… что-нибудь?! О! Давайте откроем стрс… стрсиновую… стрси-инувую ферму. Жены наши из-за границы приедут, а у нас тут типа ферма-миллионер. А наши жены: «Ух ты, ну ни фига себе! Да, да?!» А мы им: «А что, между прочим, можно и тут, в родном оч… очтес… очетестве, хорошо зарабатывать. А не ехать на чужбину до итальянских этих… „феличитов“. Шо „не“?! Ну шо „не“?! Я так давно мечтаю!» А жена мне: зачем, мол, тебе эти страусы, зачем. Вон, куриц разводи. А з них же, з стра… страс-у-сов, и яйца, и перья, и пух, еще что-то, ну и много килограммов диетического выско-ко-усво-и-емого… мьяса!

Короче, когда все утром проспались, кто угрюмый совсем, кто повеселей, стали вспоминать, на что деньги вчера так активно собирали, и довольно много денег. Домой бегали, заначки выгребали. Кто-то вспомнил, кто-то и нет, но было поздно. Грыгоровыч, поправившись с утра, уже уехал в Умань — покупать страусят.

Ну что вам сказать? Хорошие люди там, в Умани, оказались, грамотные. Говорят, не спешите, возьмите самца и парочку-тройку самочек. Не спешите — это очень сложно, страусов разводить.

К вечеру привез Грыгоровыч страусят. Вся Вишенка — все село собралось смотреть. Все двадцать семь человек и учительница географии. А Грыгоровыч важничает: мол, я инструктаж прошел, теперь я буду у вас главный держатель пакетов.

— Это как же? — с подозрением спрашивают инвесторы.

— Страус, — размахивал Грыгоровыч указательным пальцем, — это единственная птица среди всех птиц, у кого есть мочевой пузырь!

— И чего? — испугались мужики. — И чего тогда делать?

— Страус, — продолжал Грыгоровыч, — это птица. Хотя и не летает. Потому что у ней киля нету.

— Чево-о-о-о? — опять спрашивают односельчане. — Чево нету?

— Киля! Ну киля! Как у самолетов. Вот вы мне скажите, самолет может летать без киля?

— Чево-о-о-о? — опять мужики спрашивают.

— Ничево! Ничево не может самолет без киля. Так и страус. Зато он бегает как марафонец. Как газанет — семьдесят километров в час, так на машине не догонишь.

— А чо ж… — скромно отводит взор Вася Белоброд. — А я бы смог. На мотоцикле.

— А че тебе мочь?! Ты кто тут вообще? Ты ж деньги не вносил, Вася. Так что наблюдай со стороны, — рассердились все, кто деньги внес. Хотя непонятно, на кого рассердились. То ли на невинного Васю, то ли на Грыгоровыча, то ли на самих страусов.

Поселили их у Грыгоровыча во дворе. Поскольку он был главным, он ведь уже по страусам стал специалист: знал, чем кормить, как поить, где держать. Не говоря уже про мочевой пузырь. Поэтому, как только начались дожди, все страусята приуныли, и две из трех самочек еще в подростковом возрасте приказали долго жить. А парочка осталась. И все село — все двадцать семь человек — каждое утро ходило на работу, то есть давало советы, как надо их общих страусов выращивать. Короче, всем колхозом поднимали Витю и Зину. Так их назвали. Витя и Зина.

Ну и как в кино.

Прошло. Три. Года.

Верней, два.

И тут весной страус Витя стал танцевать «Цыганочку». И все отводили стыдливо и мечтательно глаза, потому что это он так за Зиной ухаживал. Ну чисто «Цыганочка» с выходом: значит, усаживается на свои ноги длинные, как цыган на колени, голову закидывает и ну плечами трясти. То есть крыльями… Только по груди себя не лупит. А потом как вскинется, как побежит за Зиной. А Зина — дура — хохочет, юбками мотает, верней, перьями своими, и удирает, хохочет и удирает. А Витя бежит и рычит. Бежит и рычит. Ну честное слово, рычит, как тигр. Или там как собака. Носятся эти двое, чисто динозавры-рапторы, как в кино, ногами топают, рычат. Двор у Грыгоровыча небольшой, так они то в один конец двора, то в другой. А все, значит, вкладчики, инвесторы вишневские, держатели страусиных акций, стоят у забора и головами туда-сюда, туда-сюда, как на баскетболе.

Ну признались они — Витя и Зина — друг другу в вечной любви. И снесла Зина сколько-то там яиц. Сколько-сколько… А кто их считал? А как их посчитаешь?! Витя такой оказался примерный семьянин. Он, значит, ногой своей с когтем выкопал ямку. Туда все яйца аккуратно закатил и на них сел. И смотрит с укоризной: мол, а вы-то, мужики, за своими детьми как смотрите?! Вон, по учебе некоторые съехали вообще, музыку пропускают. Тут тот самый мотоциклист Вася, который денег не вносил, пробрался в дом к Грыгоровычу, когда того в хате не было, думал посмотреть и посчитать, а то и спереть одно яйцо или три, когда Витя встанет поесть. И главное, может, страус и знал, что Вася денег не вносил, может, догадывался, а может, просто — что скорей всего — Витя отец хороший. Они оба, и Витя, и Зина, как раз аккуратно кушали, когда Вася залез в гнездо, подбирали клювиком травинки — как все равно принцессы двумя пальчиками, отставив мизинчики, вот так и страусы только клювом, — и откусывали воду из корыта, ну правда — откусывали от воды, а потом закидывали голову. Очень интересное мероприятие. И вот тут Вася-мотоциклист залез. Ну, конечно, потревоженный Витя увидел, что происходит бесчинство и грабеж. И вторжение в его частную собственность. Он сфокусировал взгляд своих прекрасных глаз на Васе, поразмыслил секунды две и побежал. И стал Васю гонять. И опять собралось все село, и опять смотрели захватывающую беготню. Головами: туда-сюда, туда-сюда одновременно. Как Вася только ни петлял, как ни уворачивался, как ни подскакивал, Витя его без всяких усилий догнал да саданул в пятую точку, а еще и клювом в кумпол тюкнул.

И тогда собрали собрание и стали пенять Грыгоровычу, что вот так сопрут все яйца, и у Грыгоровыча будут страусы, а у других не будет. И тогда или пусть он деньги возвращает, или пусть отдаст всем по яйцу. Мол, мы их курам подложим или гусыням или сами сядем, но высидим каждый себе страусенка.

Пока судились-рядились, Витя вдруг приуныл. Стал печален, сонлив, невесел и равнодушен. Самое плохое — перестал бегать, есть и пить. Стоит, покачивается, голову на забор повесил, буквально на забор, глаза полузакрыты, ой-е-е-о-о-ой.

— Вить, — нежно заглядывал Грыгоровыч в лицо страусу.

— Вить, а че ты, а, Вить? — взволнованно топталась рядом Зина.

И все акционеры — Вити и Зины — опять гуртом во дворе у Грыгоровыча, ахают, кто-то даже и всплакнул. А в горах, как обычно, дожди, реки разлились, Вишенка оказалась как на острове: вокруг вода, ни света, ни телефонной связи.

— Надо врача, — требуют вкладчики.

— Надо врача, — волнуется Зина.

— А где взять? — в ответ Грыгоровыч.

— На лодке! — Решительные инвесторы не отстают.

— А кто согласится? В наше село… На лодке… Страуса лечить…

— Есть у меня знакомая, — буркнул преступный Вася, он, конечно, тут как тут со своим мотоциклетом, — она фельдшером работает, живет тут неподалеку. Одна. Плыть не надо…

— Ветеринар, что ли?

— Да нет, нормальная. И потом, птичий грипп лечила, так что в самый раз!..

— Вези! Только побыстрей!!! Вася мигом на мотоцикле сгонял, привез — серьезная, кругленькая, губы поджаты.

Подошла к забору, где Витина голова висит, посмотрела внимательно в полуоткрытые глаза:

— Э! Так у него же депрессия! Стресс, видно, какой-то случился.

— Как это? — испугались все. — Это что такое за болезнь — депрессия?

— А это… — со знанием дела сказала фельдшерица, — …это когда невесело совсем. И все неинтересно.

— Абсолютно все? — переспросили вишенковские.

— Абсолютно.

И все как по команде с сожалением посмотрели на Зину. Мол, что ж ты, а? Супруга, называется! А Зина досадливо схлопнула клюв, мол, ну вот — и тут я виновата!

Опять собрались в бар на совещание.

— Ну что… Витя больной… То есть невеселый, — констатировал Грыгоровыч и, быстро вытряхнув в себя стопку водки, добавил, как точку поставил: — Будем веселить.

— Как?!

— Кто как может! Я, например, могу на баяне. «Гуцулку Ксэню».

— А если кто веселить не умеет? — по-школьному склочно проныл кто-то.

— А если кто не может, того пакет аннулируется. Будем считать, что твой лично Витя пал. То есть сдох. А нашего мы будем радовать, лечить и утешать.

И началось.

Самодеятельные артисты сменяли друг друга у забора Гаврылюка. Во двор не заходили, потому что Зина была резко против и ревновала. А ревнуя, вскакивала с гнезда, догоняла, сильно кусалась и клацала клювом, как крокодил, и еще лягалась больно.

Так вот, все там из кожи вон лезли: кто на сопилке играл, кто песни пел, сам Грыгоровыч на баяне чуть ли не весь день. Тут же Вася-мотоциклист (вроде как ему уже тоже можно, он же докторшу привозил) анекдоты рассказывал лежащей на заборе безрадостной голове страуса Вити Гаврылюка. Школьников привели — хор. Но Витя даже глаза прикрыл и лег. Детей сразу прогнали.

Тогда один Валентинович, завклубом, надел костюм курицы. В Вишенке когда областной драматический выступал, то актеров хорошо принимали, и сильно напоили тогда, хотя спектакль был для детей, но собралось все село, все двадцать семь человек, с детьми, с престарелыми бабками. Все сельские пришли… И учителя тоже. И актеры все костюмы забыли. В том числе и курицы. Большой, мягкий, желтый. С красным гребешком и красными ногами. Вот. Этот костюм и надел Валентинович. И так пошел. В курице и с портфелем. «Ой, шось сунэ!» — кто-то сказал, приложив ладонь козырьком ко лбу. А уж когда подробно его рассмотрели, Валентиновича, целеустремленного, серьезного, с рожей, торчащей из курицыной головы, и брови кустами, и в красных когтях, и с портфелем, так просто пополам стали складываться от смеха. И тут — что удивительно — и Витя вдруг голову поднял с забора, глаза раскрыл удивленно — этто еще кто такой?! — голова маленькая, небритая, весь худой, а основание большое, страус, что ли? Ага-а-а, соперник! И с подозрением на Зину: «Зина! Кто это, я тебя спрашиваю?! А?!» И как зашипит, как загудит. Ну и все, так и выздоровел постепенно. Вася-мотоциклист лекарства привозил регулярно и фельдшерицу, чтоб уколы делать. А Валентиновичу пришлось еще пару дней в курицу наряжаться, уж очень он в своем наряде Витю взбадривал.

Скоро вылупились страусята. Когда окрепли, всем раздали по одному. Даже Васе-мотоциклисту дали одного. А Валентиновичу — двух. За креатив.

И что я вам скажу? Так полюбились страусы в селе, что никто и думать не смел, чтобы их есть. И опять, когда собрались мужики в местном баре, придумал Грыгоровыч новую штуку — страусиные бега. А что? Заброшенное футбольное поле, где коров пасли, переоборудовали, огородили. Стали своих страусят тренировать. И пошло дело.

А имена какие им придумали — любо-дорого! Прямо как у коней-рысаков: Горный Ветер, Трембитарь, Смэрэка, Серебристое Облако, Зирочка.

Только Витя и Зина остались под своими простенькими, но родными именами. И слава пошла. Сначала по району, потом и дальше. Гости стали приезжать, ставки делать. Туристы. Сначала палатки для них ставили… Потом и отельчик небольшой построили… Мужики жен стали звать домой — ресторан открывать пора, а готовить, подавать, обслуживать некому.

Моя душа играет на дудуке

Меня спросили: на каком инструменте играла бы твоя душа? Моя душа играет на дудуке. Ничего не буду объяснять. Надо слушать. И тогда будет понятно почему. Кто ду-дук слышал, тот поймет.

Ненаписанная повесть

Ну вот… Эта повесть должна была быть о том, какое у меня было детство и юность. Как я — тут читателю станет скучно, и он подумает, какая несовременная литература — никогда не выпивала и не курила, как училась в университете и ездила в Ригу, Юрмалу, Каунас, Батуми. В Ригу, в университет, — много раз. Как однажды приехали канадцы и нас, студентов факультета иностранных языков, выпускали на них с такими же предосторожностями, как в кино про мгновения весны, когда Штирлиц ехал на встречу к Борману. Усы приклеил, береточку на лоб, там еще что-то. Вот время было… А Гица Пагирц, однокурсник наш, веселый такой с виду, даже несколько легкомысленный, потом давал письменные показания. Девчонки с французского отделения как-то нашли черновик отчета — мы все рыдали:

«А Рая Веселковская не послушалась советов старших, пошла в Интурист, в номер к профессору Джону Центырю украинского происхождения, буржуазного националиста, и там трое суток теряла невиновность».

Идиотом он был хрестоматийным, дисциплинированным, беззаботным дятлом. Попался потом в том же Интуристе на передаче каких-то фотографий с черновицкого завода «Гравит». Причем совершенно безобидных на первый взгляд. «Гравит» выпускал складные мужские зонтики, сантехнику, детские игрушки, кастрюли, столовые приборы, садовую технику — лопаты, сапки, грабли. И сопутствующие им товары — детали для ракет дальнего действия.

Рая Веселковская буквально через полгода в Канаду и уехала к своему профессору, молодому умному красавцу, кстати, а Гица исчез куда-то.

Эта повесть должна была быть еще и о том, как родители много работали, как папа наш ограждал нас, девочек своих, от стояния в очередях. Как дедушка присылал посылки из Одессы к Новому году, к дням рождения и к первому сентября с одеждой, купленной у моряков загранплавания, с фруктами, фломастерами — ого! — игрушками собственного производства, он ведь работал на фабрике игрушек, с хорошими книгами. И Линка, моя тетя, которую я всем представляю своей старшей сестрой, потому что какая же она тетя, на пару лет всего старше, присылала нам одежки очень красивые и всякие очень необходимые, а на самом деле абсолютно бесполезные штучки для девочек — браслетики, кулончики, заколочки, бантики. А мама наша просто ходила к соседке Доре и одевала нас «из посылки». И мы с сестрами эти красивые нездешние плащики, костюмчики и платья берегли и передавали друг другу по наследству.

Как у нас были разные семейные праздники, сюжетные дни рождения, где наш папка наряжался пиратом Сильвером, говорил хриплым, как бы прокуренным голосом (папка у нас никогда не курил), ходил прихрамывая, будто бы у него деревянная нога, играл с нами в разные игры, и еще как я не любила школу… Особенно обязательные противные ленинские зачеты, бесконечные построения и маршировки, обязательное участие в школьном хоре и безразмерные комсомольские собрания.

А потом меня взяли играть на синтезаторе в группу «Видлуння», где одноклассник Фимка делал вид, что играет на бас-гитаре, а на самом деле за кулисами играл Семен Филлипович. Это было, наверное, первое в истории шоу-бизнеса исполнение «под фанеру».

И еще как мы с подругой Мирочкой резали ладошки под влиянием прочитанных книг, где герои таким образом братались. И еще какой у нас был австрийский особняк. Когда нас выселяли оттуда, там, на том месте, потом построили исполком. И когда мы переночевали там последнюю ночь и выходили утром и мама очень была расстроена, туда привезли кран с таким страшным шаром-гирей на тросе. И не смогли разрушить дом, такой он был крепкий. И его потом обложили взрывчаткой и взрывали. Ду-ра-ки… Словом, ничего особенного, ничего интересного, очень скучная получилась бы повесть. Так что ничего я не буду писать.

О, укроп, укроп…

Вчера очень потеплело. Вылезла погулять. Рядом с рынком сидела угрюмая женщина и приставала к людям: «Купи укроп!»

Вслед ругалась и сетовала. Старенькая и пьяная. Пучками продавать не хотела, хотела оптом за 24 гривны. Ну понятно, кто у нее купил укроп. Понятно.

Мы с укропом потом пошли смотреть на попугаев, амадин, мышек и хомяков. К Саше одному. Он всегда меня встречает вопросами: «Ну как Арсений? (Это кролик.) Ну как Иннокентий?» (Это попугай.) А еще: не хочете еще кого домой? Лааа-сковый… это «лааасковый» и про ящерку, и про ужа, и про мышь, и про черепаху, и про паука.

Пришла домой. Оделила укропом всех: маму, соседей. Сама порезала, заморозила, сложила в пластиковые коробочки. Забуду, как всегда.

Прощай, о, укроп, укроп…

Чуть позже

Конец ноября. Я в своем театре готовлю новогодний благотворительный бал: мороз, снег, елка, снежинки, то-се.

А у нас — вдруг опять чуть не лето. Артисты приходят в футболках и поют про Мери Крисмас. Все смешалось. Тепло. Трава — зеленая. Деревья голые. Птицы ошалели, галдят растерянно: «Так шо делаем?! Так да или нет?» Белки, ежики только плечами недоуменно пожимают: «Мол, ну вааще…» Говорят, медведь на границе, на нейтральной полосе, втыкает в календарь и репу чешет: «Мол, не понял, пацаны, не по плану все, спать — не спать. Как бы не вляпаться… Учтите, как пойду шлендрать зимой — вам же хуже».

* * *

Но признаки осени налицо. К нам домой, как перелетные птицы, потянулись одинокие голодные коты и собачки разных пород, расцветок и размеров…

Каждое утро приходит черный кот. Черный-пречерный с фиолетовым отливом. Нос черный. Глаза глубокие — черные. Все — черное. И на всем этом ночном фоне — белые густые длинные вибриссы. Деликатный. Приходит, смотрит в сторону, сядет, молчит. На ласковые призывы — презрительно щурится. С опаской поест, исчезает. Как будто растворяется. Условное его имя Примус. Ну, во-первых, он этой осенью первый. А во-вторых, так он себя ведет: не орет, не требует, типа, сидит, починяет. Уважаю. А сегодня пришел рыжий. Толстый. Шкура велюровая. Рыжий-прерыжий! Тело очень рыжее, а голова — ну прямо совсем огненная, еще рыжее, чем тельце. Прямо чемпион по рыжести, такой кот. Зато общительный.

Я ему слово, он мне — три. Я ему — красавец ты, а он — а ты, ну загляденье прямо, особенно с куском курицы в руке… И на колени лезет, бедолага, и под руку вползает ласкаться, и пузо подставляет, чтоб чесали… Предатель. Тотальный предатель. Он ведь явно домашний. И там его тоже тщательно гладят, тискают тому пузо, обзывают ласковыми словами. А он там пожмурится и прямым ходом в другой дом, к другой миске. Мужчина…

* * *

Чуть позже синицы и воробьи начнут требовательно стучать в окна — повесим кормушки.

Осеннее перемирие. Все должны перезимовать.

Вот я и говорю… Вздыхаю тяжело и говорю:

— О, укроп, укроп…

У соседей

У соседей по дому идет грандиозный тотальный ремонт. Они снесли стены, они перестраивают все. И ночью там остается один приезжий издалека рабочий. Там, в той половине дома, огромное пространство, совсем пусто, и от этого гулкое эхо. И этот вот рабочий вдруг ночью… чихает.

Был у меня один позорный факт в биографии: выстрел пушки застал меня в туалете Петропавловской крепости. Моя британская группа очень веселилась, когда я выскочила оттуда бледная и в расстегнутых портках. Так вот, по сравнению с чихом моего соседа в пустой квартире выстрел пушки в Петропавловской крепости был чихом котенка.

Камасутра

Ну не могу уже… Черт меня понес в это жюри! Открываю файл. «Он вышел из дома. Шел дождь». Закрываю файл. Так нельзя начинать. Нельзя, сосем нельзя. Я не знаю, как надо, но не так. Хочу почитать что-то, где так не начинается. Открываю другой файл: «Шарлин закурила и сквозь дым сигареты и накрахмаленные старинные гардины…» Уыыыыыы… Ну а уж вот это вообще: «Был первый день июля…»

Мой редактор говорит на это: «А ты прочти восемнадцатую и девятнадцатую страницы. Если пойдет, читай все».

Я так и сделала — прочла восемнадцатую, потом девятнадцатую, потом честно прочла до и после…

Вот… Непорочные бандиты борются с продажными милиционерами…

«Он резко развернулся, присел, прикрыв ее правым боком, выхватил пистолет левой рукой, прищурил правый глаз и выстрелил с левого колена…»

Это не детектив. Это Камасутра какая-то.

Мужики

Приехали гости, военные летчики, друзья мужа. С семи утра плотно сели общаться, сначала кофе с коньяком, потом отдельно коньяк, потом завтрак с коньяком, потом обед с коньяком. К двум часам дня в дискуссиях родилась истина — во всем виновата Африка, оттуда все беды. Пока я варила очередную порцию кофе, мужики успели назначить нового министра обороны Мозамбика.

— И п-п-п-позвонили! — игриво пританцовывая, склонив голову к плечу, добавил один из гостей, покачиваясь, балансируя руками, как крыльями. — Р-р-р-распорядились.

Цыган

Какой персонаж! Знакомый рассказал нам об одном цыгане, который где-то в Штатах на побережье украл корабль с лошадьми. Сам! Корабль перегнал на Кубу. Лошадей увел, корабль бросил. Его кличка была Чикаго.

Восторг!

Пиджак

Вчера в «Подиуме» на распродаже весенней коллекции одной классной кутюрьистки наконец увидела то, что ищу давно, — темно-красный клубный пиджак. И — увы! — он оказался мал на два размера. Вот же я неудачница. Беда в том, что, если даже я на его похудею, его к тому времени все равно заберут, он такой красавец.

Это я к тому, что смена времен года у меня происходит не так, как у всех на планете, а по-другому. Когда вдруг понимаю, что ох ты, красота-то какая — это и про за окном, и про людей, и про классную книжку, и про поездку куда-нибудь, — тогда у меня и весна. А остальное время — нет разницы, какое время года. И поэтому я вчера в магазинах спрашивала весеннюю обувь, весенний пиджак, весенние брюки… А Таня (это моя сестра, она ко мне приехала из города Москвы) говорила, так осень же… А я говорила, так это у тебя… А у меня — скоро весна.

Я продолжаю мечтать про клубный пиджак моей мечты.

Подарок

Пригласили почитать мои тексты в женский клуб Еврейского культурного центра. Потому что заседание было посвящено дню рождения жены черновицкого раввина.

Ну понятно, меня пригласили в качестве подарка. Как черепаху. Помните мультик? Там суслик идет к тушканчику на день рождения. И встречает черепаху. И сокрушается: вот у суслика день рождения, а у меня нет подарка, а суслик будет угощать не абы чем, а крем-брюле… А хитрая черепаха ему: «А подари меня!!!» А потом еще с претензиями к суслику, мол, я же подарок, меня надо НЕСТИ! Ее подарили, и эта старая тертая перечница все крем-брюле сожрала. Подарок… Тот еще…

Ну, скажу вам честно, я, конечно, тоже рассчитывала на крем-брюле, потому что от гонорара отказалась. Все-таки день рождения там, потом, я люблю, когда в семье много детей, потом, раввин у нас молодой, новенький, милый, и читать минут двадцать… Словом, согласилась с радостью и поехала.

Подарок, то есть меня, никто не нес, а перегоняли самоходом.

День рождения раббанит проходил в зеркальном зале. Там были накрыты столы и собирались женщины разных сортов и размеров. Среди гостей возбужденно бегали друг за другом дети раввина — хорошенькие нарядные девочки, они визжали и смеялись. Конечно, именно тогда надо было откланяться и уйти, но я смалодушничала. Меня подвели к имениннице. Раббанит сказала, что ее зовут Пнина. «А знаещь, щьто эта означаит?» — с ивритским акцентом спросила она, тоненькая и маленькая, как подросток. «Эта тО-о… — Она пропела первое „о“ наверху, второе „о“ на квинту ниже. — Эта тО-о, шьто у тебья на шьее».

— А! Жемчуг?

— Да-а, — опять пропела она. — Жьемчьюжьинька.

Она мне очень понравилась, раббанит Пнина, радостная, лучистая, приветливая милая красавица.

Когда женщины наконец собрались, предоставили слово ее мужу, раввину.

Он говорил двадцать пять минут. Спокойно, негромко и торжественно. Народ, который не знал иврита (а его не знал никто), вежливо смотрел на него пустыми глазами и с колен отправлял эсэмэски мужьям и детям. Я тоже отправила парочку. Мне, кстати, даже интересно было послушать, потому что некоторые слова на иврите очень были похожи на русские. Например, «Вода» и «Бог». Я думала: интересно, что значат эти слова? И потом маленькая нежная Пнина подошла ко мне, положила узкую ладошку мне на плечо и спросила: «Ну шьтО-о? Правдэ, мой мушь ужье харашьо гаварит па-украинскаму?»

Потом ведущая затеяла викторину, кто лучше знает Пнину. Я тоже ответила на один вопрос — «Что означает имя Пнина?». Я подняла руку и сказала: «Жьемчьюжьинька».

И мне дали приз.

А потом наступило самое страшное. Меня представили, и пришлось выходить читать. Но нас, выступающих одновременно, оказалось четверо: две голосистые прелестные девочки Пнины, четырех и пяти лет, какая-то дама из гостей. (Она беседовала по телефону: «Я тебе сказала, включи за черное колесико и выключи за красное!») И если даму я весело спросила, не мешаю ли я или, может, у нее секреты, а мне все слышно, и, может, мне выйти, чем сильно повеселила гостей и догадалась, что симпатии к даме мало кто испытывает, то деток никто не одергивал и замечаний не делал (между прочим, и правильно!), и мы с ними стали перекрикивать друг друга. Девчонки временами побеждали.

Ну а потом меня поблагодарили, сказали: «Приезжайте к нам еще» и еще сказали: «Желаем вам чисто по-женски быть счастливой». Тут я так растрогалась и, прежде чем подумать, ляпнула: «Спасибо, я уже, и именно чисто по-женски», чем опять повеселила публику.

Как вы понимаете, крем-брюле я не дождалась, потому как уехала сразу же после своего выступления…

Кстати, если не одергивать и не шикать на детей, они вырастают спокойными, хорошими и добрыми людьми.

Поэтому пусть зовут, я обязательно приеду, но чтоб отдельно. Отдельно — к маленьким, отдельно — к большим.

И отдельно — к крем-брюле.

Кстати, о детях

К моей приятельнице Лоре, с которой мы бродили по супермаркету, подошла большая, очень красивая и очень застенчивая женщина, воспитательница из детского сада. Я просто застыла от восхищения. Так и стояла, смущенно жамкая голую свежую курицу, прижимая ее к сердцу и прислушиваясь. Она сказала:

— Рариса Варентиновна, удерите мне минутку… Видите ри… Ваша Юря прохо кушает. Хреб не ест совсем. И рожку держит в ревой руке. Рариса Варентиновна, ваша Юречка — ревша?

Они поговорили. Прекрасная женщина извинилась и ушла.

Лора говорит, что да — дефект речи, но зато у нее, у Елены Витальевны, в ее группе дети добрые, дружелюбные, не капризничают, много чего умеют, что интересно — и ни один не картавит.

Мирая, очень мирая. И зовут ее дети Ерена Витарьевна.

Хокусай

После смерти Чака стала таскать в сумке еду. И если встречаю собаку, а я встречаю всегда эту собаку, то вручаю еду ей. Она, собака, песик по имени Хокусай (я так ее назвала за раскосые глазки и за то, что она однажды очень артистично выла на полную луну) живет между дворами, маминым и чужим. По нашей семейной традиции однажды она сменила пол, превратилась в девочку и родила щеняток. И теперь хочу не хочу, надо выйти и ее покормить. Потому что она уже стоит у меня на маршруте. И видит меня издалека, шею тянет. Ведет себя деликатно, не бежит навстречу, не прыгает, ждет. Она пыталась как-то из благодарности увязаться за мной и меня сопровождать, но я ей сказала наше, опять же традиционное, «полноте». И добавила: мол, это лишнее. И она пробормотала что-то вроде «баба з возу… и у самой дел по ноздри».

Город Черновиц

Мои подруги Алиса Первая и Алиса Вторая вслух размышляли о гигиене тевтонских и других рыцарей, русских цариц, испанских принцесс и прочих исторических персонажей и о романтических дурах, с тоской утверждающих, что созданы были они для эпохи Возрождения или того дальше. (Чтобы тягать на груди блошинки, а под юбкой отдушки от мышей и тараканов… Бр-р-р…)

Вот лично я определила для себя место и время, с которым действительно разминулась: начало прошлого века, город Черновиц, Австро-Венгрия. Порядочность и хорошие манеры ценились, а добротная австро-венгерская сантехника была такого качества, что многие в Черновцах ею пользуются до сих пор. И башмачки были высококлассные, и образование, и кондитерские изделия… и не было волчьих законов Интернета, когда тебя, такую нежную, ну почти как Бальмонт, могут послать куда подальше, обозвать, обхамить, обматерить, причем просто так — от дурного настроения или в силу желчности характера. И надо все время держать наготове знакомого программиста, знающего наизусть кодексы нескольких государств, эксперта по определению IP, юридического адреса компьютера и поиску анонимного обидчика, хама или, не дай бог, сумасшедшего, с целью навалять ему по шее. Или развести руками, глядя на убогого, с плохими зубами и короткими ножками, одинокого, завистливого, пьющего, неадекватного крошку и… пожалеть его, ну или плюнуть в его сторону и забыть, что чаще всего и бывает…

Я — японка, или японка ли я

Считается, что японская женщина — это и есть настоящая леди, а никакая не англичанка. И вот правила. Оказывается, я абсолютно не соответствую. Или соответствую?

Итак, правила японской женщины.

Быть здоровой.

Какое там, если не колет, то давит или щемит… Вот в данный момент болит голова… Не японка.

Держать спину прямо.

Вечно сутулюсь. Это из-за музыки. Почему-то считалось, что стульчик возле пианино надо выкручивать как можно выше. А я близорука была, вот и приходилось сутулиться, чтобы рассмотреть ноты и быть поближе к клавиатуре. Кстати, так играет Мисин — носом в клавиатуру. Ну это единственное сходство с Мисиным. Он, хоть и играет носом, молод, красив, кудряв и гениален. И мальчик. Я же только играю носом. Остальное — не обо мне. Не японка.

Говорить на хорошем японском языке.

Могу! «Сенсей», «Харакири», «Камикадзе», «Якудза», «Гейша», «Васаби», «Суши», «Мицубиси», Хокусай, Мураками, Йокогама, еще Хонсю, Кюсю, Сикоку и Хоккайдо… Кимоно! Кто посмеет сказать, что приведенные японские слова — плохие? Я говорю на ХОРОШЕМ японском языке. Японка.

Всегда с улыбкой говорить «доброе утро».

Ага… По улыбке и получить можешь, что часто бывает. Мои домашние плохо переносят мое хорошее настроение утром. Нет. Не японка.

Соблюдать правила этикета со всеми.

Тут надо за собой понаблюдать. По крайней мере, даже к незнакомым собакам и котам я обращаюсь на «вы». Ну и, как говорится, первая не нападаю. Японка.

Иметь ухоженные руки и здоровые ногти.

Этого у меня не отнимешь. Это от природы. Типичная японка!

Быть той, о ком говорят, что она всегда опрятна.

Эм-м-м… Надо поспрашивать. А то обо мне на эту тему никто пока не высказывался. Так, японка под вопросом.

Почти никогда не испытывать скуки.

Вот тут я точно японка. Фух. Наконец-то хоть что-то определенное!

Посвящать себя чему-то.

Я посвящаю себя вам, мой читатель. И не только потому, что хочу быть японкой.

Аккуратно возвращать одолженные вещи.

Я беру только книги. Больше ничего. Возвращаю. Думаю, что даже аккуратней, чем японка.

Говорить приятным голосом.

Вот!!! Нет, я не безнадежна!!! Многие говорят, что у меня приятный голос. Правда, мне самой он не очень нравится. Считайте, что я этого не говорила. Японка!

Отвечать на письма и послания.

Это обязательно! Я — японка! Японка!!!

Не говорить о том, чего не знаешь.

А я и не говорю! Правильно… потому что японка!

Уметь носить джинсы.

Хм… Я думала, уметь носить джинсы — это достоинство американцев… Странные требования к чистоте японской нации. Да, я умею носить джинсы. Значит, натягиваешь одну штанину, вторую, потом ложишься, выдыхаешь, застегиваешь молнию, потом пытаешься встать. Если встала, пытаешься сделать шаг. Если сделала шаг, значит, все — пошла, пошла… Идешь. И носишь американские джинсы. Как истинная японка.

365 дней в году быть в хорошем самочувствии.

Если меня любят, могу и чаще. Японки отдыхают.

Тратить деньги как полагается, и на нижнее белье тоже.

Японка. Я — японка. Могу!

Вкусно готовить. Иметь ловкие руки.

Так, где дают японское гражданство?

Выбрасывать ненужное.

Я бы с радостью, но оно само назад домой приходит. Вот копилку в виде собаки перед Новым годом выбросила опять. Глядь — а она на подоконнике стоит. И ухмыляется. Видно, не хочет, чтобы я японкой была.

Рано вставать.

Который там час? Ага, полшестого. М-да… Разрешите представиться — Маруся-сан…

Каждый день просматривать газеты.

Я просматриваю Интернет. Считаю, можно поставить плюсик.

Каждый вечер хорошо засыпать.

Нет, не совсем японка…

Часто говорить «спасибо».

О! Спасибо! Вот, спасибо!!! Японка-японка! Трижды японка.

Не скупиться на обувь.

Ну, почти японка. Пойду на днях не поскуплюсь. Если дочь не раскрутит не поскупиться на ее обувь.

Поддерживать чистоту в уголках дома.

У меня так много уголков — пойду сейчас загляну во все. Правда, в одном из уголков стоит клетка в полкомнаты кролика Арсения, а в другом Иннокентий, попугай, живет. Там сложно поддерживать идеальную чистоту. Так, японка минус два угла.

Хорошо договариваться с людьми.

Легко! Могу. Все! Нужно выбирать для жизни один из японских островов. Вот, скажем, Кюсю. Там красиво.

Самостоятельно преодолевать страдания.

Нет, не японка. У меня есть кому уткнуться в живот и поплакать.

Не переносить в завтрашний день неприятности, которые случились сегодня.

А если они у меня, наоборот, перебираются со вчера в сегодня?

Интересно, как с этим в Японии?

Почти не простужаться.

Я стараюсь… О, возьми меня, Япония!

Иметь сияющие блестящие волосы.

Вот японцы дают!.. Нет, ну как вам нравится? Не только блестящие, но и сияющие! Это же одно и то же!.. Японка!

Уметь самой укладывать волосы.

Не думала, что укладывать самой волосы — по-японски, думала, это от отсутствия времени, денег или хорошего мастера. Вполне…

В коллективе вести себя сдержанно.

Ну это прямо про меня. Странно, почему до сих пор никто не понял, что я — японка?

При необходимости стать лидером.

А если эта необходимость всю жизнь?… Опять неясность…

Иметь много приятелей для встреч.

Нету… ну все, прощай, Кюсю, Хонсю, Сикоку и Хоккайдо.

Правильно выговаривать окончания слов.

Я — япон-КА.

Красиво писать иероглифы.

Щас попробую. Думаю, смогу. Я же японка…

Иметь любимое изречение.

Их есть. И не одно. Так что я не японка, я — круче!

Не бояться стареть.

Не буду!.. Только бы стать японкой!

Иметь множество планов на будущее.

Японка в пятом поколении!

Больше плакать о других, чем о себе.

…Японка.

Смотреть в зеркало хотя бы раз в два часа.

Какой хороший совет. И где они только время берут, эти японки?

Быть счастливой, выглядеть счастливой.

Я счастливая. Я выгляжу счастливой. А иначе почему я так раздражаю женщин.

Так что добро пожаловать ко мне! В Японию…

О школе опять и снова

Тузик

Прекрасный учитель Тузик преподавал в Линкином классе историю искусств. Прекрасный. Умный. Линка и ее подружки говорят, что он даже очень красивый — высокий, худощавый, длинноволосый. Трогательный, с нежным мечтательным лицом и прекрасными узкими руками. Вроде он из Минска или из Бреста сюда переехал. Словом, из Белоруссии. Этот Тузик был идеальный субъект для опытов где-нибудь в научно-исследовательской лаборатории бехтеревских адептов. Мужчина-букет. Букет комплексов. Это все вначале так думали. Ну, учителя, они ведь вообще лучше всех все знают. Даже то, чего вообще не знают.

А звали учителя именно Тузик Сергей Владимирович. Это фамилия такая белорусская, Тузик. Означает каблук.

Его, Тузика, понимала и любила очень только моя дочка Лина. И еще — жалела. Потому что он, Тузик, удивительно был одаренный. Кто-то говорил, что чуть-чуть альтернативно, ну так что ж… Где-то Бог дал, а где-то и не хватило. Так что он был безумно талантлив. Безумно — именно то слово здесь, да. Он рисовал, печально склонив на клочком бумаги свое отрешенное прозрачное лицо, одной сплошной линией, не отрывая грифель карандаша от листа. За пару секунд — лицо, за минуту — городской пейзаж. А уж как он рисовал воду! Так, что слышно было, как журчит ручей или шумит водопад. А птиц! Разных птиц рисовал — это просто невозможно описать! Как китайские мудрецы о своих великих художниках говорили: если они рисовали птицу, а последним штрихом прорисовывали глаз — птица взлетала. Поэтому Тузик рисовал птиц не то чтобы безглазых, он глаза там подразумевал, и каждый, кто смотрел, видел их, но на самом деле их там не было. Вот такие чудеса.

Но когда Тузик вел урок, это была катастрофа — он бормотал себе под нос, стеснялся, елозил ногами и пачкался мелом — извозякается весь, из класса выходит, как отработавший смену маляр. И оглядывает себя всего растерянно и сокрушается: «Ой, опять испачкался, папа меня накажет…»

И Линочка моя, правильная добрая девочка, помогала ему костюм почистить. И странно, говорит Линка, он ведь ну одну-две даты на доске за весь урок запишет или там фамилию художника или композитора… А от смущения цапнет кусочек мела и мусолит его, мусолит весь урок. Дырки в нем ногтиком колупает, крошит, ко рту подносит в задумчивости, откусывает от него — ужас.

А недавно мальчишки в классе разошлись, стали хулиганить и на уроке истории искусств оплевали Тузика Сергея Владимировича из трубочек ворованным из кабинета труда бисером. И Тузик заплакал. И даже очень громко заплакал и выбежал из класса. И прижался лбом к окну в коридоре. А следом выбежала добрая Линка, подошла осторожно и положила ему руку на плечо: «Сергей Владимирович, вы не расстраивайтесь…» А Тузик обиженно дернул плечом, сбросив Линкину руку, и как рванет по коридору подальше, в холл, к входной двери — и убежал домой. А за ним побежали Лина и ее подружка Маша, и ее подружка Ксюшка, и две Алинки побежали следом, потащили его пальто, шапку, шарф и портфелик старый, виды видавший.

На следующий день в Линкин класс с глухим рычанием вломился Тузик-старший, Тузикин, значит, папа. Тоже Тузик, но Владимир Сергеевич и полная противоположность Тузику-младшему, свирепый и дурной, как волкодав. Ворвался в девятый класс и давай разбираться. Мстить. И стоял перед классом и рубил кулаком и угрожал, помогая себе выражениями лица, и рррыкал на каждого, отдельно резко вскидывая большую и злобную голову. И класс замер, воцарилась, как пишут, мертвая тишина, но вдруг тихонько заскрипела и приоткрылась дверь, и в двери показался нос Тузика-младшего, Сергея Владимировича, который все это время стоял под дверью и переживал. И Тузик-младший проскулил: «Па… ну пааа… Ну не надо, пааап…»

А Владимир Сергеевич Тузик отмахнул в его сторону рукой сплеча и шикнул на него: «Уди, Стебелек! Я с ними тут сам разберусь».

И все в классе сначала прыскали опасливо, а потом не выдержали, и грохнул смех. Потому что Тузик — еще ладно, но Стебелек — это все. Только Линка не смеялась, и все вокруг нее сидящие — рядом, сбоку и сзади — тоже молчали, потому что Линка на всех выразительно смотрела. А Лина, она ведь моя дочечка, она умеет выразительно смотреть.

Затем папа Тузик забрал своего сына Тузика-Стебелька из школы.

Ну и правильно.

Недавно мы видели его в центре города на вернисаже — он сидит рядом со своими картинами, где вода, птицы, горы… И рисует портреты сплошной линией… рисует, склонив над листком свое печальное, прозрачное, отрешенное лицо.

Я заметила, что у настоящих талантов во время работы одинаковые лица. Прозрачные, отрешенные и немного печальные.

Иностранцы его работы хорошо покупают. А Линка наша как стала около него, так стояла и стояла. И уходить не хотела… А на обратном пути была молчалива и тиха и вдруг сказала, что если бы все были такие, как Стебелек, то в мире была бы гармония, любовь и покой…

«Ну, — добавила она, — пусть еще пару человек будут такие, как Тузик-старший. Такие тоже нужны. Для спокойствия и безопасности Стебельков».

Источник знаний

Моя мама училась в женской школе. Класс был — ну просто Смольный, кого там только не было: такие девушки, из лучших черновицких семей. А одна была, Иза, — дочь знаменитых актеров Черновицкого драмтеатра.

Она такая была осведомленная обо всем. Говорит, например, что эталон красоты — это когда равные промежутки от лба до носа, от носа до подбородка.

Учительница чуть не ополоумела, когда увидела девочек своего класса с линейками в руках — все что-то мерили на своих лицах. Некоторые даже плакали.

Это было в шестом классе.

Она же говорила, но уже в восьмом классе:

«Мужчина — это такой вид, с которым нельзя говорить намеками. Он не поймет.

Ему надо прямо, односложно и желательно командным голосом:

Ко мне! Сидеть! Чинить! Встать! Вперед! Работать! Голос! Бежать! В магазин! Апорт!»

Сила духа

Были в моей жизни три человека, которые воспитали во мне силу духа.

ОНА

Она была нянечка в детском саду. Я настолько ее ненавидела, что имя ее не могу вспомнить даже сейчас. Она была образ-без-имени, она была чудовище, монстр, она была — Она. Я так ее боялась, что никогда-никогда не смотрела ей в лицо. И хотя у меня хорошая память на лица и я могу описать и даже нарисовать человека по памяти, я помню только ее огромную чугунную литую бесформенность и какое-то — если можно так сказать — несвежее, мятое коричневое поле вокруг нее, медленно, тяжело, неотвратимо наступающей.

Долгое время, уже сильно повзрослев, каждое утро я ходила с сыном мимо ее дома, провожая его в школу, вежливо здоровалась с ней, торчащей из-за калитки, а она смотрела на меня злобно — впрочем, она на всех так злобно смотрела, ее не устраивала жизнь как таковая, — злобно смотрела и понимала, что я помню. Что именно из того, что она за свою жизнь совершила, этого она не могла знать. Но ненавидела меня за то, что я помню.

Меня стали водить в садик уже перед самым первым классом, чтобы я, как сказал папа, привыкала к коллективу. И я стала привыкать. Но не привыкалось. В коллективе уже были свои правила и законы.

Однажды нас уложили на дневной сон. И сказали, что накажут, если мы не будем спать. А спать не хотелось. И я тихо лежала с открытыми глазами. А Толя Галак прыгал с кровати на кровать и смотрел, кто спит, а кто не спит. И верещал: «Агааа!!! Не спииишь?! Будет скааазано!»

И дети закрывали глаза плотно-плотно, сморщивая носы, чтоб не было сказано.

А я не могла — какое-то внутреннее сопротивление и надежда на справедливость взрослых и, наверное, гордыня — не знаю — не позволяли мне подчиниться ситуации и закрыть глаза из страха перед доносчиком Галаком.

И вот Она пришла в спальню. И Галак подскочил к ней, великовозрастной женщине с немалым опытом работы с детьми, и стал тыкать пальцем в меня и еще в нескольких детей, которые его, Галака, не испугались: «Вот Яворский не спал! И Ханчирова не спАла! И Векслер не спАла!»

И вот всех детей подняли и повели на полдник. И ябеду Галака подняли, погладили по головке и повели пить сок. А нас, нескольких нарушителей, оставили в полутемной спальне и выстроили в линеечку. И Она наклонялась к каждому и ритмично повторяла что-то программно-садиковое: «Я вам говорила или нет, говорила или нет, говорила спать или нет, а то накажу, говорила или нет?» Так монотонно, постепенно взвинчивая себя, она ходила вдоль нашей жалкой шеренгочки и шаркала-шаркала большими растоптанными грязно-оранжевыми шлепанцами, говорила все быстрей, все громче, все быстрей и громче-громче. Наконец она довела себя до нужного состояния и… больно отшлепала каждого из нас по попе — стянула трусы и отшлепала.

И та же гордыня не позволила мне открыть рот и сказать, что я лежала тихо и смотрела в потолок, а Галак прыгал по всей спальне и не давал спать даже тем, кто хотел уснуть.

Меня она била по попе как-то очень изощренно, задыхаясь и приговаривая: «Скажешь своей мамке, какая ты непослушная, скааааа-жешь своей мамке. — И добавила странное, что я помню и сейчас: — А то — вабше уж!»

Я как-то чуть раньше во дворе детсада вдруг подслушала разговор воспитателей — они ведь всегда собирались кружком и сплетничали. Про мою маму. Что она ходит в модном полупальто и шляпочке. И что она, конечно, немножко надменная, и дочка у нее заносчивая, ну так что ж — штучка-то приезжая, но ничего — она ж молодая, и милая, и очень вежливая. И стройная, как девочка. И эта самая Она злобно повторила за кем-то, кто наивно восхищался красотой моей мамы: «Как деееевачка… А разговаривает как… как… с прислугой».

— Это как это? — удивилась Елена Васильевна, моя воспитательница.

— Та непонятно ваабше, шо говорит. Будьте любезны, мойте руки… Вапше уж!

И вот эту самую глубоко затаенную неистовую дремучую злобу и зависть я почувствовала в тот момент, когда она меня остервенело лупила.

Я тогда не понимала, почему Она так себя вела, почему она чувствовала такое нервное возбуждение, когда шлепала именно меня, но интуитивно повела себя правильно — маме я ничего в тот день не сказала. Опять же из гордыни и какого-то внутреннего сопротивления.

И мама продолжала быть с ней вежливой, доброжелательной и отстраненной. Как с прислугой.

Маме я тогда ничего не сказала.

Она прочтет об этом только сейчас.

ЛП

Вторым человеком, укрепившим мой дух, была первая учительница ЛП.

ЛП детей любила… беспощадно. Строгая, с седой прядью, она мне казалась очень старой, хотя наверняка была помоложе, чем я сейчас. Я помню, что у нее были плоские длинные пальцы. Как будто высушенные для гербария — такие плоские. И чистые-чистые, коротко остриженные ногти.

Мне обследовали глаза и закапывали атропином.

ЛП давала диктант. И я сказала, что не могу писать, мне не видно. А она закричала, такой у нее был скрипучий голос — старый голос: «Не ври, Гончарова!» (Что за мода у них была хлестать маленьких детей фамилиями.) И кинула мне на парту тетрадь для контрольных диктантов. Я была просто потрясена, что ЛП мне не поверила. Это вообще случилось впервые в моей жизни, что мне вдруг не поверили. Дома мне верили, друзья мне верили, я всем верила, а ЛП мне вдруг не поверила. И я стала писать под диктовку — на ощупь. Потом, когда мне выписали очки и действие атропина прошло, я увидела, как криво и страшно были написаны слова «Настя живет в деревне. У Насти во дворе гуси, куры и кролики. Настина мама работает в колхозе дояркой. Настина мама встает в пять часов утра».

— Хм, действительно, — скривив рот, сама себе пробормотала ЛП, разглядывая мои каракули, и, как будто оправдывая свою недоверчивость, вдруг раздраженно проворчала: — На каникулах надо это делать! Лечат они! Во время учебного года… Совсем уже!

А глазами Нади Д. никто не занимался. Она сидела на задней парте. И ей не видно было то, что другие пишут на доске. И она привставала и щурилась. Она жила в какой-то странной семье, где на нее никто не обращал внимания — она ходила в школу в мятом платье, кудлатая, без обязательных коричневых бантов. Когда Надя Д. в очередной раз привстала посмотреть на доску, заслуженная учительница, отличник народного образования ЛП крикнула раздраженно:

— Сяааадь! Слепая курица!

Наде Д. было 7 лет, щуплая, с землистым цветом лица, такая жалкая девочка она была, и папа ее был алкоголик. И в семье было полно детей от разных пап. А мама работала уборщицей в нескольких местах. И Надя Д. ходила в группу продленного дня, называлась там стыдным словом «бесплатница», и бывало, что она ела только то, что давали на обед в школе.

ЛП крикнула Наде Д.: «Слепая курица!»

И класс рассмеялся. Но не весь.

ЛП принесла в класс ворох новой сиротского вида одежды — ботинки, пальто. И стала медленно, торжественно и ехидно декламировать:

— За отличную учебу и хорошее поведение Иванову Олегу школа вручает…

И красный, как помидор, Иванов, двоечник, прогульщик, потом он куда-то сгинул, говорят, в колонии убили, он вышел к учительскому столу и взял то, что ему купила школа. А на первой парте сидел Никита П. и потихоньку чистил мандарин. И оттуда, из-под его парты, пахло. И потом настал черед Нади Д. ЛП не ленилась повторять снова и снова: «За отличную учебу и хорошее поведение…»

Так обычно начинали речь на линейке, где вручали грамоты или дипломы. И Надя сгорбилась, опустила глаза и тоже вышла за своими ботинками. И я подумала, как же она их будет носить, такие страшные ботинки. Но она всю зиму их носила.

И потом ЛП, почувствовав напряжение в классе — уже никто почти не смеялся, — позвала к столу Занкина. А тот швырнул ей ботинки в лицо и ушел из класса. Я об этом писала как-то в рассказе «…щинят и каникулов».

ЛП сказала ему вслед: «Я этого так не оставлю». И не оставила. И Занкина потом страшно избил дома отчим…

Надя Д. меня ненавидела. Но моя подруга Мирочка, она была государственного ума девочка, сказала: «Прости ее».

«Паркер»

Тут долгая история… Он, когда приехал в наш город и поступил на работу завучем в нашу школу, сразу напросился к нам в гости. Очень забавный — маленького роста, но с очень большими ступнями и дикторским голосом. И за столом он стал хвастаться перед родителями ручкой «Паркер», которую ему якобы подарил в личной дружеской беседе знакомый летчик-космонавт. Раньше иметь знакомого летчика-космонавта — это все равно что сейчас в друзьях, ну не знаю кого, может, Пугачеву, вот.

И, видимо, не произвел ожидаемого впечатления. И заискивания не почувствовал, обычного угодливого прогиба молодого учителя перед завучем.

И затаил. Стал регулярно посещать мамины уроки — вломится уже после звонка, маленький, в гигантских башмаках, морда в кучку, насупленный, сядет на заднюю парту, пишет-пишет и головой качает, мол, ооо, нееет…

А маме хоть бы хны: дети язык любят, учат, родители довольны.

Папа к маме забегает иногда в учительскую повидаться, такой красавец папа мой был, работал напротив, в спортивной школе.

И я. Первоклассница.

Мама в большой перерыв повела меня в столовую перекусить, сама пошла брать чай с булочками, а меня послала руки мыть. А умывальники в школе были почему-то расположены в другом крыле, а не в столовой. Ну там все было странно в этой школе. Словом, я побежала — маленькая, легкая, в сменных сандаликах. И вдруг — он, завуч. Маленького росточка, но широкий, квадратный, растянутый по диагонали, как баян.

— Ты почему бегаешь по коридору?! А?! — Он схватил меня за ухо и стал тянуть вверх. Я поднялась на цыпочки, чтобы не так было больно. А вокруг стали собираться школьники, те, что учились в том крыле, где умывальники, — седьмые-восьмые классы. Завуча и меня, висящую на ухе, окружили плотным кольцом. Помню, мальчик какой-то подошел и сказал, ну отпустите ее, она хорошая девочка, у нее мама учительница.

— Скажи своей мамке-учительнице, — задышал вонючим мне в лицо маленький завуч в больших башмаках, — что она неправильно тебя воспитывает! И запомни раз и навсегда — нельзяааа бееееегать по коридоооору. Коридоооор — не меееесто для пробеееежек. Запомнила?!

Чтоб я лучше запомнила, он резко потянул меня за ухо еще выше.

Я молчала. На уровне глаз блестела ручка в нагрудном кармане его пиджака. «Паркер», якобы подаренный летчиком-космонавтом.

— Запомнила, я тя спрашиваю?! — Опять рывок наверх за ухо.

— Да, — ответила я.

— Не слышу!!! — еще громче крикнул завуч.

Я, чуть ли не теряя сознание от стыда и боли, закрыла глаза.

И он меня отпустил. Я медленно пошла и вслед еще услышала:

— Мамке скажи, чтоб воспитывала тебя!

В столовой мама оживленно разговаривала с Ниночкой, пионервожатой, и сказала: «Ну что ты так долго, чай уже остыл. Что с тобой, почему ты такая красная, опять выбегала с подружками на улицу? Я же просила. Ну что ты надулась, — заглядывала мама мне в лицо. — Ты же можешь простудиться. Переодень обувь, надень пальто и иди гуляй…»

Я быстро выпила чай, от булочки отказалась и поплелась в класс.

Маме я опять ничего не сказала. Опять интуитивно понимая, что этого делать никак нельзя.

И мама еще долгое время раздражала маленького широкого завуча в больших башмаках своей холодной вежливостью. А я старалась не попадаться ему на глаза.

А потом его почему-то уволили, не знаю за что.

* * *

Я не злопамятная, нет. Но эти три человека укрепили силу моего духа, сделали такие прививки, которые помогли мне перенести и другие жизненные трудности.

Спасибо им за это.

Там снег

Он, она и этот

Хорошо… Море как молоко… Солнце тяжелое, уставшее, темное, косматое. Сейчас утонет уже… Никого. Пусто. На пляж пришли только ЭТОТ, бледный, растерянный, с одеялком, и ОНИ — двое, парень и девушка, красивые, загорелые, легкие…

Нет-нет, ОНИ с ЭТИМ незнакомы… Нет…

ОНИ расстелили свое покрывало, медленно разделись… Сели… Рядом. Обхватили колени руками… Смотрят вдаль мечтательно. Оба такие похожие, с прозрачными глазами…

ЭТОТ, несмотря на то что пляж был пуст, разложил свое одеялко совсем рядом с НИМИ, свое детское, с домиками, котятами, ярко-зеленое такое одеялко… Сандалиями своими аккуратно прижал уголки, вещи свои под голову, лег на бочок лицом к НИМ, поджал колени, затих… Любуется…

ОНИ посидели молча, переглянулись… неловко как-то… Пляж пустой, чего ЭТОТ тут… Пляж ведь пустой, валяйся где хочешь, а ЭТОТ свое это одеялко впритык к нашему покрывалу… Ну ладно, может, это его любимое место… Встали неторопливо так, длинноногие, стройные, собрали вещи, перешли подальше, раскинули свое покрывало, легли… ОН коснулся губами ЕЕ плеча…

Шлеп-шлеп, шлеп-шлеп… ЭТОТ подошел, с детским одеялком, постелил опять аккуратно, впритык к ИХ покрывалу, сандалиями прижал уголки, вещи под голову. Лег, уставился приветливо…

Нет, ну совсем уже! ОНИ переглянулись, встали, просто потянули свое покрывало: подальше, подальше от ЭТОГО! С ума сошел, что ли?… Вместе с вещами потянули-потянули, сели, перекинулись словами, пожали плечами. ОН потрогал пальцами ЕЕ лицо…

ЭТОТ повозился, встал, подтянул к НИМ свое одеялко, вернулся к старому месту, забрал вещи, сандалии… Сандалии на уголки, вещи под голову, лег на бочок, не смотрит на НИХ, сопит обиженно в сторону…

— Вы чего? — ОН недоуменно. ОНА смущенно песчинки смахивает с руки…

— Ничего… А что?

— Как «что»?! Что это такое?!

— Море… Вечер… Пляж… Отдыхаю… Как дела? — ЭТОТ, с одеялка.

— А почему рядом с нами?

— А где?

— Пляж большой… Лежите себе где хотите…

— Я тут хочу… Лежать…

— А! Ну лежите тут.

ОНИ встали решительно, песком ЭТОГО засыпали в гневе, ушли в сторону, сели, смотрят настороженно…

ЭТОТ встал, отряхнул песок, злой такой, подошел, постелил, сандалии — на уголки, вещи под голову, лег на бочок к ним спиной — обиделся совсем.

— Ты что, сумасшедший?

— Почему? — ЭТОТ с готовностью развернулся к НИМ.

— Пляж большой…

— Да… Большо-о-ой…

— Совсем пустой…

— Абсолютно. Пустой-пустой… — согласился ЭТОТ с одеялка.

— Лежи где хочешь…

— Ну да…

— А ты?

— Я тут хочу…

— С нами?

— Да…

— Но мы не хотим!

— Пляж ваш?

— …

— Собственный?

— Я лежу где хочу…

— Значит, так: мы сейчас отойдем, вон туда отойдем, а ты… Если ты приблизишься… Лучше оставайся тут!

— Не… Я тоже туда хочу…

— Что?!

— Я с вами хочу. Туда.

— Милицию сейчас вызову!

— Зачем?

— Скажу: преследуешь нас…

— Не… Я вас не трогаю… Не беспокою…

— Ты нам неприятен!

— Почему? Вы же меня не знаете. Я — неплохой…

— Так. Мы останемся тут, а ты уйди по-хорошему! А то я сейчас милицию, я ОМОН, я бандитов, я все свои связи подыму!!!

— Стой, стой… Вы — одесситы?

— Ну?

— А я — нет…

— Ну?!

— Ну…

— И поэтому ты стелешь рядом с нами свое одеялко, с котами, зеленое? И прижимаешь его сандаликами своими?! Рядом с нами?!

— Да…

— Не зли меня… Только не зли меня, слушай!

— Я не злю… Я лежу… Тихо-тихо…

— Я с девушкой сюда пришел! Я отдыхать сюда пришел! А ты нам мешаешь! Ты нас преследуешь! Ходишь за нами! Одеялко свое тащишь…

— Зеленое…

— Вот именно! Может, ты маньяк?!

— Не… Я хороший… Потерпите… Скоро стемнеет…

ОН замахнулся. ЭТОТ зажмурился и вжался лицом в свое одеялко… ОНА погладила ладошкой ЕГО вскинутую руку… Так… Как будто стряхнула налипшие песчинки…

— Все! Уходим! Ты нам все испортил! Ты нам такой вечер испортил! Мы уходим!

— Не уходите!!! Не уходите, пожалуйста…

— …

— Не уходите… Я… Я боюсь… Я боюсь тут один… Пустой огромный пляж… Беспредельное море… Столько небес над головой… Эта бескрайняя бесконечность вокруг… И только вы рядом… Мне страшно… У меня — боязнь… пространства… И повышенная общительность…

ОНИ посмотрели друг на друга… На ЭТОГО… Сели… Помолчали… Стемнело…

Ну, потом проводили ЭТОГО. До гостиницы… Чтоб ЭТОМУ не было страшно… ЭТОМУ, с одеял-ком зеленым…

ЭТОТ их очень благодарил. За прекрасный вечер. Просто удивительный вечер… Кланялся, махал им вслед ладошкой… Махал, махал… Очень хороший вечер такой получился… На пляже… Даже не думал… Даже не предполагал…

Из Франции с любовью

(Кое-что об агорафобии)

Тане и Борису

Подруга моей мамы, живущая в Париже, подарила мне воспоминания о том, как на нее свалилось счастье. В буквальном смысле, прямо с неба… В воспоминаниях есть и заметки ее мужа — француза Бориса Ленье — о русской березке, посаженной в день их свадьбы. Я попыталась эти заметки соединить. И вот что получилось…

Таня. Я уехала в Париж всеми неправдами. Не от хорошей жизни. Устроилась работать няней в семье то ли итальянского француза, то ли французского итальянца. Трое детей, трое мальчиков-погодков, трое хулиганов с французской энергией и итальянским темпераментом. Три толстяка. Три поросенка — Ниф-Ниф, Наф-Наф и Нуф-Нуф — рвали мою нервную систему, как обезьяны рвут газеты. Пыталась объясниться с родителями. Роскошная, пышная, чуть-чуть усатая итальянская мамаша выхватывала из кучи кого-нибудь из трех поросят, стискивала в объятиях так, что ребенок синел, и приговаривала: «Аморе мио! Аморе мио!» — Все воспитание.

Обнаружила, что у поросят хорошая память. Решила подготовить на Рождество маленький концерт из своих любимых песен. Дети с удовольствием репетировали, учили. На рождественский обед пригласили итальянских и французских родственников. Поросята, отмытые до блеска, выстроились в линейку. Сначала спели песню «Щорс идьет по берегу, красный ком-мандир». Сорвали восхищенные аплодисменты умиленных родственников. Затем прокричали речевку из моего пионерского детства: «Кыто идьет? Мы идьем! Кыто поиет? Мы поием!» Сытые итало-французы плавились от счастья. Мне повысили жалованье. Теперь знала, чем их занять. К Пасхе выучили «Вихри враждебные». Поросятам нравилось.

Борис. Я был немного рассеян. Безумно рассеян. Боялся девушек. И высоты. Всю свою сознательную жизнь — тогда мне было тридцать — изобретал безопасный парашют. Считал своим долгом сделать для тех, кто страдает агорафобией, такой подарок — возможность выпрыгнуть с неба с парашютом гарантированно безопасным. Фактически — возможность летать.

Несколько лет трудился: чертил, считал, шил. И думал только об этом — о создании гениально простого и безопасного парашюта. Матушка моя, почтенная мадам Ленье, уже переживала, что останется без внуков, поскольку я думал только о парашюте и никак не о девушках. По утрам ритмичной походкой я гулял в парке, пристегнутый поводком к моей старой собаке. Мечтал о том времени, когда бесстрашно полечу, не боясь пространства под собой. Игнорировал идущих навстречу девушек. Думал только о куполах, стропах, клевантах и прочих составляющих будущего подвига.

Этот миг настал. Трясясь, уселся на заднее сиденье двухместного самолета, пристегнулся. Когда самолет после долгого хромого разбега, оглушительно тарахтя, поднялся в воздух, я взвыл: оказалось, сознание, что у тебя за спиной самый безопасный парашют в мире, не освобождает от самîй агорафобии.

Но я был силен духом. Как?! Полжизни корпеть — и чтобы все насмарку? «Нет!» — сказал я сам себе. Перекрестившись и тоненько попискивая, я отстегнул ремни, заплакал громко, навзрыд, выбрался из своего места, скакнул легонько в сторону от самолета, прямо в синюю бездну под собой, и рванул кольцо…

— М-а-а-а-а-а-а-а-ма-а-а-а-а-а-а-а-ан!!!!!!!

Парашют оглушительно хлопнул от потоков воздуха и раскрылся.

О мон Дье! Я парил в воздухе, испуганно и счастливо клекоча, как большая птица орел. Я парил, такой мужественный и отважный! А спустя три минуты благополучно приземлился на лужок — нарядный, яркий и тихий лужок в предместье Парижа.

Таня. Прогуливая в парке своих трех поросят строем и с песней «Юные нахимовцы тебе шлют привет», вдруг увидела, как на детей валится сверху что-то большое и черное, предположительно — большая птица орел. По пути вниз орел икал и звал маман. Я прикрыла детей собой.

Борис. В самолет садился один человек. На лужайку я опустился другим. И все в этом мире изменилось, стало особенным. Воздух… Деревья… Люди… Девушка в темном платье, обнимавшая детей. Девушка была необыкновенной! Я решился и пошел к девушке. Но та, ухватив детей за руки, побежала по тропинке. Я боялся ее потерять и побежал следом, забыв отстегнуть свое изобретение. Изобретение очень тормозило бег.

Таня. Орел оказался странным молодым человеком, похожим на муравья, потому что был в черном кожаном комбинезоне, в шлеме и в очках. Он зачем-то бежал за нами, а следом волочился его парашют, на котором он спустился с неба. Дети хохотали. Так мы кругами носились по лугу. Молодой человек бегал следом, цепляясь парашютом за кусты и скамейки. Наконец он запутался в стропах и затих.

Борис. Добрая девушка и три маленьких мальчика помогли мне освободиться от парашюта. Я поздоровался. Девушка тоже поздоровалась. Дети молча крутили головами, переводя взгляды то на меня, то на девушку. Детям было интересно.

Таня. Он сказал, что его зовут Борис. Поросята фыркали и переглядывались.

Борис. Она сказала, что ее зовут Таня. Дети переглядывались и хихикали.

Таня. На церемонию бракосочетания привезли какого-то русского старика, сотрудника мэрии…

Борис. Специально для нашей прелестной русской мадемуазель. Ведь он говорил по-русски…

Таня. Последний раз — лет сто тому назад. (Судя по возрасту.) Он работал в мэрии счетоводом. Это такой в очках и в сатиновых нарукавниках.

Борис. Месье русский счетовод волновался. Он дергал себя за уши, почесывался и разглаживал руками галстук…

Таня. Он был очень симпатичным стариком. Такой большой, добрый. Беспрестанно поправлял манжеты, перебирал бумаги у себя на столе, сопел и шмыгал носом. Ужасно волновался.

Борис. А потом как крикнул!.. Таня нам все переводила.

Таня. Он как крикнул: «Кто прывел этот женшина выйти замуж за эта мушшина?!»

А меня никто не приводил. Я пришла сама. И я пожала плечами.

Борис. Тогда он продолжил…

Таня. Он сказал: «Я, как бракосочетатель, должен связать в священный узел этих два шармантных жених и невеста». А потом спросил: «Борис, вы берьете Таню за законную супругу? Или, может, ньет?»

Борис. Я сказал, что — конечно.

Таня. А месье уточнил: «Коньечно берьете или коньечно не берьете?» Борис согласился взять. Такой же вопрос был задан и мне. И я тоже согласилась взять Бориса. Месье крикнул: «Горько!» — и захлопал в ладошки.

Борис. Никто из гостей не понял, почему месье кричит, что ему горько. Таня сказала, что это такая русская традиция и надо целоваться. И мы целовались. Мне понравилась такая русская традиция.

Таня. Борис сам крикнул несколько раз «Гор-ко!», и мы целовались опять. Но пора было ехать домой. Там ждали гостей. Месье приуныл, потому что церемония подходила к концу… И потом он должен пойти в свою одинокую квартиру. (Так он сказал мне тихонько.)

Борис. И мы пригласили его на нашу свадьбу. Месье в подарок выкопал для нас дерево — березу — из своего садика.

Таня. Пригласили моих итало-французов. Ниф-Ниф, Наф-Наф и Нуф-Нуф несли мою фату.

Свадьба была веселой. Поросята пели песню «То березка, то рябина».

Борис и Таня. Дерево — береза, — подаренное месье бывшим счетоводом из мэрии, прижилось и растет в нашем саду. А повторное изобретение парашюта применения в парашютном деле не имело. Но прыжок этот считается в нашей семье историческим, потому что благодаря ему в каждом поколении семьи Ленье рождаются дети, даже не подозревающие об агорафобии…

Там снег

Мне говорят: не вздумай туда идти. Там одни идиоты. Я сразу забеспокоилась. И поняла, что мне как раз туда! Именно туда. Потому что там, где для них совершенные идиоты, для меня — обожаемые, неповторимые, штучной выделки персонажи.

Приехала по делам родителей в одну организацию. Вахтер у входа — в своей маленькой комнатке за стеклом. Резвый. Бдительный. Лысый, в больших очках и с бегающим глазом. Сбоку. На остром профиле. Как у курицы. Второй глаз закрыт бумажкой, вырезанной из обложки старой школьной тетради.

Он подносит свой профиль (на котором бегающий глаз) близко-близко к моему лицу и говорит:

— Ты пришла к кому.

Именно так говорит, утвердительно. Без вопросительной интонации. Кстати, я заметила, что сотрудники этой организации на самом деле действительно милые ответственные люди, так разговаривают все. То есть они все время только уверенно утверждают. А я, как принято в моей семье, всегда отвечаю вопросом. Так у нас принято — отвечать вопросом. Эта привычка поддерживает беседу и не дает разговору угаснуть, потому что, когда отвечаешь вопросом, на него, как правило, следует ответ.

Например, недавно:

— Вы не замужем.

— Почему? Кто вам сказал? Разве я выгляжу свободной женщиной?

— Нет, ну я же не должна знать, что вы — замужем. Я вас впервые вижу. Вы живете с родителями.

— Почему я должна жить со своими родителями? У меня что, нет своего дома?

— Нет, ну я не должна знать, что у вас есть дом и вы там живете.

Ну и так далее. И в таком диалоге мы с собеседницей составляем идеальный практически альянс, потому что наш разговор будет тянуться столько времени, сколько вопросов у меня накопилось на те утверждения, в которых абсолютно уверена моя визави.

И в тот день — вот этот вот на вахте. Вахтенный. Со сторожевой собакой он там сидит. Японский хин в попонке. Сторожевая собака, приветливая и ласковая, боится посетителей, дрожит, трусится, жмется к ногам хозяина.

Мне потом знакомая рассказывала, что этот хин там получает жалованье за охрану учреждения. Ой, я вас умоляю… Пока я там ошивалась, он сладко спал и ухом не повел, этот караульный бойцовый пес. Ну те еще люди, та еще организация. Короче, он, этот с глазом, говорит:

— Ты к кому пришла!

— А к Михаилу Гершевичу можно пройти?

— А! — отвечает радостно тот, с бумажкой на глазу. — Да-а-а! Михаил Ге-е-е-ершевич! Так он сидит на втором этаже — ты его все равно не найдешь. Иди домой. Только надень капюшон. Там снег.

— Как это? — Я в ступоре. Мне говорили, конечно, я помню. Что там эти люди, они все… Но не настолько же!

— Вы понимаете, что мне очень надо? Он же лучший врач, так ведь? Могу ли я случайного человека вызвать к моему папе! Можно мне пройти и с ним поговорить? Показать папины бумаги, а? Может быть, он согласится со мной поехать сразу, проконсультировать? Вы понимаете, что я ехала в метель по киевской трассе, а там ремонт дороги, как всегда у нас, мне пришлось по ухабам в объезд? Какое «иди домой»?

— Ну так, — равнодушно отвечает этот с бумажкой. — Ты все равно не найдешь никого. Там очень запутанно, на втором этаже. Туда ходили уже. И не вернулись. Никто. И ты не вернешься. Ни-ког-да!

— Как это?

— А так это. Эти! Хм, эти! Они — такие люди. Они всегда теряются. Испокон веков. Теряются и ходят потом. Ходят-ходят. Блу-у-удят… По сорок лет. И ты заблудишься.

— Может, я спрошу у кого-нибудь?

— Не у кого! Там никого нет. А я не могу тебя проводить, я должен быть тут, на посту.

— Зачем меня провожать? Я что, сама не найду?

— Нет. Все ходили. Никто не нашел. Иди домой. Только надень капюшон. Там снег.

— Послушайте, вы что, не видите, что я уже не маленькая? Что вы меня домой гоните с капюшоном? Какое «домой»?! Вы пропустите меня или нет? — Я чуть не плачу. Нарвалась. На персонаж.

— Ну хорошо! Хорошо! Орет она. Пришла тут! Ну иди! Только потом не обижайся. Иди давай! — Одноглазый, по-моему, даже обиделся. — Второй этаж. Там будет дверь. Не думай заходить! Иди мимо. Дальше-дальше там. Иди-иди. Налево — р-раз, и заверни! Потом опять налево. Потом опять быстро-быстро налево! Зайдешь в белую две-е-е-е-ерь, там будет еще две-е-е-е-ерь, а та-а-ам…

— Послушайте, а вывеска? Есть там вывеска? На двери?

— Ну, есть, наверное. Вообще-то есть. Но их никто не читает. Они высоко. И в коридорах темно. Не видно же одним глазом.

— Ну я пошла?

— Иди… Только потом не говори, что я тебя не предупреждал. Только… Только если ты постучишь в дверь, а тебе не ответят, если ты подергаешь за ручку, а там будет закрыто, значит, ты попала совсем не туда, куда хотела, значит… — Тут он выпрямился и, набирая силу в голосе, зловеще-торжествующе продекламировал: — «Значит! Ты! Тоже! Потерялась!»

И я пошла. В широких, довольно мрачных коридорах учреждения действительно никого не было. Правда, шнырял то тут то там один довольно запущенный старичок с диковатым взглядом, но, когда я подошла спросить, как пройти и не помочь ли ему, он испуганно шарахнулся от меня и с мелким топотом унесся в какой-то боковой и, кажется, бесконечный гулкий проход. Видимо, это был один из тех, кто когда-то пошел искать и до сих пор не вернулся. Воистину, до этого учреждения здесь был местный филиал лабиринта Минотавра, воистину. Поднялась на второй этаж, прошла мимо разных таинственных дверей, нашла последнюю дверь, вошла, там была еще одна дверь, постучала и с надеждой прислушалась, мне ответили:

— Войдите!

Мы поговорили с доктором, он решил ехать прямо сейчас со мной, вышел, запер дверь на ключ и повел меня совсем другим, коротким путем, по другой лестнице, прямо к парковке машин, минуя стеклянную вахтерскую одноглазого.

— А-а-а-а-а… — догадалась я. И ведь, сокрушалась я про себя, одноглазый будет искренне горевать, что и я не вернулась и заблудилась, а ведь он мне добра хотел.

Я усадила доктора в машину, а сама побежала обратно. Вошла в учреждение опять через вахтерскую. Одноглазый все так же тоскливо, вытянув худую жилистую шею, по-птичьи боком смотрел в сторону темных пустых коридоров учреждения, где я, по его словам, должна была пропасть навсегда.

— А? О! Куэк это?! — квакнул от изумления и неожиданности одноглазый. — Ты, что ли?

— Я…

— Откуда?

— Оттуда… — кивнула я в темень коридоров.

— Нашла?!

— Нашла.

— Иди ты! Правда?!

— Да.

— Так, погоди… — Набирает номер, видимо, доктора, там, конечно, никто не отвечает, доктор-то сидит у меня в машине. Одноглазый медленно опускает трубку на рычаг, догадываясь, и мне: — А-а-а-а! Разыгрываешь, да? Никуда ты не ходила? Спряталась где-то? Дразнишься?

В ответ я решила больше не задавать ему вопросов, а неопределенно пожала плечами.

— Ну ладно-ладно тебе. Нашла время и место шутки шутить. Давай. Иди домой. Только капюшон надень. Там снег…

Все!

Вместо послесловия

Есть у меня читатели, которым нужно знать самые мелкие детали, а главное, было ли это на самом деле или не было. Им нужно обязательно знать, правда или вымысел, и если правда, то есть ли тому свидетели, приглашали ли понятых, подписывали ли протокол. Вот написала я историю про цыгана по имени Чикаго. И суровые дотошные стали спорить, что этого быть не могло, чтобы какой-то один цыган мог увести корабль с лошадьми. А для меня это неважно — было или мой друг это все придумал. Потому что история про лихого цыгана Чикаго, который украл корабль с лошадьми, такая объемная и благоуханная, она уже есть. Она уже создана то ли чьим-то воображением, то ли самой жизнью. И кому надо до миллиметра — что, когда и во сколько, — просто уйдите.

Все!..

Content

Марианна Гончарова
Землетрясение в отдельно взятом дворе

Кто я? Вместо предисловия

Этюды для левой руки

Имя ангела

В городе Е

Кофточка в полосочку

ТЮЗ. Прапорщик и пацанюрочка Тая

Хеппи бёрздей меня

День рождения Борисова

Сказания про Бикилу

Дом столяров

День рождения Борисова

Дни времени

Рита, притивуман

Оберег

Красной армии оплот

Коты

Про Перельмана

Битлз

Рецидивистка

Новое поколение выбирает

Черный пассажир

Пышки

Сумка

Шляпа

Муха

Свитер

Микроб

Экзамен

Путильская ватра

Путильская ватра

Третий глаз

Во всем виноват Чаушеску (Случай на границе)

«Ты мне большы ни дзвани-и-и» (Рассказ для пения а капелла)

Василика-медвежонок

На встречу дня

Семейный дневник

Моя сестра Таня

Он красив, как солнце (Хроника чувств)

Маленький этюд про Андрея

Гудвин

Это наш папа

Кошка Скрябин и другие

Иннокентий

Кролик Петрович

Бурбон — друг шахтера

Мон-Амур

Кошка Скрябин

Кошка Скрябин возвращается

Землетрясение в отдельно взятом дворе

Сага о Гурацких

Землетрясение в отдельно взятом дворе Из цикла «Прошлогодний снег»

Дни времени (продолжение)

Орыся Григорьевна

Персонаж, или Дама под шубой

Исключение Мотя

Чтоб не путать

Про это

Я с тобой прощаюсь навсегда

Есенин и Румыния

Охотница Надя

Вечер встречи с выпускниками

Она — бард

На потом

Подорожник

«Божевильни танци»

Сейф для граппы Рассказы про Грыгоровыча

Айне-Кляйне

Прыбульци

Курица Кишинев

Сейф для граппы

Страус Витя Гаврылюк

Моя душа играет на дудуке

Ненаписанная повесть

О, укроп, укроп…

Чуть позже

У соседей

Камасутра

Мужики

Цыган

Пиджак

Подарок

Кстати, о детях

Хокусай

Город Черновиц

Я — японка, или японка ли я

О школе опять и снова

Тузик

Источник знаний

Сила духа

Там снег

Он, она и этот

Из Франции с любовью (Кое-что об агорафобии)

Там снег

Все! Вместо послесловия