Анна Малышева Анатолий Ковалев

Авантюристка-2. Потерявшая сердце

Глава первая

Тайные похороны и отречение от веры отцов. — Удачное утро герра Шмитке. — Незваные гости в табачной лавке

Скобяную лавку Евсевия Толмачева на Седьмой линии знали все островитяне, да и за пределами Васильевского острова шла слава о ней, а вернее, о несносном, вздорном характере ее хозяина. Евсевий Зотыч относился с недоверием ко всем без исключения покупателям, во всяком человеке усматривал какой-нибудь подвох и «злонамерение». Часто затевал перебранку в лавке и даже швырялся товаром в обидчиков. Однажды он сломал нос муромскому купцу, заехав ему в лицо тяжелым замком, какие вешают на амбары. За это Евсевий едва не попал за решетку и был присужден к штрафу в сто рублей серебром, что окончательно испортило его характер. К тому же люди начали сторониться толмачевской лавки, говоря с усмешкой: «Уж лучше целый нос, чем новый замок». И наверное, торговля его потерпела бы полный крах, если бы не одно обстоятельство, позволившее скандалисту не только удержаться на плаву, но и зажить безбедно.

Дело в том, что буйный лавочник принадлежал к тайной староверческой общине, которой руководил мудрый пастырь отец Иоил. Однажды тот собрал самых набожных и примерных прихожан, чтобы придумать, как поступить с Толмачевым, позорящим общину своим необузданным характером. «Евсевий уже пятый год вдовеет. Может, оттого и дичает! — рассуждал отец Иоил. — Надо бы женить его на доброй девушке!» — «Есть одна на примете, — подал голос кто-то из братьев и тут же усомнился: — Да больно молода…»

Оказалось, где-то в трущобах на Охте недавно померли от черной оспы супруги Огарковы, оставив сиротою четырнадцатилетнюю дочь Зинаиду. Сначала девочку взяли в богатый дом кухонной прислугой, но хозяева, распознав раскольницу, тут же вышвырнули ее вон. Зинаида нанялась в прачки, но работа не по ней тяжела, того и гляди, надорвется девчонка. «Может статься, если выдадим ее за Евсевия, совершим тем самым богоугодное дело? И сироту пристроим, и буяна усмирим. Надо бы взглянуть на нее», — решил отец Иоил. Мудрому «старцу», как называли его в общине, едва перевалило за сорок, он был высок, статен и носил густую черную бороду. Маленькие, близко посаженые глазки казались лукавыми, хотя священник слыл честнейшим человеком. Официально, для властей, он содержал лавку с писчебумажным товаром, но то было лишь прикрытием. Торговля чернилами, перьями и бумагой в этой отдаленной части Васильевского острова, где жили сплошь неграмотные ремесленники, носила случайный характер и доставляла в бюджет копейки. По-настоящему отец Иоил зарабатывал на жизнь, покупая и продавая в тайной комнате за лавкой старообрядческие иконы, рукописные дониконианские Псалтири и прочие запретные реликвии. Со своих небогатых прихожан он сверх настоящей цены не брал ни копейки, зато состоятельные купцы-старообрядцы платили ему порой сотни и тысячи, желая завладеть какой-нибудь редкостью. В этой же лавке порой устраивались сборы в пользу очередного бедствующего семейства. Отцу Иоилу не раз приходилось брать на себя и роль свата. Однако на этот раз его одолевали сомнения. Евсевий разменял шестой десяток, а невеста была еще ребенком, но смущало священника не это обстоятельство, а дурной характер лавочника и слухи о его мерзких наклонностях. В общине шептались, что Евсевий довел первую жену до сумасшествия тем, что постоянно щипал ее и щекотал. Соседи по ночам слышали, как бедняжка то безудержно хохочет, то вскрикивает от боли и рыдает. Мудрый старец пытался убедить себя в том, что Евсевий с годами образумился, что торговец, никогда не имевший детей, пожалеет сироту и будет относиться к ней по-доброму…

Увидев девочку, священник еще больше утвердился в своем мнении. Такого ангела нельзя было обидеть. Тяжелые каштановые косы Зинаиды, ее удлиненные зеленые глаза, смотревшие диковато, застенчиво, белая бархатная кожа, крошечные ручки — в изящном облике сироты было нечто аристократическое, хотя родители девочки умерли в мещанском звании. Изысканное впечатление усугубляла маленькая коричневая родинка под левым глазом в форме слезы, будто специально нарисованная. Лицо Зинаиды казалось заплаканным, и она, не сказав ни слова, уже вызывала к себе жалость.

Евсевию невеста, несмотря на хрупкость, понравилась, а Зинаиду никто и спрашивать не стал. Через месяц сыграли свадьбу. И уже на следующий день молоденькую жену Евсевия Зотыча увидели в лавке на Седьмой линии. Сначала народ просто ходил поглазеть на красавицу, попавшую в лапы чудовища. Кто-то сочувственно качал головой, иные злорадно усмехались — мол, взял старик сиротку, да как бы не наставила она ему рогов!

Зинаида быстро освоила премудрости торговли и даже внесла некоторые новшества. Например, уставила полки цветами: фиалками и гиацинтами в плошках. Получилось красиво и завлекательно, и едкий запах черных смазанных замков уже не так сильно бил в нос. Вместо треснутого колокола на дверях молодая хозяйка прицепила крохотную шарманку, купленную в немецкой лавке, и та приветствовала каждого нового посетителя прекрасной, старинной мелодией. Подслеповатые, ни разу не мытые окна засверкали чистотой и были украшены воздушным вышитым тюлем. Евсевий Зотыч, вновь вкушавший прелести супружества, не сопротивлялся этим переменам, хотя поначалу ворчал: «Башкой нужно думать, Зина, а не чем-то еще! Товар у нас грязный, покупатель больше мелкий. Придет такой нищеброд, все перещупает, измажется маслом, дегтем и оботрет руки, да не об портки, а об твою занавеску. Один, другой — и тюль хфранцузский к вечеру в тряпку превратится!» Но девушка, кроме прочих талантов, обладала еще и чудесным даром убеждения. «Не серчайте, Евсевий Зотыч, — ласково говорила она, — тюль я постираю, коли что, наутро будет как новый. А людям все же приятно смотреть на красоту!» С покупателями Зинаида была вежлива и обходительна, некоторые захаживали в лавку только ради удовольствия поприветствовать девушку и услышать в ответ доброе слово. Все это в совокупности стало приносить доход, какой раньше и не снился Толмачеву. Вскоре Евсевий Зотыч совсем обленился, сутками лежал на диване, ел в три горла да гонял почем зря девку Хавронью, свою единственную прислугу. Он заметно раздался вширь и оттого, казалось, подобрел. Отец Поил, частенько захаживавший в гости к лавочнику, находил его если не в радужном настроении, то по крайней мере в миролюбивом. Священник радовался тому, что не ошибся в своих расчетах. Он видел, как девушка надрывается с рассвета до позднего вечера в лавке и тащит на себе весь дом, но не находил в этом ничего удивительного. «Благочестивая жена так и должна жить!» — твердил он. Зинаида никогда не жаловалась и застенчиво молчала, когда он на исповеди расспрашивал ее о семейной жизни. Ее отношения с мужем оставались тайной даже для прислуги. Внешне все выглядело довольно пристойно. Во всяком случае, соседи ни разу не слышали, чтобы из дома лавочника доносились по ночам крики, рыдания или странный истеричный смех, как это было при его первой жене. «Неужели и впрямь образумился наш Евсевий?» — задавались вопросом они. Никто не догадывался, что под скромным, наглухо застегнутым платьем Зинаиды скрыто тело, испещренное синяками и кровоподтеками. Пытки в отличие от своей предшественницы она переносила молча.

Так прошло без малого шесть лет. Из слабенького подростка Зинаида превратилась в красивую стройную женщину, пышущую здоровьем. Все чаще она ловила на себе сластолюбивые взгляды мужчин. Попадались среди посетителей лавки и такие, которые без лишних церемоний делали ей пикантные предложения, на что она отвечала резко и даже грубо, ставя молодчиков на место. Старик Евсевий тоже не дремал. От него не укрылось то, что в облике жены произошли соблазнительные изменения, и он вновь стал спускаться в лавку, чтобы следить за Зинаидой. Каждый раз его появление заканчивалось ссорой супругов. Евсевию Зотычу казалось, что жена кокетничает с покупателями, слишком часто улыбается и чересчур уступчива во время торга с некоторыми постоянными клиентами. Старик не стеснялся при посторонних выругать жену, а однажды не сдержался и ударил ее по лицу, когда в лавке было полно народу. Зинаида, всегда кроткая и терпеливая, на этот раз повела себя неожиданным образом. Она сгребла с полки деревянный молоток и что было сил хватила им по лбу ревнивца. Шишка выросла не велика, но Евсевий после этого случая слег в нервной горячке и не вставал с постели десять дней.

Дело было вовсе не в шишке, конечно, а в публичном оскорблении и нестерпимой обиде. Вся природа Толмачева, темная натура патриарха-истязателя была настолько потрясена отпором жены, что последствия могли оказаться самыми печальными. Доктора опасались, что горячка бросится в мозг и тогда Евсевия Зотыча ждет сумасшедший дом. Однако прогнозы докторов не оправдались, и спустя десять дней старик самостоятельно поднялся с постели в полном здравии и уме. Все эти дни его мучил один жгучий вопрос. Почему Зинаида, на протяжении шести лет покорно терпевшая истязания, державшая их в тайне от всех, как и положено женам от веков вековечных, на людях вдруг взбесилась и посягнула на его седины?

На шатающихся ногах он поплелся в чулан, где висели на стене вожжи. Снял их, помял в дрожащих, не окрепших еще после болезни руках и пробурчал себе под нос: «Ну, поганка, держись! Умоешься ты у меня кровавыми слезами…»

Зинаида, застав мужа в комнате за лавкой, будто не заметила ни вожжей, ни его мертвенно-бледного лица, перекошенного яростью, и приторно ласково спросила: «Оправились, Евсевий Зотыч? Ну, слава богу!» — «Не юли, змея, не прикидывайся! Все равно проучу! — закричал тот, потрясая вожжами. — На мужа руку подняла, ведьма!» — «Погодите-ка, Евсевий Зотыч, — остановила она его, не смутившись. — Я от наказания не уклоняюсь, виновата. Только вы ведь дня три ничего не кушали, того гляди, сомлеете опять… Закусили бы сперва, а уж потом, как водится у людей, меня поучите…» — «И то верно, — согласился старик, почувствовав вдруг необыкновенный приступ голода, — надо бы поесть. Принеси-ка…» — «Знаю, ваших яблочек любимых!» — живо откликнулась жена и бросилась в сени, где в дубовой кадушке мокли яблоки.

Евсевий уселся за стол, красноречиво положив вожжи рядом. Быстро обернувшаяся Зинаида поставила перед ним блюдце с яблоками. Он взял одно, повертел в руке. «А почему она с утра не в лавке?» — подумал старик, но спросить не успел. Едва он надкусил яблоко, как Зинаида схватила вожжи и начала хлестать мужа по голове, по спине, по рукам, по чем попадя. При этом женщина сдавленно приговаривала: «Вот тебе, старый хрыч, за все мои муки, за все слезы!» Евсевий Зотыч даже вскрикнуть не сумел. Откушенный кусок яблока встал у него поперек горла, он начал кашлять и задыхаться. Толмачев побагровел, налился кровью и вдруг стал синеть, раздирая себе ногтями горло, валясь под стол, увлекая за собой сорванную скатерть и блюдце с яблоками.

Это случилось в конце февраля тринадцатого года.

Гроб с покойником поставили в столовой, под образами. От гроба шел терпкий дубовый дух, будто из сеней занесли остатки дров, запасенных на зиму. Странный аромат распространялся по всему дому, перебивая еле уловимый запах тления. Дубовые шелкопряды, спавшие в дереве, проснулись от тепла, выползли наружу и медленно, словно нехотя, исследовали покойника, заползая ему за шиворот рубахи, бороздя посиневший кадык и обвислые щеки. Их жирные темно-красные тельца, будто налитые мертвой кровью, страшные морды с черными маскарадными масками произвели такое сильное впечатление на девку Хавронью, что та при виде красных червей заверещала и грохнулась в обморок. Прибежавшая на ее крик Зинаида при виде шелкопрядов и обмершей девки с усмешкой воскликнула: «Вот дура!» Приведя Хавронью в чувства, хозяйка отправила ее на кухню печь пироги для поминок, сама же без всякой брезгливости принялась выуживать из гроба червей. Она брала их двумя пальцами, бросала на пол и давила каблуком. За этим занятием и застал ее отец Поил.

В общине живо обсуждалась драма, разыгравшаяся в доме Толмачевых. Одни утверждали, что Зинаида отравила Евсевия, будто бы в яблочке, которое она подала ему, имелась «червоточина». Лавочницу не раз видели в аптеке немца Кребса на Четвертой линии. Она часто шушукалась с самим хозяином, о чем-то с ним советовалась. Еретик поганый, не иначе, научил бабу, как извести муженька! Другие разумно возражали, что нужды нет, отравлено ли было яблоко, ведь Евсевий умер от удушья, поперхнувшись. А вот если бы своенравная жестокая женщина не взяла в руки вожжей, чтобы проучить мужа, едва оправившегося от болезни, ничего бы не случилось. В общем, все сходились на том, что Евсевий отправился в мир иной не без участия Зинаиды, а так как та оставалась безнаказанной, возмущение в общине росло.

Разговоры дошли до отца Иоила. Он пытался утихомирить общину, внушая братьям и сестрам, что не во всяком грехе человек волен, и Зинаида наверняка не держала в мыслях страшного намерения убить своего благодетеля и супруга, но на молодую вдову все равно смотрели волками. Мудрый старец понимал, что Зинаиде не легко будет оправдаться перед единоверцами.

Теперь, наблюдая, с какой холодной решимостью та давит шелкопрядов, отец Иоил впервые подумал, что от застенчивой робкой девочки-сиротки, которую он привел шесть лет назад в общину, не осталось и тени. Заметив наконец священника, Зинаида буднично сказала, указывая на раздавленных червей:

— Вот ведь напасть, отец Иоил! Проснулись в тепле и полезли наружу. Видать, пройдоха гробовщик продал гроб из гнилого дуба.

— Не хочешь ли исповедаться, дочь моя? — тревожно спросил священник.

— После похорон, — ответила она, отвернувшись.

Поил зажег свечу и принялся читать над покойником молитвы, стараясь не смотреть на останки раздавленных червей.

Как враждебно ни была настроена община, никто из братьев и сестер не донес на Зинаиду в участок. Любые спорные вопросы в раскольничьей среде считались делом сугубо внутренним и впутывать в них полицию значило навлечь на общину крупные неприятности. Впрочем, квартальный надзиратель Терентий Лукич сам явился тем же вечером в дом Толмачевых.

Терентий Лукич походил на рассевшуюся от сырости кадушку с огурцами. Толстый и неуклюжий, он с трудом передвигался на коротеньких ножках. Бесцветные глаза, глубоко посаженные по бокам извилистого носа, узкая щель рта, жирные прыщавые щеки — все на его широком лице казалось собранным с разных, но одинаково неприятных физиономий. Он вкатился в комнату с покойником, снял треуголку и троеперстно, напоказ, перекрестился. По его хомячьим щекам катились крупные капли пота, рыжие бакенбарды вымокли, как от дождя. Гость обшарил взглядом труп и коротко, деловито спросил:

— Отравила?

— Да что вы! Господь с вами! — всплеснула руками Зинаида.

— Ты мне здесь тиятров не разыгрывай, — предупредил квартальный. — Если извела Зотыча каким зельем, то так и говори. От меня не скроешь. Я людей вижу наскрозь…

— Никого я не изводила, — твердо заявила она. — Евсевий Зотыч яблочком поперхнулись…

— Ну ин ладно… Ты вот что… — вдруг сменил он тон на более ласковый, почесав в затылке. — Зотыч платил мне десять рублёв кажный месяц…

— Да разве ж за этим дело станет? — одарила его светлой улыбкой Зинаида. — Помилуйте, Терентий Лукич! Я буду платить двенадцать…

И тут же подкрепила обещание звоном серебряных монет. Но получив мзду, околоточный не спешил уходить. Он топтался на месте, мял в руках треуголку и наконец прошептал, косясь по сторонам:

— Хоронить будешь в лесу? Тайно?

— Вы же знаете, как у нас заведено, — развела руками Зинаида.

— Тогда гони еще двенадцать рублёв, красавица, — протянул он ей мокрую, на удивление маленькую ладошку с искривленными подагрой пальцами. — Потому как начальство меня за энто художество может взгреть…

Спрятав деньги, Терентий Лукич вновь перекрестился, умильно поглядел еще раз на покойника, тяжко вздохнул и, философски заметив: «Знать, пришел старику срок!» — удалился.

Старообрядческое кладбище пряталось в дремучем ельнике на зыбком островке среди болот. Отец Иоил уже не первый год отпевал здесь покойников. Он всегда возглавлял траурную процессию, бесстрашно ступая в брод, прощупывая дно багром. Однажды случилось так, что братья, несшие за ним гроб, оступились и упали в болото. Их еле спасли, а гроб с покойником затянула трясина. Зимой, когда болота замерзали, тропа была куда безопаснее. Вот и сейчас провожающих собралось больше обыкновенного. Могилу выкопали еще накануне.

Зинаида шла за гробом в одиночестве, опустив голову, чувствуя на себе взгляды братьев, полные ненависти и презрения. Многие смотрели и с завистью, ведь молодая вдова наследовала дом и лавку, а также сундук с серебром. И хотя большую часть этих денег заработала она сама, ее все равно считали недостойной наследницей, подозревая в злом умысле. Отец Иоил напряженно думал все эти дни, как примирить общину с Зинаидой, и решил наконец, что лучше всего для нее будет продать хозяйство и перебраться в другой город, а то и в деревню. По России разбросано множество раскольничьих общин, а уж он свяжется, с кем необходимо, поможет вдове устроиться на новом месте. Но у Зинаиды, как выяснилось вскоре, были совсем иные планы.

Остров-кладбище с покосившимися, а кое-где и вовсе упавшими в болотистую низину крестами наводил суеверный ужас на забредающих сюда случайно охотников. Собаки сразу же начинали подвывать, чуя нечто зловещее в едком сыром воздухе. Казалось, просевшие могилы вот-вот разверзнутся, и из них выберутся на свет Божий истлевшие покойники. Из одной могилы торчала даже полусгнившая крышка гроба, поднявшегося из ямы под натиском грунтовых вешних вод. Могилы здесь копали неглубокие, да и те за считаные минуты доверху затопляла вода. Яма для Евсевия Толмачева, по случаю недавних морозов, залита не была. Синие комья торфа вперемешку со льдом тусклой оправой поблескивали по краям могилы. Солнце поднялось уже высоко.

Отец Иоил прочитал молитву при хмуром молчании братьев. Девка Хавронья попыталась всплакнуть по хозяину для приличия, но, как ни старалась, слез выжать не смогла. Гроб опустили в могилу, Зинаида без тени скорби на лице бросила синий ком земли в яму, и он, звонко ударившись о крышку, разлетелся на мелкие куски.

— Хоть бы ради людей притворилась, что горюет, — тихо сказал кто-то, и эта фраза оказалась той самой зловещей искрой, от которой разгорелся пожар.

— Притворилась? — громко переспросила Зинаида, взглянув в упор на того, кто это произнес. Затем также нагло, бесстрашно обвела взглядом все собрание: — Чтобы я притворялась, будто горюю по этому извергу?

Чуя грядущий скандал, отец Иоил двинулся к ней, но женщина не дала ему приблизиться, выставив вперед руки, отгораживаясь от священника ладонями. Ее зеленые глаза горели нехорошим, лихорадочным огнем.

— И ради каких людей мне притворяться? Кого стыдиться? Мне бы вас надо проклясть, — она обращалась не только к священнику, но и ко всем братьям, — за то, что бросили меня на растерзание бешеному псу! Знали же вы, что этот душегуб сотворил с первой женой…

— Я думал, Евсевий образумился, — в крайнем смущении прошептал отец Иоил.

— Он и на том свете не образумится! — истерично крикнула Зинаида. — Гори он в аду синим пламенем, вот ему от меня поминанье!

Над ее головой пронесся зловещий ропот, похожий на шелест сухих листьев.

— Ты ему не судья, — прошептал отец Иоил, подавленный до того, что почти лишился голоса. — Никому из нас не дано право судить ближнего…

— Надоели вы со своими проповедями! — дерзко бросила она священнику и, обведя взглядом сдвинувшихся вокруг могилы братьев, бестрепетно добавила: — Всех вас ненавижу с вашими тайнами! С вашими глупыми законами, которые мешают жить, дышать!

Отец Иоил от изумления приоткрыл рот. Братья оцепенели. Хавронья часто моргала и морщилась, будто ей под нос сунули что-то едкое.

— Не желаю больше оставаться в общине, — твердо заявила вдова. — Завтра же приму лютеранство.

— Это Кребс ее в свою веру обратил! — крикнул один из братьев.

— Он и мужа отравить надоумил! — поддержал второй.

— Она нас всех подведет, — испугался третий, — донесет в полицию…

— Да что мы смотрим на нее? — возмутился четвертый. — Придушить змею — и дело с концом!

Братья тут же подхватили:

— Туда ей и дорога!

— И здесь же схороним, рядом с муженьком…

Они стали обступать Зинаиду. Хавронья вскрикнула и, по своему обычаю лишившись чувств, рухнула в сугроб, на соседнюю могилу. Отец Иоил преградил братьям путь, заслоняя собой вдову.

— Стойте! — закричал он не своим голосом. — Я не допущу смертоубийства! Оглянитесь, здесь лежат ваши предки! Хотите осквернить их могилы?!

Но его не слушали и молча теснили прочь. К горлу Зинаиды уже тянулись чьи-то руки, но вдруг все разом зашумели и отшатнулись. В руках у вдовы неведомо откуда появился длинный, хорошо заточенный нож.

— Кто полезет, распорю брюхо! — процедила она сквозь зубы с решимостью, не позволяющей усомниться в серьезности ее намерений. Глаза женщины сверкали страшнее ножа, она озиралась вокруг с дикой одержимостью кошки, которую окружили рычащие псы.

— Ну ее к лешему! — махнул рукой один из братьев, не переставая пятиться.

— Пусть живет, как знает, — осмотрительно рассудил второй, уже ступая на тропу, ведущую с кладбища.

— Такая стерва и вправду зарежет, — пробормотал третий и побежал за братьями трусцой.

Четвертый ничего не сказал, а только плюнул и перекрестился. Вскоре все покинули кладбище, только отец Иоил стоял как вкопанный. Зинаида же, не обращая на него внимания, аккуратно завернула нож в тряпицу и сунула его себе в валенок за голенище. Потом, нагнувшись над Хавроньей, принялась растирать снегом ее бледные щеки, приводя девку в чувство и приговаривая:

— Эй, дуреха, тебя-то никто не собирался душить! Кому ты нужна, раскрасавица эдакая!

Хавронья и в самом деле не блистала красотой, особенно ее уродовали огромные передние зубы, из-за которых рот всегда был немного приоткрыт. Очнувшись, она захлопала глазами, а увидев свою хозяйку живой и невредимой, на радостях расплакалась, тонко, по-мышиному попискивая. Над болотом пронесся смех молодой вдовы, да такой звонкий, что братья, заслышав его, дружно перекрестились.

Отец Иоил вздрогнул, будто проснувшись, и побрел вслед за своей струсившей паствой.

Зинаида действительно приняла лютеранство и даже перекрестила свою безвольную прислужницу Хавронью. Старый немец Пауль Кребс, к чьим советам женщина внимательно прислушивалась и чье мнение ценила, сказал ей как-то, поправляя на горбатом носу очки и щуря умные глаза:

— А почему бы вам, фрау Зинаида, не сделать еще одну перемену, и не избавиться от всех этих замков, молотков и прочей ерунды?

— Как же так? — насторожилась практичная Зинаида. — К чему? До сих пор лавка меня кормила, а вырученные за нее деньги могут и пропасть…

— Я и не предлагаю продать лавку, — тонко улыбнулся хитрый немец. — Я предлагаю только поменять товар. Скажем, вместо гвоздей и ваксы торговать курительными трубками и сигарами, табаком разных сортов?

Вдова брезгливо поморщилась. Кое-кто из посетителей ее лавки иногда понюхивал табак, и Зинаиду всегда мутило от этого запаха. А уж курильщиков она на дух не переносила. Впрочем, курить на улицах и в общественных местах строжайше запрещалось, да и курили-то в Петербурге в основном немцы.

— Вы мне предлагаете открыть немецкую лавку? — с сомнением произнесла молодая вдова.

— Ошибаетесь, фрау Зинаида. Сильно ошибаетесь. Нынче многие из ваших соплеменников, побывав за границей, пристрастились к курению, и год от года их число будет только множиться. Увидите, — подмигнул прозорливый Кребс, — лавка принесет немалую выгоду.

Зинаида серьезно задумалась над словами аптекаря. Кстати она вспомнила, что у ее бывших братьев-раскольников курение и нюханье табака считалось страшным грехом. «А почему бы мне на самом деле не открыть табачную лавку?» — спросила она свое отражение в зеркале и с наслаждением представила маленькие глазки отца Иоила, вылезающие от возмущения из орбит.

К Великому посту на бывшей скобяной лавке Евсевия Толмачева появилась новая вывеска, и, конечно же, первыми посетителями табачницы стали местные, василеостровские немцы. «Зер гут, фрау Зинаида!» — восторженно подняв большой палец вверх, оценивали они перемену обстановки и товара. Старообрядцы обходили лавку стороной, а завидев издали расфранченную по немецкой моде Зинаиду, плевались, крестились и шептали проклятия «змее».

В день открытия новой лавки не преминул явиться в дом вдовы и квартальный надзиратель Терентий Лукич. Он еще не был посвящен в последние подробности ее жизни и прямо с порога начал, вытирая платком мокрые от пота бакенбарды и обмахиваясь треуголкой, как веером:

— Нет, не тот нынче пошел раскольник. Мелкого пошибу человеки. То ли дело прежде: протопоп Аввакум Петрович, боярыня Феодосия Прокопьевна Морозова — энто ж были мученики, богоборцы… Хотя и не сочувствую им вполне, а за силу духа уважаю…

— Что вам нужно? — перебила его Зинаида, не выказав при этом ни капли былого почтения.

— И сколько же вам желательно, Терентий Лукич? — с неприятной усмешкой спросила вдова.

— Ну, скажем, двадцати рублёв в месяц хватило бы…

— А если я даже копейки не заплачу? — прищурив глаз со слезой-родинкой, осведомилась Зинаида.

Квартальный кашлянул в подагрический кулак и спокойно сказал:

— Тогда я тебя, красавица, как незаконную раскольницу заарестую. Дальше сама знаешь что. Много вашего брата кандалы-то носит.

— А с немцев вы тоже дань собираете? — невинно поинтересовалась она.

— С немца что взять? — хмыкнул Терентий Лукич. — Немец, он по большей части лютеранин, изредка — католик. И тем и другим не запрещено отправлять культ. Наш царь добрый, не токмо что немцам, даже жидам от него никакого урону. Но вашего брата раскольника щадить не велено, а гнать из столицы поганой метлой в Сибирь, куда ворон костей не носил…

— Так вот знайте теперь, Терентий Лукич, что я приняла лютеранскую веру, — торжественно произнесла Зинаида, гордо задрав подбородок.

— Что такое? — От удивления квартальный подскочил, уронив треуголку. — То-то я гляжу, иконы попрятала! Ах ты, бестия! Изменщица проклятая! Тварь продажная! Муженька в могилу свела, да еще и веру свою туда же закопала! Отец с матерью на том свете тебя проклянут! Ох, проклянут!

Терентий Лукич потрясал кулаком и задыхался. Отступничество вдовы само по себе было ему безразлично, но очевидная потеря двенадцати ежемесячных рублей, не говоря о двадцати, на которые он сильно рассчитывал, доводила его до бешенства. Таких ударов судьба давно ему не наносила.

— Да будет вам кудахтать, надоело! — резко оборвала она его гневную речь. — А вот подумайте-ка, ведь я могу пойти к вашему начальству и доложить: так, мол, и так, квартальный надзиратель уже добрый десяток лет укрывает раскольников и берет с них взятки. Приложу списочек своих бывших братьев, ведь они мне уж не братья. И кто тогда пойдет этапом в Сибирь?!

— Ах ты, ведьма!.. Ах ты… — Терентий Лукич не находил слов. Он подобрал с пола треуголку и попятился задом к двери, не сводя выпученных рачьих глаз с вдовы.

— А не желаете этого, сделаем так, — наступала на него Зинаида. — Это вы мне будете платить двадцать рублёв в месяц за молчание!

— Ты смотри, того… только попробуй… — грозил ей пальцем ошалевший Терентий Лукич. Он был так красен, будто долго парился в угарной бане. Дойдя до двери, толстяк криво надел треуголку и бросился наутек, сопровождаемый звонким смехом «ведьмы».

На самом деле Зинаида вовсе не собиралась доносить на квартального. Трусливый страж порядка, да к тому же взяточник, ее вполне устраивал. Неизвестно, кого могут поставить вместо него. Сразу после его ухода она подумала, что напрасно погорячилась. «Ну и он тоже хорош! Зачем помянул отца с матерью?» — оправдывалась перед собой молодая женщина.

Вскоре ей пришлось серьезно пожалеть о своих угрозах.

Как-то ночью в дом постучались. На дворе сильно вьюжило, ветер давно задул мигающий огонь в треснувшем фонаре. Зинаида смогла разглядеть в окне две фигуры: мужчину высокого роста и женщину хрупкого телосложения.

— Спроси, чего им надо? — крикнула она Хавронье. — Если нищие, подай хлеба и гони! В дом не пущу!

Зинаида снова улеглась в теплую постель, но вдруг услышала тяжелые мужские шаги на лестнице. Дверь в ее спальню распахнулась, да так резко, что едва не сорвалась с петель. Зинаида вскрикнула и вжалась в стену. На пороге стоял молодой красавец в заснеженном тулупе. Его усы и борода искрились от снега, а глаза излучали горячую радость.

— Наконец-то я тебя нашел! — выпалил он и распахнул объятья: — Ну же, Зинка! Неужто брата не узнаешь?

— Братец?.. — прошептала Зинаида, комкая на груди одеяло. — Афанасий?

— Он самый…

Зинаида даже ущипнула себя, чтобы убедиться в реальности происходящего. Она не видела брата десять лет. Вскоре после того как Афанасия отправили по этапу в Сибирь, кто-то принес родителям весть, что тот умер в дороге, не добравшись до места назначения. Зинаида с детства привыкла думать о брате как о покойнике.

Она спрыгнула с кровати и бросилась к нему на шею.

— Братец, живой! А мамка с батей померли…

— Знаю. Был я там… — Он не стал договаривать.

Зинаида поняла, что брат побывал на тайном старообрядческом кладбище и видел двойную могилу родителей, за которой она тщательно ухаживала.

— Хавронья, ставь самовар! — крикнула она в открытую дверь.

— Да твоя служанка лежит без памяти от страха, — рассмеялся парень.

— Что это она за моду взяла! — рассердилась Зинаида, набрасывая теплый капот поверх рубахи.

Потрясенная воскрешением брата, она совсем забыла о его спутнице, которую видела в окне. А между тем незнакомая гостья быстро привела в чувства Хавронью, и та засуетилась на кухне. Чай и постные пирожки вскоре были на столе. Опомнившись, Афанасий представил сестре свою подопечную:

— Графиня Елена Мещерская.

Девушка смущенно отвела взгляд.

— Ты меня разыгрываешь? — хихикнула Зинаида.

— Ничуть не шучу. Она настоящая графиня, — настаивал Афанасий. — Воскресшая из мертвых, как и я…

Он принялся рассказывать историю Елены, графиня же не проронила ни слова, давая брату с сестрой вдоволь наговориться после долгой разлуки. К. тому же девушка устала с дороги, ее сильно клонило в сон. Заметив состояние гостьи, Зинаида выделила ей маленькую комнатку над самой лавкой. Там никто никогда не жил, и холодная каморка насквозь пропиталась едкими ароматами ваксы, мазута и масел, которыми смазывался скобяной товар. Нынче к ним прибавился еще и запах табака. Другой отдельной комнаты для графини в доме не нашлось. Весь дом Толмачевых состоял из сеней, двух жилых комнат, чулана и кухни, где спала Хавронья. Афанасию постелили на диване в столовой. Впрочем, они с Зинаидой не спали. До самого утра Афанасий рассказывал сестре о каторге, о побеге, о разбойничьей жизни, о том, как снова схватили его в Москве жандармы и посадили в тюрьму. Говорил и о том, как перед приходом французов генерал-губернатор Ростопчин приказал выпустить всех колодников из тюрем и сам держал перед ними патриотическую речь и как они клялись ему, что подожгут Москву…

— Так это ты, Афоня, поджег Москву? — всплеснула руками она. — А я и думать не могла!

Не уловив иронии в словах сестры, он не без гордости заявил:

— Не только поджег, а еще и подстрелил с дюжину французов, а может, более…

Под утро Афанасия наконец сморило, и Зинаида, пожелав ему «доброго сна», прошла на кухню. Там она растолкала Хавронью, приказала ей достать из чулана старые родительские иконы и незаметно для гостей повесить их в комнатах на прежние места. «Хотя бы оттяну время, — твердила она себе, — ведь если Афанасий узнает про мое предательство, он меня убьет…»

Спать Зинаида уже не хотела. Переодевшись, женщина спустилась в лавку и дрожащими непослушными руками принялась выставлять на витрину свежий товар. В ее голове тревожно роились самые горькие мысли. Кто бы мог подумать, что брат воскреснет из мертвых и объявится именно теперь, когда у нее начинается новая жизнь! Где он скитался раньше, когда нужно было защитить ее, одинокую сироту, от ужасных бесконечных пыток мужа? Афанасий, пострадавший за веру, никогда не простит ей отступничества. «Что мне делать? — она кружила по лавке, как загнанный зверь. — Звать на помощь квартального? Чтобы брата снова заковали в кандалы и отправили по этапу?.. Ведь Афанасий убьет меня, ничего слушать не станет!»

В это время шарманка на двери заиграла старинную немецкую мелодию.

— Гутен морген, фрау Зинаида! — приветствовал ее долговязый рыжеусый мужчина в изрядно помятом цилиндре. Это был часовых дел мастер, герр Шмитке, явился он навеселе и потому больше обычного коверкал слова, путая русские с немецкими, и даже вставляя французские. — Какой карош сегодня морген! А у меня дас нихт табак, битте. Вуаля! — Он вывернул карманы брюк, аккуратно залатанные, очевидно, терпеливой женской рукой. После чего вытянул губы дудочкой, приложил к ним палец и доверительно сообщил: — Ни хаврошечки!

— У вас, по-моему, еще и нихт денег по обыкновению. Не так ли, герр Шмитке? — Зинаида еле выдавила улыбку на бледных губах.

— Я-я, абсолютный нихт! — жизнерадостно воскликнул часовщик.

С удивлением наблюдая за своими действиями со стороны, Зинаида щедро насыпала ему полный картуз самого дорогого табаку. Обычно она не кредитовала попрошаек, но герр Шмитке поднял ей настроение в это злосчастное утро. Она знала, что выпивоха часовщик уже почти год сидит без заказов, заложил инструменты и всю мебель в доме, а семья живет на то, что зарабатывает шитьем его чахоточная жена. В другое время лавочница выставила бы этого нищеброда за порог, сейчас же, сама себе дивясь, пожелала герру Шмитке счастливого дня и одарила его ангельской улыбкой. Ошеломленный немец вместо двери едва не вошел в витрину, и вдова заливисто расхохоталась.

Глядя на кульбиты подвыпившего часовщика, Зинаида внезапно придумала, что скажет брату, когда тот проснется. Главное, чтобы тот не пересекся с другими раскольниками.

Елена долго не могла уснуть той ночью. Перед глазами то и дело возникал образ дядюшки Ильи Романовича, нюхающего табак из золотой табакерки. «Тебя нет, Аленушка, — говорит он приторно ласково и гладит ее руку. — И только в моей власти сделать так, чтобы ты снова появилась». Подобие сальной улыбки на его лице было настолько омерзительно, что графиню передергивало всякий раз при этом воспоминании. Ворочаясь с боку на бок на жесткой постели, прислушиваясь к вою мартовской вьюги за слепым от снега окошком, Елена как нельзя лучше сознавала, что дядюшка был прав. Ее действительно нет на белом свете. Восстановить имя, титул, вступить в права наследства отцовским капиталом, отчасти уже разворованным дядей, поможет ей теперь разве что чудо. Письма Сони Ростопчиной к родственникам, влиятельным в Петербурге людям, украдены вместе с деньгами. Теперь судьба ее целиком и полностью зависит от беглого каторжника. Он уже дважды спасал ей жизнь и защищал ее честь. Елена пыталась понять, почему Господь послал ей именно такого заступника, человека старой веры, всеми гонимого? На днях она вспомнила, как отец рассказывал о своем предке, служившем спальником при царе Алексее Михайловиче. «Тишайший» часто страдал бессонницей, и предок их не раз прислуживал царю по ночам, был его собеседником. Как раз в это время осуществлялись реформы патриарха Никона, расколовшие верующих людей на два непримиримых лагеря. Возможно (Елена содрогалась при этой мысли), предок ее был одним из гонителей и палачей старой веры, если оказался так близок царю. Может быть, на их род наложено проклятие? Ведь она, последняя представительница рода, теперь лишена всего… Графиня терзалась мрачными мыслями, пока не уснула.

Ей приснился царь Алексей Михайлович, но не в русском кафтане, расшитом драгоценными камнями, а в современном платье: в белых, обтягивающих ноги, лосинах в прекрасном фиолетовом фраке, в белых перчатках, в цилиндре, будто он собрался на конную прогулку. Царь был чисто выбрит и смотрел на Елену в лорнетку. Он хмурился и выговаривал ей по-французски: «Как вы могли такое допустить, мадемуазель? Путешествовать в компании раскольника, поселиться в грязной лавке его сестры?» — «Афанасий — добрый человек, Ваше Величество», — отвечала она, смущенно потупив взор. «Помилуйте, — махнул лорнеткой царь Алексей Михайлович, — он же разбойник!» — «Разбойник поневоле, — оправдывала она Афанасия. — Обстоятельства принудили его стать разбойником». — «Не понимаю, какие такие обстоятельства! — разозлился царь и вдруг приблизился к ней и прошипел в самое лицо грубо, по-русски: — А вот велю я тебя, милочка, заковать в кандалы и вместе с „добрым человеком“ отправлю по этапу в Сибирь!»

И когда он так заговорил, графиня вдруг поняла, что это вовсе не «тишайший» царь и даже не его странный двойник с лорнеткой, а сам дядюшка Илья Романович во всей красе. Елена вскрикнула и тут же проснулась.

Вьюга за окном улеглась, в ясном небе весело, по-весеннему светило солнце. Она собралась уже спрыгнуть с постели и умыться, чтобы прогнать остатки неприятного сна, но, едва приподнявшись на локте, вдруг почувствовала невыносимую дурноту. Томительно тоскливое удушье подступило к самому горлу. Сглотнув горький комок, Елена снова упала на подушку, с ужасом спрашивая себя, какие еще напасти готовит ей новый день?

Глава вторая

Дядюшка на водах. — Новое полезное знакомство. — Отравленное детство

Князь Белозерский не в первый раз посещал Липецкие воды и всегда встречал здесь изысканное общество. Однако все его прошлые посещения приходились на летнюю пору и начало осени. Ранней же весной сюда приезжали люди совсем иного круга. В основном это были мелкие чиновники и простые горожане без громких титулов и родовых гербов, со скудными средствами. Илья Романович чувствовал себя белой вороной среди этих, как он их называл, «никчемных букашек». «Нет, букашки и те приносят пользу, — пустословил он, споря с самим собой. — Ими питаются птицы и всякие гады ползучие. А эти годятся на корм разве что местным докторишкам и трактирщикам!» Борисушка страдал. Детей в это время года на курорте было очень мало, да и с теми отец не разрешал ему водиться. «Не нашего рода-племени эта мелюзга, — поучал он сына, — тебе и смотреть в их сторону не позволительно…» Точно так же было и в Тихих Заводях. Стоило мальчику затеять игру с дворовыми детьми, тотчас отец, высунувшись из окна, кричал им: «Прочь от моего сына, шелуха подзаборная!» — словно ребятишки были прокаженными.

Вечерами, томясь бездельем, мальчик все чаще брался за перо. Он писал письма Лизе Ростопчиной и брату Глебу, сочинял стихи и даже принялся за написание пьесы, в которой действующими лицами были дети, а также благородный пес по кличке Измаилка, произносивший длинные рифмованные монологи. Отец называл занятия сына «сущим вздором», однако не препятствовал ему, понимая, как мальчику скучно. Князю самому опротивело торчать на курорте не в сезон, пить по утрам «кислую воду», днем за табльдотом выслушивать жалобы старух и стариков на подагру и колики, а вечерами перечитывать несвежие «Московские ведомости», приходившие в Липецк с большим опозданием. На исходе лета он частенько развлекался соколиной или ястребиной охотой в окрестностях города. Но кто же охотится весной? Князю неоднократно предлагали составить партию за ломберным столом, но он в паническом страхе бежал от карт.

Илья Романович прекрасно понимал, что укрываться долее в Липецке не имеет смысла. Рано или поздно барон Гольц прознает о его убежище и явится за долгом. Князь с дрожью в сердце вспоминал вечер, когда разразился скандал из-за проклятой табакерки, едва не закончившийся дуэлью. Вот будь тогда рядом Илларион… Ему сильно недоставало разбойника, который готов был на все ради барина. Уезжая, Белозерский строго наказал Евлампии: буде явится Илларион, тотчас направить его в Липецк. Судя по всему, верный слуга не подавал весточки, и князь уже начинал подозревать, что тот снова переметнулся к разбойникам. Если это так, а племянница до сих пор жива и добьется аудиенции в Павловском дворце, тогда он погиб. Девчонка сумеет разжалобить императрицу-мать, и Мария Федоровна примет горячее участие в судьбе сиротки…

За утренним кофе, поданным ему в постель камердинером, Илья Романович вспоминал былое. Однажды, в пору лихого и бесшабашного гусарства, его представили на балу тогда еще не императрице, а всего лишь великой княгине Марии Федоровне. Ему смутно припомнились ямочки на щечках великой княгини и ее здоровый румянец. Впрочем, румянец мог быть искусственным, в то время мужчины и женщины красились одинаково щедро. О чем же он говорил с этой довольно чопорной немкой? Кажется, она плохо понимала его французский выговор, все время переспрашивала. Он тогда не придавал никакого значения этому знакомству, ведь ее супруга, великого князя Павла, царедворцы демонстративно презирали, выслуживаясь перед императрицей Екатериной. О чем они вообще могли тогда говорить? Илья Романович изо всех сил напрягал память. Опера Глюка, роман Коцебу, картина юного Фридриха? Она любила все немецкое, немка до мозга костей. Князь поставил чашку с недопитым кофе на поднос.

— Надо бы возобновить знакомство, — произнес он вслух и приказал слуге одеваться на прогулку.

На прогулке он обратил внимание сына на одну юную особу лет шести-семи. Девочка была хороша, как дорогая кукла, и роскошно, как кукла с витрины, одета. На ее вышитом бархатном платье красовались воротник и манжеты из таких редкостных мехельнских кружев, что князь на миг зажмурился, сообразив, сколько они могут стоить. Смуглое личико девочки, правильное и печальное, ее миндалевидные черные глаза, влажно блестевшие из-под тяжелых ресниц, шелковые волны темных кудрей, бегущие по узким плечам — все было прекрасно южной красотой, яркой и неотразимой. Маленькая красавица не замечала обращенных на нее восхищенных и завистливых взглядов и с упоением нянчила куклу, напевая себе под нос колыбельную на неизвестном Борисушке языке.

— Подойди к ней и представься, — приказал князь.

— Но, папенька, она ведь иностранка, — испуганно возразил мальчик.

— А ты представься по-французски, как учил тебя отец Себастьян.

— Но она мне вовсе не нравится, — упрямился Борисушка.

— Разве? — ухмыльнулся Илья Романович. — Ты приглядись получше. Она прехорошенькая.

— Больно смугла, — с видом знатока заявил Борис.

— Ну же, ступай! — Князь сердито ударил тростью по булыжнику мостовой. — И чтобы без чудачеств, — добавил он, погрозив сыну пальцем. — Веер не рвать, куклу не ломать.

Борисушка, подивившись неожиданной прихоти отца, пошел представляться смуглянке. На самом деле каприз князя объяснялся очень просто. Два дня назад на курорт приехал граф Семен Андреевич Обольянинов со своей маленькой дочуркой. Илья Романович знавал графа в прежние времена, когда тот служил в императорской гвардии. Выйдя в отставку, Обольянинов прославился на весь Петербург скандальным браком. Он женился на дочери шарманщика, нищей безродной итальянке, за что был изгнан из светского общества. Говорили, что Джиневра Обольянинова обладала редкостной античной красотой, словно сошла с полотна Рафаэля. Многие солидные мужи, несмотря на отлучение и бойкот, сочувствовали графу и втайне одобряли его поступок. Белозерский в то время не разделял их демократических воззрений, полагая, что всяк сверчок должен знать свой шесток. Однако Джиневра вскоре скончалась от родовой горячки, положив своей смертью конец досужим сплетням и пустословию. Граф не находил места от горя и едва не наложил на себя руки. По просьбе Джиневры он похоронил ее на родине, в Генуе, и там же провел несколько лет, купив красивый дом на берегу моря. Петербург он посещал лишь изредка. Общество готово было снять с него опалу, но Обольянинов всячески избегал света. Визитными карточками, которые присылали в его петербургский дом, он велел слуге растапливать камин. Однако от приглашения в Павловск строптивый граф не посмел отказаться. Сердобольная мать-императрица в самые тяжелые для Семена Андреевича времена бойкота присылала ему записки ободряющего характера. Строгая и добродетельная, во всем любящая порядок, Мария Федоровна на этот раз изменила себе. Любовь графа к дочери шарманщика произвела на нее неизгладимое впечатление.

Будучи обласкан матерью-императрицей и ее придворными, Обольянинов на следующий же день был принят ее сыном, императором Александром Павловичем. А еще через день граф вновь отбыл за границу, демонстративно проигнорировав все другие приглашения. По Петербургу тотчас поползли слухи, что Семен Андреевич шпионит в пользу государя, живя в Италии, точно так же, как небезызвестный Чернышев шпионит в Париже. В это время Белозерский уже окончательно обосновался в Москве, и его мало интересовали перипетии большой политики. Однако в слухи о шпионстве бывшего знакомого он поверил безоговорочно и часто говаривал: «Обольянинова я давно раскусил. Тот еще, знаете ли, фрукт! Он и на шарманщице женился исключительно ради шпионства. Вы не все знаете…»

Встретив графа в Липецке, Илья Романович приветствовал его едва заметным наклоном головы, и в ответ получил такой же равнодушный кивок. Князь догадался, что Семен Андреевич пережидает здесь бушующую в Европе войну, и на курорте в это время он оказался лишь потому, что не желает видеться ни с кем из высшего общества. Белозерскому не приходило в голову возобновлять знакомство с Обольяниновым, пока он не решил, что ему срочно требуется человек, который мог бы ввести его в окружение матери-императрицы.

Борисушка представился маленькой графине на плохом французском и, не зная, о чем дальше говорить, спросил, как зовут ее куклу. Девочка смущенно опустила ресницы и неожиданно прошептала по-русски:

— Меня зовут Каталина, а ее, — она предъявила куклу, — Лизетт… Она спит, поэтому говорите, пожалуйста, шепотом…

— Я знаю девочку с таким же именем, как у вашей куклы, — перешел на шепот Борисушка.

Тем временем Илья Романович приблизился к графу, сидевшему на скамье с томом Вальтера Скотта. Казалось, он не читал, а просто, не торопясь, перелистывал страницы. Во всяком случае Белозерский не верил в то, что некоторые индивиды способны так быстро читать, хотя слышал о таких чудесах.

— Мы, кажется, когда-то были знакомы, — начал князь, старательно выдавливая улыбку.

Обольянинов посмотрел на него строго, и тот разом перестал улыбаться. На желтом, изрытом оспой лице графа отобразилась досада, которую он даже не думал скрывать. Илья Романович уже счел свою затею проваленной, но тут неподалеку раздался чистый детский голосок. Каталина вновь запела итальянскую колыбельную, баюкая куклу. Суровое лицо графа сразу смягчилось.

— Мы с вами очень давно не виделись, — произнес он, скорее желая отвязаться, чем поддержать беседу.

— И не мудрено, — подхватил князь. — Я вышел в отставку, женился. Проживаю то в Москве, то в деревне. Имею двух сыновей. Вдовею, как и вы…

Последнее обстоятельство их сближало, и князь не зря выделил слово «вдовею», произнеся его самым скорбным тоном… Но на графа это не произвело никакого впечатления. Он снова принялся листать Вальтера Скотта, давая своим видом понять, что разговор окончен. Но не так был прост Илья Романович. Нисколько не уязвленный холодным приемом Обольянинова, он продолжал:

— Вот, в кои-то веки выбрались с сыном на курорт… — Он погладил по голове Борисушку и восхищенно добавил: — А у вас прехорошенькая дочурка! Когда-нибудь она будет блистать в свете.

Рука графа, листавшая страницы, вдруг замерла в воздухе. Он смерил Белозерского изучающим взглядом, будто желая понять подоплеку сказанного им комплимента.

— Моя дочь никогда не будет блистать в свете, — произнес он, выделяя каждое слово.

— Ну, полноте, граф! — Белозерский уселся рядом на скамью и бесцеремонно обнял Обольянинова за плечи. — Полноте, дорогой Семен Андреевич! Все в этом мире переменяется. Вспомните, какими мы были лет пятнадцать назад. Разве мыслимо было появиться в приличном обществе без парика и без «крысиного хвостика», без этой дурацкой косички? А нынче даже с плешивой головой выйти не грех. Вот увидите, лет через пятнадцать ваша дочь станет первой красавицей в Петербурге.

— То, что вы, князь, говорите, справедливо, если касается моды, — возразил ему граф. — А к межсословным бракам общество относится куда менее лояльно.

— Неужто? — выкатил глаза Илья Романович. — А вспомните-ка Петра Великого. Разве жена его, царица наша Екатерина Первая, не была простой прачкою? Я могу вам привести еще сотню примеров из того героического времени…

— Те времена давно минули, — уже совсем сердечно улыбнулся Семен Андреевич.

— Так они воротятся, вот увидите… Непременно воротятся!

Выказав себя едва не якобинцем, Илья Романович заслужил доверие графа. Их разговор продолжился за табльдотом в гостинице. Маленькая Каталина без умолку болтала с Борисушкой, рассказывая ему о доме на берегу моря, о прекрасном померанцевом дереве, выросшем у нее под окном. «Представьте себе, стоит только протянуть руку и сорвать апельсин!..» — щебетала она. Мальчик вспомнил, что видел померанцевые деревья в зимнем саду Позднякова. И там же, в театре Позднякова, он встретил самую удивительную в мире девочку. Он вдруг вообразил, что храбро срывает с дерева огромный оранжевый апельсин и протягивает его Лизе Ростопчиной. Лиза тронута. «Я на вас больше не сержусь», — говорит она, и ее голос звенит, как стеклянный колокольчик.

— Вы меня вовсе не слушаете! — рассердилась Каталина, сильно дернув его за рукав.

— Катенька, веди себя прилично, — сделал ей замечание отец и, улыбнувшись Белозерскому, с гордостью пояснил: — Темперамент у моей дочурки поистине сицилийский.

Поданные к столу перепела под сладким соусом и бутылка кьянти из генуэзского погреба графа быстро развязали обоим языки, и вскоре они уже беседовали, как старые добрые приятели.

— Давно ли вы посещали Павловск? — наводил разговор на нужную тему Илья Романович.

— Недели три тому назад, перед самым отъездом сюда, был принят и обласкан матушкой-императрицею, — похвастал Обольянинов.

— Ну и как вы ее нашли? Как здоровье дражайшей Марии Федоровны? — с участием поинтересовался князь.

— Война ее немного состарила. Впрочем, как и всех нас. — Семен Андреевич сделал паузу и прислушался к щебетанью дочери. — А так, она мало изменилась. По-прежнему стройна, румяна, добродетельна и в то же время строга, — продолжил он. — Однако явились причуды.

— Что за причуды? — насторожился Белозерский.

— Вот вы, князь, давеча вспоминали парики с косичками и даже бранили их, а матушка-императрица, напротив, объявила себя хранительницей старой моды. В Павловском дворце строжайше запрещено появляться в платье нынешнего века. Все там должно оставаться, как при бывшем императоре, будто он и не умирал.

— Подумать только! — восхищенно произнес князь. — Много ли отыщется на белом свете вдов, так свято хранящих память о покойном муже?

— Так что, дорогой мой, если соберетесь в Павловск, советую достать из сундука парик с «крысиным хвостиком». — Обольянинов пристально посмотрел на князя.

Илья Романович вздрогнул, ему показалось в этот миг, что граф видит его насквозь и наперед знает все его замыслы.

— Да я… да ведь у меня… — растерялся он, но быстро взял себя в руки. — Все мои сундуки сгорели в Москве. Придется заново шить камзол, добывать чулки и парик. Представляю, как все это ко мне пойдет, если я вздумаю нарядиться… То-то смеху будет! — Он старался говорить в шутливом тоне, но видно, не преуспел в лицедействе.

— Я вижу, у вас серьезные намерения, — без тени сомнения произнес граф. — Не знаю, зачем вам понадобилось покровительство Марии Федоровны. Видно, на то есть основательные причины… Но я мог бы вам помочь, — неожиданно предложил Обольянинов, — правда, с одним условием…

— Что за условие, граф? Не томите! — Князь всегда считался игроком, не умеющим блефовать, и на этот раз слишком поспешно раскрыл свои карты, вызвав на желтом лице партнера усмешку.

— Весьма простое условие, — успокоил его Семен Андреевич. — Вы дадите честное слово дворянина, что придете ко мне на помощь тогда, когда я этого от вас потребую, вне зависимости от времени и места…

Загадочный тон, которым Обольянинов произнес эти слова, напомнил Белозерскому ходившие на его счет сплетни: «Да он и вправду шпион! Вот бестия!»

— Я с удовольствием приму ваше условие, дорогой мой Семен Андреевич, — сладко запел Илья Романович, — если только оно не заденет моей дворянской чести и не потребует денежного вспомоществования. Ведь я стеснен в средствах.

— Однако, князь, — рассмеялся Обольянинов, — вы в ответ на мое единственное условие выдвинули целых два! Так можно черт знает до чего договориться! Давайте-ка лучше выпьем!

Он сам разлил в бокалы остатки вина и провозгласил тост за победу наших войск в Пруссии.

На следующий день, несмотря на то что началась весенняя распутица, Илья Романович засобирался в дорогу. «Переждали бы неделю-другую, — уговаривал его Обольянинов, — а потом, с божьей помощью, вместе тронемся в путь. Вместе-то веселее, и детишкам обоюдное удовольствие…» Но Белозерский сослался на то, что в Москве ему необходимо уладить кое-какие срочные дела.

Князю предстоял нелегкий разговор с ростовщиком Казимиром Летуновским. Хотя поляк и сделался сговорчивее после того, как Илья Романович вступил в права наследства, однако по-прежнему был прижимист и скуп и выдавал деньги из сундука Мещерских с большой неохотой, припоминая всякий раз Белозерскому его былое мотовство и разгильдяйство. А деньги князю были крайне необходимы для устройства в Петербурге. Он подозревал, что поездка в столицу затянется.

С графом они уговорились встретиться в Петербурге в первых числах апреля, Обольянинов даже пригласил князя с сыном пожить в его доме на Каменном острове. Илье Романовичу все это казалось весьма подозрительным. «Что задумал этот выжига? — ломал он голову. — Уж не хочет ли он использовать меня в своих грязных шпионских плутнях?» За бутылкой кьянти Обольянинов заверил его, что деньгами он обеспечен по гроб жизни и никогда ни у кого не попросит в долг. Это несколько успокоило князя, хотя и ненадолго. Он опасался как давать в долг, так и быть кому-то обязанным, тем более такому скользкому человеку, как Обольянинов.

До Москвы еле добрались. Дормез то и дело увязал в грязи, его приходилось вытаскивать силами местных крестьян из придорожных деревень. Эти землепашцы, избалованные подачками горе-путешественников, по горячему убеждению Белозерского, готовы были сами рыть ямы на тракте, чтобы заработать полтинник-другой. Князь торговался с ними за каждую копейку, но мужики встречали эти попытки неприветливо, и он все равно понес непредвиденные расходы.

Добравшись наконец до дома и въехав во двор, Илья Романович был неприятно поражен следующей картиной. Его больной и немощный сын Глеб играл в пятнашки с дворовой девочкой лет десяти. Дети азартно прыгали через лужи и звонко смеялись.

— Не догонишь! Ни за что не догонишь! — кричал Глеб.

— А вот возьму и догоню вас, барин! — задорно отвечала востроносая девчонка. Она была старше Глеба, но не ловчее — растоптанные валенки огромного размера, явно материны, мешали ей гоняться за мальчиком.

Старый слуга Архип, сидевший на ступенях крыльца, мастерил бумажный корабль и весело приговаривал:

— Куда тебе, Фёклуша, угнаться за молодым барином! Он, почитай, у нас лучший бегун. Быстрее его нету.

Вдруг Глеб резко остановился, неожиданно наткнувшись на взбешенный взгляд отца. Илья Романович смотрел на сына из оконца въезжающего во двор дормеза, его бледное лицо было искажено яростью. У мальчика внутри что-то сжалось от ужаса, к ногам будто прицепили пудовые гири. Он не мог тронуться с места. В тот же миг сзади на него налетела ни о чем не подозревавшая Фёкла, и они вместе повалились в лужу.

— Что ты наделала, дура! — заорал вне себя Глеб. С его одежды ручьями лилась вода, лицо оказалось перепачкано в грязи. Девочка усердно зашмыгала носом, готовясь зареветь. Подоспевший на помощь Архип суетился возле маленького барина, пугливо оглядываясь на дормез:

— А вот мы умоемся, переоденемся в сухонькое, и снова можно играть, вся недолга.

Он взял Глеба за руку и повел его к крыльцу.

— Стой! — раздался у него за спиной голос князя. Илья Романович, ступая прямо в лужи, направлялся к слуге. За ним вприпрыжку бежал Борис, донельзя довольный тем, что мучительная езда по раскисшим дорогам осталась позади. — Разве так положено рабу встречать барина, старая скотина?!

Он размахнулся и изо всей силы полоснул Архипа кнутом по голове. Фёкла с визгом бросилась наутек. Глеб задрожал всем телом, сжав маленькие кулачки. Его побледневшее лицо передергивал тик, глаза метали молнии. Он напоминал в этот миг дикого звереныша, который вот-вот изловчится и вцепится когтями в своего врага.

— Что ты вылупился на меня? — процедил сквозь зубы князь и уже занес кнут, чтобы ударить сына, но на локте у него повис Борисушка.

— Не надо, папенька, — заскулил он, — не бейте Глебушку! Уж лучше меня!

— Тьфу, заступник! — сплюнул князь и смахнул с руки Борисушку так резко, что тот едва не упал ничком в лужу. Ему вслед полетел кнут. Разъяренный Илья Романович ушел в дом.

Перво-наперво он отыскал Евлампию в комнате гостевого флигеля и без предисловий набросился на няньку:

— Зачем выпустила Глеба во двор? Он промок до нитки. Немедленно пошли за врачом!

Карлица, ошеломленная внезапным явлением князя, метнулась из флигеля во двор, крикнув на ходу слуге:

— Живо за доктором!

Но Глеба во дворе уже не было, он убежал в свои комнаты, размазывая слезы по грязному лицу. Старый Архип, едва поспевая за ним, бранил свои больные ноги, а упавший духом Борисушка плелся сзади. На его заступничество брат ответил едко, без тени благодарности: «Впредь не лезь, куда не понимаешь, и не смей заступаться, хоть бы он забил меня до смерти!» Совсем не так Борис представлял возвращение домой. Ведь он сдержал свое обещание, с помощью тысячи хитростей сделал для брата дубликат ключа от библиотеки, но это не смягчило Глеба. Он по-прежнему ненавидит его.

Тем же вечером у Глебушки поднялся жар. Доктор приезжал дважды. Мальчик не хотел никого видеть и снова замолчал. На вопросы Евлампии и старого Архипа он не отвечал и даже не оборачивался, будто оглох и онемел в одночасье.

Илья Романович принял доктора Штайнвальда в кабинете, изобразив на лице крайнюю озабоченность.

— Никаких признаков инфлюэнции я не нахожу, — осторожно начал немец. — Возможно, мальчик переволновался и горячка его вызвана нервами.

— Да, он, знаете ли, очень-очень нервный ребенок, — подтвердил князь и поспешил заверить: — Для его выздоровления я ничего не пожалею, не поскуплюсь на самые дорогие лекарства.

— Мальчику прежде всего нужен покой и свежий воздух, — покачал головой Штайнвальд.

— И больше ничего? — недоверчиво переспросил князь.

— Больше ничего.

— Вы не выпишете ему лекарство? — удивился Белозерский.

— Никаких лекарств, — твердо заявил доктор и повторил: — Только покой и свежий воздух.

— Но ведь у него горячка! Вы сами только что сказали…

— К утру должно все пройти. Лучшее лекарство — крепкий сон.

После ухода доктора Илья Романович некоторое время пребывал в раздумье, а потом встал, задернул на окнах шторы и запер дверь кабинета. Достал из ящика письменного стола ключ и открыл им сейф, вмурованный в стену. В сейфе хранились ценные бумаги, и между ними стояла старая громоздкая шкатулка. Эту малоизящную вещицу он и выудил на свет божий. Шкатулка отпиралась особым ключиком, хранившимся в ладанке с портретом покойной Натальи Харитоновны. Илья Романович мельком взглянул на портрет жены и торопливо отпер шкатулку. В ней, в деревянных ячейках, размещались пузырьки со снадобьями и пакетики с порошками. Взяв один из пузырьков, князь запер шкатулку и со всеми предосторожностями возвратил ее на прежнее место.

Евлампия, узнав от старого слуги о безобразной сцене, разыгравшейся во дворе, была вне себя от гнева. Она хотела тотчас объясниться с князем, но критическое состояние детей удерживало ее при них. Борисушка уже несколько часов плакал и никак не мог остановиться. Глеб ушел в себя точно так же, как в день похорон матери, и нянька знала наперед, что никакие врачи ему не помогут. Тогда он почти два года не разговаривал… Неужели все начнется сызнова?

— Может, тебе принести какую-нибудь книжицу? — хваталась она за спасительную соломинку, но мальчик оставался нем и смотрел в потолок потускневшим, ничего не выражающим взглядом. Если бы не испарина, выступившая на его лбу, и не бледный румянец на щеках, можно было бы подумать, что малыш уже отдал Богу душу. Евлампия в отчаянии искусала губы до крови. И ведь как она была спокойна в последнее время насчет Глеба! Как радовалась, глядя на выздоровевшего мальчика, гонявшего по лужам с дворовыми ребятишками! И вот — на тебе! Стоило князю вернуться домой, как малыш снова слег, да как опасно! Слыханное ли дело — отец с сыном просто ненавидят друг друга!

Чем больше она размышляла, тем тягостнее становилось на сердце. Нянька пыталась вспомнить, когда началась эта противоестественная вражда и что послужило ее причиной? Ей вспоминалось время незадолго до смерти Наталички, последние дни ее страшной болезни. Тогда же заболел и Глеб, все думали, что мальчик умрет вслед за матерью. Доктора уверяли князя, что если Глеб и поправится, то останется слабоумным, недоразвитым и немым. Князь всегда с презрением относился к сирым и убогим… «Но ведь мальчик поправился, оказался таким умненьким, говорит, читает книги, — недоумевала нянька. — Что же ему еще нужно, бессердечному лешему? Видать, не в этом дело…»

Глебушка тем временем незаметно сомкнул веки, свернулся калачиком и подложил под щеку ладошку. «Может быть, все еще и образуется, — думала Евлампия, глядя на умильно детскую позу этого так рано повзрослевшего ребенка. — Даст Бог, малыш опять поправится…»

Она взяла со стола свечу и направилась в комнату старшего брата. Борисушка в конце концов успокоился и даже принялся дописывать пьесу, начатую в Липецке, но уснул прямо за столом с пером в руке. Евлампия раздела сочинителя и уложила в постель. Уходя, она накрыла темным платком клетку с попугаем. Мефоша имел обыкновение будить мальчика на рассвете, методично выкрикивая весь свой запас ругательных французских слов, которых знал не меньше, чем иной наполеоновский капрал.

В своей комнате, прочитав вечернюю молитву и готовясь ко сну, Евлампия продолжала думать о внуках.

Она удивлялась сильному, упрямому характеру Глеба. Такой человек пройдет сквозь огонь и воду, вот только придется ему в жизни не сладко. Одолжить бы Глебушке толику мягкости и доброты у Бориса, а то нелюдимость закроет для него многие двери и сердца. Куда ему тогда податься? В монахи? Не хотела бы она такой доли для Глеба… Евлампия вспомнила, как однажды в молодые годы едва не переступила порог монастыря. Она тогда целую неделю провела в дороге, перебираясь от одних родственников к другим, неся крест вечной приживалки. Шла пешком из Владимира в Хотьков, сбила ноги до крови. Съестные припасы давно закончились, просить подаяние было совестно, и карлица питалась лесными ягодами да грибами, в которых понимала толк. Слава богу, уже пошли еловые мокрухи, жирные и вкусные в отличие от сыроежек. Обычно она устраивалась на обочине дороги, чистила грибы ножиком, круто посыпала их солью и ела сырыми. Проходившие мимо крестьяне, очевидно, принимали ее за ведьму. При виде карлицы, с хрустом уплетавшей пестрые сиренево-желтые грибы, которые в округе никто не собирал, мужики и бабы крестились, и трижды сплевывали через левое плечо. На девятый день пути Евлампия издали заприметила голубые купола старинного женского монастыря, известного своим строгим уставом еще со времен Бориса Годунова. Уставшая, изможденная, она твердо решила поступить в святую обитель послушницей. Одна из сестер во Христе как раз пасла под монастырскими башнями гусей, и Евлампия направилась к ней.

Монашка в это время сражалась со строптивым своенравным вожаком. Гусак был не на шутку зол, он вытягивал длинную шею, расправлял мощные крылья, шипел на свою обидчицу и готов был ринуться в бой. Та же, по всей видимости, хорошо изучив характер гусака, запаслась палкой и размахивала ею, словно саблей. Евлампия, с детства любившая птиц и зверей, не могла не вмешаться в эту дуэль. Она приказала испуганной монашке не двигаться, а сама, присев на корточки, запела нежным приятным голосом: «Ах ты, голубчик! Ах ты, гусенька мой золотой! Да каков же ты красавец, каков молодец! Зачем же так серчать, родненький? Иди ко мне, гусенька, я тебя приголублю, хлебушка дам, кваском напою…» На счет угощения карлица прилгнула, у нее не только хлеба не было, но и соли оставалась последняя щепотка. Однако гусак ей поверил. Выругав напоследок монашку, сложив на спине крылья, он вразвалочку, не теряя достоинства, пошел к Евлампии. Словно привороженный, гусь положил ей голову на колени и заурчал совсем по-кошачьи, когда та принялась его гладить да щекотать меж глаз.

— Всякой твари ласковое слово приятно, — вдруг раздался у Евлампии за спиной хрипловатый голос.

Она и не заметила, как на дороге остановились две необычные кибитки, запряженные редкими в этих краях животными — ишаками. Говоривший оказался примерно одного с нею роста. Это был сутулый мужичок с черной, как смоль, бородой, смуглым лицом и копной кучерявых волос. В его зеленых глазах сверкали озорство и цыганская удаль. Евлампия и приняла поначалу незнакомца за цыгана, а необычные кибитки с разноцветными шатрами — за табор. На самом деле это был бродячий цирк лилипутов, а рядом с нею стоял его директор, бессарабский еврей Яков Цейц. Внимание директора приковала комичная сцена у монастырских ворот. Он приказал кибиткам остановиться, и циркачи с интересом наблюдали, как маленькая карлица укрощает взбесившегося гуся. «Это ж готовый цирковой номер!» — воскликнул Яков Цейц и, спрыгнув на землю, направился к Евлампии.

— Если барышня притомилась, мы можем барышню подвезти… — предложил мужичок с ноготок, указывая на кибитки. Он смотрел на нее по-родственному ласково, будто знал Евлампию давно, с самого детства.

«А впрямь, лучше к цыганам, чем в монастырь», — подумала тогда карлица и приняла приглашение, несмотря на то что кибитки ехали в обратную сторону, на Макарьевскую ярмарку в Нижний Новгород.

Два года она выступала в цирке, веселя людей своим удивительным даром подражания голосам детей и животных. В афишах ее называли Евой Кир, урезав настоящие имя и фамилию — Евлампия Кирсанова. Яков Цейц, или просто Янкеле, как звали его в труппе, несколько раз предлагал юной артистке заняться дрессурой, но она отказывалась, полагая, что любая дрессировка не обходится без насилия над животными, а это грех. Насчет того, что грех, а что нет, у нее с Янкеле частенько разгорались жаркие споры. По его религии считалось грехом есть свинину, раков, рыбу с нераздвоенным хвостом, мешать мясное с молочным… «Ишь, разборчивый какой! А мучить несчастных зверушек плеткой и огнем, по-твоему, можно?!» — кричала разгневанная Ева Кир. Однако Цейцу, как никому на свете, удавалось успокоить вспыльчивую девушку. Он был человеком добрым и набожным, молился два раза в день. Где бы ни застал его рассвет и закат солнца, Яков надевал талескотн, филактерии, покрывал голову талесом и, встав на колени лицом на восток, начинал что-то гнусавить, раскачиваться и бить себя кулаком в грудь. Обычно Евлампия вставала рядом, крестилась и читала «Отче наш», не видя в этом никакого противоречия. Цейц также, казалось, его не замечал.

Исколесив всю Европу от Нижнего Новгорода до Атлантического океана и вернувшись опять во Владимир, Ева Кир приняла тяжелое для себя решение навсегда покинуть труппу. Дальше так продолжаться не могло. Они слишком любили друг друга, чтобы оставаться вместе. Евлампия прекрасно понимала, что никогда и никого уже не полюбит так, как любила Янкеле, но религии его принять не могла, хотя и привыкла молиться рядом с ним.

С тех пор минуло двадцать лет. Мало кто догадывался, что шутихе князя Белозерского, пятиюродной бабушке Бориса и Глеба, нет еще и сорока. По ее детскому личику невозможно было определить возраст, а одевалась она всегда, как старуха. Цирк лилипутов под руководством Якова Цейца каждое лето приезжал в Россию, и они непременно виделись и не могли наговориться, надышаться друг другом. Вот только в прошлом, двенадцатом году, Янкеле не приезжал из-за войны. И неизвестно, приедет ли он в погорелую Москву.

Евлампия долго не могла уснуть, ворочаясь с боку на бок. Ей не давала покоя страшная мысль. А что, если она больше никогда не увидит маленького бессарабского еврея с добрыми зелеными глазами? Он сказал ей однажды: «Мы будем сильно страдать и никогда не забудем друг друга. Мы будем жить единственной надеждой еще раз увидеться…» Все эти годы она и жила надеждой увидеть его еще раз, а потом снова ждала. Думала, что так будет всегда, но жизнь диктует свои правила.

Она уснула под утро с молитвой на устах.

Разбудил ее голос Архипа.

— Евлампиюшка, просыпайся! Вставай, родная! — возбужденно хрипел старый слуга. — И айда к нам! Глянь, что у нас делается!

— Что случилось? Что с Глебом? — вскочила она как ошпаренная и, накинув на плечи шаль, побежала в детские апартаменты.

То, что она услышала, приближаясь к комнате Глеба, повергло ее в изумление. Вечно мрачный, необщительный Глебушка хохотал так звонко, что наверняка перебудил весь дом. В первый миг ее страшно напугал этот необузданный смех, но как только она заглянула в приоткрытую дверь, все разъяснилось. Глеб, как турецкий султан, восседал на подушках, а на постели, у него в ногах, сидел Борисушка. В руках он сжимал исчерканную рукопись, в которой Евлампия сразу опознала неоконченную пьесу.

— Ты, братец, верно, чего-то не понимаешь! — возмущался Борисушка. — Что ты нашел здесь смешного? Вот послушай еще раз…

Борис был крайне смущен реакцией слушателя. Набрав в легкие воздуха, как настоящий артист перед трудной мизансценой, он изобразил страдание на своем кукольном личике и продекламировал почти басом, придав голосу трагическую хрипоту:

Почто я льщусь твои столь хладны видеть взоры?

Почто тебе одной, суровая, пою?

Прервать ли мне стихи? Сложить ли песни новы?

Сложу…

Глебушка, не дослушав до конца, свалился под кровать и забился в конвульсиях от нового приступа смеха. Евлампия, стоя за дверью, закрыла обеими руками рот, чтобы не прыснуть и не выдать своего присутствия. Старый Архип за ее спиной хохотал беззвучно, обнажив беззубые десны.

— Ну, право же, братец, я не думал, что ты еще так мал, чтобы не понимать трагедии! — в отчаянии всплеснул руками Борисушка.

— А я, братец, не думал, что умею так долго смеяться, — вылезая из-под кровати, задыхаясь, сказал Глеб.

«Он говорит! Опять говорит!» — ликовала за дверью Евлампия. Долее она не могла удержаться и, вбежав в комнату, обняла внуков.

— Ах вы, мои касатики, голубочки сизокрылые! Оба здоровы нынче, а давеча-то как напугали меня!

Глеб отстранился от няньки, Борисушка же, обиженно выпятив нижнюю губу, бросился к ней на шею и принялся жаловаться:

— Евлампиюшка, Глеб не понимает моей трагедии, смеется…

— Не надо сердиться на брата, — погладила его по голове шутиха и крепче прижала к себе, — ведь Глебушка твой первый слушатель. Если ему смешно, знать, трагедия не шибко удалась. А не попробовать ли тебе, Борисушка, написать комедию? Так часто бывает — то, что кажется печальным, на самом деле смешно, и, наоборот, смех часто кончается горькими слезами…

Она бы говорила и дальше, но вдруг увидела, что Глеб в страхе съежился, сразу сделавшись меньше ростом. Карлица обернулась. В проеме двери стоял князь Илья Романович, облаченный в черный бархатный халат. Он зловеще взирал на происходящее, словно ворон, узревший вдруг беззаботно прыгающих синичек.

— Почему мне никто не желает «доброго утра»? — раздраженно обратился он к присутствующим.

— Доброе утро, папенька, — первым отозвался Борис. Ровными шажками заводной куклы он подошел к отцу и поцеловал ему руку.

— Доброе утро, батюшка, — как всегда по-старинке, приветствовала его шутиха. При этом она не двинулась с места, и в голосе ее прозвучали холодные и даже пренебрежительные нотки.

Старый Архип хлопнулся перед барином на колени и плаксиво заныл:

— Прости, батюшка, за вчерашнее! Не ожидал я, что вернетесь так скоро…

— Ну-ну, встань с колен-то, — неожиданно ласково ответил князь. — Попал под горячую руку, не серчай… И ты меня прости, Борисушка, — он поцеловал в лоб старшего сына. — Отец твой бывает излишне крут… Ну, да отцу ведь можно и простить это. Ведь у него о тебе сердце болит.

Князя будто подменили. Таким добрым и разговорчивым, как в это утро, домочадцы его не видали, пожалуй, с тех пор, когда Наталья Харитоновна была еще здорова.

— И ты, Евлампия, меня не сильно ругай, — продолжал виниться князь. — Видишь, сам каюсь, публично.

— Ты, батюшка, никак, выпил натощак, с утра? — не узнавала его шутиха.

— Не пил и не собираюсь. Я только решительно желаю мира и согласия в своей семье! — заявил Илья Романович.

— К чему бы это? — недоумевала Евлампия.

Князь тем временем присел на кровать Глеба и, вынув из кармана халата большую конфету, протянул ее сыну.

— На, Глебушка, скушай, — ласково предложил он, — и больше не серчай на отца. Забудем былое, начнем все сызнова.

Глеб, однако, не торопился брать конфету из рук отца. Он по-прежнему глядел на него волком.

— Возьми, раз батюшка угощает, — подыграла князю нянька. Сердце ее в этот миг готово было выпрыгнуть из груди от счастья. Наконец-то отец подобрел к младшему сыну, нашел и для него ласковое слово.

— Ну, право, братец, не упрямься. — Борисушка подошел вплотную к брату и, подбадривая, похлопал его по плечу. — Конфекта, должно быть, вкусная. А не то я сам ее съем…

Он ловким движением выхватил из рук отца конфету и стал ее разворачивать, очевидно, желая подразнить Глеба.

— Не смей!!! — вдруг не своим голосом заорал Илья Романович. Он ударил Бориса по руке. Конфета упала на пол, и князь, вскочив на ноги, поспешно раздавил ее каблуком.

Все оцепенели. Борисушка, придя в себя, готов был уже разреветься, но отец, тяжело дыша, произнес:

— Пойдем, я дам тебе другую… Никогда не бери чужого… Я видеть этого не желаю…

Лицо его было налито кровью, в глазах стоял неподдельный ужас. Он сгреб Бориса на руки и вынес его из комнаты.

Евлампия пребывала в состоянии ступора. С ее глаз будто спала пелена, и миг прозрения был настолько тяжел, что слова застряли в горле. Осталось единственное желание — бежать из этого страшного дома куда глаза глядят.

Тем временем простодушный Архип, бурча что-то себе под нос, хотел убрать с помощью веника и совка раздавленную конфету, но Глеб закричал, подражая отцу:

— Не смей!!!

Мальчик опрометью спрыгнул с кровати, выхватил из рук слуги совок и сам соскреб с пола конфету. Понюхав ее, Глебушка усмехнулся и сказал остолбеневшей Евлампии:

— Папенька не оригинален. Это «лекарство» он мне уже давал…

Нянька выдавила хриплый звук. Глеб удовлетворенно кивнул, будто услышал именно тот ответ, которого ожидал.

Глава третья

Надежды и сомнения торговки табаком. — Несколько встреч в пути. — Раскольник в императорском парке

Сестра застала Афанасия в гостиной за шокирующим занятием. Он снимал со стены иконы, которые утром по ее приказу вывесила напоказ девка Хавронья.

— Что ты делаешь, братец? — картинно изобразила ужас Зинаида.

— Ты сама не понимаешь? Живешь, можно сказать, у царя под носом, и вдруг на тебе — развесила дедовские иконы! Нельзя быть такой распустехой, сестрица, — выговаривал ей Афанасий. — Не ровен час, прознает квартальный и отправит тебя по этапу в Сибирь. Вспомни, как родители наши утаивали веру, дедовские иконы держали под занавесками…

Зинаида не стала объяснять ему, что местный квартальный надзиратель никого не отправляет в Сибирь за иконы, а только берет взятки, и что нынче в России вольно живется всяким религиям, даже на раскольников смотрят сквозь пальцы. Она решила, что рвение брата ей на руку, и сама снесла иконы в чулан.

— Что думаешь делать дальше? — спросила она, вернувшись. — Долго хорониться у меня не сможешь, народ здешний любопытен, все выведает.

— Да, место многолюдное, — согласился он. — Вот пристрою Елену Денисовну, а потом ворочусь в леса.

— Как же ты ее пристроишь? — не могла взять в толк Зинаида.

— Ей только надо попасть к матушке-императрице, рассказать про дядюшку-злодея, а уж та сама решит, как дальше быть.

— Ну а ты тут каким боком? — усмехнулась Зинаида. — Аль при дворе мечтаешь устроиться? Места там хлебные да непыльные…

— Сам пока не знаю, — пожал плечами Афанасий, — там видно будет. На что-нибудь да сгожусь Елене Денисовне. Я спас ее от французов, спас от разбойников, спасу и от дядюшки-кровопийцы. Она мне теперь названая сестра, и помочь ей — мой первейший долг. — Он сгорбился, словно взвалил себе на спину тяжкую ношу.

— Какой такой долг, не пойму, — развела руками Зинаида.

— Тут и понимать нечего, — отрезал брат и добавил, понизив голос: — Елену Денисовну никому в обиду не дам.

— Ты не влюблен ли, Афанасий? — ехидно рассмеялась она.

— Даже думать об этом не смей! — прикрикнул он на сестру.

— Тогда я в толк не возьму, братец, зачем тебе все эти хлопоты? Или… погоди… — Зинаиду вдруг осенило. — Ты, кажется, сказал вчера, что она ждет большое наследство? Так вот где собака зарыта! Хочешь потом получить с нее кругленькую сумму, так?

Афанасий не успел ничего ответить, потому что в это время в комнату вбежала Хавронья.

— Хозяйка, — взволнованно обратилась она к Зинаиде, — госпоже наверху плохо, ее прямо выворачивает наизнанку…

Брат и сестра бросились в комнату Елены. Юная графиня полусидела на смятой постели. Она была бледна, как полотно, и, увидев вошедших, чуть слышно прошептала:

— Не знаю, что со мной творится…

— А я знаю! — вдруг воскликнул Афанасий. — Здесь такая вонь, кого угодно стошнит! Надо перевести гостью в столовую, — предложил он сестре. — А я переберусь сюда.

— Как скажешь, братец — с деланой улыбкой повиновалась Зинаида. Она решила не перечить, твердо уверовав, что Афанасий извлечет выгоду из знакомства с Еленой и поделится с ней потом частью графского наследства.

Он бережно взял девушку на руки и отнес ее в столовую, уложив на диван. Действительно, к вечеру юная графиня почувствовала себя гораздо лучше и даже поужинала с братом и сестрой. Зинаида была с нею обходительна и дружелюбна, однако вопросы, которые она ей задавала, Афанасия озадачивали.

— Сколько душ крестьян было у покойного вашего батюшки? — интересовалась лавочница, пристально разглядывая гостью.

— Точно не могу сказать, — отвечала графиня. — К подмосковной усадьбе, куда мы собирались с матушкой бежать от французов, было приписано до двухсот душ, а то и поболее. А всего, кажется, около десяти тысяч мужиков в семнадцати деревнях.

Цифра произвела на Зинаиду огромное впечатление. Она заерзала на стуле и с уважением взглянула на брата.

— Должно быть, ваши деревни приносили немалый доход? — продолжала она гнуть свою линию.

— Я никогда особо этим не интересовалась, — призналась Елена. — Знаю только, что доходы во многом зависят от управляющих имениями и от старост деревень, а также оттого, насколько хорошо родит земля в данной губернии. К примеру, отец жаловался на одного управляющего в нашем южном поместье. Там и земля была хороша, и крестьяне трудолюбивы, а вот управляющий попался вороватый, да к тому же беспричинно истязал бедняг. Батюшка хотел его прогнать, но война помешала…

— Довольно об этом, — вмешался Афанасий, увидев, что воспоминания действуют на девушку не лучшим образом. Графиня погрустнела, ее щеки снова покрыла нездоровая бледность. — Завтра я поеду в Павловск, на разведку, — сообщил он и добавил: — Засиживаться здесь нам без надобности.

— Погоди-ка, братец, — остановила его благородный порыв Зинаида. — Так дело не пойдет. Посмотри на себя в зеркало! Ты одет, как разбойник, а с такой бородищей могут расхаживать по столице разве что попы. Бороду надобно сбрить, волосы коротко остричь, и еще я постараюсь одолжить для тебя немецкое платье.

— Одолжить? Купить тогда уж? — удивился Афанасий.

— С луны ты, что ли, свалился? — рассмеялась она. — На что покупать дорогую новую одежду, когда носить ты ее будешь всего пару дней! Васильевский остров кишмя кишит немцами. У меня много знакомых среди лавочников. У них-то и раздобуду.

— Твоя сестрица очень разумно говорит, — впервые за последние сутки улыбнулась графиня. — Матушка-императрица сплошь окружена немцами, и в таком наряде тебе легче будет проникнуть во дворец. И насчет бороды — правда! В Петербурге ты станешь легкой добычей для первого встречного жандарма.

— Раз так, будь по-вашему, — развел руками Афанасий. — Брейте, стригите, хоть на лысо. Мне не привыкать.

За какой-то час Зинаида с помощью мыла, бритвы и ножниц совершила чудо, изменив внешность брата до неузнаваемости. Елена ахнула, когда перед ней предстал безбородый красавец, с сияющими небесно-голубыми глазами. Афанасий разом помолодел, будто вместе с разбойничьей гривой сбросил и бремя тяжелых воспоминаний. В первую минуту графиня даже слегка смутилась, едва узнавая в этом парне своего спасителя, и только встретив его взгляд — преданный и бесконечно добрый — успокоилась и ответила ему улыбкой.

Граф Евгений Шувалов, проехав больше половины пути, начал понимать, что денег, вырученных им за перевод зингшпиля, вряд ли хватит до Санкт-Петербурга. Хоть пристанционные трактиры, не в пример московским, были дешевы, из-за нехватки лошадей приходилось засиживаться в них подолгу. Среди путешественников преобладали господа офицеры, мелкие чиновники, а также небогатые купцы, не имевшие собственных экипажей. Все желали непременно поспеть в столицу до разлива рек.

Станционные смотрители не брезговали взятками, и если у путешественника не было при себе какой-либо важной государственной бумаги, дело решали деньги. Евгений вынужден был несколько раз прибегнуть к этому старому русскому способу, ускоряющему любое предприятие, и оттого кошель его быстро опустел. Написать же матушке о своем бедственном положении и попросить помощи он считал для себя крайне унизительным. Да и вряд ли Прасковья Игнатьевна смилостивится над непокорным сыном, посмевшим ослушаться ее приказа ехать во Владимирское поместье и вместо этого тайно сбежавшим из дома. Уж чего-чего, а ослушания она никогда ему не прощала.

На одной почтовой станции Евгений застрял на трое суток. Досуг он проводил в трактире, в компании двух офицеров, время от времени посылая Вилимку к смотрителю узнать, нет ли лошадей? Мальчишка всякий раз возвращался с понурым видом и красноречиво качал головой. Ему тоже надоело торчать в этой дыре.

— Сдается мне, господа, — обратился как-то к своим товарищам граф Евгений, разливая в кружки кислое местное пиво, — что мы не выберемся отсюда до самого лета.

Офицеры угрюмо с ним соглашались. Один из них, совсем еще юный поручик гренадерского полка, с едва пробившимися над губой усиками и наивными глазами, крепко выругался, вызвав усмешки у собутыльников. Его спутник, постарше, в чине гусарского ротмистра, завел речь о женщинах.

— Что еще нам остается, господа, в нашем незавидном положении? — цинично заметил он. — Застряли мы тут надолго, а в компании женщин время пройдет незаметно. Вот не далее как вчера я познакомился с одной весьма пикантной особой… — Он обвел взглядом трактир, ища кого-то, и вдруг встрепенулся. — Да вот она, кстати! Легка на помине! Глашка! — крикнул ротмистр статной девке с распущенными черными, как смоль, волосами. Та о чем-то развязно беседовала с трактирщиком, облокотившись на прилавок, и тут же обернулась к офицерам, заслышав свое имя. — Поди сюда! — позвал ее ротмистр.

Глафира не заставила себя долго ждать. Через миг она уже уселась на коленях у гусара и, выхватив из его рук кружку с пивом, приложилась к ней губами.

— Фи! Что за дрянь вы пьете? — поморщилась Глашка, ставя на стол кружку.

— А тебе небось хотелось бы пуншу? — с лукавой улыбкой подмигнул ей ротмистр.

— Разумеется, красавчик, — она растрепала его редкие волосы, — я ничего, кроме пунша, не пью.

— А вот приведешь к нам подружек, тогда закажем пунш. — Он покачал ее на коленях, чем вызвал у Глафиры приступ смеха.

— Постойте, ротмистр, — остановил его Евгений, — на меня не рассчитывайте.

— Разве вы не будете с нами пить, граф? — На этот раз гусар подмигнул юному поручику.

— Пить я не отказываюсь, — несколько смутился Шувалов. — Но вот… — Он все больше мешался и не знал, как выразиться, никого не обидев.

— Они брезгуют нами, — проницательно закончила за него Глашка, бросив на Евгения недобрый взгляд.

— Если бы, господа, вы были в моем положении, — Евгений упорно не смотрел в сторону девицы, — то, не сомневаюсь, тоже воздержались бы от веселья.

— В каком положении, граф? Объяснитесь, — заинтересовался юный гренадерский поручик.

— Да будет вам известно, что я предпринял это путешествие с одной лишь целью — найти свою бывшую невесту, которую не так давно от себя оттолкнул…

Шувалов начал свой длинный рассказ с пожара Москвы, с того момента, как его дворецкий Макар Силыч принял обугленное тело няньки Мещерских за труп его невесты. Офицеры слушали с большим вниманием и ни разу не перебили его, а Глафира, ерзая на коленях ротмистра, прямо-таки пожирала глазами рассказчика. Ее сознание, замутненное алкоголем, постепенно прояснялось, и когда Евгений начал описывать внешность Елены, Глашка вдруг разразилась заливистым смехом.

— Ты что, девка, спятила?! — толкнул ее в бок гусар. — Что смешного тут нашла?

— Это я так, сдуру, — оправдывалась Глафира, с трудом унимая свое веселье.

Однако Евгению этот смех не показался случайным. Его будто что-то подтолкнуло.

— Вы видели Елену? Что-то о ней знаете? — глядя ей в глаза, отрывисто спросил он.

Вместо ответа Глашка выхватила из рук ротмистра кружку и, осушив ее залпом, с грохотом поставила на стол.

— Вижу, не дождешься от вас пуншу, — хрипло вымолвила она и сползла с колен гусара.

— Эй, куда ты? — возмутился тот.

— Пойду на двор, тут дышать нечем. Может, и подружек повстречаю, вам пришлю.

Глафира заплетающейся походкой направилась к двери.

— Она что-то знает о вашей невесте, — в свою очередь, сделал вывод юный поручик. — Вам, Шувалов, надо бы ее догнать.

— И выпотрошить как следует! — добавил ротмистр, явно уязвленный тем, что не снискал благосклонности у распутной девицы.

Глафира между тем вышла из трактира. Евгений бросился вслед за ней.

Во дворе не было ни души, если не считать старой клячи, нервно прядающей ушами и шамкающей беззубым ртом. Она была впряжена в какую-то рухлядь, которую язык не поворачивался назвать каретой. Подобных сооружений на колесах Шувалов не встречал ни в Москве, ни в Петербурге. Именно оттуда, из этой рухляди, отчетливо донесся чей-то всхлип. Он подошел ближе. Вместо оконца в карете зияла черная дыра. Евгений заглянул внутрь и увидел Глафиру. Она плакала, размазывая слезы по опухшему лицу.

— Почему вас так расстроил мой рассказ? — спросил он.

Девица вздрогнула, повернулась к нему, но не произнесла ни слова.

— Вы что-то знаете о Елене Мещерской, — продолжал граф, — но не хотите говорить. С ней случилось что-то страшное? — Он произнес последнюю фразу медленно, выделяя каждое слово.

Глафира и на этот раз не удостоила его ответом.

— Почему вы молчите?! — сорвался на крик Евгений.

— Не знаю я никакой Елены Мещерской, — выдавила сквозь слезы молодая женщина. — Оставьте меня в покое!

— Вы лжете! — в гневе бросил он.

На этот раз Глафира посмотрела на графа с иронической улыбкой и сказала тихо, почти ласково:

— Послушай-ка моего совета, касатик. Коли пташка выпорхнула из клетки, не надобно ее ловить. Пускай порхает себе на воле!

И она залилась таким немелодичным смехом, что в окнах станционного трактира задребезжали стекла. Евгений растерялся. Он не знал, как трактовать слезы и смех этой распутницы, но продолжал считать, что та наверняка видела Елену и, возможно, общалась с ней.

За спиной у него раздался топот копыт. Во двор въезжала карета. Евгений обернулся и не поверил своим глазам. Из остановившейся кареты вышел молодой офицер высокого роста, с залихватски закрученными кверху усами, с непослушными, торчащими в разные стороны волосами, на которые едва налезал кивер. Его серые грустные глаза смотрели на мир строго и с недоверием.

— Рыкалов! Вот так встреча! — воскликнул Евгений, узнав в офицере боевого товарища.

— Эжен? — с некоторым сомнением произнес тот, но тут же был заключен в объятья друга. — Погоди-ка! — на миг отстранился от него Рыкалов. — Дай сперва взглянуть на тебя. А как же твои ноги?

— Как видишь, снова носят это бренное тело, — засмеялся молодой граф. — Я цел и невредим, Андрюха…

— Это похоже на чудо! — все больше удивлялся Рыкалов.

— Чудо, что мы с тобой встретились…

— А что ты здесь делаешь, кстати? — поинтересовался боевой товарищ.

— Жду лошадей. Так я, глядишь, и за месяц не доберусь до Петербурга, вот уже третьи сутки сижу в этой дыре, — развел руками Шувалов.

— А прислуги много с тобой?

— Один мальчишка, — признался Евгений, — я, брат, привык по-спартански…

— Тогда собирайся. Через полчаса выезжаем.

— Так ведь лошадей нет, а твоим нужен отдых.

— Для меня, брат, лошадей найдут, — не без гордости заявил Рыкалов. — Я везу в столицу письма государя. Так что не теряй времени…

Через час они летели в санях, запряженных четверкой покормленных молодых рысаков. Дорога к ночи обледенела, и на поворотах сани заносило так, что они едва не опрокидывались. «Ух, ты! — только и покрикивал Вилимка, устроившийся на козлах рядом с кучером. — Эк, их забирает! Аж душу вытряхивает!»

— А ведь ты оказался прав, Эжен, — выдохнул Андрей в ухо Шувалову, припомнив их спор перед взятием Вильно, — русский Бог, наверное, и вправду добр и справедлив, коль смилостивился над тобой…

Шувалов не ответил, сделал вид, что спит. Он никак не мог избавиться от наваждения. Перед глазами все стояло заплаканное лицо распутной девицы, в ушах звенел ее смех, полный ненависти и презрения… К кому?

О чем же так горько плакала Глафира Парамоновна в старой изуродованной карете своего бывшего любовника Дмитрия Савельева? Рассказ Евгения напомнил ей о собственной неудаче. Она хотела женить Савельева на богатой купеческой дочке и остаться при них экономкой. Вместо этого Дмитрий сыграл потешную свадьбу с юной московской дворяночкой-бесприданницей, невесть откуда взявшейся в здешних краях. С его стороны это была глупейшая затея. Свадьба окончательно разорила Савельева, и даже усадьба его была прибрана к рукам Фомой Ершовым, бывшим крепостным крестьянином, а ныне богатым купцом. Глафира знала обо всем, что творилось в Савельевке. Верные люди ежедневно привозили ей в Кострому вести из родной деревни. Дворяночка сбежала от Савельева на третий день, да еще увела из стойла его любимого коня Цезаря, с которым он прошел две войны. А ведь Цезарь никого близко к себе не подпускал, копытами мог зашибить насмерть. Фомка Ершов с помощью судебных приставов описал все имущество своего бывшего барина и выгнал его из собственного дома. Савельев вот уже несколько дней жил в доме отца Георгия, местного священника, которого раньше все звали не иначе как Севкой Гнедым.

Глафира боялась показываться Дмитрию на глаза, после того как украла его фамильную карету. Кроме того, она продолжала жить в доме его покойной матери, полученном ею в наследство от старого барина. «Все мы обокрали Митьку! Пустили по миру простую душу!» — говаривала она себе не раз в порыве раскаяния, выпив немалое количество пунша в станционном трактире. Потом ей становилось жаль саму себя, ведь она, с ее-то умом и внешностью, была достойна иной доли, чем таскаться по вонючим трактирам, служа кратковременной усладой для заезжих господ офицеров и мелких купчишек. Тогда она начинала рыдать, смеяться без причины, и дело кончалось истерикой.

На другое утро после встречи с Шуваловым она решилась на отчаянный шаг. От верных людей Глафира знала, что Дмитрий на днях собирается ехать в Петербург. Она помнила, что у него в столице живет богатый родственник в высоких чинах. Не медля больше ни секунды, Глафира отправилась в Савельевку. Она повинится перед бывшим любовником, вернет ему карету, и он, сжалившись, возьмет ее с собой. Втайне она мечтала устроиться в богатом столичном доме прислугой. Ну а там, коли повезет понравиться хозяину, можно завертеть им как угодно… Почему бы Дмитрию не рекомендовать ее своему родственнику, к примеру?

Дом отца Георгия представлял собой одноэтажное бревенчатое строение с просевшей крышей. Этот дом выстроил еще дед Севки Гнедого, бывший первым савельевским священником. Так и передавался местный приход от деда отцу, от отца Севке, и двое Севкиных сыновей-близнецов уже являлись его наследниками.

Въехав во двор Севкиного дома, Глафира первым делом обратила внимание на коня, в нетерпении бьющего копытом об лед. Конь был уже оседлан, к седлу приторочен кожаный дорожный мешок. «Верно, кто-то из крестьян сжалился над бывшим барином и дал ему в дорогу своего коня», — подумала Глафира. В это время в сенях раздался знакомый смех, и дверь распахнулась.

С первого взгляда она поняла, что бедный разоренный барин вовсе не предавался унынию. Савельев вышел на крыльцо не в рубище и не с сумой, как представляла его себе в последнее время Глашка, а в гусарском мундире, хотя старом, но тщательно вычищенном и выглаженном. На боку у него висела сабля, за поясом торчал пистолет. Таким он некогда явился в родные пенаты после турецкого похода. Дмитрий выглядел посвежевшим и даже помолодел. Подстриженные усы лихо закручивались вверх, непослушные волосы были аккуратно уложены и смазаны помадой.

— Чего явилась, Глашка? — все еще смеясь, крикнул он ей с порога. — Неужто покаяться решила, вернуть покражу?

— Так и есть, Дмитрий Антонович, — ответила та, застенчиво потупив взгляд.

— Можешь оставить себе этот хлам на память. Я не жадный.

— Я не только повиниться пришла, — пролепетала Глашка, не поднимая глаз. — А с просьбой…

— С просьбой? Вот те на! — развел руками бывший гусар. — Да ты же меня начисто обобрала, чего ж тебе еще?! Может, мне шкуру с себя содрать, тебе, ведьма, на сапожки?!

Глашка бросилась к его ногам и, обняв их, выпалила скороговоркой:

— Взяли бы вы меня с собой в столицу, Дмитрий Антонович, да рекомендовали бы в приличный дом служанкой! По гроб жизни была бы вам обязана и пригодилась бы не раз!

— Да ты что, красавица, сдурела? — рассмеялся Савельев, оттолкнув ее от себя начищенным сапогом. — Я ведь потом стыда не оберусь. Ты же воровка!

— Побойся Бога, Митя, — прошептала она сквозь слезы, — верой и правдой служила тебе целый год. А с купчихой ты сам сплоховал. Еще одно письмецо, еще свиданьице, и она была бы твоя!

— Да кто же после такого… — начал было Дмитрий, но Глафира, с циничной усмешкой на губах, перебила:

— Не знаешь ты женщин, Митя…

— Это верно, — согласился он. — Жил с тобой целый год душа в душу, а ты меня обворовала. И жену мою заодно!

— Да какая она тебе жена, — повеселела Глафира. — Вся округа только и гудит о твоей потешной свадьбе.

— Им, дуракам, невдомек, что Севка обвенчал нас по-настоящему. Вот такая потеха, Глафира Парамоновна. — Савельев сделался вдруг серьезным, морщинки, которых отродясь у него не было, прорезали высокий лоб.

— Иди ты… — не поверила она своим ушам.

— Я не спрашиваю, куда ты дела деньги моей жены, — продолжал тот все угрюмее. — Наверняка прокутила. Не мне читать морали, этим пускай занимается Севка Гнедой. Но один совет дать могу.

— Какой такой совет? — насторожилась Глафира.

— В доме моей матери пять комнат. Тебе вполне хватит одной, остальные четыре отдавай внаем. Это лучше, чем таскаться по кабакам. Накопишь деньжат, выйдешь замуж, и все в твоей жизни еще наладится. Я тебе зла не желаю. — Он говорил так, будто был обречен на вечную каторгу и прощался навсегда.

Глафира уезжала со двора Севки Гнедого в раздвоенных чувствах. Сердце глодала тоска, ведь она навсегда теряла человека, которого считала близким и даже родным. И пусть этот новый Савельев, трезвый и рассудительный, был ей мало приятен, она чувствовала, как вместе с ним уходят из ее жизни веселье, беспечность, постоянное ощущение праздника, и, может быть, само счастье. С другой стороны, совет Дмитрия на самом деле открывал для нее новые горизонты. И как она сама, очумевшая от угарного загула и пьянства, не додумалась до такой простой вещи — сдавать пустые комнаты внаем? Глафира Парамоновна внезапно решила остепениться и, не мечтая о больших барышах, начать жизнь с чистого листа.

Сердечно распрощавшись с Севкой Гнедым и с его домочадцами, Дмитрий решил навестить закадычного дружка Ваську Погорельского. Сделать это оказалось не так уж просто, потому что отец держал его под замком и при виде гостя сразу начал скандалить. Однако, узнав, что Савельев навсегда покидает родовое гнездо, тот несказанно обрадовался и разрешил друзьям проститься.

Васька был заточен в маленькой комнатке с низким потолком, единственным предметом обстановки которой являлось кресло-качалка. В нем и качался узник, здоровенный детина с распухшим от побоев лицом. Дмитрий застал его за удивительным занятием. Погорельский читал книгу. Вернее сказать, не читал, а разглядывал картинки в лубочном издании русских сказок, какие продают на ярмарках за пятак, для детей.

— Митяй! — хрипло заорал Васька при виде дружка, выскочил из кресла и бросился его обнимать. — Откуда ты? Сквозь стену, что ль, просочился?

— Папенька твой разрешил нам попрощаться, — пояснил Савельев. — Еду, брат, в Петербург. Может, больше не свидимся.

— Как же так? — растерялся Васька.

— А вот так. Сам знаешь, деревню мой батенька отписал крестьянам, а усадьбу мы с тобой вместе вроде прокутили. Боком вышла мне свадьба, — добавил он, отведя взгляд. — Теперь усадьба принадлежит Фомке Ершову. Пошла в уплату за долги.

— Вот ведь ирод окаянный! — возмутился Погорельский. — Ну ничего, Митяй, я подговорю верных людей. Они подпустят ему петуха!

— Да ты что, совсем безголовый? — Савельев схватил приятеля за грудки и стал трясти, как грушу. — Это же дом моих предков! Меня мать там в муках рожала!

Дмитрий вдруг впервые осознал, чего лишился по своей беспечности. Сердце защемило. Он отпустил Ваську и смахнул набежавшую слезу. Васька же не сдержался и разревелся, как в детстве, размазывая слезы кулаками по щекам.

— А меня папенька женит, — плаксиво жаловался он, — как пить дать, женит. На перезрелой девице, толстой, неуклюжей корове…

— Значит, брат, мы оба будем женаты, — философски заключил Дмитрий.

— Да ты-то с какой стати? — не понял Васька.

— А с такой. Севка меня взаправду обвенчал…

— Д-да… как он посмел? Д-да… за это его надо…

— Ничего не надо, Василий, — перебил Савельев заикающегося дружка. — Все он правильно сделал. Пора нам с тобой, брат, остепениться. Вот только жена моя, Елена Денисовна, от обиды пустилась в бега. Первым делом разыщу ее в Петербурге, брошусь в ноги, буду прощенья просить. Она, знаешь, простит. Я ее успел узнать. Она милая такая, дитя еще.

— Слышь, Митяй, — тихо окликнул его Васька после долгой паузы, — не искал бы ты ее…

— Это еще почему?

Васька опустил подбитые глаза долу и тяжко вздохнул.

— Ты что-то знаешь о ней? — догадался Дмитрий. — Ну-ка, выкладывай!

— Мои крестьяне видели, — неохотно признался Погорельский, — как Цезарь понес ее в Касьянов лес…

— Час от часу не легче! — Бывший гусар ударил кулаком о ладонь. В глазах его вспыхнул дикий огонь, по скулам нервно заходили желваки. — Что ж, придется заглянуть сперва к Касьянычу.

— Куда ты один к разбойникам? — заволновался Васька. — Попроси хоть у папеньки людей в помощь…

— Прощай, Василий! — порывисто обнял дружка Дмитрий. — Это мое дело, мой и ответ будет. А ты не поминай лихом!..

Он вихрем помчался к Касьянову лесу, приказывая себе ни о чем не думать, чтобы не пасть духом окончательно. Дмитрий прекрасно знал, что банда Касьяныча еще не пощадила ни одной женщины, случайно набредшей на их логово. Обычно это были крестьянки из соседних деревень, слишком глубоко зашедшие в лес в поисках грибов и ягод. Их находили потом зверски изнасилованными, повешенными на деревьях.

Вопреки ожиданиям сестры, ни новое платье, ни коротко остриженные волосы, ни выбритые до синевы щеки не помогли Афанасию проникнуть в Павловский дворец, тщательно охраняемый со всех сторон. Солдаты, одетые по моде прошлого века, в немыслимых ботфортах, в белых париках с косичками казались не настоящими, а игрушечными, однако приблизиться к ним бывший колодник так и не решился. Необходимо было найти хотя бы крохотную лазейку, чтобы миновать стражу дворца. Тогда бы Елена имела шансы, прогуливаясь по парку, встретить Марию Федоровну и броситься ей в ноги. Именно так представлял себе Афанасий аудиенцию юной графини. Он видел в своих мечтах, как нежная выхоленная рука Ее Величества ложится на светлую головку несчастной девушки, как из глаз растроганной императрицы катятся слезы жалости и сострадания. «Милое дитя, сколько тебе пришлось выстрадать!» — в сердцах воскликнет она и поведет Елену во дворец, чтобы утешить и восстановить справедливость…

Полдня он исследовал подступы к огромному парку и всякий раз натыкался на солдат в париках, смотревших недобро в его сторону. «Вот и немецкое платье не сгодилось! — досадовал про себя раскольник. — Зря грех на душу взял, зря мудрила Зинка!» Последней надеждой Афанасия была березовая роща, которая естественным образом переходила в парковый ансамбль. Путь не самый близкий, но показавшийся ему единственно верным. Проваливаясь по колено в подтаявшие сугробы, он блуждал по лесу около часа, пока не наткнулся на вытоптанную в снегу тропку. Потом увидел вдалеке диковинную башню круглой формы и, забыв об осторожности, бодро зашагал к ней.

— Эй, кто такой? Чего здесь потерял? — раздалось вдруг, как гром среди ясного неба.

Афанасий не заметил по левую руку от себя старой, укрытой засохшим вьюном беседки. Она была засыпана снегом и походила на медвежью берлогу. Он бы предпочел в этот миг встретиться с самым лютым медведем-шатуном, чем с щупленьким узкоплечим офицером, преградившим ему путь.

— Чего молчишь? Язык проглотил?

Офицер был без шляпы и парика. На голове у него почти не имелось растительности, если не считать нескольких рыжих жидких волосков, тщательно завитых на затылке. Высокий лоб переходил в увесистый нос, нелепо смотревшийся на лисьей мордочке. Maленькие, глубоко посаженные глазки высокомерно буравили Афанасия. С первого взгляда раскольник понял, что эта встреча может стоить ему головы.

В этот миг из беседки послышался нежный женский голосок. Дама щебетала по-французски, называя офицера Мишелем. Очевидно, это была фрейлина не из важных, с которой Мишель разводил амуры. Судя по укоризненным интонациям, она досадовала на то, что офицер оставил ее одну в беседке ради какого-то незнакомца.

— Ладно, не твоего ума дело! — по-русски оборвал Мишель нежный голосок и вновь обратился к Афанасию: — Ну что, так и будешь стоять истуканом?

— Отчего же, ваше благородие, — заговорил Афанасий, вдруг осмелев, — могу и слово молвить. Зовут меня Пантелеем. Я — сын купца Коловратова. Прогуливаюсь тут в свое удовольствие, никого не забижаю.

Парень постарался принять глупо-самодовольный вид, характерный, по его мнению, для сынка богатого купца. Вероятно, он был никудышным актером, потому что офицер покачал головой.

— Врешь, не похож ты на купеческого сына. Бумаги какие-нибудь при себе имеешь?

— Можно и бумаги показать, — пожал плечами бывший колодник, — коль не верите.

Правой рукой он полез за пазуху, будто за бумагами, а левую, сжав в кулак, резко обрушил на плешивую голову офицера. Мишель, словно подтаявший снеговик, рухнул в сугроб. Из беседки раздался оглушительный женский визг. Афанасий, ни секунды не медля, бросился наутек. Он загодя решил бить офицера левой рукой, чтобы не зашибить насмерть. Такое с ним уже случалось, парень не мог точно рассчитать силу удара.

Он бежал назад в рощу, но вскоре сбился с пути и неизвестно сколько бы еще проплутал, если бы не вышел к узкой извилистой речке. Долго прислушивался, нет ли за ним погони, а успокоившись, присел на старый замшелый пень. Неожиданно, будто из другого, лучшего дня, на него подул южный ветер, ласковый и теплый, пахнущий ванилью, обещающий скорую весну. Афанасий огляделся вокруг и заметил, что вдоль берега, из-под снега, между клочьями жухлой прошлогодней травы уже пробивались первые подснежники, синеватые и наивные, как глаза новорожденного младенца. Рядом, не обращая внимания на присутствие человека, храбрая выхухоль чистила передними лапками нос-хоботок и при этом потешно чихала, словно нанюхавшись табаку. Речка, несмотря на лютую зиму, рано вскрылась. А может, и не замерзала вовсе? Может, привыкла не замерзать, ведь до двенадцатого года выдалось несколько теплых зим подряд, почти без снега, с дождями и туманами. На другом берегу речушки дряхлый старик удил рыбу, монотонно гнусавя себе под нос то ли заговор, то ли молитву. Очевидно, ни то ни другое не помогало, потому что в его деревянном ведре, наполненном до краев водой, плавала лишь одинокая тощая щучка.

Древний рыболов медленно приподнял веки и сонным немигающим взглядом уставился на Афанасия, сидевшего прямо напротив.

— Доброго здравия вам, дедушка, — поклонился ему Афанасий.

— Что, молодец, приуныл? — громко спросил дед, опустив приветствие. — Аль во дворец пробираешься? Знать, не пущают?

— Не пущают, — грустно подтвердил Афанасий.

— А за какой надобностью тебе во дворец-то? — хитро прищурив один глаз, поинтересовался старик.

— Хотел до матушки-императрицы дойти, — не стал кривить душой бывший колодник и, махнув рукой, с досадой добавил: — Да куда там!

— Эгей, братец, — подмигнул ему старик, — к Марье Федоровне нынче многие норовят попасть. Государь-то в отъезде. Энто дело не простое, — погрозил он кому-то корявым пальцем и строго пояснил: — Без знакомств — вовсе невозможное.

— Да где же мне, простому человеку, их заиметь, эти знакомства?

— Энто как раз можно. — Старик напустил на себя важный вид. — Вот я, к примеру, лично знаком с Марьей Федоровной. Поставляю к ее императорскому столу пескарьков да подлещиков. И супруга ее покойного, государя Павла Петровича, царство ему небесное, тоже знавал в свое время. Павел Петрович дюже охоч был до мелкой простой рыбешки, ушицу из нее любил. Принесу я во дворец ведро, а он выйдет, сам всему улову смотр произведет, кажной рыбешке. Говаривал мне, бывало: «Ну, Митрич, ох и уважил! Знатная будет уха!» Теперь-то здеся рыбы повывелись, настоящей рыбалки нет… Не-ет! — протяжно закончил старик, с неудовольствием косясь на щучку в ведре, которая замерла, шевеля плавниками, будто слушая его рассказ.

— Так ты, Митрич, проведи меня во дворец, — ухватился за последнюю надежду Афанасий, — а уж я в долгу не останусь.

— Погоди маленько, братец, вот охрану сымут, тогда и проведу.

— То есть как, «охрану сымут»? — удивился Афанасий.

— Солдатиков сюда пригнали, как война началась, — пояснил старик. — А нынче что им тут делать, когда хфранцуз бит-перебит? Их бы и раньше по казармам распустили, да вот вздумалось Марье Федоровне устроить бал-маскерад с фейерверхами. Солдатики делают строения всякие в парке да пушки маскируют в кустах. Даже меня не пущают, — с досадой добавил он, — дабы секретов их до поры до времени не выведал.

— И когда же состоится этот бал?

— Через неделю, слыхать. Потом охрану сымут. Нечего им тут делать, когда хфранцуз бит-перебит…

Дед, подобно старой шарманке, у которой осталась только одна заунывная мелодия, начал бы рассказ сызнова, но Афанасий его уже не слушал. Он вдохнул полной грудью воздух, теплый, почти летний, пахнущий далекими цветами, и улыбнулся своим мыслям.

На другое утро, за самоваром, Афанасий, осторожно отпивая из блюдца горячий чай, поведал сестре и юной графине о своих похождениях в Павловске. Елена в это утро казалась особенно бледной и время от времени брезгливо морщилась. И Зинаида, и Афанасий уже догадывались, что девушку гложет какая-то болезнь. Ведь ее перевели в другую комнату, где не пахло ни ваксой, ни табаком, но юную графиню выворачивало по утрам пуще прежнего. Елена медленно размешивала ложечкой чай, а потом никак не решалась поднести чашку к губам.

— Думаю, надо подождать, когда снимут охрану дворца, — подытожил свой рассказ Афанасий, — всего какую-нибудь неделю.

— Неделю слишком долго, — неожиданно вмешалась Зинаида. — К тому же императрица может после бала уехать куда-нибудь, например, к сыну в Германию. Она ведь наверняка соскучилась по нему. И тогда весь ваш план коту под хвост!

— Об этом я ничего не знаю, — растерялся Афанасий, — но могу узнать.

— Нужно действовать немедленно, если хотите чего-то добиться, — настаивала Зинаида.

— Ты не представляешь, сколько там солдат. Мы не сможем пробраться во дворец незамеченными…

— А во время бала? — тихо спросила Елена. — Во время бала, в суете, под покровом ночи?..

— Над этим надо покумекать, — задумался вслух бывший разбойник. — Солдаты будут заняты фейерверками, офицеры, могу ручаться, перепьются. Сама императрица будет в хорошем расположении духа. Я раздобуду у деда Митрича лодку, и мы приплывем в парк по реке. Да вы просто умница, Елена Денисовна! — радостно воскликнул он.

Елена слабо улыбнулась и наконец решилась поднести чашку к губам, но, сделав глоток, в тот же миг закрыла руками рот, вскочила и выбежала.

— Не знаю, что делать, братец, — нахмурилась Зинаида. — Графиня больна. Ее надо показать доктору.

— У тебя есть знакомый доктор?

— Теодор Шулле. Он здесь считается лучшим.

— Опять немец! — возмутился Афанасий. — Вокруг тебя одни немцы!

— На Васильевском каждый второй немец, — пожала плечами она. — Да разве в этом загвоздка?

— А в чем?

— Как ты не понимаешь, братец? Если я позову доктора, на следующий день сюда явится квартальный с проверкой. Какие такие гости поселились у меня?

— Квартальный все равно что нож под дых, — согласился он, — этого зверя лучше обходить стороной.

— Терентий Лукич рано или поздно все вынюхает, — упавшим голосом сказала она и тут же предложила: — Тебе надо схорониться где-нибудь до поры до времени. Графиня пускай поживет у меня. Выдам ее за дальнюю родственницу… К женщине придираться не станут.

— Куда же мне съехать? — задумался Афанасий. — У меня никого, кроме тебя, здесь нет.

— На Охту, — подсказала Зинаида. — Там ведь были у тебя дружки-приятели?

— Такие дружки, что донесут на меня сей миг, едва заприметив. Нет, на Охту никак нельзя. А вот если… — Его лицо вдруг просветлело. — Ну конечно! Как же мы сразу до этого не додумались? Ты должна свести меня с местной общиной, а уж братья найдут куда пристроить.

Такого поворота Зинаида не ожидала, но тут же нашлась.

— Здесь нет никакой общины, ее давно разогнали! — огорошила она брата и, не дав ему опомниться, запричитала: — Господи! Я давно должна быть в лавке… — И бросилась вон из комнаты.

Оставшись один, Афанасий еще долго смотрел на дверь, за которой скрылась сестра. Потом перевел взгляд на стену, откуда собственноручно снял старые дедовские иконы. Вместо них на выгоревших обоях красовались темные следы, смотревшие на него с недоброй внимательностью, как подслеповатые старческие глаза.

Глава четвертая

Один весьма неудачный обед

Сегодня была получена неутешительная весть, что в силезском городе Бунцлау слег с тяжелой простудой фельдмаршал Кутузов. Простые люди восприняли это известие со страхом. «Что же теперь будет с нашей армией?» — задавались они тревожным вопросом, не подозревая, что светлейший князь уже давно только формально является главнокомандующим. Граф Федор Васильевич Ростопчин, ехавший с супругой и младшей дочерью Лизой в губернаторской карете, сказал по этому поводу в крайнем раздражении:

— Старик умирает в лучах славы и будет навеки записан в герои, в спасители Отчизны. Полководец, который не выиграл ни единого сражения у француза, позорно отдавший Москву на растерзание Зверю, проспавший корсиканца на Березине…

— Мой друг, не надо так волноваться, — перебила его графиня, накрыв ладонью трясущуюся руку мужа.

Лиза все время пути смотрела в окно и, казалось, не вникала в разговор взрослых, но когда отец в сердцах бросил: «Почему государь прощает ему все и почему не прощает другим?», в ее взгляде отразились боль и сочувствие.

Был ли в истории еще подобный случай, когда полководец так дерзко гипнотизировал своего государя, отводя ему глаза от истинного положения дел? Кутузов после жесточайшей и упорной Бородинской битвы рапортовал Александру о победе, что, по самым мягким оценкам, не соответствовало истине. Русские войска уступили французам свои позиции, ввели в бой весь резерв, в то время как Наполеон придерживал до конца доблестную гвардию и сохранил ее для дальнейших битв. За вымышленную победу император молниеносно присвоил Кутузову звание фельдмаршала и наградил вечной пенсией в размере 25 тысяч рублей, которая после его смерти переходила к родственникам. Москва превратилась в черные руины, забитые трупами и полутрупами, населенные голодными одичавшими людьми… Разве это было единственно возможное решение — сдать столицу без боя? Что было в нем гениального, кроме абсолютного цинизма? «Князь Кутузов не желает ничего лучшего, как не сражаться, не командовать и вас обманывать…» — писал Ростопчин Александру, но государь, в отличие от своего отца — императора Павла, не любил грубой откровенности и оставлял письма графа без ответа. На самом деле ближайшее окружение Александра знало, что сдача Москвы и обнаружившийся вскоре обман явились для него страшным потрясением. Первым порывом императора было отстранить Кутузова от командования, но то ли в силу слабости характера, то ли побоявшись обезглавить армию в острый момент, он этого не сделал. «Почему России так не повезло?! — восклицал про себя граф. — В годину самых страшных испытаний на троне оказалась не всемогущая Екатерина, не одержимый Павел, а какое-то манерное пухлое облако, все состоящее из противоречий!» В такие минуты он ненавидел Александра и едва сдерживал крамольные высказывания.

— Оставьте князя Кутузова в покое, мой друг, — продолжала успокаивать его Екатерина Петровна. — Он мог обмануть государя, но невозможно будет обмануть потомков. Они осудят его, ведь никому еще не удавалось лгать после смерти.

От Кутузова и Александра неспокойные мысли Федора Васильевича перекинулись на собственные неприятности. В последние дни он пребывал в самом волнительном состоянии. Главный полицмейстер Ивашкин докладывал каждый день о происках молодого Бенкендорфа. Кажется, тот собрал уже достаточно материала о казни купеческого сына Верещагина, чтобы сделать подробный доклад императору. И помогла ему в этом любимая дочь Ростопчина, Натали! Граф отчасти оправдывал ее, понимая, как она страдает от московского бойкота, как ждет не дождется папенькиной отставки и переезда в Петербург. Наивная дурочка! Неужели она думает, что в Петербурге их положение изменится? И все же он приказал Ивашкину не трогать Бенкендорфа, не чинить ему препятствий. Им овладел не свойственный его натуре фатализм. Он уже предвидел скорый конец своего губернаторства.

С каждым днем жизнь в этом городе становилась для его семьи все несноснее. Кто-то упорно распространял по Москве слух, будто бы губернатор, выдающий себя за героя Герострата, истинного патриота, на самом деле закопал все свои сокровища в подземельях Вороново, а потом поджег дворец, в то время как москвичи по его приказу лишились и крова, и имущества. К нему стали приходить анонимные письма с обвинениями и угрозами. В одном письме прямо было указано, что графу следует выкопать вороновские сокровища и, присовокупив к ним товары из магазина мадам Обер-Шальме, все продать, а вырученные деньги раздать несчастным погорельцам. «Обер-Шальме — вот где собака зарыта!» — восклицал про себя Ростопчин. Вернувшись в погорелую Москву, он вполне справедливо чувствовал себя победителем, а у всякого победителя должны быть свои трофеи. Он конфисковал товары из богатейшего французского магазина в свою пользу. Если бы не этот досадный случай, на который, кстати, даже государь закрыл глаза, тогда бы, может, люди и поверили в бескорыстие губернатора. «Но ведь я потерял в сотни раз больше, чем взял у проклятой француженки! Как ОНИ этого не поймут?» ОНИ, то есть москвичи, не желали ничего понимать. ОНИ потеряли все и взять им было неоткуда. Поэтому ОНИ будут поносить его имя до скончания века. Поэтому его семья будет вынуждена покинуть этот город.

Граф закрыл глаза, и перед ним на мгновение предстал величественный дворец Вороново, его гордость, «любимая берлога», как он любил шутить. Он мог жить с семьей в этом поместье круглый год безвыездно. Купив его восемь лет назад у своего друга графа Воронцова, Федор Васильевич преобразил усадьбу и парк, улучшив их во сто крат. Он собрал уникальную коллекцию картин и скульптур со всей Европы. Оранжереи были полны экзотических деревьев. В конюшнях жевали овес арабские скакуны, английские буцефалы и представители других знаменитых пород. Каждая лошадь стоила целого состояния. Он даже вывел собственную породу лошадей, которая получила его имя — ростопчинская. Исполинские бронзовые кони стояли при входе во дворец, словно египетские сфинксы, стерегущие покой хозяина. Именно здесь, под этими конскими статуями, шестого сентября двенадцатого года, после исхода из Москвы, он приказал дворовым людям разжечь большой костер. Здесь же биваком расположились генералы и офицеры, сопровождавшие Ростопчина в поисках генерального штаба армии. Дворовые люди вынесли из погребов вина и разносолы.

— Побалуемся напоследок рейнвейном и токаем, господа! — предложил он присутствующим под одобрительные возгласы и, поднявшись со своего места, с торжеством добавил, кивнув на дворец: — Утром я превращу все это в пепел.

Сидевший рядом генерал Алексей Петрович Ермолов поднял на него удивленные глаза, маленькие и умные, как у дрессированного медведя. Его брутальное, резко очерченное лицо с мясистыми щеками приняло недоверчивое выражение. Пожав плечами, он сказал:

— Полноте, угомонитесь, граф! Вон как матушка Москва полыхает, даже отсюда видать. — В ночном небе действительно высоко стояло зарево от московского пожара. — Вам этого мало?

— Не понимаю вас, граф, — недоумевал английский комиссар при русском дворе Роберт Вильсон. — Как можно уничтожить собственный дом?

— Он слишком мне дорог, сэр, — попытался объяснить Ростопчин. — Я не смогу спокойно жить, если по его анфиладам будут маршировать французы, касаться грязными руками дорогих мне вещей, спать на моем брачном ложе, устраивать оргии в комнатах моих дочерей.

— И все равно ваши меры слишком радикальны, — неодобрительно качал головой англичанин.

— Если мы не смогли защитить наш дом, — продолжал Федор Васильевич, обращаясь к офицерам, — значит, должны предать его огню… — И вдруг неожиданно для всех сорвался на крик: — Кутузов — мерзавец, господа! Он обманывал и меня, и государя, обещал до последней капли крови защищать Первопрестольную! Он сообщил мне о своем решении слишком поздно! У меня была всего одна ночь и полдня на сборы! Я не успел все вывезти из Кремля, черт возьми! И никто бы не успел за такой короткий срок, среди всеобщей паники. Я никогда ему этого не прощу!

— Успокойтесь, граф, — схватил его за руку Ермолов и с силой усадил на место. — Мы всё это прекрасно знаем и ни в чем не обвиняем вас. Я был в Филях и голосовал против оставления Москвы. Мы все шли на совет с намерением лечь костьми под Москвой, и Старику ни за что бы нас не убедить в обратном, если бы не Барклай.

— Чертов шотландец! — заскрипел зубами Ростопчин и готов был снова вскочить, но Ермолов удержал его, крепко обняв за плечи.

— Барклай отверг оборонительную позицию, выбранную под Москвой бароном Беннигсеном из-за ее слабости, — продолжал Ермолов. — Он разгромил доводы барона по всем статьям и заявил, что, сохранив Москву, мы можем потерять всю армию, и тогда России не устоять.

— Вздор! Полнейший вздор! — не унимался Федор Васильевич. Его лицо потемнело, налившись кровью.

— Если бы вы, граф, были на совете в Филях, то, пожалуй, Барклай тоже сделался бы одноглазым, — пошутил Вильсон, вызвав горькие усмешки на лицах офицеров.

— Я понимаю ваше возмущение, дорогой граф, разделяю его, но позвольте с вами не во всем согласиться, — задумчиво проговорил Ермолов, один не улыбнувшийся на шутку англичанина. — Слова Барклая можно высечь золотыми буквами на мраморе, он был, по сути, прав, но… Как вы верно заметили, он — шотландец, и ему не понять, что для русского сердца значит Москва. Старик во время его речи шарил взглядом по нашим перекошенным лицам и был весьма доволен тем, что Барклай проделал всю черную работу за него. Он переубедил Раевского, Остермана и Толя. Однако Платов, Дохтуров, Коновницын, Уваров, Беннигсен и я остались при своем мнении.

— Но вами руководил зов сердца, генерал, а не доводы разума, не так ли? — заметил англичанин, за что был награжден свирепым взглядом Ростопчина.

— Видите ли, сэр, — спокойно отвечал ему Ермолов, — у военных есть такое понятие, как «сила духа». Сила духа необычайна в русском солдате. Тому доказательством, если не вдаваться далеко в историю, может служить хотя бы Бородинское сражение. Да, возможно, наша армия погибла бы под Москвой, но уверяю вас, французская тоже бы не уцелела. Мы бы спасли и Москву, и Россию. Это я знаю точно. Это знают Платов и Коновницын, Дохтуров и Уваров. Знали Багратион и Кутайсов… светлая им память…

— А Кутузов? — задиристо спросил Вильсон. — Неужели он не верит в «силу духа» русского солдата?

Вокруг костра установилась глубокая тишина. Все ждали, что ответит дипломату русский генерал. Алексей Петрович так и сидел, обняв графа Ростопчина за плечи. Тот низко склонил голову, запустив скрюченные пальцы в непослушную шевелюру. Таким образом он удерживал себя, чтобы вновь не сорваться и не наговорить Вильсону дерзостей.

— Надо признать, сэр, — начал после томительной паузы Ермолов, — что Кутузов старый и опытный царедворец и имеет все, присущие царедворцам, качества. Он трусоват, сластолюбив, угодлив и во всем ищет только собственную выгоду. Назначение его главнокомандующим было роковой ошибкой. Государь этого не желал, но вынужден был согласиться с решением Чрезвычайного комитета. Лично я предпочел бы видеть на его месте Барклая, или, на худой конец, Беннигсена…

— Барон Витгенштейн также очень талантлив, — вставил кто-то из офицеров, — но опять же немец и не полный генерал…

— Кто знает, прав главнокомандующий или не прав? — раздался вдруг надтреснутый, ранее неслышный голос. Все разом повернулись в сторону говорившего. Худой немолодой офицер, кутаясь в плащ, смотрел в огонь костра остановившимся взглядом, в котором сквозило нечто безумное. Он, казалось, говорил сам с собой, не заботясь о том, слышат ли его остальные. — На все воля Божья… Если он назначен на этот пост, значит, Богу было угодно, чтобы пришел такой день, как нынешний. Он рапортовал о победе… Мы возмущаемся, считая это ложью, но может, он сам видит в случившемся нечто, что скрыто от наших глаз? Быть может, в этом великом несчастии заключен Божий промысел, и наши потомки его узрят и покроют славою то, что мы нынче проклинаем…

— Я, сударь, не богослов, не мистик, я военный! — прервал его наконец Ермолов, первым очнувшийся от странного оцепенения, в которое поверг присутствующих этот тихий монолог. — О чем я на месте главнокомандующего мог бы рапортовать государю? О том, что мы ушли со своих позиций и проиграли Бородино. О том, что мы потеряли слишком многое, не приобретя ничего взамен. Об этом! — Он взмахнул рукой, широко обводя разлившееся по небу зарево. — Вот что было бы правдой, а все иное — ложь!

— Светлейший князь Суворов никогда бы не допустил такого позора… — процедил сквозь зубы Ростопчин. Он больше не мог удерживать слез, которые весь день были близко. Зарево над Москвой, поднявшееся уже до самых звезд и погасившее их, превратило ночь в странный багрово-серый день. Это адское освещение действовало ему на нервы, изорванные последними событиями. Он заплакал, прикрыв глаза трясущейся ладонью.

— Ну-ну, полноте, граф, — снова подбодрил его Ермолов. — Давайте выпьем за победу! — Он схватил бутылку рейнского, ловко отбил саблей горлышко и громовым хриплым голосом воскликнул: — Не за ту мнимую победу, о которой доложили государю, а за настоящую! За победу, которая будет за нами, господа!

Все дружно поддержали его тост, и вино полилось рекой.

Между тем, немного успокоившись, Федор Васильевич занялся неотложными делами поместья. Принял депутацию от крестьян, которые просили, чтобы барин разрешил им покинуть деревню и идти вслед за отступающей армией. Однако он приказал им вместе с дворовыми людьми следовать в его Орловское имение, но перед этим распорядился, чтобы они открыли конюшни и увели как можно дальше лошадей. Через час крестьяне с семьями молча покидали Вороново. В движении этих темных фигур с узлами на фоне алого неба было что-то невыразимо зловещее. Даже самые маленькие дети не плакали, а, семеня рядом с матерями, разглядывали московское зарево, становившееся все ярче и, казалось, ближе.

Рассвет был едва заметен в ту странную, слишком светлую ночь. Маленькое красное солнце поднялось еле-еле и теперь, раздраженно мигая, щурилось сквозь дымную завесу. Вдалеке слышалась перестрелка.

— Наш арьергард снова ввязался в драку с французами, — заметил Ермолов и скомандовал: — Пора в путь!

Он плохо спал эту ночь, но выглядел бодрым. Лишь покрасневшие глаза и охрипший голос выдавали накопившуюся многодневную усталость. Офицеры, прикорнувшие вокруг догоревшего костра, зашевелились под дорожными плащами и стали садиться.

— Погодите, господа! — обратился к ним Ростопчин. Он стоял на крыльце усадьбы, сжимая в руке зажженный факел. Остальные факелы, заготовленные, но еще не зажженные, он держал другой рукой на отлете, как букет из черных смоляных цветов. — Вы должны мне оказать одну услугу…

Окончательно проснувшиеся офицеры живо взялись за дело. Одних он послал к опустевшим конюшням, других — к молочной ферме. Ермолов и Вильсон еще раз попытались отговорить графа от опрометчивого поступка, но тот был непреклонен. В их сопровождении он вбежал во дворец и решительно начал поджигать одну комнату за другой, пока не дошел до супружеской спальни. На ее пороге он замер, словно натолкнулся на невидимую преграду.

— Вот моя брачная постель, — сказал он своим спутникам, — у меня не хватает духу поджечь ее. Избавьте меня от этой тяжелой обязанности.

Вильсон отвернулся. Все происходящее он мог бы назвать одним словом — варварство. Ермолов молча взял из рук хозяина дома факел и вошел в супружескую спальню. Через миг постель пылала. В следующий раз граф задержался в комнате Лизы. Здесь его «ангельчик» сделал первые шажки, здесь дочка сказала свое первое слово — «папа», правда, с ударением на последнем слоге. На стене висел портрет трехлетней девочки, играющей с котенком, работы художника Сальватора Тончи. Итальянец постоянно жил у него в доме и писал портреты домочадцев. Маленькая плутовка капризничала, не хотела позировать, выклянчивая тем самым конфеты, которыми отец награждал ее за долготерпение…

— Граф, надо уходить! — услышал он встревоженный голос Ермолова. — Французы уже близко.

Ростопчин бросил факел на кровать Лизы и, едва сдерживая рыдания, выбежал из комнаты. Через четверть часа весь дом был охвачен рычащим от жадности пламенем. Когда офицеры садились в седла, бронзовые кони, украшавшие вход во дворец, не выдержали страшного жара и рухнули так, что земля под ними затряслась.

На воротах домашней церкви граф оставил дощечку с надписью по-французски: «Я потратил восемь лет на украшение этого дома и жил здесь счастливо в лоне семьи. Все население поместья, в количестве 1720 душ покидает его, а я по собственному побуждению поджигаю свой дом, чтобы вы не осквернили его своим присутствием. Французы! Я бросил в Москве два дома с обстановкой, стоившей до полумиллиона. Здесь вы найдете только пепел».

Воспоминания о том дне всякий раз отдавались болью в груди Федора Васильевича, но он ни секунды не сожалел о содеянном. Его близкий друг, поэт Сергей Глинка говорил в одном из московских салонов, защищая губернатора от нападок: «Да, трудно поверить, господа, что человек собственноручно сжигает миллионное состояние, пусть из любви к Отчизне или в силу необузданного характера, или, наконец, просто из брезгливости… Но я слишком хорошо знаю графа, чтобы на секунду в этом усомниться». Однако москвичи сомневались. Они верили в фантастические подземелья Воронова, в которых спрятаны ростопчинские сокровища, и считали, что весь его оголтелый патриотизм не больше, чем риторика, в которой губернатор любому мог дать сто очков вперед.

— Папенька, долго нам еще ехать? — отвлекла Федора Васильевича от грустных мыслей Лиза.

— Да мы уже на месте…

За окном кареты высился грандиозный черный остов Петровского театра, который восемь лет мозолил москвичам глаза. Нынче на фоне общегородского пепелища он ничем не выделялся и смотрелся привычно, как старый знакомый, который заходит в гости запросто, без приглашения. Рядом с останками театра ютился скромный деревянный домик, чудом уцелевший после двух пожаров. Он принадлежал известному антрепренеру Михаилу Егоровичу Медоксу, давнему приятелю Ростопчина.

Миккоэл Медокс был некогда приглашен в Петербург императрицей Екатериной для преподавания математики и физики ее сыну, великому князю Павлу. Однако таланты англичанина этими сухими науками не ограничивались. Уникальные часы, сделанные его руками, украшали лучшие дома Европы и признавались настоящими произведениями искусства. Но главным смыслом жизни Медокса было нечто иное… Двадцать пять лет упорного труда он посвятил Петровскому театру или, как его иначе называли, Оперному дому, являясь его постоянным директором. Он поставил более четырехсот опер, балетов и драматических спектаклей, вызывавших восторг публики. Однако театр в конце концов его разорил. В последние годы перед пожаром постановки осуществлялись уже за счет казны. Средств на восстановление Петровского, сгоревшего в 1805 году, у Медокса, разумеется, не было. Не было их и у государства. Бывший генерал-губернатор Москвы Гудович отказал Михаилу Егоровичу в самой резкой форме, посчитав его просьбу оскорбительной. «Тиятры в России должно возводить частным капиталом, а не на средства казенные, кои предназначены для благих целей», — проблеял дряхлый старик, указав антрепренеру на дверь. Оставалось только гадать, какие «благие цели» имел в виду Гудович, если учесть, что под его патронатом происходили неслыханные случаи обогащения чиновников за счет казны. Назначение губернатором Ростопчина вселило в Медокса некоторую надежду. Граф считался заядлым театралом, и даже сам сочинял комедии, которые, правда, сжигал по прочтении друзьям. К тому же из уст в уста передавали, что однажды он сказал в своей обычной патетической манере: «Гибель Петровского театра — это удар по русской культуре!» Федору Васильевичу было известно, что театр сгорел по вине гардеробщика-француза, и это обстоятельство не могло оставить его равнодушным. Так или иначе, в этот солнечный апрельский день губернатор с семьей ехал к Медоксу на обед.

— Не понимаю, зачем вы приняли приглашение этого жида, да еще в такое время, на пасхальной неделе! — возмущалась Екатерина Петровна, выходя из кареты и ступая в непролазную грязь, которой славилась Петровка.

— Как же, матушка? Я ведь давеча обещал показать Лизе красивые часики.

Федор Васильевич подхватил девочку на руки и заговорщицки подмигнул ей. Лиза крепко обняла отца за шею и, уткнувшись ему носом в щеку, лукаво улыбнулась.

Надо сказать, вообще происхождение Медокса было для всех загадкой. По документам он значился англичанином, подданным Ее Королевского Величества, но москвичи упорно называли его «жидом». Причиной тому была его семитская внешность, да еще предприимчивость, свойственная восточным людям. Сам Медокс утверждал, что род его восходит к древним финикийским племенам. «Да будь ты хоть трижды финикийцем, Миша, — сказал ему как-то Ростопчин, — заслуги перед нашим Отечеством давно превратили тебя в русского!» Медокс довольно улыбался и ничего на это не возражал.

В данный момент для антрепренера наступили самые тяжелые времена с той поры, как он появился в России. Один из его многочисленных отпрысков (Медокс был любящим отцом одиннадцати детей) ныне отбывал наказание в Шлиссельбургской крепости. Дезертировав из армии, старший сын Медокса Роман собрал у множества благотворителей миллион рублей на вымышленное кавказское ополчение, но был вовремя уличен в мошенничестве и доставлен в Петербург. Многие в эти дни отвернулись от старика, чтобы не запятнать себя знакомством с отцом авантюриста. Тем не менее Михаил Егорович разослал приглашения на обед самым богатым и влиятельным людям города. Это было сродни безумию. С тем же успехом этих аристократов мог приглашать в гости будочник, охранявший подступы к сгоревшему театру. Никто не ответил знаменитому антрепренеру, только — что также казалось безумием — губернатор с супругой и дочерью пожаловали к нему в гости.

— Дорогая графиня, я счастлив! Граф, я бесконечно рад встрече! — выбежал навстречу карете хозяин дома. — Мы, кажется, ни разу не виделись с тех пор, как вы губернаторствуете, а ведь встречались когда-то еще при дворе матушки Екатерины…

Супруга Медокса, бесцветная особа, увядшая от бесконечных родов, приветствовала гостей робко, будто зная за собой некую вину. Екатерина Петровна, здороваясь, смотрела не в глаза хозяйке, а прямо в центр ее лба, украшенного жидкими светлыми кудельками. Она была вне себя от негодования и не очень старалась это скрыть. Гостей провели в тесную гостиную, уставленную старомодной мебелью. Екатерина Петровна огляделась с леденящим душу презрением и присела в предложенное кресло так осторожно, будто боялась испортить платье. Хозяйка улыбалась бледными губами и не решалась начать разговор. Мужчины поспешили уединиться в кабинете.

— Зачем звал? Не темни! — напрямик спросил хозяина Ростопчин, едва они остались наедине. — Если хочешь, чтобы я просил за твоего сына перед государем — уволь. Сам едва держусь в губернаторском кресле, да и сын твой так прогремел на всю матушку Россию, что послабления для него не жди.

— Да что вы, что вы, граф! — замахал на него руками Медокс. — Роман — отрезанный ломоть. Не то что просить за него не пойду, знать его больше не желаю! — ударил он кулаком по столу. — Опозорил отца на старости лет.

Ростопчин был прекрасно осведомлен на этот счет. Он лично собирал сведения о Романе Медоксе для министра полиции Вязьмитинова и знал, что старик выгнал сына из дома за распутство, когда тому минуло всего шестнадцать лет. С тех пор они не поддерживали никаких отношений.

— Тогда что же? — задумался на мгновенье граф и вдруг, осененный внезапной догадкой, воскликнул: — Неужели денег хочешь просить на театр?!

— Я подумал, раз уж государь выделяет средства на восстановление города… Может быть, и Петровский восстановим?

Губернатор издал сдавленный стон, тяжело вздохнул и признался:

— Дело в том, мой дорогой друг, что государь не больно-то расщедрился. Выделил на Москву всего двадцать миллионов, тогда как, по самым скромным подсчетам, требуется полмиллиарда, а то и целый миллиард. О чем ты изволишь просить?

— Я построил Петровский всего за сто тридцать тысяч рублей… — робко начал тот, но Федор Васильевич его перебил:

— Когда это было? В восьмидесятом году? Нынче лес дороже втрое против довоенного. О прочем уж не говорю!

— Господи! — всплеснул руками Медокс. — Что же мне делать? Где взять денег?

— Сейчас никто не даст, — покачал головой граф. — Погоди немного, дай Москве отстроиться.

— Мне уже шестьдесят шесть, — сообщил упавшим голосом антрепренер. — Как долго еще ждать? Я хотел выстроить новый театр и помереть со спокойной душой.

— Ну, рано еще себя хоронить, — подбодрил его Ростопчин. — Увидишь еще свой ненаглядный Петровский во всей красе.

Михаил Егорович подошел к окну, побарабанил пальцами по стеклу и вдруг, сменив грустный тон на вдохновенный, заговорил:

— А может, и к лучшему, что прежнего Петровского больше никогда не будет. Вместо него я вижу Большой оперный дом. — В его темных глазах загорелись огоньки. — Не стоило мне строить парадное крыльцо с выходом на Петровку. Каретам негде развернуться, да и вообще тесновато и грязненько. Парадное крыльцо театра должно выходить на эту площадь, никак иначе.

— На какую площадь? — удивился губернатор. На миг ему показалось, что он имеет дело с безумцем, утратившим здравый смысл среди семейных и финансовых неурядиц.

— Да на эту же! — Медокс снова ударил пальцами по стеклу.

В окне стоял густой туман, поднимавшийся от серой, непролазной топи с островками почерневшего снега. Болото простиралось до самой речки Неглинки, вонючей, загрязненной вековыми стоками большого города.

— Опомнись, дружище, ведь там болото, — фыркнул Ростопчин. — Всегда было болото и всегда будет.

— Ерунда, — отмахнулся знаменитый механик, бывший преподаватель математики и физики. — Неглинку надо замуровать в трубу, и тогда болото высохнет. Я уже все подсчитал и вычертил, даже показал кое-кому чертежи. Здесь, перед театром, должна быть площадь! На ней надо разбить клумбы и фонтаны, как в Петергофе…

Михаил Егорович продолжал расписывать свой проект, но губернатор его уже не слушал. Ему вдруг привиделась незнакомая площадь с фонтанами и толпа людей. Люди что-то возбужденно обсуждали и указывали пальцами в сторону фонтана. Он шел туда, а толпа покорно расступалась, расчищая ему дорогу. Наконец он увидел то, что было предметом общего ужаса и любопытства. В фонтане лежал человек, вернее, то, что от него осталось. Вместо лица у человека был кусок отбитого мяса, без глаз, без носа и рта.

Федор Васильевич с трудом стряхнул с себя наваждение. В последние дни купеческий сын Верещагин являлся ему в самые неподходящие моменты.

— Идея замечательная, — холодно похвалил он Медокса, — да только тут и тремя миллионами не обойдешься.

Старик будто проснулся, отрезвленный его голосом. Он тихо, несмело проговорил:

— Я знаю, что не доживу до того дня… Но вы должны мне пообещать, что все будет именно так, как я задумал…

— Ничего я не могу обещать, — раздраженно перебил граф, — потому что завтра меня погонят из Москвы взашей, и поминай как звали! Идемте-ка лучше к нашим дамам!

Когда садились за стол, неожиданно прибыл еще один гость — князь Белозерский, с которым Медокс едва был знаком. Илья Романович в последний момент решил принять приглашение опального антрепренера и отобедать у него, чтобы лишний раз напомнить Москве о своей фальшивой племяннице-авантюристке.

Он был крайне разочарован отсутствием гостей, зато его сын Борисушка несказанно обрадовался новой встрече с Лизой Ростопчиной. Детей усадили за отдельный стол, и они никак не могли наговориться, игнорируя замечательные блюда, которые присылал из кухни повар-француз, нанятый по случаю обеда в лучшем московском ресторане.

— Послушайте, князь, — обратился к Белозерскому губернатор, — кажется, вы уже полностью восстановили особняк Мещерских?

— Остались незначительные переделки, так, пара пустяков. — Илья Романович пошевелил в воздухе пальцами, будто сыграл октаву на невидимом клавесине. Боясь прослыть невежей, он никогда бы не признался Ростопчину, что собирается продать огромную библиотеку Мещерских и завести собственных дураков и дур, поместив их в перестроенный библиотечный флигель. Такими уловками он пытался утихомирить в себе тягу к картежной игре.

— Тогда почему бы вам не выделить часть средств нашему уважаемому Михаилу Егоровичу на постройку театра? — Граф незаметно подмигнул Медоксу.

— Да я бы с удовольствием! — ничуть не смутившись, воскликнул Белозерский. В последнее время к нему, новоявленному богачу, часто обращались с подобными просьбами. — Но разве я хозяин собственным деньгам?

— Как это изволите понимать? — строго спросил граф, уловив в словах князя некую издевку.

— На моем сундуке с деньгами, аки Цербер, восседает поляк Летуновский, — пояснил Илья Романович, — и блюдет каждую копеечку.

— Прогоните ростовщика — и дело с концом, — пожал плечами Федор Васильевич.

— Нет, дорогой мой граф, — погрозил ему пальцем Белозерский, — шутить изволите? Уж я-то себя знаю. Как только Летуновский слезет с моего сундука, я спущу денежки за неделю, а то и в три дня: на тиятры, на картишки, на… — Он откашлялся, покосившись на дам. — Водится за мной грешок, увлекаюсь. Пока все до дна не выскребу — не остановлюсь. Отцовское наследство за год профукал, — начал загибать пальцы князь, — приданое жены пошло в уплату картежного долга…

— Как говорится, и кашку слопал, и чашку об пол! — рассмеялся граф, снова подмигнув Медоксу. — Ай да князюшка! Каков транжира!

Старик ответил ему грустной кроткой улыбкой.

Ростопчин и не ждал щедрот от Белозерского, он только лишний раз хотел доказать Медоксу, что денег на постройку театра сейчас никто не даст. Даже те, кто не сильно пострадал от пожара, все равно придержат свой капитал, ожидая новых бедствий, которые в любой момент могут на них обрушиться. Пока жив корсиканец, пока бродит он со своей разрушительной армией по Европе, никто не может гарантировать спокойствия и благоденствия.

В это время за детским столом шла не менее оживленная беседа. Сын князя по обыкновению был превосходно одет. Его золотистый бархатный фрак, туго натянутые панталоны, галстух «фантази» и лаковые туфли были достойны завсегдатая парижских бульваров. Это роскошество даже смущало Лизу, которая вечно донашивала старомодные, почти уродливые платья сестер. Богобоязненная Екатерина Петровна требовала, чтобы ее дочери носили темные платья с длинными рукавами и лифом, закрытым до самой шеи. Лиза в своем наряде напоминала маленькую сиротку-послушницу при женском монастыре.

— Вы больше не пишете стихов? — потупив взор, спросила она. По всей видимости, ей весьма польстили Борисушкины стихи на бонбоньерке, поднесенные несколько недель назад на вечере у Ростопчиных.

— Я сейчас пишу трагедию, — с важным видом сказал Борис, но тут же честно сознался: — Правда, у меня плохо получается. Брат смеется над моими стихами.

— У вас есть брат? — удивилась Лиза. — Вы ни разу не говорили о нем. Он старше вас?

— Младше.

— Он, вероятно, еще ничего не смыслит в стихах, — махнула она рукой, одарив мальчика светлой улыбкой.

— Увы, Глеб очень умен, — со вздохом возразил Борисушка и, убедившись, что отец не слушает их разговора, шепотом добавил: — Он читает книги на четырех языках.

— Не может этого быть, — не поверила девочка и, перейдя тоже на шепот, спросила: — А почему вы заговорили тише?

— Это тайна Глеба…

— Тайна? — широко раскрыла глаза Лиза. — И вы мне так просто выдали тайну брата?

— Это вышло само собой, — со стоном произнес он, сразу вспомнив все наставления Евлампии по поводу невоздержанности своего языка. Ему сделалось до того стыдно, что он едва не разревелся.

— Я тоже не умею хранить чужих тайн, — легко призналась Лиза и захихикала.

— Это правда? — У него сразу отлегло от сердца.

— Софьюшка частенько меня за это журит… Да бог с ними, с этими тайнами, — сделала она театральный жест, который выдал в ней юную кокетку. — О чем же, если это тоже не секрет, будет ваша трагедия?

— О любви… — Лицо Борисушки преступно зарделось.

— О любви к… девушке? — взволнованно уточнила Лиза, и щеки ее покрылись столь же красноречивым румянцем.

— О любви к… одной девушке, — едва шевеля губами, произнес маленький ловелас и, спохватившись, добавил: — И о любви к животным.

Лиза снова захихикала и сделала неожиданное признание:

— А я не всех животных люблю. У маменьки живет злой и противный попугай Потап. Он только и знает, что целыми днями себя нахваливает: «Потап Потапович Потапов — молодец!» А еще любит задирать всем юбки и кусать за икры. Ужасно больно!

Екатерина Петровна за все время обеда не произнесла ни слова и по-прежнему сидела с каменным лицом. Во-первых, она с равной неприязнью относилась к Медоксу и к Белозерскому, а во-вторых, беседа велась исключительно по-русски, а это она считала плебейством. К тому же Екатерина Петровна далеко не все понимала.

— Дорогая графиня, — наконец обратился к ней по-французски Медокс, — я приготовил для вас небольшой подарок.

Старику было хорошо известно, что, кроме религии, у графини есть еще одно страстное увлечение — птицы, и в особенности попугаи. В гостиной дома на Лубянке висел небольшой портрет юной Екатерины Петровны, сделанный каким-то заезжим австрийцем. Довольно миловидная девушка в ярко-красной шали держала на кончике пальца вытянутой руки зеленого попугая. Картина не отличалась высокими художественными достоинствами, но живописец умело польстил модели, и потому ее выставляли напоказ как свидетельство того, что некогда хозяйка дома была почти хороша собой. Сама она, к слову, была к своей внешности абсолютно равнодушна, полагая, что христианке иное отношение и не подобает, и картину не любила. «Вот маменька в юности не избегала красного цвета, — заметила как-то, глядя на этот портрет, модница Натали, — а нас заставляет рядиться в черные и серые тряпки. Ее попугаям дозволено больше, чем нам, ее дочерям!» Граф, помня о давнем увлечении супруги птицами, каждый год дарил ей на именины какую-нибудь экзотическую пернатую редкость. В доме была целая комната в виде клетки. Там жили птицы со всех концов света, от банальных канареек до редкостных колибри. Однако подлинными любимцами графини были все-таки попугаи. Избалованные хозяйкой, они беспрепятственно летали и разгуливали по всему дому, издевались над прислугой и домочадцами, доводя их порой до бешенства.

— Вот, примите от всего сердца. — Медокс снял с подоконника небольшую клетку, накрытую зеленым бархатом, и передал ее Екатерине Петровне.

Графиня приподняла покрывало и увидела парочку дремлющих неразлучников. Попугайчики сначала часто заморгали от света, а потом начали перебирать лапками на жердочке и низко кланяться, будто приветствуя новую хозяйку.

— До войны у меня жила парочка неразлучников, — никак не проявив радости, сообщила Екатерина Петровна, — но они не смогли перенести дороги. Я тогда многих птиц потеряла…

— Вот и восстановите потихоньку коллекцию, — произнес с заискивающей улыбкой Медокс.

Графиня, до этого не смотревшая ему в глаза и говорившая как бы сама с собой, наградила старика колючим взглядом и выдавила светскую улыбку:

— Не знала, что вы любите птиц.

— Ну как же, матушка, — обрадовался и такому знаку внимания старик, — люблю, как не любить? Вот хоть взять часы, изготовленные мною. На них всегда есть место для пташек небесных… — Он указал на часы с позолотой, стоявшие на комоде. Их корпус был выполнен в виде готического замка, на крыше которого располагалось гнездо с аистами.

— Кажется, я видела однажды у антиквария Лухманова, — снисходительно припомнила Екатерина Петровна, — ваши часы с орлицей и орлятами. Каждые полчаса из клюва орлицы падала жемчужина, прямо в раскрытый зев орленка.

— Верно, матушка, это был «Храм славы». Я его делал тринадцать лет для самой императрицы Екатерины, но, увы, не дожила, голубушка. Царство ей небесное. — Медокс перекрестился на православный манер, что не ускользнуло от придирчивого взора Екатерины Петровны, поразив ее в самое сердце.

«Фокусник проклятый! — воскликнула она про себя. — Все играет с Богом, хотя уже пора подумать о душе…» Вероисповедание Михаила Егоровича, так же, как и его национальность, для многих оставалось загадкой. Был ли он выкрестом из иудеев, протестантом с рождения или, живя столько лет в России, принял православие — неизвестно. Во всяком случае, в церкви его никто никогда не видел. А вот в молодости Михаил Егорович подвизался в роли фокусника и эквилибриста на петербургской сцене, об этом знали и помнили все.

Он еще долго рассказывал о своих часах, но графиня Ростопчина, решив, что уже оказала слишком большую честь хозяину, перекинувшись с ним парой фраз, его не слушала и слова не произнесла за весь вечер.

Тем временем князь Илья Романович разглагольствовал на тему нынешних законов, которые, на его взгляд, были слишком мягки и нуждались в ужесточении. Подведя итог своим речам, он в крайнем раздражении воскликнул: «Мошенников и прочих авантюристов надобно сразу ссылать в Сибирь на вечную каторгу!» На что граф спокойно, как бы невзначай, сказал:

— Кстати, ваша племянница не доехала до столицы…

— Откуда вам это известно?

Маленькие глазки Белозерского округлились от возбуждения. Он даже не сообразил тотчас отречься от родства, только что навязанного ему губернатором.

— От компаньонки-француженки, которую мы дали в сопровождение вашей родственнице, — невозмутимо пояснил Ростопчин.

— Вы… дали?! И где сейчас эта ваша француженка? — Руки князя начали предательски дрожать. Он вынужден был положить вилку и нож.

— Вернулась с полдороги. Где-то неделю назад. — Федор Васильевич с удовлетворением отметил состояние, в которое поверг Белозерского пустяковым сообщением, и с ухмылкой добавил: — Вам не о чем беспокоиться, дорогой мой князь. Ваше дело решилось в дешевом придорожном трактире на Костромской дороге. Именно там ваша племянница обрела наконец свое счастье.

— Что вы этим хотите сказать?

— Она обвенчалась с неким мелкопоместным дворянином, предложившим ей руку и сердце. Что ж, у каждого свой вкус! — Ростопчин хитро улыбнулся. — Как говорится, кто любит попа, а кто — попадью!

— Обвенчалась с первым встречным? — еще больше удивился Илья Романович, так что глаза его совсем выкатились из орбит. — Не может этого быть! Ваша француженка врет!

— Да уж, прямодушным этот народец никак не назовешь, — сел на любимого конька губернатор, — однако смею вас заверить, все компаньонки в нашем доме тщательно отобраны моей супругой именно по нравственному принципу. Они не посмеют нам лгать.

— Что бы это значило? Взяла вдруг да обвенчалась ни с того ни с сего! — не на шутку озадачился князь, нервно теребя пальцами жиденькие бакенбарды. — А вот что! — Он вдруг воздел палец к небу, и во взгляде его сверкнула молния. — Она нашла себе заступника, чтобы сообща с ним действовать против меня! У этого дворянина наверняка имеются связи в столице, иначе у него и шансов бы не было ею завладеть!

— Да побойтесь Бога, князюшка, — рассмеялся граф и похлопал его по плечу. — Не делайте из мухи слона. Сразу видно, что вы не романтик. Девица попросту влюбилась и в данную минуту вовсю наслаждается идиллией деревенской жизни. Парное молочко, знаете ли, редиска с собственной грядки, курочки-уточки… А вы здесь мечете громы и молнии. Говорю вам, все устроилось к лучшему…

«Все к лучшему! Как же! — повторял про себя Илья Романович всю обратную дорогу, трясясь в карете. — Не такова эта мошенница, она еще не сдалась! Но я смогу ее опередить. Завтра же выезжаю! Любыми правдами и неправдами проберусь в Павловск! А там посмотрим… Но каков губернатор?! Сидел у меня за столом, пил-ел, а после подложил этакую плюху, отправил племянницу в Питер, да еще с компаньонкой, как важную даму! Нет, никому нельзя верить!»

— Папенька, а мы в ближайшее время поедем к Ростопчиным? — решился спросить Борисушка.

— Я вижу, ты окончательно помирился с Лизонькой. — Князь погладил кудрявую головку сына. — Вот и молодец, голубчик. Она знатного рода, родители ее весьма и весьма богаты, надобно с нею дружить.

— Я вовсе не потому с ней дружу, — нахмурился Борис.

— Лизонька тебе нравится больше, чем Катенька Обольянинова? — проницательно спросил отец.

— Еще бы! — ничуть не смутившись, ответил мальчуган и страстно добавил: — Лиза красивее всех девочек на свете!

— Только вот что, дружочек, придется тебе покамест наслаждаться обществом Катюши Обольяниновой, потому что завтра мы отбываем в Петербург. И попробуй-ка для нее тоже сочинить стишок… Девочки это любят.

Борисушка не ответил. Он отвернулся к окну, и слезы брызнули из глаз, как он их ни удерживал. Если бы его спросили, отчего он плачет, мальчик вряд ли сумел бы точно ответить. Он не хотел так скоро расставаться с Лизой, и ему было обидно, что отец не воспринимает всерьез его поэзию.

По прибытии домой князь велел немедля закладывать карету, объявив домочадцам и прислуге, что на рассвете отбывает вместе с сыном в Петербург.

Графиня Екатерина Петровна пилила супруга всю обратную дорогу, попрекая его нелепым обедом у нелепых людей, и под конец обращалась к мужу уже на «ты». Это означало у нее крайнюю степень недовольства и раздражения. Они уже подъезжали к дому на Лубянке, а граф все еще не произнес ни слова в свое оправдание. Зачем он поехал к Медоксу? А зачем нужно было в свое время обвинять в непочтении к великому князю Павлу знатных вельмож, ссориться с ними, доводить до дуэли? Зачем нужно было сидеть у постели умирающего опального Суворова, проливая над ним слезы, и навлечь тем самым на себя гнев императора Павла? Зачем?.. Он мог бы сказать супруге, что его долгом было навестить старого приятеля, презираемого и отвергнутого всеми, но вместо того он обратился к дочери:

— Понравились тебе часы, Лизонька?

— Еще как понравились! — подыграла ему маленькая плутовка. — Особенно те, которые играли менуэт, и барышни с кавалерами начинали плясать…

Графиня сразу по приезде домой уединилась в своей комнате и велела, чтобы ее никто не беспокоил. В такие минуты даже любимица Софья не решалась входить к матери.

«Этот английский жид вздумал дарить мне подарки, — кипела она от злости, — да еще крестится напоказ, изверг!» Безусловно, последнее обстоятельство больше всего задевало Екатерину Петровну, которая уже несколько лет была тайной ревностной католичкой. Если Медокс действительно принял православие, он сделался вероотступником относительно своей прежней религии, и то, что она в данных обстоятельствах уподоблялась ненавистному иноверцу, до судорог злило графиню. Ей мерещился в этом совпадении некий издевательский смысл.

Помимо попугаев и других заморских птичек был у графини особенный любимец. Прошлым летом на прогулке в Воронове она подобрала коршуна с подбитым крылом. Екатерина Петровна сама его выхаживала, лечила, и он сделался ручным, хотя никого, кроме графини, не признавал. Коршун жил в отдельной клетке и питался живыми мышами и крысятами, которые закупались специально для него у сидельца из бакалейной лавки, где повар Ростопчиных делал закупки. Хитрый приказчик разом достигал двух целей: уменьшал поголовье грызунов, которых на складе с мукой, крупами и сахаром водилось множество, и получал недурной приработок.

Екатерина Петровна вошла с подарком Медокса в комнату, где жил коршун, ловкой, опытной рукой достала из клетки неразлучников и запустила их к своему любимцу.

— Какой у тебя сегодня замечательный ужин, милый мой Августин, — ласково обратилась она к коршуну. Графиня называла хищника по имени, только когда оставалась с ним наедине. Никто в доме не должен был знать, что она назвала его в честь митрополита Московского, преподобного Августина.

При виде коршуна попугайчики забились в угол клетки, прижались друг к другу и задрожали мелкой дрожью, издавая жалобный свист. Сердце графини не смягчилось. Она с холодным наслаждением наблюдала, как Августин разнес несчастным птичкам черепа и принялся жадно выклевывать из них мозг. Это стало хоть какой-то компенсацией за неудачный обед и испорченный день.

В этой же комнате стоял потайной шкаф с выдвижным алтарем. Здесь отцы-иезуиты совершали тайные обряды, в которых, кроме графини, участвовала еще и Софья. Екатерина Петровна очень надеялась, что в скором времени к ним присоединятся Лиза и тот, чье крохотное сердечко сейчас бьется в ее чреве. Она открыла шкаф, встала на колени перед распятием и, сложив на груди ладони, вознесла молитвы Всевышнему. В ее латынь то и дело вплетался довольный клекот сытого Августина, который пытался обратить на себя внимание любимой хозяйки.

В это время граф Федор сидел в кресле у камина, опустошенный и раздавленный. Он впился взглядом в уродливых чеканных химер, скопированных мастером-французом с фасада Нотр-Дам де Пари. Но губернатор не видел их дьявольских ухмылок. В руке он держал срочную депешу, в которой сообщалось: «16 апреля сего года, в половине десятого вечера, в городе Бунцлау скончался светлейший князь Михаил Илларионович Голенищев-Кутузов-Смоленский…»

Глава пятая

Торговка табаком теряет брата и находит новую служанку. — Всегда ли посуда бьется к счастью? — Савельев встречает человека, готового на все…

Афанасий был настолько поглощен делами Елены, что ни разу не удосужился поинтересоваться у сестры, чем она, собственно, торгует. Табачная лавка, что находилась внизу, никаких подозрений у него не вызвала, и с Зинаидой он ее не связал. Но уже на следующее утро, оглядевшись и заметив, куда так часто исчезает сестра, он уяснил себе, что лавка внизу принадлежит именно ей. Прозрение было ослепительным.

«Как же я, дурак, сразу-то не догадался?! — стукнул он себя кулаком по лбу. — Она перекрестилась! Отступила от веры!»

Предать веру он считал самым страшным грехом, хуже грабежа или убийства. Ни секунды не раздумывая, парень схватил нож и побежал вниз.

Зинаида скучала за прилавком в ожидании покупателей, перетирая суконкой весы, когда ворвался Афанасий. По его звериному оскалу молодая женщина сразу все угадала, а увидев нож, поняла, что пришло время для объяснений.

— Погоди, — заговорила она делано спокойным тоном, — я сейчас тебе кое-что расскажу…

— Не желаю ничего слушать! — взревел тот. — Я за нашу веру кандалы надел, муки принял, а ты, ты, паскуда… Лучше тебе издохнуть прямо здесь, среди табака поганого!

Зинаида помнила, что у брата слово с делом не расходятся. Она не стала тратить время на уговоры, а резко выдвинула ящик стола, где лежала выручка. Там, в глубине, женщина прятала нож, который сослужил ей службу на похоронах мужа.

— Только подойди ко мне! Попробуй! — взмахнула она заточенным хлеборезом. — Живо выпущу кишки!

Но Афанасий не был похож на рыхлых василеостровских лавочников, которых ей удалось напугать на кладбище. Он сделал шаг к прилавку, перехватил руку сестры и сжал ее так безжалостно, что пальцы Зинаиды онемели и нож выпал, криво воткнувшись в столешницу. Зинаида взвизгнула, оглушив своего противника, и, воспользовавшись его секундным замешательством, вырвалась и бросилась в подсобное помещение. Оттуда было два выхода. Черная лестница вела наверх, в кухню, а дверь — на задний двор-колодец, вечно темный и сырой. Мгновенно сообразив, что со двора ей деться некуда, там ее ждет неминуемая смерть среди мусорных ящиков и вонючих зеленых луж, женщина побежала наверх. Она звала Хавронью, но та не откликалась. «Дрыхнет, проклятая, в своем чулане, бревно-бревном!»

Из кухни, опасаясь там задерживаться, Зинаида молнией кинулась в гостиную. Она помнила, что дверь этой комнаты, которой вообще пользовались редко, запирается на маленькую задвижку. Ее некогда приделал Евсевий неизвестно от каких воров. Захлопнув за собой дверь в гостиную, женщина перевела дыхание. Дальше бежать было некуда. С задвижкой брат справится в пять секунд, ему ничего не стоит вышибить дверь. Она уже решилась выскочить в окно, когда вдруг услышала слабый бесцветный голос:

— Что случилось?

Зинаида совсем забыла про больную гостью, лежавшую на диване в гостиной. Та между тем поднялась на локте и смотрела на нее расширенными от страдания глазами. Елена была похожа на собственный призрак.

— Брат хочет меня убить, — успела вымолвить дрожащим голосом Зинаида.

Тут же раздался страшный близкий рык Афанасия:

— Открывай, подлая!

Затем последовал сокрушительный удар в дверь. Треснула какая-то доска. Зинаида коротко взвыла и бросилась к окну. Она дергала замазанную на зиму вторую раму, но Хавронья недаром ела свой хлеб. Прошлой осенью она не пожалела ни трудов, ни замазки, и рама стояла намертво. Ее можно было снять только с помощью ножа, да и то после долгих стараний.

— Открывай, ну же! — снова закричал Афанасий.

Зинаида заметалась по комнате, как сухой лист, подхваченный ветром, без конца повторяя:

— Он убьет меня! Убьет!

Ее решительный находчивый ум внезапно спасовал перед лицом неминуемой лютой смерти. Как смело она повела себя во время похорон мужа, в одиночку выступив против собрания единоверцев! Но тогда Зинаида не испытывала и сотой доли того страха, который сейчас парализовал ее волю. Она знала цену тогдашним своим врагам, презирала их, чувствовала свою правоту, потому и победила. Сейчас же она ничего не могла придумать для своего спасения. Словно по мановению волшебной палочки, лавочница превратилась из дерзкой самодовольной кошки в крохотную трусливую мышь. Страх перед братом настолько затмил ее рассудок, что она не заметила, как Елена встала с дивана и, спотыкаясь от слабости, направилась к двери.

Дверь гостиной отворилась, Афанасий с искаженным лицом занес нож, но вдруг замер. Глаза его расширились от удивления. Он походил на лунатика, который после пробуждения обнаружил себя в незнакомом месте и в невероятной позе. Елена стояла перед ним с каменным выражением лица, расставив руки, закрыв собой дверной проем. В глазах ее не было страха, только немой вопрос. В следующий миг нож звякнул о половицу. Бывший разбойник упал перед графиней на колени и, обливаясь слезами, принялся целовать подол ее платья:

— Прости, сестра! Не хотел тебя пугать. Разума едва не лишился…

Его голос был полон братской, даже ребяческой нежности, глаза смотрели кротко и виновато.

— За что ты рассердился на Зинаиду? — шепотом спросила графиня.

Афанасий покачал головой.

— Знать ее больше не желаю! — мгновенно помрачнев, отрезал он.

Зинаида все это время стояла в углу, помертвев от ужаса. Осознав, что все кончено, женщина осела на пол, закрыла лицо руками и зарыдала.

— Ну, полно, милая, — гладила ее растрепавшиеся косы графиня.

Испытав потрясение, Елена с удивлением почувствовала прилив сил. Неведомая болезнь исчезла так же внезапно, как налетела. Графиня начала отдавать распоряжения, видя, что брат с сестрой не собираются двигаться с места.

— Сядь за стол, успокойся, — приказала она Афанасию. — А ты, Зинаида, ступай, закрой лавку, а то, не дай бог, разворуют товар. Разбуди Хавронью. Пусть ставит самовар…

…Елена отпивала чай большими глотками, с аппетитом доедала остатки пасхального кулича. Брат и сестра молчали и смотрели на нее с удивлением.

— Ну, кажется, мне доктор не понадобится, — нарушила она наконец тягостное молчание и повернулась к понурому Афанасию: — Так почему ты набросился на сестру? Что на тебя вдруг нашло?

— Она предала нашу веру…

— Это правда? — взглянула она на Зинаиду.

— Я шесть лет прожила с чертом, — медленно, выдавливая каждое слово, заговорила та. — Он по утрам и вечерам молился, лбом об пол колотил, колени до синяков простаивал. Днем святее его не было, а ночью этот дьявол измывался надо мной, пытал. Как же, законную жену, известно, хоть убей… Мужу позволяется это! Братья знали все, но похоронили упыря с почестями, а меня смешали с грязью за то, что я голос подняла, молчать не стала. На глазах у Бога муж меня пытал, Бог все видел и допустил… А если не видел, жалоб моих не слышал, значит, он слепой, глухой, или вовсе нет его…

При этих словах Афанасий ударил кулаком по столу и зарычал. Елена накрыла своей маленькой ладошкой его громадный кулак. А Зинаида, все больше смелея, продолжала:

— Я-то давно уже не верю ни в Бога, ни в дьявола. Первый ни на что не годным оказался, второго я сама в гроб вколотила! А лютеранство приняла лишь затем, чтобы мужниным дружкам-торговцам насолить, из-под их воли уйти. Да и торговле пошло на пользу.

При слове «лютеранство» Афанасий застонал и, уронив голову на стол, начал раскачиваться из стороны в сторону. Слова сестры причиняли ему невыносимую боль.

— Десять лет я страдал за веру, ходил в кандалах, добывал уголь в шахте, стоя по пояс в ледяной воде, бежал не раз, меня ловили, секли до полусмерти, и все начиналось сызнова… Кабы не вера моя, разве я выжил бы?!

— У каждого своя дорога, — возразила Зинаида уже совершенно хладнокровно. — Во мне больше нет веры, стало быть, ничего я не предавала. Да и ты мне, братец, не указ.

— А ты мне больше не сестра, — отрезал тот, — живи, как знаешь.

— Почему тогда ты меня считаешь сестрой? — вмешалась Елена. — Ведь я православная.

— Ты — другое дело, — мотнул головой Афанасий, — а она вероотступница, значит, не будет ей прощения ни на том свете, ни на этом… Пусть живет, коли Бога не боится. А я с ней под одной крышей глотка воды больше не выпью!

В тот же день, ближе к вечеру, Зинаида наняла для брата крохотный деревянный флигель в три комнаты, рядом с гаванью. Хоть цены в Петербурге подскочили почти в два раза по сравнению с довоенными, Зинаида сговорилась с хозяйкой, что Афанасий будет платить всего по пяти рублей в месяц за постой, и внесла аванс за два месяца вперед. Она никогда прежде не бывала в этом районе острова и была поражена огромным количеством девиц легкого нрава, бродивших по деревянным тротуарам и поджидавших моряков. Она даже усомнилась, согласится ли брат селиться в столь злачном месте, но, подумав немного, решила, что выбора у него все равно нет. «Пусть этот святоша проклятый умерщвляет плоть среди гулящих девок! Поглядим еще, каково ему придется… Тоже, чай, живой человек! Повертится, как уж на горячей сковородке!» Всю обратную дорогу Зинаида тихонько похихикивала в кулачок. В то же время в ее уме, привычном к торгашеским расчетам, роились и более меркантильные мысли. Она быстро прикинула, что любая из этих баснословно дешевых портовых красавиц, берущая с клиента по десять — пятнадцать копеек, за ночь легко может заработать примерно пятьдесят — шестьдесят копеек, а при удаче и рубль! Флигель в три комнаты обошелся всего в пятерку. То есть, если бы его снимала девица, пять-десять дней она бы работала, чтобы расплатиться с хозяйкой, а остальную часть месяца — на себя. Но какой расчет платить за весь флигель, если при ее ремесле довольно одной комнаты? «А вот если бы в трех комнатах этого флигелька поселить трех девиц… Тогда с каждой в месяц за аренду приходилось бы рубля по два. Совсем пустяк! И вырабатывала бы каждая сверх того рублей по двадцати в месяц, а в год — двести сорок! Умножаем на три… Это же семьсот рублей с лишним!..» Полученная сумма ее потрясла и озадачила. Лавка никогда не давала такой сказочной прибыли! «Правду говорил муж-покойник, самый большой навар идет со всякой дряни!» Зинаида в сердцах сплюнула, как всегда, поминая супруга, и бросила бессмысленные расчеты.

На душе было легко. Тайна раскрылась, а она цела и невредима. Афанасий ее проклял, так это пустяки. Жила все эти годы без брата, считая его погибшим, проживет и дальше. Никакой любви она к нему не испытывает. «Евсевий, старый хрыч, забил меня до того, что я и сердца лишилась», — с грустью думала женщина, уже подходя к своему дому.

— Тетенька, подайте Христа ради, — вдруг услышала она за спиной слабый детский голос.

Обернувшись, Зинаида увидела на краю панели девочку лет тринадцати. Высокая для своих лет, но жалостно худая, та была невероятно грязна, будто спала на улице. Ее чахлое востроносое лицо посинело от холода, красные руки по локоть высовывались из рукавов рваной кофты. Вместо юбки висели какие-то мокрые клочья, едва доходившие до костлявых колен. Ноги были босы.

— Подайте, — повторила девочка, робко подступая к остановившейся лавочнице. — Я три дня не ела.

— Да ты уж большая, — с сомнением проговорила Зинаида, хотя ее рука невольно опустилась в карман платья, нашаривая мелочь. — Почему попрошайничаешь? Могла бы работать.

— Я просилась. — Девочка следила за рукой Зинаиды таким голодным безнадежным взглядом, что у той сжалось сердце. — Не берут. Слабосильная, говорят. Одна кухарка обещала грош дать, коли я лохань с помоями на двор вытащу. Я потащила, разлила, так она на меня собаку спустила, та мне всю юбку подрала… А я не слабая, это я после болезни. Только неделю, как встала…

— Где же твои родители? Почему пускают тебя побираться? — Зинаида вытащила руку из кармана, так и не зацепив ни гроша. В ее голове мало-помалу созревал некий план.

— Мамка на прошлой неделе от горячки померла, а батюшка на Бородинском поле… Лежит неведомо где… — Не договорив, девочка закрыла грязными ладонями лицо. Ее плечи содрогнулись.

— Ну а живешь у кого?

— Живу на улице, — призналась сирота, — квартирная хозяйка меня тут же погнала взашей, как мамку схоронили… Наш угол уж сдали, а там и одеяло было на вате, и мамкин тулупчик. Все забрали за долги…

Тусклый осипший голос ребенка звучал все слабее. Ее ссутуленная оборванная фигурка рисовалась на фоне серой оштукатуренной стены грязным пятном. С гавани наползал желтоватый едкий туман, заполнявший линии Васильевского острова, превращавший людей в тени, лошадей — в диковинных зверей. Было не так холодно, как промозгло, весенний воздух пах больницей и гниющими отбросами. По случаю вечернего времени на улице стало многолюдно. Прохожие сновали по деревянному тротуару, то и дело толкая задумавшуюся лавочницу и вновь прижавшуюся к стене девочку. Из открытого на углу трактира раздавались стонущие звуки фисгармонии и пьяный хохот многих голосов. Мимо шмыгнула уличная женщина в рваном платье, но с яркими перьями на капоре и со зловеще нарумяненными щеками. Она направлялась в сторону гавани. При виде ее Зинаида опомнилась и протянула руку ребенку:

— Подойди-ка… Покажись лучше!

Зинаида давно мечтала взять себе в лавку помощницу. Тогда ей можно было бы ненадолго отлучаться, и потом, это подчеркнуло бы ее статус хозяйки. Хавронья на эту роль не годилась, была глупа и слишком уродлива. И вот Провидение посылало лавочнице сироту, которой можно даже не платить. Она будет с радостью работать за ломоть хлеба.

— Как тебя звать? — спросила Зинаида, вглядываясь в чахлое лицо девочки.

— Маша… — Девочка смотрела на нее со жгучей надеждой.

— Ну что, Маша, идем ко мне.

Она отвела нищенку на кухню и приказала Хавронье накормить ее остатками от обеда. Молча передала брату бумажку, на которой нетвердой рукой квартирной хозяйки был накарябан его новый адрес. Афанасий тотчас начал собирать пожитки и, наскоро связав узел, не прощаясь, покинул дом сестры. К своему удивлению, Зинаида нигде не обнаружила юной графини, которая, по уговору, должна была остаться под ее кровом. Впрочем, это обстоятельство занимало ее недолго. Весь вечер она была занята отмыванием своей новой подопечной. Хавронья ставила в печь один чугун с водой за другим, рылась в сундуках в поисках старых вещей, которые сгодились бы сироте, и дивилась про себя неслыханному мягкосердечию своей хозяйки.

Князь Павел Васильевич Головин, дальний родственник Шуваловых, хоть и не был предупрежден о приезде Евгения в Петербург, несказанно обрадовался гостю и порывисто расцеловал графа в обе щеки.

— Как же так, Эжен, — восклицал он, — послал бы письмецо с дороги, я бы тебе устроил царскую встречу…

— Ведь я доехал с оказией, Поль, — оправдывался Евгений, — с почтовыми лошадьми нынче беда. Я бы все равно явился прежде своего письма.

Князю Павлу недавно исполнилось тридцать пять лет. В свете его знали как весельчака и записного остряка, и он старательно поддерживал эту репутацию. Женившись, князь несколько остепенился, но никто не верил, что надолго. Внешность его была выдающейся, он обращал на себя внимание, едва войдя в любую гостиную. Бледное продолговатое лицо, выразительное, как у актера, жгучие темные глаза, смотревшие на женщин с лаской, а на мужчин с насмешкой, пышные черные усы на венгерский манер — все в нем было оригинально, неотразимо. Он одевался как английский денди и слыл большим оригиналом, также в английском духе. От него не ускользало ни одно модное новшество, будь то фасон сюртука, красивая актриса или книга. Следя за модой, князь в то же время, сам был ее законодателем. При этом он слыл образованным человеком. Учился за границей, знал несколько языков, цитировал наизусть Вольтера и Дидро. Живя в Англии, водил знакомство с Вордсвортом, бывал в гостях у Роберта Саути. Каждый из них посвятил князю по небольшому стишку. Как-то, в приватной беседе с Вальтером Скоттом, Головин кстати употребил пословицу на шотландском языке, после чего знаменитый писатель проникся к нему самыми дружескими чувствами и поддерживал с ним многолетнюю переписку. Павел Васильевич высказывал мнения, с которыми считались, и пускал в свет остроты, которые повторяли. Всюду он был вхож, всеми любим. Только графиня Прасковья Игнатьевна Шувалова недолюбливала родственника. «Слишком прыток!» — говаривала она, делая брезгливую мину. В былые времена графиня всячески оберегала сына от сношений с троюродным братцем.

— Дорогой мой, будь любезен, объясни мне одну странность, — обратился хозяин к Евгению, когда они сели завтракать. Завтрак получился слишком ранним, поэтому решили не беспокоить княгиню.

— Ты хочешь знать, зачем я пустился в путь в такое время, когда надобно лежать на печи да жевать куличи? — догадался тот.

— Я не любитель куличей, — признался князь Павел, — и то, что ты предпринял путешествие в разгар пасхальных гуляний, меня не шокирует. Но состояние дорог, распутица, нехватка лошадей… ты ведь не мог об этом не знать. Значит, тебя вынудили на то чрезвычайные обстоятельства, — сделал вывод он.

— Да, Поль, все именно так…

Они перешли в кабинет князя, и Павел Васильевич задымил индийской сандаловой трубкой, привезенной из Англии. Евгений удовольствовался простой пахитоской. Он выложил троюродному брату все, от начала и до конца, не утаив ссоры с матерью, которая могла лишить его наследства.

— Ты потерял голову, Эжен, — подытожил князь, скрываясь в клубах сладковатого дыма, — и все из чувства вины перед бывшей невестой. А любишь ли ты ее до такой степени, чтобы пожертвовать всем?

Он задал самый главный вопрос, которым Евгений мучился в последние дни.

— Люблю, — твердо ответил молодой граф. — Я это вдруг понял, когда ее потерял.

— Так часто бывает, дорогой мой. Но бывает и по-другому. Мужчина наконец обретает любимую женщину, о которой мечтал, они соединяются… И вдруг он понимает, что чувства к ней куда-то улетучились. Эдакая алхимия, понимаешь ли… Сочетаются два пылающих сердца, и вдруг, в момент наивысшего единения, одно из них вдруг распадается в прах… А любовь улетает в виде аморфного облака…

— Я слишком уверен в своих чувствах, чтобы за них опасаться.

Князь кивнул и замолчал, откинув голову на спинку кресла. Он о чем-то сосредоточенно думал, не выпуская изо рта трубки, и выдувал белые колечки дыма из-под пышных усов. Евгений также молча пыхтел пахитоской и рассматривал корешки английских книг в шкафу.

— Кажется, я знаю, у кого остановилась твоя невеста, — выпалил вдруг князь.

— Откуда, Поль, ты можешь это знать? — не поверил Евгений.

— А вот послушай! — Тот отложил в сторону трубку. — Ты сказал, что Елену сопроводил нужной бумагой губернатор Ростопчин. Вероятнее всего, он же вручил ей письмо к кому-нибудь из своих родственников. У самого Ростопчина родни нет. Единственный брат погиб в морском бою со шведами. Зато у его супруги в Петербурге живет тетка, весьма заметная фигура в свете. Это графиня Анна Степановна Протасова, бывшая фрейлина императрицы Екатерины.

— Ты ее знаешь? — живо заинтересовался молодой граф.

— Еще бы мне ее не знать, — фыркнул Головин, — на днях она у меня спрашивала совета насчет лондонских докторов.

— Графиня больна?

— Ослепла старушка, — со вздохом сказал Павел, — совсем ничего не видит, но тщательно сие скрывает. Мне доверилась под строжайшим секретом, хотя все давно уже догадались о ее недуге.

— А что доктора? — из вежливости спросил Евгений.

— А ничего. Я встречал ее и в Лондоне, и в Париже, и в Карлсбаде на водах. Мировые светила бессильны ей помочь. Но Анна Степановна упорная дама. Как только война закончится, она снова поедет за границу, в Вену, в Цюрих, в Берлин. У нее уже намечен маршрут, заготовлен список знаменитых докторов.

— Думаешь, она согласилась помочь Елене?

— Ну, Протасова сейчас никуда не выезжает, тем более не бывает при дворе, — усмехнулся князь. — Она ни за что не появится в Павловске в своем нынешнем состоянии, чтобы не дать повода к сплетням Нелидовой и прочим старухам-фрейлинам. Однако графиня вполне способна свести твою невесту с кем-нибудь из приближенных к императрице.

— Так чего же мы медлим? — вскочил с кресел Евгений. — Надо ехать к ней!

— Погоди, погоди! — замахал на него руками шокированный Павел. — Разве можно без предупреждения заваливаться в гости?! Не записывай на свой счет, — тут же оговорился он, — тебя-то я всегда рад видеть, какие церемонии между родней! Но Анна Степановна нас не примет, мы нанесем ей кровную обиду. — Князь поднялся и подошел к бюро. — Тотчас черкну ей интригующую записку, и завтра, будь уверен, ты будешь представлен этой замечательной старушке.

Не успел он взяться за перо, как дверь открылась, и в комнату вошла княгиня Ольга, жена Головина.

— Ну как же вы надымили, господа! — всплеснула она руками, но, разглядев в клубах дыма Евгения, радостно воскликнула: — Эжен! Вот так сюрприз! Прямо с неба свалились, ей-богу! А мы думали, что вы в Германии.

— Братец отвоевался. — Князь открыл окно, чтобы выпустить дым. — Представь, он был контужен и парализован на обе ноги…

— Боже мой! — княгиня торопливо подошла к Евгению и протянула ему руку. — Бедный мальчик, война вас сильно изменила. Вы так возмужали…

— А вы тоже изменились, кузина! Стали еще краше, — не кривя душой, ответил тот.

Светские любезники часто сравнивали княгиню с античной статуей. Ее царственно высокий рост, греческий профиль и легкая улыбка, постоянно порхавшая на безупречно очерченных губах, в самом деле давали основания для подобных комплиментов. Сегодня взгляд ее серых глаз показался Евгению особенно безмятежным. Казалось, княгиня знала какую-то чрезвычайно приятную тайну, которой ни с кем не спешила делиться.

— Кстати, Эжен, — закрывая створку окна, загадочно произнес князь Павел, — я ведь не сообщил тебе нашу главную новость…

Он подошел к жене сзади и, обняв, скрестил руки у нее на животе. Ольга откинулась к нему на грудь, накрыв его пальцы своими ладонями. Ее лицо светилось счастьем, она смотрела на Евгения с лукавой нежной улыбкой.

— Постойте-ка, ничего не говорите, — погрозил он им пальцем. — Неужели вы ждете ребенка?

Головины уже восемь лет состояли в браке, а детей у них не было. Светские сплетники твердили, что Ольга бесплодна. «Князь Павел в самом деле взял в жены статую! Это не женщина, а кусок мрамора, прекрасный и холодный!»

— Угадал, братец! — засмеялся Павел. Княгиня ответила гостю сияющим взглядом. Супруги искрились от счастья, и Евгений поймал себя на том, что тоже улыбается. На некоторое время он отвлекся от своих мрачных мыслей и полностью отдался заботам и дружеским ласкам этих людей, искренне его любивших. «В самом деле, можно подождать с визитом», — думал он, сопровождая княгиню. Она во что бы то ни стало захотела показать ему комнату, которую уже начали переделывать под роскошную детскую. Ее материнство запоздало, тем больше она торопилась стать матерью. «Я увижу Елену у Протасовой завтра…»

Между тем, если бы Евгений не послушал князя Головина и нанес визит старой графине в первый день своего пребывания в Петербурге, он действительно мог бы столкнуться с Еленой. В тот день девушка чувствовала себя на удивление хорошо. Загадочный недуг отступил, и она с аппетитом съела обед, поданный Хавроньей. Афанасий к столу не вышел, он был мрачнее тучи и прятался где-то в глубине дома. Зинаида ушла искать квартиру. Томясь скукой, девушка бродила по убогой гостиной и думала о письмах, которыми ее сопроводила в дорогу Софья Ростопчина. Они бесследно исчезли в доме Савельева вместе с деньгами, но Елена хорошо помнила, что одно из них было адресовано Анне Степановне Протасовой, бывшей фрейлине и двоюродной бабке Софи. «Было бы замечательно, — думала Елена, — если бы графиня представила меня императрице Марии Федоровне…»

Что она знала об этой семидесятилетней старухе? Анна Степановна приходилась племянницей по матери Григорию Орлову, фавориту Екатерины. Императрица не разлучалась с ней во всех своих путешествиях, питая к Протасовой величайшее доверие. «Знаешь, Ани, как я непостоянна в любви и дружбе, — сказала она как-то в дурном расположении духа. — Не ровен час, и тебя вышвырну вон!» На что фрейлина дерзко ответила: «Вышвыривай, матушка, раз на то твоя прихоть. В ножки не брошусь, не зареву!» Такой ответ пришелся Екатерине по нраву. Вскоре она произвела Анну Степановну в кавалерственные статс-дамы, с правом носить на левом плече ее портрет, осыпанный бриллиантами. Фрейлина оставалась при Екатерине до самой ее смерти. При последующих царствованиях она также не была обделена привилегиями. Император Павел наградил ее орденом Святой Екатерины второй степени, император Александр пожаловал графский титул. Рядом с портретом Екатерины она теперь носила портреты еще двух, ныне здравствующих императриц, за что была прозвана острословами «ходячей картинной галереей».

Елена не была уверена, что графиня примет ее без письма Софьи, но все же решилась нанести этот визит. Ближе к вечеру она старательно причесалась перед мутным зеркалом, оглядела свое траурное платье, уже изрядно поношенное, и велела Хавронье сходить за извозчиком. Адрес она еще по выезде из Москвы затвердила наизусть.

Бывшая фрейлина изнывала от скуки в своем невольном заточении, вызванном болезнью, и возможно, потому тотчас приказала провести к себе нежданную незнакомую гостью. Старуха приняла Елену в большой гостиной, огромной, раззолоченной и неуютной. Когда-то она предназначалась для парадных приемов, теперь же в ней самыми частыми гостями бывали мыши. Малая гостиная, обитая китайским шелком, будто бонбоньерка, предназначалась для близких друзей, и принимать там незнакомку фрейлина не собиралась.

Когда Елена, сопровождаемая стариком лакеем, вошла в холодный полутемный зал, хозяйка восседала в высоком старинном кресле, как на троне, надменно приподняв подбородок. Из-под огромного чепца выбивались каштановые букли парика. Морщинистое лицо было замазано белилами и напудрено, на щеках багровели румяна, над верхней губой красовалась кокетливая мушка. Вероятно, старушка налепила ее туда бессознательно, по старой памяти, так как на языке мушек это был тайный знак: «Хочу поцелуев!» Очки с толстыми линзами, водруженные на горбатый нос графини, отражали дрожащее пламя свечей.

— Что поделать, голубушка, — прямо с очков и начала разговор Протасова, хотя Елена ни о чем ее не спрашивала, — не люблю я эти стекляшки, да вижу только в них, пускай плохонько…

Ее мутные глаза, смотревшие поверх головы гостьи, красноречиво доказывали, что графиня совсем ничего не видит, а очками лишь маскирует слепоту.

— Ты, милочка, не стесняйся, — продолжала Анна Степановна, — рассказывай, зачем пожаловала к старухе, да еще из самой Москвы? Мы ведь и не знакомы даже? Кто тебя ко мне направил?

Девушка объяснила, что воспользовалась советом подруги, а также объяснила, что в дороге у нее украли деньги и письмо Софьи Ростопчиной.

— Ты не денег ли хочешь у меня просить? — нахмурилась старуха. Все свои сбережения и постоянно скудеющие доходы от имений она тратила на модных докторов, годами не выезжая из-за границы. «Так недолго и разориться», — предупреждали ее друзья. Анна Степановна, никогда не слывшая рачительной хозяйкой, предпочитала ужиматься в каждом гроше, чем задать взбучку ворам-управляющим и старостам. В своих поместьях она не показывалась, и что в них доходно, что убыточно, а что попросту разворовано — понять была не в состоянии.

— Деньги мне не нужны, — поспешила успокоить ее Елена.

— А у кого ты здесь остановилась? — неожиданно поинтересовалась Протасова. Это был очень скользкий вопрос, на который девушка не могла ответить правдиво.

— У родственников, — неопределенно протянула она.

— Не у князя ли Платона Мещерского? — воскликнула старуха, неожиданно заерзав в своем кресле.

— Нет, он нам не родня, — огорчила ее Елена. Она никогда раньше не слышала этого имени. — Я остановилась у… дальних родственников со стороны маменьки.

Тут девушка сделала паузу, вспомнив, как Софи отзывалась о своей двоюродной бабке. «Она слывет бессердечной, но изредка и в ней просыпается чувство. Разжалобить ее невозможно, однако если что-то напомнит ей былые времена или людей, к которым она была привязана в молодости, бабушка вдруг становится доброй и готова на любые жертвы!»

— Но я припоминаю… Кажется, папенька был в приятельских отношениях с князем Платоном Мещерским, — соврала она и почувствовала, как лицо ее заливается краской стыда. «Я и впрямь действую как авантюристка!»

— Он бывал у вас в Москве, — удовлетворенно кивнула Протасова. — А я так давно его не видела… Тогда он был еще губернатором Казанским и частенько являлся к нам во дворец. Матушка-императрица его всегда привечала, то орден на шею повесит, то окажет милость и протанцует с ним полонез. Красавец был хоть куда! После он, кажется, стал губернатором Владимирским? — обратилась она с вопросом к Елене, но не получив ответа, добавила: — До Москвы близехонько, вот оттуда-то, очевидно, князь Платон и наезжал в гости к вашему папеньке.

— Да, да, — торопливо подтвердила Елена, — князь приезжал из Владимира и останавливался у нас…

— Давно ли ты его видала, голубушка?

— Перед самой войной. — Елена была в отчаянии, но продолжала лгать.

— Что ж он? Все так же красив, статен? — Протасова сощурила слепые глаза, и Елене стало жутко.

— Ну не то чтобы… — нерешительно произнесла она, — годы берут свое…

— А тебе сколько лет, милочка? — поинтересовалась старуха.

— Шестнадцать…

— Всего шестнадцать? — улыбнулась Анна Степановна и тут же, нахмурившись, строго спросила: — А так бессовестно лгать в твои-то года где научилась? В институте благородных девиц или во французском пансионе?

— Я не лгу, — прошептала Елена, готовая провалиться сквозь землю.

— Князь Платон скончался пятнадцать лет назад, — огорошила ее старуха, — и ты вряд ли могла оценить его красоту. Он никогда не бывал губернатором во Владимире, после Казани был направлен в Вятку. А во Владимире до войны губернаторствовал князь Долгоруков, известный поэт. Стыдно не знать этого, дорогая. Хотя бы изредка заглядывай в адрес-календарь. — Протасова еще выше задрала подбородок, празднуя победу. Глаза ее при этом оставались мутными, безжизненными, как у мертвой.

— Очевидно, я перепутала вашего знакомого с каким-то другим Мещерским, — попыталась оправдаться девушка.

— Не мудрено, — хитро улыбнулась старуха. — Мещерских в России хоть пруд пруди… Так зачем ты ко мне пожаловала?

Елена поняла, что бывшая фрейлина проверяла ее с того момента, когда спросила, у кого она остановилась. Теперь, уличив гостью во лжи, Протасова не поверит ни единому ее слову. И все-таки юная графиня поведала свою историю. «Надо использовать эту возможность, — решила она. — Может быть, мне удастся растопить лед?» Вскоре девушка убедилась в тщетности своих усилий. Не дослушав рассказа до конца, Протасова вдруг возмущенно произнесла, по-куриному вертя головой на тощей шее:

— Ну и дура же ты, милочка! Таких дур еще поискать надо. Приняла бы предложение дядюшки, горя бы не знала. И кто же нынче выходит замуж по любви?

Произнеся отповедь, старуха с трудом поднялась с кресел и позвонила в колокольчик. Тотчас же прибежали тощий долговязый слуга в засаленной ливрее и горничная девка с заспанным плоским лицом и растрепанными волосами. Зная о недуге барыни, они держались до неприличия развязно. Девка зевала, почесывая поясницу, и без стеснения разглядывала поношенное платье гостьи. Лакей с фамильярными ужимками взял бывшую фрейлину под локоток.

— Отведи меня в спальню, Анисим, — слабым голосом приказала ему Анна Степановна, — хочу немного вздремнуть. А ты, Фекла, — обратилась она к девке, — проводи гостью…

— Как же мне быть? — в отчаянии спросила Елена. — Неужели вы не согласитесь помочь? Софи говорила, что…

— Как я тебе помогу, голубушка, — желчно перебила та, — коль ты сама упустила единственную возможность спасения! Если дядюшка не признал в тебе племянницы, а объявил всей Москве, что ты авантюристка, значит, так тому и быть! Ведь он твой самый близкий родственник, кому и знать такие вещи, как не ему…

Лакей повел Протасову к двери, Елена неотступно следовала за ней.

— Но ведь это несправедливо! — ломала руки она. — И потом, ваша внучка Софи Ростопчина признала во мне свою лучшую подругу! Она готова поручиться…

— Да в чем она может поручиться? — снова перебила ее старуха. — Софи еще совсем ребенок…

— Но я ведь не прошу у вас ничего, кроме протекции! — У Елены кружилась голова от волнения. — Вы могли бы представить меня вдовствующей императрице, и тогда бы…

— Я? Тебя? Государыне Марии Федоровне? — возмутилась Протасова. Ее губы искривились от гнева. — Что за бред ты несешь, милочка?! Чтобы я, кавалерственная статс-дама без единого пятна на репутации, поставляла ко двору авантюристок?!

— Вы злая, отвратительная старуха! — вне себя воскликнула девушка. — И слепота — это Божья кара за ваше бессердечие!

Никто никогда не осмеливался так оскорблять кавалерственную статс-даму, и в первую секунду та даже утратила дар речи от изумления. Обретя его вновь, старуха завопила истошным голосом:

— Фекла, хватай мерзавку! Анисим, вяжи ей руки! Бросьте ее в погреб, крысам, крысам!

Служанка бросилась было к Елене, но юная графиня, чьи силы утроились от негодования, отшвырнула от себя раскормленную девку с такой силой, что та, заскользив по паркету, врезалась всем корпусом в старинный поставец. Поставец пошатнулся, его неплотно прикрытые дверцы распахнулись, и с покосившихся полок на пол посыпался саксонский фарфоровый сервиз на двести персон, некогда подаренный фрейлине самой Екатериной. Музыкальный звон бьющегося фарфора перекрывался дикими криками Феклы, живо представившей себе, какое наказание последует за подобную неловкость.

Анна Степановна, сослепу решив, что кричит истязуемая слугами Елена, злорадно приговаривала:

— Так ей и надо, мошеннице! Тумаков, тумаков не жалейте! Надолго запомнит, как порядочных людей обманывать!

Выбежав из дома Протасовой на просторную Гороховую улицу, Елена судорожно огляделась по сторонам и, заметив неподалеку извозчика, дремавшего на козлах дряхлой кареты, бросилась к нему.

— На Васильевский, скорее! — крикнула она.

Тот назвал цену, ударил лошадь кнутом, и они тронулись с места. Юная графиня всю дорогу до Дворцового моста тревожно смотрела в забрызганное грязью окошко, ожидая погони. Ничего подозрительного она не заметила и, когда карета въехала на мост, откинулась на спинку сиденья. «Старая ведьма!» — твердила она про себя. Горло сжимали судороги отчаяния. Люди ее круга не желали иметь с ней дела!

Подъезжая к табачной лавке Зинаиды, Елена увидела на тротуаре знакомую фигуру и велела извозчику остановиться.

— Афанасий! — окликнула она раскольника и бросилась к нему.

— Что-то случилось? — сразу догадался он.

— Нет у меня теперь опоры, кроме тебя… — прошептала Елена. Ноги ее не держали. Афанасий бросил свой узел, подхватил девушку на руки и понес в дом сестры.

Слуга Протасовой Анисим, проделавший весь путь от Гороховой на задке извозчичьей кареты, с неудовольствием наблюдал эту сцену. Бросившись в погоню, он еще в доме сбросил ливрею, чтобы не привлекать внимания, и теперь, оставшись в рубахе, изрядно озяб. Разумеется, своим здоровьем он рисковал не даром. Анисим был малый предприимчивый, из всего умел извлечь доход. Например, пользуясь тем, что барыня сделалась весьма забывчивой, он получал два жалованья в месяц, убеждая Протасову, что в положенный день она ничего ему не платила. «Мог бы получать и втрое, — хвастал он в людской, — да надо же честь знать! Стыдно грабить старушку!» Выслеживая Елену, он также преследовал свою выгоду. Анисим хотел шантажировать девушку тем, что узнал ее адрес. Здоровенный детина, которому вдруг бросилась в объятия незнакомка, испортил ему всю игру. Такой богатырь мог искалечить лакея, просто задев его плечом. Не солоно хлебавши, слуга Протасовой поплелся обратно на Гороховую улицу.

Шесть изб насчитал Дмитрий Савельев в разбойничьей деревне Касьяновке. Правда, считал он не сами избы, а то, что от них осталось — печные трубы и пепелища.

Во время войны, когда Савельев сколотил из своей дворни отряд по борьбе с разбойниками и дезертирами, он делал несколько набегов в Касьянов лес, но с самим Касьянычем столкнулся лишь однажды в придорожном трактире. Дмитрий прекрасно знал, что помещик промышляет разбоем, но зато он был не пришлый, не из дезертиров, а сосед, знакомый с детских лет. Они тогда договорились, что Касьяныч со своими ребятами не тронет ни савельевских крестьян, ни погорельских, а тот, в свою очередь, не сунется со своими молодцами в Касьянов лес. Договор хоть и не был закреплен на бумаге, однако соблюдался обеими сторонами строго.

Перед самым Касьяновым лесом располагалась маленькая деревушка Погорельских, на окраине которой стоял кабак с покосившейся крышей и грязными окнами. Однажды они с Васькой Погорельским прокутили там целую ночь. Васька после был нещадно бит отцом, с приговором: «Не жри водку на глазах у собственных мужиков, не подавай им дурного примера!»

Дмитрий решил расспросить местных крестьян о том, что случилось с Касьянычем и его бандой, а заодно разузнать о Елене. Ведь кто-то да видел, как Цезарь понес ее в этот треклятый лес?!

В кабаке оглушительно воняло сивухой, кислой капустой и луком. Тесная грязная комната была набита мужиками до отказа. Громкие пьяные голоса сливались в единый бесконечный гул. Кабатчик, бритый дядька с пышными усами, сразу узнал барина, и, поклонившись ему, спросил:

— Освободить стол для вашей милости? Это мы мигом…

— Не надо, — остановил его жестом Савельев. — Скажи-ка лучше, — начал он без предисловий, — отчего это вдруг сгорела Касьяновка? И куда подевался хозяин деревни?

При слове «Касьяновка» все вдруг разом умолкли. Слышался только свист закипающего за стойкой пятиведерного самовара, закопченного и помятого.

— Нам-то откуда знать… — нелюбезно пробормотал кабатчик, отведя взгляд в сторону.

— Слушайте, мужики, — обратился Дмитрий к присутствующим, — я вас защищал от Касьяныча и других разбойников, помогите теперь вы мне. Недели три тому назад в Касьянов лес забрела моя… — Он запнулся, но быстро нашелся: — Моя родственница. И с тех пор ее никто не видал.

Все по-прежнему молчали. Самовар попросту выходил из себя и уже начинал плеваться кипятком, грозя распаяться. Наконец в углу раздался одинокий хрипловатый голос:

— Мы, батюшка, и взаправду ничего этого не ведаем.

Невзрачный мужичонка приподнялся с лавки и поклонился барину в ноги. Был он худощав, невелик ростом, косил на оба глаза, отчего его суровое лицо казалось смешным.

— А вот на деревне объявился человек, бежавший из Касьянова плена. Может, он чего знает?

— Был в плену у Касьяныча? — удивился Савельев.

— Был, был. Приполз к нам обгорелый, в кровище весь. Смотреть ажио страх!

— Где он? Ведите меня к нему!

Мужичонка вопросительно посмотрел на соседей по столу. Те единодушно закивали.

— У меня он схоронился, — со вздохом признался косоглазый и добавил с досадой: — Уж и не хвор, кажись, давно оправился, а все на моих харчах проедается… А у меня семья сам-десять… Ребятишек много, а работник я один.

В крестьянской избе, куда мужичонка привел Савельева, было душно и угарно. На печи, заняв лучшее место, возлежал незваный гость из Касьянова леса. При виде вошедших он мигом спрыгнул на пол и расправил широкие плечи. Виду него был самый разбойничий.

— Тут вот барин до тебя пришел, — робко сообщил мужичонка. По всему было заметно, что он побаивается своего постояльца.

Тот почесал пышную черную бороду, которой зарос до самых наглых глаз, и нехотя поклонился Савельеву — чуть-чуть, едва склонив голову.

— Пойдем-ка на свежий воздух, дружок, — предложил ему Дмитрий, сразу почуяв удачу.

Они вышли за околицу и остановились у плетня, за которым паслась одинокая белая лошадь, пощипывая хилую прошлогоднюю травку, появившуюся в проталинах. Закат выкрасил ее шкуру в розовый цвет, отразился в темных влажных глазах, которые с грустной задумчивостью наблюдали за незнакомцами.

— Откуда будешь родом? — поинтересовался Савельев.

— Не все ли равно, — бойко ответил тот. — Откуда бы ни был, там меня уже нет.

— Как попал к Касьянычу?

— Вы что, полицмейстер, мне допрос учинять? — грубо оборвал парень.

— Нет, братец, я не полицмейстер, — спокойно сказал Дмитрий. — Я — хуже, потому как вижу тебя насквозь. Это ты крестьянам мог заливать, что был в плену у Касьяныча. Куда там Касьянычу пленных-то брать, когда своим разбойникам жрать нечего? К тому же ты пришлый, стало быть, из дезертиров. А с дезертирами у меня разговор короткий… — Савельев неожиданно выхватил саблю, глаза его налились кровью, брови сдвинулись на переносице. — Разрублю пополам, как свинью к Рождеству! Пискнуть не успеешь! — рявкнул он раскатистым командирским голосом.

Разбойник молниеносно грохнулся на колени и взмолился:

— Пощади, барин! Не убивай!

— То-то же! — Дмитрий спрятал саблю в ножны. — Встань и отвечай. Отчего сгорела Касьяновка?

— Подожгли.

— Кто ж подпалил этого висельника?

— Один из его людей, пришлый.

— Дезертир?

— Раскольник.

— Ишь ты! — нахмурился Савельев. — За что?

— Не поделили кое-чего, — неопределенно ответил разбойник.

— Где же теперь Касьяныч?

— А Бог его знает, — пожал плечами парень. — Исчез со своими ребятами в ту же ночь.

— А тебя почему не взял с собой?

— Я обгорел, лежал без памяти. Когда очнулся, их уже не осталось никого…

— Девушка была в деревне? — внутренне содрогаясь, задал главный вопрос Дмитрий. — Молоденькая совсем, из дворяночек?

— Кажись, была, — медленно ответил тот, опасливо косясь на саблю Савельева.

— Куда подевалась?

— Так из-за нее и вышел пожар. Когда ребята привезли девицу в лес, раскольник назвался ее братом. И она вроде его признала за брата. Он забрал ее в свою избу, а ночью поджег деревню и убег вместе с молодкой…

Савельев молча переваривал новость. Может быть, речь идет о какой-то другой девушке? Елена не могла быть раскольницей, и не было у нее брата среди разбойников. Он попросил описать внешность девицы и немедленно получил точный портрет Елены. «Ну, по крайней мере, жива!» — с облегчением подумал Дмитрий и хотел было вернуться к трактиру, где ждал его конь, но вдруг услышал за спиной горячий шепот:

— Барин! А, барин? Ты бы взял меня с собой!

Савельев обернулся и пытливо сощурился.

— Я этого раскольника из-под земли достану, ежели он тебе нужен! — продолжал разбойник. — Ты ведь даже не знаешь, каков он из себя. И девицу твою отыщу, не за семь морей небось он ее увез! А уж я буду служить тебе верой и правдой.

Савельев успел принять решение прежде, чем тот договорил.

— Положим, я тебя возьму, — усмехнулся он. — Ну а как же мы поедем? Вдвоем на одном коне?

— Вон лошадь пасется, местного попа, — указал разбойник на кобылу, которая внимательно слушала всю их беседу, прядая ушами. — Тот сейчас служит обедню. На ней и поеду.

— Так она без седла!

— Уж как-нибудь… После, на первом же постоялом дворе подержанное… куплю. — Последнее слово парень добавил таким загадочным тоном, что стало ясно — покупать он собрался без денег.

Савельеву нравились отчаянные ребята, сорвиголовы, принимавшие молниеносные решения. К тому же его смешила мысль, что путешествие в Петербург они совершат исключительно на поповских лошадях.

— Ну, коль так, поехали, — бросил он через плечо замершему в ожидании парню. — Жду тебя возле трактира… Чтобы через минуту там был!

Когда они пересекли Касьянов лес и выехали на большую дорогу, Дмитрий спросил:

— Как звать-то тебя?

— Илларионом, — ответил разбойник и лягнул каблуком стоптанного сапога лошадь, которая то и дело поворачивала голову, норовя укусить всадника за колено. Поповская кобыла, несмотря на свой кроткий взгляд, оказалась животным норовистым, и ее новому владельцу не раз пришлось пожалеть о своем выборе.

Глава шестая

Старые тайны и новые огорчения

Евлампию словно подменили в эти дни. Обычно словоохотливая и острая на язычок, она будто дала обет молчания. Ходила с поникшей головой, смотрела на всех исподволь, украдкой, словно стыдилась поднять глаза. Князь старался ее не замечать, хотя прекрасно знал, что творится в душе няньки его детей с того самого злополучного утра, когда он пытался подсунуть Глебу отравленную конфету. Илья Романович отбыл в Петербург, так и не объяснившись, сухо бросив на прощание: «Смотри за слугами, чтобы не воровали!»

В своей маленькой комнатке, похожей на келью, она не находила себе места, металась из угла в угол. За что отец травит ядом родное невинное дитя?! Ответа не находилось. «Самое разумное — это поговорить с Глебушкой, — сказала она себе на другой день после отъезда князя. — Он оттого и скрытен, что много знает».

В комнатах Глеба она застала только старого Архипа, мастерившего деревянный ножик.

— Это еще зачем? — удивилась Евлампия.

— Барчук попросил выпилить. Для каких-то опытов, сказал…

— А где он сам?

— Ясное дело где, — махнул тот в сторону библиотечного флигеля.

Странно было видеть шестилетнего мальчика за огромным письменным столом, заваленным стопками книг. Глебушка что-то сосредоточенно писал. Евлампия подошла к нему почти вплотную, но он то ли не слышал ее шагов, то ли не хотел отрываться от своего занятия.

— Глебушка, — тихо позвала она.

— Чего тебе? — не подняв головы, спросил мальчик.

— Как много ты читаешь, миленький! В твоем возрасте это вовсе ни к чему…

Глеб наконец оторвался от работы и взглянул на нее, строго нахмурив брови. «У него глаза сорокалетнего мужчины!» — с ужасом отметила она.

— Тут есть одна книга по медицине, — начал он, оставив ее слова без внимания. — В ней много интересных рисунков, только она написана не буквами, а загогулинами. Я нашел словарь с такими же загогулинами — французско-арабский. И вот я хочу прочесть эту арабскую книгу…

Евлампия покачала головой. «Свихнется он на этих книгах, — подумала она, — если уже не свихнулся…»

— А что ты писал, когда я вошла? — поинтересовалась она.

— Составляю список книг, которые должен обязательно прочитать в ближайшие два-три года, — произнес мальчик с гордым видом. — Для этого мне надо еще изучить английский язык и арабский. Тут имеются книги на других непонятных мне языках, но я пока не выяснил, что это за языки…

«Господи! Что же это такое? — недоумевала нянька. — Он говорит как взрослый высокообразованный человек. В нем совершенно нет ничего детского!»

— Глебушка, — ласково обратилась она к мальчику, — ты разве не хочешь пойти погулять, поиграть с дворовыми детьми?

Глеб отвернулся и снова взялся за перо, давая всем своим видом понять, что аудиенция окончена. Но Евлампия даже и не подумала тронуться с места. Она поставила на письменный стол локоть, подперев ладонью лицо, посмотрела на внука пристально, словно хотела заглянуть ему в душу, и спросила тихим, вкрадчивым голосом:

— Когда ты понял, что отец хочет тебя отравить?

Перо в руке Глебушки замерло, он повесил голову и после тяжелого вздоха произнес:

— Давно… Ведь он сперва маменьку отравил…

В глазах у Евлампии потемнело. Полки с книгами закружились вокруг нее, словно библиотечный флигель превратился вдруг в карусель. «Этого не может быть! Мальчик сошел с ума из-за книг…» Стены библиотеки исчезли, вокруг женщины теперь кружились склянки с лекарствами, измятый, наполовину сорванный полог кровати, кровавый огонек лампады перед черными образами. Она видела мертвые, широко открытые глаза Наталички, зеркальце, поднесенное чьей-то рукой к ее запекшимся губам… «Весьма странная болезнь», — вновь зазвучал скрипучий голос доктора. «Похоже на отравление…» Кто это добавил? Кто решился на такое замечание в присутствии князя? Она прекрасно слышала и хорошо запомнила этот приятный бархатный голос. Тогда не придала значения этим словам, мысль об отравлении была дикой, неуместной…

Глеб обмакнул перо в чернила и продолжил составлять свой список, сочтя, по-видимому, молчание няньки за окончание разговора.

— С чего ты взял, что папенька отравил маменьку? — едва выговаривая слова, спросила Евлампия.

— Он сам ей признался, когда она умирала.

Глебушка запомнил ту ночь в мельчайших подробностях. Он спал в комнате матери, рядом с ее кроватью, на кушетке, на которой прежде дежурила Евлампия, ухаживая за больной. Предчувствуя скорый конец, Наталья Харитоновна отослала заботливую сиделку и распорядилась привести Глеба. Ей с трудом давалось каждое слово, но она все же рассказала малышу его любимую сказку и пожелала «покойной ночи». Но он все еще не спал, когда она затихла. Слезы безостановочно катились из его глаз. Скорчившись на кушетке, мальчик размазывал их кулачками по щекам и очень старался не шмыгать носом, чтобы не разбудить мать. Он случайно слышал, как вечером доктор сказал отцу, что княгиня вряд ли доживет до утра. Никого в целом свете Глеб так не любил, как маменьку, и вот она покидает его навсегда. Старый Архип говорит, что за умирающими является страшная старуха с косой и уводит их в глухие леса, за синие моря, за высокие горы. Мальчик твердо решил не спать в эту ночь, чтобы встретить старуху лицом к лицу и прогнать ее, если удастся.

Глебушка встал с кушетки, на цыпочках подкрался к матери. Ее сон был глубок, она дышала редко, тяжело, с тихими стонами. Лицо ее страшно осунулось за последние месяцы, глаза провалились, щеки будто прилипли изнутри к зубам. У княгини начали выпадать волосы, возле губ прорезались глубокие морщины. Ей не было еще и тридцати, а можно было дать все сорок. Она почти ничего не ела в последние дни, любой прием пищи оканчивался рвотой и сильным горловым кровотечением. «Странная болезнь», — говорили доктора, но Глебу все время казалось, что этой фразой они намекают на что-то, ведомое им одним. В такие минуты он ненавидел свой малый возраст и свою беспомощность — будь он на месте этих ученых докторов, он бы не стал смотреть, как мучается маменька, а нашел бы способ вылечить ее!

Глеб осторожно присел на край маменькиной постели. Мальчик решил, что ждать страшную старуху с косой лучше всего здесь. Если же она его не испугается (ведь он такой маленький!), он попросит старуху взять и его вместе с маменькой, потому что жить без маменьки все равно невозможно. Пусть она уведет их в глухие леса. В лесах вовсе не страшно. Они с маменькой часто забирались в ореховую рощу в Тихих Заводях, и там, на поляне, читали вслух разные книжки, пока не сгущались сумерки. Басни Лафонтена, стихи Гёте, сказки Перро и Гофмана — он запоминал всё слово в слово с первого раза, приводя маменьку в восторг. «Какой же ты у меня умник! — обнимала она сына, покрывая его лицо поцелуями. — Ты просто гениальный ребенок!» Как сладко и несложно было радовать ее!

Глеб просидел на кровати матери около получаса, слушая ее дыхание и мало-помалу проникаясь смутной надеждой на то, что доктор ошибся. Вдруг он услышал, как за дверью скрипнула половица. Один раз, другой… Кто-то крался по темному коридору, осторожно вымеряя шаги. «Старуха идет!» — сильно забилось сердечко в детской груди. Но это была вовсе не «старуха». За стеклянной дверью вдруг четко обозначился силуэт отца, державшего в руке свечу. Глеб стремглав бросился на кушетку, свернулся в комок и крепко зажмурился, прикинувшись спящим. Отца он боялся пуще смерти.

Князь вошел и, поставив свечу на тумбочку рядом с лекарствами, сел на стул в изголовье постели. Он сложил на животе руки и просидел в такой позе, не шелохнувшись, несколько минут. Если бы кто-нибудь заглянул в спальню Натальи Харитоновны, то непременно бы растрогался, увидев преданного безутешного супруга у ложа умирающей жены.

По всей видимости, женщина почувствовала его присутствие и открыла глаза. Тело ее содрогнулось, как при виде чего-то отвратительного. В деревне Глеб часто видел, как мать так же вздрагивала, если из травы выпрыгивала огромная жаба.

— Чего тебе ЕЩЕ надо от меня? — спросила она слабым, бесцветным голосом.

— Жду, когда издохнешь, — с ухмылкой признался тот.

— Уйди! — взмолилась Наталья Харитоновна и с ненавистью добавила: — Видеть тебя не могу!

— Тебе недолго осталось терпеть, — все в той же ироничной манере продолжал князь. — Яд, который ты принимаешь с лекарствами, действует медленно, но наверняка…

— Так ты… меня отравил? — прошептала женщина.

— И ты прекрасно знаешь, почему я это сделал, — назидательно ответил он.

— Мерзавец! — процедила сквозь зубы княгиня. — Подумал бы о детях…

— О детях я и думал, — осклабился князь. — Вот этот щенок, — указал он на оцепеневшего от ужаса Глеба, — вскоре последует за тобой. Он будет умирать долго и мучительно…

— Не смей! — закричала она, цепляясь за полог кровати, пытаясь подняться. — Не трогай его!

— Нет уж, дорогая, — фыркнул Илья Романович, — пускай мальчишка расплачивается за грех своей мамаши!

Он резко поднялся, взял свечу и вышел из комнаты. Вслед ему раздавался отчаянный крик Натальи Харитоновна. Она кричала громко, отчаянно, с минуту или две, а потом лишилась чувств.

— Маменька, родненькая! — целовал ей руки Глебушка. — Не умирай, пожалуйста! Мне страшно…

На крик сбежались слуги. Тщетно они пытались оторвать Глеба от матери. Он вопил, бросался на пол, бился головой о ножки кровати, на которой умирала мать. Явилась разбуженная слугами Евлампия. Лишь она с большим трудом сумела увести мальчика.

Княгиня скончалась, так и не придя в сознание, незадолго до рассвета.

Глеб давно замолчал, а Евлампия все не могла шелохнуться. Она жила в этом доме много лет, и оказывается, понятия не имела о том, что в нем творится. А главное — участвовала в преступлении, сама о том не подозревая.

— Почему ты мне сразу, тогда же, все не рассказал?

Глеб нехотя вымолвил:

— Я думал, ты с ним заодно. Ведь это ты приносила маменьке лекарства, а потом и мне…

— Господи! — воскликнула карлица со слезами на глазах. — Как ты мог такое подумать? Откуда мне было знать, что этот изверг подсыпает в лекарства яд?

— Прости, Евлампиюшка… Но с той ночи я уже никому не доверял. Ни тебе, ни брату, ни Архипу.

Евлампия хорошо помнила, что именно с той ночи Глеб онемел и стал на глазах чахнуть. Она давала ему лекарства, назначенные докторами, мальчик принимал их покорно, никогда не капризничая.

— Ты пил лекарства, зная, что в них яд? — с дрожью в голосе спросила нянька.

— Я хотел поскорее отправиться к маменьке… — Глеб шмыгнул носом. — Ведь ОН сказал, что я отправлюсь вслед за ней.

— Доктора уверяли, что ты и месяца не проживешь, — припомнила она.

— Так бы и случилось, если бы однажды во сне не явилась ко мне маменька. Она сказала, что я должен жить наперекор отцу, а она станет моим ангелом-хранителем. С тех пор я перестал пить лекарства, исхитрился их выливать и заменять водой.

— Какой же ты умник! — бросилась обнимать его Евлампия. Глеб, услышав от няньки фразу, которую часто произносила маменька, еле сдержался, чтобы не расплакаться.

В это время в тесной мансарде одного из домов на Покровке, в каких обычно ютятся студенты или начинающие художники, Александр Бенкендорф составлял записку императору. К ней прилагалось десять свидетельств очевидцев казни купеческого сына Верещагина. Его московская миссия на этом заканчивалась, наутро он отбывал в расположение действующей армии. Маршрут пролегал через Петербург и Ригу. В столице он должен был повидаться с названой матерью, императрицей Марией Федоровной, в Риге навестить отца.

Едва он закончил писать и отложил перо, как почувствовал страшную неудовлетворенность. Проделанная работа напоминала мышиную возню и доставляла одно разочарование. Александр снова взялся за перо и на чистом листе бумаги начал вдохновенно излагать, как бы выглядела сдача Москвы в сентябре двенадцатого года, если бы в России была сильная полицейская власть и соответствующие законы, как, например, во Франции. Тогда губернатору ни в коем случае не выдали бы заключенного Верещагина, основываясь на постановлении Сената. На жандармов была бы возложена охрана порядка в городе, они бы расчистили коридор для отхода нашей армии, обеспечили эвакуацию населения без хаоса и паники. Кроме того, не потребовалось бы выпускать из тюрем колодников, а из сумасшедшего дома умалишенных, подвергнув тем самым большой опасности москвичей, оставшихся в городе. Жандармерия французского образца, оснащенная всеми необходимыми средствами, вполне могла бы перевезти и тех и других в более безопасное место, в специальных каретах, обеспечив им должную охрану. Наконец, многие чрезмерные действия губернатора Ростопчина были бы невозможны при наличии в городе сильной жандармской власти, стоящей на страже законности. Например, повальные аресты иностранцев, подозреваемых в шпионаже, ограбление магазина Обер-Шальме и т. д.

Он так увлекся запиской, что не услышал, как к дому подъехала карета. Бенкендорф был сегодня приглашен на прощальный ужин к графу Ростопчину, и экипаж прислали за ним. Денщик доложил, что карета подана, Александр быстро пробежал глазами только что сочиненную записку и на минуту задумался. Он вдруг представил, с каким выражением лица ее будет читать император. Вернее сказать, без всякого выражения — по обыкновению. А по прочтении император взглянет на него в лорнетку, стекла которой слегка увеличивают его васильковые добрые глаза, и произнесет по-французски: «Превосходно, но слишком поздно, мой друг». При этом на макушке императора вдруг зашевелятся его легкие белоснежные волосы. «Ангельский пушок» придет в движение вовсе не от ветерка, а от тяжелого дыхания стоящего позади графа Аракчеева. Граф скрестит на груди руки, его губы расползутся в дьявольской ухмылке. «Ты что это, братец, задумал? — скажет он прямо и по-русски, оставшись с ним наедине. — Какую такую жандармерию? Под меня копать изволишь?» Нет, пока у власти стоят Аракчеевы и Ростопчины, в этой стране не будет ни закона, ни порядка!

Александр схватил со стола свою вдохновенную записку и порвал ее на мелкие клочки.

Граф Федор Васильевич устраивал в честь гостя семейный ужин, на котором присутствовали только домочадцы. Графиня Екатерина Петровна по обыкновению молчала, брезгуя говорить с лютеранином. Отцы иезуиты внушили ей, что лютеране самые страшные еретики на белом свете и общаться с ними — значит тешить дьявола. Натали тоже не проронила ни слова и смущенно опускала ресницы, едва встречалась с Бенкендорфом взглядом. Зато любознательная Софи засыпала молодого генерала вопросами, узнав, что тот первым въехал в Москву после оставления ее французами.

— А что было в Кремле? — спрашивала она по-французски. — Правда, что Успенский собор был по щиколотку залит вином?

— Правда, — неохотно отвечал Александр, вспомнив слезы своего друга Сержа Волконского. — Они там хранили вино, к тому же мадам Обер-Шальме разбила в соборе походную кухню. Говорят, она готовила обеды лично для императора Бонапарта, одевшись в платье маркитантки.

При имени Обер-Шальме графа Федора Васильевича передернуло. Вообще, этот разговор ему был крайне неприятен. Однако Софи не унималась, хотя прекрасно видела, что отец сидит, нахмурившись.

— Как вы думаете, почему крестьяне так безжалостно и жестоко убивали французов, даже пленных, что вообще недопустимо? — Девушка явно сочувствовала поверженным оккупантам и не собиралась этого скрывать.

— Видите ли, мадемуазель, император Бонапарт допустил много ошибок в ходе русской кампании, — спокойно и рассудительно отвечал ей Бенкендорф. — Он хотел подарить русскому крестьянину свободу, а мужик не захотел ее брать из рук чужестранца. Великая армия начала свой поход с осквернения церквей и массового насилия над женщинами. Главнокомандующий должен был это прекратить, но он был обижен на мужика, потому что тот не встретил его с хлебом и солью. Он не остановил варварства, и в конце концов за это жестоко поплатился. Русские крестьяне сыграли едва ли не решающую роль в этой войне и заслужили… награды…

Он хотел сказать «свободы». Так говорили многие офицеры в армии. Да и сам император Александр, восхищаясь подвигами крестьян, не раз высказывал вслух желание освободить мужика от крепостной зависимости. Однако Бенкендорф не осмелился в присутствии Ростопчина произнести это, зная, что тот является ярым поборником старого помещичьего уклада жизни.

— Ох, и люблю я, батюшка, слушать, как ты что-нибудь излагаешь, — похвалил гостя граф Федор, изобразив на лице своем приятнейшую улыбку. — Мысль у тебя всегда такая четкая, такая верная, с тобой и не поспоришь даже ни о чем. А ты, голубушка, — обратился он к Софье, — совсем, как я погляжу, распустила свой маленький язычок. Французов стало жалко? А вот они бы вряд ли тебя пожалели, узнав, чья ты дочка.

Щеки Софи зарделись. Она смущенно опустила голову, сознавая правоту отцовских слов. Ей кстати припомнился рассказ Элен Мещерской о пьяных гренадерах. Французская армия оказалась не столь благородной, как все привыкли о ней думать…

— Начиталась чувствительных романов, — продолжал корить дочь Федор Васильевич, — решила, что французы таковы, какими их там изображают? И-и-и, матушка! Да кабы так было, я бы сам, собственными руками отдал тебя замуж за какого-нибудь мусью!

И расхохотался, очень довольный тем, что окончательно вогнал в краску свою строптивую дочку.

— Видите ли, Софи, — вмешался Бенкендорф, желая смягчить бесцеремонность графа, — моим воспитателем был француз, аббат Николя, и я к нему горячо привязался. Человека благороднее и чище в своих помыслах трудно было сыскать. Когда же, годы спустя, я поселился в Париже, служа при русском консульстве, то обнаружил, что французы сильно изменились со времен Лессажа и Шодерло де Лакло. Жестокость якобинской диктатуры, повсеместное безбожие, голод и разруха превратили эту замечательную нацию в стаю хищных волков, рыщущих в поисках добычи. У них остались две ценности, к которым стоит стремиться, — рента и карьера. А как поступают с волками, забравшимися в хлев, вам, должно быть, известно?..

— Я всегда сострадала волкам, — Софи подняла на него глаза, полные непролившихся слез. — Извините.

Девушка поднялась из-за стола и быстрым шагом вышла из гостиной.

— Ну что ты будешь с нею делать?! — Граф с досадой бросил на стол салфетку, вынув ее из-за ворота сюртука. — До чего она настроена против меня!

Графиня Екатерина Петровна, словно очнувшись от сна, впервые удостоила Бенкендорфа взглядом. Оказывается, воспитателем этого лютеранина был иезуит! Возможно, он тоже втайне от всех исповедует католицизм?

— Не принимайте выходки Софи близко к сердцу, — обратилась она к супругу, — с возрастом это пройдет…

Позже в кабинете губернатора Александр сделал признание, которого, как ему казалось, весь вечер ждал от него Ростопчин.

— Я нашел десять свидетелей казни Верещагина, как просил государь император, — сказал он, набрав полные легкие воздуха. — Все они показывают, что вы призывали чернь к расправе над купеческим сыном…

— Над предателем, — поправил граф.

— Это не меняет сути…

— Смотря для кого, мой дорогой. — Ростопчин подошел к нему почти вплотную и посмотрел прямо в глаза. — Нашему императору сейчас весьма важно получить признание в Европе. Выставить матушку Россию цивилизованной, европейской страной. А тут, видите ли, губернатор московский призывает народ к расправе над предателями и шпионами. Варварство! Позор! — Неожиданно для Бенкендорфа граф перешел на французский. — Запомни, друг мой, — сказал он шепотом, проникновенно, словно поверял страшную тайну: — Никогда Россия не станет Европой. Никогда Европа не примет к себе в семью Россию на равных правах. И не надобно нам этого! Нечего гнуть книксены перед этой старой продажной тварью! Нечего строить ей глазки через лорнетку!

Некогда граф Ростопчин был особенно любим императором Павлом за свое красноречие. Однако молодой генерал нисколько не впечатлился фигурами его речи. Он имел свое мнение насчет казни Верещагина.

— Дело вовсе не в том, что думает об этой казни Европа, — доверительно сказал Бенкендорф, — и даже не в том, что действия ваши возмутили государя императора. Они были незаконны…

— Знаю, — нахмурившись, ответил граф и отошел к окну. Его разочарованный взгляд говорил: «Вот и изливай перед немцами душу! Им везде подавай закон!» — Вчера я написал государю письмо, — сообщил он многозначительным тоном. — Прошу его об отставке. — И после паузы добавил: — Жить в этом городе становится невыносимо.

— Слишком много обескровленных, злых и голодных людей… Все они требуют от вас компенсации… — Александр сделал сочувственное лицо, он прекрасно знал, в какой давящей обстановке всеобщей ненависти приходится жить семье губернатора.

— Это и не люди вовсе, какие-то гады ползучие, то и дело шипят, норовят куснуть да впрыснуть яду! — Ростопчин, нервно жестикулируя, заходил взад-вперед по кабинету. — Теперь, когда армия Наполеона далеко и ничто им не угрожает, они мне предъявляют счет за сожженное имущество. Патриотизм для них — пустой звук! Они не понимают, что такое жертва во имя спасения Отечества! — Он снова подошел к Бенкендорфу. На этот раз глаза его горели безумным огнем. — Вот ты, братец, немец, а готов жизнь отдать за Россию. А они, русские люди, как крысы, попрятались в своих поместьях! Они и меня подозревают в корысти, распускают по городу слухи, будто я припрятал свое имущество от пожара. Какая низость! Какое безнравственное падение духа!

Александр уже убедился, что Ростопчин искренний патриот, и не только на словах. Пожалуй, более страстного патриота ему не доводилось встречать. При этом он испытывал противоречивые чувства к человеку, так легко попиравшему законы. Особняком стояла казнь Верещагина, самое чудовищное из всех преступлений графа.

— Вот ты, батюшка, коришь меня за Верещагина, — будто подслушав его мысли, проникновенно заговорил Федор Васильевич, — а того понять не можешь, что это было своего рода жертвоприношением. Народу русскому нужно вкусить вражьей кровушки, чтобы воспрять ото сна. И тогда он непобедим! Тогда ему сам черт не страшен!

— Верещагин не был ни врагом, ни предателем, — возразил Бенкендорф. — Вы казнили его лишь за то, что он перевел с французского письмо Наполеона.

— Не только перевел, но и стал распространять текст среди знакомых, — поправил губернатор. — Это ли не предательство, когда враг стоит у ворот?

— Лишь в малой степени. Сенат принял верное решение отправить Верещагина в Сибирь, — упорствовал Александр. — Неужели вы не понимали, что придется отвечать за его гибель?

— Отвечать я буду перед Богом, друг мой. — Он молитвенно сложил руки на груди и вдруг неожиданно хихикнул: — Представь себе, голубчик, этот купеческий сын мерещится мне в самых неожиданных местах! Такой назойливый оказался! Давеча Медокс расписывает Большой оперный дом, который он мечтает построить вместо Петровского театра. Вообразил я этот красивый дом с фонтанами во дворе и вдруг в одном из фонтанов совершенно явственно увидел Верещагина, или, вернее сказать, то, что от него осталось… Является он мне также и в сновидениях, окровавленный, избитый, с вытекшими глазами. Хорошо, что не пристает, отмалчивается. А то ведь, говорят, покойники часто проклинают, сыплют угрозами…

— Вы серьезно видите призрак Верещагина? — Бенкендорфа не покидало ощущение какого-то неуместного розыгрыша.

— Вижу его, проклятого, — вздохнул граф. — Вижу, но совестью не угрызаюсь и этого адского выходца не боюсь. Чего мне бояться? Поступил я с ним правильно. Россия лишь ненавистью народной изгнала корсиканца со своей земли и возрождается к новой жизни. А что касаемо покойничка, так ведь не укусит он меня, в самом деле.

— Коль вам мерещится покойник, значит, совесть ваша все же не спокойна, — предположил генерал.

— Власть немыслима без пролитой крови, голубчик, — назидательно заметил Ростопчин. — У всякого властителя имеется свой скелет-с в шкафу. Без энтого им никак нельзя-с. — Он лакейски выгнулся, помахал руками, изобразил угодливую улыбку. — Погоди, когда вскарабкаешься к нам сюда, наверх, у тебя непременно заведется свой… окровавленный. — Последнее слово он произнес патетично, сделав ударение на предпоследнем слоге. — Попомни мое слово! Будет он являться тебе по ночам и дрожащим замогильным голосом вопрошать. — Граф мастерски изобразил мертвеца с отвисшей челюстью, остановившимся взором и, широко загребая руками, будто веслами, произнес: — «За что? За что, Бенкендорф?» — После чего разразился громким деревянным смехом.

Бенкендорфа коробило, когда губернатор корчил из себя шута, но ни один мускул не шевельнулся на его лице в ответ на артистическую импровизацию Ростопчина. «Ему просто стыдно признаться, что история Верещагина мучает его, — думал Александр. — На словах он такой храбрый и хладнокровный, а по ночам-то небось покрикивает…»

— Вижу, батюшка, не расположен ты сегодня к веселью, — констатировал граф, и лицо его мгновенно сделалось суровым. — Что ж, изволь, погрустим.

Федор Васильевич уселся в кресло и пригласил Бенкендорфа последовать его примеру. Он протянул гостю табакерку, наполненную душистым вирджинским табаком, но тот вежливо отказался. Впрочем, граф тоже не стал нюхать табак, отставив табакерку в сторону.

— Мне хорошо известно, — начал он, — кто оказал тебе помощь в поиске свидетелей. Мой Ивашкин докладывал ежедневно о каждом твоем новом шаге и рвался в бой. Мне с трудом удавалось удерживать этого отчаянного молодца…

— Он успел устранить двух очень важных свидетелей, — возмущенно воскликнул Александр. — Это форменный разбой, и я не собираюсь умалчивать…

— Знаю, все знаю, батюшка, но речь сейчас пойдет не об этом. — Федор Васильевич сделал паузу, опустил голову и, разглядывая носки своих туфель, произнес: — Натали влюблена в тебя, мой друг, и влюблена не на шутку. Твое имя у нее с уст не сходит, ты для нее идеал, совершенство, и уж не знаю что еще. Так что, если ты вознамеришься предложить ей руку и сердце…

— Как раз это я и намеревался сделать, — порывисто признался молодой генерал, обрадованный тем, что граф сам затронул опасную тему. — Правда, я хотел повременить до возвращения из похода.

— Сударь мой, тебе не стоит делать предложения ни до, ни после похода.

— Но ведь вы сами только что сказали, что Наталья Федоровна…

— …должна как можно скорее забыть о тебе, — усмехнулся Ростопчин. — Мы с графом Семеном Воронцовым решили наконец породниться, так что Наташа выйдет замуж за его племянника, князя Нарышкина.

— Ваша дочь об этом знает? — дрогнувшим голосом спросил Александр.

— Пока еще нет, но в скором времени мы ее оповестим. — Обезьяньи глазки графа смотрели лукаво и одновременно задиристо. Его взгляд ясно говорил: «Ну что, немчик, получил мою Наташку? Кукиш с маслом тебе!»

Бенкендорф был потрясен новостью, хотя всеми силами старался этого не показать. А губернатор, наслаждаясь моментом реванша, продолжал:

— К тому же, не скрою, я противник межконфессионных браков, несмотря на то что они нынче в большой моде и весьма поощряемы нашим государем. Поверь, голубчик, я ничего не имею лично против тебя. Ты мне весьма и весьма симпатичен, но все вышеперечисленные обстоятельства…

— Неужели вы с такой легкостью готовы разбить сердце дочери? — спросил Александр, не дослушав этой лицемерной сентенции.

Вопрос повис в воздухе. Граф выдержал длинную паузу, во время которой с интересом изучал свой указательный палец с длинным, остро заточенным ногтем, служащим ему для разрезания страниц. Потом его внимание привлек украшавший палец перстень, сплошь усыпанный бриллиантами. Губернатор созерцал его с таким упоением, будто видел впервые. Вдруг, словно вспомнив о присутствии Александра, он встрепенулся, поднял взгляд и с непринужденной улыбкой сказал:

— Будешь в Риге, кланяйся от меня своему батюшке Христофору Ивановичу. Мы с ним пуд соли съели в царствование незабвенного нашего государя Павла Петровича. Ох, и золотые же были денечки!

Тем самым он ясно давал понять, что разговор окончен.

Наталья поджидала гостя в коридоре, возле комнат Софьи. Когда она увидела Александра, по его лицу уже нельзя было угадать чувств, которые его обуревали. Генерал успел взять себя в руки. Собственно, он предвидел вероятный отказ, прекрасно понимая, что Ростопчин не жаждет породниться с остзейским бароном, да еще лютеранином, хоть и приближенным ко двору. В том, что граф именно сейчас пожелал расставить точки над i, тоже не было ничего удивительного. Роман, не имеющий будущего, не должен затягиваться, нанося сердечные раны и ущемляя иные интересы сторон. Все это он повторил про себя несколько раз и почти успокоился.

— Когда вы уезжаете? — бросилась к нему Наталья. Она то вспыхивала, то бледнела, крохотный кружевной платок, который девушка теребила в пальцах, превратился в лохмотья.

— Нынче вечером, — сообщил он и добавил: — Мой отпуск слишком затянулся.

— Значит, теперь долго не увидимся… — Она покусала нижнюю губу и смущенно спросила: — Вы будете мне писать?

— Натали, — прошептал Александр, взяв ее руку, — я должен вам кое-что сказать…

Она посмотрела в его глаза и вздрогнула, не увидев в них ничего, кроме сожаления.

— Вы объяснились с папенькой? — обмирая, проговорила девушка.

— Мы говорили о… многом, и он сам завел разговор о нас с вами. Признаюсь честно, я хотел просить вашей руки тотчас же по возвращении из похода. Но ваш батюшка развенчал мои надежды. Он сказал, что давно выбрал вам жениха…

— Неправда! — вскрикнула Наталья.

— Он назвал князя Нарышкина, племянника графа Воронцова.

— Господи! Неужели? — Она закрыла глаза, ее лицо залила обморочная бледность. Однако девушка немедленно встряхнулась и решительно заявила: — Этому не бывать! Вы должны что-нибудь придумать!

В этот миг Бенкендорф отчетливо увидел себя со стороны, каким он был три года назад в Париже, когда вместе с Чернышевым похищал из-под носа у французского императора его любовницу, мадемуазель Жорж. Он тогда не на шутку влюбился, пылал страстью и готов был на самый отчаянный поступок. Какая пропасть между тем днем и нынешним! Конечно, он не собирался жениться на мадемуазель Жорж. Все-таки она была актрисой, пусть с общеевропейской известностью. К тому же скандальная история с похищением была частью политической игры, затеянной Чернышевым и одобренной императором Александром. Потом, он был на три года моложе, а в нынешних условиях, учитывая войну, это огромный промежуток времени. Он сильно повзрослел. Наконец, тогда он был всего лишь флигель-адъютантом, а теперь он генерал-майор. В долю секунды Александр представил, какие могут быть последствия, если он увезет из Москвы Наталью Ростопчину, как некогда увез из Парижа мадемуазель Жорж. Граф, безусловно, отречется от дочери, обвенчавшейся с лютеранином, и откажет ей в наследстве. Скандал, на этот раз не подкрепленный высокой политикой, обязательно скажется на дальнейшей карьере генерал-майора. Все его честолюбивые стремления канут в Лету. Наталья Федоровна, избалованная, привыкшая жить в роскоши и ни в чем себе не отказывать, будет жестоко разочарована скромным материальным положением своего супруга, и в конце концов это скажется на их отношениях.

— Что же вы молчите?! — воскликнула девушка в отчаянии, выжидающе глядя ему в глаза. — Возьмите меня с собой! Я готова ехать с вами на край света…

— К сожалению, Наталья Федоровна, я еду на войну, — произнес он строго, предавая своим словам особый смысл. Еще красноречивее слов было выражение его глаз, холодных и чужих. — Я весьма вам благодарен за содействие в деле, порученном мне государем, но… Забудьте о невозможном.

— Так вы… вы меня совсем не любите?! — воскликнула она, перебирая в пальцах обрывки платка и роняя их на пол, один за другим, как хлопья снега. — Все ваши страстные слова и любовные послания ничего не стоят?! Все это было только развлечением на время отпуска?! Или вам только моя помощь была нужна, и вы потому… Не желаю вас больше видеть! Прощайте!

Она бросилась в комнату сестры и громко хлопнула дверью. За створкой послышалось отрывистое глухое рыдание. Бенкендорф остался стоять как вкопанный, до крови кусая губы. «Ни шагу за ней! Не сметь! — кричал он про себя, словно командуя невидимыми солдатами. — А теперь кругом, марш, вон из этого дома!»

Когда генерал вышел на Большую Лубянку, вольный воздух показался ему особенно сладким. По высохшим торцам мостовой звонко стучали копыта лошадей, проезжающие мимо экипажи, как на подбор, выглядели чистыми и щегольскими. Александр поймал мимолетный взгляд молодой женщины, сидевшей в открытом ландо рядом с надутым чиновником лет пятидесяти. Дама взглянула на него с явным интересом, не без кокетства, и он вдруг горячо обрадовался своей молодости, независимости, свободе. «В конце концов, что я мог сделать, если родители не согласны? — спросил себя Александр, стараясь задушить последние угрызения совести. — Ведь я не черкес какой-нибудь, чтобы воровать чужую невесту!»

Он решил с этого момента как можно реже вспоминать Натали и ничего не рассказывать Мишелю Воронцову об этом любовном приключении, чтобы у его кузена, князя Нарышкина, не было впоследствии глупого повода для ревности.

Когда Натали ворвалась в комнаты Софи, сестры нигде не было. На кушетке возлежала лишь больная мадам Тома. Та недавно вернулась из путешествия, в котором сопровождала Элен Мещерскую. Правда, проехали они только полпути до Петербурга, потому что «эта сумасшедшая графиня» вдруг, ни с того ни с сего, выскочила замуж за мелкопоместного костромского дворянина. История, рассказанная воротившейся мадам Тома, поразила обеих сестер, но Софи не очень в нее верила, считая, что служанка привирает. «Вернее всего, — делилась она сомнениями с Натальей, — мадам наскучила Элен своим знаменитым занудством, обжорством и глупыми нотациями. Та отправила ее восвояси, а мадам, чтобы сохранить лицо, выдумывает небылицы…»

Так или иначе, француженка после своего неудачного путешествия исхудала и сделалась больной. Кроме того, Софи накликала ей несчастье. Когда служанка отправлялась в путь, Софи сказала матери, что у мадам Тома умер в Одессе дядя, служивший в лакеях у графа Ланжерона. И надо же было такому случиться — именно этой весной в Одессу приплыла на корабле из Персии страшная бубонная чума. Она беспощадно косила семьи французских аристократов, бежавших некогда от ужасов якобинской диктатуры в Россию. Их многочисленная челядь также подверглась мору. Дядя мадам Тома, образцовый лакей, которым племянница хвалилась и гордилась, пал едва ли не первой жертвой персидской заразы. Мадам винила в этом Софи с ее необузданной фантазией. Ведь дяде было всего пятьдесят пять лет, и он в жизни ничем не хворал!

Наталья застала мадам Тома с компрессом на голове, издающей громкие стоны. Можно было подумать, что служанка находится при последнем издыхании, но все в доме знали, что мадам Тома мнительная особа, к тому же симулянтка. Граф давно грозился рассчитать ее, но графиня не позволяла. «Не думаете же вы коллекционировать француженок, как заморских птичек?! — справедливо возмущался Федор Васильевич. — Когда у них вылезают перья, от них следует избавляться…»

— Где Софи? — отрывисто спросила Наталья.

Мадам Тома едва приподняла тяжелые веки:

— А, это вы, мадемуазель…

— Я спрашиваю, где Софи? — повторила Наталья, смахнув тыльной стороной руки слезы.

Служанка не торопилась с ответом. Она сразу заприметила и слезы девушки, и ее крайне возбужденное состояние. Хотя Софи строго-настрого запретила ей сообщать домочадцам, где она находится в данную минуту, француженка решила нарушить запрет. Мадам Тома затаила в душе ненависть к своей госпоже и жаждала мести.

— Софи у графини… — со стоном вымолвила она и сделала вид, что впала в забытье.

Наталья предпочла бы говорить с сестрой наедине. Мать тотчас заметит ее состояние, начнет задавать вопросы. Впрочем, это уже неважно, она ничего не собирается скрывать. Пусть мать узнает, кто виновник постигшего ее горя! Тогда графу, если он замыслил эту свадьбу один, несдобровать! Наталья поспешила в покои матери. В первой комнате она обнаружила мадам Бекар, бельгийскую гувернантку Лизы. Та вязала на спицах, но при виде Наташи резко поднялась, отбросила вязание в сторону и преградила ей путь к следующей двери.

— Графиня просила ее не беспокоить, — категорично произнесла гувернантка.

— Что это значит? — удивилась Наталья. — Вы не пускаете меня к моей матери? По какому праву? Что вы вообще здесь делаете? Разве вы не должны находиться в комнате Лизы?

— Так велела графиня, — твердо отвечала та.

— Но мне сказали, что Софи у маменьки? Значит, ей можно было войти?!

— Мадемуазель Софи можно, а вам нельзя.

Тон гувернантки был попросту оскорбителен. Обида, жгучая, как горчица, наполнила сердце девушки, и Наталья процедила:

— Немедленно отойди от двери и не смей рассуждать! А не то я скажу одно слово отцу, и он вышвырнет тебя вон!

— Хорошо, я покоряюсь насилию. — Бельгийка сделала шаг в сторону. Ее свинцово-бледное лицо потемнело от злобы. — Только как бы вам, мадемуазель, потом не пожалеть о своей настойчивости.

Наталья рванула на себя створки двери. Вторая комната была пуста, но девушка отчетливо услышала голоса в следующем помещении. Ее удивил разлитый в воздухе запах ладана. «Неужто служат молебен на дому?» — удивилась она. Мадам Бекар неотступно следовала за ней, и когда Натали взялась за ручку двери, из-за которой слышались голоса, гувернантка выдохнула ей в самое ухо:

— Хорошенько подумайте, прежде чем открыть ящик Пандоры!

Наталья, кипя от негодования, отворила дверь. Картина, представившаяся ее взору, поразила девушку до онемения. В комнате Коршуна, как прозвали ее сестры, в самом деле шло богослужение. Громадный шкаф черного дерева, о назначении которого Натали никогда не задумывалась, оказался раздвижным алтарем. Его правая часть изображала Деву Марию с молитвенно сложенными руками, левая — группу апостолов. Центральная часть представляла сцену распятия Христа, целиком вырезанную из слоновой кости. Аббат Гастон де Серрюг из церкви Святого Людовика, проповеди которого ходили слушать пол-Москвы, нараспев читал молитву на латинском языке. Графиня и Софи сидели перед ним на скамеечке и тихо вторили, также по-латыни. Курившийся в душном помещении ладан странным образом действовал на коршуна. Тот, по-видимому, пребывал в трансе и, приоткрыв клюв, закатив глаза, мерно раскачивался, сидя на жердочке в клетке, в такт человеческим голосам.

Никто не услышал, как Наталья открыла дверь. Чем дольше она стояла на пороге, тем яснее до нее доходил смысл происходящего. Ее будто парализовало, она не могла выдавить ни звука. Запах ладана, бормочущий аббат, роскошное распятие — все пугало ее до помешательства. Сбылось пророчество гувернантки. Натали горько жалела о том, что проникла в эту комнату, и многое отдала бы за то, чтобы остаться в прежнем неведении… Девушка хотела повернуться и уйти, но онемевшее тело не двигалось. Все плыло перед ее глазами.

Мадам Бекар пронзительно вскрикнула, когда девушка повалилась назад, прямо на нее, и едва успела подставить свои костлявые руки, похожие на вязальные спицы.

Вечером того же дня Софи суетилась вокруг сестры, меняя ей уксусные компрессы, подавая то нюхательную соль, то чашку с ромашковым чаем. Она без умолку щебетала по-французски. Время от времени в ее речь вклинивались стоны мадам Тома, раздававшиеся из комнаты прислуги. Тогда Софья бежала к француженке и ухаживала так же за ней, с непонятной готовностью, будто сама была ее служанкой.

— Не стоит расстраиваться из-за Бенкендорфа, — утешала старшую сестру младшая. — Уверяю тебя, у него во всем расчет, никакого чувства. С таким мужем ты умерла бы со скуки! Другое дело — князь Нарышкин.

— Откуда ты его знаешь? — недоверчиво усмехнулась Натали.

— Как же! Разве ты не помнишь? Позапрошлым летом Мишель Воронцов приезжал к нам в Вороново со своим кузеном!

— Очень смутно помню, Софи, — призналась она, — я тогда брала уроки вокала у маэстро Мускети. Отец его едва уговорил погостить у нас…

— Ах, вот в чем дело! — засмеялась Софья. — Престарелый кастрат затмил молодого красавца Нарышкина!

— Что ты такое говоришь? — надулась Натали. — Лучшего учителя пения, чем сеньор Мускети, не сыщешь во всей Москве!

— Кажется, Мишель уже тогда что-то знал о сговоре наших отцов насчет тебя и князя Нарышкина. Он на что-то такое намекал. — Софи явно хотела продолжать эту тему, чтобы избежать другого, опасного объяснения, но Натали, видя, что сестра предпочитает болтать о замужестве, сама заговорила о том, что вызвало ее обморок.

— Ах, Сонюшка, как же ты решилась переменить веру, не пойму? — Ее глаза наполнились слезами, она с ужасом и недоверием смотрела на сестру.

— Что же тут непонятного? — Софья поднялась с постели и сделала несколько шагов по комнате. — Вот смотри, мы с тобой за весь вечер не сказали друг дружке ни единого слова по-русски. С детства мы приучены думать только по-французски. Латынь знаем в совершенстве. Зато ни ты, ни я ни слова не понимаем из того, что говорят русские священники в церкви. Какие же мы православные? Сама подумай!

— В церкви я правда ничего не понимаю, но ведь в этом и состоит таинство веры!

— Никакое это не таинство, а просто твое невежество, — отрезала Софи. — Тогда уж так — либо изучай церковно-славянский язык, как какой-нибудь сельский пономарь, либо смирись с очевидным — ты можешь понимать смысл только католического богослужения. И потом, когда ты исповедуешься русскому священнику, тебе приходится объясняться на языке, который знаешь едва-едва, мысли свои переводить с французского. Подчас невозможно излить до конца душу. Это не только неудобно, это попросту грешно.

— Правда, я сама не раз жалела об этом, — согласилась Наталья, — но все же мы с тобой русские, а изменить вере — все равно что предать Родину…

— Ты повторяешь слово в слово за папенькой. — На этот раз надулась Софи. — Отец не всегда и не во всем прав.

— Господи, что будет, когда он узнает?! — ужаснулась Наталья. — Он ярый противник межконфессионных браков, а сам, того не подозревая, живет в таком браке! Папа сойдет с ума! О нем вы с матерью, конечно, не подумали?

— Пожалуйста, не драматизируй, — спокойно сказала Софья. — До войны, если помнишь, мы ходили в церковь Святого Людовика слушать проповеди аббата Серрюга, и отец даже восхищался ими.

— Это не одно и то же! — возмутилась Наталья. — Пол-Москвы ходит на проповеди этого иезуита, как в театр, и не более того…

— Откуда ты знаешь? — усмехнулась Софи. — Могу назвать тебе, по крайней мере, два десятка москвичей, обращенных им в римскую веру…

Софья была права. Отцы-иезуиты работали денно и нощно не покладая рук, обращали потомков старинных русских родов в католицизм. Никто, ни император, ни митрополит, ни министр по делам религии Александр Голицын, еще не подозревали, какие масштабы уже приобрела измена вере отцов среди русской аристократии.

— Надеюсь, ты не расскажешь отцу о том, что видела… — Софи сделала многозначительную паузу.

Подумав немного, Наталья сказала:

— Маменька сама должна во всем признаться. Жить в постоянном обмане недостойно ее.

— А смогут ли они вообще жить вместе после того, как узнается истина? — Вопрос давно мучил Софи, и она решила задать его сестре.

— Не знаю, — поежилась Наталья, — но если мама захочет обратить в католичество Лизу…

— …грянет буря, — закончила ее мысль Софья.

— А ведь мама уже подбирается к Лизе, — вдруг поняла Наталья. — Затем и нанята мадам Бекар. Ух, какая же злая и противная эта бельгийка! Надо сказать отцу, чтобы он вышвырнул ее вон…

— Не смей этого делать! — резко оборвала ее Софи. — И вообще, не лезь не в свои дела!

Грубые слова сестры, а главное, враждебный тон, которым она их произнесла, больно укололи Наталью. Соня всегда была с нею ласкова, за исключением одного случая, когда они поругались из-за дорогих платьев мадам Обер-Шальме. Софья раздала их прислуге, потому что ей было стыдно носить, как она выразилась, «награбленное». Наталья же без угрызений совести оставила себе эти платья, видя в них лишь подарок отца. Они тогда наговорили друг дружке много неприятных слов и потом еще целую неделю не разговаривали. Та ссора казалась такой серьезной, но то, что происходило теперь, не шло с ней ни в какое сравнение. Наталье вдруг стало ясно, что их семья раскололась на две половины. Софи уже сделала свой выбор, теперь им с Лизой осталось решить, с кем они — с папенькой или с маменькой.

Тем временем из комнаты прислуги раздался стон, и мадам Тома прерывистым голосом позвала на помощь:

— Мадемуазель Софи, помогите… я умираю…

Софья тотчас бросилась к ней. Натали медленно поднялась с постели. Остро пахнущий компресс упал на пол. Голова кружилась. Она сделала несколько неуверенных шагов к двери и схватилась за ручку, чтобы не упасть. Объяснение с Бенкендорфом казалось ей теперь сущим пустяком по сравнению с той бурей, которая назревает в ее семье. Она покидала комнаты сестры с горьким сознанием того, что уже никогда не будет так дружна с Софьей, как раньше.

В свои апартаменты девушка вошла уже твердым, уверенным шагом, окончательно решив, что постарается забыть Бенкендорфа поскорее. Она выйдет замуж за князя Нарышкина, как хочет папенька. Уж если нужно принять чью-то сторону, она предпочитает во всем слушаться только отца.

Евлампия оставила Глеба в библиотеке и велела Архипу отнести туда чаю. При выходе с детской половины женщина задержалась перед портретом Наталички, писанным маслом за несколько месяцев до ее смерти. Она частенько разговаривала с изображением своей любимицы, советовалась, сообщала последние новости о детях. Сегодня карлица смотрела на портрет сурово. «Что ты скрывала от меня? В чем провинилась перед мужем? За что он так жестоко тебе отомстил?»

Она присела на стул, что стоял против портрета, продолжая безмолвно сыпать вопросами. Наталья Харитоновна в окружении двух крошечных мальчиков отвечала ей спокойным, умиротворенным взглядом. «Почему гнев отца пал именно на Глеба? — продолжала допытываться Евлампия. — Может, князь заподозрил, что мальчик рожден не от него? Но от кого же?» Догадка казалась ей верной. Только ревность, дикая и необузданная, могла толкнуть князя на такое преступление. «Похоже на отравление», — снова послышался ей чей-то приятный бархатный голос. Где и когда она слышала его? Кто он, этот человек, явно посвященный в тайны семьи Белозерских куда глубже, чем она? В те дни Евлампия была настолько убита горем, что вряд ли замечала кого-то вокруг. Лишь одна фраза и голос, произнесший ее, осколком врезались в память.

Она принялась рассуждать логически. Мог ли какой-нибудь посторонний мужчина, кроме докторов и слуг, попасть в комнату умирающей Натальи Харитоновны? Вряд ли. Потом гроб с телом стоял в гостиной. Приезжали проститься знакомые, родственники, подруги Наталички по пансиону. А на кладбище было еще больше народу. Она крепко держала за руку Борисушку. Он безмолвно плакал. Глеба оставили дома, мальчик всю ночь метался в горячке. В те дни она жила, как в бреду… «Фраза была сказана на кладбище, — вдруг поняла Евлампия, — я тогда еще возмутилась в душе, что это говорят при ребенке». Тот мужчина стоял у нее за спиной, лица его она не видела, но голос был очень знакомый. «У него такой приятный бархатный голос, Евлампиюшка, невозможно передать! Должно быть, он недурно поет. И, если бы не стал художником, непременно был бы певцом!» Как же она могла забыть, что говорила Наталичка о художнике, писавшем ее портрет с детьми?! Конечно, это был он! Так неужели именно с ним был роман у Натальи Харитоновны?

Карлица медленно, словно стыдясь, подняла глаза на портрет. «Неужели? — немо вопросила она. — Неужели Глеб сын художника?» Евлампия резко поднялась со стула, вплотную подошла к портрету. В глаза бросилась размашистая подпись «Вехов». Она с силой задернула занавеску, едва не оборвав ее, и поспешно удалилась.

Через час Евлампия уже подъезжала на извозчике к Тверскому бульвару. Дом художника указал первый же будочник.

На звонок из дверей высунулась старая служанка.

— Вам кого? — озадаченно спросила она, увидев карлицу. Служанка привыкла провожать к хозяину либо молодых красивых женщин, либо юных учениц.

— Мне к художнику. — Гостья вложила в слово «художник» столько ненависти и презрения, что старая служанка даже вздрогнула.

— Он занят, — заявила она, — зайдите завтра.

— Доложите, что его хочет видеть родственница Наталии Харитоновны Белозерской, — настаивала Евлампия.

— Павел Порфирьевич работают. Не велено беспокоить, — упорствовала та.

— Ах, не велено! — возмутилась Евлампия и со всей силы толкнула старуху. Та отлетела от двери и заохала, больно ударившись обо что-то. Воспользовавшись ее замешательством, карлица ворвалась в дом и заметалась по комнатам, яростно приговаривая: «Не велено, значит! Легко отделаться решили!»

Она обнаружила художника на втором этаже, в мастерской. Он и в самом деле был занят, скучая у мольберта над натюрмортом. Перед ним на изящном столике стояла ваза, доверху наполненная оранжерейными фруктами. На парчовой скатерти отдельно лежала кисть красного винограда. Рядом распластался взъерошенный фазан с красным пятном на грудке, и все это пиршество венчал огромный хрустальный кубок с розовым вином.

Вехов не удивился, увидев ворвавшуюся к нему женщину. Он резким движением головы откинул назад упавшую ему на лоб прядь каштановых волос, отложил кисть, палитру и спокойно произнес:

— Я знал, что рано или поздно вы придете ко мне…

Евлампия едва раскрыла рот, как в комнату вбежала запыхавшаяся служанка.

— Оставь нас! — приказал ей Павел Порфирьевич и строго добавил: — Не вздумай подслушивать под дверью!

Старуха в сердцах плюнула и вышла, весьма внятно ругаясь. Вехов предложил Евлампии стул, но та не тронулась с места, продолжая сверлить его вызывающим взглядом.

— Я прекрасно понимаю вас, — вздохнул хозяин, — но и вы должны понять, что мой роман с Натальей Харитоновной не был легкомысленным увлечением. Мы любили друг друга.

— Я вам не верю, — заявила она. — Если бы вы любили Наталью Харитоновну, то не допустили бы ее гибели. Князь отравил бедняжку из-за вас!

— Когда бы я мог предвидеть, что он зайдет так далеко! — воскликнул тот. — Княгиня сделала роковую ошибку, признавшись во всем мужу. Она хотела покинуть его и уйти ко мне…

— Уйти, оставив детей? — ужаснулась Евлампия.

— Детей он бы ей не отдал, это верно, — кивнул Вехов. — Наталья Харитоновна рассчитывала, что вы будете заниматься их воспитанием, и это позволит ей хоть изредка видеться с ними.

Все, что говорил этот человек, жалило ее в самое сердце. Наталичка, на которую Евлампия привыкла чуть не молиться, оказалась скрытной, расчетливой, жестокой к собственным детям.

— Скажите мне только, — с усилием произнесла она, — Глеб — ваш сын или князя?

— О Господи! — тот воздел руки к потолку. — Ну конечно же, князя. Сейчас я все объясню. Несколько лет назад я писал миниатюрный портрет Натальи Харитоновны, но тогда между нами решительно ничего не было. Вскоре она забеременела и родила Глеба. Когда же у нас начался роман и она призналась в этом князю, он вспомнил о том портрете и высчитал, что Глеб родился ровно через девять месяцев после того, как княгиня мне позировала. Он попросту свихнулся на этой почве. Он считает его моим сыном!

— А знаете ли вы, что все время после смерти Натальи Харитоновны князь подсыпал в лекарства бедного ребенка яд?

— О Господи… этого я вообразить не мог… — Павел Порфирьевич осел на табурет, стоявший возле мольберта, и запустил в свои роскошные волосы пальцы, испачканные красками.

— Вот последствия вашего увлечения… — По щекам карлицы невольно катились слезы. — Вы тешили свою похоть, сводили с ума замужнюю женщину, а расплачивается за все невинный малыш… Бог вам судья. — Она вытерла тыльной стороной ладони лицо и двинулась к двери, но Вехов остановил ее.

— Погодите! — Его голос странным образом изменился, мужчина заговорил хрипло, надсадно. — Нельзя же так оставить это дело! Что вы намерены предпринять? Надо каким-то образом спасать мальчика!

— Попробую объясниться с князем…

— Это пустая затея! Если он не поверил в свое время жене, вряд ли поверит вам сейчас.

— Тогда уйду куда глаза глядят, вместе с мальчиком. Хоть в монастырь, коли примут.

На этот раз хозяин не пытался ее останавливать, и Евлампия беспрепятственно ушла. Мысль о монастыре явилась ей в голову, как и всегда в безвыходных ситуациях. До сих пор ее жизнь складывалась так, что ей тем или иным способом удавалось выпутаться из беды. Вот и сейчас, ставя точку в разговоре с Веховым, Евлампия не думала всерьез, что дело дойдет до монастыря. Она твердо решила покинуть дом Белозерского навсегда, едва князь вернется из Петербурга, а куда направиться — покажет время.

Глава седьмая

Новые клиенты прекрасной табачницы. — Какие существа водятся на самом дне общества

Лишь на третий день по приезде Евгению удалось уговорить гостеприимного хозяина поехать к Протасовой. Каждый раз, когда он напоминал о своем деле, находились причины повременить или князь Павел тянул время безо всяких причин — по свойственной ему лени и рассеянности. «Я, дружище, никуда не тороплюсь и везде успеваю! — шутливо говорил он, видя, как нервничает гость. — Вы, москвичи, какие-то дерганые, ей-богу! Это попросту грубо, уж ты прости меня за это слово. Вот вчера, к примеру, мы с тобой были приглашены на раут к баронессе Г., нельзя было не поехать. Сегодня нас ждет старый князь В., он помолвил племянницу с сыном австрийского посланника, будет небольшое домашнее торжество, все свои… Невозможно не явиться, старик обидится, мы с ним какая-то родня, не могу сказать какая. Разве завтра навестить Протасову? Право, завтра и поедем, даю тебе слово!»

До Гороховой было рукой подать, но князь Павел непременно захотел прокатить Евгения в своем новом экипаже, запряженном четверкой вороных коней. На дверцах кареты красовался герб Головиных: дубовый лист, перечеркнутый двумя кривыми саблями.

— И потом, братец, пешком к Протасовой лучше не ходить, старуха обидится, — объяснил князь Павел. — Она, знаешь, полна этих старомодных придворных чудачеств. Два шага сделать — и то подавай шестерку цугом.

— Так ведь она слепа, не увидит, — вспомнил Шувалов.

— Слуги тотчас доложат, — усмехнулся Головин и в сердцах воскликнул: — Ох уж мне эти дряхлые вельможи матушки Екатерины! Понять не могут, что в наш практический век вся эта тяжеловесная раззолоченная мишура попросту нелепа! Когда мои старики наезжают из деревни к нам в гости, наша жизнь с Ольгой превращается в сущий ад. Отчего за обедом подаются четыре перемены блюд, а не восемь? Разве мы какие-нибудь мелкие чиновники с Петербургской стороны? Зачем платье на Ольге с костяными пуговицами, как на гувернантке? Разве нельзя было надеть с бриллиантовыми? Это в будни-то, Эжен, подумай! А если даем прием, так пересудам и конца нет! Все у нас плохо, мизерно, никуда не годно, и обходится всего в тысячу рублей, будто у нищих! А попробуй жить на широкую ногу, когда все вздорожало!

— Это у вас-то вздорожало? — улыбнулся молодой граф. — В Москве нынче самые убогие комнаты в бельэтаже сдаются за полторы тысячи рублей ассигнациями! Да и то не сыщешь, жилья не хватает…

— Уму непостижимо! — ахнул Головин. — Куда смотрит генерал-губернатор? Вот бы он со спекулянтами так расправлялся, как разделался с несчастным Верещагиным! Ужасная история, дружище, ты не находишь? Средневековое зверство, одним махом отбросившее москвичей во времена Ивана Грозного! И все это с позволения начальства, на глазах, можно сказать, у всей Европы!

Евгений кстати вспомнил, как его малолетний слуга Вилимка, свидетель казни купеческого сына, выводил каракули на листе бумаги, давая показания Бенкендорфу против генерал-губернатора. Сегодня с утра мальчишка рвался на поиски графини Елены, но граф побоялся отпустить его в незнакомый город. Теперь Вилимка красовался на запятках экипажа в новой ливрее, подаренной ему князем Павлом. Ливрея была великовата, но на загляденье нарядна, сплошь расшита золотом, «как мундир у камергера!» — по меткому замечанию самого мальчика. Он с интересом разглядывал длинные прямые улицы, высокие каменные дома, выстроенные сплошной стеной, горбатые мостики, перекинутые через каналы, а также прохожих, одетых, на его взгляд, куда хуже и беднее, чем московская публика.

— Не знаком ли ты с Бенкендорфом? — поинтересовался Евгений, когда экипаж остановился у дома Протасовой.

— Да он же нынче в Риге, губернатором…

— Это отец, а я спрашиваю о сыне.

— Не имел чести, — пожал плечами Головин и вдруг припомнил: — Зато сестру его, Доротею, прекрасно знаю. Несколько раз обедал у нее в Лондоне. Весьма умная и просвещенная женщина. Она даже обещала познакомить меня с лордом Байроном, но я, к сожалению, вынужден был покинуть Англию…

Стоило князю Павлу заговорить об английской поэзии и поэтах, его уже невозможно было остановить. Он принимался цитировать стихи, нимало не заботясь о том, знает ли его собеседник язык Мильтона и Чосера. Пока Головин изощрялся в декламации, Евгений корил себя, что в свое время не расспросил Бенкендорфа о юной графине Мещерской. Возможно, тот сейчас в Петербурге и помогает Елене добиться аудиенции у матери-императрицы.

Протасова приняла их в малой гостиной, восседая в кресле. Старуха делала вид, что прекрасно видит обоих гостей, сама же смотрела поверх их голов. Поначалу она завела бесконечный разговор с князем Павлом о заграничных докторах, о новых лекарствах, о том, как трудно сейчас, когда в Европе бушует война, выехать на воды. Потом, исчерпав запас своего привычного пустословия, отставная фрейлина переключилась на Евгения.

— Вы из Москвы, так, должно быть, знакомы с моим зятем? — между прочим спросила она.

— Мы не на короткой ноге, — туманно ответил Шувалов.

Князь Павел предупредил его, если речь зайдет о Ростопчине, ни в коем случае не рассказывать историю о том, как губернатор заказал ему перевод либретто. «Мы с тобой в некотором роде поэты, дружище, но для старухи знакомство с тобой на этом будет окончено. Анна Степановна жестоко оскорбится тем, что принимает у себя профессионального литератора, пусть и знатного рода!»

— Слыхала я, что Москва возненавидела моего зятя за учиненный пожар, — скрипела старая дама. — Будто бы не принимают его, делают всяческие неприятности семье. Так это?

Тема была скользкой. Ни князь, ни граф не знали, как Протасова относится к зятю, а та ничего не собиралась прояснять и сделала многозначительную паузу.

— А разве вы не получали на днях письма от вашего зятя? — ответил вопросом на вопрос находчивый Головин.

— Письма? — встрепенулась старуха. — Какого письма?

— Он писал вам относительно одной юной особы, прибывшей из Москвы в Петербург, дабы получить аудиенцию у Ее Величества императрицы Марии Федоровны, — пояснил князь Павел.

— Это странно, — недовольно заметила Протасова, — мой зять прежде не занимался протежированием юных особ.

— Значит, Елена Мещерская не приходила к вам? — не выдержал Евгений.

— Мещерская? Из Мещерских я знавала только князя Платона, губернатора Казанского, а затем Вятского. — Старуха расплылась в улыбке, обнажившей целый ряд гнилых, почерневших зубов.

Евгений переглянулся с князем, тот вздохнул и пожал плечами. Им пришлось еще долго выслушивать рассказы фрейлины о былых временах, о прекрасных дамах и благородных кавалерах, каких, к ее великому сожалению, не встретишь нынче на балах.

«Можно подумать, эта мумия таскается на балы! — томился от бездействия Шувалов. — А если бы и ходила, то где ей там разглядеть „прекрасных дам и благородных кавалеров“, она же ни черта не видит!»

— Столько времени потратили впустую! — сокрушался князь, выходя на крыльцо дома Протасовой. — Замучила своими россказнями. К ней только попадись в когти, к ведьме!

Они уже собирались садиться в карету, когда из подворотни выбежал Вилимка.

— Погодите, барин! — кричал он.

Мальчуган тащил за собой долговязого детину в ливрее, держа его за рукав. Тот настороженно озирался по сторонам.

— В чем дело? — заинтересовался Евгений, когда Вилимка приблизился со своим пленником.

— Это вот Анисим, лакей здешний, — указал мальчишка на детину. — Он знает, где сейчас графиня Елена…

— Она все-таки была здесь? — удивился Шувалов.

— Тише, барин, — умоляюще сложив руки, попросил лакей, — нас подслушать могут, не сносить мне тогда головы.

— Почему?

— Наша графиня на днях сильно повздорила с вашей графиней, — шепотом начал объяснять Анисим, корча многозначительные мины. — Наша графиня вопила на весь околоток, велела нам схватить вашу графиню, связать и бросить ее в погреб к крысам.

— Боже правый! — обрел наконец голос изумленный князь Павел. — Что же она сделала старухе?!

— Точно не могу знать-с, — заискивающе склонился перед ним Анисим, — а только похоже-с, наша графиня приняла ее за мошенницу или, хуже, за воровку…

— Рассуждай еще! — оборвал его разгневанный Шувалов.

— Рассуждать-с мы не можем, известно, — моментально согласился лакей. — Вот и ваша графиня, когда услышала такое от нашей, обиделась. Ручка у ней маленькая, как у дитяти, а видно, тяжелая! Такую трепку задала горничной Фекле, что та до сих пор еле ползает. А сколько старухе фарфору перебили, страсть! — Анисим злорадно зажмурился.

— Ну а ты что же, братец, стоял в стороне и смотрел, как фарфор бьют? — спросил Головин.

— Да это Фекла натворила, а мне не больно нужно ввязываться! — хмыкнул Анисим. — Я сделал вид, что за барышней в погоню пустился.

— Сделал вид? — возмутился Вилимка. — Ты же сказал, что знаешь адрес!

— Ну, знаю, — подтвердил лакей, дружелюбно подергав за волосы мальчугана.

— Что же? — изнывал от нетерпения граф Евгений. — Где она остановилась?

Но Анисим молчал, будто не слыхал вопроса.

— Что же, Эжен, он старался и должен быть вознагражден. — Князь отлично понял укоризненный взгляд лакея. — Полтинник тебя устроит? — обратился он к Анисиму и полез за кошельком.

— Обижаете, барин, — вздохнул парень. — Это будет стоить никак не меньше пяти рублев…

— Пять, братец! Да это целое состояние! — шутливо воскликнул Головин. — Хватит и двух.

— Никак нет-с! — страстно возражал Анисим. Он даже повысил голос, забыв о конспирации. — За два рубля я не подверг бы свою жизнь опасности!

Слепая фрейлина иногда брала Анисима с собой в театр, лакей прислуживал ей в ложе бенуара и рассказывал, что происходит на сцене, чем занимаются актеры. В тех редких случаях, когда давали русскую пьесу, Анисим запоминал самые красивые, на его взгляд, выражения и при случае пускал их в оборот.

— Возьми свои пять рублей! — не выдержал Евгений и сунул парню ассигнацию.

— Эжен, ты его развращаешь! — обратился к другу по-французски князь Павел. — Он сказал бы и за два рубля.

Но Шувалов уже не слушал князя. Анисим, удовлетворенный сделкой, все так же озираясь по сторонам, сообщил ему адрес, по которому поселилась графиня Мещерская, прибавив, что в этом доме, в первом этаже, находится табачная лавка.

Не медля ни секунды, друзья отправились на Васильевский остров. Карета подъезжала к указанному дому на Седьмой линии, когда князь Павел вдруг припомнил:

— Здесь, кажется, раньше была скобяная лавка. Торговал в ней этакий колоритный, вздорный старик.

— Ты захаживаешь в скобяные лавки? — удивился Евгений.

— Почему бы нет? — пожал плечами тот.

— По-моему, в них не продают английскую поэзию, — подпустил шпильку молодой граф.

— Я ездил сюда поглядеть на дикаря, о котором ходили слухи по всему городу. Он дрался с покупателями, можешь себе представить?!

— С каких это пор ты стал проявлять интерес к подобным вещам? — поморщился Евгений. — Или подражаешь английским лордам, которые, скуки ради, спускаются в трущобы, переодевшись в отрепья?

— Я, ты знаешь, коллекционирую яркие впечатления, пусть даже низменного порядка. А на лавочника стоило посмотреть, — невозмутимо ответил Головин. — Дремучий, крепкий старик, этакий разбойник из былины. Кажется, старовер…

— По-видимому, твой дикарь-старовер продал лавку немцу, — предположил Евгений, заметив кружевные занавески и цветы на окнах.

Они обнаружили в лавке молодую красивую женщину, довольно щегольски одетую. Она обучала юную тщедушную помощницу насыпать табак в холщовые мешочки.

Зинаида тут же бросила свое занятие, повернулась к посетителям и одарила их лучезарной улыбкой. Девочка же, напротив, испугалась чего-то и смущенно потупилась.

— Нет, Машенька, так не годится, — назидательно проговорила лавочница, — ты всегда должна улыбаться клиентам. Ну-ка, подними глазки и улыбнись, иначе ничего не продашь.

Она двумя пальцами подцепила подбородок девочки и показала посетителям ее изможденное бледное личико. Та медленно раскрыла глаза, кроткие и печальные, и послала мужчинам вымученную улыбку. Однако взгляд девочки сохранял горькое выражение.

— Простите, господа, что задерживаю вас, — обратилась к посетителям Зинаида, — но я только недавно взяла себе помощницу, и она еще совсем ничего не умеет!

Она держалась просто, говорила искренне, улыбаясь открыто, как старым друзьям. Зинаида выработала такой стиль общения с аристократическими посетителями бессознательно и очень бы удивилась, если бы ей сказали, что она копирует парижских продавщиц, непринужденно очаровательных и бесконечно любезных. Князь Павел был покорен ею с первого взгляда. Особенное впечатление произвели на него лучистые зеленые глаза Зинаиды и родинка на ее щеке в виде слезы.

Евгений, увидев, что троюродный братец пребывает в некоем приятном оцепенении, взял на себя инициативу и шутливо обратился к лавочнице:

— Вот так-так! А мне говорили, что здесь заправляет торговлей некий дремучий старик…

— Это был мой покойный супруг, — невозмутимо отвечала та, — а нынче я здесь хозяйка.

— А кому, позвольте узнать, принадлежат помещения над лавкой? — продолжал расспрашивать Шувалов.

— Мне, — несколько растерялась Зинаида. — А в чем, собственно, дело, господа?

— Нам стало известно, что в вашем доме временно проживает некая знатная особа, приехавшая из Москвы… Мне необходимо с нею увидеться как можно скорее!

Теперь Зинаида с особым вниманием разглядывала посетителей. На жандармов они не были похожи. Внешности у обоих приятные, обхождение любезное — очевидно, дворяне. Может быть, они разыскивают Елену по просьбе ее дядюшки, чтобы вернуть беглянку в Москву?

— Кому такое могло прийти в голову! — всплеснула руками Зинаида. — У меня в доме, и вдруг знатная особа!

Она звонко и беззаботно рассмеялась. В окнах лавки задребезжали стекла. Этот смех привел в чувства князя Головина, он вновь обрел дар речи.

— Голубушка, — ласково обратился он к Зинаиде, — вообще-то мы зашли купить у вас табак.

Делая своему спутнику знаки, чтобы тот помалкивал, князь Павел выбрал самую дорогую марку, а для Евгения приобрел новинку — коробку американских сигар.

— Хватит крутить пахитоски, братец, — сказал он ему покровительственно. — Ты не приказный, пора приобщиться к прекрасному…

Зинаида, заворачивая покупки, начала кокетничать с князем, попутно рекламируя свою торговлю.

— У меня всегда свежий выбор последних марок… Почему вы раньше сюда не заглядывали?

— Представьте, боялся вашего дикого муженька.

— Так ведь я уже шесть лет здесь торгую одна.

— Вот как? — приятно удивился князь Павел. — Ах я, разиня! Проморгал у себя под носом такую прелестницу!

— Ничего вы не проморгали, — повела плечиком Зинаида, — заходите почаще. Я всегда буду рада вам угодить.

— Да уж непременно буду захаживать! — пылко пообещал князь.

— И все-таки, сударыня, — вмешался раздосадованный заминкой Евгений, — мне доподлинно известно, что в вашем доме проживает графиня Мещерская. Отчего вы этого не признаете?!

С губ Зинаиды исчезла кокетливая улыбка, она сдвинула тонкие брови и сердито взглянула на Шувалова.

— Полноте, сударь, выдумывать басни, — произнесла она с вызовом. — В доме кроме меня, вот этой девочки и служанки, никто больше не живет. Не верите, справьтесь у квартального надзирателя. Никаких графинь тут нет.

Она вновь рассмеялась звонко, напоказ. Князь Павел смотрел на Зинаиду с восторгом, но Евгения этот показной смех привел в бешенство. Краем глаза он заметил, что девочка-ученица недоуменно смотрит на свою хозяйку и в ее взгляде явно читается некий вопрос.

Подойдя к карете, князь Головин смахнул с лица улыбку и с досадой сказал:

— Так я и знал, что плут лакей нас обманет. Дом указал не тот. Может, он вовсе и не ездил за графиней?

Вилимка, услышав это, повесил нос. Он не меньше своего хозяина хотел разыскать графиню Елену.

— Нет, Поль, я убежден, что Елена живет в этом доме, — возразил Евгений.

— По-твоему, прелестная табачница водит нас за нос?

— По крайней мере, тебя, — усмехнулся молодой граф. — А вот я больше наблюдал за девочкой-ученицей, чем за этой фальшивой куклой, ее хозяйкой. Девочка что-то знает. Завтра спозаранку отправлю Вилимку следить за этим домом.

— Я могу и сейчас следить, — вызвался мальчуган.

— В этом наряде ты будешь привлекать к себе внимание, — указал Евгений на его малиново-голубую ливрею, расшитую золотом. — Надо одеться попроще…

Когда Елена возвращалась из Гавани, она увидела, как от табачной лавки отъезжает богатый экипаж, запряженный четверкой вороных коней. На запятках кареты скорчился маленький лакей, который напомнил ей шуваловского мальчишку. Она даже замерла от изумления, а потом сказала себе: «Нет, не может быть! Откуда бы ему здесь взяться? И ливрея у него не шуваловская…»

Она поспешно вошла в лавку.

— А по вашу душу приезжали двое, — с порога огорошила ее Зинаида и добавила с ухмылкой: — Наверное, дядюшка соскучился, послал за вами. Я наговорила им небылиц, поклялась, что жильцов не держу. Между прочим, очень обходительные господа. — Лавочница погляделась в зеркальце, висевшее за ящиком с выручкой, и поправила завитки на висках. — Один из них просто красавец!

Елена попросила ее описать обоих гостей. Тот, кого Зинаида звала красавцем, показался ей незнакомым. Второй был очень похож на Евгения, но девушка тут же сказала себе: «Вздор! У Эжена парализованы ноги, он прикован к своему креслу и не может запросто разгуливать по Петербургу…» И хотя она была убеждена в своей правоте, сердце вдруг защемило. Весь последний месяц Елена старалась не думать о бывшем женихе, и это ей вполне удавалось. И вот его образ вновь проплыл перед глазами, и юная графиня едва сдержала слезы. Если бы Евгений каким-то чудом здесь оказался, она была бы счастлива лишь его присутствием. «Глупые мечты!» — оборвала себя Елена. Разве вправе она забыть, что нелепо, наивно предалась подлому и пошлому провинциальному фату! Теперь она больше не смеет мечтать об Эжене, да и он, узнав о ее позоре, во второй раз отречется от невесты. Нет, лучше им не встречаться никогда.

Зинаида тем временем продолжала муштровать ученицу. Девочка изо всех сил старалась угодить своей благодетельнице, но, как ни старалась, не могла заслужить ни единой похвалы. Ей никак не давалась любезная улыбка, которой полагалось встречать покупателей. Лавочница все чаще хмурилась: «Экая деревянная!»

— Думаешь, те люди поверили, что я тут не останавливалась? — спросила Елена.

— Не знаю, — пожала плечами Зинаида. — Тот, второй, который все время хмурился, наверное, не поверил. Вам лучше в ближайшие дни пожить у Афанасия, вдруг опять нагрянут!

— Да, я ведь не успела тебе сказать, — опомнилась Елена, — Афанасий пропал…

— Как это пропал?

— Его по тому адресу, который ты мне дала, нет. Хозяйка флигеля говорит, что в первый вечер он принес свой узел, после вышел зачем-то и больше не возвращался. Сегодня третий день, как о нем ничего не слышно!

— Странно, — задумалась Зинаида. — Может быть, он опять в Павловск поехал, ваши дела устраивать? Когда назначен маскарад?

— Через два дня, а его нигде нет! — Елена в отчаянии ломала руки. — Если бы он поехал в Павловск, то обязательно предупредил бы меня. Он знает, что я места себе не нахожу все эти дни! Нет, с ним что-то случилось. Надо его искать.

— А я догадываюсь, где это он позабыл о времени… — загадочно улыбнулась Зинаида.

— На что ты намекаешь?

— Тогда уж, на кого. Афанасий у веселых девиц, не иначе! — торжественно объявила лавочница.

— Не может быть, — поморщилась Елена.

— Да что вы в этом понимаете, сударыня! Даже такой оголтелый праведник, как мой братец, все-таки остается мужчиной. А в Гавани дешевого товара, то бишь, гулящих девок — пруд пруди. Они его подцепили и уволокли в какой-нибудь притон. После стольких лет воздержания он не выдержал, сломался!

— И кто же его будет искать среди этих… тех? — робко поинтересовалась юная графиня, которую убедил авторитетный тон лавочницы.

— Как это кто? Да вы и будете! — засмеялась Зинаида, не скрывая злорадства. — Вам он надобен, не мне. А я по вашим делам тоже бегать не могу, уж извините! Я трудами кормлюсь, ничем иным!

Елена должна была признать ее правоту. Она отчаянно нуждалась в помощи Афанасия, его внезапное исчезновение стало для нее катастрофой. Сегодня днем, переговорив с хозяйкой флигеля, она даже хотела подойти к одной девушке, стоявшей неподалеку, у подворотни, и расспросить ее об Афанасии на случай, если хозяйка что-то путает или лжет… Но проститутка была так вызывающе одета, так нелепо раскрашена, что Елена не решилась к ней приблизиться. Да, Зинаида права. Кому же, как не ей, искать Афанасия? Он дважды спас ей жизнь, дважды уберег от насильников, а она постеснялась всего-навсего заговорить с уличной девицей. «На что же я тогда гожусь?!» Ее лицо загорелось, Елена повернулась и, не говоря ни слова, пошла к двери.

— Эй, куда вы? — окликнула ее Зинаида.

— Пойду искать Афанасия, — заявила та.

— На ночь глядя?! Вы в своем уме?!

Сумерки только начинали опускаться на остров, но с Невы приполз густой туман, мгновенно стерший очертания дома напротив лавки. Взглянув в окно, Елена поежилась. Пускаться одной в эту серую муть было так же страшно, как прыгать в омут.

— Возьмите с собой хотя бы Машу, — предложила лавочница, подтолкнув девочку к дверям. — Не могу ведь я, в самом деле, закрыть лавку, сейчас самая торговля…

Маша с неподдельным страхом смотрела на Елену. Из своего недолгого опыта бродяжки она уже знала, как опасен Васильевский ночью. В особенности ее пугала Гавань, кишащая проститутками и пьяными матросами.

— Какой мне толк от малютки? — качнула головой Елена. Хоть графиня была всего на три года старше Маши, девочка казалась рядом с ней ребенком, истощенным и чахлым.

— От малютки?! — возмутилась Зинаида. — Меня вот такую выдали замуж за старика-душегуба! И ничего, выжила, еще закопала его, старого черта!

— Я сама дойду, куда мне надо, — отмахнулась Елена и отворила дверь.

— Так ночуйте уж сразу у Афанасия, не возвращайтесь! — крикнула ей вдогонку лавочница.

Елена снова пустилась в путь, который только что преодолела дважды. Она терзалась жгучей тревогой и потому едва отмечала взглядом вечерние улицы, прохожих, проезжающие мимо экипажи. Девушка опомнилась от своих невеселых раздумий только в Гавани. Ее поразило царившее вокруг оживление. Прислушавшись к разговорам, она поняла, что в порт только что прибыл английский фрегат. Заморские корабли совсем недавно стали пропускать в столицу по приказу императора Александра, и они вызывали у петербуржцев невиданный ажиотаж. Неожиданно Елена была подхвачена толпой зевак, из которой оказалось не так просто выбраться. Ее теснили, толкали локтями, ноги уже не слушались девушку, и в конце концов она очутилась возле самой пристани, на которую только что опустили трап. «Лошадей привезли!» — прокричал кто-то над самым ее ухом. «Буцефалов», — уточнил другой голос. «Сейчас будут выгружать!» — радовался даровому зрелищу третий. В этот миг на самом верху трапа показался человек, при виде которого в толпе пробежал изумленный ропот. Это был мужчина лет пятидесяти, высокого роста, сухопарый и узкоплечий. Он был одет по моде прошлого века в атласный камзол бледно-лилового цвета с серебряными позументами на манжетах и обшлагах, на ногах у него красовались высокие кожаные ботфорты, на голове — треуголка, в тон камзолу и также расшитая серебром. Весь его костюм представлял собой последний крик парижской моды перед известными событиями 1789 года. В руке мужчина держал роскошно украшенную трость, однако хром он не был и выглядел молодцевато. Казалось, перед толпой явился призрак вельможи минувшего века — правда, в ботфортах, а не в туфлях на высоких красных каблуках.

— Ведь это капитан, братцы! — восторженно воскликнул кто-то.

— Я слыхал, он не англичанин, а из хфранцузов, — сообщил второй.

— Виконт Арман де Гранси, вот как его звать! — авторитетно уточнил третий. — Я знаю, что говорю, хоть в газете завтра проверьте!

По мере того как виконт медленно спускался по трапу, Елене удалось рассмотреть его лучше. Грудь капитана была увешана орденами, как во время парада. По всей видимости, он прямо с корабля отправлялся на какой-то официальный прием. Его бледное лицо, высокий лоб и впалые щеки бороздили многочисленные морщины. Длинные седые волосы были припудрены, закручены в локоны и стянуты черной лентой на затылке. Горбатый нос, близко посаженные глаза, узкие губы делали капитана похожим на какую-то хищную птицу. Внешность его была бы в целом отталкивающей, если бы не живой взгляд, полный доброты и печали. Печать страдания, глубоко отобразившаяся на его лице, говорила о мучительных воспоминаниях и тяжелых годах, проведенных на чужбине.

Ступив на землю, де Гранси приподнял шляпу и широким жестом поприветствовал сборище любопытных горожан. Толпа ответила ему дружным доброжелательным гудением. По всему было видно, что капитан пришелся по душе взыскательной столичной публике. Сопровождавшие виконта молодые английские офицеры делали знаки зевакам расступиться, но люди и без того уступали дорогу величественному капитану.

Де Гранси сделал несколько шагов, оглядывая публику с добродушной улыбкой, и остановился в трех саженях от Елены. Внезапно он замер, глядя на юную графиню с нескрываемым изумлением. Офицеры тоже остановились, недоуменно переглядываясь друг с другом. Глаза капитана были полны скорбной печали, смешанной с неким мистическим страхом. Елена не знала, что и подумать. Он вдруг наклонил голову, адресуя ей почтительное приветствие. Она машинально ответила ему тем же. Наконец, очнувшись, капитан отвел взгляд от девушки, прерывисто вздохнул и продолжил свой путь.

Елена выскользнула из толпы и, будто влекомая неведомой силой, двинулась вслед за свитой капитана. Девушка видела, как тот уселся в роскошную карету, запряженную шестеркой лошадей, и те понесли его в сторону Дворцового моста.

— Капитан к матушке-императрице в гости поехал. — Хрипловатый женский голос раздался над самым ее ухом, так что Елена вздрогнула.

Она и не заметила, как очутилась возле распахнутых дверей трактира, рядом с двумя размалеванными девицами. Женщине, чей голос привлек ее внимание, на вид было лет сорок пять, а то и больше. Широко расставленные тусклые глаза, плоское лицо и бледная, веснушчатая кожа выдавали в ней чухонку. На скулах лежали пятна румян, губы также были накрашены. Шелковое, невероятно засаленное платье давно потеряло лоск и цвет, его отрепанные оборки сгнили от грязи. Лицо проститутки хранило мертвенное и наглое выражение, синяки, замазанные белилами, казались трупными пятнами. Это было существо, обитающее на самом дне общества, не имеющее никаких шансов подняться из грязи, его окружающей. Так некоторые глубоководные рыбы обречены никогда не видеть солнца, потому что подъем на поверхность воды убил бы их, превратив в комок расплющенного мяса.

— Капитан знаком с императрицей? — спросила Елена, решив про себя, что заговорит именно с этой женщиной. «Она может знать не меньше других, если на то пошло!»

— Уж, наверное, знаком, раз она принимает его у себя, — с раздражением ответила та.

— Откуда вы это знаете? — удивилась графиня.

— «Петербургские ведомости» читаю! — рассмеялась проститутка, продемонстрировав наполовину беззубый рот.

Ее товарка выглядела помоложе и посвежее, но была так же грязна. Она не вступала в разговор, стреляя глазами по сторонам в поисках клиентов.

Елена не знала, как завести разговор об Афанасии. К тому же ее начинало тошнить от резкого запаха дешевых духов, исходившего от обеих женщин. Она уже решилась уйти, но чухонка вдруг вцепилась в край ее накидки и буквально притянула девушку к себе. Изо рта проститутки несло гнилью и перегаром, Елена едва не лишилась сознания от омерзения.

— Слышь, барышня! — фыркнула чухонка, которой явно хотелось завести скандал. — Ты такая чистенькая, такая беленькая. Вроде не гулящая, а то оделась бы повиднее. Что тебе нужно от нас? Чего пристала?

— Я брата ищу… — едва вымолвила Елена. Кровь вдруг отхлынула от ее лица, она с трудом устояла на ногах.

— Пусти ее! — вмешалась наконец вторая проститутка. — Видишь, она какая-то больная.

По выговору своей заступницы Елена поняла, что та полька. Этой женщине едва ли было больше тридцати, у нее оказалось довольно миловидное лицо. Она явно старалась одеваться по последней моде, но платье с рукавами «а-ля мамелюк» и высокий чепец не шли к ее располневшей фигуре, делая женщину похожей на кубышку.

— Да отпусти ж ты ее, холера! — закричала она, увидев, что Елена валится на бок.

Полька едва успела подхватить падающую девушку и усадить ее на тумбу, красовавшуюся возле трактира.

— Что это с ней, Терезка? — спросила испуганная чухонка.

— Что, что? По ней не видишь? — зло ответила та.

— Да неужели?! — всплеснула руками чухонка и тут же прониклась сочувствием к девушке: — Вот доля наша бабья, проклятущая!

К ним постепенно подходили любопытствующие девицы, также гулявшие по панели в одиночку или парами. Одна из них, самая молодая и красивая, с черными, как смоль, косами, уложенными в замысловатую прическу, взглянула на сомлевшую Елену и воскликнула:

— Ой, да я ведь ее знаю!

— Откуда, Стешка?

— Она только что была на пристани, встречала английский фрегат, — сообщила та и уважительно добавила: — Сам капитан ей поклонился.

— Не выдумывай! — замахали на нее руками девицы.

— Правда! Истинная правда! Вот вам крест! — Степанида перекрестила грудь и вдруг жестоко, надрывно закашлялась.

В это время Елена открыла глаза.

— Это правда, что капитан английского фрегата тебе поклонился? — сразу же набросилась на нее чухонка.

— Да, — шевельнула она бледными губами.

— Знакомы вы, что ли? — спросила другая девица с завистью.

Было ясно, что виконт де Гранси является неким недосягаемым существом для этих женщин, обреченных пачкаться среди отбросов общества.

— Нет, — пробормотала Елена, осторожно поднимаясь с тумбы. Голова у нее все еще слегка кружилась. — Наверное, он перепутал меня с кем-то…

Силы постепенно возвращались к ней. Она уже без страха смотрела на сочувствующих ей уличных девиц. «И что я находила в них опасного? Они все несчастные какие-то…»

— Что ж ты по ночам по улицам бегаешь, когда у тебя дитя под сердцем? — укоризненно спросила полька Тереза.

— Нет! — Глаза Елены испуганно расширились.

— Какое «нет»! Мне-то уж голову не морочь! Моя матушка повитухой была, меня не обманешь, — продолжала Тереза. — Или скажешь, что и с мужчиной никогда не бывала?

— Небось обманул тебя какой-нибудь прохвост? — спросила Стешка.

«Вот, значит, в чем причина моих недомоганий! — Истина, открывшаяся так внезапно, ослепила и оглушила Елену. — Как я ни разу об этом не подумала?!» Девицы тем временем хором возмущались.

— Все мужчины одним миром мазаны!

— Им лишь бы своего достичь, а там — хоть сдохни у них на глазах, и с ребенком вместе!

— Обрюхатили, слышь, такую, что ничего и не поняла! Смотрите, она же девчонка совсем!

— Ладно, не очень-то убивайся, — подвела итог Стешка. — От плода завсегда избавиться можно. Мы тут все это не по разу делали.

— Слушайте, девицы! — обратилась к своим товаркам чухонка. — Что мы тут проклажаемся? Ночи еще холодные, простудиться недолго. Айда в трактир! Угостимся винцом!

— Лушка еще не заработала, а выпить захотела! — прыснул кто-то.

— Не рановато ли отдыхать? — рассудительно спросила другая подруга. — Может, сначала кавалера дождешься?

— Да где они, эти кавалеры? — отмахнулась Лукерья. — Что-то как провалились, не ловятся…

— Сейчас англичане коней разгрузят и сюда пришвартуются, — загалдели девицы.

— Шиллинги в кармане зазвенят, Луш! Разбогатеешь!

— Да, как же! — смеялась вместе со всеми чухонка, беззаботно показывая свой беззубый рот. — Разбогатеешь от мужчин, жди! Каждый за гривенник проехаться норовит, дешевле, чем на извозчике!

— А и вправду, девки, дворяночку в трактир свести надо, — внезапно поддержала Лушкино предложение Степанида. — Пусть хоть чаю напьется. Вон как глазами водит, не понимает, на каком свете оказалась!

В трактире было тепло и неожиданно чисто. Елену поразили выскобленные до белизны столы, тщательно промытые маленькие окна, начищенный до яростного блеска самовар, венчавший стойку с закусками. Проворный мальчик с остриженными в кружок волосами принес за их стол бутылку сладкого вина и чайник, поставил блюдце с колотым сахаром, плетеную корзинку с сухарями. Когда девицы, выпив по рюмочке, схлынули, снова отправившись искать клиентов, с Еленой за столом остались только Лукерья и Степанида.

— Ты вроде бы брата искала? — напомнила Лушка. — Правду сказала иль нет?

Ошеломленная новостью о своей беременности, юная графиня совсем позабыла об Афанасии. Она поторопилась кивнуть.

— А что случилось с твоим братом? — заинтересовалась Стешка.

— Пропал третьего дня и вестей о себе не подает, — призналась Елена.

— В Гавани пропал?

— Кто знает, — пожала плечами девушка.

— Он из местных? Наш, с острова?

— Нет, приезжий. Снял здесь флигель…

— Опиши-ка мне его, — попросила Степанида.

Елена не только описала Афанасия, но и назвала адрес, по которому он должен был обитать.

— А есть у него примета какая-нибудь? Может, шрам или родимое пятно? — продолжала допрашивать Стешка. — Девицы такие штуки запоминают лучше, чем лица.

Этот вопрос неожиданно вогнал Елену в краску.

— Ты что, никогда не видела своего брата голым? — расширила от удивления глаза чухонка, которой такое предположение явно показалось невероятным.

Елена неопределенно покачала головой. Она вдруг вспомнила рассказ Афанасия о каторге. «Он целых пять лет ходил в колодках…»

— У него на щиколотках, должно быть, есть шрамы, — неуверенно сказала она.

— От колодок, что ль? — сразу догадалась Лукерья.

— Твой брат был на каторге? — шепотом спросила окончательно заинтригованная Стешка.

Елена смущенно кивнула в ответ.

— Вот это дело! — почему-то обрадовалась Степанида. — Колодника мы быстро отыщем.

Девушка встала из-за стола и едва не бегом поспешила на улицу.

— Куда это она? — тревожно посмотрела ей вслед Елена.

— Сейчас расскажет нашим девицам о твоем брате, те передадут другим, и так дальше, по цепочке, пока не найдем его! — пояснила Лушка. — У нас тут свой сыск, почище, чем в полиции.

— Как Стеша оказалась здесь, такая молодая и красивая? — вырвался у Елены вопрос, адресованный скорее самой себе, нежели собеседнице.

— Все мы здесь молодые да красивые, — проворчала чухонка. — И у Стешки судьба самая обыкновенная. Увлеклась офицером, забрюхатела. Он, известно, в кусты. Родители узнали, вышвырнули ее из дома, подальше от позора.

— А ребенок? — испуганно спросила Елена.

— А что ребенок? Ребеночек помер, недолго промучился. Какая тут может быть жизнь для него? Оттого мы все и бегаем к старухе Федоре, к ведьме проклятой, оставляем у нее наших ребятишек.

— То есть как оставляете?

— Выкидываем, милая. Я уже двенадцать или тринадцать выкинула, сбилась считать… — Лукерья налила полный стакан вина и залпом его опорожнила. Язык у нее стал сильно заплетаться, глаза осоловели. — Порой лежишь ночью в какой-нибудь дыре. Рядом упырь пьяный храпит. И вдруг в окошко тихохонько-тихохонько, едва слышно — тук-тук, тук-тук. Выглянешь — а там мои деточки мертвенькие стоят, все двенадцать или тринадцать… стоят и песенку поют, жалобную такую: «Маменька, маменька, дайте нам хлебушка, дайте хотя бы черственького, кусочек…» И эдак становится жутко, что хоть иди в нужник да удавись… Да я уж и вешалась два раза, меня подруги снимали! — По ярко нарумяненным щекам чухонки катились крупные слезы, нижняя губа дрожала, глаза помутнели. Неожиданно она уронила голову на стол и громко захрапела. Хозяин трактира, толстый рыжий мужик с хитрой кошачьей физиономией, неодобрительно взглянул на Лушку из-за кипящего самовара, но выгонять ее не стал. Его, по-видимому, озадачивала сидевшая рядом Елена, он чутьем угадывал в ней госпожу.

Уже перевалило за полночь, когда знакомые девицы с громким хохотом ввалились в кабак в компании разудалых английских матросов. Моряки громко переговаривались на своем языке, галантно держа за талии временных подруг. Половые забегали, как ошпаренные кипятком тараканы, хозяин засуетился, все заходило ходуном. На столах в мгновение ока явились джин и водка, свежие закуски, зазвенели кружки, наполненные пивом. С улицы на шум забрели цыгане с гитарами и скрипками. Они запели нечто заунывное дурными голосами, невзыскательные матросы захлопали в ладоши, издавая одобрительные возгласы.

К Елене подсела Тереза со своим клиентом, и с ними плешивый мужичонка лет пятидесяти, с окладистой бородой и бельмом на глазу. Ему, видимо, не досталось девицы, и он сразу же придвинулся к Елене, попытавшись обнять ее за талию.

— Ноу! Ноу, сэр! — закричала ему Тереза и тут же принялась расталкивать спящую Лукерью.

Графиня вскочила и собралась было уйти, но полька схватила ее за руку.

— Погоди, не спеши! — ласково сказала она. — Никто тебя не тронет. Стешка просила, чтобы ты ее дождалась.

— А где она сама?

— По твоему делу бегает. Видишь, заработка сегодня лишилась, а до нее всегда много охотников, не то что до этой коровы, — кивнула она на чухонку и принялась ее хлестать по щекам: — Вставай, холера, стерва, шкура! Кавалер заждался!

В конце концов ей удалось привести Лукерью в чувства и вручить ее плешивому мужичонке. Тот был несказанно рад, что наконец заполучил девицу, и сразу принялся тискать Лушку за бока, что-то одобрительно приговаривая по-английски.

— Ишь, какой прыткий! — вяло удивлялась та. — С виду сморчок сморчком, а туда же! Помню, у меня такой датский шкипер был — ох и мужик, просто яд! Он даже жениться на мне хотел и женился бы, если бы ему в драке голову крюком не пробили. Кажись, в Индии где-то. Поперек горла мне с тех пор эта Индия… Слышать не могу о ней!

После двух кружек пива она взбодрилась, забыла о датском шкипере, Индии и повисла на своем плешивом кавалере, как тряпка. Вскоре он увел ее. Тереза же еще долго кокетничала со своим клиентом и щебетала с ним на чудовищном ломаном английском, диалекте портовых грузчиков и проституток.

Елена поймала себя на шокирующей мысли, что ей почти уютно в этом трактире, среди девиц, которые отнеслись к ней так сердечно. Даже пьяные матросы оказались вполне миролюбивы. Они от души веселились со своими подругами и больше не приставали к ней. Незнакомый мир подонков общества, считавшийся в ее среде низким и презренным, оказался куда более дружелюбным, чем ее прежнее окружение.

Девушку разморило от густого трактирного тепла и выпитого чая. Прижавшись в углу к стене, она незаметно задремала.

Разбудил ее знакомый Стешкин голос:

— Эй, дворяночка, проснись! Слышь, проснись!

Елена открыла глаза и увидела, что трактир опустел. В зале уже не было ни девиц, ни матросов, из-за стойки с потухшим самоваром исчез хозяин. В окошки светило поднимающееся солнце, двое мальчишек лет двенадцати, живописно освещенные его косыми лучами, мыли полы, обсуждая достоинства и недостатки английских фрегатов в сравнении с русскими. Окна были раскрыты настежь, и хмельной дух совершенно выветрился из зала. Утренняя свежесть с залива необычайно бодрила. Сидевшая рядом Степанида смотрела на Елену с сочувствием.

— Стеша, — девушка сонно улыбнулась проститутке, как старой хорошей знакомой, — а я тебя жду-жду! Неужели ты все искала Афанасия?

— Ох, и задала же ты мне работу, дворяночка, — со вздохом пожаловалась та.

Лицо ее было очень печально, и Елена, окончательно придя в себя, заволновалась:

— Ты его нашла? Узнала, что с ним?

— Не знаю, как сказать… — замешкалась Степанида.

— Боже мой!

У юной графини в этот миг так сжалось сердце, словно Афанасий и впрямь был ее родным братом.

— Да говори же! — вскричала она, так что мальчишки разом обернулись в их сторону.

— Узнать-то я узнала, где он, — наконец выдавила Стеша, — но не знаю, жив ли еще…

Глава восьмая

Молодой разбойник на пороге смерти. — Покаяние. — Чем не стоит клясться мужчине, когда он влюблен

Три дня тому назад, едва успокоив свою подопечную после ее неудачного визита к Протасовой и оставив Елену в доме Зинаиды, Афанасий отправился в Гавань уже в сумерках. Свернув на указанную в записке улицу, Афанасий искал взглядом свой флигелек и невольно думал, как, должно быть, хорошо жить в собственном доме. Не в разбойничьей избушке, не в землянке, в которой он хоронился два года после побега с каторги. Еще лучше, когда в своем доме тебя кто-нибудь ждет и встречает радостным возгласом: «Наконец-то пришел, я так соскучилась!» Ему уже двадцать пять, а любовь свою он так и не встретил. До любви ли ему было все эти годы? Хорошо бы найти добрую, честную девушку… Ни за красотой, ни за деньгами он не погонится, счастья они не приносят. Что касается юной графини, в отношении нее Афанасий давно уже все решил. Как только она выиграет дело, получит наследство своих родителей, он расстанется с Еленой навсегда и не возьмет от нее ни копейки. Довезет ее до Москвы, а там подастся к «федосеевцам». К ним-то он и пробирался из Сибири, да вот угодил в тюрьму. Братья примут его, как родного. С одним из «федосеевцев» он бежал с каторги, но тот захворал в тайге, помер у него на руках. «Федосеевцы» были одной из самых суровых раскольничьих сект, умерщвлявших плоть упорным самоистязанием, но это — удел праведников, «кормчих», а простым членам общества разрешено даже вступать в брак. Братья найдут ему подходящую невесту, жизнь пойдет на лад. Но это все потом, а сейчас ему надо бы справить документы понадежнее. Те, что какими-то темными путями достала Зинаида на имя некоего немца, гробовых дел мастера, не внушали доверия даже самому Афанасию. Ну какой из него немец-гробовщик? Первый же будочник заподозрит неладное и потащит его в участок.

Отыскав наконец свою новую квартиру, он забросил в комнату узел с вещами и отправился купить что-нибудь себе на ужин. Под крышей у сестры он за день не сделал ни глотка воды, как и обещал, и теперь его терзал сильный голод. В Гавани многие лавочки со съестными припасами были открыты по ночам, так что затруднений Афанасий не встретил. Ночь выдалась удивительно теплой, домой идти не хотелось, и парень, глубоко задумавшись, блуждал по улицам, жуя на ходу хлеб с жареной колбасой. Наконец он решил вернуться. До флигелька было рукой подать, когда его окружила банда головорезов из восьми человек. Двое здоровенных парней с дубинками пошли прямо на него, по двое подступали с обоих боков, еще двое приближались сзади. Афанасий напрасно вглядывался в их лица, скрытые темнотой.

— Ну, здравствуй, что ли, Афоня! — вдруг раздался у него за спиной знакомый хрипловатый голос. — Не чаял небось уже встретиться со мной?

— Зря ты так думаешь, Касьяныч, — усмехнулся Афанасий, не оборачиваясь. — Разве в аду нам не вместе гореть?

— Ну, я покамест на тот свет не собираюсь, — отвечал ему разбойник. — А вот тебя мы как раз туда отправим…

— Как-то это не по-людски, Касьяныч, восемь на одного, — спокойно возразил парень. — Выходи и бейся честно, если знаешь, что такое честь.

— Ишь, заговорил по-благородному! — засмеялся тот. — Можно подумать, ты дворянин, а не я.

— Какой ты дворянин! — не смутился Афанасий. — Посмотри на себя! Ты уже вроде зверя стал. Бродишь по лесам, людей боишься, падалью питаешься…

— Ну и дурак же ты, Афоня! Вместо того чтобы на коленях просить меня о пощаде, изображаешь из себя храбреца. Иль помучиться хочешь? У вас ведь, у раскольников, это, кажется, поощряемо?

— Я в святые не мечу и драться с вами буду насмерть. — Афанасий говорил хладнокровно и не скрывал презрения.

— Скажи, зачем ты деревню мою спалил, умник? — раздраженно спросил Касьяныч, видя, что угрозы на парня не действуют. — Я ведь отдал тебе девку, хотя не поверил, что она твоя сестра.

— Отдать-то ты ее отдал, а ночью подослал ко мне своего товарища с ножом.

— Никого я к тебе не подсылал, — бросил тот. — Кремень сам за девкой пошел, по своей прихоти…

— И что я, по-твоему, должен был делать? Отдать ему сестру на поругание?

— Да зачем тебе понадобилось избу жечь? — стоял на своем разбойник.

— А это товарищ твой во время драки угодил ногой в топку. Валенок загорелся, а он, дурья башка, вместо того чтобы высунуть его в окошко да остудить, сунул ногу в солому… — Афанасий произносил эту издевательскую речь, не моргнув глазом.

Парни, внимательно слушавшие их перепалку, так и грохнули. Раскольник не замедлил этим воспользоваться. Он резко развернулся и со всего размаху дал Касьянычу кулаком под дых, так что тот, не издав ни звука, повалился на руки своему ошеломленному товарищу. Началась свалка. Все разом бросились на Афанасия, но больше мешали друг другу, чем били его. На узкой дорожке, ведущей к флигельку, образовалась живая куча. Афанасий пустился было наутек, но тут же остановился и повернул обратно.

Он надеялся, воспользовавшись темнотой и всеобщим замешательством, проскользнуть в свое жилище и захватить документы и деньги. Без них он не решился бы показаться в городе. Парень уже почти достиг крыльца, когда кто-то из головорезов схватил его за ногу. Он кубарем полетел наземь, но тут же вскочил и выбросил вперед руку с ножом. Первый же разбойник, кинувшийся к Афанасию, наткнулся на лезвие. Его крик эхом отразился во всех закоулках Гавани. Дальнейшие события развивались молниеносно. Шестеро парней разом набросились на Афанасия с дубинками. Страшные удары сыпались на парня со всех сторон. Он размахивал ножом, сумел задеть еще одного или двоих, прежде чем удар по голове повалил его на землю. Разбойники с минуту продолжали его избивать, потом раздался протяжный свист, говорящий о приближении полиции, и удаляющийся топот многих ног.

Какое-то время парень лежал с закрытыми глазами, прислушиваясь к собственному телу, которого совершенно не чувствовал. Не было боли, только смертное онемение. «Должно быть, они меня все же убили, — подумал Афанасий. — Вот и пожил, нечего сказать… Вся жизнь, как сон прошла…»

Когда он открыл глаза, или ему показалось, что он их открыл, парень увидел себя лежащим на узкой дорожке, возле деревянного домика с покосившейся крышей. «Что это за дом? Кто там живет? Почему никто не выбежал на крики?» В тот же миг одно из окошек дома слабо осветилось свечой и в нем показалось лицо безобразной старухи. Она шевелила губами, но взгляд ее был неподвижен. Вдруг старуха нахмурилась и что-то крикнула. Он не расслышал, что именно кричала эта ведьма, потому что почувствовал ужасную боль во всем теле. Потом наступило затмение.

В другой раз, придя в сознание, Афанасий обнаружил себя уже в доме старухи. Он лежал на полу, совсем голый, а ведьма натирала его тело вонючей мазью. Ей помогала здоровенная дебелая девка с опухшим лицом.

— Вот, Забава, полюбуйся, — обращалась старуха к девке, — все-то кости у него целёшеньки, только одно ребро сломано, да голова опухла. А били его нешуточно, какие молодцы, да какими дубинами!

«Стало быть, я все-таки жив!» — Афанасий больше не сомневался в реальности происходящего.

— Но главное, чтобы внутренности были целы, — продолжала свою медицинскую лекцию ведьма. — Если, к примеру, селезенка лопнула или печень порвана, то напрасны все наши старания. День промучается, либо два, и окочурится.

— Смотри, Федора, он глаза открывает! — закричала вдруг девка, тыча пальцем прямо в лицо Афанасию.

Так он узнал имя своей спасительницы. Старуха целые сутки отпаивала непрошеного гостя травами, не давая ему никакой еды. Впрочем, он не испытывал голода. Афанасий тихо стонал от боли, не произнося ни слова. К вечеру у него поднялся сильный жар, вновь наступило затмение. Он очнулся глубокой ночью, весь мокрый от пота, и увидел рядом Федору. Та сидела за столом и гадала на картах. Из соседней комнаты доносился громкий храп служанки.

— Пить, — беззвучно прошептал он разбухшими губами. Федора вскочила и тотчас поднесла к его рту железную кружку с отваром.

— Можешь говорить? — спросила она, присев рядом.

— Могу, — каждое слово доставляло ему нестерпимую боль.

— Сдается мне, ты помираешь, — запросто сообщила старуха. — А почему — не знаю. Ребро твое срастется, и голова у тебя крепкая, уцелела. Синяки и ссадины — дело наживное, заживут. Все бы хорошо, да одно плохо — кто-то тянет тебя вниз, в преисподнюю. Ангел-хранитель отвернулся… Знаешь, почему?

Афанасий молчал.

— Потому что на тебе лежит тяжкий грех.

Старуха смотрела на него красными, воспаленными от бессонных ночей глазами и, казалось, хотела прочесть его мысли.

— Признайся во всем, тебе станет легче, — советовала она, — даст Бог, выкарабкаешься. Не держи на сердце черный груз…

Он сделал отрицательный жест и закрыл глаза. Старуха поднялась с постели и ушла.

«Ведьма! — пронеслось в голове у Афанасия. — Чтобы я перед ней каялся? Не бывать этому!»

И все же старуха была права. Вот уже полгода он нес тяжкую ношу. Преступление, которое совершил Афанасий, не давало ему покоя, каждодневно терзая душу. Оттого-то он и рвался к «федосеевцам», чтобы покаяться перед братьями. «Федосеевцы» отпустят ему грех, примут в свою общину. Он вдруг увидел, как в комнату входят братья со светящимися нимбами над головами, с сияющими улыбками на лицах, а старуха ворчит на них, ведьма недовольна. Братья берутся за руки и начинают водить хоровод. Поют незнакомую песню, вроде русскую, а слов не разобрать. Старуха же, оказавшись внутри хоровода, вращается в обратную сторону. Братья медленно водят хоровод, а ведьма крутится быстрее и быстрее, словно невидимая сила ее вращает. Вдруг остановилась и задыхающимся голосом говорит: «Черный груз на тебе. Сбрось его к черту! К черту! К черту!»

Весь остаток ночи Афанасий бредил. На рассвете открыл глаза, увидел, что Федора опять сидит рядом, разглядывая его.

— Помираю? — спросил он старуху.

— Худо твое дело, милый, — ласково ответила она.

«Откуда у нее сила такая? — думал Афанасий. — Ведь совсем не спит. На то и ведьма!» И снова вокруг него завертелся, закружился хоровод. Только теперь Федора была не внутри круга, а снаружи, «федосеевцы» больше не пели, старуха же мурлыкала себе под нос. Вдруг один из братьев вскрикнул: «Сбрось ей свой черный груз, Афанасий!» «Не бойся!» — подхватил второй. «Она его отдаст нам», — сказал третий. «А уж мы знаем, что с ним делать», — заверил четвертый.

Когда он в очередной раз очнулся, в окно светило солнце. Федоры рядом не было, дебелая девка мыла полы. Вода в деревянной лохани качалась красная, мутная. «Это моя кровь!» — понял парень.

— Эй! — окликнул он служанку. — Позови старуху!

Та бросилась в соседнюю комнату. Вскоре старуха появилась и, наклонившись над постелью, спросила:

— Зачем звал?

— Хочу… покаяться, — вымолвил он, тяжело дыша. Его тело снова начинало гореть. Сейчас поднимется жар и опять начнется бред. Нужно успеть, а то ведь он может больше не очнуться.

Старуха мигнула девке, и та исчезла.

— В Москве, во время пожара, я тоже поджигал дома, — начал Афанасий, — таков был приказ губернатора. В одном из домов оставались люди…

— Ты об этом знал? — перебила старуха.

Он облизал сухие губы.

— Света в окнах не было. Я решил, что дом пуст…

Он закрыл глаза и, перед тем как впасть в забытье, успел прошептать: «Там все сгорели заживо…»

И ему снова привиделись братья. Теперь они не водили хороводов и не пели, а сидели смирнехонько на полу, в разных углах комнаты, поджав под себя ноги, и о чем-то говорили на непонятном птичьем языке. Чирикали и свистели, подражая птицам.

Когда он открыл глаза, то увидел в распахнутом окне красногрудого снегиря. Тот сидел на карнизе, смотрел прямо на него и выводил трели. Афанасий не понимал, происходит ли это наяву, или продолжается бред. С трудом нашел в себе силы приподняться на локте. За окном, на дереве, сидели еще шесть снегирей, трое огненногрудых, как солист, и три сизогрудые самки.

— Стая прощается, — тихо сказала Федора. — Благодарит за еду и ласку, я ведь всю зиму их кормила…

Афанасий все еще не понимал, сон это или явь. И только когда снегири вспорхнули, а старуха, прикрыв окно, сказала: «Ты идешь на поправку», он понял, что смерть отступила от него.

Ведя Елену к знахарке, Стешка рассказывала, что одна из девиц вчера обращалась к Федоре за помощью. Та ей отказала, потому что у нее на руках находился тяжелый больной. Любопытная девица разведала, что это никому не известный, полумертвый парень. Что с ним случилось, Степанида толком не знала, но была уверена, что это тот самый человек, которого разыскивает дворяночка.

— Он взаправду твой брат? — с недоверием спрашивала она. — Или это тот изверг, что обрюхатил тебя?

— Что ты говоришь! — возмутилась Елена. — Афанасий — добрый, благородный, во всех отношениях достойный человек.

— Ну хорошо, коли так. Хоть посмотрю на такое чудо, — вздохнула проститутка. — Кстати, если хочешь избавиться от ребеночка, обратись к Федоре…

Юная графиня вспомнила ночной разговор с Лукерьей о «мертвеньких деточках», и неожиданно для себя приняла решение, толком его не обдумывая.

— Я оставлю ребенка, — твердо заявила она.

— А родные-то у тебя есть? — осторожно спросила Стеша.

— Никого у меня нет, кроме Афанасия…

Степанида с сомнением пожала плечами.

В доме знахарки удушливо пахло травами и лекарствами. В печи что-то кипело и булькало, издавая приятный пряный аромат, который забивал все остальные запахи. Старуха помешивала варево и даже не обернулась на вошедших в кухню девушек.

Афанасий грелся возле печки, сидя в кресле, колченогом и невообразимо ободранном. Он был так слаб, что на стуле еще усидеть не мог. Все его лицо покрывали синяки и ссадины, глаза заплыли так, что остались лишь крохотные щелочки. Елена с криком бросилась к нему на грудь.

— Братец, милый! — плакала она, опустившись перед ним на колени. — Кто это сделал? Что случилось?

Он провел рукой по ее волосам и хрипло произнес:

— Ничего, сестренка, на мне быстро заживет… Сегодня я встал на ноги, а послезавтра поеду с тобой во дворец…

Он посмотрел своими щелочками на старуху, которая колдовала над чугунком. Та обернулась, будто почувствовала его взгляд, и, ответив едва заметным кивком, снова придвинулась к печи. Стеша, боясь помешать свиданию, вышла в сени и тихо утирала там слезы платком. «Эта дворяночка еще плохо представляет себе, что ждет ее с ребенком на руках», — подумала она. Вспомнив, как умирал ее маленький сын, Стеша всхлипнула и тут же зашлась в сильном приступе кашля.

— Ты что же это, дура окаянная, не пьешь моей микстуры?! — закричала ей из комнаты знахарка.

— Пью, Федорушка! Пью, родимая! — крикнула из сеней Степанида и добавила себе под нос: — Пью, когда жить хочу.

Судя по ее ужасающему кашлю, жить молодой женщине хотелось не часто.

— Может, отменим поездку во дворец? — предложила Елена Афанасию. — Тебе надо лечиться…

— Нет, — твердо сказал он. — Послезавтра ты встретишься с императрицей, и твое дело будет улажено. Обещаю тебе это.

— Да видел ли ты, братец, свое лицо? — сомневалась юная графиня. — Тебя остановит первый встречный патруль.

— Это верно, — задумался на миг Афанасий, но тут же нашел выход: — Скажи Зинаиде, пусть купит у немцев маскарадную маску, чтобы закрывала все лицо. Мы ведь как-никак едем на бал-маскарад!

— У меня есть такая маска, — выглянув из сеней, громко сказала Стеша и с усмешкой добавила: — Один кавалер забыл. Сейчас принесу!

Она рада была услужить несчастной дворяночке, к тому же ей хотелось поскорее убраться из дома Федоры. Бессонная ночь расшатала Стешке нервы, расстроенные, как у всех чахоточных. К горлу то и дело подступал комок, она боялась, что разревется некстати.

— …Помнишь мой план, — продолжал между тем Афанасий. — Мы доплывем по речке Славянке до Пиль-башни. Какие могут быть патрули на речке? Дальше мы сольемся с толпой и проберемся ко дворцу…

— А наша одежда не будет бросаться в глаза?

— Чем плоха наша одежда? — недоумевал он.

— Она слишком простая, неказистая, а ведь там соберется вся столичная знать, — пояснила юная графиня.

Действительно, Афанасий не подумал о том, что они будут смотреться белыми воронами в толпе аристократов. У него сразу мелькнула идея, как раздобыть богатую одежду, но он решил пока о ней молчать, чтобы не напугать девушку.

— Что-нибудь придумаем, — уверенно произнес Афанасий.

Елена безоговорочно доверяла его уму и находчивости. Афанасий уже не раз доказал ей, что не теряется в самых опасных ситуациях. Даже сейчас, несмотря на случившееся несчастье, она была уверена, что названый брат доставит ее к императрице-матери.

Вскоре вернулась Степанида с маскарадной маской, изображавшей шута. Ее примерили и убедились, что она полностью скрывает опухшее от побоев лицо Афанасия. Елене девушка принесла свою собственную черную маску и предупредила:

— Только ты мне ее верни, я ведь тоже иногда хожу в маскарады…

— Милая, родная Стеша, — со слезами на глазах произнесла юная графиня, — я не только маску тебе верну, но и в будущем, когда получу наследство родителей, обязательно о тебе позабочусь.

В порыве взаимной симпатии девушки обнялись.

Тем временем Федора вытащила из печи чугун и строго крикнула:

— А ну-ка, красотки, проваливайте отсель! Мне надо больного лечить…

Вечером, перед тем как уснуть, Афанасий попросил старуху погадать ему на картах.

— Нет, миленький, — покачала она головой, — я гадаю только на болезнь. Прочее ни меня, ни моих карт не касаемо. — И, подумав немного, Федора добавила: — Только помни, коли затеял что-то опасное — ангел-хранитель от тебя отвернулся…

Распрощавшись со Стешей, так неожиданно ставшей для нее самой близкой подругой, Елена отправилась на Седьмую линию, чтобы рассказать Зинаиде о брате. К тому же она не решалась жить одна в снятом Афанасием флигеле. Если напали на него, могут напасть и на нее! Сам Афанасий посоветовал ей пока держаться Зинаиды. О своей беременности девушка решила покамест умолчать.

Подходя к табачной лавке, она вдруг услышала свое имя:

— Барышня Елена Денисовна, постойте!

С другой стороны улицы к ней стремглав бежал шуваловский мальчишка. Сегодня он был без ливреи, в обычной одежде.

— Так это тебя я вчера видела?! — ахнула она. — Откуда ты здесь взялся?

— Мы приехали с графом в Петербург и разыскиваем вас повсюду!

— С графом? — удивилась Елена. — Как же он в его положении решился на такую дорогу?

— Ах, да вы же ничегошеньки не знаете! — воскликнул Вилимка. — Граф теперича здоров!

— Как так? Не может быть! — Девушка не верила своим ушам. — Разве что чудо…

— Чудо и случилось! Барыня запалилась, а граф принялся ее тушить, и ноги у него выздоровели, — сумбурно объяснял мальчуган.

— Стой! Какая барыня запалилась?

— Да наша барыня, Прасковья Игнатьевна! Граф сидел, писал пиесу, вошла барыня, и начали они ругаться между собой. То ли пиеса ей не понравилась, то ли чё другое, но только граф осерчали на маменьку и швырнули пиесу свою в камин!

— Прямо-таки в камин?!

— Ей же крест, не вру! — перекрестился мальчишка. — А барыня возьми да и кинься за пиесой в огонь. Тут одёжа-то на ней и запалилась. А граф забыл, что у него ноги-то не ходют, и кинулся барыню тащить из камина.

— Ну а в Петербург-то вы зачем пожаловали?

— Так вас разыскиваем! Только затем и поехали! Граф даже поругались с маменькой. Барыня грозились проклясть их и лишить наследства, если оне на вас женятся. Да только мы не боимся ничего, потому как вас любим… — Вилимка вложил в свои слова столько чувства, что покраснел.

Елена погладила смущенного мальчугана по голове. Разве могла она сказать ему, что носит под сердцем чужого ребенка? Некогда Евгений не захотел стать для нее обузой, теперь она не желает быть обузой для него. «Знать, нам просто не суждено быть вместе!»

— Передай графу, что я его прощаю, — с запинкой проговорила она. — Скажи ему, что былое вернуть невозможно, и пусть он не ищет встреч со мной. Пусть возвращается домой и не играет такими понятиями, как проклятие матери и потеря наследства. Я все равно никогда бы не стала его женой без благословения Прасковьи Игнатьевны. Запомнишь ли ты мои слова, миленький?

— Все передам слово в слово, — пообещал мальчик, вытирая рукавом рубахи щеки, мокрые от слез. — Только оне все равно захотят с вами встретиться и услыхать все сами.

— Помни, я не хочу его больше видеть! — строго сказала она и внушительно добавила: — И брось следить за мной!

Елена резко развернулась и пошла к дому Зинаиды, пряча лицо в ладонях, не в силах дольше сдержать рыдания.

Вилимка передал хозяину все слово в слово, как и обещал Елене. При этом присутствовали князь Павел и княгиня Ольга. Господа сидели втроем в гостиной и пили вечерний чай, следуя английской традиции, уже давно заведенной в доме Головиных. Мальчуган стоял перед ними, крутя пуговицы на своей роскошной ливрее и понуро глядя на графа.

— Она так и сказала, что не хочет меня больше видеть? — после паузы переспросил Евгений.

— Так и сказала, барин, — грустно подтвердил мальчик.

— Что ты об этом думаешь, Поль? — обратился Шувалов к брату.

— Прежде всего, я думаю, что графиня сильно на тебя обижена, но не нужно отчаиваться, друг мой.

— Предлагаешь и впредь настаивать на встрече?

— Безусловно! — с воодушевлением воскликнул Головин. — Завтра же снова поедем в табачную лавку и вытащим из ее хозяйки всю правду.

— Что может знать какая-то табачница? — удивилась княгиня.

— Дорогая, эта женщина волею случая стала ближе нас всех к графине Елене. Она многое должна знать…

Тут опять вмешался Вилимка.

— Когда барышня Елена Денисовна шли в дом, оне сильно плакали…

— Это еще раз доказывает, что с ней необходимо встретиться, — обрадовался князь Павел. — Она продолжает тебя любить, Эжен. Это очевидно.

— Наверное, ты прав, дорогой, — поддержала его супруга, — но если при такой сильной любви у графини есть некая причина, по которой она не желает видеть своего возлюбленного, тогда неразумно настаивать на свидании.

— Какая может быть причина? — скривил губы князь. — Обычные женские капризы, только и всего!

— А если здесь замешан другой мужчина? — Она сделала ударение на слове «другой».

Все трое многозначительно переглянулись. Евгений слегка побледнел, и желваки нервно заходили на его лице.

— Что ж, табачница должна знать и об этом! Я берусь все у нее выведать, — заявил Головин.

— Эта табачница тебя прямо околдовала, — засмеялась Ольга.

Евгений поднялся с кресла:

— Давайте оставим споры. Завтра утром я сам приму решение, как быть.

Молодой граф распрощался с супругами и, положив руку Вилимке на плечо, вышел вместе с ним из гостиной.

Князь в тот же миг перебрался к супруге, встал перед ней на колени и приложил голову к ее животу.

— Бьется маленькое сердечишко… — улыбнулся он.

— Фантазируете, князюшка, — шутливо сказала жена, — еще ничего не может быть слышно.

— А я слышу, — настаивал он.

— Ох, и упрямый же ты, Поль! — воскликнула Ольга. — Ну зачем ты толкаешь бедного мальчика на это свидание? Не лучше ли ему поскорее забыть эту девушку, если у них все так несчастливо складывается?

— Пусть сперва во всем до конца разберется.

— Но иногда лучше знать меньше. Я уверена, у нее весьма серьезная причина не встречаться с Эженом.

— В таком случае, радость моя, ты сама же все и испортила. — Он обнял супругу за располневшую талию и нежно поцеловал ее ладонь.

— Почему?

— Зачем ты сказала о другом мужчине? Он теперь не уснет до самого утра, а на рассвете побежит к ней… — Не договорив, князь подхватил жену на руки и понес ее в спальню. Весь вечер ему не давало покоя одно видение — пикантная родинка в виде слезы под самым глазом табачницы. И сейчас, отослав горничную и заботливо помогая Ольге раздеться, он видел перед собой Зинаиду, эту кокетливую вдовушку, и мысленно раздевал ее.

На следующее утро, не сговариваясь, Евгений и Павел поднялись почти одновременно и очень рано. Выйдя к завтраку, они решили не беспокоить княгиню. Князь оделся настоящим денди, будто собрался с визитом в самый высший свет. У него было приподнятое настроение, он мурлыкал что-то по-английски. Вынув из жардиньерки крупную махровую фиалку, он вдел ее себе в петлицу. Пролистал утреннюю газету, чему-то усмехнулся, чему-то поморщился. Принялся завтракать и тут же отодвинул тарелку, заявив, что сыт, и готов ехать немедленно.

— Надо полагать, причина твоего волнения — очаровательная табачница? — не выдержал Евгений.

Князь поднес к губам палец, оглянулся на дверь и сказал тихо, вкрадчиво:

— Умоляю тебя, дорогой мой, это всего лишь игра.

— Нет, брат, меня не обманешь, — покачал головой Шувалов, — ты влюбился. И влюбился не шуточно, в то время когда судьба готовит тебе счастливое отцовство.

— Ты читаешь мне нотации! В твоем-то возрасте? Ай-ай-ай! — Тот натянуто рассмеялся. — Неужели ты всерьез полагаешь, что я могу влюбиться в лавочницу?

— Влюбиться можно в кого угодно, даже в тюленя, — философично заметил молодой граф. — Только я тебя прошу об одном! Не предпринимай никаких попыток к сближению с этой женщиной, не дай разгореться страсти. Иначе Ольга обо всем догадается, а ей, в ее положении, совсем нельзя волноваться.

— И как же, интересно, она догадается? Разве ты ей расскажешь?

— Нет, Поль, ты сам себя выдашь. Чего стоит одна эта фиалка в петлице! Любая женщина тотчас поймет, что ты влюблен! — Евгений вырвал злосчастный цветок из петлицы и бросил на стол.

— Честное слово, мне иногда кажется, что это ты меня старше на пятнадцать лет, а не наоборот, — нахмурился Головин. — Ну хочешь, дам тебе слово, что между мной и этой табачницей никогда ничего не будет.

— Лучше поклянись.

— Чем же?

— Здоровьем своего будущего ребенка. — Евгений смотрел на брата так сурово, что, если бы Прасковья Игнатьевна могла видеть сына в этот миг, она узнала бы в нем себя.

— Хорошо, — смиренно произнес Головин, подавленный строгостью собеседника и серьезностью момента. — Клянусь…

Зинаида встретила гостей лучезарной улыбкой.

— Вы скоро вернулись, господа! Неужели уже весь табак выкурили?

— Мадам, — резко обратился к ней Евгений, — вы нас обманули.

— Вам не понравился мой табак? — возмутилась табачница.

— Табак ни при чем. Вы сказали, что не знаете графини Елены Мещерской, однако вчера она вошла в ваш дом. — Шувалов говорил строго, но стоявший за его спиной князь весело подмигивал и посылал торговке взгляды, полные обожания. Лавочница то хмурилась, то начинала улыбаться.

— Так чего же вы хотите от меня? — развела она руками, явно наслаждаясь произведенным на князя впечатлением.

— Проводите нас к графине!

— Это никак невозможно, господа, — хладнокровно ответила лавочница. — Барышня действительно ненадолго остановилась у меня, но ее уже здесь нет. Сегодня утром уехала в Павловск.

— Как уехала? — опешил Евгений.

— Обыкновенно, на извозчике.

— Поль, нам надо немедленно ехать в Павловск! — воскликнул Евгений. Он был не готов к такому повороту событий и растерялся. — Я предчувствую что-то недоброе!

— Надо, так поедем, — легкомысленно ответил Головин. Мысли его были направлены совсем в другую сторону. «Зачем я поклялся, дурак! — ругал он себя. — Ведь красотка уже сегодня была бы моей!»

— Ехать вам никуда не стоит, — вмешалась Зинаида. Она смотрела на Евгения с цепкой насмешкой во взгляде. — Вы ведь граф Шувалов, не так ли? Барышня велела передать вам вот это, если появитесь. — И она протянула графу свернутый лист бумаги.

«Милый мой Эжен! — писала ему по-французски бывшая невеста. — Я знала, что вы все равно будете искать встречи со мной, и совершенно напрасно. В силу сложившихся обстоятельств, я уже никогда не стану вашей женой, как бы нам обоим этого ни хотелось. Я не могу обо всем говорить, но знайте, я нисколько на вас не в обиде и давно простила. Прощайте, мой друг! Не поминайте лихом. И пусть Бог никогда не отвернется от вас, как он отвернулся от вашей Елены».

Пока Евгений читал письмо, князь и Зинаида не проронили ни слова. Они только смотрели друг другу в глаза, но взгляды эти говорили слишком откровенно. Щеки прелестной табачницы пылали огнем, грудь высоко вздымалась. Зинаида впервые испытывала подобное волнение. «Неужели я влюбилась? — спрашивала она себя. — Я думала, что ненавижу весь род мужской!» «Господи, как я мог поклясться здоровьем своего ребенка! — продолжал ругать себя князь Павел. — Она божественна хороша! Я умру, если не буду ею обладать!»

Прочитав письмо, молодой граф скомкал его в кулаке и молча вышел из лавки.

— Эжен, ты куда? Постой! — окликнул его Головин, но тот даже не обернулся. — Что это с ним? — воскликнул князь и, послав табачнице воздушный поцелуй, побежал за Евгением.

Он догнал его на другой стороне улицы и, схватив за плечи, развернул к себе лицом. Тот зажмурился, и по его щекам покатились слезы.

— Ты плачешь? Не смей! — закричал на него брат.

Будучи фанатичным англоманом во всем, Головин считал слезы, да еще в общественном месте, верхом неприличия. Но Шувалов ничего не мог с собой поделать. Павел с силой разжал кулак Евгения, взял скомканное письмо, развернул его и быстро прочитал.

— Отказала, ну так что же, друг мой! Пустое, все пустое! — крепко обнял он брата. — Давай-ка завтра с утра поедем охотиться, постреляем всласть, напьемся после… В стельку, хочешь?! В стельку!

— Я поеду в Пруссию волонтером, — без интонаций произнес Евгений, — догонять наши войска…

И, высвободившись из объятий брата, пошел куда-то по направлению к Большому проспекту. Князь Павел глядел ему вслед в полной растерянности. А если бы он поднял взгляд на дом, в котором помещалась табачная лавка, у него было бы еще больше причин для изумления. В окне второго этажа виднелось бледное грустное личико, которое то и дело искажалось от сдавленных рыданий.

Табачница снова солгала, но на этот раз отошла от истины не слишком далеко. Елена все еще находилась под ее кровом, но завтра уезжала в Павловск на маскарад и возвращаться уже не собиралась. Письмо для Евгения она написала загодя, предвидя, что бывший жених обязательно явится с расспросами в лавку. Она ждала его с раннего утра, волнуясь и ломая руки, как будто им предстояло объяснение. После с замиранием сердца прислушивалась к глухим голосам в лавке. А когда, выглянув в окно, увидела, как Евгений плачет на улице, комкая в руке ее письмо, была близка к тому, чтобы выбить стекло и закричать, что она здесь, все еще любит его и ни в чем не виновата!

Однако Елена осталась на месте, глядя вслед любимому, который уходил от нее навсегда. Ее удерживало то, что было крепче стальной цепи, хотя пока так мало и слабо, что она сама до конца в это не верила.

Глава девятая

Призраки и маски Павловского парка. — Как нарядиться на праздник, на который тебя не звали

Виконт Арман Огюст Бертран де Гранси обосновался в Павловске за день до праздника. Ему были отведены отдельные апартаменты во дворце и оказаны почести как особе, приближенной к вдовствующей императрице и к тому же представителю старинного аристократического рода. Марию Федоровну он знал очень давно. Тогда ее еще называли Софией Доротеей Августой Луизой, или просто Доротеей. Он частенько бывал при дворе ее отца Фридриха-Евгения, герцога Вюртембергского, со своим отцом, выполнявшим различные поручения короля Людовика Пятнадцатого в рамках дипломатических миссий. Отец нашего героя был дипкурьером и любил брать сына с собой в путешествия.

С будущей русской императрицей молодой виконт впервые встретился на балу в Берлине. Ей тогда было всего двенадцать лет, ему — восемнадцать. Он пригласил миленькую розовощекую девочку на менуэт и все время танца рассказывал ей о своих странствиях, а она поверить не могла, что ее кавалер в столь юном возрасте уже объездил пол-Европы. Потом они встречались в Вюртемберге, а позднее в Париже. От своего отца Арман хорошо знал историю герцогства, особенно биографию деда Доротеи, знаменитого дебошира и пьяницы Карла Александра. «Это гадкое животное, этот ненасытный павиан, — не стеснялся в выражениях отец, — за несколько лет полностью разорил страну, сделал свой народ нищим». Если бы не его финансист Иосиф Зюсс-Опенгеймер, известный всей Европе под именем еврея Зюсса, то Фридрих-Евгений с дочерью Доротеей пошли бы по миру. Мария Федоровна всегда вспоминала Зюсса с благодарностью. Втайне от деда он сохранил для них капиталы, позволившие впоследствии возродить страну.

Виконт любил вспоминать свою юность, искреннюю дружбу с будущей императрицей, которую они сохранили на долгие времена. «А в России вы когда-нибудь бывали? — спросила она его как-то. — Говорят, там живут одни варвары!» «О, напротив! — возразил он. — При дворе императрицы Екатерины устраивают балы пышнее, чем в Версале! Вам бы там непременно понравилось!»

Ее интерес к России был не случаен. Вскоре милой, розовощекой Софии Доротее Августе Луизе исполнилось семнадцать лет, и ее выдали замуж за русского цесаревича Павла, с которым она тоже познакомилась на балу в Берлине. В православии ее окрестили Марией Федоровной.

В то время когда она делала свои первые шаги на русской политической арене, виконт бороздил моря и океаны. О такой карьере он мечтал с детства. Морской офицер Арман де Гранси присягал едва вступившему на престол королю Людовику Шестнадцатому и его юной супруге, королеве Марии-Антуанетте. Вскоре он и сам женился на некоей Эмилии Терезе де Назэр, небогатой дворянке из Тулузы, дальней родственнице известного поэта и драматурга Фабра д'Эглантина. Однако ему суждено было очень скоро овдоветь. Эмилия умерла от родов, оставив Арману очаровательную дочурку, которую назвали Мадленой. Девочка воспитывалась у его родителей, отец видел ее лишь в промежутках между плаваниями.

Однажды, узнав из газет, что великий князь Павел со своей супругой великой княгиней Марией совершают поездку по Европе, которая должна завершиться в Париже, виконт специально приехал в столицу, чтобы повидать подругу юности, милую розовощекую Доротею, ставшую уже многодетной матерью.

Людовик и Мария-Антуанетта тепло встретили наследника русского престола и его супругу. Королева подарила Марии Федоровне драгоценный убор, стоимость которого равнялась цене поместья под Парижем. Австриячка любила делать безрассудно щедрые подарки и не терпела никаких напоминаний о том, что французские ремесленники и крестьяне пухнут с голоду. Невероятная роскошь двора и катастрофическое обнищание народа настолько резали глаз, что об этом трудно было молчать. В самых высших кругах эта тема возникала все чаще, становясь навязчивым рефреном любой беседы. «Такой-то банк обанкротился, никто из директоров, конечно, не наказан. Тысячи семейств теперь умрут с голоду!» «В такой-то деревне убили сборщика налогов, он хотел забрать у людей последние гроши… Десять человек казнены, двадцать в тюрьме. В деревню послали солдат для усмирения». «Женевьева из Комеди Франсез стоит своему содержателю, принцу Конде, бюджета целого европейского княжества. У принца более полутора миллионов долга, и платить ему нечем. Король хотел говорить с ним об этом, но королева его осмеяла. Для нее это просто забавная история!» «Это все плохо кончится», — как-то сказал Арман де Гранси в компании преданных друзей. «Дружище, все УЖЕ кончилось! — с горечью ответил ему сослуживец, также военный моряк. — Прежние времена никогда не вернутся. Корабль дал течь, в трюме стоит вода, и скоро эта посудина получит такой крен, что всех нас смоет в море, водяным чертям на закуску! Кто не видит этого, тот просто слеп! На горе себе мы впустили на борт Австриячку!»

Конечно, ни о чем подобном виконт никогда бы не заговорил с Доротеей. Тогда, в Париже, ему не удалось к ней даже приблизиться. Они видели друг друга мельком, издали. Он снял шляпу и поклонился, она ответила едва заметным кивком.

Революция не застала виконта врасплох. От своего родственника Филиппа Франсуа Назэра Фабра д'Эглантина, члена якобинского клуба, составителя нового революционного календаря, он всегда знал последние новости, был в курсе всех событий. Однако это не помогло ему спасти от гильотины ни короля, ни королеву. Все заговоры, в которых участвовал виконт, неизбежно проваливались. Впрочем, терпели крах и те, в которых он не участвовал, словно Провидение безоговорочно обрекло и Людовика, и Марию-Антуанетту на смерть.

Какое-то время виконт жил под чужим именем и ходил по улицам Парижа одетый, как патриот, в карманьоле и кюлотах, длинных штанах из дешевой материи. Он наблюдал, как дракон Революции, насытившись голубой кровью, начал пожирать своих приспешников. После переворота 9 термидора под ножом гильотины оказались самые ярые патриоты — члены якобинского клуба: Робеспьер, Сен-Жюст, Кутон и другие. Но еще раньше, 16 жерминаля (5 апреля) 1794 года был казнен примкнувший к дантонистам Фабр д'Эглантин. Виконт в это время уже эмигрировал.

Сначала он жил в Англии, потом приехал в Россию основывать вместе с герцогом Ришелье французскую колонию в Одессе. Он был тепло принят в Петербурге тогда уже вдовствующей императрицей Марией Федоровной. «Так правда или нет, дорогой Арман, что в России живут одни варвары?» — шутливо осведомилась она при встрече, вспомнив свой наивный вопрос на давнем балу. Кто тогда мог подумать, что внучка скандально известного всей Европе герцога Вюртембергского, милая розовощекая Доротея станет императрицей огромной державы, матерью десятерых детей, в том числе двух будущих императоров?

В России виконт пробыл недолго. Король английский вскоре призвал его к себе и попросил возглавить эскадру кораблей, отплывавших в Средиземное море, чтобы дать бой наполеоновской флотилии. Де Гранси ответил ему прямо: «Я никогда не обнажу свою шпагу против француза. — И, поклонившись, добавил: — Но, если Ваше Величество доверит мне командование торговым судном, почту за честь служить английской короне…»

И снова он поднялся на капитанский мостик, вдохнул полной грудью соленый морской воздух. Сначала виконт плавал в Индию и в другие британские колонии, после вступления России в войну с Наполеоном его фрегат неоднократно посещал русские порты. Мария Федоровна всегда была рада видеть старого друга и вспоминать с ним былые времена.

Виконт проснулся по обыкновению очень рано, в шестом часу утра. Едва начало светать, как он уже прогуливался по пустынным аллеям Павловского парка, буравя песок своей великолепной сандаловой тростью с огромным изумрудом в набалдашнике. Дойдя по главной аллее Старой Сильвии до площади Двенадцати дорожек, де Гранси присел на скамью возле бронзовой статуи Флоры, богини весны и цветов, и стал чертить тростью на песке странные знаки, несущие, по-видимому, некий скрытый смысл. Сначала он скрестил два треугольника, вершины которых смотрели вверх и вниз. Получилась шестиконечная звезда. Рядом виконт нарисовал звезду с пятью углами. Затем круг, в который вписал некое подобие человеческой фигуры… Все это он проделывал бессознательно, его мысли были далеко.

Позавчера, сойдя на пристань, виконт вдруг увидел призрак Мадлен. Лишь призрак, потому что его дочь не могла стоять среди любопытных горожан. Призрак, потому что, будь его девочка жива, ей бы уже стукнуло тридцать шесть лет. Призраку было от силы шестнадцать, как и Мадлен в том проклятом девяносто третьем году. Эти воспоминания доставляли де Гранси мучительную боль. Двадцать лет, проведенных на чужбине, ни от чего его не излечили. Незнакомая девушка, одетая в траур, всколыхнула прошлое, вновь заставила его пережить те страшные дни…

Он жил тогда уединенно в скромно обставленной мансарде на улице Сент-Антуан, неподалеку от разгромленной Бастилии. В «карточке безопасности», выданной ему в якобинском клубе, значилось имя Жака Левре, марсельского сапожника, и с точностью до родинки на плече описывалась его внешность. Проведя много лет в Марселе, виконт безукоризненно владел тамошним диалектом. Кроме того, он отпустил рыжеватую бороду, чтобы быть похожим на настоящего патриота. Ему приходилось пачкать руки золой и ваксой, прежде чем выйти на улицу, чтобы никто не увидел их аристократической белизны. Он выучил наизусть тексты революционных песен: «Марсельезы», «Карманьолы» и других. Изменил опасной привычке называть людей «сударь» и «сударыня», заменив устаревшие слова современными оборотами — «гражданин» и «гражданка». И наконец, прослужив многие годы на флоте, виконт Арман Огюст Бертран де Гранси умел ругаться, как списанный на берег матрос.

Был на исходе революционный месяц жерминаль Второго года Республики, согласно новому календарю, составленному его родственником Фабром д'Эглантином. По григорианскому исчислению наступило 19 апреля 1793 года. Стояло теплое солнечное утро, обещающее чудесный день, каким он может быть только весной в Париже. Виконт собирался завтракать, когда в мансарду влетел его отец. Старик был растрепан, на его плечах болтался засаленный халат. В те дни осталось мало поклонников этикета, и все же в нижнем белье по улицам не ходили. Увидев отца в таком виде, виконт сразу почуял несчастье.

— Вот ты где! — вскрикнул тот, бессильно опускаясь в истрепанное кресло. — Я всю ночь тебя искал…

Арман скрывал от родных адрес, по которому проживал. Сам он навещал их раз в неделю, под покровом ночи. Мадлен обычно спала. Он не разрешал будить дочь, только гладил ее белокурые волосы и осторожно целовал в лоб.

— Мадлен арестовали! — ломая руки, выпалил отец. — Пять жандармов ворвались к нам сегодня ночью! Устроили обыск! Нашли у нее какие-то английские книги! Скинули с подоконника цветущие крокусы и стали топтать их сапогами. Ты что-нибудь понимаешь, Арман? Эти люди — безумцы!

— Не так уж они безумны, отец, — надевая на голову фригийский колпак, ответил виконт. — В городе полно английских шпионов. Цветы на окне — идеальный способ подавать сигналы… Ты знаешь, куда они ее увезли?

— Боже мой! — воздел руки к потолку старик. — Ты, кажется, тоже обезумел! По-твоему, Мадлен, наша малютка — английская шпионка?

— Сейчас такое время, отец, что ничему не приходится удивляться. — Де Гранси уже стоял в дверях. — И кстати, небезопасно говорить: «Боже мой!» У нас теперь вместо Бога «Верховное Существо». Так решил гражданин Робеспьер, и Конвент в скором времени примет соответствующий закон.

Как всегда, внешне он был спокоен и мог даже шутить, но сердце у него содрогалось от самых ужасных предчувствий.

— Все вы — сумасшедшие! — закричал выведенный из себя старик. — Как я вас всех ненавижу!

Арман уже бежал вниз по лестнице. Он не мог видеть страданий деда, который был всей душой привязан к внучке. Для него Мадлен являлась единственной отрадой на старости лет.

Он мчался по улицам Парижа, стараясь ни о чем пока не думать. В голове не укладывалось, как маленькая девочка (для отца она оставалась таковой) могла бунтовать против революции и Конвента? Во что она впуталась? Кто подтолкнул ее к краю пропасти?

Ответы на эти вопросы виконт получил через полчаса, когда, расталкивая слуг (или, по-новому, служителей), ворвался в апартаменты Фабра д'Эглантина.

Филипп, одетый в изящный домашний халат, метался по комнате взад-вперед сам не свой. Никогда де Гранси не видел его таким напуганным. Большие черные глаза Фабра, пленившие немало женщин, бегали, как у затравленного зверя. Его смуглая кожа южанина заметно побледнела.

— Твоя дочь!.. — Он с порога набросился на виконта.

— Что с моей дочерью? — в свою очередь закричал Арман.

— Она всех нас погубит! На днях раскрыли шпионскую сеть англичан. Мадлен оказалась их сообщницей…

— Это ложь! — не верил своим ушам де Гранси. — Гнусная ложь!

— Нет, Арман, она сама во всем призналась на суде.

— Как? Уже был суд? — растерялся виконт.

— Ее приговорили к смерти час назад…

Революционная машина работала беспрерывно и безотказно. Ночью человека арестовывали, утром судили, а через пару часов отправляли на Гревскую площадь в объятья семейки палачей Сансонов. Отец и сын соревновались, кто больше отрежет голов.

— Она влюбилась в одного англичанина, — продолжал рассказывать Филипп, задыхаясь от волнения. — У нее нашли английские книги, а в них — любовные письма этого человека. Его тоже сегодня казнят… — Сделав короткую паузу, он сказал, понизив голос: — Во время допроса Мадлен спрашивали и о тебе. Она ответила, что ты находишься в России и никаких связей с тобой она не поддерживает.

Арман схватил родственника за лацканы халата и притянул к себе вплотную.

— Что можно сделать для ее спасения? — прохрипел он ему в лицо. — Отвечай немедленно!

— Ничего, — покачал головой Фабр и прикрыл веки, чтобы не видеть яростного блеска в глазах собеседника. — Она сейчас в Консьержери, в Зале мертвых, и готовится к смерти.

— Как мне ее увидеть?

Член якобинского клуба задумался и внезапно оживился:

— Там сегодня дежурит Дюпелетье. Он из тех, кто отрекся, раньше писался Дю Пелетье. К тому же он масон…

— Спасибо, Филипп, — в порыве благодарности пожал ему руку де Гранси. Он хотел было уже бежать, но Фабр поймал его за рукав.

— Постой, Арман! Подумай о последствиях! Дюпелетье не выписывает пропусков. Если он и проведет тебя к осужденным, без пропуска ты не сможешь выйти обратно и будешь отправлен на эшафот вместе со всеми! Одним трупом больше, одним меньше — Сансонам все равно.

Странные отношения были между этими дальними родственниками, драматургом и морским офицером. По сути, непримиримые враги, они не предали своей давней дружбы, несмотря на бури и сокрушительные землетрясения, которые перенесла за последние годы их многострадальная страна. Фабр ничего не знал о заговорщицкой деятельности виконта в Париже. Он считал, что тот не уехал в эмиграцию только из-за своих престарелых родителей и дочери-подростка и вынужден скрываться под чужим именем, чтобы хоть иногда видеться с ними.

Арман обманывал своего друга и родственника и фактически подставлял его под удар. Если бы де Гранси был разоблачен, то в первую очередь стали бы искать того, кто помог ему так хорошо замаскироваться в Париже. Ниточка непременно привела бы в Якобинский клуб и бросила бы тень на всех его членов. Виконт даже подумывал специально разоблачиться, принести себя в жертву, очернив репутации Робеспьера, Сен-Жюста, Кутона и других граждан революционеров, которые толкают страну в пропасть. Но он слишком любил Филиппа, чтобы отплатить ему такой черной неблагодарностью. К тому же тот в последнее время сам не раз критиковал своих товарищей и мучился угрызениями совести. Арман и подумать не мог, что Фабр вскоре предаст якобинцев, примкнет к Дантону, и через год после описываемых событий бывшие друзья преспокойно пошлют его на гильотину.

— Пусть будет, что будет, — с фаталистической решимостью произнес де Гранси. — Если мне суждено умереть вместе с моей девочкой, я не стану сопротивляться.

Фабр крепко обнял его на прощание, и они расстались.

Дюпелетье оказался толстяком весьма отталкивающей наружности. Его широкое одутловатое лицо, изрытое оспой, маленькие серые глазки-буравчики и кривой безгубый рот с первого взгляда внушали неприязнь. Старший тюремщик сидел в отдельном кабинете, напоминавшем душный мрачный склеп.

— Здравствуй, гражданин Дюпелетье! — приветствовал его виконт с безупречным марсельским выговором.

Глаза-буравчики сразу же впились в де Гранси. Тюремщик ощупал его взглядом с ног до головы, словно искал малейшую примету, которая могла бы выдать в пришельце заговорщика.

— Кто ты такой? — спросил наконец Дюпелетье.

— Жак Левре, патриот, марселец. — Виконт протянул тюремщику свою «карточку безопасности».

Тот долго изучал документ, сверяя внешность Левре с описанием в карточке.

— Что тебе здесь нужно, гражданин Левре? — процедил он, возвращая карточку владельцу.

— Я хочу пройти в Зал мертвых, — решительно заявил Арман.

— А пропуск у тебя есть?

— Нет.

— Тогда ты, гражданин Левре, пришел не по адресу, — криво усмехнулся Дюпелетье. — Тебе для начала надо сходить к секретарю дворца и выписать пропуск.

— Это займет слишком много времени, — нетерпеливо возразил виконт.

— Увы, я ничем не могу тебе помочь, — и тюремщик жестом дал ему понять, что разговор окончен.

— Нет, Дю Пелетье, ты мне поможешь, — твердо сказал Арман, понизив голос и отменив марсельский выговор.

Он подошел к тюремщику почти вплотную и, скрестив указательный и средний пальцы правой руки, коснулся ими правой мочки уха. При виде масонского приветствия у Дюпелетье затряслась нижняя губа, он стал тяжело дышать и мгновенно покрылся потом. Он прекрасно понимал — если граждане революционеры прознают о его принадлежности к масонской ложе, тогда он немедленно попадет в списки «подозрительных» и первым делом лишится своего тепленького местечка, а там и до эшафота рукой подать.

— Чего вы от меня хотите, сударь? — прошептал он, еле выдавливая слова.

— В Зале мертвых моя дочь. Я должен пройти к ней, — коротко объяснил де Гранси.

— Вы не понимаете, о чем просите. Там двадцать человек охраны и без пропуска вас не впустят.

— Тогда ты меня проведешь, — решительно заявил виконт.

— Даже если я вас проведу, обратно вы уже не выйдете и отправитесь прямо на эшафот! — скороговоркой прошептал тюремщик. По его жирному лицу струились капли пота. Он был сам не свой от ужаса.

— У меня нет выбора, Дю Пелетье. Я должен увидеть дочь. Думаю, на моем месте ты поступил бы точно так же.

Дюпелетье на мгновение задумался.

— Хорошо, я вам помогу. Только вы, со своей стороны, поклянитесь, что все останется в тайне.

Виконт поднял скрещенные пальцы:

— Клянусь.

Тюремщик отпер один из ящиков письменного стола и, достав оттуда сложенную бумагу, протянул ее де Гранси. Это был пропуск в Зал мертвых, выданный на имя некоего гражданина Жерара Тома и подписанный секретарем тюрьмы Консьержери. В обязанности Дюпелетье входило уничтожение использованных пропусков, но этот он почему-то сохранил. Возможно, собирался его кому-нибудь продать, хотя это могло стоить ему головы. Так или иначе, виконт был теперь в безопасности. Однако он не торопился уходить.

— Послушай, дружище, — обратился он к тюремщику совсем уже по-приятельски, — если у тебя есть пропуск для «гражданина», то, возможно, отыщется бумага и для «гражданки»?

— Вы с ума сошли! — зашипел на него Дюпелетье, тут же сообразив, куда тот клонит. — Хотите сделать меня соучастником преступления? Ваша дочь приговорена…

— Клянусь, друг мой, если нас поймают, я даже под пытками не назову твоего имени.

Дюпелетье колебался.

— Должно быть, она уже острижена, — рассуждал он вслух. — Первый же охранник заподозрит неладное.

— Я успею уничтожить пропуска, — заверил его де Гранси.

— Каким образом?

— Я их съем.

Фанатичная решимость, с которой виконт произнес эти слова, произвела на тюремщика должное впечатление и, по-видимому, окончательно разрушила все его колебания. Тот снова открыл заветный ящик и, порывшись в нем, нашел пропуск на имя гражданки Селестины Малабрю.

Де Гранси беспрепятственно дошел до Зала мертвых, не вызвав подозрения ни у одного из жандармов. Открыв страшную дверь, он замер на пороге.

Картина, представшая перед ним, оказалась столь же ужасающей, сколь безнадежной. Обширный, плохо освещенный зал был переполнен людьми, каждый из которых готовился к смерти в ближайшие часы. Давно наступило утро, но в этом помещении без окон царила вечная ночь. Сальные свечи тускло мерцали в спертой духоте. Куда бы ни взглянул виконт, всюду виднелись бледные, осунувшиеся лица, уже отмеченные печатью смерти. Кто-то молился, судорожно перебирая четки, кто-то писал последние письма или прощался с родными, которых тоже вскоре ждала гибель. Под влажными каменными сводами зала блуждало эхо многих голосов, перемешанных и приглушенных. Время от времени ровный гул нарушался чьим-то отчаянным вскриком. Это мать оплакивала разлуку со своим сыном, жена прощалась с мужем или дочь провожала на гильотину отца…

Он сразу увидел Мадлен. Та сидела неподалеку на скамье, рядом с незнакомым юношей. Он держал в своих ладонях ее руку и улыбался, явно стремясь подбодрить подругу. Эта улыбка, удивительно ясная, резко контрастировала со сценами отчаяния, окружавшими молодых людей. Те же смотрели в глаза друг другу с таким обожанием, будто им и горя было мало. Оба были уже острижены. Этот унизительный и страшный ритуал сводил с ума некоторых приговоренных, отнимая у них последнюю тень надежды на спасение. Но эти двое вели себя так, будто не ведали о том, что сотворили с ними грубые руки палачей.

Виконт направился к дочери, терзаясь внезапно нахлынувшей ревностью. «Так англичанин и впрямь существует!»

— Отец! — вскрикнула девушка, заметив его приближение, и бросилась ему в объятья. — Простите, простите меня! — шептала она, заливаясь слезами. — Я не хотела причинять горя ни вам, ни дедушке…

— Послушай, девочка моя, — встряхнул он ее за плечи, — у нас нет времени для объяснений. Мы должны бежать!

— Бежать? — Ее глаза расширились от ужаса.

— У меня есть пропуск, по которому ты можешь отсюда выйти. Вот только волосы… — вспомнил он предупреждение Дюпелетье. — Надо чем-то их укрыть…

Виконт огляделся по сторонам, рассчитывая выпросить у кого-нибудь платок или накидку, и тут же обнаружил у стены груду брошенных вещей. Сперва он решил, что их оставляли в зале те, кто уходил на гильотину, но, присмотревшись, с ужасом убедился, что эти тряпки были испачканы кровью. Сюда приносили вещи, снятые с обезглавленных трупов людей, которые час назад ушли отсюда живыми…

— Я не пойду с вами, отец… — Отступив на шаг, Мадлен покачала остриженной белокурой головкой. — Я останусь с Генри. Я люблю его, и мы умрем вместе, потому что все равно не сможем жить друг без друга.

Юноша давно стоял рядом, но де Гранси старался не замечать человека, из-за которого должна умереть его девочка. Как он мог улыбаться, ведя ее за собой на смерть! Как он мог улыбаться!

— Генри Стонуорд, — представился тот первым. — Я давно жаждал чести быть…

— Генри Стонуорд! — громовым эхом прогремел вдруг голос жандарма. — Мадлен де Гранси! В повозку!

Виконт оцепенел. Ему не верилось, что все кончено, и казалось, что спасение еще возможно. Он уговорит Мадлен бежать, отдаст Стонуорду свой пропуск, если на то пошло! Как он сразу об этом не подумал, как не позаботился ни о чем! Тюремщик уже звенел ключами, осужденных тянули к выходу, звучали другие имена, сдавленные рыдания, прощальные приветы. Мадлен обняла отца и с мольбой обернулась к Генри. Виконт понял это движение и протянул руку молодому человеку. Тот принял ее и низко ему поклонился. Генри перестал улыбаться и был страшно бледен, его серые глаза сверкали. Он взял Мадлен под локоть и повел ее к выходу, не дожидаясь, когда тюремщик их поторопит.

Де Гранси, шатаясь, выбрался на свежий воздух и пошел за повозкой, на которой стояли в обнимку Генри и его дочь. Солнце поднялось высоко и грело совсем по-летнему. Первый весенний шмель выделывал в воздухе сумасшедшие кульбиты, будто пьяный. Он то бросался на жандармов, охранявших узников, так что тем приходилось от него отмахиваться, то подлетал к юным любовникам и кружил у них над головами. Казалось, шмель пытается их освободить.

Шел последний день второго месяца весны, которому Фабр д'Эглантин в своем революционном календаре дал красивое звучное название «жерминаль» — «прорастание». И ни это название, ни яркое солнце, ни обезумевший от счастья шмель не вязались с тем, что должно было вот-вот произойти — с публичным убийством двух юных созданий, которых везли на Гревскую площадь.

Предавшись горьким воспоминаниям на скамье в Павловском парке, Арман де Гранси не заметил приближающуюся к площади Двенадцати дорожек свиту Марии Федоровны. Если бы не визг маленькой собачонки, которой кто-то из фрейлин случайно отдавил лапку, его бы застали врасплох. Виконт поспешил стереть концом трости масонские знаки, машинально начерченные им на песке, и поднялся со скамьи, замерши в почтительном поклоне.

Императрица была уже рядом. Высокая, стройная, затянутая в жесткий корсет по моде прошлого столетия и по той же моде одетая — в шелк, парчу и бархат — она сияла любезной улыбкой, приветствуя старого друга. И если румянец на ее щеках был поддельным, то чувства, звучавшие в голосе императрицы, являлись настоящими.

— Ах, виконт, как я рада нашей новой встрече! — воскликнула Мария Федоровна. — Когда же вы сюда приехали?

— Вчера вечером, Ваше Величество.

— А почему не дали мне знать сразу?

— Мне сказали, что вы заняты устроительством бала, и я не хотел вас беспокоить.

Она нахмурилась, с недовольством оглядела свиту, затем произнесла нарочно громко:

— Помните же, мой дорогой виконт, для вас я никогда не бываю занята. И если кто-нибудь из моих подданных осмелится вам такое сказать, пошлите его к черту!

Свита ахнула при слове «черт», и кое-кто перекрестился. Все отмечали еще со вчерашнего дня, что императрица не в духе. Однако Мария Федоровна не стала больше браниться, а только сделала знак, чтобы их с виконтом оставили наедине. Фрейлины со вздохами облегчения и реверансами удалились.

— Ты чем-то расстроен, Арман? — первым делом спросила она. Наедине друзья говорили друг другу «ты», как в юности. — Что случилось?

— Ничего. Вспомнилось кое-что, — ответил он неопределенно.

— Девяносто третий год? — догадалась Мария Федоровна. — Казнь королевы?

Виконт утвердительно кивнул.

— Нет, нет, — глядя в его сумрачные глаза, поправилась императрица. — Ты вспоминал дочь…

Она взяла виконта под руку и, выбрав одну из двенадцати дорожек, направилась с ним в сторону Пиль-башни. Некоторое время шли молча. Мария Федоровна сочувствовала другу не только на словах, понимая его горе всем сердцем. Она сама потеряла двух любимых дочерей, Елену и Александру, выданных замуж рано, в пятнадцать и шестнадцать лет, умерших на чужбине, вдали от семьи.

— Позавчера, высаживаясь в гавани, я видел в толпе девушку, очень похожую на Мадлен, — прервал наконец молчание де Гранси, — и до сих пор не нахожу себе места. Воспоминания обволакивают меня, словно туманом, и нет этому конца. Только я один виноват в смерти моей девочки…

— Ты преувеличиваешь, Арман, — перебила его императрица.

— Мне тогда даже в голову не приходило, — продолжал он, — что мои старики и шестнадцатилетняя девочка могут представлять угрозу для Революции или, как тогда говорили, могут быть «подозрительными». Мне надо было сразу переправить их в Англию.

— Я хорошо помню твоего отца, когда он приезжал в Вюртемберг, — задумчиво проговорила Мария Федоровна. — Он был таким сдержанным, дипломатичным. Никак не могу представить его ночью, в центре Парижа, с охотничьим ружьем наперевес…

— Узнав о казни внучки, он обезумел. Отец встал перед нашим домом и, дождавшись первого ночного патруля санкюлотов, открыл огонь. Это оказались волонтеры, плохо владевшие оружием, и отец перестрелял бы их всех, если бы им на помощь не пришли марсельцы. Они прямо-таки изрешетили пулями тело отца и изрубили его саблями. Мать все это видела из окна и той же ночью лишилась рассудка.

— Что сталось с ней потом? — осторожно спросила Мария Федоровна.

— Она умерла через два года в Лондоне, у меня на руках. Перед смертью все ждала, что к ней придет попрощаться Мадлен, не понимая, что внучки давно уже нет на свете. Она обижалась, что Мадлен все медлит, говорила: «Наверное, уехала на бал в Фонтенбло, а до бабки ей нет никакого дела!»

— Бедный Арман! — покачала головой императрица. — Тебе непременно надо взять на воспитание какую-нибудь девочку-сиротку или, если пожелаешь, даже удочерить. Наши воспитательные дома переполнены детьми. Особенно сейчас, во время войны…

Виконт не заметил, как они, не доходя до Пиль-башни, взяли вправо и углубились по тропинке в незнакомый ему лес.

— Куда мы идем? — оглядевшись по сторонам, спросил он. — Я никогда здесь не был.

— Сейчас увидишь, — загадочно сказала императрица.

Через минуту среди сосен и берез показалось величественное здание античного греческого храма. Это было настолько неожиданно, что де Гранси не удержался от восклицания:

— Боже мой! Что это значит?

На четырех мощных колоннах покоился фронтон, на фризе которого были изображены трагические маски с застывшими слезами скорби.

— Усыпальница? — догадался виконт.

— Мавзолей моего дорогого Павлуши, — пояснила Мария Федоровна, и они, поднявшись по ступеням, вошли внутрь под пение лесных птиц.

Их шаги отдались эхом от беломраморных стен. Два полукруглых окна, выходящих на запад, совсем не давали света в эти утренние часы, и зала была погружена в полумрак. На гранитной пирамиде висел беломраморный медальон с портретом покойного императора. Перед пирамидой на порфировом пьедестале стояла урна. К ней в скорби склонялась женская фигура. Арман узнал в ней императрицу. На самом пьедестале были изображены императорские дети.

Мария Федоровна провела пальцами по мраморной щеке своего дорогого Павлуши и прошептала:

— Двенадцать лет тебя нет с нами, а я каждый день ощущаю твое присутствие…

В это время раздался какой-то шелест за окном, на который императрица не обратила внимания. Де Гранси выглянул и увидел солдата в парике с косичкой, справлявшего в кустах малую нужду. «Поэзия жизни и ее проза!»

Вечером они вдвоем пили чай на свежем воздухе возле Розового павильона. В парке шли последние приготовления к завтрашнему балу.

— Мне показалось, Доротея, что ты была с утра тоже чем-то огорчена…

— О, это сущие пустяки! — отмахнулась Мария Федоровна и одарила виконта очаровательной улыбкой, которая не изменилась с годами.

— И все-таки? Ты кого-то ждешь? — допытывался виконт.

— Ты угадал, мой дорогой Арман. Я жду в гости двух молодых немцев весьма привлекательной наружности, но они никак не едут к своей старой императрице.

У нее было приподнятое, даже игривое настроение.

— Я их знаю?

— Вряд ли. Один из них Фриц Гальтенгоф, мой любимый актер и певец. А другой — Алекс Бенкендорф, сын моей покойной подруги Тили. Оба должны приехать из Москвы, но, как видно, задерживаются в дороге.

В это время на аллее, ведущей к Розовому павильону, раздались голоса и чей-то веселый смех. Спустя несколько мгновений на дорожке показался высокий белокурый юноша. Чем ближе он подходил, тем больше виконта поражала строгая, античная красота его лица. Казалось, ожила и спрыгнула с пьедестала одна из статуй, населявших парк. Но то была статуя голубоглазая, смеющаяся, да притом одетая в военный мундир, лосины и ботфорты.

— Никоша! — всплеснула руками императрица и добавила с легкой укоризной: — Ты ворвался к нам, как комета! И откуда, позволь узнать, такое веселье?

— Мы поспорили с братом Мишелем, где вас надобно искать, — легко и непринужденно заговорил юноша. — Он пошел к Пиль-башне, а я сюда, и, как видите, оказался прав. Мы спорили на десять латинских пословиц, вот почему я смеюсь…

— Что тут смешного? — не поняла Мария Федоровна.

— Он теперь должен будет их зазубрить наизусть и подсказывать мне всякий раз, когда я стану отвечать урок Аделунгу.

— Позвольте вам представить, виконт, — опомнившись, обратилась императрица к де Гранси, — моего сына Николя, ярого ненавистника латыни. Никоша, это виконт Арман де Гранси, мой старинный друг.

Великий князь Николай поклонился виконту и воскликнул с пылкостью, свойственной юношам его возраста:

— Весьма, весьма о вас наслышан, виконт! Вы мне расскажете о Робеспьере, Марате и Дантоне?

Арман сделал для себя вывод, что история интересует юношу куда больше, чем латынь. По всей вероятности, тот привык заниматься только тем, что сам считал нужным, и поступать так, как хочется ему самому. Даже то, что великий князь был одет в современную военную форму, говорило о том, что его мать, поборница старинной моды, делала исключение для своего любимчика.

— Никоша, виконту не очень приятно вспоминать то жестокое время и всех тех злодеев, которых ты только что перечислил, — предупредила любящая мать.

— Нет, отчего же? — возразил де Гранси. — Я непременно расскажу Вашему Высочеству все, что знаю.

— Очень буду вам признателен, — горячо поблагодарил юноша.

— А зачем вы с Михелем искали меня? — поинтересовалась Мария Федоровна.

— Ах, да! — вспомнил великий князь: — Вот зачем! Вуаля!

Он трижды хлопнул в ладоши, и тотчас из глубины аллеи полились нежные звуки мандолины. Из-за кустов вышел молодой человек в бледно-розовом атласном камзоле с золотыми обшлагами и в коротких панталонах. Льняные кудри, красиво спадавшие на плечи, с успехом заменяли ему парик. Лицо было сильно набелено и нарумянено, подведенные черные глаза казались неестественно огромными. Молодой человек принял заученную изящную позу, и запел чувственным сентиментальным баритоном. Он исполнял романс на стихи Гёте. Императрица, молитвенно сложив на груди ладони, восторженно прошептала:

— Фриц! Мой дорогой Фриц!

Виконт слишком хорошо знал Доротею, чтобы придать ее восхищению артистом некий второй смысл. Она всю жизнь любила только одного мужчину и была до гробовой доски верна его памяти. Просто Мария Федоровна до восторга, до самозабвения обожала музыку, поэзию, и все немецкое.

Когда Фридрих Гальтенгоф умолк, она подошла к нему, взяла за руку и растроганно сказала по-немецки:

— Пойдем, Фриц, я хочу, чтобы ты сам выбрал место для клавесина.

И ушла с ним, оставив де Гранси на растерзание любознательного Никоши.

На следующий день, ближе к вечеру, в Павловск начали съезжаться гости. Наступил долгожданный праздник, парк постепенно наводнялся людьми в масках. Принять участие в маскараде могли все желающие, но солдаты Павловского гарнизона строго следили за тем, чтобы гости были одеты в маскарадные костюмы либо в костюмы восемнадцатого века. Людей в современной одежде не велено было пропускать. Торжество приурочили к освобождению русскими войсками города Штетина, в котором императрица-мать родилась и провела детство. В центральной части парка, в Старой и Новой Сильвиях, на берегах Славянки, Круглого озера, Вокзальных и Розовопавильонных прудов, словом, повсюду горели масляные фонари. Фейерверки предполагалось пускать у Храма Дружбы, у Пиль-башни и у Колоннады Аполлона. Там же, у Колоннады, неподалеку от устья реки Славянки стояли кресла для императрицы и ее свиты. Старинный клавесин, привезенный до войны из Вены и по одной легенде служивший незабвенному Глюку, а по другой — божественному Моцарту, был установлен прямо под статуей Аполлона Бельведерского, среди величественных колонн. Фридрих Гальтенгоф на этот раз нарядился в сплошь вышитый золотом камзол и рубашку с пышным жабо и широкими манжетами. Он коснулся клавиш, и зазвучала старинная немецкая баллада о прекрасной герцогине Агнес Бернауэрин. Все вокруг сразу смолкло, превратившись в единый слух. Кавалеры приняли задумчивый вид, дамы приготовили носовые платки. Фридрих стремился превзойти самого себя. Он пел на разные голоса, то изображая басом страшных ночных гонцов, похищающих герцогиню, то брал самые высокие ноты, передавая слова Агнес:

Мне герцог — супруг мой.

Мне выбора нет.

Судьба невозможна иная.

Погибну я в волнах Дуная.

Люблю я на свете его одного.

Навеки он — мой, я навеки — его.

Вы смерть мою поторопите,

В Дунае меня утопите!..

Многие взоры в этот миг обратились к императрице. Все прекрасно поняли, что баллада о супружеской верности посвящена ей.

Тем временем рыбак выловил мертвое тело Агнес и принес его несчастному герцогу. Гальтенгоф патетически восклицал:

И вот он скликает пять тысяч бойцов:

«Будь проклят безжалостнейший из отцов!

Он лютому горю виною.

Ему я отвечу войною.

В бою мы одержим победу над ним!

Но верьте, не будь он отцом мне родным,

Его бы, как низкого вора,

Повесил я без разговора…»

Мария Федоровна не в силах была сдержать слезы. «Ах, как это прекрасно!» — шептала она, поднося носовой платок к васильковым глазам, ничуть не поблекшим от времени.

Рефрен баллады Гальтенгоф каждый раз исполнял по-разному, но в конце он звучал с особенной пронзительностью:

Кто хочет отца моего хоронить,

В красной одежде будет ходить.

Кто хочет любовь мою хоронить,

В черной одежде будет ходить.

После минутной паузы публика взорвалась аплодисментами, и парк огласился нестройными выкриками «Браво!».

— Меня уже тошнит от этой готической поножовщины, — шепнул на ухо де Гранси великий князь, одетый в костюм китайского мандарина. Никоша не был любителем музыки. Среди всех искусств его привлекало только военное. — Пусть маменька веселится, а мы с вами немного прогуляемся. Вы не против?

Виконт улыбнулся из-под своей венецианской маски, изображавшей хищную птицу с крючковатым клювом.

— Я бы с удовольствием принял ваше предложение, уважаемый мандарин, — измененным голосом ответил Арман, — но как на это посмотрит ваша матушка, китайская императрица?

— Уверяю вас, никак не посмотрит, — усмехнулся великий князь. — Пока Фридрих не охрипнет, матушка будет смотреть только на него, а этот паяц может петь бесконечно долго…

Когда Гальтенгоф, закатив глаза, запел арию Бельмонта из зингшпиля Моцарта «Похищение из сераля», «китайский мандарин» и «хищная птица» тихонько встали со своих кресел и направились к Круглому озеру. Опускались сумерки. Хотя до поры белых ночей было еще далеко, полной темноты в последних числах апреля уже ждать не приходилось.

Они шли, то и дело встречаясь с запоздавшими гостями, которые спешили к Колоннаде Аполлона. Навстречу им попадались самые диковинные маски. Виконт с интересом разглядывал костюмированное сборище, великий князь, напротив, казался равнодушным к происходящему. Он вновь сел на своего любимого конька, продолжив прерванный разговор.

— Не понимаю, как он мог, оказавшись на краю пропасти, ничего не предпринять для своего спасения! — рассуждал Никоша о том, кого еще совсем недавно французы называли Неподкупным и даже Праведником — о Максимилиане Робеспьере.

— Он был совсем не тем, за кого его принимали, — пояснил виконт. — Колосс по имени Робеспьер стоял на глиняных ножках. Он не умел действовать и в критический момент оказался беспомощен. Весь день 9 термидора, когда Конвент низложил якобинцев, он произносил речи, длинные и бессмысленные. Видимо, от перенесенного нервного потрясения, Робеспьер никак не мог остановить бесконечный поток слов. Даже в тот момент, когда здание Парижской Коммуны, в котором заседали якобинцы, было окружено войсками, он все продолжал ораторствовать. Наверное, даже парализованный Кутон в инвалидном кресле мог бы сделать для спасения диктатуры куда больше, чем этот растерявшийся «гражданин», похожий на попугая в своем неизменном голубом фраке и желтых панталонах.

— Мне думается, спасти якобинцев не смогло бы даже само Провидение, — возразил Никоша.

— Разумеется, Ваше Высочество, — согласился де Гранси, — французский народ уже пресытился гильотиной, которую Робеспьер и его товарищи считали самым гуманным видом казни. Но они могли бы уйти со сцены достойно, с оружием в руках.

— Он сумел бы заручиться поддержкой армии? — спросил великий князь.

Виконт покачал головой:

— 9 термидора армия была полностью на стороне Конвента. Но многие патриоты продолжали верить Неподкупному, и он мог бы призвать их к оружию.

— Необходимы были решительные действия, — подытожил Никоша. Виконт еще при первой встрече отметил необычайную пронзительность его взгляда, но сейчас голубые глаза великого князя приобрели прямо-таки пугающее выражение. Не оставалось сомнений, что у этого молодого человека решительности в избытке.

— О чем вы говорите, — усмехнулся виконт. — Он даже застрелиться толком не сумел. Раздробил себе челюсть, и уже на следующий день «чихнул в корзину», как любили выражаться санкюлоты…

В это время у Пиль-башни, под старым полусгнившим дубом появились две маски, привлекавшие к себе особое внимание гуляющих. Одна из них изображала Прозерпину, богиню загробного царства, а другая — Марса, бога войны. Черное лаковое лицо Прозерпины было обрамлено зелеными стразами, брызжущими искрами в свете фонарей. Ее длинный бархатный плащ развевался, как траурный флаг, когда богиня, будучи дамой весьма рослой, широко шагала по дорожке. Марс также кутался в плащ, только красный. Когда он приоткрывал его, под ним сверкали римские латы. Багровая маска, искаженная зловещей гримасой, венчалась блестящим шлемом с алыми перьями. Костюмы были очень дорогими, великолепно выполненными, и все же этих масок сторонились. Марс и Прозерпина производили одинаково пугающее впечатление. При виде их дамы отворачивались или закрывались веерами, а кавалеры, храбрясь, отпускали критические замечания и шутки. Один отважный молодец приблизился к парочке и, дохнув на них пуншем, бросил: «Ну и рожи, ну и вырядились! Который страшнее, не придумаешь!» Прозерпина с чисто женской скромностью ничего не ответила на дерзость, зато Марс что-то шепнул на ухо удалому парню. Тот ретировался, отойдя к своей компании, и, сколько ни пил пунша, больше так и не развеселился.

— Этот парк огромен, — заметила громким шепотом Прозерпина, когда ее спутник отделался от грубияна, — и людей в нем сегодня слишком много.

— Мне не нравится ваше настроение, — ответил ей Марс. — Уверяю вас, ОНИ уже здесь. Нужно набраться терпения.

— Но как мы поймем, что это ОНИ? Посмотрите вокруг — все только маски, маски, маски…

Богиня загробного царства явно нервничала, зато ее кавалер был абсолютно спокоен.

— Маски будут сброшены, когда наступит финал пиесы, — загадочно сказал он.

— Мы можем опоздать, — продолжала волноваться Прозерпина.

— Если будем все время держаться главной фигуры, не опоздаем, — заверил тот.

— Тогда какого черта мы здесь застряли?

— Вы правы, — согласился Марс. — Надо идти туда, откуда доносится музыка. ОНА, должно быть, там…

Обе римские маски на мгновение прислушались. Дуновение легкого ветерка тотчас донесло до них звуки клавесина. Не говоря больше ни слова, Прозерпина и Марс двинулись в сторону Колоннады Аполлона. Они не заметили, как от старого полусгнившего дуба отделилась высокая тень и последовала за ними.

Елена вглядывалась в темные воды Славянки, чтобы увидеть в них свое отражение, но в сгустившихся сумерках вместо лица различала лишь черное пятно в обрамлении извивающихся, словно змеи, водорослей. Грустные мысли терзали ее. «Может быть, зря я так обошлась с Евгением? — спрашивала она себя. — Он бы выслушал, понял… Но нет, нет! Он никогда не узнает о моем ребенке, зачатом в грехе! И мне нельзя его видеть!»

Афанасий изо всех сил нажимал на весла. Он тоже был тревожен и невесел. Дед Митрич, одолживший им лодку, сперва покачал головой при виде его опухшего, избитого лица, потом перевел взгляд на дешевую маску, которую тот держал в руках, и, наконец, оглядел спутницу Афанасия.

— Эх, детки, — заскрипел он, — далеко вы в таких нарядах не уплывете.

— Это почему же? — возмутился раскольник.

— Разве не говорил я тебе, что матушка Марья Федоровна любит старую моду, не признает современного фасона?

Старик и в самом деле предупреждал об этом Афанасия, но тот не придавал значения таким пустякам.

— А на тебе, глянь-ка, поношенный сюртучишка из немецкой лавки, — продолжал дед Митрич, — а барышня в платьице без фижмов. Да и маска твоя скоморошья не годится для царского маскерада… — Он еще несколько минут разглагольствовал и в конце концов заключил: — Нет, парень, не доплыть тебе до матушки Марьи Федоровны. Наши ребятушки гарнизонные тебя вмиг схватят, потащат за ушко, да на солнышко…

— Это мы еще посмотрим, кто кого за ушко! — храбрился Афанасий. Садясь в лодку, он подмигнул побледневшей Елене: — Ничего, сестрица, не грусти! Где наша не пропадала! Прорвемся!

Когда на берегах Славянки в свете масляных фонарей замелькали люди, спешившие во дворец, Афанасий убедился в правоте деда Митрича. Все были одеты либо в маскарадные костюмы, либо по старинной моде. Они с Еленой смотрелись белыми воронами.

— Все напрасно, — в отчаянии прошептала юная графиня, — нас не пустят к императрице…

Афанасий молчал. Он то и дело оглядывался по сторонам, ища выход из затруднительного положения, в котором они оказались по его вине. Вдалеке уже виднелась Пиль-башня, щедро освещенная фонарями. Внезапно в воздухе заметались разноцветные фейерверки, откуда-то грянула музыка, раздались веселые возбужденные крики.

В это время Афанасий заметил некое движение в березовой роще, что тянулась по левому берегу реки. Там появились две фигуры в блестящих маскарадных костюмах. Женщина, смеясь, убегала от мужчины. Тот поймал ее за руку и резко развернул к себе, она тотчас оказалась в его объятиях, и обе фигуры застыли в долгом, томительном поцелуе.

Афанасий осторожно причалил к левому берегу и привязал лодку к стволу березы, стоявшей почти в воде.

— Что случилось? — встревожилась Елена.

— Не беспокойся, сестрица, — шепнул тот. — Посиди в лодке, я мигом управлюсь.

И он исчез в темноте леса. Сердце девушки тревожно забилось. Не раздумывая ни секунды, она выпрыгнула из лодки и побежала вслед за Афанасием.

Глава десятая

Иногда старые друзья и близкие родственники бывают совсем не рады друг другу

Афанасий, подобно хищнику, почуяв добычу на расстоянии, уже не мог ее упустить. На бегу он вынул из-за пазухи нож, который всегда держал при себе. Ему хватило десяти шагов, или, вернее, прыжков, чтобы настичь любовников в чаще леса. Те все еще не могли оторваться друг от друга, но, заслышав хруст ломающихся веток, в страхе обернулись. Появившийся перед ними богатырь был вполне цивилизованно одет, однако его опухшее от побоев лицо и нож в руке выглядели слишком красноречиво.

— А ну, живо скидывайте одежу, — процедил он, — если жизнь дорога!

— Но по какому праву… — начал было мужчина в съехавшем на затылок парике, но бывший колодник не дал ему договорить, наотмашь ударив по лицу левым кулаком. Тот, не устояв на ногах, рухнул наземь, а его спутница закричала жалобным, тонким голоском:

— Караул! Убивают!

В парке двигались толпы веселящихся масок, гремела музыка, и этот призыв не был услышан. Однако кое-кто все-таки откликнулся. За спиной Афанасия возникла тонкая тень его спутницы.

— Ты что, снова разбойничать вздумал? — всплеснула она руками.

— Вовсе нет, сестрица, — ласково ответил ей Афанасий, пряча за пазуху нож. — Мы только одолжимся костюмами у этих добрых людей и поплывем дальше.

При этом он приподнял поверженного им господина за ворот расшитого золотом восточного халата. Господин изображал какого-то турецкого пашу, причем, в довершение достоверности, оказался совершенно лысым, когда Афанасий содрал с него чалму.

— Да-да, забирайте все, — залепетал лысый господин, придя в себя, и сам начал раздеваться.

Его спутница, наряженная в костюм лесной нимфы, прижалась спиной к дереву и дрожала всем телом.

— Сударыня, — сложив руки на груди, обратилась к ней Елена, — вы совершите великодушный поступок, одолжив мне платье. Я должна непременно увидеть вдовствующую императрицу, а в таком наряде, как у меня, это невозможно. Я верну вам платье, как только поговорю с императрицей…

Женщина смотрела на нее расширенными от ужаса глазами и продолжала дрожать. От страха она явно не поняла обращенных к ней слов. Тогда Елена, не видя другого выхода, взяла ее за руку и, продолжая успокаивать, повела в кусты, где они смогли переодеться. Женщина подчинилась покорно и в ответ на благодарности и обещания, которыми сыпала графиня, не вымолвила ни звука.

Не прошло и четверти часа, как Афанасий и Елена подплыли к Пиль-башне. В своих новых роскошных костюмах они беспрепятственно сошли на берег, смешавшись с веселящейся толпой.

— Как вы думаете, виконт, возможна ли революция у нас в России? — продолжал донимать де Гранси великий князь.

Они стояли на берегу Круглого озера. Здесь было тише, темнее, чем на главных аллеях и дорожках. Фейерверки, то и дело взметавшиеся над парком, призрачно освещали мужественный античный профиль Николая. Его серьезное вдумчивое лицо, царственная осанка навели виконта на мысль: «Вот кому пристало сидеть на русском троне! Да только третий сын в царской семье вряд ли когда-нибудь удостоится такого права…»

— Разве не было у вас Пугачева? — ответил он вопросом на вопрос.

— Это не то! — решительно отмахнулся Никоим. — Пугачев объявил себя царем и собрал под свои знамена отчасти обманутых им, отчасти недовольных, а в основном диких инородцев. А ваша революция свергла монархию как государственный строй, провозгласила республику и уравняла в правах все сословия, даже евреев!

Глаза великого князя гневно блестели, рот кривила нервная усмешка.

— Что ж, Ваше Высочество, — спокойно проговорил де Гранси, — такой исход событий неизбежен, если монарх относится к своим подданным, как к домашнему скоту…

— Что это значит? — насторожился Николай. — Объяснитесь!

— Наш король не хотел ни во что вникать и презирал свой народ, в то время как страна катилась в пропасть. Все сословия были недовольны правлением Людовика. Даже многие аристократы приветствовали революцию…

— Вы говорите так, будто являетесь одним из этих самых аристократов. Неужели вы смогли бы принять Республику? — допытывался Никоша.

Виконт ответил не сразу, выдержав долгую паузу:

— Если бы к власти пришли «умеренные», то есть жирондисты, среди которых было много моих друзей, возможно, я бы и принял Республику…

— И это говорите вы, человек, пытавшийся спасти королеву? — возмутился великий князь.

— Приди к власти «умеренные», не было бы якобинского кошмара и королева не умерла бы на эшафоте, — пояснил де Гранси. «И моя девочка была бы сейчас со мной», — грустно добавил он про себя.

— Тогда был бы жирондистский кошмар! — пылко возразил Николай. — Разве не с их согласия казнили короля?

— Людовика невозможно было спасти, Ваше Высочество. Его казни требовала вся Франция…

— Но ведь вы — офицер, вы присягали королю…

— И я не изменил своей присяге! — не менее страстно возразил Арман. — В отличие от многих, присягнувших впоследствии Конвенту.

— Однако в мыслях изменили, — поникнув головой, почти шепотом сказал великий князь.

Неизвестно, чем бы закончился этот жаркий спор, если бы на аллее, ведущей к Павильону Роз, в колеблющемся свете фонарей не показалась одинокая фигура человека без маски, в генеральской форме.

— Алекс? — встрепенувшись, воскликнул Николай.

— Никс? — запросто обратился к нему генерал. Приметив незнакомца, он тут же поправился, поклонился великому князю и чопорно произнес: — Ваше Высочество…

— Ты уже виделся с матушкой? — без церемоний спросил Никоша.

— Я только что с дороги…

— Извините, я вас не представил друг другу, — опомнился Никоша. — Виконт де Гранси, капитан английского фрегата. Александр фон Бенкендорф, генерал-майор, мой друг. — И тут же, с упреком сказал: — Алекс, маман ждала тебя еще на прошлой неделе, не находила себе места. Знаешь ведь, как она недолюбливает Ростопчина.

— Пожалуй, я его тоже недолюбливаю, — усмехнулся Бенкендорф.

— Напрасно, дружище, — покачал головой Николай. — У матушки с ним личные счеты, а между тем Ростопчин — герой и настоящий патриот.

Несмотря на разницу в двенадцать лет, они общались запросто, по-товарищески, словно были ровесниками. Арман де Гранси, почувствовав себя лишним в этой почти юношеской компании, поспешил откланяться.

— Мы с вами не доспорили, виконт, — напомнил Никоша.

— В другой раз непременно доспорим, — пообещал тот. — Мой фрегат отплывает только завтра вечером…

Распрощавшись с великим князем и его другом, де Гранси решил вернуться к Колоннаде Аполлона. В темноте он плохо ориентировался и вышел на незнакомую ему аллею, тускло освещенную редкими фонарями. Аллея была узкой и безлюдной, но пересекалась с другой, широкой и оживленной. Оттуда до виконта доносились веселые возбужденные голоса. Он хотел направиться туда, но вдруг увидел, как из-за деревьев вынырнули две тени и пошли ему навстречу. При свете фонаря он разглядел высокого мужчину в чалме и длинной восточной одежде. Этого оказалось вполне достаточно, чтобы планы виконта мгновенно изменились. Несмотря на свой почтенный возраст, он ловко перепрыгнул через скамейку и, оказавшись в кустах жасмина, с замиранием сердца слушал приближающиеся шаги. Но ошибся бы тот, кто решил, что Арман де Гранси, переживший якобинскую мясорубку, капитан английского фрегата, легко дерзивший сильным мира сего, испугался встречи с незнакомцами в темной аллее. В данную минуту он опасался не за собственную жизнь. У него была весьма серьезная причина, чтобы избегать встреч с людьми, одетыми подобным образом.

Пока незнакомцы приближались к скамье, за которой он прятался, перед его внутренним взором молнией проносились события двухлетней давности. Душная ночь в окрестностях Бомбея. Отчаянный крик слуги-индуса, истекающего кровью: «Магараджу Симхена убили!» Не раздумывая ни секунды, виконт бросается к дому магараджи, который всегда оказывал ему теплый прием, преподносил ценные подарки. Поговаривали, что Симхен пылает ненавистью к англичанам и готовит против них мятеж, однако к де Гранси он питал самые искренние дружеские чувства. Уже издали виконт увидел, что дворец магараджи полыхает, крыша вот-вот обвалится, но никто и не думает тушить пожар. Пробежав через манговую рощу, подходившую вплотную к дому, виконт обнаружил, что во дворе кипит настоящая бойня. Слуги Симхена дрались с людьми в красных одеждах. То была разбойничья шайка Раджива, головореза, продавшегося английским властям. Де Гранси понял, что слухи о готовящемся мятеже дошли до англичан и, по всей видимости, имели под собой основания. Виконт понимал, что его одиночное вмешательство ничего не изменит и уже собирался покинуть место трагедии. Но тут из пылающего дворца выбежала женщина с ребенком на руках. Он узнал жену Симхена. За ней гнался разбойник. Схватив женщину за подол сари, он притянул ее к себе и ударил саблей плашмя по голове. Женщина отчаянно крикнула, пошатнулась и, крепко сжав в руках малютку, повалилась на спину.

В два прыжка виконт оказался рядом с разбойником, выхватил из ножен шпагу и, не дав тому опомниться, проколол ему сердце. Однако оказать помощь женщине с ребенком он не мог — на него набросились сразу двое разбойников. Де Гранси пришлось отступить к пылающему дворцу, отражая бесчисленные удары сабель, посыпавшиеся с двух сторон. Когда один из нападавших попытался обойти его сзади, виконт провел ловкий маневр и проколол противнику правый бок. Тот с воплем повалился наземь. Второй разбойник бросился в атаку, но встретил грудью шпагу виконта. В этот миг во двор вбежали матросы с фрегата де Гранси. Догадавшись, куда отправился их капитан, они немедленно бросились к нему на помощь. При виде английских моряков шайка Раджива испарилась. Только тогда Арман подошел к жене магараджи, лежавшей неподвижно, как мертвая. Ее маленькая дочка сидела рядом, заходясь в плаче, вцепившись ручонками в окровавленное сари матери. Женщина казалась бездыханной, но как только виконт наклонился к ней, она приподняла тяжелые веки и прошептала: «Спасите Майтрейи! Увезите ее из Индии»… Это были ее последние слова. Той же ночью восьмимесячная принцесса, дочь магараджи Симхена, оказалась в капитанской каюте английского фрегата, отплывавшего в Европу.

Два года де Гранси скрывал девочку от любопытных глаз, прятал ее в разных английских и валлийских замках, приобретенных им за годы эмиграции. Только самые преданные слуги знали о существовании Майтрейи. Предосторожность виконта была не напрасной. Полгода назад в один из его замков ворвались незнакомые люди в черных масках. Перебив спящую охрану и слуг, они перевернули вверх дном все комнаты и подвалы. Де Гранси прекрасно понимал, кого искали эти люди. Разбойник Раджив, сделавшийся с помощью английских властей магараджей, полностью уничтожил всех родственников Симхена. Осталась только одна законная наследница старинного имени и огромного состояния. Маленькая девочка, Майтрейи…

Начал накрапывать мелкий дождь. Поравнявшись со скамьей, за которой прятался де Гранси, незнакомец в восточной одежде заговорил по-русски. Виконт облегченно вздохнул и посмеялся над собой в душе. Он принял за разбойника обыкновенного парня, одетого в маскарадный костюм! Спутница парня ответила ему приятным нежным голосом, звук которого снова поверг де Гранси в смятение. Он выглянул из своего укрытия. Проходившая мимо девушка тоже была в маске. «На днях мне показалось, что я видел Мадлен, а сегодня кажется, что я слышу мою девочку…»

Если бы виконт понимал русский язык, он заинтересовался бы этими масками еще больше. Человек в чалме и халате говорил своей спутнице:

— Вот незадача! Пошел дождь! Надо бы поспешить, а то императрица уйдет во дворец, и тогда все пропало…

— Разве мы не сможем последовать за ней? — спросила девушка.

— Не знаю, — пожал он плечами. — Во дворец, боюсь, пускают не всех. Худо будет, если нам велят скинуть маски. Лицо у меня… Для дворца неподходящее.

Чем ближе к заветной цели, тем сильнее нервничала Елена. Она все больше убеждалась в том, что совершила ошибку, избрав для аудиенции бал-маскарад. Как должен звучать ее трагический рассказ на фоне смеха, фейерверков, среди дурацких масок? К тому же костюм лесной нимфы оказался крайне неудобным. Он весь состоял из переплетенных лиан плюща, искусно сделанных из темно-зеленого бархата. Выглядело это очень красиво, однако ноги девушки постоянно путались в лианах, волочащихся за ней по земле, и Елена шла с трудом, часто спотыкаясь.

Де Гранси незаметно покинул свое убежище и последовал за незнакомкой, наслаждаясь звуками ее голоса. Он непременно захотел увидеть ее лицо.

Вскоре Афанасий с Еленой вышли к Колоннаде Аполлона. Напрасно они думали, что дождь помешает императрице слушать пение любимого Гальтенгофа. По его размалеванному лицу катились струи воды, размывавшие румяна и помаду, но Фридрих не обращал на дождь никакого внимания. Мария Федоровна, над которой камер-фрейлина держала большой зонт, также дождя не замечала. Она восторженно внимала своему «соловью».

Елена находилась уже в нескольких шагах от императрицы. Она решила броситься к ее ногам, как только окончится песня.

Неутомимый Гальтенгоф уже перешел от средневековых баллад к современным романсам. «Ты видел ли замок на бреге морском? — вопрошал он слушателей в мажорном темпе. — Играют, сияют над ним облака. Лазурное море прекрасно кругом».

И тут же переходил в самый заунывный минор:

Я замок тот видел на бреге морском;

Сияла над ним одиноко луна;

Над морем клубился холодный туман.

Шумели ль, плескали ль морские валы?

С их шумом, с их плеском сливался ли глас

Веселого пенья, торжественных струн?

Был ветер спокоен; молчала волна;

Мне слышалась в замке печальная песнь;

Я плакал от жалобных звуков ея.

Царя и царицу ты видел ли там?

Ты видел ли с ними их милую дочь,

Младую, как утро весеннего дня?

Царя и царицу я видел… Вдвоем

Безгласны, печальны сидели они;

Но милой их дочери не было там…

Как только последний аккорд утих, Елена сорвала маску и, шепнув Афанасию: «Теперь время!» — бросилась в ноги вдовствующей императрице.

— Ваше Величество, — обратилась она к Марии Федоровне, — прошу вашей милости! Выслушайте несчастную сироту!

Императрица от неожиданности вскрикнула, затем, скрывая смущение, величественно поднялась с кресел. За ней встала вся свита. Люди в масках окружили Марию Федоровну и продолжавшую стоять перед ней на коленях девушку, создав плотное кольцо. Афанасий предпочел держаться в стороне, а де Гранси, напротив, протиснулся вперед и, узнав в Елене барышню с набережной, тихо воскликнул: «О, мой Бог!»

— Что с вами, дитя мое? — довольно милостиво спросила Мария Федоровна. — Поднимитесь скорее, сегодня сыро!

Дождь внезапно прекратился. Где-то далеко, за дворцом, сверкнула молния, глухо прогремел гром. Какая-то дама из императорской свиты взвизгнула, но не оттого, что испугалась, просто ей наступили на ногу. Две маски, Марс и Прозерпина, отчаянно работали локтями, протискиваясь в круг. Наконец они оказались за спиной у Елены, рядом с де Гранси.

Юная графиня поднялась с колен, представилась императрице и, задыхаясь от волнения, путаясь в словах, заговорила:

— Я пала жертвой аферы, Ваше Величество… мой дядюшка коварно завладел моим наследством… для всех я теперь мертва… на кладбище, рядом с моими несчастными родителями…

Она сделала паузу, чтобы перевести дыхание, и тут услышала сзади фальшивый, писклявый голос Прозерпины:

— А по-французски-то графиня лепечет еле-еле!

— Не в кондитерской ли мсье Беранже она его изучала? — подхватил Марс, вызвав смешки в толпе.

Эти слова, разумеется, дошли до слуха императрицы. Она сделала серьезное лицо и сказала уже не так ласково, как прежде:

— Дитя мое, говорите по-русски. Я все прекрасно пойму.

Великий князь Павел, беря в жены принцессу Вюртембергскую, поставил ей одно-единственное условие — изучить русский язык. Того же требовала и свекровь. В отличие от первой жены Павла, упрямой, несносной Вильгельмины, не желавшей знать ничего русского, Мария Федоровна с истинно немецким усердием взялась за учение. Однако говорить так и не научилась, в силу «невероятной трудности славянского наречия», а понимала едва ли треть из всего услышанного. При этом вдовствующая императрица не забывала напоминать своим подданным, что условие, поставленное покойным супругом, она с честью выполнила.

Елене было все равно, на каком языке говорить. В отличие от многих великосветских барышень, знавших только французский, она владела обоими языками с равной свободой. Когда императрица пожелала выслушать ее историю на русском, она не посмела ей перечить. Немного успокоившись, юная графиня начала свой рассказ с того проклятого дня, 2 сентября, когда в Москву вошли французы.

Мария Федоровна часто покачивала головой, как бы сочувствуя девушке. На самом деле императрица только догадывалась по отдельным ее словам, что речь идет об ужасах войны.

Де Гранси стоял как вкопанный, закусив нижнюю губу, не отрывая глаз от Елены. Его все больше поражало сходство юной графини с его казненной дочерью. Виконт несказанно злился на Доротею за то, что та не дала девушке говорить по-французски. Он-то не понимал ни единого слова!

В какой-то миг Елене почудилось, что ее вообще никто не понимает, потому что в толпе не слышалось ни сочувственных вздохов, ни возмущенного шепота. Но, как оказалось, кое-кто внимал каждому ее слову. Когда юная графиня стала рассказывать о вероломстве своего дядюшки, знакомые нам маски вновь оживились и даже принялись дискутировать, без всякого уважения к рассказчице.

— Нет, вы поглядите, какова негодяйка! — возмущенно воскликнул Марс. — Очерняет достойнейшего человека, благороднейшего дворянина!

— Безутешного вдовца! Заботливого отца двух невинных крошек! — тут же подхватила визгливым голосом Прозерпина. — Хлебосольного хозяина, известного всей Москве!

— Кто вы такие?! — раздраженно обернувшись, бросила им Елена. — Почему вы его защищаете?

— Вот что, господа, — в свою очередь, обратилась к словоохотливым маскам Мария Федоровна, — раз уж вы так много знаете об этом деле, извольте также представиться, я и вас выслушаю.

Марс и Прозерпина поклонились императрице и в тот же миг разоблачились. То, что под маской Марса скрывался скандально известный, ныне живущий в Италии граф Обольянинов, никого не удивило. К его выходкам все давно привыкли. Но велико было всеобщее изумление, когда Прозерпиной оказалась вовсе не женщина, а сам князь Белозерский, вокруг чьего честного имени только что шла баталия.

— Дядюшка?! — побледнев, прошептала Елена.

— Однако, князь, как вы ловко замаскировались, — улыбнулась ему императрица. Илья Романович был накануне представлен ей графом Обольяниновым и произвел на вдовствующую императрицу весьма лестное впечатление.

— Ваше Величество, — обратился князь к Марии Федоровне, — перед вами — наглая авантюристка, которая, пользуясь внешним сходством с моей дорогой племянницей, решила завладеть моим имуществом. Моя настоящая племянница, да будет вам известно, — обратился он к собравшимся, вынув из кармана плаща платок и утирая слезы, — покоится на кладбище, в Новодевичьем, рядом со своими родителями. В этом может убедиться каждый, побывав там.

— Я подтверждаю слова князя, — заверил граф Обольянинов, — ибо собственными глазами видел надгробие Елены Мещерской.

— Там стоит мое имя, — в отчаянии воскликнула Елена, — а под камнем лежит нянька, сгоревшая вместе с моей матерью. Ваше Величество, князь Белозерский лжет! Когда я вернулась из Коломны, он сразу же, без всяких сомнений, признал во мне свою племянницу. Но к тому времени он уже растратил часть наследства моих родителей, еще не вступив в права наследника, и прекрасно понимал, что, если меня восстановят в правах, ему придется отвечать перед судом. И тогда дядюшка предложил мне стать его женой…

Юная графиня сама не заметила, как перешла на французский. На сей раз она не запиналась и ее больше никто не принял бы за русскую приказчицу от кондитера Беранже. Рассказ ее к тому же многим казался правдивым, и на князя Белозерского все чаще устремлялись недоверчивые, испытующие взгляды. Императрица тоже смотрела иначе и на князя, и на юную графиню. Илья Романович, сразу почувствовав недоброе, хотел было прервать племянницу, но Мария Федоровна жестом приказала ему молчать.

— …Брак по расчету, — продолжала Елена, — ради спасения дядюшки от каторги, которой он по праву заслуживает, показался мне омерзительным. К тому же я была тогда помолвлена с графом Шуваловым, — грустно добавила она. — Именно после того как я отказалась стать женой дядюшки, тот и объявил меня, в присутствии генерал-губернатора, авантюристкой, возжелавшей завладеть его имуществом. Он даже потребовал от генерал-губернатора моего немедленного ареста.

— И что Ростопчин? — поинтересовалась императрица.

— Усомнился в словах дядюшки…

— Она лжет! — не выдержав, закричал Белозерский. — Все это гнусная ложь!

— Так вы не предлагали этой милой девушке идти за вас замуж? — напрямик спросила Мария Федоровна.

— Боже сохрани, Ваше Величество, — перекрестившись, прошептал он, — чтобы я, столбовой дворянин, взял в жены какую-то уличную девку!

В этот миг он позабыл о том, что его новоиспеченный друг граф Обольянинов некогда женился на дочери шарманщика. Впрочем, тот и глазом не моргнул.

— Вы сказали, милая, — ласково обратилась к Елене Мария Федоровна, — что были помолвлены с графом Шуваловым. Что же ваша помолвка, расторгнута? Почему он не вступится за вас?

Елена смущенно опустила голову и тихо произнесла:

— У графа после контузии отнялись ноги, и он, посчитав, что будет мне в обузу, расторг помолвку. Кроме того, его маменька, графиня Прасковья Игнатьевна, зная, что я обворована дядюшкой, никогда бы не благословила этот брак…

— Но граф по крайней мере признал в вас Елену Мещерскую? — спросила императрица.

— Разумеется. Так же, впрочем, как и дядюшка, пока я не отказала ему…

Мария Федоровна на минуту задумалась. Все вокруг стояли неподвижно, ожидая неких решающих слов. Фридрих Гальтенгоф дрожал за клавесином в мокром камзоле, рискуя заполучить нешуточную инфлюэнцию. Был слышен только шум колеблемой ветром мокрой листвы и нервный треск вееров в руках взволнованных дам, ожидающих развязки занимательной пьесы. Для виконта все было очевидно. Таких людей, как князь Белозерский, он видел насквозь. Он готов был в эту минуту подойти к Доротее и шепнуть ей на ухо: «Девушка явно рассказала правду. Князь — вор и мошенник».

— Вот что, милая моя, — наконец нарушила молчание императрица, — так как у вас нет других родственников, кроме дядюшки, вам необходимо запастись письменным свидетельством кого-то из близких людей, подтверждающим, что вы та самая Елена Мещерская. Пусть его даст хотя бы ваш бывший жених. Тогда тяжба ваша будет принята к рассмотрению в уголовном суде. — И, глядя прямо в глаза Белозерскому, императрица добавила сквозь зубы: — А уж я постараюсь, чтобы дело не затянулось…

Князь Илья Романович чувствовал себя на краю пропасти. Он обливался потом и обтирал лицо носовым платком, который впору уже было выжимать. Только Провидение могло спасти князя от верной погибели, и оно не замедлило явиться в лице начальника гарнизонной службы дворца, полковника фон Гаугвица.

Мария Федоровна собиралась сказать что-то еще, но в этот момент неподалеку послышались возгласы: «Вот он! Хватайте его!» Расступившись, придворные увидели начальника гарнизонной службы в сопровождении нескольких солдат. Солдаты наступали на человека в восточном костюме, стоявшего чуть поодаль. «В тюрьму его! На каторгу!» — кричал лысый мужчина, в котором Елена сразу узнала того самого господина, у которого Афанасий «одолжился костюмом».

— В чем дело? Что происходит? — гневно обратилась императрица к полковнику Гаугвицу.

Седоусый пруссак, с лицом, будто высеченным из камня, вытянулся перед ней в струнку и отчеканил:

— Ваше Величество, в парк проникли разбойники и произвели грабеж.

Какая-то фрейлина вскрикнула и упала в обморок. В это время Афанасию, не оказавшему солдатам никакого сопротивления, связали руки и подвели его к начальнику гарнизонной службы. Лысый господин в два прыжка приблизился к Марии Федоровне и низко ей поклонился.

— Кто такой? — резко спросила она его.

— Чиновник по особым поручениям Челноков, Ваше Величество, — скороговоркой произнес тот. — Гулял по роще, наслаждался фейерверком и был, как видите, раздет этим разбойником! — указал он на Афанасия. — Взамен он оставил эти вот тряпки, которые вы изволите на мне видеть…

— Снимите с разбойника маску, — попросила императрица.

Полковник выполнил приказ, и все увидели опухшее, в кровоподтеках лицо Афанасия. Толпа так и ахнула, зеваки попятились от него.

— Кто ты? Отвечай! — строго спросила Мария Федоровна.

— Афанасий Петров Огарков, — независимо подняв голову, представился императрице раскольник, — был осужден за старую веру. Бежал с каторги. Пойман в Москве и отпущен на свободу 2 сентября…

Елена не дала ему продолжать. Она снова преклонила колени перед Марией Федоровной и проникновенно заговорила, как на исповеди:

— Матушка-императрица, он спас меня от французов, когда те хотели надругаться надо мной! На моих глазах он застрелил шесть, а то и более врагов…

— Ваше Величество, — завизжал, словно ужаленный шершнем, Челноков, — а эта девица — его сообщница! Она с ним заодно! Она ограбила мою спутницу! С угрозами утащила ее в кусты и там раздела! Сейчас она стоит перед вами в ворованном костюме!

Наступила гнетущая тишина. Слышно было только, как тяжело дышит связанный Афанасий.

— Это правда? — тихо спросила императрица.

Елена почувствовала, как земля уходит у нее из-под ног.

— Мы… одолжились костюмами у этих господ, — едва выдавила она наконец, — чтобы попасть в парк… Мы обязались их вернуть…

— Хватит! Довольно слов! — закричала шокированная Мария Федоровна.

Елена, уже ни на что не надеясь, смиренно опустила голову. Афанасий не выдержал ее унижения.

— Ваше Величество! — хрипло взмолился он. — Это я во всем виноват! Не погубите сироту! Она чиста и невинна…

— Уберите его! Немедленно! — топнула ногой императрица. — Это настоящий скандал! Не желаю больше ничего слышать!

Солдаты схватили Афанасия и поволокли его в сторону дворца. Толпа перед ними расступалась. Беглый каторжник не желал идти и упирался.

— Ваше Величество, не дайте свершиться злодейству! — крикнул он императрице. — Девушка ни в чем не виновата…

Ему заткнули рот кляпом.

Мария Федоровна, отвернувшись от Елены, сделала знак окоченевшему Фрицу Гальтенгофу. Вымокший клавесин вновь принялся издавать пронзительно-жалобные звуки, напоминавшие плач испорченной шарманки. За спиной у юной графини раздался знакомый злорадный смех. Это дядюшка праздновал победу. Она не обернулась, ничего не сказала ему. Елена не в силах была поднять глаз, чувствуя, с каким недобрым любопытством ее разглядывает толпа. Но не все смотрели на нее с презрением. Де Гранси стоял, опустив голову, в глубокой задумчивости.

— Что прикажете делать с девицей, Ваше Величество? — обратился к вдовствующей императрице начальник гарнизонной службы.

— Делайте то, что должны делать, — равнодушно ответила та.

Гаугвиц подошел к графине, продолжавшей стоять на коленях, приподнял ее за локоть и довольно вежливо сказал:

— Сударыня, пройдемте в карету.

Елена послушно поднялась и последовала за полковником. За ними потянулся хвост любопытных масок, желавших видеть развязку.

Когда Фридрих Гальтенгоф запел, обнаружилось, что любимый певец императрицы безнадежно охрип.

Тем временем великий князь Николай и Бенкендорф прогуливались по парку. За разговорами о политике и о войне они не заметили, как перестал дождь. Никоша предлагал укрыться в Павильоне Роз и выпить там по чашке кофе, но Александр был непреклонен. Ему не терпелось предстать перед Марией Федоровной, так долго ожидавшей его возвращения с театра военных действий.

— Матушка увлечена сейчас средневековыми ужасами, на которые так щедр наш сладкоголосый Фриц, — заверял его великий князь. — Поэтому лучше дождаться окончания концерта.

— Ну-ка, прислушайся, Никс, — превратился в слух Бенкендорф. — Я больше не слышу музыки.

— Верно, — последовав его совету, кивнул Никоша. — Возможно, Фридрих взял антракт, он ведь все-таки не механическая кукла.

Они прибавили шаг и вскоре оказались на Главной аллее. Там стояли готовые к отъезду кареты, толпился народ. Даже издали чувствовалось какое-то небывалое оживление.

Великий князь схватил за рукав ливреи пробегавшего мимо лакея:

— Что там происходит?

— Беглых каторжников поймали, Ваше Высочество! — выпалил тот.

— Откуда тут взялись каторжники? — изумился Никоша.

— Как с неба упали! Ограбили важного чиновника с дамой, раздели их и привязали к деревьям. Переоделись в краденое платье и пробрались во дворец, к вашей матушке…

— Зачем?

— Видать, жалоба у них какая-то была, у разбойников, — неуверенно пожал плечами тот. — Да матушка-императрица не больно-то стала их слушать. Велела заковать в кандалы и отправить в Сибирь…

Встревоженные этой дикой историей, великий князь с Бенкендорфом бросились ко дворцу. Как раз в это время им навстречу одна за другой тронулись две кареты. В первой под присмотром гарнизонных солдат ехал связанный по ногам и рукам Афанасий. Его действительно должны были снова заковать в кандалы и отправить по этапу в Сибирь. В другой карете, в сопровождении полковника фон Гаугвица, ехала Елена. Начальник гарнизона понятия не имел, что ему делать дальше с этой не то графиней, не то мошенницей. Выяснив, что та какое-то время проживала на Седьмой линии, у сестры беглого каторжника, он решил свезти девушку в Василеостровский острог.

— Вам придется некоторое время провести в остроге, — по-прежнему очень вежливо сообщил он. — Там вы будете дожидаться высочайшего решения на свой счет.

— А дожидаться в другом месте я не могу? — наивно поинтересовалась девушка.

— Увы, — сочувственно покачал головой фон Гаугвиц, — вы ведь совершили преступление…

«И это не сон? — спрашивала себя Елена. — Все происходит наяву?» Она отвернулась к окну, глотая слезы, и в тот же миг вскрикнула. В окне появилась страшная маска Прозерпины. Богиня рассмеялась тонким, фальшивым голосом.

— В тюрьме сгниешь, дуреха! — прокричал Илья Романович фальцетом. — И никто тебе не поможет! Уж я об этом позабочусь, уж я умаслю твоих тюремщиков!

Последние слова он произнес шепотом, чтобы их не расслышал начальник гарнизонной службы, и снова захихикал. Маска Прозерпины творила чудеса со своим обладателем, раньше не отличавшимся веселым нравом.

Издевательский дядюшкин смех вывел девушку из себя. Со словами: «Змей ползучий!» — она плюнула в бегающие под маской глаза князя. Тот, не ожидая от племянницы такого выпада, слетел с подножки кареты. Елена понадеялась, что он разбился в кровь, и продолжала смотреть в окно.

Среди масок, мелькавших на аллее, Елена вдруг увидела незамаскированное и очень знакомое лицо. Она сразу узнала офицера, посоветовавшего ей проделать весь этот нелегкий путь из Москвы в Петербург и искать заступничества у вдовствующей императрицы. Сначала юная графиня захотела окликнуть офицера, хоть и не смогла вспомнить его фамилии, но тут же решила, что в данной ситуации ей вряд ли кто-нибудь поможет. Девушка мечтала только об одном — поскорее куда-нибудь приехать, прилечь и отдохнуть. Ее вымотала эта маскарадная ночь. Елене вдруг вспомнилась другая ночь, когда она хотела утопиться в проруби, а добрая карлица остановила ее. «Зря! Лежала бы я сейчас на дне Яузы и не знала бы сегодняшнего позора!» Но тут у нее родилась неожиданная мысль: «Тогда у меня не было бы ребенка…» Она впервые полностью осознала присутствие в себе новой жизни. «Я не одна, и теперь уже никогда не буду одна!» Эта мысль придала ей сил и успокоила. Елена положила руки на живот и сама не заметила, как уснула.

Полковник фон Гаугвиц, увидев на лице спящей девушки счастливую улыбку, недоуменно покачал головой.

Когда Мария Федоровна во главе своей свиты поднималась по большой мраморной лестнице, ведущей от берега Славянки к дворцу, наверху показались две фигуры. В юноше необычайно высокого роста все сразу признали великого князя Николая. Его спутник был почти на голову ниже, без маскарадного костюма, в современной военной форме. Он вызвал в свите перешептывания: «Кто такой?» — «Откуда взялся?» — «Это сын Христофора Ивановича!» — «Это родной брат Дарьи Христофоровны Ливен!»

— Алекс! — радостно воскликнула императрица. — Наконец-то! Сколько можно тебя ждать? — ласково упрекнула она.

Бенкендорф, приблизившись, опустился перед ней на одно колено и поцеловал протянутую императрицей руку. Мария Федоровна потрепала начинающие редеть волосы своего баловня и произнесла со снисходительной улыбкой:

— Наверное, опять завел в Москве какой-нибудь романчик с актриской? И конечно, снова приехал без гроша в кармане?

Бенкендорф был напрочь лишен хваленой немецкой бережливости и разбрасывал деньги на удовольствия, как какой-нибудь заезжий уральский фабрикант. Алекс залился краской и не нашелся с ответом. Никогда еще Мария Федоровна не журила его прилюдно, при таком большом скоплении народа. К тому же Александр больше не был желторотым юнцом, которого она взялась опекать после смерти его матери. Теперь он стал генералом, героем Отечественной войны, и прославился невероятной храбростью на поле брани. Бестактность вдовствующей императрицы в данном случае могла означать одно — Ее Величество сильно не в духе. Даже ее материнский тон не смягчил нотации.

— Так-то вы встречаете дорогих гостей, маман! — неожиданно укорил мать великий князь. С детства Никоша был приучен не вмешиваться в разговоры старших, но обида за друга заставила его нарушить запрет. — Алекс только с дороги, да к тому же после изнурительного следствия по делу Верещагина…

Мария Федоровна строго посмотрела на сына, но — только и всего. В отличие от старших сыновей, Александра и Константина, с которыми у нее были довольно натянутые отношения, к Николаю она испытывала безграничную любовь и во всем доверяла ему.

— Ах, как поздно! Что же мы время теряем? — воскликнула она вдруг по-немецки. — Ведь уже накрыты столы, и пусть гроза миновала, зато у нас в желудках завывает ветер!

Шутка в лучших вюртембергских традициях вызвала улыбки под масками. Свита с воодушевлением тронулась с места. Императрица взяла Бенкендорфа под руку:

— Как поживает в Москве разлюбезный Федор Васильевич? Он все такой же острослов и краснобай?

— Его положение незавидно, Ваше Величество, — со вздохом отвечал Алекс. — Москва объявила графу бойкот. Он со дня на день ждет отставки.

При слове «бойкот» улыбка исчезла с лица Марии Федоровны. Александр отметил, что императрица вовсе не испытывает злорадства по поводу падения своего давнишнего врага. Однако за весь вечер она больше ни разу не обмолвилась о Ростопчине.

Великий князь, заметив виконта де Гранси, машинально следовавшего за свитой императрицы, подошел к нему:

— Если позволите, дорогой виконт, я не стану дожидаться отплытия вашего фрегата к берегам Туманного Альбиона, а продолжу наш спор о революции прямо сейчас, за бокалом анжуйского.

Юноша не представлял себе, какую боль доставляет де Гранси разговорами о Якобинской диктатуре, насильно возвращая его в те ужасные дни.

— Что ж, продолжим, Ваше Высочество, — принужденно проговорил виконт. На сердце у него было очень тяжело. Ему казалось, что его сегодня вторично лишили дочери. Образ девушки, стоящей на коленях перед императрицей и смиренно опускающей голову, словно на плахе, под лезвием гильотины, крепко засел у него в памяти и не давал покоя. — Только имейте в виду, в словесной дуэли не бывает ни убитых, ни раненых. Она также, вопреки всеобщему мнению, не производит на свет истину. А в итоге каждый дуэлянт остается при своем пистолете, от которого исходит лишь легкий дымок.

Никоша поморщился. Он не был любителем аллегорий и словесных кульбитов в духе Ларошфуко, а скорее ценил четкость и лаконичность военного приказа. За многословием виконта великий князь почувствовал вдруг нежелание обсуждать предложенную тему.

— Впрочем, за бокалом анжуйского можно перелистать и другие страницы истории Франции, — нашелся молодой человек. — Не меньше революции меня интересует Варфоломеевская ночь.

— Час от часу не легче! — с вздохом облегчения произнес де Гранси. — У вас на уме сплошная резня!

— Не резня, а история, дорогой виконт, — поправил его великий князь. — Разве я виноват в том, что она зачастую состоит из «сплошной резни»?

«Жаль, что этот юноша, словно изваянный из мрамора Фидием, никогда не станет правителем огромной империи, — думал в тот вечер виконт, простившись наконец с Николаем. — У него государственный ум, он смел, благороден, это неординарная натура. Но… Девятый ребенок в царской семье, третий сын — чудес не бывает… Он навсегда останется великим князем!»

Между тем Илья Романович, сорвавшись с подножки кареты, увозившей Елену в тюрьму, сдвинул маску Прозерпины на макушку и достал носовой платок. «Чертова мерзавка! — гневно шептал он, вытирая оплеванное лицо. — А ведь едва не упекла меня в крепость! Ничего, теперь узнает, почем фунт лиха!»

В это время кто-то похлопал его сзади по плечу. Решив, что это граф Обольянинов, ставший ему чуть ли не братом родным за последние дни, Белозерский, не оборачиваясь, спросил:

— Что, Семен Андреевич, пора, как говорится, и честь знать?

— Пора, — раздался в ответ низкий, хрипловатый голос, вовсе не обольяниновский.

Князь резко обернулся. Перед ним стоял высокий мужчина в черном плаще и в простой полумаске, закрывавшей верхнюю часть лица. В свете масляного фонаря хорошо были видны оспины на его щеках и подбородке. Этого человека Белозерский узнал сразу.

— Барон Гольц? — испуганно прошептал он. — Какими судьбами?

— Кажется, вас можно поздравить? — усмехнулся тот. — С замирающим сердцем я выслушал рассказ вашей племянницы. Вы были на волоске от каталажки, дорогой мой друг, однако все обошлось, чему я несказанно рад…

— Какая, к черту, племянница! — возмутился князь. — Эта особа — авантюристка и воровка! Вы же видели, с кем она явилась в императорский парк.

— Хорошо, хорошо, — согласился Гольц, — пусть будет по-вашему. Мне-то ровным счетом наплевать, в каком родстве вы состоите с этой барышней. Уплатите свой проигрыш, только и всего. Раз вы остались на свободе, нетрудно будет это сделать.

Князь не был готов к такому повороту событий. Здесь, в Павловске, под маской Прозерпины, так же как и в Петербурге, в тщательно охраняемом доме графа Обольянинова, он чувствовал себя в полной безопасности. «И вот, на тебе! Является этот черт, не к ночи будь помянут! Что мне с ним прикажете делать? Выкладывать деньги?»

Мысли панически бегали у него в голове, как мыши, вспугнутые в кладовке котом. Между тем барон продолжал:

— В дороге я сильно поиздержался, дружище. Сначала вы изволили отбыть в Липецк, на воды. Это в марте-то месяце! Как только я туда приехал, вы уже успели вернуться в Москву. В Москве я, опять же, оплошал, вы укатили в столицу. Я — следом, и все это, заметьте, по бездорожью, по колено в грязи, да еще при нынешней дороговизне лошадей! Представьте, даже пришлось занимать денег. Поэтому надеюсь получить сумму полностью, вкупе с накладными расходами…

Носовой платок вновь пригодился Илье Романовичу. По его искаженному лицу то и дело, скатывались капли ледяного пота. «Ах, мерзавец! Он все время следил за мной!»

— Вы что же, хотите, чтобы я компенсировал вам дорожные расходы? — дрожащим голосом, не скрывая возмущения, поинтересовался князь. — Это неслыханно!

— Дорогой мой Фигаро, — с издевкой произнес Гольц, — из-за вас я проделал немалый путь, который влетел мне в копеечку. Если бы вы расплатились сразу, еще в Москве, то поступили бы как честный человек и никому не доставили хлопот. Однако вы решили сначала отыграться, а когда не сумели, да еще получили вызов на дуэль, струсили и сбежали в Липецк…

— Попрошу вас выбирать слова! — вскричал князь.

— Неужели решитесь бросить мне вызов, храбрец! — барон рассмеялся ему в лицо.

Белозерский был в бешенстве от насмешек Гольца, и вероятно, их разговор действительно закончился бы дуэлью, если бы не вмешательство третьего лица. Граф Обольянинов ни на секунду не выпускал из виду князя. Он был свидетелем его выходки, когда тот вскочил на подножку кареты, отвозившей Елену Мещерскую в тюрьму, и с самого начала слышал его разговор с бароном. Он сразу понял, что князь боится своего кредитора, но при этом не желает с ним рассчитываться. Для Ильи Романовича карточный долг вовсе не являлся делом чести, однако барон Гольц был слишком опасен, чтобы попросту им пренебречь.

— Господа! — встряв между неприятелями, обратился он к обоим. — Сдается мне, ваш спор легко разрешим.

— С кем имею честь? — насторожился барон. Его правая щека нервно задергалась.

— Представьте меня, князь, — обратился граф к Белозерскому, сняв при этом свою маску.

Барон поступил так же. Князь обратил внимание на то, что оба, и Гольц, и Обольянинов, рябые. Их лица были прямо-таки перепаханы оспой. Это обстоятельство его сильно поразило. Один уже почти год был его кошмаром, другой, напротив, стал благодетелем. Однако нечто невероятным образом сближало этих рябых. Белозерский все время ждал от графа какого-то подвоха и спрашивал себя: «Не выставит ли он мне счет за свои благодеяния, да в десятикратном размере?» После того как он представил этих двоих друг другу, у него возникло предчувствие надвигающейся беды.

— Предлагаю, господа, не терять даром времени, — воодушевленно начал Обольянинов, — а отправиться ко мне домой раскинуть картишки. Чем черт не шутит, может быть, князь отыграется?

— Я не против сыграть, — сразу же согласился Гольц, — но с одним условием — расплачиваться наличными.

— У меня нет с собой крупных денег, — запротестовал Илья Романович, — и вообще, я не собираюсь играть.

— Денег я вам одолжу, — пообещал граф.

— Я не беру в долг!

— С каких это пор, князюшка? — рассмеялся Обольянинов. Гольц при этом криво усмехнулся. — Ну же, не упрямьтесь! У вас нет другого выхода…

Он незаметно подмигнул Белозерскому, и тот мрачно выдавил:

— Хорошо. Я согласен.

Они вышли из парка втроем и отправились искать карету графа, затерявшуюся в море других экипажей, непрерывно прибывавших в Павловск со вчерашнего вечера. Впрочем, теперь их число быстро уменьшалось. Гости разъезжались, уже забрезжил рассвет. Масляные фонари на аллеях горели еле-еле, испуская горький черный чад, и гасли один за другим.

— Где вы остановились, барон? — поинтересовался Обольянинов. Тот назвал третьеразрядную гостиницу на Каменном острове.

— Неужели мы будем играть средь бела дня? — ворчал князь, глядя на стремительно светлеющее небо.

— Вас смущает солнце, дорогой мой? — продолжал шутить граф. — Так велим занавесить шторы и зажечь побольше свечей… А того лучше, господа, сперва выспаться как следует, а уж ночью, за бокалом доброго генуэзского вина начать метать банк.

— Неплохая идея, — одобрил Гольц.

«Спелись, голубки! — отметил про себя Илья Романович. — Того и гляди, обдерут меня как липку!»

— Одно только меня смущает, — усомнился вдруг барон. — Пока мы будем спать, наш дорогой князь не даст деру? Я уже больше месяца гоняюсь за ним.

— Ручаюсь, он никуда не сбежит…

«Черт возьми! — все больше закипал Илья Романович. — Они говорят обо мне в возмутительном тоне, да так, будто меня здесь нет!» Князю не терпелось самому наговорить им дерзостей и, может, даже вызвать обоих на дуэль, но он успел довольно изучить графа, чтобы понять — тот затеял некую игру. Илья Романович решил дождаться развязки.

Они наконец нашли карету Обольянинова. То был модный экипаж французской работы, блистающий свежим лаком, с гербами на дверцах и хрустальными фонарями на крыше. Кучер дремал на козлах. Двое лакеев-итальянцев устроились с большими удобствами. Они развалились внутри кареты, на бархатных диванчиках. Из открытой дверцы торчали их ноги в шелковых чулках, без туфель. Обувь изнеженные потомки римлян скинули на время отдыха.

— Вон, дармоеды! — заорал на них страшным голосом граф. Он продолжил ругаться по-итальянски, присовокупив к своему поучению несколько тычков и пинков.

После того как сонные, нагло ухмыляющиеся лакеи выбрались из кареты, обулись и заняли места на запятках, Обольянинов обратился к своим спутникам:

— Итальянские слуги худшие в мире, правду мне говорили! Они ведут себя так, будто находятся с вами в родстве, их даже битьем не исправишь!

— Так наняли бы русских слуг, — посоветовал барон, — а этих бы сбыли с рук. Пусть идут в шарманщики.

— Пожалуй, я воспользуюсь вашим советом, — пообещал граф, смерив барона испытующим взглядом. Не намекал ли тот на происхождение его дочери? В следующий миг на лице Обольянинова снова засияла приветливая улыбка. — Не побрезгуйте после этих тварей сесть в карету…

— Я с детства не брезглив, — признался Гольц. — Однажды, лет в пять, был оставлен за шалость без обеда и выпил бульон из собачьей миски. За это был порот отцом с поучением: «Никогда не пей из чужой миски!» Но, признаться, отцовская порка ничему меня не научила…

С этими словами он забрался в карету и уселся у окна, спиной к передней стенке.

«Садитесь рядом с ним», — шепнул на ухо Белозерскому граф. Лицо его по-прежнему светилось улыбкой, зато в голосе слышалась скрытая угроза.

«Вот бестия! — выругался про себя Илья Романович. — Как пить дать, обдерут!» Он паниковал все сильнее, хотя карточная игра еще не началась.

Проехали несколько верст, поддерживая пустой разговор. Внезапно Обольянинов спросил Гольца:

— А расскажите-ка нам, дорогой барон, как вам все же удалось отыскать князя?

— Это оказалось не так сложно, — усмехнулся тот. — В Липецке, на водах, я всех расспрашивал о князе, и какая-то всезнающая старушенция рассказала мне, что князь завел здесь новое знакомство. Она же, кстати, сообщила ваш петербургский адрес. Вернувшись в Москву, я узнал, что князь отбыл в столицу, и поспешил за ним. Я догадался, что, будучи на водах, вы пригласили князя в гости, и он наверняка остановился у вас…

— Так вы следили за моим домом? — между прочим поинтересовался Обольянинов.

— С этой целью я снял номер в гостинице, напротив вашего дома, — признался Гольц, — и обзавелся вот этой штуковиной…

Барон достал из кармана плаща несколько цилиндров и быстро скрутил их вместе, так что получилась маленькая подзорная труба. Он протянул ее графу. Тот повертел трубу в руках и, посмотрев через нее на Белозерского, спросил:

— Наверное, при помощи этой штуковины вы не только следили за князем, но и узнавали обо всем, что творится в моем доме?

— Уверяю вас, кроме князя меня ничто не интересовало, — заверил барон, положа руку на сердце.

Когда Обольянинов вернул ему подзорную трубу, он так же быстро раскрутил ее и спрятал.

— Князь провел в моем доме почти неделю. Почему вы так долго выжидали? — продолжал расспрашивать граф.

— Дело в том, что наш драгоценный Илья Романович никогда не оставался один. Я же хотел получить свои деньги без свидетелей.

— А каким образом вы узнали про бал-маскарад? — допытывался Обольянинов.

— Это было просто, — фыркнул Гольц. — Я заметил, что вы с князем зачастили в некий магазин безделушек и редкостей, и как-то заглянул туда после вашего ухода. Сеньор Тоньяцио, старик-хозяин, оказался весьма словоохотлив. Он даже показал мне эскизы костюмов, которые вы заказали в его магазине для бала-маскарада, и поведал трогательную историю о том, как вы обвенчались с его дочерью, восстановив против себя весь Петербург. Оказывается, благодаря вам он из шарманщика превратился в преуспевающего торговца.

— Старый осел! — в сердцах выругался Обольянинов.

— Зря вы сердитесь, граф, — снисходительно заметил Гольц. — Тесть вас боготворит. От него я узнал, когда и где состоится бал. Оставалось только нанять извозчика и последовать за вами в Павловск.

— Что ж, поздравляю! — неожиданно весело воскликнул граф. — Вы могли бы сделать блестящую карьеру сыщика, но, увы, это вам не суждено…

В руках у Обольянинова неизвестно откуда возник длинный обоюдоострый нож. Не медля ни секунды, он ударил Гольца в грудь. Раздался страшный крик. Кричал, однако, не барон, а Илья Романович, который до этого тихо сидел, нервно теребя в руках маску Прозерпины. Из груди барона вырвался только тихий хрип. Он заерзал, пытаясь, очевидно, встать, его правая рука упала на колени Белозерского. Левой он проделал в воздухе несколько хватательных движений, словно хотел дотянуться до горла Обольянинова и задушить его. Но рука, не найдя цели, безжизненно упала. Барон испустил дух.

Обольянинов что-то крикнул кучеру по-итальянски и стукнул в переднюю стенку. Карета остановилась. Он приоткрыл дверцу и позвал слуг. Обернувшись, граф заметил, что правая рука мертвого барона все еще лежит на коленях Белозерского, сжимая маску Прозерпины. Илья Романович не смел шелохнуться, чтобы отодвинуться от своего страшного соседа.

— Да заберите вы у него маску, князь! — приказал Обольянинов и с улыбкой добавил: — Теперь он узрит эту подземную богиню воочию.

Слуги проворно вытащили из кареты тело барона и понесли его в лес.

— Я обещал прийти на помощь в трудную минуту, — напомнил граф, вытирая нож носовым платком с собственными инициалами. — Что ж, больше у вас нет кредитора.

— Можно было… как-то… иначе… — пробормотал Илья Романович, слабо шевеля бледными губами.

— Неужели вам жаль этого мерзавца? — рассмеялся Обольянинов. — А он бы вас не пожалел, раздел бы до нитки.

Граф убрал нож под диванчик, на котором сидел. Там имелся тайник, которым он, судя по непринужденности движений, пользовался не впервые.

— Для вас все складывается как нельзя лучше, — подытожил Обольянинов. — Но помните — и вы теперь должны помочь мне, если понадобится…

Илья Романович почувствовал, что у него оледенели внутренности. «Гольц был куда лучше, чем этот!» — с ужасом подумал он.

Глава одиннадцатая

Гусар и разбойник на государственной службе

Двоюродный дядюшка Савельева был еще бодрым, деятельным старичком, больше всего на свете любящим читать нравоучения и оказывать благодеяния. Он, как и следовало ожидать, встретил любимого племянника с распростертыми объятьями. «Давненько ждал тебя в гости, Митенька, — признался со слезами на глазах Родион Михайлович, — а ты не едешь да не едешь…» «Были неотложные дела», — скупо оправдывался Савельев. В сущности, он уже не понимал, зачем приехал к старику. Исчезла надежда, которой он жил прежде — выпросить денег и вернуться в Савельевку «докучивать». Усадьба потеряна, податься некуда. Поэтому, когда за обеденным столом дядюшка вдруг произнес нараспев: «Зна-а-ю я, голубчик, твои неотло-о-жные дела. Мне губернатор ваш костромской Пасынков Николай Федорович все геройства твои подробно расписал…» — Дмитрий неожиданно почувствовал облегчение. Не нужно врать, изворачиваться, все кончено, еще не начавшись. Он никак не предполагал, что дядюшка водит знакомство с губернатором и даже состоит с ним в переписке. «Денег старик мне теперь точно не даст! Пойду я по миру с сумой», — заключил про себя Савельев.

Дядюшка, встав на благодатную почву для нравоучений, принялся отчитывать племянника за распущенность и пьянство. Нотации лились рекой, и потому кулебяки со стерлядками не лезли Дмитрию в горло, как ни расхваливала их смущенная тетушка. Он комкал салфетку, гадая, отчего ему до сих пор не показали на дверь.

Но дело было в том, что старый екатерининский генерал, бравший с великим Румянцевым Измаил и Аккерман, Хотин и Вендоры, разменявший уже седьмой десяток лет, не имел собственных детей. Оттого он присматривался к многочисленным племянникам. Митеньку дядюшка отличал с малых лет и позже, когда тот воевал на Кавказе и с турками, несказанно им гордился. Однако разгульная жизнь Савельева его не на шутку огорчила. Излив на гостя весь свой запас нотаций, Родион Михайлович отложил вилку и внушительно произнес:

— Пора тебе остепениться, голубчик. Пора стать солидным человеком.

— Пора, дядюшка, — согласился Савельев, продолжая терзать салфетку.

— Коль не можешь нынче из-за хромоты бить в полную силу врага, надобно продолжить службу в статском звании. Конечно, из-за худородности твоей да необразованности больших чинов тебе пока не видать, как собственных ушей. Да и в армии ты до генеральских погон не дослужился… — Дядюшка сделал паузу, как бы давая племяннику время осознать свою ничтожность. — Начинать придется с малого. Снимешь скромный домик на Петербургской стороне, как все мелкие чиновники, и заживешь потихоньку. А там, глядишь, женишься, детишек заведешь. Коли захочешь по службе преуспеть, поступишь в университет — какие твои годы! Университетское образование ох как нынче ценится! Без него теперь до статского советника не допрыгнешь!

Дмитрию становилось все тошнее. Карьера мелкого чиновника, впрочем, как и крупного, его совсем не прельщала, поступать в университет он тоже не собирался. Однако племянник молча слушал дядюшкины речи, считая любые возражения бесполезными.

— Где бы ты хотел служить, к примеру? По какой части? — наконец прямо спросил его Родион Михайлович.

— Разве я волен выбирать? — ответил, смутившись, Савельев. — Куда скажете, туда и пойду.

— Это ты верно заметил, голубчик, — самодовольно рассмеялся дядюшка, — не такие твои заслуги, чтобы выбирать… А я тебе плохого не посоветую!

Настроение у Родиона Михайловича заметно улучшилось. Пообещав на досуге подумать над дальнейшей судьбой Дмитрия, он отпустил его отдыхать, на прощание спросив:

— Где ты раздобыл такого денщика? В лесу, что ли, подобрал? Уж больно на разбойника похож.

— Он усердный слуга, дядя, — отрекомендовал Иллариона племянник. — Я им доволен.

— Смотри, как бы не украл чего…

Савельев застал Иллариона за чисткой сапог. Вещи уже были аккуратно уложены в платяной шкаф. Впрочем, пожитков у бывшего гусара имелось немного. Две смены нижнего белья да штатское платье, купленное ему в Костроме Глафирой, ни разу не надеванное, — вот и весь багаж.

Войдя в комнату, Дмитрий рухнул в кресло и обхватил голову руками. Если бы не присутствие слуги, он бы в голос завыл.

— Что уж так убиваться, барин, — фамильярно заметил Илларион. — Старики всегда ворчат. Однако дядя вас любит и желает облагодетельствовать. Мне его камердинер так прямо и сказал…

— Какой я тебе, к черту, барин?! — раздраженно воскликнул Дмитрий. — Ты вот что, братец! Хотел добраться до Петербурга? Добрался? Ну так и ступай на все четыре стороны. Я тебя не держу.

Удивительно, но это была первая стычка за пять дней пути, который они проделали вместе. Савельеву, человеку взрывному и неуравновешенному, было о чем поразмыслить в дороге, и потому он вел себя необычайно тихо. Что касается Иллариона, то приключения в Касьяновом лесу произвели коренной переворот в его душе. Он едва не отправился на тот свет после драки с раскольником, потом был брошен на верную погибель людьми, которых считал товарищами… Илларион впервые задумался о Боге и о Божьем промысле, хотя прежде был почти атеистом. Он словно состарился и, оглядываясь на прожитые годы, понял, что жил скверно и не может вспомнить ничего хорошего. Совесть, наличия которой он в себе даже не предполагал, вдруг пробудилась от вековой спячки и принялась сосать его душу, подобно невидимому паразиту. Раньше, если он крал коня утром, то забывал об этом уже вечером. Теперь же Илларион всю дорогу до Петербурга придумывал, каким способом вернет попу украденную кобылу. Савельев посмеивался над совестливым разбойником: «Да кобыла-то, гляди, какая попалась кусачая! Все колени тебе изжевала! Может, поп еще и не обрадуется, когда получит ее обратно!»

— Не гоните меня, Дмитрий Антонович! — Илларион в сердцах бросил на пол тряпку, которой полировал барский сапог. — Я, можно сказать, впервые в жизни встретил настоящего человека! До этого попадались все какие-то обманки вместо людей.

— Вскоре, милостью дядюшки, «настоящий человек» превратится в настоящую канцелярскую крысу. Что на это скажешь?

Илларион молча поднял тряпку и поплелся в чулан, где стоял огромный сундук, который должен был служить ему постелью.

— Эй, братец! — окликнул его Савельев уже другим, ласковым голосом. — Чего приуныл? Я голоден как волк после этого треклятого обеда! Спроси-ка сюда чаю, да узнай, не осталось ли на кухне кулебяк со стерлядками?

— Я мигом, Дмитрий Антонович! — обрадовался Илларион и стремглав бросился на кухню.

Если бы Родион Михайлович вздумал полчаса спустя заглянуть в комнату племянника, он бы страшно удивился и рассердился. Тот, развалившись в кресле, попивал чай в компании своего денщика, будто с ровней. Дядюшка по отцовской линии происходил из весьма знатного рода, в армии дослужился до генеральских погон, потом служил в Военной коллегии, пока не вышел в отставку. Свое дворянство он очень высоко ценил и был одержим сословной брезгливостью. Савельев же мог выпить на брудершафт с кем угодно, даже с мужиком — попался бы только пунш крепкий да собеседник приятный.

— Послушай, а ты из каких будешь? — спросил он между прочим Иллариона. — Не в лесу же родился, в самом деле?

Тот посмотрел на Дмитрия исподлобья. Илларион скрывал от всех свое происхождение и придумывал на этот счет разные небылицы. На сей раз впервые он решил быть искренним.

— Родом я из Пермской губернии, из города Ирбита, — признался Илларион. — Слыхали, наверное? Он ярмарками знаменит. Дед мой был мастером-камнерезом. Василием Колошиным звали.

— Из дворян? — встрепенулся Савельев. — Я знал графа Колошина.

— Да бог с вами! — усмехнулся тот. — Ремесленники мы. Дед резал шкатулки из камня, скопил несколько рублей, дал отцу моему кое-какое образование. И я обучался горному делу до пятнадцати лет…

Илларион Колошин замолчал, тяжело задумавшись.

— А потом? — подстегнул его Дмитрий.

— Потом мне захотелось роскошной жизни. Украл у отца мешочек с изумрудами, которые ему рабочие сдавали. Продал их за полцены заезжим сибирским купцам и пустился во все тяжкие. Поехал с товарищами в Пермь, а там — рестораны, карты, распутные женщины. Загуляли мы на целую неделю. А когда вернулся домой, узнал, что отца арестовали за те самые изумруды. Мать с дедом меня связали и повели в управу. Ведут, а сами плачут… Решили пожертвовать мной, ведь отцу надо было кормить еще восемь ртов, моих младших братьев и сестер. В управе я во всем сознался. Отца отпустили, а меня — под суд. Приговорили к пятидесяти палочным ударам и трем годам каторги. Еле живым я отправился по этапу… Так началась моя разудалая разбойная жизнь…

— А с родителями потом видался?

Илларион покачал головой и после длинной паузы сказал:

— Прокляли они меня, и отец, и мать. Некуда мне возвращаться.

Всю ночь он ворочался в чулане. Воспоминания не давали ему покоя, лишь на рассвете Илларион уснул. Савельев тоже промучился бессонницей до утра. В его памяти снова и снова проигрывалась сцена объяснения с Еленой. Он сказал ей, что свадьба была потешной, и с издевкой добавил: «Вы свободны от всяческих оков. Можете ехать хоть в Петербург, хоть прямо в Париж. Рекомендую!» «Но вы лишили меня чести», — тихо произнесла она, на что он со смехом ответил: «Эка беда! Смею вас уверить, что в обоих этих городах честь вам будет только помехой!..» Эта наивная девушка, с которой он так подло обошелся, однажды приснилась ему лежащей в странном лиловом гробу, в тон ее траурному платью. Он во сне убивался над бездыханным телом жены и пробудился в слезах. «Нет, она меня не простит! — твердил Савельев, мучаясь бессонницей, и тут же возражал себе: — Была бы только жива, а там поглядим. Господь нас свел не случайно…»

Когда из чулана раздался наконец храп денщика, Дмитрий поднялся с постели, встал на колени перед образами и принялся молиться.

Слуга дядюшки Родиона Михайловича, раздобревший, щекастый малый, похожий на веселого беззаботного хряка, не ведающего, что его зарежут к Рождеству, заглянул к гостям в полдень. Он застал Савельева спящим на полу перед образами, подкрался и повел носом-пятачком, надеясь учуять перегар. Однако ничем подозрительным не пахло. Тогда слуга, с трудом опустившись на корточки, осторожно потряс Дмитрия за плечо.

— Вставайте-с, — говорил он с одышкой, — Родион Михалыч срочно зовут-с вас к себе! По срочному делу-с…

— А! Что?! — вскрикнул Савельев. Не сообразив спросонья, где он находится, гусар хотел было заехать кулаком в незнакомое рыло. Так он всегда поступал со своими дворовыми людьми, если те нечаянно или нарочно отрывали его от сна. Однако могучий кулак бывшего гусара был вовремя перехвачен подоспевшим денщиком.

— Дядюшка вас срочно зовут к себе, — громко, чтобы хозяин окончательно проснулся, повторил Илларион. — Побегу, принесу умыться…

— Ступай! — протерев глаза, наконец вымолвил Савельев.

Дядюшкин слуга, шокированный грубыми манерами гостя, так и сидел на корточках, с выпученными глазами, напоминая теперь больше филина, нежели хряка.

— Дурной сон мне привиделся, братец, — сообщил Дмитрий, похлопав его по плечу. — Обознался… ты уж не серчай… — И, опершись на его круглую, как тыква, голову, поднялся с пола, попутно выспрашивая: — Что там приключилось у старика? Сердитый или нет?

— Никак нет-с, — пришел наконец в себя слуга, — они ждут к обеду важного гостя и хотят-с ему вас представить-с.

«Началось, — приуныл Савельев. — Теперь зажми нос, зажмурься, заткни уши и ну, сигай в болото! Сделают они из меня штафирку-чиновника!»

Гость Родиона Михайловича и в самом деле оказался важной персоной, известной всей стране. Сергей Кузьмич Вязьмитинов был не только градоначальником Санкт-Петербурга, не только министром полиции, сменившим на этом посту хитромудрого Балашова. Он еще являлся главой Комитета министров. По сути, он был вторым по значимости человеком в стране после Аракчеева. Но в отличие от графа Алексея Андреевича, семидесятилетний генерал, герой Аккермана и Вендор, любимый адъютант великого полководца, графа Петра Румянцева-Задунайского, не имел никакого влияния на государя. Он никогда не плел интриг и слыл человеком мягким, сердечным, даже сентиментальным, что с трудом соотносилось с занимаемыми им высокими постами.

Дядюшку Савельева связывала с Вязьмитиновым полувековая дружба и неизбывная любовь к их общему кумиру, ныне покойному генерал-фельдмаршалу Румянцеву. Они всегда заводили о нем речь, будь то тихий семейный обед или помпезный прием у какого-нибудь вельможи. Не стала исключением и сегодняшняя встреча двух давних друзей. Вооружившись носовыми платками, старики то и дело сморкались в них и утирали влажные глаза. Широкие седые брови Сергея Кузьмича сдвигались на переносице, как у трагического актера, желваки сжимались и разжимались, словно пружинки в часах, а в маленьких черных глазках светилась тоска по невозвратному прошлому. «Старики соскучились по настоящим победам, — думал, глядя на них, Дмитрий. — Со времен Аустерлица только и слышатся их стоны!»

— Ох, не дождался меня соколик наш Петр Александрович, — причитал председатель Комитета министров, — скончался в своем малоросском поместье в совершенном одиночестве, при мужиках да бабах, не имея перед собой ни одного достойного и преданного лица… Таковых были тысячи, мечтавших положить за фельдмаршала живот свой…

— Вас тогда, кажется, назначили генерал-губернатором Малороссии? — припомнил Родион Михайлович.

— Я летел в Полтаву на крыльях, — размахивая огромными ладонями, действительно похожими на крылья, сообщил Вязьмитинов. — Писал ему с дороги, что непременно буду у него в ближайшие дни. Однако письма мои не суждено уже было прочесть нашему достославному Ахиллу. Ужасная весть о его кончине застала меня, когда пути оставалось всего-то ничего…

Он не договорил, захлебнувшись рыданиями. Могучий кулак министра обрушился на скатерть, так что столовые приборы подпрыгнули и зазвенели, а тетушка, мирно дремавшая на другом конце стола, от неожиданности вскрикнула и едва не лишилась чувств. То обстоятельство, что Вязьмитинов зимой 1796 года немного не доехал до поместья графа Румянцева-Задунайского и не успел закрыть глаза своему кумиру и благодетелю, не давало ему покоя вот уже семнадцать лет.

— Матушка-императрица уж больно недолюбливала Петра Александровича, — покачал головой дядюшка Родион Михайлович.

— Великих героев цари предают забвению, — вздохнул Сергей Кузьмич, — а лизоблюдов, прихлебал возвышают и одаривают своим монаршим вниманием.

Этот монолог Вязьмитинов произносил с такой горечью, словно не был министром, возвышенным и обласканным императором Александром, как никто другой.

После ритуального вступления старики постепенно перешли и к другим темам. Савельев все время обеда сидел молча, ел мало. Наконец, когда заговорили о нынешней молодежи, дядюшка ловко направил беседу в нужное русло.

— Падают нравы, падают! Вот хотя бы взять моего дорогого племянничка, — указал он на Дмитрия. — Вернулся из армии калекой, а прокутил отцовскую усадьбу за год, как здоровый…

— Ну, такое-то и в наше время нередко бывало, — отмахнулся Сергей Кузьмич, даже не взглянув в сторону Савельева. — Подумаешь, усадьба! Эка невидаль! Иные молодцы за месяц спускали миллионные состояния, родовые имения с несколькими тысячами крестьян.

— А вы послушайте, что пишет об этом герое мой друг, костромской губернатор Николай Федорович Пасынков, — не унимался Родион Михайлович. Вытащив из кармана сюртука письмо, он принялся читать его вслух.

Дмитрий не ожидал от дядюшки такого подвоха и залился краской. Однако старый вояка и опытный чиновник знал, чем зацепить приятеля.

— «После оставления нашими войсками Москвы, — читал он, — костромские леса наполнились разного рода дезертирами и разбойниками, от которых не было никакого спасу. Грабили на дорогах, насиловали женщин, угоняли у крестьян скот… Племянник ваш, Дмитрий, сколотил из дворовых людей партизанский отряд, обучил людишек своих военному делу, одолжился у крестьян лошадьми. Сперва он очистил от бандитов близлежащие леса, никому не давая пощады, так что даже получил прозвище „хромой бес“. Потом, по моей просьбе, он направил свой отряд в более отдаленные места губернии и там тоже навел порядок лучше любого обер-полицмейстера или казачьего атамана…» — Дядюшка благоразумно читал не все письмо, а только выдержки, заранее отобранные. Особенно трогательно прозвучал конец: — «Жаль, что такой храбрый и одаренный военными талантами человек, как ваш племянник, гибнет в бесконечных кутежах и в беспробудном пьянстве…»

Во время чтения Сергей Кузьмич, кажется, впервые обратил внимание на Савельева. Тот сидел, низко опустив голову от смущения, но когда его сравнили с обер-полицмейстером, исподлобья взглянул на министра полиции, и взгляды их встретились. Маленькие добрые глазки Вязьмитинова улыбались, и Дмитрий тоже невольно улыбнулся.

— Весьма и весьма похвально, молодой человек! — сказал Сергей Кузьмич, после того как дядюшка закончил. Он взял из рук Родиона Михайловича письмо, аккуратно сложил его и, спрятав в карман сюртука, заключил: — А что касаемо кутежей, так на то она и молодость, чтобы покучивать. Не в старости же, прости Господи, беса тешить!

Этой фразой была закрыта тема о распутной молодежи. Нахлынули вдруг новые воспоминания, навеянные только что прочитанным письмом. Вязьмитинов принялся рассказывать Родиону Михайловичу, как ему довелось, будучи губернатором Оренбургским, усмирять мятежных киргизов и вести переговоры с ханом Ишимбаем, сторонником России, чтобы сделать его вождем «разбойного племени».

Наконец все встали из-за стола. Председатель Комитета министров, откланявшись хозяйке, медленной, косолапой походкой направился к выходу. Внезапно он обернулся и, обратившись к Родиону Михайловичу, как бы между прочим сказал:

— А племянник твой пусть завтра заглянет ко мне в министерство часам, эдак, к одиннадцати. — И, погрозив пальцем, с лукавой улыбкой повторил понравившуюся ему собственную мысль: — На то она и молодость, чтобы покучивать.

— Ну вот, Митенька, полдела сделано, — радостно сообщил дядюшка, наблюдая в окно, как его старый приятель грузно и неуклюже садится в карету. — Зацепил-таки я его письмецом! Видишь, он даже взял его с собой.

— Зачем оно ему?

— Как это зачем? — усмехнулся Родион Михайлович. — Письмо губернатора все равно что рекомендательное. Может, он тебя завтра в Военное министерство определит, чин даст немалый…

— Это без университетского-то образования? — напомнил дядюшке Савельев.

— А что? Такие ли штуки у нас еще случаются! Протекция — дело великое, а ты, кажется, ему приглянулся…

— Только он что-то мало глядел в мою сторону, — не разделял дядюшкиного оптимизма племянник.

На следующее утро, прибыв в Министерство полиции к назначенному часу, Дмитрий беспрепятственно прошел в кабинет Вязьмитинова. Чиновники были заранее уведомлены министром о его визите и потому подобострастно раскланивались со словами «Пожалуйте сюда», открывали перед ним все двери. Ему улыбались так, будто давно жаждали с ним познакомиться, и Савельев не поймал ни единого насмешливого взгляда на своем мешковатом провинциальном костюме. Ореол личного знакомства с министром делал чудеса.

Савельев застал Сергея Кузьмича за весьма экстравагантным занятием. Министр полиции сидел за клавесином, который выглядел крайне неуместно в его солидном кабинете. Сыграв одну или две музыкальные фразы, Вязьмитинов быстро записывал их на нотной бумаге, тоненькой стопкой лежавшей на крышке клавесина.

«Чем это он занимается? — не сразу сообразил бывший гусар, для которого клавесин был всего лишь разновидностью мебели. — Неужто сочиняет музыку?» В его понимании сочинитель музыки — это непременно молодой полусумасшедший неудачник, в потертом, засаленном халате, с дежурной бутылкой рейнвейна в руке, но никак не семидесятилетний министр в генеральском мундире. Савельев не знал, что Сергей Кузьмич всю жизнь сочинял музыку, куда бы ни забрасывала его служба, и был автором нашумевшей в свое время оперы «Новое семейство», шедшей с большим успехом на сценах обеих столиц.

Дописав нотную страницу и воткнув перо в чернильницу, министр посмотрел на настольные часы с неизбежными амурами, которые показывали ровно одиннадцать, и обернулся к двери.

— Ах, вы уже здесь, молодой человек! — поднялся он из-за клавесина и прошел к письменному столу. — Похвальная точность. А я тут, пока ждал вас, занимался пустяками. Выкроил полчасика для музицирования. Давняя привычка, без которой никак не могу обойтись.

Он как будто оправдывался перед Савельевым и выглядел немного сконфуженным. Но, стоило ему сесть за свой министерский стол, конфуз тотчас испарился. Дмитрию он не предложил стула, и тот стоял все время разговора навытяжку.

— Прочитал я письмо костромского губернатора и даже уже показал кое-кому, — сообщил Сергей Кузьмич. — Признаюсь, восхищен вашим бескорыстным подвигом, не побоюсь этого слова. Такие молодцы, как вы, сударь, нам весьма и весьма требуемы. Поругивает вас Пасынков за разгул, нуда это он зря. Тем паче ценно, что он вас за доблесть хвалит. Значит, уж правда герой!

— Ваше Превосходительство, — взволнованно обратился к нему Савельев, — считаю своим долгом признаться, что в письме губернатора не все истина. Возможно, Николай Федорович не был во все посвящен или не хотел огорчать моего дядюшку.

— О чем изволите говорить? — насторожился Сергей Кузьмич.

— Дело в том, что мой поступок вовсе не был бескорыстен. Я заключил сделку со своим бывшим крепостным Фомой Ершовым, который, испугавшись разграбления хозяйства, нанял меня в качестве защитника и уплатил двадцать тысяч рублей ассигнациями, — отрапортовал Дмитрий и со вздохом добавил: — Их я впоследствии тоже прокутил.

— Вот как? — сощурился Вязьмитинов. — Значит, не было никакого геройства? Только холодный расчет?

— Так точно, Ваше Превосходительство.

— Ну а Пасынков-то что, тоже тебе заплатил? — перешел вдруг на «ты» министр полиции.

— Никак нет! Губернатор попросил меня в приватной беседе помочь полицмейстерам Кинешмы и других городов губернии справиться с разбойниками. Я его просьбу уважил совершенно бесплатно…

— «Просьбу уважил»! — Сергей Кузьмич рассмеялся так, что брызнули слезы, и восхищенно воскликнул: — Ай, да молодец! Огромную территорию Костромской губернии начисто избавил от разбойников, да еще и «совершенно бесплатно»… Да тебе за это, Савельев, памятник надо поставить, а ты мне басни рассказываешь про какого-то Фому! — Он достал носовой платок, вытер слезы и присовокупил: — Однако за честность хвалю. Честность — товар нынче редкий.

Затем министр пригласил-таки Савельева сесть и продолжил самым доверительным тоном:

— Твой дядюшка, наверное, рассчитывает, что я посажу тебя на тепленькое местечко в Военном министерстве?

— Я за чинами не гонюсь, Ваше Превосходительство. Сам знаю, что родовитостью не вышел, до генеральского мундира не успел дослужиться…

— Посадить тебя в Военное министерство бумажки перебирать, чтобы ты там окончательно загнил — дело недолгое, — усмехнулся Вязьмитинов. — Однако такие люди, как ты, голубчик, на дороге не валяются. Поэтому на твой счет у меня совсем другие мысли, нежели у твоего дяди.

— Куда ни пошлете, Ваше Превосходительство, везде буду рад служить, — по-военному отчеканил Дмитрий.

— Хорошо, коли так. — Сергей Кузьмич на мгновение задумался, а потом спросил: — Доводилось ли тебе когда-нибудь бывать в Гавани, на Васильевском острове?

— Вроде никогда не бывал, — покачал головой Савельев, — разве что в детстве, когда гостил у дядюшки, и потому не помню.

— В детстве вряд ли. Это весьма злачное место, сударь мой, — вздохнул министр полиции, — пятно на репутации Петербурга. А так как государь разрешил доступ в столицу иностранным судам, это уже не только наше домашнее дело, а позор перед всей Европой!

— Чем же Гавань так прославилась? — заинтересовался Дмитрий.

— Прежде всего большим скоплением безнадзорных проституток и воров. А нынче и того хуже! Объявилась какая-то шайка головорезов, бакенщики чуть не каждый день вылавливают трупы из залива. Бывает, и по два зараз.

— Куда же смотрит местная управа? — возмутился Савельев.

— То-то и оно, что в местной управе сидят не те люди, — нахмурил брови Сергей Кузьмич, — их поставил туда еще Александр Дмитриевич Балашов, бывший министр. Вся их деятельность сводится к тому, что они пишут мне подробные донесения на иностранных граждан, прибывающих в Гавань. Что касается воров и продажных женщин, они берут с них мзду и закрывают глаза на все беззакония.

— Почему же вы не прогоните их?

— Потому, сударь мой, что у меня сейчас нет свободных людей. Министерство завалено работой с военнопленными французами, бесконечными проверками по поставкам в армию обмундирования, лошадей, провизии, фуража и прочее, и прочее. Пока не окончилась война, мы будем вынуждены заниматься делами, которые в мирное время сами собой отпадут…

Вязьмитинов еще долго рассказывал о работе министерства полиции, но Савельев уже давно понял, куда тот клонит и на какую должность хочет его взять. Он подумал, что работа полицмейстера была бы для него куда предпочтительней канцелярской возни. К тому же так будет сподручней заняться поиском Елены. Однако дядюшка Родион Михайлович может воспринять такое назначение как оскорбление, ведь в высшее общество полицмейстеры не вхожи. Постоянное общение с париями делает изгоями их самих.

Сергей Кузьмич, словно подслушав его мысли, наконец перешел к делу:

— Так вот, сударь мой, хочу назначить тебя в Гавань старшим полицмейстером. Там нужен именно такой человек, как ты…

— Я согласен, Ваше Превосходительство, — выпалил Дмитрий.

— Погоди соглашаться-то, — внимательно взглянул на него министр, — подумай сперва хорошенько. Я рискую поссориться со старым другом, а тебе могут отказать от дома…

— И лишить наследства, — добавил Савельев. — Мне с этим делом, как вы знаете, упорно не везет. Однако сидеть всю жизнь в титулярных советниках и ждать, когда помрет дядюшка, мне не по вкусу. Назначайте полицмейстером, Ваше Превосходительство! Нечего тут думать!

Речь Дмитрия настолько растрогала старика, что тот не удержался, соскочил с кресла, обнял его и расцеловал в обе щеки.

— Голубчик мой! Я знал, что не подведешь… Герой, право, герой!

Старик Кузьмич, которого генерал Ермолов как-то в шутку прозвал «тетушкой Козьминичной», всегда славился своей сентиментальностью. На сей раз он превзошел самого себя и разрыдался от прилива чувств на груди у бывшего гусара.

Как они оба и предполагали, Родион Михайлович, узнав о назначении племянника старшим полицмейстером в Гаванскую управу благочиния, был оскорблен до глубины души и в тот же день приказал Дмитрию выехать из его дома. Савельев несколько дней прожил в своем новом кабинете, ночуя на скрипучей кушетке, изъеденной муравьями, пока не получил авансом жалованья и не снял меблированной квартиры. К делам он приступил с большим рвением. В первую очередь, по совету министра, сделал смотр своим подчиненным. Их было всего восемь человек: двое полицмейстеров, двое частных приставов и четверо квартальных надзирателей. Оставить он решил только двоих квартальных и одного пристава. Все они работали в управе много лет и знали гаванские закоулки, как свои пять пальцев.

Еще в день назначения Савельев испросил у министра разрешения сделать частным приставом своего денщика, не скрыв при этом от Сергея Кузьмича, что тот отбывал срок на каторге. «Среди квартальных и приставов много бывших колодников, — махнул рукой Вязьмитинов, — надо же где-то брать людей на эти должности. Главное, чтобы твой денщик был человеком грамотным, потому как протоколы и донесения, составленные частными приставами, — это нечто из ряда вон, достойное Кунсткамеры!» Так, с благословения самого министра полиции, бывший разбойник по кличке Кистень сделался частным приставом Илларионом Колошиным.

Что касается остальных подчиненных, их замена произошла уже в середине лета, когда костромской губернатор по просьбе министра полиции прислал из Кинешмы двух толковых полицмейстеров, с которыми Савельеву приходилось вместе гоняться за дезертирами по лесам. Квартальных надзирателей Дмитрий добрал из своих бывших дворовых людей, которых сам обучал военному делу. Их разыскал и отправил в столицу отец Георгий.

Однако Савельев не стал дожидаться полной замены «балашовцев» на костромичей, чтобы навести порядок в одном из самых злачных мест Петербурга. Началось все с той самой шайки, о которой говорил министр.

Один из квартальных разузнал через верных людей, что бандиты каждую ночь собираются в кабаке под названием «Нептун». Это трущобное заведение пользовалось самой дурной славой. Савельев, не раздумывая долго, обратился к Иллариону:

— Пойдешь сегодня в этот кабак под видом Кистеня. Разузнаешь, что к чему, и попробуешь их заинтересовать одной квартирой, где спрятаны драгоценности…

— Что за квартира? — удивился новоиспеченный пристав.

— Наша с тобой квартира, дурень, — пояснил Дмитрий.

— Вы хотите устроить ловушку прямо у себя на дому? — ахнул тот. — Это очень опасно, Дмитрий Антонович.

— Делай, что велено, и не смей мне перечить! — отрезал старший полицмейстер и строго посмотрел на подчиненного, давая понять, что, несмотря на их дружеские отношения вне службы, выслушивать его советы в управе он не намерен.

Той же ночью, сняв новенький мундир, Илларион переоделся в свою старую одежду и, вооружившись ножом, отправился в кабак.

«Нептун» ютился в темном, узеньком переулке, среди дряхлых лачуг, в окнах которых не было ни искры света. Одноэтажный бревенчатый дом с покосившейся крышей отличался от своих убогих соседей только вывеской да фонарем со свечкой внутри, слабо освещавшим крыльцо. Иллариона сразу насторожили два обстоятельства: во-первых, окна «Нептуна» были темны, во-вторых, входная дверь заперта. Несмотря на это, он поднялся на крыльцо и постучался. Спустя минуту, за дверью послышался глухой голос:

— Чего надо?

— Выпить бы, хозяин, — произнес гость нарочито хриплым, хмельным голосом.

— Все уже выпито, — грубо ответили ему, — ступай отсель!

Бывшего разбойника не смутил такой категоричный ответ. Он спрятался в жидких кустах акации, что росли под окном, и стал выжидать. Минут через двадцать к «Нептуну» подошел человек с мешком и трижды стукнул в дверь — два раза коротко, торопливо, и еще раз после небольшой паузы. Хозяин тут же открыл, приговаривая: «Данила, наконец-то! А мы уж тебя заждались!» — «Все пришли?» — спросил гость. «Ждем еще двоих», — ответил хозяин. Голоса смолкли за дверью.

Илларион вышел из своего укрытия, потоптался минуты три и снова поднялся на крыльцо. После условного стука ему открыл хозяин. Невысокий мужчина лет сорока, с лысой головой и шрамом над бровью поднес свечку к самому лицу Иллариона и отшатнулся.

— Кто таков? — испуганно прошептал он.

— Я же просил тебя как человека, налей выпить, — снова притворился пьяным Илларион.

Хозяин собрался было захлопнуть дверь, но бывший разбойник оказался проворнее. Он ударил кабатчика кулаком по голове, и тот беззвучно осел на пол. Пристав Колошин поднял уроненную свечу, прикрыл за собой дверь и твердым шагом направился в ту часть дома, откуда доносились веселые голоса и звуки гитары.

Без тени смущения он вошел в просторную комнату, где был накрыт стол, уставленный кружками с пивом и тарелками с закусками. За столом расположилось на отдых восемь разбойников, их общество скрашивали две размалеванные девицы. При виде незнакомца бандиты вскочили со своих мест и схватились кто за нож, кто за пистолет. Илларион вмиг оказался окруженным со всех сторон. Не тронулся с места только человек, сидевший в обнимку с гитарой на деревянном диванчике. Илларион решил блефовать до конца.

— Ну вот, сколько выпивки, а хозяин врал, что все кончилось!

Он пьяной походкой направился к столу, будто не замечая направленного на него оружейного арсенала, схватил полупустую кружку и опорожнил ее залпом. Ударив кружкой о стол, Илларион удовлетворенно крякнул:

— Ну, здорово, что ли, братцы! Что вытаращились? Неужто не признали?

Среди гнетущей тишины внезапно раздался громкий смех. Хохотал человек с гитарой, лица которого из-за тусклого освещения Илларион никак не мог разглядеть.

— Да это же Кистень! Вот так встреча! — Человек поднялся с диванчика и с распростертыми объятьями пошел к гостю.

— Касьяныч! — с облегчением выдохнул Колошин.

— Где борода твоя, парень?

— В Костроме оставил, чертям на мочалки…

— Знаю, знаю, — ухмыльнулся тот, — мы нынче все тут бритые. Столица все-таки, не глушь какая-нибудь! Бородатых фараоны за версту стерегут, тотчас карманы им выворачивают. Беглых крестьян нынче много.

Он называл полицейских на парижский манер «фараонами» и вообще выглядел франтом, в котором трудно было узнать одичавшего разбойника-помещика Касьяныча.

— А куда делся наш хозяин? — спросил кто-то из парней.

— Я, братцы, его оглушил маленько, — признался Илларион. — Он лежит в сенях, отдыхает.

Обе девушки захихикали. Они смотрели на удалого гостя с нескрываемым восхищением.

— Постой, а как ты меня разыскал? — заинтересовался вдруг Касьяныч.

— Трудно ль тебя разыскать-то? Ты гремишь уже на всю столицу. Скоро афиши будут клеить на тумбах: «Костромской помещик Касьянов дает гастроль в Санкт-Петербурге…»

— А все-таки, кто на это логово навел? — не унимался тот.

— Во сне ты мне приснился, в этом самом кабаке, — сохраняя прежний шутовской тон, ухмыльнулся Кистень. — Ну да хватит трепаться, я пришел по делу. Поговорить с тобой надо, с глазу на глаз.

Многое рвалось с языка у Иллариона, когда они остались наедине. Он когда-то считал Касьяныча товарищем, а тот обошелся с ним по-свински, оставил подыхать одного в лесу. Но как раз этой больной темы пристав решил вовсе не касаться, а сразу же выложил план, придуманный Савельевым.

— Тут на острове есть одна занятная квартирка. Хозяйка на днях уехала на дачу, оставила старика-лакея присматривать. В доме полно драгоценностей.

— Откуда ты это знаешь? — недоверчиво спросил Касьяныч.

— Пронюхал, — скупо бросил Кистень.

— Одного нюха тут мало. Я буду рисковать людьми, а вдруг там окажутся безделушки…

— Ты будешь очень сильно рисковать людьми, братец, потому что дом находится рядом с управой. Именно поэтому я и пришел к тебе, иначе сделал бы дело в одиночку.

— Рядом с управой? — вытаращил глаза Касьяныч. — Ты в своем уме, нет?

— И брать квартирку надо завтра ночью, — невозмутимо продолжал Илларион. — Старик-лакей сказывал, что на днях из провинции должны приехать родственники хозяйки.

— Нет, Кистень, мне это дело вовсе не нравится. Мы даже не успеем подготовиться как следует…

— Зато ты в одночасье набьешь карман, сможешь бросить шайку, в общество войдешь, на богатой невесте женишься! — заманивал его Колошин. Он знал, на каких струнах надо сыграть для разоренного помещика, который не мог не сознавать всей степени своего падения.

— Иди ты! — верил и не верил ему Касьяныч. — Не может быть, чтобы здесь, в Гавани, были такие богатые квартиры!

— Есть квартиры и побогаче, да те охраняются, как смерть Кощеева, а эта почти безнадзорная. Но, если ты мне не веришь, я найду другого напарника.

С этими словами Илларион встал и сделал вид, что хочет уйти. Касьяныч его остановил:

— Погоди, Кистень, не обижайся! На такое дело вдруг не решишься… А все-таки заманчиво, черт его дери!

На следующую ночь он дал Иллариону пятерых парней в подмогу. Они забрались в квартиру Савельева и были тут же схвачены полицейскими. В тот же час, не дав бандитам времени что-то заподозрить, старший полицмейстер со своими подчиненными окружил «Нептун» и арестовал остальных во главе с Касьянычем. Также взяли под арест хозяина кабака и двух проституток. Все они были направлены в Васильевскую тюрьму.

Частный пристав Колошин сам вызвался сопровождать в тюрьму главаря шайки.

— Что приуныл, Елизар Касьянович? — насмешливо обратился он к атаману, когда карета тронулась в путь. — Смотри, какие почести тебе — в отдельном экипаже везут.

— Ох, и паскуда же ты, Кистень! — угрюмо отозвался тот. — Быстрехонько из волка переделался в легавую собаку. Оборотень, право слово!

— Не знаю, как на этот счет у оборотней, но бросать в лесу раненого товарища — точно не по-людски, — парировал Илларион, сворачивая пахитоску. За недолгое время пребывания в Петербурге он пристрастился к курению, за что был уже не раз руган старшим полицмейстером. — Когда весь обгорелый, истекая кровью, я полз по тяжелому талому снегу и выл от боли, тогда и поклялся отомстить тебе за мои муки.

— Дурак! — в сердцах сплюнул Касьяныч. — Братцы-разбойнички хотели тебя пристрелить, чтобы не мучился. Да я им не дал, сказал: «Если выползет сам с того света, будет жить долго, а нет — на то воля Божья…» Взять с собой я тебя никак не мог. Ты в седле бы не усидел, да и лошадей на всех не хватало. Кое-кто из наших пешком в столицу пошел, да так и не дошел… Что ж, в беде каждый сам за себя!

Илларион ничего на это не ответил, только пыхнул ему в лицо пахитоской.

Начальник Васильевского острога с первого взгляда показался Колошину слишком мягким для такой службы. Лицо у него было тонкое, благородное, взгляд небесно-голубых глаз чистый, даже сияющий. Добавить к этому золотистые бакенбарды и усы, вечную улыбку на устах — получится картинка с бонбоньерки, а не тюремщик! Между тем Илларион знал от старожилов этих мест, что Леонтий Генрихович Розенгейм, крещенный в православие немецкий еврей, отличался жестокосердием по отношению к заключенным и был весьма требователен к подчиненным. Пока тюремный секретарь записывал вновь прибывших арестантов, Розенгейм подходил к каждому и вглядывался в их лица, словно художник, подбирающий натурщика для картины. Когда очередь дошла до девиц, улыбка исчезла с лица златокудрого тюремщика.

— Господин пристав, — подозвал он Иллариона, — будьте так любезны, сводите этих девиц для начала в лазарет. Их надо показать доктору Пастухову. А то, знаете, у них всякое бывает… — Он замялся, как бы давая понять, что об этом неприлично говорить в благородном обществе, а потом все-таки пояснил: — Ладно, если сифилис или чахотка — мы к этому уже привыкли. А ведь может быть и черная оспа!

Илларион повел девиц к доктору. Он вошел в кабинет без стука, за что был тут же отчитан седовласым старичком в синих очках.

— Здесь не казарма, черт возьми! — махал на него кулаками доктор. — У меня пациентка, может быть, в неглиже…

У доктора действительно в это время была пациентка. Она сидела на стуле, правда, не в неглиже, а в простеньком ситцевом платьице. Стоило Колошину бросить на нее взгляд, как в тот же миг кровь прилила к его лицу, бешеные молоточки заколотили в висках. То была Елена Мещерская! Она выглядела больной и усталой, ее очень изменили сильная худоба и черные круги под глазами.

Неловко извинившись, Илларион ретировался в коридор. Девицы в открытую посмеивались над ним, но ему было не до них. Он стоял, обливаясь потом и тяжело дыша. Мысли разбегались в разные стороны, как травленые тараканы: «Белозерский сумел-таки засадить ее в тюрьму… Что делать? Если я скажу Савельеву, он вытащит ее отсюда. Пойдет к министру, бросится в ноги… А она расскажет ему, как я хотел ее зарезать. Тогда…» О последствиях страшно было думать. Больше всего в этот миг пристав не хотел расставаться со своей должностью и боялся потерять расположение Савельева.

Илларион твердо решил молчать.

Глава двенадцатая

Каких друзей можно найти, сидя в тюрьме, а каких — потерять. — Испорченная шахматная партия и крайне неудачное свидание

Елена тоже узнала Иллариона, хотя он явился перед нею без бороды и в мундире. Однако эта встреча не произвела на девушку никакого впечатления. «Если он пробрался в тюрьму, чтобы зарезать меня, это даже к лучшему, — решила она. — Наконец, закончатся мои мучения!»

— Вы, голубушка, поменьше расстраивайтесь, — отечески успокаивал ее доктор, после того как отчитал бесцеремонного пристава. — Вот погодите, я вам еще из дома книжек принесу. Читайте, отвлекайтесь и о плохом не думайте. Пожалейте своего ребеночка.

Доктор Пантелеймон Сидорович Пастухов за тридцать лет службы впервые проникся такой жалостью к арестантке. И случилось это вовсе не потому, что Елена была дворянкой и ждала ребенка. Как дворянок, так и беременных арестанток он повидал на своем веку немало, не раз принимал роды в тюремном лазарете… Однако эта девушка выбивалась из общего ряда. Доктор узнал историю ее злоключений от начала и до конца. Он присутствовал во время разговора полковника Гаугвица, привезшего Елену из Павловского дворца, с начальником тюрьмы. Также он слышал от тюремного секретаря, что к Розенгейму явился с визитом чиновник по особым поручениям Челноков, тот самый, что был ограблен со своей спутницей в Павловском лесу. Пострадавший категорически не желал огласки этого дела, потому что его спутницей оказалась жена одного действительного тайного советника, фамилию которого он боялся произнести вслух. Челноков самым недвусмысленным образом поклялся, что не даст делу об ограблении ход. Таких случаев Пантелеймон Сидорович мог припомнить десятки. Люди, арестованные по какому-либо скользкому делу с участием важных персон, ждали расследования месяцами, а то и умирали в тюрьме, не будучи ни разу допрошенными. По-видимому, та же участь была уготована Елене.

— А если я напишу письмо императрице Елизавете Алексеевне? — спрашивала она доктора.

— Оно не дойдет до адресата, — качал головой Пастухов.

— А если передать через вас?

— Это бессмысленная затея, голубушка, — уверял он. — Елизавета Алексеевна не станет действовать наперекор свекрови.

— Кому же тогда писать? — Елена ломала руки в отчаянии.

— Министр полиции Вязьмитинов мог бы разобраться в вашем деле, — в задумчивости произнес доктор, но тут же пожалел об этом. — Да разве к нему подступишься?

— Я все равно напишу! — твердо решила девушка. — А вы уж передайте письмо, голубчик, Христом-Богом вас прошу!

— Эх, Елена Денисовна, — уныло ответил Пастухов, — не сможете вы утаить письма от надзирателей, и среди сокамерниц ваших наверняка есть доносчицы. Уж поверьте моему опыту — и письмо перехватят, и меня под монастырь подведете. А у меня отставка на носу, коли в чем провинюсь — и со службы прогонят, и пенсии лишат.

Доктор Пастухов был теперь для Елены единственным другом на всем белом свете, и, конечно, она не хотела его потерять. Это он принес ей ситцевое платье своей покойной супруги, когда карнавальный наряд нимфы был увезен Челноковым. Тюрьма могла предоставить Елене только каторжный халат из грубой колючей дерюги, стиравшей кожу до крови. Для своей любимицы доктор отобрал из домашней библиотеки сентиментальные романы Августа Лафонтена и Каролины Пихлер, сочтя их самым подходящим чтением для беременной женщины.

— Смиряйтесь, голубушка, и молитесь, — такими словами он всякий раз напутствовал пациентку.

В коридоре Елену ждал надзиратель. Здесь же дожидались своей очереди к доктору две девицы в сопровождении частного пристава. Графиня подняла глаза на Иллариона и посмотрела на него с холодным презрением. Тот отвел взгляд, сам не свой, бледный и напуганный. «Вряд ли он пришел меня убивать», — подумала она.

— Дворяночка! Как ты здесь очутилась? — раздалось у нее за спиной.

Елена обернулась, и в одной из девиц узнала польку Терезу, с которой познакомилась в ту ночь, когда искала Афанасия в Гавани. Она успела только кивнуть в ответ. Надзиратель подтолкнул графиню ко входу в тюремное отделение, и обитая железом дверь тотчас скрыла ее.

— Изверги! Людоеды! — визгливо возмутилась Тереза. — Кого упекли за решетку?! Невинную овечку!

Илларион, опомнившись, впихнул проститутку в кабинет доктора.

Вот уже два месяца Елена жила в общей женской камере для предварительно заключенных. Первые дни она пребывала в полуобморочном оцепеневшем состоянии, на границе между явью и сном. Когда графиня пришла в себя, тюрьма не показалась ей таким уж отвратительным местом. Условия содержания оказались суровые, зато здесь было спокойно, почти скучно. Сокамерницы относились к ней по большей части с сочувствием, надзиратели не придирались и даже старались не грубить. Доктор, как мог, скрашивал ее заключение скромными знаками внимания, а тем паче добрым отношением. К тому же рядом была Тереза. Полька просидела в ожидании суда пять недель, и они успели вдоволь наговориться.

— Ты могла бы передать на волю письмо? — шепнула ей как-то ночью на ухо Елена, убедившись, что все вокруг спят.

— Кому письмо?

— Министру полиции.

Тереза посмотрела на нее как на сумасшедшую.

— Вот дурочка! — беззвучно рассмеялась она. — Да ты, понимаешь ли, по какому делу я прохожу? Меня упекут в Сибирь лет на пять! Ты раньше отсюда выйдешь.

Елена закусила губу:

— Мне кажется, я никогда отсюда не выйду!

Тереза обняла ее, и они вместе проплакали всю ночь.

После суда над шайкой Касьяныча полька вернулась только затем, чтобы забрать вещи. Ее переводили в камеру для осужденных.

— Пиши письмо! — шепнула она Елене и радостно добавила: — Дали всего три месяца за непристойное поведение! Другой вины не доказали…

— Я молилась за тебя, — горячо призналась графиня.

— Встретимся во время прогулки, — подмигнула ей Тереза.

Письмо министру Вязьмитинову Елена написала в лазарете, куда Пантелеймон Сидорович положил ее на пять дней для укрепления сил. «Да хоть бы уж она выкинула! Только ее и лечите!» — раздраженно фыркнул начальник тюрьмы, узнав об этом. «Побойтесь Бога, Леонтий Генрихович, — усовестил его Пастухов, — грех желать беды ближнему».

— Когда будете на сносях, я попрошу Розенгейма оставить вас в лазарете до самых родов, — пообещал ей доктор. — Так делали и с другими роженицами.

Письмо министру заняло у нее три листа почтовой бумаги, хоть она и старалась писать помельче. Елена сложила его и сунула в рукав платья.

На прогулку женщин выводили в малый тюремный дворик-колодец. В этот дворик выходили окна кабинета начальника тюрьмы, и Розенгейм любил наблюдать, как арестантки, мелко семеня ногами, ходят по кругу.

Тереза ухитрилась пристроиться Елене в спину и дышала ей прямо в затылок. Однако улучить момент было непросто. Три надзирателя, стоявшие у стен с трех сторон, зорко следили за каждым движением женщин. Четвертая стена дворика-колодца была без охраны, но именно туда выходило окно начальника тюрьмы. Розенгейм, как обычно, подглядывал за женщинами, на его розовых губах блуждала сальная улыбка. Миновав окно кабинета, Елена сунула письмо Терезе, понадеявшись, что начальник тюрьмы на них не смотрит. Передача совершилась очень быстро, в долю секунды, но тут же раздался визгливый крик Розенгейма:

— Стоять!

Женщины остановились.

— Надзиратели! Вот эту и эту, — указал он на Терезу и Елену, — живо ко мне в кабинет!

Когда их привели, он нервно ходил из угла в угол, закинув руки за спину.

— Извольте отдать то, что вам сейчас передали, — обратился он к Терезе.

— Пан начальник ошибается, — с презрительной усмешкой и с преувеличенным акцентом отвечала полька, — у меня ничегошеньки нет.

— Что вы сейчас передали этой падшей женщине? — повернулся Розенгейм к Елене.

— Я не считаю ее падшей, — надменно ответила та.

— Извольте отвечать на поставленный вопрос! — заорал он так, что стекла задрожали в окнах.

Елена больше не произносила ни слова. Розенгейм приказал отправить ее на два дня в карцер и на месяц лишить прогулок. В тот же день доктор Пастухов, подобно разъяренному вепрю, ворвался в кабинет начальника тюрьмы и заявил, что вынужден подать жалобу на имя вдовствующей императрицы. Та как раз сейчас занята благотворительностью и озабочена содержанием детей в воспитательных домах и женщин в тюрьмах. Если Ее Величество узнает, что в Васильевском остроге беременных женщин сажают в карцер…

— Хватит, хватит! — замахал на него руками Розенгейм. — У нас тут и так уже не тюрьма, а пансион для благородных девиц! Идите в лазарет и занимайтесь своими делами! — Однако приказ относительно Елены отменил, тем более что тщательный обыск польки не дал результатов. У нее ничего не нашли.

— Она успела выбросить записку! — бесновался Розенгейм. — Ищите!

Обыск дворика-колодца тоже ни к чему не привел, письмо обнаружено не было. Терезу отправили в карцер и лишили прогулок до конца срока. Елена больше никогда ее не видела и ничего не знала о дальнейшей судьбе своего письма министру. Тереза же, когда поднялась тревога, успела сунуть письмо подружке, с которой вместе отбывала срок по делу Касьяныча, и таким образом сумела его сохранить до выхода из тюрьмы.

Зинаида кляла себя за то, что не поехала в Павловск вместе с братом и графиней. Они исчезли и не подавали о себе вестей. «Графиня получит наследство, поделится с Афанасием, а мне ни копейки не достанется!» Она грызла ногти, злилась, вымещала досаду на Хавронье и на своей новой помощнице.

Спустя две недели после карнавала в гости неожиданно явился квартальный надзиратель Терентий Лукич. Сняв треуголку и кашлянув в подагрический кулак, он начал самым официальным тоном:

— Сударыня, я уполномочен вас уведомить, что ваш брат Афанасий Петров Огарков, беглый каторжник, на днях был схвачен в Павловском дворце, куда он проник с целью ограбления. Ныне Огарков закован в кандалы и отправлен по этапу в Сибирь.

У женщины помутилось в глазах, она готова была свалиться в обморок, но усилием воли заставила себя удержаться на ногах. Не то чтобы ей в этот миг стало жаль Афанасия, вовсе нет. Теперь брат был для нее чужим человеком. Но Зинаида тяжело переживала крушение своих надежд относительно наследства графини.

— Спутница вашего брата, некая Елена Мещерская, — монотонно бубнил квартальный, — выдающая себя за графиню, также схвачена и посажена в Васильевский острог. Правда, обвинение ей пока не предъявлено…

Терентий Лукич живо интересовался этим делом, потому что точил зуб на лавочницу. Увы, к своему великому разочарованию, квартальный скоро понял, что делу не дадут ход, а, значит, он лишится удовольствия вызвать Толмачеву в управу для дачи показаний.

— Свидания с ней не разрешены, а если захотите передать что, необходимо будет предоставить опись…

— Я не собираюсь ей ничего передавать, — окончательно пришла в себя Зинаида, — графиня снимала у меня комнату, только и всего.

— Только и всего! Вы должны были поставить в известность меня или частного пристава о том, что сдаете комнаты внаем, — желчно заявил он.

— Я не сдаю комнат, — так же раздраженно ответила она. — А графиню пустила к себе по доброте душевной, потому что ей негде было жить. Денег я с нее не брала. Можете сами у нее спросить, если не верите мне.

— А брата своего, беглого каторжника, ты тоже приютила по доброте душевной?! — заорал на нее Терентий Лукич, перейдя вдруг на «ты». — Знаешь, что бывает за укрывательство преступников? В Сибирь захотела, девка, вслед за братом своим, лиходеем? Так у нас енто недолго, кандалы, слава Богу, для тебя найдутся!

Войдя в раж, квартальный топал ногами, махал кулаками, его бесцветные глазки сделались белыми, словно бельма. Зинаида всячески пыталась удержаться, чтобы не нагрубить стражу порядка, но терпение ее скоро лопнуло.

— Совсем у тебя мозги жиром заплыли, старый хрыч? — раскричалась, в свою очередь, она. — За что на меня кандалы надевать?

— Что-о?! Ты — грубить?! При исполнении?! Да я вот сейчас тебя потащу в управу!

— Давай, тащи! Мне есть что там сказать! Обо всех твоих делах поведаю…

— Да кто ж тебе поверит? — ухмыльнулся Терентий Лукич.

— А я книги с собой прихвачу! — хитро прищурившись, заявила лавочница. — Мне не поверят, им поверят!

— Какие такие книги?

— А расходные книги Евсевия, — пояснила она. — Муженек мой, ты знаешь, был человек дотошный, каждой копеечке вел учет. Там записано, когда и сколько он тебе в лапу совал…

— Вот черт… — ошалело выдохнул Терентий Лукич. — Ты не шутишь ли, проклятая девка?!

— Не шучу, — серьезно произнесла та, так что даже тень сомнения у него исчезла.

— Ты… ты… — начал заикаться квартальный, — ты лучше их того… сожги книги, а то тебе же хуже будет…

— И не подумаю, — гордо повела плечом Зинаида.

— Еще пожалеешь! — пригрозил он на прощание.

Однако угроза эта звучала неубедительно, поскольку исходила от совершенно растерянного человека, с потухшим взглядом и взмокшими от пота рыжими бакенбардами. Глядя на него, лавочница вдруг расхохоталась, да так громко, что ее было, наверно, слышно на улице.

Но квартальный не бросал слов на ветер. Он решил действовать исподволь. У него водилось несколько хороших знакомых среди василеостровских немцев. Им-то он как бы невзначай и проговорился, что у Зинаиды есть брат, беглый каторжник, который был недавно схвачен и вновь закован в кандалы. Этот каторжник долгое время проживал у сестры в доме, в комнате над табачной лавкой… Новость распространялась быстро и наконец дошла до аптекаря Кребса.

— Если это правда, то мы пригрели на груди змею, — признался он за рюмкой шнапса своим друзьям-собутыльникам, людям, наиболее влиятельным в немецкой общине. Как всегда по воскресеньям, приятели собрались в кабачке возле кирхи. — Ибо добрая репутация — превыше доброй прибыли.

Вскоре лавка Зинаиды опустела, словно все на острове разом перестали курить и нюхать табак. Немцы обходили ее дом стороной, как зачумленный, и старательно делали вид, будто вообще не знакомы с лавочницей. Теперь они предпочитали ходить на Восемнадцатую линию в табачный магазин Шульца. Пусть далековато, дороговато, да и в магазине грязненько, зато Шульц каторжников у себя не прячет.

В аптеке Кребса, куда она, по старой памяти, побежала за советом, ей уже несколько раз сказали, что хозяин уехал в гости. Это была ложь, Зинаида прекрасно знала, что в рабочее время тот никуда не отлучается. Ей все-таки удалось как-то подкараулить Кребса, когда он шел к своему другу мяснику.

— Я не желаю с вами больше разговаривать, — без обиняков заявил немец. — Вы укрывали в своем доме беглого каторжника, тем самым нарушая закон. Никто теперь не поручится в том, что вы честная торговка и что товар ваш безупречен.

— Но ведь вы сами советовали мне, какой брать товар, рекомендовали ваших знакомых подрядчиков! А честность моя всем известна — присылайте за покупкой хоть ребенка, не обману…

— Это теперь не имеет никакого значения…

Она долго смотрела через витрину мясной лавки, как долговязый близорукий Кребс тщательно разглядывает каждый кусок предложенной ему на выбор свинины, нависая над ним, как коршун. Наконец указывает длинным узловатым пальцем на грудинку, мясник заворачивает кусок в бумагу. Кребс расплачивается, выходит с покупкой под мышкой и, не глядя в сторону Зинаиды, чинно направляется в свою аптеку. У женщины было такое чувство, будто ей публично надавали пощечин. Она шла домой, шатаясь от горя.

Это было концом всего. Теперь только герр Шмитке в сильном подпитии заглядывал в лавку, чтобы пожелать хозяйке доброго здравия и попросить табачка в долг. Зинаида, презиравшая попрошаек, почему-то не могла отказать вконец опустившемуся часовщику и одалживала табак, несмотря на трудные для лавки времена.

Впрочем, оставался один клиент, который стоил многих, — князь Павел Васильевич Головин. Он заходил в лавку Зинаиды с удивительной регулярностью, хотя уже сделал запас табака на год вперед. Узнав про «немецкий бойкот», он привез к лавочнице двух своих приятелей-англоманов, также любивших попыхтеть трубкой. Эти новоиспеченные петербуржские денди дымили, как десять немцев, вместе взятых, но и они не могли спасти лавку от близкого разорения.

Однажды Головин приехал перед самым закрытием, и лавочница пригласила князя к себе наверх выпить чаю. Они провели целый час одни, потому что и Хавронья, и Машенька, как нарочно, обе были посланы за покупками в разные концы Васильевского острова.

Гость и хозяйка сидели очень близко за маленьким чайным столиком, так что чувствовали дыхание друг друга. Их колени почти касались. Грудь Зинаиды высоко вздымалась, губы пересыхали, как в сильный зной, и она их постоянно облизывала острым кончиком языка. Она никогда еще не испытывала подобного смятения в присутствии мужчины. Собственно, Зинаида о мужчинах вовсе не думала. Ее чувственность была грубо оглушена еще в подростковом возрасте, когда ее выдали за старика-изувера. Кокетничая со многими клиентами «для торговли», она оставалась холодной и думала лишь о выручке. Князь Павел совершил целый переворот в душе этой женщины, но вот парадокс — осыпая Зинаиду комплиментами, он ограничивался платоническим созерцанием ее красоты. Князь всегда помнил о клятве, данной Евгению, и ругал про себя последними словами троюродного братца.

Когда хозяйка налила по второй чашке, князь почувствовал настоятельную необходимость заговорить на отвлеченную тему. Иначе он мог наделать глупостей, схватить в объятья прекрасную табачницу. В сущности, ситуация была нелепейшая — он, потомок знатного богатого рода, пьет чай с лавочницей, которая корчит из себя даму, и не смеет даже коснуться ее платья!

— А что поделывает ваша гостья, маленькая московская графиня? — небрежно спросил Головин. — Она ездила в Павловск?

— Ездила, — разочарованно выдохнула Зинаида. Женщина ожидала совсем других речей. Ее помутневшие глаза прояснились, краска сбежала с разгоревшихся щек. Она отодвинулась от стола вместе со стулом.

— И чем же закончилась ее аудиенция у матери-императрицы?

— Тюрьмой, — просто ответила лавочница.

— Как?! — Князь даже подпрыгнул от неожиданности, пролив чай на свои белоснежные лосины. — Ч-черт! Что произошло?!

— Я толком не знаю, — повела плечом Зинаида. — Приходил квартальный и нес какой-то бред, будто она с моим братом на пару кого-то ограбила…

— Этого не может быть!

Он был настолько ошеломлен новостью, что не мог больше наслаждаться обществом очаровательной вдовы и откланялся.

Евгений со дня на день должен был покинуть Петербург. Он решил ехать волонтером на войну. Служба при штабе даже такого замечательного человека и полководца, каким он считал Барклая-де-Толли, больше его не устраивала. Евгений рвался в бой.

Князь всячески пытался оттянуть его отъезд, чтобы Евгений с отчаянья не наделал глупостей. Он даже втайне написал письмо его матери, чтобы она по возможности скорее приехала в Петербург и забрала сына в Москву. В письме он подробно рассказал о том, что Евгений получил отставку от бывшей невесты и тяжело переживает это. А пока Прасковья Игнатьевна не приехала, князь, что ни день, придумывал для брата новые развлечения. Они посещали театры, Английский клуб, скачки, делали визиты блистательным дамам из высшего света — словом, Евгений вел такую жизнь, о какой может только мечтать молодой человек, попавший в столицу. Княгиня Ольга, трудно переносившая беременность, редко составляла им компанию и все чаще сердилась на супруга за то, что тот, озабоченный меланхолией брата, совсем не уделяет ей внимания. Однако охлаждение князя к супруге происходило вовсе не из-за Евгения, а из-за прелестной табачницы, о которой он думал сутками напролет. Чем недоступней выглядела в его мечтах Зинаида, тем вожделенней была каждая новая встреча с ней.

В этот вечер он ворвался в комнату Евгения без стука. Вилимка помогал графу укладывать вещи в чемодан. Они намеревались уехать поутру, ни с кем не попрощавшись. Князь Павел застал их врасплох.

— Решил исчезнуть по-английски? — осведомился он.

— Не зря же ты меня водишь в Английский клуб, — парировал Евгений.

— Ты сейчас передумаешь ехать. Сядь и слушай. — Головин взял его за плечи и насильно усадил в кресло. — Да будет тебе известно, что графиня Елена Мещерская сидит в тюрьме, в Васильевском остроге.

— Ты шутишь? — не поверил Евгений.

— Можно ли так шутить! — возмутился князь. — Мне достоверно известно, что она там.

— Ты был у этой женщины? У табачницы? — догадался Шувалов. Князь смущенно кивнул. — А она ничего не путает?

— К ней приходил квартальный надзиратель, от него она и узнала… Какой-то дурной сон, ей-богу, какая-то притча, ты не находишь? — Головин говорил что-то еще, но Евгений уже его не слушал.

— Вилимка, одеваться! — приказал он, и мальчик в ту же минуту достал из шкафа военный мундир.

— Что ты задумал? — осторожно спросил Павел.

— Еду в тюрьму.

— Я с тобой!

Всю дорогу от дома до тюрьмы князь внушал троюродному брату, что затея эта бесполезна, никто их в столь поздний час не примет. Однако он ошибался. Начальник тюрьмы был на месте и, увидев визитные карточки знатных посетителей, не смог отказать им в приеме. Розенгейм любезно рассказал, как и за какую провинность Елена Мещерская была доставлена в тюрьму, и со вздохом присовокупил, что, пока не вынесут приговор, свидания с ней будут невозможны. Начальник тюрьмы показался посетителям очень милым и обаятельным человеком. Он даже разрешил, в виде исключения, передать Елене письмо, и Евгений пообещал привезти его завтра. На том и раскланялись.

— Мне эта девица уже до смерти надоела, — признался Розенгейм тюремному секретарю, глядя из окна приемной, как молодые люди садятся в карету. — Сначала этот чиновник по особым поручениям, с его дурацкой любовной интрижкой, тумана напустил. Затем притащился этот хлыщ Обольянинов с князем Белозерским, ее дядюшкой. Интриговали-интриговали, совсем голову заморочили… Теперь вот молодые аристократы пожаловали, фу-ты ну-ты! Завтра, глядишь, приедет какой-нибудь принц крови или эрцгерцог Австрийский! И с каждым изволь любезничать, когда у меня работы полно, ни минуты лишней нет!

На письмо Евгения Елена не ответила. Он не успокоился и написал еще несколько безответных писем.

— Ну, чего ты добился? — упрекала княгиня Ольга своего супруга. — Его страдания только утроились. Нужно было отпустить Эжена с Богом на войну и ничего ему не говорить о бывшей невесте.

— В таком состоянии он будет не воевать, а искать пули, — резонно заметил князь Павел. — Вот приедет его мать, тогда все решится.

Но Прасковья Игнатьевна и не думала ехать в Петербург. Она прислала Головину письмо, в котором самыми общими фразами благодарила его за заботу о сыне. «А что касаемо моего приезда, — писала она, — то я более сыну своему не нянька, да никогда и не была ею. Евгений волен распоряжаться своей судьбой». В конце была сделана короткая приписка для сына. Прасковья Игнатьевна сообщала адрес банкира в Петербурге, у которого он в любое время мог взять денег. Эта короткая, холодная приписка могла означать только одно — мать простила ему дерзкую выходку и благословила на самостоятельную жизнь.

В первое время Савельев оказался настолько завален делами, что у него совсем не оставалось времени для поиска Елены. Он не раз сокрушался по этому поводу и просил Иллариона помочь. Бывший разбойник был вынужден предпринять какие-то действия или хотя бы создать их видимость. Но так уж случилось, что иголка, упавшая в стог сена, отыскалась неожиданно быстро, а это не входило в планы новоиспеченного частного пристава.

Еще в Васильевском остроге он успел расспросить польку Терезу, откуда она знает дворяночку? Та в двух словах рассказала, что не так давно Елена искала в Гавани брата, а он, оказывается, был сильно избит и отлеживался у Федоры.

Илларион незамедлительно узнал, кто такая Федора, и нанес ей визит. Старая ведьма тотчас поведала, что настоящая сестра Афанасия содержит табачную лавку и что раньше она была староверкой, а потом перекрестилась в лютеранство. Частный пристав не поленился разыскать местную общину староверов, и даже познакомился с ее пастырем отцом Иоилом. От него он узнал о Зинаиде все — от биографии до адреса. Сбор сведений был окончен в кабаке возле кирхи, где ему пришлось угостить шнапсом с десяток немцев, тоже знакомых с табачницей.

Илларион долго тянул с докладом, измышляя разные проволочки, но в конце концов все же предоставил Савельеву результаты розысков, заключив:

— Так что беглый раскольник был схвачен и отправлен по этапу в Сибирь, а Елена исчезла неведомо куда…

— Сестру раскольника ты допросил?

— Она ничего не знает.

— Елена должна была поехать в Павловск, — вспомнил вдруг старший полицмейстер. — Ну да! Она ведь собиралась к вдовствующей императрице. В воскресенье поедешь туда! Я напишу записку начальнику гарнизона, он тебя примет…

Этот разговор состоялся уже осенью, в конце сентября, а через два дня на свободу вышла Тереза. Она явилась в управу, чтобы получить новое проходное свидетельство, без которого занятие проституцией считалось незаконным. Илларион в это время выполнял какое-то поручение в Гавани, и бумагу ей выписывал другой пристав. Протянув женщине новое свидетельство, он сказал:

— А теперь ступай в кабинет старшего полицмейстера, чтобы он поставил печать.

Когда Савельев искал в шкафу печать, Тереза, помявшись, смущенно спросила:

— А вы знакомы с министром полиции?

— Зачем тебе министр полиции? — усмехнулся Дмитрий. — Жалобу, что ли, хочешь накатать?

— Нет, пан полицмейстер, — по привычке состроила глазки она, — жаловаться особо не на что. Воду, хлеб давали, и на том спасибо…

— Так в чем дело?

Полька решилась и с заговорщицким видом произнесла:

— Письмо у меня есть к нему… Просили передать…

— От кого письмо-то?

— От одной дворяночки. Она уже который месяц ждет следствия, да так, видать, и помрет, не дождавшись.

— Ну-ка, покажи письмо, — заинтересовался он.

— Нет, пан полицмейстер, — вдруг засомневалась женщина, — вы сначала поклянитесь…

— Да в чем клясться-то?!

— А в том, что не покажете это письмо начальнику тюрьмы Розенгейму. Тогда дворяночке — беда!

— Хорошо, — засмеялся Савельев, но, сделавшись в тот же миг серьезным, произнес: — Клянусь!

Он относился к происходящему как к развлечению, как к небольшой забавной передышке посреди трудного дня. Тереза вынула из-за выреза декольте сложенные листы, изрядно потертые и засаленные на сгибах, и протянула их полицмейстеру.

Едва прочитав первые строки, Савельев с перекошенным лицом вскочил из-за стола. Он оттолкнул женщину, которая от страха метнулась в угол, и побежал к открытой двери с криком:

— Селиванов! Живо готовь карету! Едем в Васильевский острог!

Такому гостю Розенгейм не обрадовался. Он был уже наслышан о новом полицмейстере, о его успехах, а главное, о его протекции. Леонтий Генрихович относился к людям с протекцией предвзято, потому что сам пробивался в жизни без помощи покровителей. Будучи одиннадцатым ребенком в семье ревельского лавочника, он мог рассчитывать только на самого себя. Лейба, как его назвали при рождении, начал свою военную карьеру с того, что отрекся от иудейской веры, за что был проклят отцом и навеки изгнан из дома. Зато он дослужился до звания полковника, получил дворянство из рук самого императора Павла, стал начальником столичной тюрьмы, носил двух Святых Владимиров на груди и Святую Анну на шее. Розенгейм считал, что нужно обязательно чем-то жертвовать, чтобы добиться успеха. А чем пожертвовал этот новый полицмейстер? И что бы он из себя представлял, если бы его дядюшка не был запанибрата с министром полиции? Словом, начальник тюрьмы встретил Савельева прохладно. К тому же гость отвлек его от игры в шахматы, которой Розенгейм предавался до самозабвения. Он всегда играл сам с собой, не находя достойных партнеров среди подчиненных.

— Мне стало известно, что у вас в камере предварительного заключения содержится графиня Елена Мещерская, — без дальних подходов начал Дмитрий.

— Во-первых, должен вам заметить, господин старший полицмейстер, — Розенгейм говорил нарочито неторопливо, видя нетерпение посетителя, — что ее дворянское происхождение, ровно как имя и фамилия, ничем и никем не подтверждаются. У нее нет никаких бумаг, удостоверяющих личность.

Начальник тюрьмы выдержал томительную паузу, чтобы поставить шах черному королю, и так же медленно продолжал:

— Во-вторых, следствие по ее делу не начато, и даже не назначен следователь, так что я не имею права давать кому бы то ни было сведения об этой особе.

— Она находится у вас уже пять месяцев, а следствие до сих пор не начато? — Савельев старался сохранять спокойствие, хотя начальник тюрьмы вызывал у него крайнее раздражение.

— Увы, увы… Все это не в моей компетенции. Следствие назначает Сенат. — И Розенгейм с удовлетворенным видом защитил черного короля конем.

— Мне необходимо встретиться с этой заключенной, — твердо произнес гость.

— Свидания до вынесения приговора запрещены. — Белый король на шахматной доске заметался, был молниеносно атакован черной ладьей, и тоже не избежал шаха.

— Наплевать на запреты! — У бывшего гусара нервно задергался ус, он решил блефовать: — Елена Мещерская проходит у меня свидетельницей по важному делу, и я должен ее допросить!

— По какому делу? — тонко усмехнувшись, спросил Леонтий Генрихович, всем своим видом давая понять, что оценил уловку полицмейстера.

— Я не обязан перед вами отчитываться, — нахмурился Савельев.

— А я не обязан устраивать вам свидания с подследственной!

Ни один мускул не дрогнул на лице начальника тюрьмы. Розенгейм снова склонился над столом, его лоб прорезали морщины, и то потому, что он был озабочен тем, как спасти белого короля от мата. Однако в следующую минуту как белый, так и черный король подверглись более ощутимой опасности. Бывший гусар сгреб все шахматные фигуры, остававшиеся на доске, в свой массивный кулак и красноречиво поднес его к носу Розенгейма. Начальник тюрьмы вскочил с перекошенным от гнева лицом и закричал:

— Что за хамство?! Как вы смеете?! Вы младше меня по званию…

— А вы бросьте мне вызов, — холодно посоветовал Дмитрий. — Пистолеты или сабли — все равно. Одно я знаю точно, завтра здесь будет другой начальник тюрьмы…

Как известно, дуэль не терпит субординации и простой поручик может застрелить генерала, если вопрос зашел об офицерской чести. Розенгейм за много лет службы всячески избегал поединков, потому что они могли одним махом перечеркнуть все его карьерные достижения. Но сейчас он испугался за свою жизнь. Достаточно было заглянуть в черные, бешеные глаза сорвиголовы-полицмейстера, чтобы понять — этот застрелит и глазом не моргнет.

Леонтий Генрихович, набрав полные легкие воздуха, опустился обратно в кресло и сказал уже совсем другим тоном:

— Вы не знаете, господин старший полицмейстер, какие высокопоставленные лица замешаны в этой истории…

— Если я сегодня не увижусь с ней, — сквозь зубы отвечал Дмитрий, — то завтра в этой истории будет замешан сам министр полиции.

— Хорошо, — после длинной паузы произнес Розенгейм, — сегодня я разрешу свидание. Но в следующий раз вы должны будете предоставить мне соответствующие бумаги. С вашими связями нетрудно будет их достать!

Когда Елену привели в специальную комнату, отведенную для свиданий, Дмитрий вдруг осознал, что совершил очередную глупость. Здесь он не сможет броситься ей в ноги и молить о прощении, как рисовал в своих фантазиях, не сможет даже сказать, что венчание их было вовсе не потешным, а самым настоящим, и что по закону они муж и жена. Все это немыслимо, потому что рядом с деревянным лицом стоит надзиратель, а за дверью наверняка подслушивает и подсматривает Розенгейм. «Дурак! Надо было прежде вытащить ее из этой дыры!» — с опозданием подумал он.

Елена, узнав своего обидчика, содрогнулась и отвела взгляд. За все время разговора она ни разу не посмотрела на него, зато Савельев не сводил с нее глаз, изумляясь и ужасаясь тем переменам, которые произошли с красивой барышней, встреченной им не так давно в придорожном трактире. Бледная, как смерть, с заострившимся носом и провалившимися глазами, девушка была похожа на покойницу. Она зябко куталась в серый шерстяной платок, спускавшийся до самых колен.

— Здравствуйте, Елена Денисовна, — ласково сказал он. — Наконец-то я нашел вас.

— Напрасные хлопоты, — прошептала она.

— Нет, не напрасные. Я вытащу вас отсюда! — горячо произнес Савельев. — И сам займусь вашим делом, как обещал. Еще не все потеряно.

— Я не позволяю вам заниматься моими делами, — все так же шепотом отвечала графиня, опустив глаза в пол. — Оставьте меня в покое! Вы принесете мне новые страдания, лишний раз напоминая о моем позоре! Нам не о чем говорить.

Она поднялась со стула и нетвердой походкой пошла к двери. Платок сполз с плеч девушки, Елена поправила его, и тут Савельев увидел ее выпирающий живот. «Боже мой! — бросило его в пот. — Она носит моего ребенка!»

В проеме двери Елена вдруг обернулась. Савельев бросился к ней, но графиня выставила вперед руку, давая понять, чтобы он к ней не приближался.

— Ведь я совсем забыла, — произнесла она тусклым голосом. — Ваш Цезарь оставлен на постоялом дворе Стихарева, где-то за Малым проспектом, номер не помню… Заплачено только за месяц, не знаю, что с ним теперь… Бедный конь!

Вернувшись в камеру, Елена упала на нары и разрыдалась. Ей было жаль покинутого Цезаря, и душили злоба и обида на Савельева, который не стоил волоса из гривы своего коня.

В тот же день Дмитрий бросился к своему покровителю, но добиться встречи с Вязьмитиновым в эти дни было не так просто. Русская армия переживала не лучшее время.

Наполеон с новой силой обрушился на Европу, наши войска терпели поражение за поражением. Министр полиции по приказу императора взял под свой контроль все поставки на фронт, и застать его в кабинете было практически невозможно. Обращаться же самому в Сенат, чтобы ему поручили расследование инцидента в Павловске, без покровительства министра было бесполезно и даже опасно, если брать в расчет тех высокопоставленных лиц, о которых упоминал Розенгейм.

Цезарь, найденный хозяином по указанному адресу, был истощен до крайней степени. Суставы на его ногах распухли оттого, что коня полгода не выгуливали, блестящая прежде шкура покрылась струпьями. Он жалобно, тихо ржал, приветствуя хозяина ударами копыта о землю.

— Я знал, что за таким добрым конем придут, — сновал вокруг полицмейстера хозяин постоялого двора. — Сколько раз меня просили продать его, но я всегда говорил: «Нет, я берегу его для настоящего хозяина!»

— Лучше бы продал, чем издеваться над скотиной! — Савельев бросил в его сторону такой свирепый взгляд, что тот поперхнулся и умолк.

От Малого проспекта до управы полицмейстер шел пешком, ведя под уздцы еле перебирающего ногами Цезаря.

— Ничего, брат, — шептал ему Дмитрий, — мы с тобой не сдадимся. Выхожу тебя на чистом овсе с ячменем, поправишься, поскачешь лихо, как прежде. Выкрадем мы с тобой из тюрьмы Елену Прекрасную, как в сказке, и заживем все вместе…

Он говорил, что приходило в голову, только бы не разрыдаться на глазах у прохожих, а Цезарь ласково касался бархатными губами его уха, словно хотел поведать какую-то тайну.

Глава тринадцатая

Как маленький человек может оказать большую помощь. — Болтливый призрак. — Пора прозрения

Илья Романович все лето провел с детьми в «насиженном гнезде», как он называл свое старое поместье Тихие Заводи. Он сильно изменился, приехав из Петербурга. Прежде склочный, князь сделался молчаливым, неразговорчивым, перестал тиранить и ругать дворовых людей. Прекратил наведываться в людскую по утрам, дабы растолкать спящих, наградить их затрещинами и грубыми ругательствами. Забросил привычку бродить вечерами по дому и задувать огарки в целях экономии. За все лето никого не приказал высечь. «Барин-то наш, часом, не того ли? — рассуждали слуги. — Не в масонскую ли ложу, гостя в столицах, вступил?» По их мнению, основанному на самых смутных сведениях, масоны были людьми добрыми и терпимыми.

Чтобы не закиснуть окончательно в медвежьем углу, князь занялся устройством псарни, о которой давно мечтал. Накупил дорогих, породистых борзых, легавых и гончих, завел у себя в поместье охоту. Принялся обучать охотничьим навыкам Борисушку, да не тут-то было. Мальчик любил и жалел животных, и всякий раз охота заканчивалась истерикой маленького барина. Крестьяне диву давались, когда Борисушка требовал освободить пойманных волков, не слушая доводов, что те-де наносят урон как скоту, так и людям. Мальчик оплакивал каждого зайца, каждую утку, словно они были его близкой родней. В конце концов князь перестал брать его с собой, бросив в сердцах: «Сиди уж дома, кропай свои стишки, раз ты такой нюня!»

Евлампия оставила свое намерение сбежать из дома с Глебом. Князь изменился настолько радикально, что казался другим человеком. На Глеба он вовсе не обращал внимания, впрочем, видимо остыл и к своему любимцу Борису. Его как будто глодала некая тайная забота, неотвязная мысль, которая мешала ему по-прежнему пакостить, докучать ближним и плести интриги. Нянька решила, что теперь ее подопечный находится в относительной безопасности.

Глебу в Тихих Заводях благополучно исполнилось семь лет. Он сразу почувствовал себя вполне самостоятельным, взрослым человеком. Мальчик часто забирался с книжкой в ореховую рощу, ту, где маменька читала ему первые сказки и обучала языкам. Он брал с собой те же книжки и перечитывал их снова и снова, хотя знал уже наизусть. Ему казалось тогда, что маменька сидит рядом, только теперь он читает ей сказки Гофмана и Перро, а она молча слушает, улыбается, а потом восторженно говорит: «Какой же ты у меня умник! Просто гениальный ребенок!»

В другой раз он брал с собой в рощу книги по медицине и словари из библиотеки Мещерских. Тщательно упакованные Архипом, они в особом ящике были тайно привезены в поместье. В свободное от занятий время Глеб пристрастился к рыбной ловле, которой обучил его старый слуга. Они просиживали на речке до позднего вечера, пока за ними не приходила Евлампия. Иногда к ним присоединялся Борисушка, но для рыбака он был слишком непоседлив. Кроме того, у него с братом частенько возникали поэтические споры, кончавшиеся тем, что Борисушка в сердцах бросал удочку и, рыдая, убегал, а брат смеялся ему вслед.

Евлампия не раз хотела заговорить с князем о Глебе, открыть ему глаза на истинное положение дел, но, озадаченная его преображением к лучшему, решила повременить. «Не буди лихо, пока спит тихо! — рассудила она. — Может, все и обойдется мирно… Может, бес из Ильи Романовича вышел наконец!»

Она не знала, что не один бес, а целая тысяча терзали сердце князя после маскарада в Павловске. Каждую минуту он ждал в гости графа Обольянинова, всякий раз вздрагивал, когда во двор усадьбы въезжала коляска заглянувшего запросто соседа. Но граф не дал о себе знать до осени, пока Белозерский с семейством не вернулся в Москву. Только тогда Семен Андреевич прислал из Петербурга письмо, в котором кратко сообщал, что едет в Европу и должен в ближайшее время встретиться с Белозерским по важному делу, не терпящему отлагательств.

Гость приехал поздно вечером, когда все в доме уже легли. Тем не менее Илья Романович велел накрывать на стол.

— Полноте, князь, я не голоден, — уверял Обольянинов. Его запавшие глаза, обведенные красными геморроидальными кругами, равнодушно отмечали каждое блюдо, подаваемое на стол нерасторопным, заспанным слугой.

— Нет уж, дорогой мой, — возражал Белозерский, восседая во главе стола в остроконечном ночном колпаке, расшитом звездами. Князь чрезвычайно напоминал средневекового мага, вызвавшего на поздний ужин злого духа. — Знаю я ваши столичные штучки! Будете потом злословить на весь Петербург, что москвичи не умеют как следует принять гостя. Вы уж не побрезгуйте, отведайте нашего скромного угощения! Вот, похвалю вам заливное из рачьих шеек, да карасиков в сметане, да соленые рыжики… Вчера привезли из Подмосковной, все свое, собственное. Вина генуэзского я вам, правда, предложить не смогу, зато травничек у меня отменный, такого не сыщете во всей Москве… Исключительный травничек!

Князь еще долго расхваливал блюда и напитки, не хуже опытного официанта, так что у графа разыгрался нешуточный аппетит. Тот набросился на еду, забыв изложить суть дела, из-за которого пожаловал.

— Караси превосходные, — оценил Семен Андреевич, — и заливное сказочное! Повар у вас русский? Даже странно… И травничек хорош. Только аниса многовато положено, лучше бы поменьше. А что же вы сами-то не пьете? — опомнился вдруг он.

— Увы, дорогой граф, лишен сего удовольствия. Печенка в последние дни пошаливает, — состроив горестную мину, пожаловался Илья Романович. — Доктора настрого запретили мне выпивку и женщин!

И он засмеялся фальшивым, надтреснутым голосом.

Смех этот насторожил Обольянинова, и тот отставил прочь опустевшую рюмку из-под травника.

— Я, собственно, приехал за вами, князь, — сказал он, обтерши губы салфеткой и швырнув ее на стол.

— То есть как? — изменился в лице Илья Романович.

— Так, очень просто. Я сейчас направляюсь в Лондон и намерен взять вас себе в попутчики, — невозмутимо сообщил граф.

— А что мне делать в Лондоне? — строптиво поджал губы Белозерский.

— Это я вам расскажу по дороге. Путь у нас длинный, найдем о чем поговорить. Выезжаем немедленно! — Гость хотел встать из-за стола, однако ноги его не послушались. — А ваш травник — та еще штучка! — хмельно усмехнулся он.

— Говорил же я, такого не сыщете во всей Москве, — напомнил Илья Романович, хитро прищурив глаз и заискивающе спросил: — А все-таки, для чего вы меня в Лондон-то зовете?

— Не торопитесь знать! — невежливо отмахнулся Семен Андреевич.

— А я в жмурки с вами играть больше не желаю, — вдруг заявил князь, уже без тени подобострастия. — О делах ваших премного наслышан. В Лондоне вы сделаете из меня шпиона, а я к этой низкой должности не пригоден — ни по званию своему, ни по душевной склонности.

— Что за фантазии лезут вам в голову? — попытался улыбнуться граф. Улыбка вышла вымученной, больше похожей на гримасу.

— Вот что, сударь мой, — совсем уж строго сказал Белозерский, — запомните — я не намерен ехать ни в Лондон, ни куда-либо еще. Мне желательно мирно жить в Москве или в деревне со своей семьей.

— Но вы давали честное слово дворянина, что придете ко мне на помощь по первому зову, — раздраженно произнес Обольянинов, рывком ослабив галстук. Ему вдруг сделалось душно, на лбу выступила испарина. — Такова ваша благодарность?!

— А за что я, собственно, должен вас благодарить?! Вы представили меня императрице, верно, но она едва не упекла меня в тюрьму! Меня спасло Провидение, да еще глупость моей племянницы, но уж никак не вы!

— Не забывайте, что я избавил вас от кредитора! — задыхался от возмущения граф.

— Такое забудешь! — саркастически бросил князь. — Во-первых, я вас ни о чем не просил, а во-вторых, вы оказали мне медвежью услугу. Вот уже четыре месяца я весь дрожу в ожидании разоблачения!

— Пустые страхи, князь, — отмахнулся Семен Андреевич. — Мои люди закопали барона в таком месте, что его никогда не найдут… Черт, мне нехорошо… Во рту дьявольский вкус…

Он снова попытался встать, но, не совладав с непослушными ногами, шумно повалился на пол.

— Вызовите доктора! — закричал Обольянинов. Его глаза расширились от ужаса, в них появился животный страх. — Я, кажется, отравился… Или вы… Вы отравили меня?!

— Как вам такое могло прийти в голову? — холодно ответил Илья Романович. Кликнув слуг, он велел перенести графа в комнаты гостевого флигеля.

— Доктора! Скорее! — кричал насмерть напуганный граф.

— Уже послали за ним, — успокаивал его хозяин, — сейчас непременно будет.

На самом деле Белозерский даже не думал посылать за доктором. Он следовал плану, досконально продуманному им еще в Тихих Заводях. Та доза яда, которую он подлил в травник, не позволит Обольянинову дожить до утра. Слуги графа, эти грязные итальянские пройдохи, будут поколочены дворовыми людьми князя и выкинуты за ворота особняка. Наутро в дом пригласят знакомого полицмейстера из местной управы, с которым Илья Романович на короткой ноге. Ему будет поднесена следующая история: граф Обольянинов, направляясь за границу, почувствовал себя в дороге дурно и решил заехать к своему хорошему знакомому. Не успел он войти в дом, как упал и был отнесен на постель. «Слуги меня отравили, — успел он признаться князю, — у меня в саквояже много денег, и они узнали это…» Князь с дворовыми людьми бросился к карете графа, но «макаронники» уже успели удрать, прихватив с собой деньги несчастного Семена Андреевича. Когда князь вернулся домой, доктора поздно было звать. Граф Обольянинов скончался.

План был дерзкий, но исполнимый. Илья Романович, оставшись за столом в одиночестве, подцепил на вилку соленый рыжик и, хрустя, причмокивая, разжевал его. Во дворе послышались крики избиваемых итальянцев. Он встал из-за стола и вышел на балкон. С видом знатока-театрала князь наблюдал за постановкой пьесы собственного сочинения.

Увлеченный зрелищем драки, Илья Романович не заметил, что с другого конца балкона за его пьесой наблюдает еще один зритель. То был Глеб, разбуженный голосами во дворе. Мальчику и раньше доводилось видеть драки между дворовыми людьми, и он не придал бы особого значения происходящему, если бы не услышал вдруг слов на чужом языке. Он вспомнил, как однажды, когда еще жива была маменька, к ним во двор забрел старый шарманщик. Тот пел очень жалобную песню, и, расчувствовавшись, Наталья Харитоновна бросила ему пятиалтынный, сказав при этом, что итальянский язык прекрасен. Песню мальчик запомнил слово в слово, иногда напевал ее, не понимая смысла мелодичных фраз. Сейчас Глебушка явно слышал забористые ругательства и тоже старался их запомнить.

— Шли бы вы спать, барин, — спросонья скрипел Архип, не решаясь высунуться на балкон из опасения заполучить простуду. — Холодно, уж не лето! Да и папенька вас могут увидеть, осерчать…

Последний аргумент подействовал на мальчика. Он вбежал в комнату возбужденный и в то же время задумчивый.

— Послушай, Архип, — по-дружески обратился он к старику, — пойди узнай у кого-нибудь, что за карета стоит у нас под окнами?

— Сдалась вам эта карета среди ночи! — заупрямился Архип.

— Ступай, я сказал! И не рассуждай у меня! — топнул ногой Глеб.

Старому слуге ничего не оставалось делать, как повиноваться. Он накинул на плечи старую пуховую шаль, которая служила ему одеялом, и проворчал: «Ох, барин, барин! Знаете, кто из вас вырастет? Змей Горыныч о семи головах — вот кто!» Получив в ответ гневный взгляд, старик вперевалку, с кряхтением, поплелся в коридор.

Он вернулся через полчаса. Увидев, что мальчик уже спит, Архип осторожно, на цыпочках, прокрался в свой чулан. Но, едва он собрался лечь, раздался голос Глеба.

— Ну? — спросил тот. — Узнал что-нибудь?

Старик даже подскочил от неожиданности и выругался про себя: «Вот ведь скрытник! Весь в папашу своего благословенного!»

— Узнал! — скупо ответил он.

— Так что там? — в нетерпении вопрошал Глебушка.

— А ничего! К папеньке вашему приехал некий приятель из Петербурга, но за ужином оный приятель занемог, и теперь почивает в гостевом флигеле, — отчитался Архип.

— А драка почему во дворе? — не отставал от него Глеб.

— Да наши люди чего-то не поделили с гостевыми людьми.

— Гость сильно занемог? — не унимался мальчик.

— Говорят, из-за стола на руках вынесли, — сообщил Архип, громко зевая. Затушив свечу, он решительно сказал: — Давайте спать, барин…

Когда спустя час к графу Обольянинову так и не пришел доктор и рядом не появился никто из слуг, ему стал окончательно ясен замысел Белозерского. «Решил от меня избавиться! Ну, это мы еще поглядим! Я в порошок его сотру!» Как ни подбадривал себя Семен Андреевич, положение его было катастрофическим. Ног своих он больше не чувствовал, тело горело в лихорадке, его мутило, живот кололи изнутри тысячи раскаленных иголок. «Где же эти чертовы слуги?! Хоть бы кто заглянул! Мне надо воды, воды, воды… чтобы всего вывернуло наизнанку!»

— Воды! — в отчаянии закричал граф, надеясь, что кто-нибудь, да услышит этот зов. Но гостевой флигель был пуст и нем. Обычно в нем жила карлица Евлампия, однако Илья Романович заранее позаботился о том, чтобы этой ночью ее здесь не было. Он отправил шутиху с поручением в подмосковное имение Мещерских, унаследованное им в числе прочего имущества. Она должна была расследовать, не сбывает ли управляющий часть урожая на сторону.

Когда никто не явился на зов Обольянинова, он выругал себя последними словами, что при всей своей проницательности не разгадал в князе столь коварного преступника. Через какое-то время граф смирился с мыслью о неминуемой смерти и думал уже только о том, кто станет опекуном его маленькой дочурки, коря себя за то, что не оставил в завещании распоряжения на этот счет.

Внезапно он отчетливо услышал за дверью чьи-то легкие шаги.

— Воды! — из последних сил захрипел граф.

Дверь распахнулась. В свете единственной свечи, оплывающей в изголовье кровати, Семен Андреевич различил на пороге фигурку маленького мальчика. Худенький ребенок в длинной, залатанной во многих местах ночной рубашке был похож на привидение. В руках он держал кувшин с водой и полотенце. «Наверное, это предсмертный бред», — в смятении подумал Обольянинов.

— Я помогу вам, — шепнул мальчик.

В тот же миг в коридоре, за его спиной, послышались другие шаги, быстрые и уверенные.

— Не выдавайте меня! — шепнул он графу, и, задвинув кувшин под кровать, сам нырнул туда же.

В комнату без стука вошел Белозерский.

— Ну и как вы себя чувствуете, сударь мой? — с издевкой спросил он.

— Вовек не забуду вашего московского гостеприимства, — с трудом отвечал граф, — непременно всем рекомендую…

— На том свете будете рекомендовать, — засмеялся князь надтреснутым голосом Прозерпины. — Кстати, передавайте низкий поклон барону Гольцу.

С этими словами, не переставая смеяться, он вышел из комнаты. Глеб дождался, когда шаги отца затихли в глубине коридора, и выполз из своего убежища.

— Нельзя терять ни минуты! — строго предупредил он графа, после чего помог ему сесть и поднес к его побелевшим губам кувшин. Заставив гостя выпить всю воду, мальчик метнулся в комнату Евлампии, находившуюся по соседству и никогда не запиравшуюся. Там он нашел все необходимое: пустой таз, тряпки для компрессов и стакан, в который налил лекарство собственного изготовления, принесенное в бутылочке синего стекла.

— Кто ты, милый малыш? Сын здешнего аптекаря? — поинтересовался Обольянинов, слегка придя в себя после очистки желудка.

Мальчик проигнорировал вопрос и в свою очередь спросил:

— Скажите, сегодня за ужином от какой-нибудь еды или питья пахло анисом?

— От травника, — припомнил граф, — я еще подумал, что запах чрезмерно сильный…

— Тогда выпейте это. — Глеб поднес к его губам стакан с разведенным в воде лекарством. — Я вам дам с собой это снадобье. Лучше всего его принимать с молоком, пополам на пополам.

— Дашь с собой… — пробормотал обессиленный Семен Андреевич. — Хорошо бы, да разве я смогу выбраться из этого проклятого дома? Ноги совсем отнялись… Или ты знаешь способ, как мне отсюда бежать?

Странный мальчик не отвечал на вопросы и не смотрел прямо в глаза, всякий раз отводя взгляд в сторону. Он только и сказал:

— Сейчас спите, на рассвете я вас разбужу… — И удалился, бесшумно, как сновидение или призрак.

Обольянинов действительно провалился в глубокий сон. Во сне он составлял приписку к завещанию и, внезапно позабыв французский, без конца делал глупейшие ошибки. В бешенстве рвал бумагу и начинал все сызнова.

Когда вернувшийся Глеб разбудил его, в окнах еще было темно, настольные часы показывали четверть шестого.

— Слуги обычно просыпаются в шесть, — сообщил он, — надо торопиться…

— Но… — Обольянинов указал мальчику на свои ноги.

— Попробуйте встать, — кивнул Глеб.

Хотя Семен Андреевич еще не совсем проснулся, он сразу отметил, что лихорадка прошла, боль в животе утихла. Однако ног он по-прежнему не чувствовал. Когда граф утвердился на них не без помощи своего спасителя, то глухо вскрикнул от боли. В ступни будто осколки стекла вонзились.

— Вы их чувствуете, правда? — не без гордости спросил Глебушка.

— Да, малыш, — превозмогая боль, ласково ответил Обольянинов, — но вряд ли дойду до кареты.

— Я вас доведу, — храбро заявил мальчик.

Граф еле перебирал ногами, как девяностолетний старик, опираясь на своего тщедушного поводыря. Они беспрепятственно вышли во двор. Там, глотнув свежего утреннего воздуха, Обольянинов почувствовал себя еще бодрее и до кареты дошел уже самостоятельно.

— Садитесь, — шепнул ему мальчик, — а я выведу лошадей за ворота.

Четверку серых в яблоках лошадей, по счастью, не выпрягли. Согласно замыслу князя Белозерского, полицмейстер должен был увидеть карету графа Обольянинова с впряженными лошадьми, будто тот заехал на минутку.

Глеб взял первых двух лошадей под уздцы и неторопливо повел их к воротам. Застоявшиеся в упряжи, непоенные, измученные кони покорно последовали за своим крохотным поводырем. Карета, не скрипнув, мягко тронулась с места. Четверка, будто струя утреннего тумана, просочилась в предусмотрительно распахнутые ворота.

Им навстречу поспешили жестоко избитые слуги графа, которые дремали на улице, прислонившись к соседскому забору. Они несказанно обрадовались, увидев в окне кареты хозяина, живого и невредимого. Обольянинов сделал итальянцам знак занять свои места и не поднимать шума. Потом он ласково обратился к Глебу:

— Скажи мне, мальчик, кто ты, как тебя звать?

— Я — Глеб Белозерский, — гордо отвечал тот, — сын своего отца, которого ненавижу.

Ошеломленный граф протянул ребенку для пожатия свою маленькую, тонкую руку, каждый палец которой был украшен драгоценным перстнем.

— Я никогда не забуду, Глеб, — сказал он, — что обязан тебе жизнью.

Расстегнув тайный карман сюртука, Обольянинов достал сложенный вчетверо листок бумаги и отдал его Глебу со следующим напутствием:

— Здесь написаны двадцать адресов, разбросанных по всему свету. По ним ты всегда сможешь меня найти. Поверь, многие люди отдали бы целое состояние, чтобы заполучить этот клочок бумаги… В нем — моя безопасность, моя жизнь, но я, не колеблясь, отдаю его тебе. Когда бы ты ни попросил, я всегда приду на помощь.

Граф стукнул в переднюю стенку кареты, кучер шевельнул вожжами, и четверка медленно поплыла по мостовой, исчезая за поворотом. Глеб полной грудью вдохнул воздух и беззвучно засмеялся. Он вдруг почувствовал себя очень счастливым.

— Я сегодня бесконечно счастлив, — твердил, не скрывая слез, граф Федор Васильевич Ростопчин своему другу, поэту Сергею Глинке. — За что мне, грешнику, такая награда?

— Вы ее вполне заслужили, — отвечал искренний и преданный друг.

В губернаторской семье родился мальчик, названный при крещении Андреем. В честь крестин граф устроил скромный праздник, пригласив только самых близких людей. В эти тяжелые для русской армии дни он посчитал неуместным большое и громкое торжество. К тому же он давно не получал писем от старшего сына, служившего при штабе Барклая, и на душе становилось все тревожней.

Графиня Екатерина Петровна в крестинах сына не участвовала, сказавшись больной. Роды в возрасте тридцати восьми лет — дело все-таки не шуточное. Она и к гостям не пожелала выйти. «Уж увольте меня на сегодня, друг мой, — сказала она с утра графу, заглянувшему к ней в спальню. — Я не в том состоянии, чтобы распоряжаться балами». — «Да какой бал, матушка? Будут только свои…» Однако «своих» набралось до полусотни человек.

Сестры Наталья и Софи в отличие от отца прекрасно понимали истинную причину «недомогания» матери. Екатерина Петровна мечтала, чтобы ее новорожденного сына крестил аббат Серрюг, а не православный священник.

— Господи, за что нам наказание такое! — причитала старшая сестра. — Скоро наш дом превратится в Бородинское поле.

— Увы, — отвечала Софи, невозмутимо наблюдавшая за крестинами брата. — Маменька искренне считает, что вы с папа сгорите в адском пламени как еретики. Сначала она «спасла» от этого пламени меня, потом «спасет» Лизу и Андрюшу…

— Как ты спокойна! — возмущалась Наталья. — А что будет с отцом, когда он узнает правду? Он не отдаст вам Лизу с Андрюшей! — И, посмотрев на сестру враждебно, как никогда раньше не смотрела, твердо добавила: — МЫ не отдадим.

Теперь не было дня, чтобы между сестрами не возникло ссоры. Они все больше отдалялись друг от друга. Зато и та и другая уделяли повышенное внимание младшей сестре, как бы борясь за ее расположение. Наталья говорила с Лизой исключительно по-русски, хотя это и давалось ей порой с трудом. Софи же, напротив, для общения с Лизетт использовала только французский язык. Кроме того, она придумала интересную игру в латинские пословицы и поговорки, которую девочка сразу полюбила и постоянно просила в нее сыграть. Однако Наталья оказалась не менее изворотлива. Как-то за обедом она обратилась к отцу: «Папенька, вы были победителем турнира русских пословиц при императорском дворе, а наша Лиза хоть сейчас может выиграть у вас турнир латинских поговорок!» «Почему латинских?» — удивился граф. «У нас с Софьюшкой такая игра», — похвасталась Лиза. Федор Васильевич нахмурился, посмотрел исподлобья на Софью и запальчиво бросил: «Хорошо, давайте сыграем!»

Каково же было удивление сестер, когда оказалось, что отец знает латинских поговорок больше, чем все они вместе взятые. «Надобно к латинским пословицам прибавлять русские, тогда игра станет во сто крат занимательней», — предложил Федор Васильевич, и Наталья с Лизой его поддержали. С тех пор Лиза играла в пословицы в основном со старшей сестрой, потому что Софи не желала говорить на родном языке.

Сегодня Лиза сияла от счастья. Прежде всего, ее туалетом, по случаю недомогания матери, занималась Наталья, и девочка была одета в модное шелковое платье, украшенное вдоль выреза и подола бархатными цветами. Но она забывала о платье, когда думала о том, что у нее появился маленький брат. Лиза сразу, всем сердцем его полюбила.

Прибывавшие в дом гости поздравляли не только счастливого отца, но и сестер. Немало поздравлений вкупе с конфетами досталось и Лизе. Она всякий раз делала книксен, благодарила и отвечала фразой, подслушанной у взрослых: «Ах, наш Андрюша — прелестное дитя!» Но все гости были ей безразличны, кроме одного, которого она ждала с замиранием сердца. И он не преминул явиться.

— Вы сегодня необыкновенно хороши! — сказал ей по-французски Борисушка Белозерский, залившись румянцем до самых ушей. Комплименту его научил отец, но вовсе не для Лизы, а для Кати Обольяниновой.

Девочка едва не ответила столь же восторженным комплиментом. Борис по обыкновению был великолепно и совсем не по-детски одет. На его фрак из рытого серого бархата, атласный голубой жилет и драгоценный кашемировый галстух даже оглядывались и качали головами, очевидно, прикидывая в уме, сколько все это может стоить. Однако Лиза сдержалась, посчитав неприличием выдавать свои чувства. Вместо ответа она протянула руку, но, когда Борисушка жадно приник к ней губами, девочка все же не вытерпела и шепнула:

— Я очень скучала без вас!..

Тем временем князь Илья Романович поздравлял губернатора и, чтобы сделать ему приятное, озвучил слух, который упорно ходил в последние дни по Москве:

— Говорят, Федор Васильевич, вас ожидает новая почетная должность?

— О чем вы? — насторожился граф.

— Ну как же, неужели еще не слышали? — удивленно приподнял брови Белозерский. — Министра иностранных дел Румянцева государь хочет отстранить от должности, а вас — на его место.

— Ну это, как всегда, колокола на Москве льют, — махнул рукой губернатор и добавил, понизив голос: — А что отставка моя не за горами, это правда. Со дня на день ожидаю. — И чтобы уйти от неприятной темы, спросил: — А что слышно о вашей племяннице-авантюристке? Она и вправду вышла замуж в деревне?

— Представьте себе, так и есть! Зацепила довольно зажиточного помещика и на том успокоилась. Любовь, знаете ли, все примиряет…

— Мне ли этого не знать? — заговорщицки подмигнул ему граф, и они оба засмеялись.

Любовь, о которой так легко шутили люди отлюбившие, в этот миг переполняла сердца двух совсем еще юных существ. Под присмотром Софи дети никак не могли объясниться и говорили вовсе не то, что хотели бы сказать. Когда начались танцы, Борисушка пригласил Лизу, и они протанцевали тур мазурки всем на загляденье, как две маленькие заводные куколки. Воспользовавшись тем, что Софи внезапно позвали к матери, они нашли наконец укромный уголок и, взявшись за руки, долго смотрели друг другу в глаза и не могли наглядеться.

— Знайте, Лиза, — вымолвил, охрипнув, Борис, — я буду любить вас до самой смерти и никогда, никогда не предам! А если такое случится, пусть меня покарает Господь!

— Не говорите так! — прошептала она, округлив в испуге глаза. — Клясться нельзя — это грех. Я вовсе не хочу, чтобы вас карал Господь. Я вас тоже люблю… и ужасно скучаю, когда вас нет…

Лиза смущенно опустила ресницы. Борис нагнулся к ней и тихонько поцеловал в губы, после чего вдруг выпустил из своих ладоней ее дрожащие пальчики, резко развернулся и убежал, поскальзываясь на навощенном паркете. Чувства настолько переполняли мальчика, что он не в силах был сдерживать рыданий и боялся показаться смешным.

Он бежал, не разбирая дороги, и, ворвавшись в какую-то темную комнату, дал волю слезам. «Никогда, никогда!» — твердил он шепотом обрывок своей клятвы, судорожно сжимая кулаки. Наконец слезы иссякли. Вытерши лицо платком, мальчик перевел дух. До него доносились приглушенные, и оттого печальные звуки музыки. В комнате слабо пахло ладаном, как в церкви, где Борис не бывал со дня похорон матери. Внезапно ему стало страшно, как будто кто-то невидимый затаился рядом с ним в темноте, прислушиваясь к каждому его вздоху и движению. Вытянувшись в струнку, мальчик на цыпочках покинул комнату, так и не решившись оглянуться.

Ночью, по окончании торжества, которое получилось все-таки шумным и веселым, а вовсе не скромным, как предполагалось, губернатор сидел в своем кабинете и под стук дождя за окном перечитывал письмо государя, полученное им еще весной. «…Я был бы вполне доволен вашим образом действий при этих столь затруднительных обстоятельствах, — писал ему Александр, — если бы не дело Верещагина или, вернее, не окончание этого дела. Я слишком правдив, чтобы говорить с вами не иначе как с полной откровенностью. Его казнь была не нужна, в особенности ее не следовало производить подобным образом. Повесить или расстрелять было бы лучше…»

Фактически этим письмом зачеркивалась дальнейшая политическая карьера Ростопчина. Он понимал, что государь не дал ему до сих пор отставки только из-за своей крайней занятости и неудач на фронте, которые требуют сейчас от него полного отстранения от какой-либо деятельности, кроме военной. Скорее всего, предполагал граф Федор Васильевич, ему придется губернаторствовать до самого окончания войны.

— Повесить или расстрелять, — повторил он слова из письма государя и с усмешкой прибавил: — А может, было бы куда изящнее гильотинировать этого молодца? Этак по-европейски!

— Да мне все едино, Ваше Превосходительство, — раздалось у него за спиной, и затылок губернатора мигом покрылся гусиной кожей. — По мне хоть бы и гильотинировать.

Федор Васильевич не спешил поворачиваться. Он помнил, что кабинет находится на втором этаже, и окно, со стороны которого послышался голос, по случаю ненастной погоды заперто. Медленно повернув наконец голову, он увидел молодого человека, сидящего на подоконнике, и в тот же миг резко отвернулся. «Значит, опять!» Губернатор не был ни удивлен, ни потрясен, ибо это явление не было ни первым, ни самым страшным. Сперва Верещагин представлялся ему в виде отбитого, бесформенного куска мяса, впоследствии стал приобретать все более человеческий облик. На нем появились сначала клочья изорванной, окровавленной одежды, потом целые предметы туалета, правда, тоже испачканные в крови. Верещагин оформлялся и хорошел от визита к визиту и вчера уже сидел на окне в кабинете чистенький, как после бани. Сегодня же он выглядел просто франтом — завитой, в сюртуке с высоким, по моде воротничком, в атласном голубом галстуке, в лосинах. Наконец Верещагин впервые заговорил!

— Неужели вы думаете, Ваше Превосходительство, — рисуясь и поигрывая тросточкой, продолжал гость, — что человеку не все равно, расстреляют ли его, повесят или отрубят ему голову? О, человеку совершенно, поверьте, наплевать. Секундой дольше умирать, секундой меньше, с кровью или без оной — безразлично. Ваш полицмейстер был так любезен, что оглушил меня эфесом шпаги — и на том, как говорится, спасибо. Потом я пришел на миг в сознание, когда первый раз получил сапогом по голове… Больно показалось! Ну да это с непривычки, потому как родитель меня баловал и сапогами никогда не бил! — Призрак захихикал в полной уверенности, что отпустил тонкую шутку. — Ну а когда на меня навалились все разом да начали колотить по чему попало и рвать, как собаки, я вновь памяти лишился. Боли-то почти не почувствовал. Ну а когда привязали меня к лошади да стали таскать по Лубянке туда и обратно, я уж находился на балконе и на все это безобразие смотрел во всех смыслах свысока…

— На каком балконе? — не выдержал губернатор, не собиравшийся сперва отвечать привидению.

Он вновь обернулся и обнаружил, что призрак подошел совсем близко и остановился за спинкой кресла. В нем положительно не было сегодня ничего страшного. Молоденький купчик, с заурядным и, пожалуй, нагловатым лицом, с претензией на «европейскость», оплаченной отцовскими деньгами, — таких «просвещенных» купчиков десятки и сотни водятся в Замоскворечье. Они не едят постного кушанья, бреют бороды, отчаянно французят, разоряются на актрисах и носят какие-то сверхъестественные жилетки.

— Да на вашем же балконе, с которого вы призывали к расправе надо мной, — фамильярно ухмыляясь, пояснил Верещагин. — Вы-то быстро изволили сбежать, а я, как лицо в некотором роде заинтересованное, все досмотрел до конца. С тех пор и поселился здесь, — призрак сделал широкий жест, обводя стены кабинета. — Видел пожар и французов видел. Даже беседовал с ними, когда они напивались вдрызг. Я ведь хоть и купеческий сын, а воспитание получил самое благородное, по-французски шпарю не хуже ваших уважаемых дочерей…

— Чего тебе надо от меня? — оборвал Федор Васильевич этот бесконечный поток пустой болтовни.

— Да собственно, ничего, — пожал плечами Верещагин. — Так, захотелось побеседовать с просвещенным человеком…

— Пошел вон! — закричал на него граф и пригрозил: — А то вот возьму сейчас пистолет да пристрелю тебя!

— Сделайте одолжение, Ваше Превосходительство, постреляйте, — не смутившись, отвечал призрак. — При нашей скуке и это — развлечение…

Губернатор, человек от природы храбрый, задрожал как в лихорадке. Он никак не мог попасть ключом в замок, пытаясь отпереть ящик секретера, где хранились дуэльные пистолеты. «Сегодня я снова выпил лишнего, вот и мерещится всякая дрянь», — уговаривал он себя. Тем временем «дрянь» продолжала разглагольствовать:

— Пока вы достаете пистолет, я вам кое-что расскажу, для занятия времени. Давеча я тут заснул на вашей кушетке и увидел сон… Что вы так посмотрели? Не верите, что мне снятся сны? Бросьте, сны снятся всем, даже крокодилам! — Верещагин осклабился, предлагая оценить свою очередную шутку. — Мне привиделось, что вы стоите на коленях перед образами, а рядом с вами — ваши домочадцы. Однако никто не может произнести молитвы, потому что все вдруг разом онемели. Только мычат и тычут друг в друга пальцами, никто никого не понимает. К чему бы такой сон? Вы не знаете?

— Замолчи! — процедил сквозь зубы губернатор. Он наконец справился с замком, схватил один из пистолетов и пытался его зарядить.

— И вы тоже мычали в том сне, так жалобно, тоскливо, прямо как бык у ворот бойни, — невозмутимо продолжал молодой человек.

— Хватит! — закричал граф. Он был готов выстрелить, но Верещагин внезапно исчез. Губернатор схватил со стола подсвечник с тремя горящими свечами и бросился за ним в погоню.

«Где этот черт спрятался? — спросил себя Федор Васильевич, оказавшись в пустом темном коридоре. — Вот проклятье — заговорил, да как еще дерзко! Нет, его надо пристрелить сию же минуту!» Он вдруг увидел Верещагина в самом конце коридора, на половине Екатерины Петровны. Тот загадочно улыбался и манил его рукой. Между ними было примерно десять шагов, как на дуэли. Стоило графу поднять пистолет и навести дуло на своего визави, как тот снова непостижимым образом исчез. Губернатор устремился в покои жены.

— Врешь, не уйдешь от меня, — твердил он, перебегая из одной темной комнаты в другую, — я с тобой покончу!

Дремавшие тут и там слуги вскакивали, разбуженные голосом барина, и, видя его безумный взгляд и пистолет в руке, ошеломленно шарахались прочь.

— В прятки со мной вздумал играть?! — кричал Федор Васильевич. — Стало быть, таки боишься, коль прячешься от меня! А вот я тебя, черта, вытащу на белый свет да покажу, как дерзить мне, в моем доме!

Мысль, что он собирается вполне материальными методами поквитаться с нематериальным призраком, не смущала губернатора. Его уже ничто не могло смутить. Он с руганью ввалился в комнату Коршуна. Мадам Бекар, только что прилегшая на кушетке, села, разбуженная шумом, и дрожащими руками зажгла свечу. Увидев обезумевшего графа, она бросилась в спальню хозяйки. Коршун заволновался и стал бить крыльями о прутья клетки.

Ростопчин озирался в полной уверенности, что Верещагин спрятался именно здесь. Увидев массивный шкаф черного дерева с инкрустацией из слоновой кости на дверцах, граф направился к нему, приговаривая:

— Вот я сразу понял, куда ты делся! Умнее меня быть решил?! Соплив, соплив еще, мальчишка! Я тебя из своего дома выведу!

Он пристально осмотрел шкаф, похожий на грандиозный гроб. Это сходство окончательно убедило губернатора, что там прячется призрак. Ключ, как нарочно, был забыт в замочной скважине мадам Бекар, никогда ничего не забывавшей. Граф поставил на пол подсвечник и два раза повернул ключ. Потянул тяжелые дверцы на себя, и шкаф раскрылся, превратившись в алтарь. Федор Васильевич едва не выпалил в бледное, мертвенное лицо, явившееся вдруг из тьмы, но остановился, наведя на цель пистолет, не веря своим глазам. То был не Верещагин, а распятый Иисус, искусно вырезанный из слоновой кости. Губернатор облился ледяным потом и почувствовал страшную слабость. Чувство реальности понемногу возвращалось к нему, но он не верил в то, что видел.

Екатерина Петровна вбежала в комнату Коршуна в пеньюаре, с распущенными волосами и замерла в ужасе. Граф стоял перед алтарем, все еще направив пистолет на распятого Христа. Она бросилась перед мужем на колени:

— Не смей стрелять!

Он опустил пистолет и тихо спросил по-французски:

— Что это значит, Кати? Ты переменила веру?

— Нет смысла больше скрываться от тебя, — гордо сказала женщина, поднимаясь с колен. — Это случилось уже семь лет назад. Я и Софи обратила в истинную веру… и хочу, чтобы ты и дети…

Екатерина Петровна вдруг утратила свой апломб и начала заикаться, видя, какое впечатление произвели на мужа ее слова. Графа пошатнуло. Он едва удержался на ногах, его лицо исказила гримаса.

— Ты совершила подлость! — произнес он и, развернувшись, вышел из комнаты.

Графиня осталась стоять возле алтаря, молитвенно сжав руки, не сводя глаз с Христа. Где-то в глубине дома прогремел выстрел, но не один мускул не дрогнул на ее желтом, вытянутом лице. Вскоре явилась мадам Бекар с доносом, что граф разрядил пистолет в потолок своего кабинета.

На другой же день по Москве поползли слухи, что жена и дочь Ростопчина изменили православной вере. Проболтались слуги, увидевшие в ту ночь много лишнего, но губернатор был далек от мысли кого-то наказывать. Он знал, что его репутацию уже ничто не спасет.

Глава четырнадцатая

Драка, дуэль и шахматная партия

— Стешка, ты с ума сошла! — кричала на подругу полька. — Кого ты хочешь подловить на улице в такой дождь?! Чахотку?!

— Нет, саму смерть! Чахотка у меня уже есть, — с горькой усмешкой отвечала девушка. — Я сдохнуть мечтаю, Терезка, вот и мокну…

Гаванские улицы поливал частый ливень, с залива безостановочно дул сильный холодный ветер. Из-за низко нависших бурых туч в полдень было так же темно, как перед рассветом. Не распогодилось и к вечеру. Проститутки, всегда слонявшиеся возле трактира, попрятались от дождя, где смогли. Добродетельный кабатчик наотрез запрещал девицам приставать к клиентам в помещении и требовал, чтобы они что-то заказывали, когда приходят поодиночке. Так что в трактире укрылись лишь те, кто мог спросить кружку пива или чайник чая. Безденежные поплелись домой, не надеясь на улов в такую мерзкую погоду. Под дождем осталась стоять одна Стешка, безумные выходки которой давно никого не удивляли.

— Брось дурака валять, — не отставала от нее Тереза, подпрыгивая на крыльце трактира под куцым навесом. — Вот завтра сляжешь, и будем мы с Лушкой ходить за тобой, Федоре платить за лекарства из последних денег…

— А вы не ходите за мной, — отрезала Степанида, — и Федоры мне вашей не надо, и ее паршивых лекарств… Все одно — помру как собака, и слова доброго никто обо мне не скажет…

— Ну, это ты зря! — вздохнула полька. — Вспомни хотя бы, как ты помогла той дворяночке брата найти! Ну и благодарила она тебя, чуть руки не целовала! А ведь благородная барышня!

— Да, помню… — Измученное, озябшее Стешкино лицо озарила улыбка. — Интересно, где-то она сейчас?

— Ничего интересного, — поежилась Тереза, с тоской глядя на дождь. — В остроге сидит, а брат ее — в Сибири пропал, на каторге.

— В остроге?! — округлив зеленые кошачьи глаза, воскликнула Стешка. — Как она туда угодила?! Почему ты мне раньше не сказала?!

— А должна была? — прищурилась полька. Почуяв горячий интерес собеседницы, она решила на нем сыграть: — Ну так пойдем домой, там все и расскажу. Надоело тут мокнуть!

Немного подумав, Степанида медленно взошла на крыльцо трактира. Из сеней на второй этаж вела крутая, почти отвесная лестница. По ней можно было взобраться в комнату, устроенную в светелке над трактирной кухней. Это жилье и снимали в складчину проститутки. В голодные дни запахи кушаний, проникавшие сюда, сводили женщин с ума. В тесной комнатушке едва умещались три кровати и колченогий столик. За отсутствием шкафа немногочисленные платья приходилось развешивать по стенам, цепляя на вбитые тут и там гвозди. В сумерках эти тряпки приобретали жуткое сходство с телами повешенных женщин, и часто бывало, что отчаявшаяся проститутка устремляла на них мрачный взгляд, полный тех мыслей, о которых редко говорят вслух. Впрочем, комната не была чужда и украшений. Над кроватью Терезы, к примеру, висел литографированный пейзаж ее родного Лодзя, мрачного, черного города ткацких мануфактур. Над кроватью Стешки красовалась вполне приличная гравюра «Мадонны с младенцем» великого Леонардо — чей-то подарок. Изголовье Лушкиной кровати не украшало ничего, кроме толстой, многослойной паутины. Окно светелки выходило на грязный трактирный двор, провонявший прокисшими отбросами так, что даже в мороз невозможно было открыть форточки, не учуяв этого изысканного аромата. По этой причине оно всегда было завешено старым широким капотом, служившим одновременно шторой и полотенцем.

Войдя в комнату, женщины обнаружили там храпящую Лушку в обнимку с бутылкой рома. То был подарок от нового кавалера, одноногого шведского боцмана, который успешно заменил ей датского шкипера и при каждой новой встрече одаривал подругу заморскими напитками. Тереза взяла из рук Лушки недопитую бутылку. Чухонка громко зачавкала во сне и перевернулась на другой бок. Полька, презрительно усмехнувшись, разлила остаток рома в два стакана. Выпив, Степанида зашлась в кашле, закрывая рот платком, на котором тут же выступили красные пятна. Старая Федора сказала ей на днях, что если она и дальше будет отвергать ее снадобья, то не протянет более месяца.

Тереза первым делом сняла с подружки мокрую одежду и повесила сушиться на стену. Потом уложила Стешку в кровать, накрыла ватным одеялом и, усевшись у нее в ногах, принялась рассказывать о своих тюремных приключениях, мелкими глотками потягивая из стакана ром. Степанида слушала с закрытыми глазами и ни разу не оборвала ее, так что могло показаться, будто она спит. И только когда полька умолкла, Стешка спросила:

— Сколько барышне Елене осталось носить?

— В ноябре должна разродиться, — отвечала та. — Всего месяц остался с небольшим.

— А когда Пантелеймон Сидорович положит ее в лазарет?

К тюремному доктору все проститутки относились с почтением, потому что старик был всегда обходителен с женщинами, невзирая на их социальный статус.

— Уже положил.

— Если она родит в тюрьме в ноябре месяце, у ребенка нет никаких шансов выжить, — пробормотала Стешка. — Не сбережет она его, застудит! В тюрьме, как и в этой проклятой конуре, из каждого угла холодом тянет!

Это она произнесла с ненавистью, рычащим голосом и вновь закрыла глаза. Тереза увидела, как под ее длинными ресницами закипают слезы.

— Эй, эй, подруга! — встрепенулась полька. — Сегодня и так сыро! Не реви! К чему?

— К чему? Верно, уж не к чему… А помнишь моего Никитушку? — задыхаясь, спросила Стешка. — Какой он маленький был! А как мучился! Как страдал! Зачем?! За какие грехи?!

Сын Степаниды прожил всего четыре месяца и умер от воспаления легких в этой самой комнате, на этой кровати. Подруги думали тогда, что Стешка сойдет с ума или наложит на себя руки, так она убивалась. Тогда-то и открылась у нее чахотка, тогда-то и потеряла она всякий вкус к жизни. Прошло два года, но воспоминания были еще слишком свежи и вызвали в душе несчастной матери целую бурю. Тереза, всполошившись, принялась расталкивать Лушку.

— Эй, корова, вставай! Рано дрыхнуть!

— Чего тебе? — не в силах разлепить глаза, пробормотала чухонка.

— А ну, сбегай в трактир за выпивкой!

— Под кроватью, — невнятно простонала та и тут же издала пронзительный храп.

Под кроватью у Лукерьи обнаружился целый склад пустой посуды, среди которой Тереза отыскала непочатую бутылку рома.

Весь вечер они провели со Стешкой в задушевных беседах и воспоминаниях. Время от времени к ним в комнату стучались знакомые и незнакомые кавалеры в надежде скрасить свое одиночество, но женщины гнали их вон. Сегодня, несмотря на безденежье, они устроили себе отдых.

Укладываясь спать, Стешка вдруг попросила подругу:

— Терезка, обещай мне, когда я помру, сходить в православную церковь и поставить две свечки, за меня и за моего Никитушку.

— Матерь Божья! — удивленно воскликнула католичка. — Почему ты не попросишь об этом Лушку?

— Ты же знаешь, она трезвой никогда не бывает, — резонно заметила Степанида. — Поставь, Терезочка! Очень тебя прошу!

— Хорошо. Поставлю, — пообещала та. — А теперь давай спать!

Стешка дождалась, когда подруга уснула, и осторожно встала с кровати. Она сняла со стены платье из потертого бархата. Женщина купила его у старьевщика, когда была на сносях и уже не влезала в свою обычную одежду. Вечернее, темно-бордовое, в стиле «шмиз», оно, наверное, служило какой-то важной барыне, пока не было побито молью. Стешка оделась, накинула на плечи темную шаль, сняла с гвоздя воскресный чепец Терезы — высокий, кружевной, скрывающий за оборками лоб и щеки. Быстро закончив свой туалет, она спустилась в трактир.

Зал был полон. Степанида уселась за стол и заказала подбежавшему мальчику кружку пива. К ней сразу же подсели два кавалера, которых она прекрасно знала. Первый был мещанин Водовозов, содержавший художественную лавку на Двенадцатой линии, худосочный мужичонка лет пятидесяти. За его пышными бакенбардами не видно было ни носа, ни рта, лишь поверх этих зарослей сердито ворочались маленькие, выпученные глазки. Второго в трактире звали попросту Людвигом. Никто понятия не имел ни о его фамилии, ни о роде занятий. Он прикидывался немцем, но был, по всей видимости, из армян. Ходили слухи, что Людвиг скупает краденое. И тот и другой питали к Стешке неодолимую симпатию, и оба разом вызвались оплатить ее пиво.

— Шли бы вы куда подальше! — недружелюбно ответила та, приняв преувеличенно пьяный вид.

— Стешенька, — любезно обратился к ней Водовозов, — царица наша! Не будешь ли ты в обиде, если мы с Людвигом разыграем тебя по жребию? А то не разойдемся. Товар один, купцов двое. Неудовольствие, хе-хе!

— Что за жребий? — подняла брови Степанида.

— Да не бойся, принцесса! — темпераментно воскликнул Людвиг. — Это ведь не зубы рвать! Возьмем монету, бросим вверх. Если выпадет «орел» — идешь со мной, потому что орел — это, всеконечно, я. Если выпадет решка-пешка-шмешка, значит, мозгляку Водовозову привалило…

— С чертом лысым ты пойдешь, а не со мной! — заорала она на веселого армянина, не дав ему договорить. — Хоть закидайся ты своими паршивыми монетами! Я нынче отдыхаю.

— Вот не знал, что у тебя, Стеша, бывают постные дни, — подпустил шпильку Водовозов, — эдак и отощать недолго.

В это время на стол подали три глиняные кружки, наполненные пенящимся пивом до краев, и Степанида, жадно присосавшись к своей, выпила все до капли.

— Ловко, — сморгнул лавочник. — Глядишь, так ты в скором времени перещеголяешь свою подружку.

Он намекал на чухонку Лукерью, которую давно никто не видел трезвой. Было ясно, что Водовозова унизил отказ Стешки. Теперь лавочник всячески пытался ей досадить.

— Ну и что, — пожала та плечами, — тебе-то какое дело? Тоже мне, благодетель выискался!

— Послушай, принцесса, — вкрадчиво обратился к ней Людвиг, — не обижай меня! Не отказывай! Видишь, сердце мое к тебе пламенеет!

— А ты пивком его залей! — рассмеялась ему в лицо Степанида.

— Что мы ее слушаем? — возмутился, не выдержав, лавочник. — Бросай, Людвиг, монету! Пусть только попробует отказать! Она по ремеслу своему обязана гостей ублажать! У каждого человека своя обязанность есть! Вор ворует, купец торгует, а девка шляется! Бросай!

Армянин держал пятиалтынный наготове и по команде Водовозова подбросил его вверх. Монета со звоном упала на стол и завертелась юлой.

— Накрывай! — азартно закричал лавочник.

Людвиг накрыл монету ладонью, а когда отнял ее от стола, издал такой душераздирающий стон, словно ему сообщили о смерти близкого родственника.

— Решка! Моя взяла! — восторженно закричал Водовозов и, схватив Стешку за руку выше локтя, приказал: — Идем-ка наверх, красавица!

— Я же тебе сказала, дурень, что никуда не пойду, — не церемонясь, напомнила Степанида и, бросив на воздыхателя гневный взгляд, процедила: — Отпусти руку! Кому говорят?

— Ан нет, пойдешь, — уже зло ухмылялся лавочник, — как миленькая пойдешь! — Он сжал Стешкину руку еще сильнее, так что девушка поморщилась от боли.

Господин Водовозов был знаком со Степанидой сравнительно недавно и не знал, что грубостью ее можно отнюдь не напугать, но разозлить. Если же она находилась под сильным воздействием спиртного, кровь бросалась ей в голову, и женщина начинала все крушить. За пьяный дебош Стешку трижды сажали в Васильевский острог.

Вот и теперь, раззадоренная гремучей смесью недавно выпитого рома и пива, Стешка схватила со стола кружку лавочника и выплеснула содержимое ему в лицо. Не успел Водовозов опомниться, как женщина с размаху засветила ему пустой кружкой в темечко, да так сильно, что кружка рассыпалась на мелкие кусочки, а лавочник без чувств повалился под стол. Тогда Стешка схватила кружку армянина, но тот вовремя отскочил к окну. Она все же пустила кружкой в Людвига, однако кавалер успел увернуться. Посыпались стекла из разбитого окна, поднялся невообразимый шум. Кабатчик бешено стучал счетами по прилавку, призывая полицию и клянясь, что больше не пустит в свое честное заведение эту безумную девку!

— Это кто тут честный?! — надорванным голосом кричала Стешка. — Ты?! Ворованные заклады берешь! Ростовщичеством промышляешь! Сводничаешь! Все вы сволочи! Все — мерзавцы! Ненавижу вас!

Она буянила, била посуду, опустошая один стол за другим, пока не прибежал запыхавшийся квартальный. Лишь ему удалось остановить разбушевавшуюся Стешку. Ее связали и на извозчике повезли в управу.

Почти месяц понадобился Савельеву, чтобы добиться начала следствия по делу об ограблении на маскараде. Решение Сената грозило бы затянуться на годы, если бы не вмешательство министра полиции. Без столь могущественного покровителя вряд ли можно было чего-нибудь добиться самому. Тот же Вязьмитинов настоял, чтобы следователем был назначен старший полицмейстер Гаванской управы. Для Дмитрия это был рискованный шаг. Если случайно обнаружится, что он обвенчан с подследственной, могут возникнуть большие неприятности. Тем не менее он не колебался. Получив соответствующие бумаги, Дмитрий в тот же день отправился в Васильевскую тюрьму.

Проезжая Дворцовый мост, Савельев услышал выстрел пушки в Петропавловской крепости, извещавшей о начинающемся наводнении. Еще рано утром, при выезде из управы, он заметил, что вода в заливе поднялась, дойдя почти до самой кромки набережной. Теперь же, съезжая с моста на Васильевский остров, он увидел, что мостовая залита. Зеваки, глазевшие на вспухшую, недобро колеблющуюся Неву, топтались по щиколотку в воде. Дмитрий заволновался и велел извозчику ехать скорее. «Я даже не поинтересовался у этого черта тюремщика, в какой камере она сидит! — думал он. — Не грозит ли Елене наводнение?» Однако на Среднем проспекте еще видна была мостовая, и Савельев немного успокоился.

Розенгейм уже и думать забыл о старшем полицмейстере из Гавани, так нагло прервавшем его шахматную партию. Новое явление бывшего гусара стало для него неприятным сюрпризом. Тот вошел в кабинет начальника тюрьмы без стука, не обратив внимания на сидевшего там посетителя.

— Что вам угодно, сударь? — сухо спросил Леонтий Генрихович, делая вид, что не узнает наглеца.

— Извольте взглянуть. — Старший полицмейстер протянул ему бумаги.

Быстро пробежав глазами текст, Розенгейм вдруг самым любезным тоном обратился к молодому человеку, сидевшему напротив него в кресле:

— Ну вот и добрые новости, а вы волновались! Следствие по делу Елены Мещерской наконец назначено. И перед вами — сам следователь, — указал он на Савельева. — Теперь по всем вопросам обращайтесь прямо к нему. Поздравляю вас, — бросил он Дмитрию, возвращая бумаги.

В колючем взгляде Розенгейма читалось: «Добился-таки своего, проходимец!» В тот же миг он приосанился и с удовольствием сообщил:

— Однако сегодня, по случаю наводнения, свидания отменены, господа. Вынужден просить вас покинуть помещение. Мне предстоит нелегкая работа в связи с переводом заключенных из нижних камер в верхние этажи.

Молодой человек в тот же миг поднялся, откланялся и скрылся за дверью. Савельев подошел к начальнику тюрьмы вплотную и прохрипел ему в лицо:

— Если хоть волос упадет с ее головы или, не дай бог, что-то случится с ее ребенком, пристрелю тебя как вшивую собаку!

Никто и никогда так не обращался с Леонтием Генриховичем, даже в те недоброй памяти времена, когда он был всего лишь сыном ревельского лавочника. Розенгейм, лишившись дара речи, стоял с открытым ртом и выпученными глазами. Доктор Пастухов мог бы счесть в этот миг, что начальника тюрьмы хватил столбняк.

Дмитрий остановился на пороге и на прощание громко сказал:

— Желаю вам всяческих успехов в ваших многотрудных делах! Сколько мужества требуется, чтобы содержать в камерах этих разбойников, сколько ума и таланта! Подумать страшно!

Когда дверь за ним захлопнулась, начальник тюрьмы пришел в себя и с такой силой ударил кулаком по столу, что портрет императора Александра, висевший у него за спиной, покачнулся и упал на пол. Стекло лопнуло и со звоном разлетелось на куски.

Молодой человек, сидевший только что в кабинете Розенгейма, поджидал Дмитрия в коридоре. Савельев окинул его изучающим взглядом, не слишком стремясь быть учтивым. Его поразила нездоровая бледность незнакомца, а также пристальный, огненный взгляд его черных глаз. Казалось, тот недавно перенес некую болезнь или тяжелое потрясение.

— Мне необходимо с вами поговорить, — обратился молодой человек к Савельеву.

— С кем имею честь? — настороженно спросил полицмейстер.

— Граф Евгений Шувалов.

— Служили? — Дмитрий бросил многозначительный взгляд на шпагу, торчавшую из-под расстегнутого плаща Евгения, под которым виднелось штатское платье.

— Был контужен при освобождении Вильно, — сообщил граф, — и вышел в отставку.

— Что ж, давайте поговорим, — сразу расположился к нему Савельев. — Только я тороплюсь в управу…

— А далеко до нее?

— Мили две на извозчике.

— Так это близко! — обрадовался Евгений. — Давайте возьмем экипаж или лучше пройдемся пешком. Мне многое надо вам рассказать.

— Я бы с удовольствием прогулялся с вами! — Дмитрий был заинтригован и желал продолжения разговора, но служебный долг обязывал его торопиться. — Однако надо спешить. Боюсь, что первый этаж управы уже затоплен.

Его опасения подтвердились, когда они приехали в Гавань. Двухэтажное каменное здание, в котором располагалась Управа благочиния, стоявшее на самом берегу залива, было уже со всех сторон окружено водой. Шквальный ветер гнал на берег волну за волной, и они разбивались прямо о стены домов.

Первым делом Савельев бросился в свои владения и убедился, что там кипит работа. Квартальные надзиратели и частные приставы под командой полицмейстеров переносили кипы бумаг на второй этаж. Воды в помещениях первого этажа было пока немного, но один из квартальных, старожил этих мест, пророчил: «Поднимется еще на два вершка, как пить дать! А то и более. Уж я эту арихметику хорошо знаю!»

Дмитрий, выслушав скомканные рапорты полицмейстеров, прошел в свой кабинет. Шувалов последовал за ним. Несмотря на дневное время, в комнате оказалось так темно, что Дмитрию пришлось зажечь свечу.

— Я приехал сюда из Москвы, — начал Евгений, присев на предложенный хозяином кабинета стул, — и вот уже полгода не могу двинуться с места. И сделать для спасения Елены Мещерской тоже ничего не могу! — В его голосе слышалось отчаяние. — Вы должны ей помочь, потому что это нелепое недоразумение, бред какой-то! Графиня Елена Мещерская — грабительница!

Он ловко скрутил пахитоску, сунул ее в рот и хотел было прикурить от свечи, горевшей на столе, но Савельев его остановил:

— Курить здесь строжайше запрещено!

Однако, увидев, что граф еще больше занервничал, сдался:

— Хотя, к черту правила, курите! Только я запру дверь, чтобы, не дай бог, мои подчиненные не увидели. Им только дай потачку!

Пока он запирал дверь, гость жадно, торопливо раскурил пахитоску.

— Сдается мне, что начальник тюрьмы — негодяй, — признался Евгений, — хоть и кажется на первый взгляд приличным человеком. Мои письма к Елене он наверняка читает, потому что так странно, нагло смотрит на меня… А ее ответов мне не передает.

— Вы ей много писали?

— Как никогда в жизни! Три десятка писем передал через Розенгейма, если не больше.

— И она ни разу вам не ответила? Шувалов покачал головой.

— Кем вы приходитесь графине? — спросил старший полицмейстер. Этот вопрос волновал его с самого начала знакомства, потому что Елена утверждала, что кроме дядюшки у нее не осталось никакой родни.

После паузы Евгений признался:

— Я — бывший жених Елены. Родители обручили нас перед самой войной…

Он начал рассказывать историю их отношений от начала и до конца. Дмитрий знал все от Елены, однако ни разу не перебил графа. Перед ним вставал вопрос: рассказать Шувалову правду или оставить его в неведении? «Но ведь он, черт возьми, уже полгода страдает и теряет здесь время из-за чужой жены! Он непременно должен узнать все, иначе это бесчестно и подло!» Придя к окончательному решению, Савельев дождался, когда граф замолчит, чтобы закурить новую пахитоску, и спросил его:

— Вам известно, что Елена Мещерская нынче на сносях и в скором времени должна родить ребенка?

Если бы Евгению сообщили, что Великая армия Наполеона вернулась и вновь стоит у стен его родного города, он бы, наверное, меньше удивился.

— Что вы такое… сказали? — вымолвил он сдавленным голосом, когда вновь обрел способность говорить. — Если это шутка, то неуместная!

— Это не шутка, — с каменным лицом произнес Дмитрий.

Шувалов вскочил и, перегнувшись через стол, придвинулся к Савельеву настолько, что тот почти слышал тяжелое, частое биение его сердца.

— Кто отец ребенка? — свистящим шепотом спросил Евгений. — Тот самый разбойник, которого упекли в Сибирь?

— Нет. Не он, — спокойно ответил Дмитрий.

— А кто же тогда? Я хочу знать имя этого подлеца!

Шувалов заметно дрожал, его глаза угрожающе расширились и приобрели безумное выражение. Хотя Савельев был не робкого десятка, ему пришлось сделать над собой усилие, чтобы признаться:

— Оно вам известно. Ребенок мой.

— Что-о? — протянул граф и тотчас отпрянул от Савельева, как от прокаженного. — Вы в своем уме, господин полицмейстер?

— Я обвенчался с Еленой Мещерской в марте сего года в деревне Савельевка Костромской губернии, и у местного священника об этом имеется запись в приходской книге, — сухо объяснил Дмитрий.

— Но как Елена могла так поступить?! — Евгений обхватил голову руками и раскачивался из стороны в сторону.

— Она была в отчаянии, — вздохнул Дмитрий, — а я обманул ее, пообещав разобраться с вероломным дядюшкой и вернуть ей родительское наследство…

Савельев во всем признался, как на исповеди. Рассказал о своей неудаче с купеческой дочкой, о том, как поклялся отомстить первой встречной женщине, о том, как на грех, этой несчастной оказалась Елена. Не утаил он от Шувалова ни потешной свадьбы, ни своего окончательного разорения, ни мучительного прозрения в маленькой семейной часовенке, когда отец Георгий открыл глаза беспутному пропойце.

— Я слишком поздно раскаялся в содеянном, — заключил Савельев. — Когда Елена окажется на свободе, я брошусь ей в ноги, буду молить о прощении до тех пор, пока она не смилуется…

— О каком прощении вы изволите заикаться, сударь? — с перекошенным от гнева лицом произнес Евгений. Слушая рассказ Савельева, он то краснел, то бледнел, ломая пальцы и кусая губы. Больше он не мог сдерживаться. — Вы надругались над моей невестой! Вам нет, не может быть прощения! — Евгений вскочил и, вложив в свои слова все доступное ему презрение, процедил: — Я бы вызвал вас на дуэль, но, думаю, ваш чин не позволит нам драться на равных…

— Значит, дуэль с полицмейстером может нанести ущерб вашей чести?! — Дмитрий встал из-за стола и подошел к нему вплотную. — По-вашему, я уж больше не офицер?!

— Вы позорите русское офицерство! — отчеканил граф.

— Вот как… — задохнулся Савельев. — Ну так знайте, сударь, мы с вами будем драться, или же я решу, что вы попросту трусите! Пришлите ко мне своих секундантов.

— К черту секундантов! — закричал взбешенный Шувалов. — Я желаю получить сатисфакцию прямо здесь, немедленно!

Дмитрий осмотрелся и резонно заметил:

— Мой кабинет слишком мал для этого…

— Кто из нас трусит? — усмехнулся Евгений.

У Савельева можно было отыскать сотню недостатков и грехов, но никто и никогда не мог упрекнуть его в трусости. Секунду подумав, он предложил:

— Поднимемся на крышу!

Он знал, что здание управы, выстроенное в прошлом веке для казармы, имело совершенно плоскую крышу, на которой прежде выставлялся караул. Если бы не ряд печных труб и не дождь, становившийся все сильнее, крыша была бы идеальным полем битвы для двух разъяренных молодых людей. Едва ступив на нее, оба скинули верхнюю одежду, выхватили шпаги и без лишних слов приступили к делу.

Шувалов первым бросился в атаку. Его намерения были прозрачны и просты. Он решил нанести смертельную рану обидчику Елены, своему врагу. Бывший гусар предпочитал обороняться, предпринимая лишь самые необходимые меры для собственной защиты, словно решил вымотать противника. У него были сильные сомнения насчет того, чем должен кончиться поединок. «Если я его убью, Елена никогда мне этого не простит! А если в последний миг пощажу, то, может быть… Может быть…»

Он продолжал отступать, пока не оказался на самом краю крыши. За его спиной шумел и клокотал залив. Дальше отступать было некуда. Увернувшись от очередного удара, Дмитрий сделал прыжок в пол-оборота и атаковал Шувалова. Теперь залив очутился у него сбоку, и он краем глаза видел, как черная, высокая вода сталкивает и ломает сорванные с причалов лодки.

— Дмитрий Антонович, что вы делаете на крыше? — послышался снизу встревоженный окрик Иллариона.

Частный пристав стоял по колено в воде, изумленно следя за происходящим.

— Разве не видишь? — усмехнулся Савельев. — Даю урок фехтования!

Он на миг отвлекся и пропустил удар. Шпага графа, едва скользнув по его шпаге, задела острием лицо Дмитрия, разрезав ему левую щеку от брови до подбородка. Кровь тотчас закапала на рубаху, на месте сердца образовалось зловещее пятно.

— Я иду к вам на помощь! — закричал испуганный Илларион.

— Иди к черту! Не мешай! — рявкнул на него старший полицмейстер.

Он бросился в атаку, но плохо рассчитал выпад. Шпага графа вонзилась ему в правое плечо. Савельев застонал от боли. Евгений остановился, опустил шпагу и, с трудом переведя дыхание, проговорил:

— Вы ранены. К тому же я заметил, что вы хромаете…

— Пустяки, — сквозь зубы ответил Дмитрий, — пусть это вас не беспокоит.

— Мы продолжаем?

— Разумеется. — Бывший гусар переложил шпагу из правой руки в левую.

Шувалов в порыве благородства сделал то же самое и снова начал атаковать. «А левая у него куда слабее правой», — отметил про себя Дмитрий, без труда отражая удары, ставшие очень предсказуемыми. Евгений тоже почувствовал, что начал уступать противнику, в равной степени владевшему обеими руками. Он предпринял несколько отчаянных выпадов, слишком рискованных на скользкой поверхности во время дождя, и, потеряв равновесие, полетел с края крыши прямо в залив.

Савельев, наклонившись, увидел, как графа накрыло большой волной и тот бесследно исчез.

— Этого только не хватало!

Отбросив шпагу, он без колебаний прыгнул в воду. Достав до дна в том месте, где скрылся граф, Дмитрий не обнаружил тела и вынырнул в надежде, что тот все-таки выплыл. Однако вместо Евгения он увидел рядом частного пристава. Калошин сидел в полузатопленной лодке, одной из тех, что беспорядочно носились по заливу. Он пытался одновременно вычерпывать воду и грести, но волны играли его суденышком, каждую секунду переливаясь через борт.

— Возьмите на две сажени вправо! — крикнул Илларион Дмитрию. — Я видел, он упал туда…

Савельев нырнул в указанном месте и на этот раз сразу наткнулся на тело графа. Он схватил его здоровой рукой за волосы и вместе с ним выплыл наружу. К счастью, лодка Иллариона подплыла совсем близко. Вдвоем они затащили туда Шувалова. Тот был мертвенно бледен и, казалось, не дышал. Частный пристав нагнулся послушать, как бьется его сердце, и пришел к неутешительному выводу:

— Поздно… преставился…

Дмитрий почувствовал себя невыносимо скверно. Разрезанную щеку, раздраженную морской водой, саднило, плечо жгла острая боль. Обе раны кровоточили. Им овладела страшная слабость, и он рухнул на тело своего соперника…

Зачинщица пьяной драки Степанида была присуждена к двум неделям острога. Однако срок она коротала не в камере, а в лазарете, бредя в горячке и лишь изредка приходя в сознание. Доктор Пастухов сразу определил, что у нее чахотка в завершающей стадии.

— Ну и зачем же ты, милая, устроила дебош? — принялся причитать старик, как только жар у Стешки в очередной раз упал. — Разбила стекла в окне, едва не пришибла насмерть мещанина, перевернула столы, ай-ай-ай! С такой чахоткой надо дома лежать, закутавшись, да пить микстуры.

— Скажете тоже, Пантелеймон Сидорович. — На серых губах Степаниды появилась слабая улыбка. — Да разве есть у меня дом? А денег на микстуры при моем ремесле, сами знаете, закутавшись, не добудешь.

Доктор смущенно отвел взгляд и вздохнул. Стешку он знал два года. Впервые она попала к нему в лазарет с небольшим грудным кашлем, теперь же от нее осталась одна тень.

— К докторам ты, конечно, не ходишь? — с укором спросил Пастухов.

— Доктора дороги. Федора, и та дерет за свои снадобья…

— Жива еще старуха? — улыбнулся доктор.

— А что ей сделается, старой ведьме! — со злостью воскликнула Степанида. Она не любила знахарку за то, что та относилась к ней и к ее подругам как к мусору, к отбросам и даже не считала нужным лицемерить.

— Стало быть, ты решила подлечиться у меня бесплатно, да подкормиться на казенных харчах? — Пастухов все пытался шутить, хотя видел, что женщина не в духе. — Затем и наделала шуму в трактире?

— Нет, нет, Пантелеймон Сидорович, — покачала головой та. — Рвалась я сюда, это верно, а вот причина другая. Вы видите, какое на мне платье? Как широко сшито?

— Ну вижу, — недоуменно ответил доктор.

— Я ходила в нем, когда носила своего сыночка, Никитушку. Он помер, не прожив и пяти месяцев. Родился такой же вот сырой осенью, я не сумела его уберечь от холода и сквозняков. Та же участь теперь ожидает ребеночка маленькой графини… — Она уткнулась лицом в подушку, чтобы заглушить приступ кашля.

Когда Степанида откашлялась, озадаченный Пастухов спросил:

— Так ты хочешь передать Елене это платье, чтобы она не мерзла?

— Угадали… — подтвердила женщина и снова вцепилась в подушку, будто выкашливая в нее свою душу.

Пантелеймон Сидорович был растроган до слез благородным намерением своей пациентки. Он хорошо изучил нравы уличных девушек и считал, что они имеют куда более четкие понятия о чести и морали, чем многие так называемые порядочные женщины. Однако, прислушавшись к тому, что бормотала отдышавшаяся Стешка, он понял, что та собирается подарить графине нечто большее, чем теплую одежду.

— Через два дня я должна выйти на свободу. Мы обменяемся одеждой… — шептала Степанида.

Шокированный доктор прижал палец к губам.

— Ты разве не понимаешь, что это преступление?! — воскликнул он, не дав ей договорить, и с опаской огляделся по сторонам.

По счастью, больных в лазарете было немного. Койку Степаниды доктор приказал задвинуть в самый дальний угол и не велел никому подходить к ней, чтобы не заразиться. Однако Елена часто нарушала его запрет, то подавая больной воду, то просто присаживаясь поговорить. «Вы совсем как дитя малое! — отчитывал ее Пастухов. — Неужели не понимаете, что сами можете заболеть чахоткой и ребеночка заразить?» «Чему быть, того не миновать», — фаталистически отвечала графиня. Вот и сейчас доктор вдруг обнаружил, что Елена стоит у него за спиной. Она подошла совершенно бесшумно.

— А разве не преступление держать полгода в тюрьме беременную женщину, не предъявив ей даже никакого обвинения? — страстно воскликнула Стеша.

— Да ты подумай только, каковы могут быть последствия твоей авантюры! — пытался вразумить ее Пастухов.

— Последствия? — пренебрежительно усмехнулась та.

— Ты не понимаешь, Стешенька, — вмешалась вдруг доселе молчавшая Елена, — если твой план удастся, то Пантелеймона Сидоровича выгонят в отставку и, что хуже, лишат пенсии.

— Не обо мне сейчас речь! — замахал руками тюремный врач. — Твой план губителен для вас самих! Ведь Елену узнает надзиратель, а не он, так сам Розенгейм, который лично осматривает всех, выходящих на свободу. Все тотчас откроется. Графиня не успеет сделать и шага за ворота тюрьмы, как снова окажется здесь. Ее будут содержать более сурово, как пытавшуюся бежать. Осудят и тебя…

— Мне уже терять нечего! — тихо засмеялась Стешка. — Я пришла сюда, чтобы помереть.

Она снова закашлялась. Пастухов тяжело вздохнул, а графиня отвернулась, чтобы не показывать никому своих слез. В последние дни она сделалась ужасно слезливой, так что даже сердилась на себя, но ничего не могла с этим поделать. Иногда она закрывала глаза и видела себя и несчастную Стешу на водах в Теплице или Карлсбаде, куда в детстве ездила с отцом. Они обе в прекрасных платьях, у них много денег, к их услугам лучшие европейские доктора. Нужда, несчастья, болезни — все это дурной сон, который они предпочитают не вспоминать.

— Я все обдумала, и риска тут немного, — продолжала спорить с доктором Степанида. — Никогда еще не бывало, чтобы надзиратель выводил арестантов после отсидки. Он не может покинуть пост. Всякий раз за отсидевшими в камеру приходил кто-то другой, из конторы. Тюремщик, который придет за мной, не будет знать Елену в лицо.

— Зато тебя он может узнать, умница! — строптиво воскликнул доктор. — Ты ведь к нам попадаешь раз в полгода, как на курорт!

— Да разве они всех запоминают! — возразила она.

— Ты слишком красивая, Стеша, тебя трудно не запомнить, — снова вмешалась в их спор Елена. — И мы с тобой вовсе не похожи!

— Вот поэтому я и прихватила с собой замечательный чепец! — И она извлекла из-под койки нечто пышное, изрядно потрепанное, украшенное грязными кружевными рюшами. — В этом чепце я бы мать родную не узнала!

— В самом деле, — сощурился доктор, но тут же опомнился: — И все же Розенгейма чепцом не обманешь.

— А вот Розенгейма вам придется чем-то отвлечь, — парировала Степанида. — Он не должен выходить из своего кабинета какие-то пять-десять минут, только и всего!

Пантелеймон Сидорович повернулся к Елене:

— У меня голова кругом… Вы что же, действительно готовы рискнуть?

— Я не вижу другого выхода, — неожиданно для себя самой ответила графиня. — Если судьба предоставляет мне такой шанс, нельзя им пренебречь…

В тот вечер тюремный врач с особенным чувством вошел в свою служебную квартиру, занимаемую им рядом с острогом. То были всего лишь две маленькие комнаты, обставленные старой, дешевой мебелью. Когда-то они с женой-покойницей мечтали сменить их на тихий, уютный деревенский домик, с яблонькой под окном. Выйдя в отставку после долгих лет беспорочной службы, Пантелеймон Сидорович мечтал делить свои досуги между чтением сентиментальных романов и огородничеством. Но сперва он утратил свою верную подругу, а теперь приходилось проститься и с давней мечтой. Идиллии, как бы скромна она ни была, не суждено сбыться. Организовав побег Мещерской, он, вернее всего, не сможет вернуться даже в эти невзрачные, но все же прочно обжитые комнатки. Последует бесславная отставка, лишение пенсиона и нищета, нищета…

Терзаясь дурными предчувствиями, доктор отпер дверь чулана и, обрывая паутину, ругая последними словами паучье племя, отыскал заплесневевшую коробку с шахматами. Добрую половину ночи он играл сам с собой, вспоминая правила и стараясь не думать о своем будущем.

В означенный день, рано утром, Стеша с Еленой обменялись платьями и стали дожидаться тюремщика. Степанида выглядела поздоровевшей. На ее щеках играл румянец, она почти не кашляла, начала самостоятельно вставать и даже прохаживаться по палате. Елена, радуясь за подругу, шутливо говорила:

— Вот увидишь, болезнь пройдет, проживешь до глубокой старости! Будешь потом себя корить, что зазря отсидела в тюрьме.

— Если у тебя родится здоровый ребенок, значит, уже не зазря, — остановилась Стешка. На ее глазах вдруг показались слезы: — Ты только береги дитя, слышишь?! Ухаживай за ним, ласкай, не доверяй чужим людям!

Доктор Пастухов, который перевидал на своем веку сотни чахоточных больных, прекрасно знал, что мнимое выздоровление, чудесная эйфория у них наступает перед самой смертью. Он не обольщался насчет Стешки и, когда видел ее снующей по палате, всякий раз строго приказывал ей немедленно ложиться в постель.

Перед самым приходом тюремщика девушки обнялись и расцеловались. Степанида сама надела на голову графине нелепый чепец, расправила оборки, и, несколько раз перекрестив подругу, сказала: «С Богом!»

Пантелеймон Сидорович в это же самое время заглянул в кабинет начальника тюрьмы и, увидев Розенгейма за его привычным занятием, неожиданно сказал:

— А вы знаете, играть в шахматы в одиночку ничуть не лучше, чем пить одному! Меланхолию наводит! Как доктор не одобряю! Хоть бы раз вы меня в партнеры взяли!

Леонтий Генрихович поморщился, осмотрел доктора с ног до головы, будто пытаясь точно высчитать его рост, и недоверчиво спросил:

— Вы разве умеете играть?

— Еще как! — похвастался трепещущий доктор. — Давно у меня руки чесались вас обставить!..

— Степанида Грачева, — прогремел тюремщик из-за железной двери, — готовьсь на выход!

Елена посмотрела на Стешу, ища поддержки. Та прикрыла веки, как бы говоря: «Ступай!» Графиня поднялась со стула и пошла к двери, слегка шатаясь от волнения. Конторский чиновник не обратил на это обстоятельство никакого внимания, впрочем, как и на саму девушку. Он, не глядя, выдал ей проходное свидетельство и велел своевременно отметиться в управе. Потом повел ее во двор-колодец, где топтались уже несколько мужчин, ожидавших выхода на свободу.

Когда конторский чиновник заглянул в кабинет начальника тюрьмы, белый король Пантелеймона Сидоровича как раз получил шах.

— Да вы и впрямь мастер! — с деланым неудовольствием произнес доктор. Бедняге за всю жизнь не приходилось столько лгать и притворяться, как в этот день. Пастухов не знал, на каком он свете, но мужественно играл свою роль.

— Господин начальник, — обратился к Розенгейму конторский чиновник, — уходящие арестанты построены. Будете смотр делать?

Леонтий Генрихович бегло взглянул в окно. Он любил произносить напутственные, назидательные речи и не собирался лишать себя этого удовольствия и сегодня. Но в это время Пастухов защитил своего короля ферзем, опрометчиво жертвуя противнику столь важную фигуру. Переведя взгляд на шахматную доску, Розенгейм возбужденно махнул рукой и приказал чиновнику: — Выпускай так!

Глава пятнадцатая

Роженица находит приют, лавочница — заработок, князь — любовницу, а доктор — отставку

Выйдя за ворота острога, Елена долгое время шла не оглядываясь и не пытаясь запомнить дорогу. Места ей были незнакомы, и она не знала, где искать пристанища. Они со Стешей были настолько поглощены деталями самого побега, что выпустили из виду его финальную часть. Где она будет рожать? Как устроится с малышом на руках, не имея ни гроша в кармане? Можно, конечно, отбросить гордость и разыскать Евгения. Он написал ей столько писем — теплых, проникновенных, полных любви. Но она скорее умрет, чем попросит его о помощи. Можно было бы обратиться к отцу ребенка, но воспоминание о потешной свадьбе в Савельевке было так оскорбительно, что графиня запрещала себе об этом думать.

День ее освобождения выдался светлым и солнечным. Вода уже ушла с улиц и проспектов Васильевского острова и только огромные лужи еще напоминали о вчерашнем наводнении. Повсюду открывались магазины и лавки. Хозяева вместе с приказчиками вычерпывали ведрами и ковшами остатки воды, выплескивая их на мостовую. Служанки вытаскивали на солнышко размокшие стулья и кресла, расстилали на них отсыревшие перины и раскладывали подушки, треща между собой, как сороки, обнаружившие на свалке кучу хлама.

— Это что! — рассуждал старый господин в засаленном серо-буром цилиндре, сидя на мокрой скамье и водя тростью по луже, словно пытаясь что-то из нее выловить. — Это разве наводнение? Баловство одно, и только! Вот в царствование матушки Елизаветы Петровны мы поплавали так поплавали! Мы пофыркали так пофыркали, э-хе-хе… Грех-хи…

Старик разговаривал то ли с самим собой, то ли с прыгавшим вокруг лужи чахлым лягушонком. Тем не менее Елена решилась обратиться к нему:

— Подскажите, как пройти на Седьмую линию?

— Да ты, матушка, не туда идешь! — почему-то разозлился старый господин и ударил тростью по луже так, что поднял тучу брызг. — Тебе бы взять туда, — указал он влево, — и наискосок, наискосок двориками, закоулочками… Так и добежишь. А прямо не ходи! Прямо, знаешь ли, кто ходит? ОН, враг рода человеческого! То-то! — очень многозначительно предупредил старик, погрозив лягушонку пальцем.

Елена поблагодарила выжившего из ума островитянина и пошла в указанном им направлении. Она окончательно решила попросить пристанища у Зинаиды. Как-никак они были знакомы, к тому же сестра Афанасия приняла ее когда-то вполне гостеприимно.

Елена не подозревала, что за эти полгода жизнь лавочницы Толмачевой коренным образом переменилась.

Табачная лавка была разорена «немецким бойкотом», так что в конце концов пришлось продать ее вместе с товаром за полцены. Однако продажа не покрыла и половины долгов, а кредиторы одолевали. Тогда Зинаида выставила на торги и сам дом, но заломила такую чрезмерную цену, что охотники быстро разбежались. В то время как все на острове считали ее пропащей и гадали, когда она пойдет по миру, энергичная молодая вдовушка не унывала. Сбережения в виде серебряных монет, доставшиеся ей от покойного Евсевия, пошли на покупку деревянного дома с флигелем в трущобах Гавани. Хватило также на маленькую лавчонку в порту и даже осталось кое-что на закупку недорогого товара. В лавчонку была незамедлительно посажена Хавронья. Девка с утра до ночи предлагала вниманию покупателей кислый квас, дешевые пыльные конфекты и прочие немудреные товары. Лавка приносила сущие гроши и служила скорее для отвода глаз. Основная торговля еще предстояла, и главную роль в ней должна была сыграть пригретая Зинаидой сиротка Маша.

— Ты видишь, я бьюсь как рыба об лед, чтобы выжить, — жаловалась ей лавочница, — и ты должна мне помочь.

— Я все для вас сделаю, тетя Зина!

Девочка смотрела так доверчиво, что у Толмачевой внезапно начинался приступ кашля. Она зажимала рот платком, краснела, отворачивалась, и в очередной раз откладывала деловой разговор.

— Ты ведь знаешь, что меня отдали в четырнадцать лет за старого ирода, который измывался надо мной, как хотел? — говорила она в другой раз, кружа вокруг да около.

— Знаю, тетя Зина, — сочувственно вздыхала девочка.

— Как я страдала, Машенька, как страдала! — Торговка ласкала сиротку, обнимала и целовала ее. В глазах у Зинаиды стояли слезы. — Даю тебе честное слово, ты никогда не будешь так страдать! Я никому не позволю измываться над тобой!

Наконец она открыла свои карты окончательно.

— Позволь мне привести в гости одного господина, который очень хочет подружиться с тобой! Он будет ласков и обходителен, обещаю! И уж конечно, он не такой старый и противный, как мой Евсевий…

Девочку сотрясала мелкая дрожь. Она давно уже поняла, куда клонит «тетя Зина», и не спала несколько ночей, думая о своем будущем. Выбор у Маши был невелик. Можно уйти от лавочницы на улицу, но тогда ее все равно ждет панель. Здесь, под защитой лавочницы, под знакомым кровом, будет… лучше, как ни ужасно это «лучше». С детства, живя среди нищеты, девочка усвоила ее жестокие уроки. Маша знала, что женщина может либо выйти замуж, либо наняться в прислуги, либо торговать собой. Для замужества она была слишком молода и бедна, для службы — болезненна и слаба. Оставалась проституция.

— Приводите… — прошептала она.

На следующий же день к ним пришел незнакомый господин весьма приятной наружности, с окладистой черной бородой, лет сорока, назвавшийся солидным именем Ферапонт. Он вручил Маше кулечек со сладостями, потом, посадив девочку к себе на колени, долго расспрашивал ее о семье и о том, каким образом она лишилась родителей. Удовлетворив свое любопытство, Ферапонт повел девочку во флигель, который Зинаида успела к тому времени со вкусом обставить. Вернулся он через час, вспотевший, взлохмаченный, с длинной царапиной под глазом. Вид у него был отсутствующий. Ни слова не говоря, Ферапонт отсчитал лавочнице десять рублей серебром, как договаривались. В последующие визиты он обходился уже без царапин и платил по рублю, а если оставался с Машенькой на ночь, тогда Зинаида брала трешницу. Приходил он почти каждый день, и Маша безмолвно шла с ним во флигель.

Вскоре явились и другие любители юных весталок. Появились и новые девочки, такие же круглые сироты, как Маша. Зинаида подбирала их на улице, кормила, отмывала, одевала в шелка и бархат, как принцесс. Девочки в ней души не чаяли, некоторые даже называли ее «мамой». Они быстро привыкали к сытой, чистой жизни и уже ни за что не желали покидать этот теплый, уютный дом. Лавочница действовала всегда уговорами и лаской, и почти все в конце концов добровольно соглашались на свидания с мужчинами. Однако нашлись две девочки, которых она не смогла уговорить. Зинаида не стала учинять скандала по этому поводу и даже не вышвырнула упрямиц обратно на улицу. Она придумала тонкий педагогический ход — превратила их в служанок, затерла в черную работу, держала впроголодь, одевала в лохмотья, не скупилась на тычки и затрещины. Прочие девочки, откормленные, праздные и нарядные, имели теперь перед глазами живой пример того, к чему приводит глупость и непослушание. Боясь скатиться в эту пропасть, они еще больше старались угодить хозяйке. Среди них нашлись даже две рано созревшие прелестницы, которые получали удовольствие от свиданий с кавалерами и приносили Зинаиде немалый доход. Их она берегла и лелеяла как родных дочерей.

Клиентов Зинаида отбирала с предельной осторожностью. Все они были людьми солидными и состоятельными, чиновниками, купцами и мещанами с первых линий Васильевского острова. Она приметила их давно, еще будучи девчонкой и женой Евсевия. Они тогда не давали прохода юной Зине, однако получали от нее решительный отпор. Сластолюбивые толстосумы обещали хранить все в строжайшей тайне, понимая, что совершают преступление и рискуют своей репутацией. Все они были женаты и имели детей, потому боялись огласки чуть не больше самой Зинаиды.

Восемь девочек в возрасте от двенадцати до четырнадцати лет в первый же месяц принесли ей доход в тысячу рублей. Такое не снилось лавочнице даже в самых радужных снах. «Если бы можно было не таиться и не скрывать истинного заработка, я бы уже вышла в купчихи!» — тешила она свое тщеславие.

Зинаида опасалась обнаружить свой доход, чтобы не вызвать подозрений. Даже с кредиторами она расплачивалась постепенно, хотя могла бы уже вовсе от них избавиться. Не спешила и сбавлять цену на дом на Седьмой линии. Каждый день наведывалась туда, хотя охотников купить его не прибавлялось. Была причина, ежедневно гнавшая ее из Гавани на Васильевский… Дело в том, что князь Головин уже два месяца не объявлялся и не подавал о себе никакой весточки. Его внезапное исчезновение заставило Зинаиду страдать. Она давно уже поняла, что влюблена, и ругала себя за это последними словами. «Ну что хорошего ты нашла в этом аристократе, с его нафабренными усами и завитыми бакенбардами?» — спрашивала она себя, но ничего не могла с собой поделать. Эти усы и бакенбарды снились ей, и чем дольше князь отсутствовал, тем сильнее разгоралась ее страсть.

Вот и сегодня, встав спозаранку, Зинаида первым делом отправилась на Седьмую линию. Войдя в табачную лавку, она мельком поинтересовалась у ее нового хозяина, не спрашивал ли ее кто-нибудь? Тот ответил отрицательно и добавил, что помнит уговор — если князь Головин объявится, он тотчас пошлет к ней мальчишку с запиской. Украдкой вздохнув, женщина поднялась в комнаты над лавкой. Зинаида просидела в столовой час или два, вспоминая задушевные чаепития с князем, его улыбки, жесты, слова, растравляя себе душу и горько сетуя на судьбу, сделавшую ее и князя столь разными по положению, что о любви между ними и думать невозможно. Она уже собралась было уходить, как вдруг на лестнице раздались чьи-то медленные шаги. Зинаида замерла, насторожившись. «Он?!» Дверь со скрипом отворилась, и она вздрогнула при виде незнакомой женщины в поношенном широком платье и кружевном чепце, скрывавшем почти все лицо и шею.

— Кто вы? Что вам здесь нужно? — воскликнула разочарованная Зинаида.

— Не мудрено, что ты меня не узнала в этом чепце! — с улыбкой сказала Елена, развязывая и снимая головной убор.

— Графиня? — широко раскрыла глаза лавочница. — Но как вы… как ты… — Она решила больше не церемониться с ней.

— Отпустили, — солгала Елена, тем самым сразу отметая лишние расспросы.

— И ты, конечно, решила вернуться ко мне? — недружелюбно осведомилась Зинаида.

— У меня ведь никого нет в Петербурге, кроме тебя, — развела руками Елена. — Впрочем, в Москве теперь тоже, — подумав, грустно добавила она.

Лавочница окинула ее долгим, изучающим взглядом. Ее обмануло широкое бархатное платье графини, удачно скрывавшее беременность. Зинаида ничего не заподозрила и со свойственной ей практичностью прикидывала, подойдет ли юная графиня для ее нового предприятия? Лет ей многовато — семнадцать, но у нее хрупкое телосложение, тонкая кость, неразвитая грудь, кроткий взгляд… Она еще вполне сойдет за девочку. А то, что из острога Елена вернулась такая бледная, изможденная — не страшно. Другие девочки попадали к ней немногим краше, но быстро отъедались. Зато утонченные манеры юной графини, ее врожденный аристократизм могут привлечь многих мужчин, падких до запретных удовольствий.

— Я переехала в Гавань, — сообщила лавочница, посылая гостье одну из самых своих любезных улыбок. — Здешняя лавка уже продана, а дом еще продается.

— Отчего ты решила там поселиться? — удивилась Елена, вспомнив нищие припортовые улочки.

— А чем это место хуже другого? Живется там куда веселее! — заливисто засмеялась вдруг Зинаида. Этот ее смех графиня не любила и, слыша его, всякий раз поеживалась, словно кто-то водил железом по стеклу.

Дорога оказалась весьма утомительной для беременной женщины, притом просидевшей полгода в остроге. Скудная пища и смрадный тюремный воздух подточили здоровье Елены. То, чего она ждала лишь через месяц, началось, стоило ей переступить порог нового дома Зинаиды. Графиня ахнула и присела, почувствовав сильную давящую боль в области поясницы. Ей показалось, что кто-то огромный схватил ее, как куклу, и крепко сжал в кулаке — пока на несколько мгновений, будто балуясь. Боль тут же исчезла, но она боялась шевельнуться.

— Что с тобой? — подхватила ее за локоть лавочница.

— Кажется, схватки начались… — с трудом выдавила графиня.

— Какие схватки?! — отскочив, взвизгнула Зинаида.

— Я должна скоро родить… Помоги мне… Лечь где-нибудь…

— Ты в своем уме? — окончательно растерялась Зинаида. — Ты что, забеременела в остроге?!

— Когда мы приехали к тебе с Афанасием, я уже была беременна, только сама этого не знала. Помнишь мою странную болезнь?

Зинаида вцепилась руками в волосы и мысленно призвала на голову своей гостьи всех чертей. Впрочем, слегка придя в себя, она отвела Елене отдельную комнатку и даже сама уложила ее в постель.

— Ребенок-то Афанасия? — напрямик спросила лавочница.

Елена покачала головой.

— Значит, того молодого графа, который разыскивал тебя?

— Увы, нет, — прошептала графиня.

— Так чей же он?!

Елена оставила без ответа этот вполне закономерный вопрос. Она отвернулась к стене, пережидая очередную схватку. Ее тело выгнулось дугой, лицо покраснело. Она укусила подушку, чтобы не закричать. Эта схватка была дольше предыдущей и куда сильнее.

— Я позову доктора, — запаниковала Зинаида, никогда прежде не видавшая рожениц.

— Не надо! — еле слышно попросила Елена. Она понимала, что Розенгейм уже наверняка обнаружил подмену и забил тревогу. Полиция сейчас разыскивает женщину на сносях, все доктора и бабки-повитухи поставлены ею в известность.

— Тогда, может, приведу знахарку? — не отставала Зинаида. — Здесь есть одна, на все руки, соседи рассказали. Федорою зовут…

— Нет! — взмолилась графиня. Она содрогалась при мысли о том, что преступные руки, кромсавшие младенцев во чреве матерей, будут касаться ее ребенка.

— Да кого же тебе еще надо?.. — нервничала растерянная лавочница.

— Сама рожу, — заверила ее Елена.

Вскоре схватки прекратились, и она, измученная больше волнением, чем болью, уснула. Это произошло очень кстати, потому что к Зинаиде прибежал мальчишка из табачной лавки, с запиской от хозяина, в которой говорилось, что князь Головин заезжал в лавку сразу после ее ухода. Ему необходимо срочно увидеть Зинаиду, и он снова приедет в восемь часов вечера.

На часах было уже семь. Женщина бросилась сломя голову переодеваться в более нарядное платье, потом сама побежала на улицу ловить извозчика, забыв, что может выслать для этого какую-нибудь девчонку. Зинаида совсем забыла о Елене и о том, что с минуты на минуту должны явиться первые клиенты. В этот миг она сама превратилась в девчонку, наивную и бестолковую, ничего не желающую знать, кроме любви.

Князь поджидал ее, расхаживая взад-вперед у дверей лавки. Ни слова не говоря, она схватила его за рукав и повела наверх.

— Я должен вам признаться… — начал было он, но Зинаида шепотом приказала:

— Молчите!

Она провела гостя прямо в свою спальню, и там, не мешкая, сама впилась в его губы долгим, страстным поцелуем.

Они раздевались торопливо, в жутковатом молчании, поедая друг друга глазами, скидывая вещи куда ни попадя. Кровать, на которой Зинаида прежде терпела пытки престарелого супруга, а потом коротала свое холодное вдовство, впервые превратилась в ложе любви. Князь Павел страстно целовал родинку под глазом в виде слезы, которая так часто мерещилась ему в мечтах, и шептал слова, на которые так щедры влюбленные. Зинаида отвечала на его ласки с пылом впервые полюбившей женщины, которой приходилось немало страдать.

— Ну почему, почему ты так долго не приезжал? — спрашивала она, стискивая любовника в объятьях.

— Я и хотел рассказать об этом, мой ангел, но ты так мило поторопилась…

Князь перебрался в кресло, на римский манер закутавшись в простыню, и взял из коробки, которую лавочница специально держала для него, дорогую американскую сигару. Закурив, он с минуту молчал, старательно настраиваясь на серьезный лад. Наконец отложил сигару на край пепельницы, прикрыл ладонью глаза и скорбно произнес:

— Вчера скончалась моя дочь. Она не прожила и пяти часов, бедняжка…

Два месяца назад, когда княгиня Ольга слегла с жестокой простудой, доктора забили тревогу. Тогда же князь твердо решил, что не отойдет от постели супруги и выбросит из головы прелестную табачницу. Он сдержал слово, данное самому себе, только наполовину. Забыть Зинаиду князь не мог и думал о ней каждую ночь, дежуря у постели больной жены.

Княгиня хворала две недели и наконец поправилась, но теперь ее терзала тревога за ребенка. «Я чувствую, как ему там плохо, — твердила она. — Прежде он так мило меня щекотал, будто баловался, а теперь задыхается, колотит меня ногами, рвется наружу!» «Дети всегда так, — уверял ее Павел, — все поголовно толкаются! Это вовсе не означает, что все они непременно задыхаются!»

Когда пришло время рожать, болезнь, как нарочно, возвратилась. Доктора только разводили руками. Роды длились почти двое суток, Ольга время от времени теряла сознание и металась в бреду. Девочка, появившаяся на свет, была очень маленькая, будто недоношенная. Она натужно, мучительно кашляла, голосок у нее прорезался слабый, как у котенка-заморыша. Через пять часов бедное дитя скончалось. Причина смерти была очевидна для медиков. «Девочка заболела еще во чреве матери», — сказал один из докторов. «По этой причине легкие у нее пострадали и не успели должным образом развиться», — добавил другой.

— Лучше уж ей было вовсе не появляться на свет, чем родиться и умереть в таких муках! — рассуждал князь Павел, снова взявшись за сигару.

— А что же княгиня? — поинтересовалась Зинаида, усаживаясь на постели и переплетая растрепавшуюся косу. — Как она пережила смерть ребенка?

— Она до сих пор ничего не знает! Лежит в горячке, но доктора надеются на выздоровление. Что я ей скажу?! Что?! — В князе вдруг что-то надломилось. Он скорчился в кресле и зарыдал.

Зинаида вскочила, обхватила его голову руками и стала горячо целовать, приговаривая:

— Милый, не надо так убиваться… Нужно что-то придумать…

— Я не представляю, что будет с Ольгой, когда она узнает… Ее жизнь превратится в ад!

— Да ты купи ей ребеночка, — запросто предложила лавочница.

— То есть как? — Он вырвался из объятий любовницы и посмотрел на нее как на сумасшедшую.

— Мало ли на свете бесприютных сирот! Воспитательные дома, говорят, переполнены детьми.

— Ольга не захочет принять ребенка бог знает от кого! — высокомерно заявил князь.

— А ты обмани ее!

— Как?

— Неужто тебя всему надо учить? — усмехнулась она. — Подсунь ей другого ребеночка и скажи, что он ваш. Поверит!

— А как же слуги, доктора… все вокруг знают… — бормотал растерявшийся князь.

— Вот, тоже мне, незадача! — воскликнула женщина. — Рассчитай слуг, не пускай на порог этих докторов! Ты ведь богат, влиятелен, все в твоей власти.

— Но это покажется Ольге подозрительным, — кусал губы Головин.

— За материнскими радостями она ничего не заметит! — уверяла Зинаида.

Князь Павел задумался, а лавочница, все больше воодушевляясь, продолжала:

— Я прямо завтра схожу в воспитательный дом и принесу тебе ребеночка двух-трех дней отроду. Туда каждый день подкидышей привозят. Вот только заплатить там придется — и за ребеночка, и за молчание, чтобы все концы в воду. Сколько дашь?

— Тысячи рублей не пожалею! — с жаром выпалил князь. Идея лавочницы уже полностью завладела его умом, вообще легко поддающимся чужим влияниям.

У Зинаиды потемнело в глазах. Князь, походя, назвал сумму ее месячного дохода от торговли юными прелестницами. «Какие же еще бывают на свете заработки?! — воскликнула она про себя. — Как я раньше мимо них проходила, возясь со стертыми грошами, с грязными копейками?! Слепая, что ли, была, глухая или просто дура?!» Едва сдерживая нервный смех, Зинаида решительно сказала:

— Хорошо! Завтра же подыщу тебе младенца. Теперь ступай к жене, она ведь больна! — Лавочница превратилась вдруг в саму добродетель.

— Да, да, конечно, — спохватился Головин и принялся одеваться.

— Как ты вообще решился приехать ко мне? — Зинаида в мгновение ока натянула платье и остановилась у полуслепого зеркала, скалывая прическу шпильками.

— Признаться, я сегодня выехал из дома только из-за Евгения, хотя о тебе, душа моя, думал все время! — застегивая жилет, ответил князь. — Представь, он вчера не вернулся и до сих пор не подал о себе вестей. Я разослал слуг ко всем знакомым, и сам решил объехать, кого успею. Пока и следа его не нашел. Не утонул же он, в самом деле? Наводнение-то было пустяшным…

Елена проспала не больше часа, но сон освежил ее. Когда возобновились схватки, она встретила их уже без паники. Правда, ей не удавалось сдерживать стоны и крики. На шум в комнату заглянули девочки, и Маша, узнав графиню, бросилась к ее постели.

— Что с вами, Елена Денисовна? — с ужасом воскликнула она.

— Рожаю, Машенька, — просто ответила та и погладила девочку по шелковистым волосам.

— Рожаете?! — изумилась Маша. — А почему вы тут лежите одна?!

— Ну, ничего страшного, — превозмогая боль, улыбнулась Елена. — Как-нибудь справлюсь. Богородица поможет!

— Машка! — шепотом позвали девочку из-за приоткрытой двери. — Ферапонт прошел во флигель…

— Я сейчас, Елена Денисовна! — крикнула Маша, выбегая из комнаты. — Я на минуточку!

Этим вечером она впервые отказала Ферапонту. Сославшись на отсутствие хозяйки, девочка прогнала его, солгав, что не должна никого принимать в отсутствие Зинаиды. Взяв с нее пример, и остальные девочки в этот вечер отказали своим кавалерам. Избавившись от противной повинности, они снова превратились в детей, расшалились и развеселились и прыгали по всему дому, кружа друг дружку в танце. Одна Маша не принимала участия в общем веселье. Она вернулась к Елене и ухаживала за ней весь вечер.

— Как это, наверное, ужасно — рожать? — шептала она, видя, как та бьется во время очередной схватки.

— Ужасно было бы рожать в тюрьме, Машенька, в сырости, в холоде, среди надзирателей, — отвечала графиня, корчась от боли. — А здесь на теплой, мягкой перине — что за мука? Одно удовольствие.

Она говорила так рассудительно, словно была старше Машеньки лет на пятнадцать, а не на три года. За последнее время на ее долю выпало столько невзгод, что Елена чувствовала себя постаревшей.

Вскоре, закрыв лавку, вернулась Хавронья. Услышав в дотоле пустовавшей комнатке крики и стоны, она недоуменно спросила девочек:

— Эт чё там?

— У нас роженица, — весело ответили ей расшалившиеся девчонки.

Узнав Елену, служанка всплеснула огромными красными руками и воскликнула:

— Сейчас я те, родимая, подсоблю!

Графиня не могла припомнить случая, чтобы Хавронья с ней заговорила. Просьбы и приказы та всегда исполняла молча. Она и не ждала никакой помощи от этой здоровенной чудаковатой девки, которая по любому пустяку падала в обморок. Однако сейчас та вовсе не выглядела оробевшей.

— У нас в деревне, ежели коровка у кого-нибудь тяжело телилась, завсегда звали мово батюшку, а он брал с собой меня. Я телят принимать мастерица! — похвасталась Хавронья, моя руки в тазу.

— Так ведь то телят, — засомневалась Елена.

— Да это все едино, телят, ребят ли! — философски заявила прямодушная служанка. — Корова ты или графиня, все одно — баба.

Это в высшей степени смелое открытие, уравнивающее коров с графинями, насмешило Елену до слез. Во время приступа смеха у нее отошли воды.

Той же ночью в тюремном лазарете умирала Степанида Грачева, уличная девка двадцати двух лет отроду. Никто бы не поверил, что она еще так молода, поскольку выглядела Стеша намного старше своих лет. Доктор Пастухов не ушел со службы домой и не отходил от больной, понимая, что наблюдает последние часы ее жизни. У Стешки хлынула кровь горлом, и он вызвал к ней тюремного священника. Исповедовавшись и причастившись, она долго лежала молча, а потом начала задавать доктору вопросы, сильно ее тревожившие.

— Увижу ли я своего мальчика, Пантелеймон Сидорович? — прохрипела Степанида. — Ведь он стал ангелом, а значит, обитает в раю. Меня, падшую женщину, туда не пустят!

— Почему ты так считаешь, глупенькая? А Мария Магдалина, где же, по-твоему, находится? В аду? — Старик смотрел на умирающую с жалостью, но старался не выказывать своих чувств.

— Так то Мария Магдалина, — возражала Стеша, — Христос ее знал. А кто я, кто знает меня? Ох, вспоминать тошно…

— На небесах все известно, милая, кто ты, откуда и как жила. И твой сыночек ненаглядный, твой Никитушка за тебя сейчас ходатайствует перед Господом.

— Да ведь он совсем кроха был, — улыбнулась Стеша, не вполне поверив доктору. — Не может он еще говорить…

— Ангелы всё могут, — возражал Пастухов.

Степанида как будто успокоилась. Больше она не спрашивала ни о чем и сомкнула веки, словно готовясь ко сну.

Доктор считал большой удачей, что вездесущий Розенгейм ни разу за день не заглянул в лазарет. Однако священник, приходивший причащать Стешу, наверняка о чем-то догадался. Не зря он рыскал взглядом по койкам, будто искал кого-то. Елену он недавно исповедовал и Стешку знал хорошо, были ему известны и сроки их заключения. Поп явно заинтересовался, куда подевалась дворяночка, которой вот-вот рожать. Один вопрос завтра утром начальнику тюрьмы, и начнется катавасия! От грустных мыслей Пастухова отвлекли странные звуки. Это Стеша, не открывая глаз, напевала колыбельную. Потом она заговорила тихим, ласковым голосом:

— Скоро будем вместе, мальчик мой, рыбка моя ненаглядная! Ну не плачь, не надо, ведь я уже иду к тебе. Слышишь, мама близко… Не удержит меня теперь никто, ничего мне тут не жаль оставить… Иду, иду…

По щекам ее покатились слезы, на губах засветилась улыбка. Женщина дышала учащенно, со зловещим свистом, вылетавшим из груди, как из флейты. Внезапно эта музыка стихла. Пастухов медленно перекрестился.

Чуть свет, как он и предполагал, в лазарет прибежал Розенгейм в сопровождении священника. Они застали доктора рядом с койкой, на которой лежала, окоченело вытянувшись, Стешка Грачева, известная проститутка. Руки умершей были скрещены на груди. Доктор поправлял горевшую в изголовье тонкую свечку.

— Что это значит?! — заорал не своим голосом начальник тюрьмы.

— В лазарете покойница, Леонтий Генрихович, — спокойно отвечал Пастухов, — готовьте гроб.

— Я спрашиваю, что это значит?! Почему Грачева здесь? Она должна была вчера освободиться…

— Она и освободилась, — грустно улыбнулся Пантелеймон Сидорович.

— Ты издеваешься надо мной, старый осел?! — Розенгейм схватил доктора за лацканы сюртука и легко поднял со стула. — В Сибирь захотел?! Думаешь, я не понял, кого ты выпустил вместо Грачевой? Под суд пойдешь как соучастник побега!

Пастухов резким движением высвободился из рук Розенгейма, и его старенький сюртук затрещал по швам, словно протестуя против насилия.

— Огласка этого дела не в ваших интересах, — с достоинством сказал он. — Карьере тотчас придет конец. Ведь вам еще придется доказывать, что вы ничего об этом не знали!

— Подвел ты меня под монастырь, старый хрыч! — в отчаянии застонал начальник тюрьмы.

— Напротив, все складывается не так уж плохо, — успокаивал его доктор. — Главное, не поднимайте шума! Похороните эту несчастную девушку как Елену Мещерскую, и вы избежите очень многих неприятностей. Побег же останется нашей тайной, о которой никто никогда не узнает.

— Что ты мне предлагаешь, преступный ты человек? — возмутился Розенгейм. Впрочем, он уже не кричал. Уверенный тон Пастухова подействовал на него магическим образом. Кроткий доктор неожиданно приобрел над ним власть, тем большую, что сам он не мог придумать, как выпутаться из этой скандальной ситуации.

— Советник по особым делам Челноков будет вам вечно обязан, — лукаво перечислял выгоды старик, — ведь делу все-таки дали ход, как он ни препятствовал тому. Теперь же оно естественным образом закрыто. Молодой граф Шувалов, бывший жених Мещерской, перестанет докучать вам визитами. Князь Белозерский, дядя «умершей», будет на седьмом небе от счастья и также оставит вас в покое…

— А что мне делать со следователем, с этим Савельевым? — вспомнил о грубом полицмейстере начальник тюрьмы. — Он-то не так легко поверит этой басне…

— Бросьте! — махнул рукой Пастухов. — Женщина умерла в тюрьме от родов, только-то!

— Он будет носом землю рыть, — вздохнул Розенгейм, — еще, пожалуй, заставит раскопать могилу.

— Ну, тогда пошлите его ко мне, — загадочно улыбнулся доктор, — я с ним как-нибудь разберусь.

Леонтий Генрихович уже понял своим цепким, изворотливым умом, что Пастухов знает об этом деле куда больше, чем кто-либо еще. Он и прежде подозревал, что графиня была очень откровенна со стариком и доверила ему все свои тайны.

— Что же вы намерены предпринять? — спросил молчавший до сих пор священник.

Начальник тюрьмы растер лицо ладонями и с ненавистью взглянул на труп.

— Хороните Грачеву, — он кивнул на Стешу, — как Мещерскую. Что поделать, если тут таких дел нагородили. Важные лица замешаны… Если узнается хоть край правды — полетят наши головы! Я вам, батюшка, советую обо всем этом молчать.

Священник, понимающе мигнув маленькими заплывшими глазками, двинулся к двери. Розенгейм же, подойдя вплотную к доктору, прошипел:

— А вас, Пантелеймон Сидорович, я прошу нынче же подать прошение об уходе на пенсию по состоянию здоровья… Полагаю, вы легко изобретете себе болезнь, если уж научились оживлять мертвецов! А мне тут чудотворцы не нужны!

Когда за ним закрылась дверь, старик тяжело вздохнул, поправляя простыню на покойнице. Гроза, как и обещала Стеша, прошла стороной, но никакой радости он по этому поводу не испытывал.

Из-за родов Елены все в доме пошло вверх дном. Девочки, хотя и клевали носами, не ложились, ожидая развязки. Пользуясь отсутствием Зинаиды, они расхаживали по дому, рассказывая друг дружке страшные истории о вампирах, разбойниках и привидениях. Время от времени посылали на разведку Машу, но та, возвращаясь, всякий раз качала головой: «Пока еще нет…»

Хавронья, не отходившая от роженицы ни на шаг, оказывала Елене множество мелких услуг, но не в силах была облегчить ее страданий. Бедняжка так металась и корчилась в схватках, которые шли теперь почти непрерывно, что ее прекрасные волосы сбились в колтуны. Служанка, следуя древней деревенской традиции, отстригла их ножницами почти под корень, и с приговорками закопала во дворе. Впрочем, Елене это мук не убавило. Только к пяти часам утра графиня Мещерская разродилась девочкой.

Служанка омыла вопящую малютку в теплой воде, вытерла, запеленала и приложила к материнской груди.

— Как назовете-то? — спросила она. Ее потное красное лицо светилось от умиления.

Елена приподняла тяжелые веки:

— Стешенькой назову, Степанидой…

Маленькая Стеша, прижавшись к матери, повозилась, неумело хватая грудь, а найдя искомое, успокоилась и вскоре заснула.

Зинаида вернулась домой, когда рассвело. Она сразу направилась в комнату, отведенную графине. С минуту постояла на пороге, потом вошла, тихонько, на цыпочках. Мать и дитя безмятежно спали, их не будили лучи восходящего солнца. Девочка забавно посапывала. Рядом в кресле прикорнула Хавронья. Служанка негромко храпела, время от времени что-то жалобно бормоча во сне.

Зинаида рассматривала ребенка, терзаясь смутным чувством зависти. Дитя было прелестно. С крохотного личика успела сойти краснота, оно побелело, его тонкие, правильные черты казались выточенными из прозрачного фарфора. Пухлые губки слегка причмокивали, будто продолжая сосать во сне. «Как дорогая кукла! — подумала лавочница. — Сразу видно, не мужицкое дитя!»

Она осторожно растолкала служанку и шепнула ей, что пора идти в лавку. Хавронья, измотанная прошедшей ночью, едва устояла на ногах, поднявшись. Она сладко потянулась и, посмотрев на спящую малютку, улыбнулась:

— Ну, чистый херувимчик деточка наша!

— Так это девочка? — спросила лавочница.

Служанка подтвердила это с такой гордостью, словно сама была матерью. Зинаида не узнавала сегодня свою Хавронью, забитую, тупую, вечно угрюмую. Девка светилась от счастья, в ее тусклых глазах, похожих на оловянные пуговицы, засверкало нечто осмысленное. «Вот дура! — выругалась про себя Зинаида. — Радуется, будто клад нашла! Подумаешь, одним ублюдком стало больше!»

Отправив служанку в порт, она поспешила во флигель. Девочки еще спали. По дикому беспорядку, царившему в их комнатах, и по многим признакам она поняла, что этой ночью кавалеров не было. Зинаида заперла флигель на замок и вернулась в комнату Елены.

Графиня уже проснулась и кормила ребенка.

— Рада тебя поздравить! — с приторной улыбкой произнесла Зинаида.

— Да, я так счастлива!

— Долго мучилась?

— На рассвете родила. А ты где же была всю ночь? — поинтересовалась Елена.

— Нашлись кое-какие дела, — туманно ответила лавочница. — На месте не сижу. Видела, какую ораву приходится кормить?

— Все эти девочки… Кто они такие?

— Сироты несчастные, — вздохнула Зинаида. Придав своему лицу благостное выражение, она пояснила, скромно, как человек, знающий, что он заслуживает самой высокой похвалы: — Я их здесь, в Гавани, подобрала на улице. Отмыла, откормила, пригрела…

— Господь воздаст тебе за твою доброту. — Елена поискала глазами икону, чтобы перекреститься, но вспомнила, что сестра Афанасия приняла лютеранство и образов в доме не держит.

Зинаида заметно поморщилась в ответ. Ее давно уже стали раздражать разговоры о Боге. Она не раз давала тычка Хавронье, когда та начинала жаловаться, что давно не исповедовалась, и намекала, что неплохо было бы сходить хоть в кирху, коль они теперь лютеранки. Когда же Зинаида открыла служанке, что у лютеран нет тайны исповеди, а есть публичное покаяние, Хавронья заревела белугой и начала биться головой об пол, проклиная тот день, когда «осквернилась». Лишь сейчас она осознала значение совершенного ею поступка.

Лавочница, ценившая в своей служанке именно тупую покорность, была недовольна тем, что та начала думать. Она решила отправить девку обратно в староверческую деревню, из которой Евсевий некогда привез ее в Петербург. Но стоило Зинаиде заикнуться об этом, со служанкой случился новый припадок. «Кто ж меня обратно примет, лютеранку поганую-распоганую?!» — «Да ты не говори никому — никто и не узнает!» — убеждала ее лавочница. Но и она понимала, что долго утаивать свой грех от отца с матерью, от деревенского священника, от всей общины простодушная Хавронья не сможет. А если односельчане об этом узнают, забьют ее дрекольем до смерти.

— Что же мы тут бездельничаем! — спохватилась вдруг задумавшаяся Зинаида. — Ты ведь голодная? Так я и знала, эта дура не догадалась дать тебе даже чаю! Пойду поищу что-нибудь на кухне, да, кстати, сделаю тебе отвар из листьев крапивы.

— Из крапивы? — удивилась Елена.

— А ты разве не слышала, что роженицам всегда его дают? — подняла брови лавочница. — Для прихода молока ничего лучше не придумаешь!

Молоко у Елены, по ее разумению, пришло и так. Дочка сосала жадно и, судя по блаженному выражению ее личика, оставалась довольна. Но роженица не решилась отказаться от любезной помощи Зинаиды. Когда Елена полчаса спустя поднесла к губам кружку с дымящимся отваром, ей вдруг вспомнился злополучный день — второе сентября. Она тогда сама приготовила отвар для матери и няньки Василисы. Обе крепко уснули, и это стоило им жизни. Прошел всего лишь год и месяц, а казалось, вечность… «Вы, маменька, нынче бабушка», — грустно прошептала Елена и вдохнула пар, поднимавшийся над краями кружки. Отвар пах резко, горько, и когда она сделала глоток, то убедилась, что он и на вкус неприятен.

— Пей, нечего морщиться! — бросила Зинаида, поправлявшая ей подушку. — Это ведь лекарство, его не пробуют по глоточку. Пей залпом!

Выпив все до капли, графиня почувствовала, что ее тело и голова налились сонной тяжестью. Комната медленно закружилась, теряя четкие очертания. Молодая женщина откинулась на подушки и забылась крепким сном…

Во флигеле первой проснулась Маша. Она слышала, как приходила Зинаида, но притворилась спящей. Когда девочка услышала, что дверь флигеля запирается снаружи на замок, она тотчас вскочила с постели и принялась глядеть в окно. Из ее комнатки было видно немного — двор, чисто выметенный стараниями маленьких служанок, поленницу под навесом, помойную лохань, по краю которой скакали взъерошенные воробьи… Она привыкла к этому скучному зрелищу и даже получала от его созерцания некоторое удовольствие. Но сегодня Маша, подсев к окну, увидела кое-что необычное. По двору почти бегом пронеслась хозяйка, прижимавшая к груди какой-то белый сверток. Зинаида отворила одной рукой калитку, воровато оглянувшись, будто проверяя, нет ли за ней погони. Убедившись, что двор безлюден, она вышла на улицу. Маша прилипла к стеклу и разглядела подъехавшего к воротам извозчика. Хозяйка так спешила, что не затворила за собой калитки, а это уж было событие из ряда вон! К тому же Зинаиде очень мешал увесистый сверток, который она держала у груди, укачивая, как… «Как ребенка! — догадалась вдруг Маша, до крайности встревоженная этим происшествием. — Куда это она ребеночка Елены Денисовны понесла?!»

Глава шестнадцатая,

в которой принимаются очень важные решения

Маленький горбатый человечек стучался поздним вечером в ворота особняка князя Белозерского. Этот юноша-карлик со старообразным, морщинистым лицом был весьма странно одет по средневековой моде. Казалось, он только что сошел с подмостков, где давали «Короля Лира» или «Ричарда Третьего». Впрочем, Шекспира в России еще вовсе не ставили, находя его вульгарно кровожадным. Карлика все принимали за бродячего циркача-акробата, кем он и являлся в действительности.

— Чего надо? — спросил удивительного гостя неприветливый привратник.

— У меня письмо к госпоже Евлампии Кирсановой, — сказал с едва заметным акцентом карлик.

— Тоже мне, госпожа! — усмехнулся слуга. — А звать тебя как?

— Иеффай, — ответил карлик, заметно смутившись.

— Ие… Мудрено что-то! — фыркнул сторож. — Ладно, давай письмо, передам.

— Нет, — на шаг отступил Иеффай, — я должен отдать его лично в руки.

— Ну тогда жди, пока кто-нибудь из дворни ее не позовет. Я из-за такой ерунды поста не покину…

Карлик ждал около часа, приплясывая на холодном октябрьском ветру. Наконец к воротам вышла сама Евлампия и, всплеснув руками, воскликнула:

— Господи, да неужели это ты, Иеффай! Пойдем скорее ко мне, напою тебя чаем.

Это был племянник Якова Цейца, директора цирка лилипутов, приезда которого вот уже два года с нетерпением ждала карлица.

За чаем Иеффай рассказал, что цирк из-за войны застрял сначала в Моравии, потом перебрался в Трансильванию, а уже оттуда — в родную Бессарабию. Почти год они сидели в своих Вендорах и не двигались с места, только весной выехали в Одессу…

Евлампия слушала с замирающим сердцем. Она знала, что как раз весной в Одессе разразилась страшная эпидемия чумы.

— Мы потеряли половину труппы, — поник головой Иеффай.

— А Яша? — вырвалось у нее. — Дядя твой жив?

Вместо ответа тот протянул письмо.

Яков ей писал, что он «пока жив», однако не совсем здоров. Переболев чумой, он стал хуже видеть, и доктора пророчат ему полную потерю зрения. По этой причине, да и по другим тоже, они проторчали все лето в Одессе и решили в этом году снова не ехать в Россию, ограничившись выступлениями в Галиции и Малороссии.

«Если сможешь до зимы прибыть в Киев, — писал он, — чтобы я в последний раз взглянул на тебя, моя дорогая, моя ненаглядная, пожалуйста, поторопись, потому что в декабре мы двинемся в обратный путь. А там, кто знает? Может быть, уже никогда и не свидимся…»

— Он на самом деле так плох? — дочитав письмо до конца, спросила Евлампия. У нее мелькнула мысль, что Цейц просто-напросто заманивает ее в свою труппу, обескровленную чумой.

— До такой степени плох, — признался юноша, — что хочет в следующий сезон остаться дома, а директором цирка сделать меня.

Иеффай рассказал также, что финансовые дела театра плохи, так плохи, что он добирался до Москвы, зарабатывая деньги своим ремеслом гимнаста-акробата. Днем выступал на базарах и площадях, ночами шел пешком или ехал на попутной подводе, если выступление было удачным и находился лишний гривенник.

— А вот это дядя просил вам передать, если надумаете ехать. Вы — дама, вам деньги в дороге не помешают. — Он достал из кармана жиденький холщовый мешочек и со звяканьем положил его на стол.

— Убери с глаз долой! — рассердилась она. — Вы бедствуете и еще бросаетесь авансами! Если я решусь ехать, то деньги уж как-нибудь раздобуду! Сколько ты пробудешь в Москве?

— Дня три-четыре.

— Через два дня я дам ответ…

«Нет, он сошел с ума, старый черт, — ругалась про себя карлица, оставшись одна. — Хочет, чтобы я пустилась в путь в осеннюю хлябь, по бездорожью!» Вместе с тем ее терзала мысль, что если Яков просит об этом, значит, ему действительно плохо и он боится не дожить до следующей весны. Еще через минуту она уже думала о Цейце с нежностью: «И вовсе он не черт, да и не такой уж старый — всего-то сорок семь лет…»

Князь Илья Романович не первый день ломал голову над неразрешимой задачей. Каким образом графу Обольянинову, принявшему внушительную дозу яда, удалось не только встать с постели, но и, спустившись во двор, забраться в карету и бежать? Одно из двух: либо яд потерял свои губительные свойства, либо графу кто-то помог. Первое предположение у него уже возникало в связи с чудесным выздоровлением Глеба, на которого яд поначалу действовал, а потом вдруг перестал. «Может быть, зелье выдохлось? — недоумевал Белозерский и тут же сам себе возражал: — Вряд ли! Я ведь видел, как Обольянинова корчило и бросало в пот. При смерти был и вдруг очнулся… Значит, кто-то посодействовал»… Он перебирал в уме слуг, одного за другим, и находил, что любой из них мог бы продаться. «Был, был помощник, — мучился Илья Романович. — Кто-то раздобыл ему противоядие». Князя посетила неожиданная мысль, от которой ему окончательно стало нехорошо. «Так ведь и Глебу наверняка кто-то помогал!» Евлампию он не подозревал, прямолинейная шутиха точно ничего не знала, иначе давно подняла бы шум. А вот Архип… Он стар, недогадлив и глуп как пробка, но как раз, когда князь отдал старика в слуги младшему сыну, Глеб неожиданно пошел на поправку.

«Сам старик противоядия бы не выдумал, но он мог исполнять чью-то волю… Ну, если Архип служил кому-то на стороне — запорю насмерть старого дуралея!» — стиснул кулаки Белозерский. Он не спрашивал себя, кто мог затеять у него под носом интригу, спасая жизнь ребенка, кому это выгодно. Князь желал найти виновного и осуществил свое намерение немедленно.

Стоял погожий день, дети играли во дворе под присмотром Архипа и Евлампии. Пользуясь моментом, Белозерский, никем не замеченный, вошел в комнату младшего сына. Ее аскетически скромное убранство не говорило о том, что в ней обитает ребенок. Здесь не было ни игрушек, ни дорогих иллюстрированных книжек, как в комнатах Борисушки, здесь отроду не водилось рыбок или птиц. На стенах, оклеенных серыми дешевыми обоями, не было ни единой картинки. Лишь в темном углу чуть виднелась крохотная грошовая иконка с Богоматерью и младенцем Иисусом. Ее повесил Архип, и Глебушка ничего не сказал на это самоуправство старому слуге. Мальчик никогда не молился, как ни упрашивали его нянька и старик. Верил ли он в Бога? Верил ли вообще во что-нибудь? Он оставался загадкой даже для тех людей, которые находились при нем неотлучно.

Комната была меблирована скудно. Тут стояли небольшой круглый столик, пара тяжеловесных стульев, кровать, тумбочка и огромный старинный ореховый буфет, почерневший от времени. Илья Романович уже не мог припомнить, по какому случаю приобрел и зачем поставил сюда это громоздкое чудовище с бронзовыми канделябрами по бокам, с ручками в виде львиных голов, с барельефами на дверцах, изображающими сцены охоты. Этот предмет, уместный в буфетной, не годился для детской комнаты и резал глаз. С него-то князь и начал обыск. Чутье его не обмануло — он обнаружил на полках несколько книг на латыни, а также разнообразную стеклянную посуду — склянки, банки, колбы, — предназначенную для химических опытов.

— Что за дьявольщина?! — воскликнул он.

Еще более красноречивой оказалась тумбочка, в которой стояли те самые пузырьки с «лекарствами», предназначенными извести Глеба. Одного взгляда на них князю хватило, чтобы сделать вывод: пузырьки наполнены другой жидкостью. Он открыл один из них и осторожно понюхал. Аромат показался ему странным и неприятным, отдаленно напоминавшим запах полыни. Илья Романович поморщился.

Очередь дошла до кровати Глеба, и тут все прояснилось окончательно. Под подушкой был спрятан средневековый фолиант. Раскрыв его, Белозерский прочел по-латыни:

— «Яды и противоядия»…

Книга выпала у него из рук. Он вспомнил, как на днях отец Себастьян хвалил Борисушку за успехи в латыни и между прочим сказал: «Сегодня на мой урок из любопытства заглянул ваш младший сын. Должен признаться, я впервые встречаю столь одаренного мальчика. В свои семь лет он не только бегло читает трудные латинские тексты, но и прекрасно их переводит!» Он пропустил мимо ушей слова иезуита, потому что не желал слышать о Глебе ничего лестного. В голове у Ильи Романовича никак не укладывалось, что мальчишка оказался настолько смышленым и проворным, придумав противоядие для своего «лекарства». Получается, он же, никто иной, спас от неминуемой гибели Обольянинова! Никто из посторонних в деле не замешан, и это невыразимо бесило князя. Мальчишка все сделал сам!

— Он родился мне назло и живет мне назло, мерзавец! — распалял себя князь. К моменту возвращения Глеба с прогулки он был уже взвинчен до предела.

Когда Глеб вбежал в свою комнату и увидел отца, сидящего на кровати, а на полу у его ног сочинение францисканского монаха, он от неожиданности вскрикнул и прижался к Архипу, шедшему следом.

— Стало быть, ставишь опыты, сынок? — елейным голосом начал Илья Романович. Лицо его передергивал нервный тик, побледневшие губы неестественно дрожали. — Где же ты взял все это? — Он указал на буфет с распахнутыми дверцами.

— Мы посуду в книжном флигеле нашли, барин, — ответил вместо мальчика старый слуга. — Ее там, в одном шкапу, ужас сколько! И ничего-то мы не разбили, окромя одной-двух склянок… Там и большие посудины были, да мы их не брали! Мы брали маленькие…

— Что же ты мне про опыты не доложил, старый дуралей! — закричал на старика князь.

— Так ведь то пустяки, детские забавы, — пролепетал Архип. Он чувствовал, что ему не удалось оправдаться, но не понимал, в чем состоит их с Глебом вина.

— Детские забавы! — Князь бросил на него такой свирепый взгляд, что колени у старика задрожали, и тот едва устоял на ногах. В следующий миг князь метнулся к сыну, ухватил его за грудки и со всей силы швырнул на кровать.

— Зачем ты к гостю моему ходил, паршивец?! — прошипел он ему в самое лицо. — Зачем спасал его? Он разбойник, приезжал, чтобы зарезать меня!

— Неправда! — закричал Глеб. — Вам он ничего не сделал, это вы его отравили!

— Как ты смеешь со мной так разговаривать, щенок?! — заорал князь. — Я тебя выпорю до крови, тогда послушаю, как заговоришь!

— Вы уж не до крови, а до смерти забейте, — бесстрашно попросил Глеб.

— Что такое? — растерялся Белозерский.

— А то, что, если я жив останусь, яду вам подсыплю в травник! Неделю вас корчить будет, а потом издохнете, как таракан! Не убьете меня — я вас убью! Так и запомните!

Во взгляде ребенка сверкала такая ненависть, что князь даже отступил на шаг. В голове у него помутилось, глаза налились кровью. Он со звериным рыком навалился на мальчика, схватил его за горло и принялся душить. Реакция Глеба была самой неожиданной. Тот вдруг начал хохотать, придушенным, но громким, истеричным смехом, какого никогда от него не слышали.

— Господи! Да что же это делается! — причитал Архип, не смея приблизиться к барину.

Старик на подламывающихся ногах заковылял в комнаты Бориса за Евлампией, однако карлица уже сама бежала ему навстречу. Ее встревожил необычный смех Глебушки, слышный чуть не во всем доме.

— Скорее, матушка! — закричал старый слуга. — Ведь задушит наш бес мальчонку!

Влетев в комнату Глеба и моментально оценив обстановку, Евлампия схватила стул и со всей силы огрела им князя по затылку. Тот, как срезанный сноп, повалился на пол без чувств. Мальчик продолжал хохотать. Его безумный смех зловещим эхом отдавался под потолком, усугубляя впечатление кошмара. Утешений и вопросов он не слышал. Наконец карлица взяла со стола кувшин с водой и вылила ему на голову. Глебушка на миг затих, а потом заскулил, как пойманный волчонок. Из его глаз брызнули крупные слезы. Нянька обняла малыша, крепко прижав к груди, и покрыла поцелуями.

— Поплачь, поплачь, милый! Довольно тебе молчать и терпеть. Дальше уж некуда! Завтра мы с тобой поутру отправимся в дорогу…

— Куда же мы поедем, Евлампиюшка? — спросил тот сквозь слезы, беспрерывно всхлипывая.

— А куда глаза глядят! — с сердцем ответила карлица. — Лишь бы подальше от этого зверя…

Князь, будто почувствовав, что о нем говорят, зашевелился на полу и замотал головой.

— Ну-ка, отведи Глеба к братцу, — приказала она старому слуге, — да переодень его там в сухое…

Архип, все это время дрожавший как в лихорадке, вдруг утратил свой бессмысленный вид, сгреб мальчика и унес его, словно охапку дров. И вовремя — стоило ему скрыться за дверью, как князь со стоном сел, сжимая ладонями виски.

Евлампия, ничуть не робея, сложила руки на груди:

— Голова, что ли, болит?

— В-ведьма… — пробормотал Илья Романович. — Это ты, что ли, меня саданула?!

— Я! — бесстрашно призналась женщина. — Жаль, не до смерти!

— Что ты говоришь, дура?! — взвизгнул шокированный князь.

— А что слышишь! Десять лет я прожила с тобой под одной крышей, а что с оборотнем хлеб-соль делю, не знала. Ведь ты, князюшка, страшнее волка! Волк свое дитя не загрызет!

— Я своего и не трогаю. А этот — не сын мне, — пробурчал Илья Романович. Он осторожно прикладывал руку к ушибленному затылку, будто проверяя целостность черепа.

— Ослеп ты, что ли, безумный? — всплеснула руками Евлампия. — Ведь Глеб — твое отражение, весь в тебя, лицом и нравом! А художника я подробно обо всем расспросила. Не было у него с Наталичкой романа в ту пору, когда Глеб на свет появился.

— Ты и об этом знаешь, — поморщился князь.

— На иконах божился, — прибавила она без особой надежды.

— Нашла кому поверить! — Белозерский с кряхтеньем поднялся с пола и присел на постель. Виду него был ошарашенный, он как будто не совсем понимал, на каком оказался свете. — Эти господа художники врут, как дышат! Фанфаронишки! Фаты! Распутники!

— Ну и выместил бы ты на нем зло, на этом фанфароне! Вот кого не жалко! На дуэль бы вызвал или так, попросту, избил! А ты жену свел в могилу, сына изводишь, родную кровь!

Князь неожиданно всхлипнул и закрыл лицо руками.

— Ты не знаешь, как я любил ее! — вдруг вырвалось у него. — Она была для меня всем на свете! Самой яркой звездой в небесах! Я на цыпочках вокруг нее ходил, чтоб сон ее не потревожить, сам с ложечки кормил, когда она болела… А она что наделала? Предала меня с первым чумазым проходимцем!

— Ох, дурень ты, дурень! — вздохнула Евлампия, покачав головой. — Ждешь, что пожалею, расплачусь тут вместе с тобой? Так не жди, не будет этого. Бог тебе судья, а я с тобой делить хлеб-соль больше не желаю.

— Куда это собралась? — встрепенулся он.

— Не твоя забота, — грубо ответила карлица. — Ты вот что, изволь расплатиться со мной. Десять лет я служила твоему семейству верой и правдой. Была компаньонкой твоей супруге, нянькой детям твоим, шутихой для гостей, управляла домом и поместьем в твое отсутствие, и посмей только сказать, что я хоть грош утаила! Настало время получить расчет.

— Как же тебя рассчитать, коли жалованье не было назначено? — задумался князь. — Три тысячи возьмешь? Это все, что у меня есть при себе. Иначе придется ехать к Казимирке.

— Противно с тобой торговаться, да и некогда. Возьму что есть, — согласилась она. — Поутру уеду и Глеба с собой заберу. Пусть мир увидит, а то сидит целыми днями в этой конуре, злобу копит!

— Ты уж не к циркачам ли своим решила переметнуться?

— А хотя бы и к ним! Лучше жить в кибитке, чем в этом проклятом особняке, который достался тебе обманом! Увидишь, нашей семье не будет счастья в этом доме!

Внушительно вымолвив это пророчество, Евлампия ушла к детям. Илья Романович остался сидеть на кровати, морщась и потирая затылок.

Ночью он не мог уснуть, размышляя над ее фразой: «Ведь Глеб — твое отражение, и лицом в тебя, и нравом!» То, что для всех было очевидно, князь видел сквозь пелену ревности, а она, как известно, ослепляет сильнее катаракты. Впрочем, он и не собирался разглядывать ребенка, в чье беззаконное появление на свет так крепко уверовал.

Мучаясь бессонницей, князь метался на смятой постели, вскакивал и бродил из угла в угол по спальне, словно зверь, угодивший в клетку.

— Может, я и в самом деле ошибся, — признался он наконец красному огоньку лампадки перед темным киотом и без сил повалился в кресло, где тотчас уснул.

Глеб с Борисом спали эту последнюю ночь в одной кровати. За лето они сильно сдружились, несмотря на бесконечные споры. Глеб не понимал, как можно любить всё и вся, как Борисушка. Любить животных, поэзию, театр, няньку, Лизу Ростопчину, каждую оборку на ее скромном платье. А главное, как можно любить их отца? Взыскательный и злопамятный Глеб способен был любить лишь тех, кто ни разу не обидел и не обманул его. В этот краткий список он включил только покойную маменьку да еще, пожалуй, книги.

— Ты мне пиши, ради Бога! — горячо умолял его Борис. — Если нужны будут книги из библиотеки, я тебе вышлю.

— Евлампия сказала, что мы будем ездить по Европе с бродячим цирком, — с грустью сообщил Глеб и со вздохом добавил: — Книги мне негде будет получить. Адреса ведь нет!

— А я напишу такой адрес: Париж, князю Глебу Белозерскому! Ну или Берлин! Приедешь туда с цирком и получишь на почте посылку! Ах, если бы ты знал, как я тебе завидую! — Не в силах усидеть в кровати, Борисушка вскочил и закружился по комнате в одной рубашонке. — Путешествовать вместе с цирком — это мечта!

— Но не моя, — обхватив руками колени, признался младший брат. — Я бы хотел всю жизнь провести в одной комнате, в библиотеке, такой, как наша…

— Ты, братец, прямо рак-отшельник! — рассмеялся Борис.

Однако Глебу было не до смеха.

— Поклянись, что не дашь отцу продать библиотеку! — обратился он к брату.

— Клянусь! — с серьезным видом произнес Борисушка. Он уже не раз давал брату такую клятву, но тот просил делать это вновь и вновь, как будто от этого зависела его жизнь.

Дети уснули только под утро, а уже в восемь пришла Евлампия. Она не смогла сдержать слез при расставании с Борисом, которого, пожалуй, любила даже больше, чем младшего внука, за прямоту, доброту и отзывчивость. Борис рыдал, целуя няньку, и жалобно умолял: «Возьми меня тоже! Мы с Глебушкой научимся каким-нибудь фокусам, станем вместе выступать!» «Хорошо бы, — отвечала Евлампия, — но кто-то должен остаться с папенькой…»

Прощаясь, Борис хотел броситься на шею к брату, но Глеб предупредил его порыв и протянул ему руку. Борис прекрасно знал, что эта протянутая рука дорогого стоит. Он сразу посерьезнел, приосанился, вытер рукавом слезы и, приняв маленькую ладошку брата, крепко ее сжал. После чего все же не утерпел, обнял Глеба и расцеловал его в обе щеки.

— Обязательно пиши! На любом языке, хоть на турецком! Я все выучу и прочту! — кричал он ему вслед.

Илья Романович не вышел прощаться. Через щель между штор он наблюдал, как Евлампия с мальчиком садятся в карету. Он впервые посмотрел на Глеба непредвзято и не мог не увидеть его поразительного сходства с собою. Однако в сердце князя, привыкшем ненавидеть младшего сына, ничто не шевельнулось в этот миг. «Лучше, что мальчишка уедет! — думал он. — Слишком трудно было бы с ним объясняться после всего того, что случилось…» Илья Романович стыдился признаться себе, что боится остаться в одном доме с этим ребенком. Каждый раз, поднося к губам рюмку травника, он гадал бы, не сдержал ли Глеб свое обещание отравить его…

Елена очнулась от небывало глубокого сна лишь на следующее утро. Не увидев рядом с собой ребенка, она позвала Хавронью, но вместо служанки явилась Зинаида. Лавочница засуетилась возле постели, оправляя то одеяло, то подушки и старательно избегая встречаться с Еленой взглядом. Та встревожилась.

— Где моя дочь? — спросила она, садясь в постели.

Зинаида присела рядом, обняла графиню за талию и нежным голосом произнесла:

— Крепись, дорогая… Твоя девочка сейчас вместе с ангелами…

— Что-о? — задохнулась Елена.

Она хотела вскочить, но лавочница ее удержала:

— Не убивайся сильно, это грех! Такова воля Божья! Девочка умерла вчера, во сне. Мы с Хавроньей сами не сразу поверили, когда увидели…

— Почему ты не разбудила меня?! — в отчаянии закричала графиня.

— Мне не удалось. — Зинаида ловила ее руки и гладила их, пытаясь успокоить обезумевшую женщину. — Ты так крепко спала… Конечно, ослабла после родов! Я даже боялась, как бы ты тоже не умерла!

— Где моя девочка?! Я хочу ее видеть!

— Но это невозможно, дорогая, — все тем же елейным голосом отвечала лавочница, — мы уже снесли трупик в управу…

— Зачем?!

— Таков закон! Всех внезапно умерших необходимо представлять в Управу благочиния для медицинского освидетельствования. Эпидемий они боятся, что ли? Для богатых, конечно, закон не писан, ну а нам, беднякам, приходится слушаться…

— В управу… — растерявшись, прошептала Елена.

— Ну да. Квартальный еще расспрашивал меня, кто мать ребенка, здорова ли… — с нажимом добавила Зинаида, пристально глядя на нее.

— Квартальный? Боже мой! — Елена вскочила с постели и принялась одеваться.

— Чего ты вдруг испугалась квартального? — издевательски спросила Зинаида. Она уже не скрывала злой усмешки. — Признайся, графиня, ты солгала, что тебя выпустили! На самом деле ты сбежала!

Елена уронила платье, которое собралась было натянуть, но тут же снова схватила его.

— Нет! — кратко ответила она.

— Врешь ты ловко, а вот проходное свидетельство на чужое имя спрятать подальше не догадалась, в кармане принесла! — Зинаида брезгливо швырнула ей бумагу. — Стыд и срам! В моем доме ночевала официально зарегистрированная гулящая девка! Да понимаешь ли ты, что у меня порядочное общество бывает, уважаемые люди почитают за честь заглянуть ко мне на чай?! А сейчас придет квартальный и спросит: «Где такая-то, растакая-то?! Где эта беглая мамаша?» Что я ему отвечу?

— Скажи, что мать — бродяжка. — Елена дрожащими руками застегивала последние крючки и пуговицы. — Попросилась ночевать, родила девочку и… — она не удержалась и всхлипнула, — …сбежала…

С этими словами Елена выбежала из комнаты, не попрощавшись с хозяйкой. Хлопнула одна дверь, другая… Во дворе мимо окна промелькнула стремительная тень. Все стихло.

Удовлетворенно кивнув, Зинаида уселась в кресло, вытащила из кармана длинную фарфоровую трубочку, набила ее табаком и с наслаждением закурила. Теперь она могла наконец отдохнуть.

Позавчера вечером, расставшись с князем Головиным, она заглянула на огонек к старухе Федоре, с которой уже успела подружиться. Зинаида попросила у нее снадобье, такое, чтобы человек мог проспать целые сутки, а то и более. Когда ведьма его приготовила, было уже за полночь, и Зинаида осталась у нее ночевать, опасаясь идти ночью по темным гаванским улицам, где куда вероятнее встретить разбойника, чем извозчика.

Утром, вернувшись домой и напоив Елену отваром, она взяла новорожденную девочку и отвезла ее в дом на Седьмой линии, где условилась встретиться с князем Павлом. Он был уже на месте. Князь нервничал и паниковал. Его жена на рассвете пришла в себя и немедленно потребовала ребенка. Пока он запретил слугам и докторам говорить ей, что девочка мертва, но княгиня уже начала плакать и что-то подозревает. Нельзя было терять ни минуты. Карета понеслась в город. Зинаида сидела рядом с князем, кутая спящую девочку в большую шаль и ласково укачивая ее, чтобы та не проснулась раньше времени.

Князь провел ее в дом по парадной лестнице, а не через черный ход. Казалось, он ничего не собирается скрывать и никого не боится. Когда им навстречу бросилась какая-то пожилая родственница с известием, что княгиня Ольга близка к истерике, он ответил ей холодно, почти грубо:

— Что за глупости! Ребенка сейчас принесут!

— А это кто, Поль? — Старуха взглянула на жавшуюся за спиной князя Зинаиду, кутавшую в шаль некий сверток.

— Это модистка от мадам Дебе, привезла приданое для малютки.

Князь быстро прошел несколькими коридорами, Зинаида едва успевала за ним. Наконец, он остановился, достал ключ и отворил дверь, за которой оказалась детская — роскошная, обитая белым атласом, обставленная крошечной мебелью, будто предназначенной для эльфов. Посредине комнаты стояла кроватка под тюлевым пологом. Подойдя к ней, князь двумя пальцами раздвинул тюль и, страдальчески морщась, указал подоспевшей женщине на крохотное спеленутое тельце.

— Заберите ее и похороните… — Он внезапно заговорил с ней на «вы», сухо и повелительно. — А ребенка положите сюда. Она так крепко спит… С ней ничего не случилось?

— Потому и спит крепко, что здорова, — ответила Зинаида, почувствовавшая укол в сердце. Она замешкалась, пристраивая живого ребенка рядом с мертвым, затем беря на руки трупик и закутывая его в шаль. Князь не сделал ни единого движения, чтобы ей помочь. Повисла тяжелая пауза. Оба смотрели в разные стороны, как люди, только что вместе совершившие некую подлость. Наконец Головин разжал губы:

— Я должен вам тысячу рублей. Вот они, возьмите.

— Тысячу пятьсот, — с вызовом поправила его Зинаида. — О похоронах не было речи, а тут немало расходов. Вы ведь желаете, чтобы была соблюдена полная тайна?

Ее слова прозвучали как шантаж, хотя она была просто зла на князя, так внезапно принявшего с нею барский тон. Его слегка передернуло. Он молча достал портмоне, добавил еще несколько банкнот и вопросительно на нее взглянул.

— Этого достаточно?

— Благодарю… — Она свободной рукой взяла деньги и сунула их в карман. Ее душило отчаяние. Она понимала, что ее короткий роман кончен, что теперь князь, поглощенный семейными радостями, не нуждается в ней. На миг возникло искушение — вернуть ему деньги, сказать, что она помогала просто так, из любви к нему, и не желает никакой награды, кроме его взаимности… Но сумма, оказавшаяся у нее в кармане, была слишком значительна. Зинаида молча прошла вслед за князем по коридорам особняка, вышла во двор, на улицу, позволила усадить себя на извозчика. В последний момент Головин замялся, будто желая что-то сказать, но кто-то позвал его в дом, и он крикнул извозчику: «Пошел!» Женщина, стиснув зубы, отвернулась, чтобы скрыть слезы.

Впрочем, за прошедшие сутки она не раз все обдумала и совершенно успокоилась. Выручить за какой-то пустяк полторы тысячи — это не шутки! Ее роман с князем все равно кончился бы ничем, рано или поздно. Лучше даже рано — меньше слез. Обыскав карманы спящей роженицы, Зинаида сделала интересное открытие — графиня, несомненно, беглая! Стало быть, ее нужно лишь слегка припугнуть полицией, и та бесследно исчезнет и не будет поднимать шума из-за младенца. Теперь, выпроводив Елену из дома, Зинаида чувствовала себя абсолютной победительницей. Пуская клубы дыма, она усмехнулась и произнесла вслух:

— Еще будет мне благодарна за то, что я избавила ее от обузы. У графини теперь один путь — на панель…

Она с удовольствием пересчитала полученные от князя Головина ассигнации, прошла в свою спальню и спрятала их в окованный железом сундучок, привинченный к полу под кроватью. Девочки со вчерашнего утра сидели взаперти во флигеле, без еды и питья, но Зинаида не торопилась их отпирать. «Пусть помучаются, паршивки! Будут знать, как прогонять гостей! Я ни вчера, ни позавчера на них ничего не заработала… Ну что ж! Зато вчера и на еду им не тратилась!»

Эта мысль рассмешила лавочницу. Она звонко захохотала, толкая ногой сундучок, словно приглашая своего единственного закадычного друга разделить с нею веселье.

Евгений провел в квартире старшего полицмейстера Савельева почти трое суток.

Когда на руках у Иллариона во время наводнения оказались два бездыханных тела, он направил лодку к подъезду управы. Подоспевшие квартальные перенесли Савельева в его кабинет и перевязали ему раны. Старший полицмейстер быстро пришел в себя и первым делом спросил: «Что с графом? Он жив?» Евгения положили на пол в секретарской комнате и принялись откачивать, давя ему на грудь и на живот. Вскоре Евгения вырвало водой, он мучительно закашлялся. Однако подоспевший к тому времени доктор считал, что рано праздновать победу.

— Надо обтереть его спиртом, переодеть в сухое и перевезти в теплое помещение, иначе воспаления легких не миновать.

Когда Евгения обтерли спиртом и переодели, Савельев приказал класть его в лодку и везти к себе на квартиру.

— Головой за него отвечаешь, — строго наказывал он частному приставу Калошину. — Не отходи от него, пока я не появлюсь.

Доктор занялся ранами Савельева.

— А шрам у вас будет не шуточный, — с улыбкой приговаривал он, обрабатывая Дмитрию щеку. — На всю жизнь останется.

— Женщины небось станут падать в обморок, глядя на мою физиономию, — криво усмехался Савельев.

— О! Женщины странные существа. Некоторым оригиналкам очень нравятся шрамы. Вот теперь вы с такими и познакомитесь…

Илларион больше привык убивать здоровых людей, чем ухаживать за больными, но делал свое дело самоотверженно. На третьи сутки его подопечные встали на ноги. Однако Евгений не собирался благодарить Савельева за свое спасение и гостеприимство, а смотрел на него по-прежнему волком.

— Давайте мириться, граф, — предложил ему Дмитрий на прощание и от всей души протянул руку.

Шувалов не сделал ответного движения.

— Знайте, Савельев, сколько бы времени ни прошло и что бы с нами ни случилось, наша дуэль не окончена, — сказал он. — Я не смогу спокойно жить, пока вы будете ходить по этой земле, дышать со мной одним воздухом. Поэтому не прощаюсь, а говорю: «До встречи!»

С этими словами он покинул его дом, а Савельев закрыл глаза и представил себя стоящим на коленях перед образами. Так он в последнее время тушил вспышки внезапного гнева, все менее напоминая того неистового гусара, каким был прежде. Времена, когда он сломя голову бросался на врага и мог зубами перегрызть ему горло, миновали.

— Ну и зачем, спрашивается, мы спасали этого худосочного графчика? — раздался за его спиной ворчливый голос Иллариона. — Может, ему невредно было бы полежать на дне Финского залива? Глядишь, лишняя желчь бы из него вымочилась! А то смотреть противно — надменный, перекошенный, лучше всех себя считает…

Дмитрий мотнул головой и попросил своего бывшего денщика:

— Помоги мне одеться!

— Куда это вы собрались с эдакой рожей? — бесцеремонно указал тот на распухшую, зашитую щеку Савельева. — Людей, что ли, пугать?

— Можно подумать, я могу надеть другое лицо, чудак! — беззлобно усмехнулся бывший гусар. — Привыкай к этому.

И отправился в Васильевский острог.

Евгений застал князя Головина в эпицентре хлопот. Тот одновременно просматривал кипу счетов от разных магазинов, давал указания новому дворецкому, ругал вновь нанятого лакея, подавшего ему чай не в той чашке, к которой он привык… На троюродного брата князь также набросился с упреками:

— Где ты пропадал столько времени, мой дорогой? На меня навалилась целая груда неотложных дел! Твоя помощь была бы кстати! Мой Бог, сколько поздравительных писем, а я даже пары строк никому в ответ не послал! Веришь, некого отправить развезти по городу визитные карточки! Прислуга вся новая, и до того бестолковая, что я их посылать боюсь! Ну, как перепутают что-нибудь, обидам конца не будет… Я уж сам, после… Я, братец, все теперь сам!

— Что княгиня? — прервал этот поток пустословия Шувалов.

— Слава Богу, разродилась девочкой, — отвел взгляд князь.

— Ты как будто не рад? — насторожился Евгений.

— Роды были тяжелыми, — признался Павел, — не хочется об этом вспоминать. Я едва не потерял Олю…

Княгиня Ольга, впервые увидев свое дитя, вновь расплакалась, на этот раз от счастья. Однако грудь малышке не дала, чувствуя себя слишком слабой.

— Я еще не так здорова, — жаловалась она супругу.

Впрочем, для девочки уже была привезена кормилица — рослая, молчаливая крестьянка из собственной подмосковной деревни. Она прохаживалась по детской в шелковом расшитом сарафане, с выражением тупой важности на круглом красном лице.

— А где моя старая няня, которую мы выписали из деревни? — поинтересовалась между прочим княгиня.

— Старуха занемогла, — признался Головин, — я наградил ее и отправил назад в деревню. К тому же в ней нет нужды. У нашей девочки будет английская няня. Я хочу, чтобы Татьяна сразу заговорила и по-французски, и по-английски.

— Ах, милый, ты прекрасный отец, но до этого еще так далеко! — рассмеялась княгиня.

Зинаида оказалась права в своих предположениях. Счастливую мать не удивила ни замена всех поголовно слуг, ни появление в доме нового доктора, ни то, что князь предложил по первому снегу ехать на юг, в его крымское имение, а летом — в освобожденную Европу. Все эти дни Ольга находилась под магнетическим очарованием своей малютки. Девочку решили назвать в честь баснословно богатой престарелой родственницы и уже начали подготовку к пышным крестинам. Впрочем, много гостей не предполагалось — человек двадцать, самых близких.

— Какая она у нас красавица! — лепетала мать, склоняясь над малышкой. — На кого же она похожа? Иной день мне кажется, что Танюша вся в меня, а порой я вижу, что девочка пошла в тебя, дорогой…

Князь неопределенно хмыкал, а на душе у него кошки скребли…

Евгений поздравил княгиню, пожелал ей скорейшего выздоровления и, едва взглянув на троюродную племянницу, поставил супругов в известность, что сегодня же отбывает в Москву. На самом деле он твердо решил догонять армию, даже если она уже находится на подходе к Парижу. Единственным камнем преткновения был Вилимка. Он ему очень мешал.

— Оставайся у князя Павла, — предложил ему граф. — Сам видишь, семья добрая, богатая, работы с тебя много не спросят.

— Ни за что! — горячо сопротивлялся мальчуган.

— Неужели потащишься со мной на войну? Тебе же всего десять лет…

— Одиннадцать! — возмущенно поправил Вилимка. — А войну я видал, ничего такого! Не возьмете добром, я ползком за вами приползу!

В конце концов граф сдался: «Едем!» — а будущий маленький вояка огласил дом троекратным звонким «Ура!».

Уже трясясь в карете, Вилимка спросил:

— А как так получилось, барин, что у князя дочка было померла, а потом вдруг ожила?

— Что-что? — переспросил Евгений. — Что за глупости? Сплетни из лакейской! Учти, если будешь мне докучать такими пустяками, отправлю тебя по почте в Москву.

Вилимка живо представил себя упакованным в почтовый ящик и больше не задавал вопросов.

Розенгейм встретил старшего полицмейстера со скорбным лицом.

— Должен вам сообщить, что свидание невозможно… — проговорил он. Дмитрий даже не удивился. Он уже понял, что начальник тюрьмы его возненавидел и всячески будет препятствовать его встречам с Еленой.

— Я должен увидеться с Мещерской и я с ней увижусь! — перебил его Савельев. — По какой причине вы мне отказываете?

— По самой веской, — вздохнул Леонтий Генрихович. — Мещерская умерла вчера, от родов…

— Врешь! — вырвалось у бывшего гусара.

— Извольте выбирать слова, — оскорбился Розенгейм. — Здесь вам не конюшня и не трактир!

Ошеломленный известием, Дмитрий опустился на стул, хотя хозяин кабинета не предлагал ему сесть. «Сгубил сироту! — стучало у него в висках. — Нет и не будет мне прощения!»

— А ребенок? — тихо спросил он. — Ребенок жив?

Начальник тюрьмы покачал головой и услышал, как гость, этот неотесанный солдафон, вдруг застонал. Розенгейм озадачился. Интуиция подсказывала ему, что полицмейстер является отцом ребенка, но ум заядлого шахматиста, привыкший составлять самые сложные логические комбинации, отказывался этому поверить.

— Хотите воды? — Он придвинул к Савельеву графин, но тот вскочил со стула, будто ужаленный какой-то мыслью.

— Где мать и ребенок? Куда вы их дели?

— У нас, между прочим, имеется очень порядочное кладбище, — претенциозно заметил Леонтий Генрихович. — Мы их похоронили, как должно, по христианскому обычаю. Вы не переживайте…

В голосе начальника тюрьмы послышались теплые нотки. Не то чтобы ему стало жаль полицмейстера, просто Розенгейма одолевало любопытство.

— Не желаете взглянуть на могилку? — предложил он.

На простом сосновом кресте, под которым упокоилась Стешка, значилась сделанная черной краской надпись «Елена Денисовна Мещерская». Это была уже вторая поддельная могила графини. Казалось, сама судьба стремится закрепить за нею звание авантюристки.

Противоречивые чувства испытывал Савельев, стоя перед могилой законной супруги. Он почти не знал эту женщину. Провел с ней трое угарных суток в Савельевке, повидался один раз в тюрьме — вот и все. Однако его сердце ныло так, словно он прожил с Еленой всю жизнь. Она была единственной женщиной, к которой он испытывал нечто, кроме желания или презрения. «Вероятно, — запоздало догадывался Савельев, — это и есть ОНО, то САМОЕ, во что я уж не верил!» Бывший гусар даже в мыслях никогда не произносил слово «любовь», считая это глупостью и слюнтяйством.

— Сударь, — оторвал его от скорбных мыслей Розенгейм, — разрешите вам представить нашего тюремного врача… Он сегодня уходит в отставку, это удача, что вы его встретили! Он сможет ответить на ваши вопросы касательно покойницы! — И удалился, не подозревая, что произнес пророчество.

Дмитрий увидел перед собой маленького, сгорбленного старичка с большим потертым саквояжем в руке. Пантелеймон Сидорович только что передал дела новому доктору и уже было собрался уходить, когда заметил на кладбище рядом с могилой «Мещерской» незнакомца в форме полицмейстера, и с ним начальника тюрьмы. Встревожившись, доктор направился к ним.

— Это вы принимали роды у Елены Мещерской? — строго спросил старика Дмитрий, предварительно по всей форме назвав себя.

— Какие роды, бог с вами! — отмахнулся Пастухов. — Ей еще целый месяц носить…

Савельев окаменел от удивления. Ему показалось, что доктор выжил из ума.

— Не смотрите на меня так, — таинственно улыбнулся Пантелеймон Сидорович, — вы ведь ничего не знаете. Пойдемте ко мне домой, я тут близко живу. Там обо всем и потолкуем.

Пастухов предложил гостю чай, от которого тот, донельзя взволнованный, отказался, и принялся рассказывать о побеге Елены из тюрьмы. В заключение доктор присовокупил:

— Я знаю, что вы отец ребенка, потому так откровенен. Впрочем, Елена меня об этом не просила. Боюсь, она даже рассердилась бы, если б узнала, что я говорю с вами. Уж очень вы, молодой человек, обидели ее, уж простите старика за прямоту!

— Она не говорила, у кого будет искать убежища? — спросил, воспряв духом, Савельев.

— То-то и оно, что нет! — сокрушался Пастухов. — И я, старый дурень, не сообразил спросить. Впрочем, догадка есть! Она могла пойти к местной знахарке Федоре. К ней обращаются здешние, гм-м… барышни по разным деликатным вопросам…

Про Федору старший полицмейстер был уже наслышан и взял ее на заметку. Вернувшись в управу, он послал за старухой квартального, а Иллариону приказал съездить на Седьмую линию к той табачнице, у которой некогда жила Елена, и доставить торговку к нему.

Частный пристав Калошин исполнил приказ начальника управы частично, так, чтобы не пострадать самому. От хозяина табачной лавки он узнал новый адрес Зинаиды, однако старшему полициейстеру доложил, что табачница продала как лавку, так и дом, после чего исчезла неведомо куда.

Дмитрий предпринимал и другие попытки разыскать жену, но все они ни к чему не привели. Елена исчезла из его жизни на долгие годы.

В тот день, когда она убежала из дома Зинаиды, Елена долго блуждала по улочкам Гавани. Наконец, ближе к вечеру, женщина забрела в порт. От усталости и голода она едва перебирала ногами, ее мучило прибывшее молоко, в висках стучало, голова кружилась. Увидев пустую скамью у пристани, графиня поторопилась присесть.

Ее мысли путались, дух был подавлен. Боль от потери ребенка стала глухой, будто притуплённой. Чтобы не думать о своем горе, Елена пыталась чем-то отвлечься. Она задалась мыслью, какой сегодня день, и высчитала, что наступило шестое октября. Вечер был на удивление теплый и безветренный. Над молочно-белым заливом медленно опускалось солнце. Огненный шар почти касался мачт огромного корабля, стоявшего у причала, походившего, как две капли воды, на тот, что прибыл сюда полгода назад, когда графиня искала Афанасия. Елена принялась вспоминать, что она делала в этот самый день в прошлом году. Тогда она жила в Коломне, у мещанина Котошихина, только начала вставать после тяжелой болезни. Шли бесконечные дожди. Французы готовились покинуть Москву… «Кажется, лет десять минуло с той поры!» Елена впервые вспомнила о Котошихине и подумала, что могла бы вернуться к старику в Коломну. «Он был со мной ласков, как родной отец, и принял бы меня… Даже с дочкой…» Но Коломна казалась теперь далекой и недоступной, не было ни сил, ни денег, чтобы добраться до нее. А главное, не было больше крохотной девочки с фарфоровым личиком, ради которой она снесла бы еще тысячу новых тягот и скитаний.

Елена сдернула с головы чепец и, уткнувшись в него, зарыдала. Как она одинока! Неподалеку от пристани находится трактир, возле которого бродят Тереза с Лушкой, поджидая клиентов. Еще чуть поодаль располагается Управа благочиния, где до самой поздней ночи будет светиться окно старшего полицмейстера. Но ей невыносимо думать, что нужно будет обращаться к кому-то из них… Рядом колышется холодная глубокая вода. Она покончила бы разом со всеми своими горестями, если бы не было так светло. Ее увидят и тут же спасут. Елена решила дождаться темноты.

Между тем к пристани подъехали две кареты. Из одной выскочили четверо английских морских офицеров. Бравые молодцы выстроились во фрунт перед второй каретой в ожидании, когда лакей откроет дверцу. Из нее появился господин в бледно-лиловом камзоле с серебряными позументами, в такого же цвета треуголке, с тростью в руке. Призрак прошлого столетия, капитан английского фрегата, славный виконт Арман де Гранси.

— Чудесная погода, господа, — с улыбкой приветствовал он офицеров, — редкость для Петербурга этого времени года.

Те почтительно поедали его взглядами, не проронив ни звука. Виконт сделал несколько шагов, но вдруг остановился. Он отчетливо расслышал чьи-то всхлипы. Де Гранси повернулся в ту сторону, откуда они доносились, и замер. На скамье сидела Мадлен с коротко, беспорядочно остриженными волосами, какой он увидел ее в Зале мертвых, за несколько минут до казни. Виконт, запинаясь, подошел к скамье и осторожно присел рядом с девушкой, опершись на трость. Офицеры недоуменно переглянулись и хотели было последовать за ним, но де Гранси жестом приказал им оставаться на месте.

— Мадлен, — нежно обратился он к дочери, призрак которой с ужасающей отчетливостью видел перед собой, — девочка моя…

Он протянул руку, чтобы погладить ее волосы. Елена вздрогнула и подняла голову. Она сразу узнала в старике капитана английского фрегата. Его лицо запомнилось ей, как запоминается все необычное.

— Вы меня с кем-то путаете, — проговорила она, слабо улыбнувшись ему, — как и тогда, полгода назад, когда вы поклонились мне…

— Да, да, — подтвердил де Гранси, приходя в себя. Теперь он разглядел, что между этой девушкой и его дочерью имеются небольшие различия. Но ее взгляд и тембр голоса по-прежнему приводили его в замешательство.

— Почему вы плачете? — спросил он.

— У меня только что умерла дочь, — прошептала Елена.

— Бедное дитя! — воскликнул виконт и, забыв об условностях, обнял девушку. Она, так же не стесняясь, уронила голову ему на грудь и снова дала волю слезам.

Де Гранси провел ладонью по ее стриженым волосам и закрыл глаза. Он отчетливо увидел эшафот на Гревской площади, гильотину, ее лезвие, испачканное свежей кровью. То была кровь Генри, которому только что отсекли голову. Наступила очередь Мадлен. В ее глазах совсем не было страха, когда Сансон-младший поставил ее на колени, сомкнул у нее на шее окровавленный дощатый капкан и начал привязывать к нему руки Мадлен. Стоявший рядом с виконтом молодой человек в карманьоле и фригийском колпаке вдруг закричал: «А ну, укороти аристократку!» Его поддержали еще несколько голосов, посыпались ругательства. Сансон огрызался, продолжая скручивать веревки на тонких запястьях девушки. И никто среди сотни озверевших зевак не нашел для нее доброго или сострадательного слова, а ведь она была еще совсем дитя. Виконт тоже молчал. Когда лезвие гильотины с грохотом опустилось под одобрительные возгласы и аплодисменты, пальцы Мадлен некоторое время трепетали, словно касаясь невидимых клавиш. Несчастный отец почувствовал, что теряет сознание. Его подхватил под локоть тот самый молодой человек в карманьоле и, грубо похлопав по щекам, подозрительно спросил: «Эй, гражданин, ты случайно не из тонконогих?..»

— Дитя мое, на этот раз я спасу тебя! — шепнул он на ухо Елене.

Офицеры с изумлением увидели, как их капитан отбросил в сторону драгоценную индийскую трость, с которой никогда не расставался, словно то была грошовая палка. Он подхватил плачущую девушку на руки и понес ее к трапу корабля. Офицеры последовали за ним. Один из них подобрал трость. Другой предложил старому виконту помощь, но тот даже не посмотрел в его сторону. Де Гранси шел с гордо поднятой головой, словно ему удалось одержать победу, о которой он давно мечтал. Поднявшись на палубу, капитан остановился, чтобы бросить прощальный взгляд на залив и гавань.

Балтийские волны, которых уже касалось садящееся солнце, отсвечивали, как золотая фольга. Флотилия рыбачьих лодок, приближающихся к берегу, напоминала издали утиную стаю, ныряющую на волнах. По бледному желтому небу неслась стая прозрачных облаков, похожих на клочья разорванной вуали. На гаванских улицах становилось все оживленней. В домах зажигались огни, к пристани катили извозчики, собирались зеваки, желающие посмотреть на отплытие английского фрегата. Из низенького здания таможни вышел офицер и, усевшись на ту самую скамью, где капитан нашел плачущую девушку, с наслаждением закурил трубку. Отвернувшись, де Гранси зашагал к своей каюте. Корабль должен был отплыть через час, а ему еще предстояло устроить свою гостью.

Эпилог

В ночь с 6 на 7 октября 1813 года завершилось одно из самых кровопролитных сражений в истории Наполеоновских войн — Битва народов под Лейпцигом. На стороне Наполеона сражались французы, итальянцы, поляки, саксонцы, бельгийцы и голландцы, на стороне армии союзников — русские, прусские, австрийские и шведские войска. Битва длилась трое суток, и поворотным событием в ней стал переход Саксонской армии на сторону союзников. Потери французов были ужасны: около 65 000 убитых, 30 000 пленных, 20 генералов, 200 орудий. «Таких потерь у нас не было со дня Бородина», — докладывал Мюрат Наполеону. Зверь, едва оправившись от русской зимы, был смертельно ранен под Лейпцигом. Дни Великой армии уже были сочтены.

Во время Битвы народов Александр Бенкендорф командовал левым флангом русской кавалерии, а 22 ноября 1813 года отряд под его командованием освободил город Амстердам. Крепость, считавшаяся неприступной, была взята хитростью русского генерала. Солдаты приплыли в город под покровом ночи на рыбачьих лодках, переодевшись в голландских рыбаков, устранили охрану и открыли ворота. Имя Бенкендорфа навсегда вошло в историю Нидерландов как освободителя Амстердама и Бреды.

23 февраля 1814 года состоялось Краонское сражение, в ходе которого 18-тысячный корпус генерал-лейтенанта графа Михаила Воронцова противостоял сорокатысячной французской армии под командованием самого Наполеона, причем это были отборные дивизии Старой гвардии, которую корсиканец пожалел пустить в бой во время Бородинской битвы. Прекрасная позиция, выбранная Воронцовым, грамотная расстановка артиллерии, мужество русских солдат позволили удерживать Краонское плато в течение пяти часов, нанося противнику огромный урон. Однако вместо подкрепления со стороны прусской армии Воронцов получил приказ к отступлению. Выслав раненых и подбитые орудия, граф приказал отступать тихим шагом, как на учении. Он прекрасно понимал, что, если французы увидят отступление русских войск, их атаки сразу сделаются стремительнее и сильнее. И тут неожиданно вперед выдвинулась кавалерийская бригада генерал-майора Бенкендорфа. «Жертвуя малочисленной своей конницей для спасения пехоты, — писал Воронцов в рапорте императору, — бросился он на сильнейшую неприятельскую кавалерию…»

Во всех учебниках истории, включая французские, Краонская битва впоследствии будет признана победой русского оружия, а главное — победой русской полководческой мысли.

За время кампании 1812–1814 годов Бенкендорф был награжден Святым Владимиром 2-й степени, алмазными знаками ордена Святой Анны, прусскими орденами Красного орла 1-й степени и Пур ле Мерит, шведским орденом Меча Большого креста. От короля Нидерландов он получил золотую шпагу с надписью «Амстердам и Бреда», от английского короля — золотую саблю с надписью «За подвиги в 1813 году».

После войны Александр Христофорович женился на вдове своего погибшего друга генерал-майора Бибикова Елизавете Андреевне и удочерил двух его девочек. Он писал записки о высшей полиции, о корпусе жандармов, однако не спешил их предоставить для ознакомления государю императору. Они лежали у него в столе и дожидались своего часа. Бенкендорф очень медленно продвигался по карьерной лестнице, потому что император Александр по-прежнему не выказывал ему особого расположения.

18 марта 1814 года в ходе ожесточенных боев капитулировал Париж. Во взятии французской столицы участвовало 100 000 человек, из них 63 400 человек русских войск под командованием графа Ланжерона и графа Воронцова.

В этот последний день войны был тяжело ранен картечью Евгений Шувалов. Если бы его юный денщик Вильгельм Сапрыкин не вытащил своего барина из-под обломков разрушенного здания, вряд ли бы тот остался жив. Несколько месяцев Евгений пролежал в парижском госпитале. Прасковья Игнатьевна, забыв свои принципы и обиды, примчалась к сыну и самоотверженно ухаживала за ним. После выписки Евгения из госпиталя мать и сын отправились на воды в Карлсбад и только летом 1815 года вернулись в Москву.

Все попытки графини женить сына не увенчались успехом. Он удалился в свое владимирское поместье и пристально занялся сельским хозяйством, а также строительством больницы и школы для крестьян.

В июне 1814 года генерал-губернатор Ростопчин устроил в Москве пышные празднества в честь занятия Парижа. Однако разнообразные увеселительные мероприятия, бесконечные фейерверки, дорогие театральные постановки и прочие сюрпризы не вернули ему любви москвичей.

25 июля в первопрестольную прибыл государь император. «Когда я видел императора и обедал с ним, — сообщал Федор Васильевич в письме Екатерине Петровне, — он говорил со мною только о безразличных вещах; подожду еще неделю и потом испрошу аудиенцию, чтобы попросить полной отставки».

Только 30 августа 1814 года состоялось долгожданное увольнение Ростопчина со службы. Он сразу же переехал с семьей в Петербург, но это его не спасло. Всеобщая ненависть, скопившаяся вокруг его имени, а также явная немилость государя сделали его пребывание в России невыносимым. Граф уехал в Германию, где лечил свой ревматизм на водах, после выписал к себе семейство, и Ростопчины надолго поселились в Париже.

Франция времен Реставрации восторженно принимала неистового галлофоба. Каждое появление Ростопчина в общественном месте сопровождалось бурными овациями и скандированием: «Губернатор! Губернатор!» Он стал популярнее самого Тальма. В отличие от соотечественников парижане по достоинству оценили его вклад в победу над Наполеоном. «Без вас нас не было бы здесь», — всякий раз признавались ему бывшие эмигранты. Однако такая популярность постепенно начала раздражать графа. «Я внушал интерес, какой вызывает слон или морское чудовище», — напишет он впоследствии. Открещиваясь от славы Герострата, Ростопчин выпустил брошюру на французском языке под названием «Правда о московском пожаре», которую в Москве сразу окрестили «Неправдой о московском пожаре». В этой брошюре он обвинял самих французов в поджоге Первопрестольной.

В 1819 году Федор Васильевич выдал замуж сразу двух дочерей. Наталью — за князя Дмитрия Нарышкина, кузена Михаила Воронцова, а свою дочь-католичку, с тяжелым сердцем — за француза. Мужем Софи стал граф Евгений де Сегюр, сын пэра Франции, бывшего адъютанта Наполеона Филиппа де Сегюра, того самого, что был послан второго сентября в Кремль искать мины, будто бы заложенные там по приказу его будущего кума. Ростопчин говорил о своем французском зяте, что у него абсолютно нет недостатков, кроме разве что одного — он слишком красив.

Осенью 1814 года Борис Белозерский поступил в Петербурге в Пажеский корпус. Он нашел несколько случаев увидеться с Лизой, однако семейство Ростопчиных вскоре отбыло за границу. Между детьми на несколько лет завязалась переписка, длившаяся вплоть до возвращения опального семейства в Россию в 1823 году.

Изредка он получал краткие письма от Глеба, но отвечать ему не имел возможности, так как тот постоянно находился в дороге. И только зимой 1817 года Глеб написал брату из Генуи, что они с Евлампией надолго обосновались в одном богатом доме с прекрасной библиотекой и намерены жить здесь сколько захотят, ни в чем себе не отказывая.

В том же 1817 году, в месяце мае, по аллее Гайд-парка катилась легкая коляска, запряженная прелестной дымчатой лошадкой. Ею правил важный дородный кучер, одетый в богатую ливрею, с воротничками, высоко подпиравшими его синие выбритые щеки. На кожаных подушках сиденья расположились молодая дама с маленькой девочкой. Эта пара невольно привлекала всеобщее внимание гуляющих лондонцев. Пассажирки были слишком несхожи, чтобы заподозрить в них мать и дочь. Дама, светлая голубоглазая блондинка, хрупкая и задумчивая, меланхолично созерцала проплывающие мимо цветущие кусты сирени и клумбы с примулами. Ее бледное тонкое лицо было серьезно, но озарялось нежной улыбкой, когда она обращала взгляд на сидевшую рядом девочку. Маленькая красавица лет пяти-шести, вертевшаяся во все стороны, ни секунды не оставаясь в покое, была, несомненно, уроженкой Индии или Бирмы. Смуглая, изящная, как статуэтка, черноглазая, как лань, шаловливая, как бабочка, — баловница готова была на ходу выскочить из коляски и побежать по дорожкам парка. Снисходительные выговоры, которые делала ей блондинка, давали основания полагать, что шалунью не наказали бы строго. Обе говорили по-французски и были одеты по последней парижской моде.

Им навстречу двигалась другая коляска, более вместительная. В ней также сидела дама в сопровождении няни с ребенком. Рядом с коляской гарцевал всадник на вороном коне. Он беседовал с дамой, которая слушала его весьма невнимательно, потому что была поглощена лепетом своей маленькой дочки, с виду лет четырех от роду.

— Таня приглашена на детский праздник к лорду Хаксли, но я не знаю, Павел, пускать ли ее? — Дама обратилась наконец к своему спутнику. — Говорят, там бывает бог знает кто.

Она заговорила по-русски, и няня-англичанка сразу выпрямилась с чопорным видом, отвернувшись в сторону.

— Нет, Ольга, она должна пойти, — ответил всадник, выглядывая в толпе знакомых. — Ты и так слишком над ней трясешься. Это даже неприлично, милая.

— Друг мой, она досталась мне так дорого, что в этом нет ничего странного! — возразила княгиня Головина мужу. Ее античная красота несколько поблекла за четыре года, прошедшие с момента родов. Она пополнела, стала проще одеваться и причесываться и заметно утратила желание нравиться мужу. Было заметно, что в центре ее вселенной отныне находится дочь — очаровательная, избалованная и уже манерная куколка, в свои четыре года привыкшая всеми помыкать.

— Да, я не могу сказать, что Татьяна досталась нам дешево, — сквозь зубы проворчал князь. — Однако всему есть предел. Кстати, я вчера получил письмо от Шувалова! Представь, он стал настоящим сельским жителем, разве не смешно?

В это мгновение их экипаж поравнялся с коляской голубоглазой дамы. Та, услышав русскую речь, внезапно вышла из задумчивости и пристально посмотрела на князя, словно надеялась его узнать. Тот удивился и на всякий случай слегка поклонился незнакомке. Княгиня, заметив это, также обратила особое внимание на блондинку, на чьем лице было написано необъяснимое волнение. Глаза женщин встретились на краткий миг, пока две коляски разъезжались на аллее. Еще минута — и экипаж с блондинкой и индийской девочкой затерялся в толпе.

— Ты знаком с этой женщиной, Павел? — спросила княгиня.

— Нет, дорогая. — Он приподнялся на стременах, оглядываясь вслед коляске. — Но она так впилась в меня взглядом, что я принужден был поклониться.

— А вот мне кажется, что я уже видела это лицо, и не раз, — задумчиво проговорила княгиня. — Но где, где? Как будто во сне…

Она наклонилась и нежно поцеловала дочку, нимало не смущаясь тем, что на нее устремлены десятки взглядов. Князь слегка пришпорил коня и поскакал вперед, заметив в конце аллеи экипаж знакомых.

На этом заканчивается вторая книга романа.

Content

Анна Малышева Анатолий Ковалев
Авантюристка-2. Потерявшая сердце

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая,

Эпилог