Федор Московцев, Татьяна Московцева

Карибский кризис

Пролог

«ЧЕЛОВЕКА нет без трагедии». «Внутреннего порядка нельзя достичь, пока и в жизни, и в искусстве не подойдёшь к самому краю». «Чтобы быть ЧЕЛОВЕКОМ, нужно иметь глубокую внутреннюю драму». Так говорят творческие личности, вдохновляющие своими произведениями миллионы читателей. Определённо, корифеи от литературы обладают изрядной фантазией и умеют передать словами переживания — как свои, так и чужие, описать словами то, что есть, а для драматизма придумать и присовокупить то, чего нет. А реальные герои, чья деятельность берётся за основу при написании романов, не пишут книг и не могут донести до широких масс свою историю, свои мысли и чувства.

Когда мы виделись с Андреем Разгоном последний раз — в апреле 2006 года, он выглядел безупречно в костюме от Raschini, а между тем в его жизни происходила самая настоящая трагедия — он потерял высокодоходный бизнес и каждый день, буквально каждый час, балансировал на очень опасной грани, получая в день десятки телефонных звонков с угрозами и ведя разборки с парнями, отдалённое представление о которых обыватель получает из кинофильмов. И это помимо повышенного внимания со стороны правоохранительных органов.

Мы случайно встретились в московском аэропорту Домодедово в зале прилёта. Андрей был всё тот же: зачесанные назад волосы, таинственная улыбка пай-мальчика, хрустальные зрачки.

— Потихоньку воюю, — лаконично отвечал он на мои расспросы о том, как дела, и что там с его бизнесом. Я сделал ядовитый комплимент — сказав, что поражён тем, насколько талантливо он развалил свой бизнес, казавшийся абсолютно надёжным и устойчивым… как кубинская крепость El Morro. (Я могу себе позволить подобные шпильки — на правах старинного друга, а также потому, что неоднократно оказывал ему ценные услуги и ссужал деньгами. И, несмотря на мою поддержку, а также помощь других людей, заинтересованных в том, чтобы Андрей остался на плаву, его корабль устремился в бездонную пучину, что не могло оставить равнодушными всех, кто ему помогал).

Вокруг нас суетились люди, громкоговоритель выдал информацию о прибытии очередного рейса, Андрей увидел тех, кто его встречал, и у нас не было возможности подробно всё обсудить. У меня нет опыта по части пристрастного допроса обанкротившихся бизнесменов, но могу поделиться тем, чем располагаю: когда людей настигает неудача, они брюзжат, обвиняют «оборотней в погонах», «дурацкие законы этой страны», подлых сотрудников и компаньонов, плохую конъюнктуру, и, в целом — неправильное положение звёзд.

…У нас с Андреем сложились достаточно близкие отношения, чтобы не выкручиваться друг перед другом. И говорить начистоту. Помахав рукой встречающим, мол, сейчас подойду, он сказал:

— Есть большие проблемы, которые легко разрешить, если немного потрудиться и обладать некоторым опытом. Однако на практике не менее часто встречаются маленькие, совсем крохотные коварства, о которых никто не думает из-за их ничтожества и перед которыми оказываешься совершенно беспомощным. Ты получаешь удар оттуда, откуда его совсем не ждёшь, и этот удар может оказаться смертельным. А самый беспощадный твой противник…

Тут он ткнул себя пальцем в висок:

— …это ты сам…

Я хотел сказать что-то утешительное, но у нас не было времени. Он продиктовал мне свой номер (в последнее время он их часто менял, за минувшие полгода перед этим он сменил как минимум 10 телефонов — покупал самые дешёвые трубки и через пару недель выбрасывал их вместе с симками), и пожал мне руку. Попрощавшись, он направился к двум ожидавшим его спортивного вида хмурым парням.

Сколько я знал Андрея, он всегда был парадоксально успешен. Для того, чтобы добиться победы, ему не понадобилось знание основ боевой тактики и стратегии. Тот, кто взялся бы анализировать его успех, сразу бы увидел, что здравый расчёт всегда шёл вразрез с динамикой происходящего, и даже самый изощрённый аналитик был бы не в состоянии предугадать, что вчерашний санитар морга станет владельцем аптечной сети и самой крупной в Южном регионе компании по продаже медицинского оборудования, а также совладельцем компании-дилера петербургского промышленного предприятия оборонного значения. Такое бывает только один раз — когда всё гениально совпадает друг с другом, когда правильно встают звёзды, когда все винтики сходятся со шпунтиками. Андрей действовал, как во сне, и заподозрить его в сознательной стратегии было невозможно. Он летел по жизни пулей со смещённым центром — попадая то в компанию успешных бизнесменов, которым именно в этот момент потребовались его услуги, и эти бизнесмены брали его в долю; то прямиком в криминальную зону, где ценность человека определяется тем, насколько крепки твои кулаки, чтобы защитить свою жизнь, а случайно сорвавшееся с языка слово сложит ситуацию таким образом, что тебе не помогут и твои крепкие кулаки. Вместе с тем в его действиях, помимо непредсказуемости, ощущался какой-то твёрдый, неумолимый закон, который можно только чутьём угадать, но который был до того непреложен, что каждый прибавленный или убавленный шаг или лишнее сказанное слово изменили бы конечный результат. Как говорится, quantum satis. Про него сложно сказать что-то определённо: положительный ли он, отрицательный, является ли этаким «типичным российским предпринимателем» или действует сам по себе. Он — сложный, соткан из разных цветов, ему в равной степени свойственно проявлять и жестокость, и человечность.

Некоторая склонность к парадоксам в какой-то момент увлекла Андрея на опасный путь. Лето 2004 года стало тем рубежом, когда лимит авансов судьбы был исчерпан, в колоде фортуны для него остались одни лишь плохие карты и без козырей. Неприятности стали преследовать его с таким же упорством, с каким до этого сопровождала удача.

После описанной встречи в аэропорту я долгое время не получал о нём никаких известий. Я звонил ему по номеру, что он мне дал, но абонент находился вне зоны доступа. Что немудрено — при той жизни, что вёл Андрей, ему приходилось часто менять номера телефонов, оформляя их на подставных людей. От знакомых я узнал, что осенью 2006 года он обанкротил принадлежавшие ему фирмы с суммарным долгом свыше 400 миллионов рублей (с учетом бюджетных недоимок); список кредиторов составил более 100 компаний, среди них такие известные, как «Джонсон и Джонсон», «Сименс», «Альфа-Банк», «Газпромбанк», «Волгопромбанк», «Б. Браун»… При этом личные потери хозяина составили более $10 миллионов. В отношении Андрея возбуждено несколько уголовных дел (предъявлены обвинения по 22 эпизодам): по статье 159 ч4 УК РФ (Мошенничество в особо крупных размерах), ст. 196 УК РФ (преднамеренное банкротство), ст. 30 УК РФ (приготовление к преступлению и покушение на преступление), ст.176 УК РФ (незаконное получение кредита).

А в мае 2007-го я случайно встретился с его подругой Татьяной Кондауровой, на вопрос «Что с Андреем?» она загадочно улыбнулась и ответила: «Всё налаживается — одна дверь затворилась, другая отворилась», из чего я сделал вывод, что мой друг цел, невредим, и находится в комфортных условиях. Позже, с его согласия, она переслала мне по электронной почте его записи, сделанные им в 2004–2005 гг (у неё хранился весь его архив, документооборот всех его фирм). Я обладаю кое-какими литературными навыками, и у меня зачесались руки — сразу же захотелось написать книгу. К тому моменту, на основе рассказанного им, уже было написано несколько книг, одна из них, «Тёмные изумрудные волны», издана за его счет, и полученные мной новые сведения могли стать отличным материалом для нового триллера, причем гораздо более интересного, чем все предыдущие. Однако, ознакомившись с материалами, я пришёл к выводу, что не смогу переработать авторский текст, как это делают профессиональные писатели — используют жизнь, как шашлычники мясо: они нанизывают куски жизни на шампуры и выкладывают из шампуров зигзаги перипетий. Слишком всё оказалось запутанным и недоступным для моего понимания. К тому же, история была непонятна и для самого Андрея, неотвеченным остался самый главный вопрос: куда исчезли деньги? Те самые 400 млн рублей, из-за которых было столько шума (а в 2005 году это были достаточно серьёзные деньги, чтобы из-за них поднялся шум, чтобы завели уголовные дела и стали угрожать расправой). $10 млн личных убытков — тоже довольно запутанная история.

Кроме этих сложностей понимания ситуации, сама рукопись оставляла желать много лучшего. Это был поток сознания, сохранённый в виде файла Microsoft Word, — 300 страниц текста практически без знаков препинания и прямой речи, без разбивки на абзацы, с большим количеством эксплицитной лексики, резкими обвинениями в адрес одних людей и чрезмерной похвальбой других… Всё же, это был прекрасный текст, и самое лучшее, что я мог сделать — это вместе с литературным редактором упорядочить и отредактировать оригинальную рукопись, чтобы история Андрея Разгона дошла до читателя без обиняков во всей своей непосредственности, а ведь все знающие его люди говорят в один голос, что это надёжнейший, и вместе с тем обаятельный и харизматичный парень.

Его преследователи были уверены, что у него всё прекрасно: прикарманил чужие деньги, спрятал их, и вопрос лишь в выборе рычага воздействия, чтобы получить их — избить его, похитить родственников, и далее по списку. Хотя для таких мыслей решительно не было никаких поводов: он не удрал с деньгам на тропический остров, как это показывают в фильмах, он вёл диалог со всеми кредиторами, ходил на допросы в УНП, ОБЭП, а затем и ГСУ, судился с оппонентами, в общем, предпринимал все усилия, чтобы спасти свою компанию, хотя Титаник давно утонул. И прибегнул к последнему средству — банкротству, уже когда все пассажиры Титаника добрались до дому, прихватив с собой массу ценностей, и один только он, безумец, продолжал курсировать в районе катастрофы. Собственно, благодаря этому упорству он заслужил уважение даже тех, кто изначально хотел применить к нему «особое отношение», не нажил смертельных врагов, и разрулил ситуацию так виртуозно, как только он один и мог.

Долгое время у меня не было с Андреем никакого контакта, какую-то информацию я получал, что называется, между строк, читая сообщения на его сайте razgon.name и в блоге Татьяны — provokatsia.livejournal.com, но в конце 2008 года наш контакт возобновился, отчего и стала возможным публикация этого и некоторых других романов.

…Итак, роман «Карибский кризис»… представленная Вашему вниманию книга — это попытка открыть тайну личности Андрея Разгона, чьи мотивации остаются загадкой даже для его близких. Произведение названо именно так, а не иначе, потому что неприятности, преследовавшие Андрея с середины 2004 года, достигли апогея в январе 2005-го, когда он вместе с друзьями отправился на две недели на Кубу, и во избежание катастрофы за время отдыха должен был эти проблемы решить.

Роман состоит из трёх частей: в первой части под названием «Как всё началось» рассказывается о том, как Андрей начал и развивал свой бизнес, даётся характеристика тем людям, которые приняли активное участие в событиях начала 2005 года; во второй части под названием «Карибский кризис» описывается пребывание Андрея на Кубе — как он пытался решить свои проблемы на расстоянии; в третьей части, «Начало конца», повествуется о событиях, которые происходили по возвращению Андрея с Острова Свободы.

Произведение открывается цитатами и изречениями известных людей, и хотя эти изречения не сообщают читателю ничего такого, чего бы он не знал и без них, но всё же могут привести его в восторг, и благодаря таким украшениям авторский коллектив может сойти за людей начитанных, образованных и красноречивых.

Засим мы с литературным редактором прощаемся с тобой, читатель, чтобы предоставить слово Андрею Разгону, герою этой невероятной истории.

На книгу об Андрее Разгоне

Владислав Коршунов, миллиардер, февраль 2005 года:

Напрасно думают, что предпринимателям не нужна «крыша», и что времена «крыш» давно прошли. Они только начинаются. Есть бизнес, а есть реальная жизнь.

Ричард Брэнсон, британский предприниматель, основатель корпорации Virgin:

Совсем необязательно разбираться в бухгалтерии или быть юридически подкованным, чтобы успешно вести бизнес. Наш подход — обращаться к специалистам.

…И помните: стремление усложнять вещи — это ваш враг. Создать что-то сложное может каждый. Но трудно сделать что-то простое. Прислушивайтесь к специалистам, но имейте свою голову на плечах. Направляйте их. Давайте им задания. Они не должны быть вашими поводырями. Не обращайте внимания на критику в свой адрес. Помните: каждый преследует собственные интересы, поэтому совет, который вы получаете не от круга доверенных лиц, не всегда пойдёт вам на пользу. Практически все эти советы даются из благих намерений, но даже самые лучшие из них должны пересматриваться.

…Когда над вами начинают сгущаться тучи, занять оборону — это наиболее естественная реакция, но именно это может полностью уничтожить вас на рынке с жесткой конкуренцией. Когда само ваше существование подвергается опасности, нужно изменить свой курс. Это одна из самых сложных вещей, которые стоит усвоить в бизнесе, поскольку здесь не всегда работают законы логики.

Из интервью с модельером Томми Хилфигером:

— Ваш первый магазин разорился. Как Вы нашли в себе силы продолжать после такого разочарования?

— Когда мы открыли несколько магазинов в Нью-Йорке, я сосредоточился лишь на творческом аспекте моды, забыв о коммерческой составляющей бизнеса. Но жизнь — хороший учитель, и я понял, что предприниматель, который хочет добиться успеха, должен следить и за тем, и за другим. Если веришь в свои мечты, нужно работать, чтобы они воплотились в жизнь.

Дэвид Петреус, командующий Многонациональными силами в Ираке и Центральной Азии, цитата из диссертации «Американская армия и уроки Вьетнама», защищенной в Принстоне в 1987 году:

«…значимы в первую очередь не события на поле боя, а мнение Вашингтона по этому поводу. Имеет значение не то, что на самом деле происходит, а то, как происходящее видится политикам. Успех лежит в нахождении нужной информации, рассказывании нужной истории, убеждении нужных людей в том, что мы на самом деле не проигрываем. Ключ к победе лежит в восприятии».

Брюс Спрингстин, музыкант:

Отец часто говорил мне: нажимай только на газ, и всегда помни, что задней передачи для тебя не существует.

Овидий, сборник элегий «Скорбь»:

Donec eris felix, multos numerabis amicos,

Tempora si fuerint nubila, solus eris.

(Покуда ты будешь счастлив, тебя будут окружать многочисленные друзья, но когда наступят смутные дни, ты будешь одинок. — лат.)

Е. В. Тарле, «Наполеон»:

Австрийский главнокомандующий Мелас дважды встречался на поле боя с Наполеоном, и оба раза был бит. Одной из причин этих поражений был способ мышления Меласа. Трагедия весьма недалёкого генерала Меласа заключалась в том, что, готовясь к очередной баталии, он представлял себе, будто против него воюет такой же Мелас. Наполеон же, даже в предвидении встречи с Меласом, вёл себя так, словно ему предстоит битва с таким же Наполеоном.

Ганс Хасс, ныряльщик, исследователь морских глубин, естествоиспытатель:

Мало кто имеет представление о том, от каких деталей зависит успех экспедиции. Самый хороший совет, который я могу дать, — это ничему и никому не верить, и меньше всего самому себе. В экспедиции всё должно быть тщательно проверено. Ибо даже если вы предусмотрите все возможные трудности и энное количество предполагаемых проблем, вам встретится N+первая, и вы попадёте в зависимость от неизвестных вам ранее людей, и как вы справитесь с этими сложностями — будет зависеть от вашей подготовки.

Ю. М. Лотман, сборник статей «Об искусстве», статья «Точка зрения текста»:

Эффект упрощения достигается ценой резкого усложнения структуры текста. Для того, чтобы вызвать в читателе ощущение простоты, разговорной естественности языка, жизненной непосредственности сюжета, безыскусственности характеров, требуется достаточно сложное структурное построение текста.

Адольф Гитлер, «Mein Kampf»:

Ибо одно надо помнить и не забывать: большинство никогда не может заменить собою одного. Большинство не только всегда является представителем глупости, но и представителем трусости. Соберите вместе сто дураков и вы никак не получите одного умного. Соберите вместе сто трусов и вы никак не получите в результате героического решения.

Марина Маликова, компания Совинком:

Жизнь и предпринимательская деятельность Андрея Разгона неразделимы. Одно покрывается другим, питает, объясняет, и дополняет. Он сложный человек, хотя на первый взгляд кажется достаточно простым и доступным. В нём чувствуется соединение смятения, неудовлетворенности, мятежного порыва, ожесточенности, разъедающего скепсиса и разочарованности, а также… какого-то демонического обаяния. Определенно, его образ далёк от приземляющего бытовизма.

Екатерина Третьякова, журналист:

Вы боитесь быть счастливым,

Вам тоска милей любви,

Вы талантливы, красивы

И немножечко глупы.

Вам пугаться нет причины:

Я всегда могу уйти.

Путаете вы личины

С ликами судьбы.

Ваша боль пройдет с годами,

Жизнь не кончилась теперь.

Я влюбленными глазами

Провожала вас за дверь.

Как в пословице про воду

Долго будете вы дуть,

Остужая ваше сердце,

Захолаживая грудь.

Есть для этого причина,

Но не в боли жизни суть.

Вы поймите: вы мужчина,

Вы найдете счастья путь.

Стали вы мне вдохновеньем,

Вдохновеньем буду я.

Только чуточку терпенья

И немножечко огня.

Мне так страшно вам наскучить,

Навязаться невпопад,

Вас не буду больше мучить.

Знайте: нет пути назад…

Татьяна Кондаурова, актриса:

…Наивная уверенность откуда,

И как в любви, непостоянной страсти,

Я нахожу спокойствие и счастье?

Все оттого, что друга полюбила

Так хорошо, с такою нежной силой,

В себе соединяя неизменно

Все то, что есть в особе совершенной,

Чем будет он всегда во мне пленен,

Едва лишь встретится со мною он.

Он ищет красоты — прекрасной стану,

Ума — божественной пред ним предстану.

Пусть мне поверят — не солгу я, право,

Когда ему воздам я в этом славу:

Он добродетель доказал мне честно,

Но и моя теперь ему известна.

Все, что он хочет, что любовь желает,

Что знает он, иль слышит, иль читает,

Все есть во мне — но только для него,

Другой не отыскал бы ничего.

Все радости во мне находит он, —

Так чем в других он будет соблазнен?

И если трудно верным быть одной,

Он тысячу найдет во мне самой:

Коль хочет, пусть меняет их беспечно,

Все ж от меня не отойдет он вечно!

Так я живу при нем, в часы свиданья,

А без него, клянусь, не в состояньи

Я мысль иметь такую, чтобы он,

Её узнав, был ею оскорблен.

Так жизнь моя мне сделалась священна,

Так видеть друга жажду неизменно.

Когда беседую с друзьями иль с родными,

Им отвечая, тягощусь я ими,

И знает каждый, что взамен его

Хотела б видеть друга своего.

Часть I

Как всё началось

Глава 1,

Повествующая о том, как проходило моё путешествие по маршруту Петербург-Гавана, в которое я отправился в первых числах января 2005 года, волоча за собой из прошлого года груз кошмарных проблем

Первую бутылку Хеннеси я купил в петербургском аэропорту Пулково-2 при вылете. Через три часа, когда приземлились в Париже, больше половины бутылки было сделано. Мы выполнили необходимые формальности и пошли гулять по аэропорту Де Голля. («Мы» — это я и моя жена Мариам, а также мои друзья и компаньоны: Владимир и Игорь Быстровы, братья-близнецы, 44-х лет, и братья Ансимовы — 37-летний Артур и 32-летний Алексей, мой ровесник, все с женами, и еще 37-летний Павел Орлов, однокурсник Артура, один, незадолго до поездки серьёзно поссорившийся с женой). Мы с Мариам купили часы нашему пятилетнему сыну Алику, который остался дома с тещей, плюс кое-какие мелочи для себя, основным моим приобретением на тот момент был алкоголь: ещё один Хеннеси и Вильям Лоусонс. За четыре часа пребывания в аэропорту первый Хеннеси был добит, пора было приниматься за второй. Вторая бутылка коньяка была откупорена на борту авиалайнера, который должен был доставить нас в Гавану. Трансатлантический перелёт в эконом-классе — это сущий ад. Несмотря на большое количество выпитого, мне не удалось нормально поспать в этом тесном, как для микроорганизма, кресле, аналогичные ощущения испытывали мои друзья. Мы периодически собирались в задней части салона, чтобы выпить и обсудить полёт. К нам присоединилась кубинка лет 45-ти, оказавшаяся приятной собеседницей. Владимир представился капитаном подводной лодки (он всегда так представлялся незнакомым людям), а меня выставил врачом-гинекологом, владельцем частной клиники. С места в карьер кубинка засыпала меня профильными вопросами, и я даже что-то отвечал ей, кто-то при этом предложил устроить гинекологический осмотр, чтобы дать исчерпывающий ответ (мы общались по-английски). Таково было наше развлечение во время полёта по маршруту Париж-Гавана.

В жаркую кубинскую ночь я вывалился в полуразобранном виде. Весь в липком поту, я сразу же снял с себя свитер (дома в Петербурге стояла типичная для начала января холодная погода). Чтобы пройти паспортный контроль, мне пришлось трижды выстаивать очередь — при заполнении декларации буквы плясали перед моими глазами, и я делал ошибки. Девушка в униформе, дежурившая в зале, заметив моё полуобморочное состояние, подошла и помогла в заполнении документов.

Когда вышли на улицу, Павел толкнул меня в бок, показывая на группу молодых кубинок в откровенных нарядах, которые, выстроившись вдоль тротуара, разглядывали приезжих туристов.

— Мясо! — протянул он, и его губы расползлись в хищной улыбке.

Безучастным, уже заранее пресыщенным взглядом я рассмотрел девушек, молча надел тёмные очки, совершенно неуместные в три часа ночи, и поплёлся к автобусу вслед за женой.

Я был почти что в отключке, тогда как мои друзья только вошли в раж. В автобусе они устроили реальное шоу, заставив попутчиков хохотать до слёз. В устах Артура даже переперченые остроты звучали достаточно невинно, он пытался поддеть меня и втянуть в общую беседу, но я пребывал в коме, меня укачало, мне казалось, что автобус не едет прямо по дороге, а кружится в трёх плоскостях.

Когда мы приехали на место, в отель Tryp Peninsula Varadero, находящийся на оконечности полуострова Варадеро, мне немного полегчало. Было около пяти утра — поездка от двери до двери заняла ровно сутки. Двадцать четыре часа назад мы вышли из нашей петербургской квартиры. Нам с женой не спалось, и мы, узнав, какие заведения открыты в этот час, отправились туда. Артур составил нам компанию. Мы устроились в одном из ресторанов отеля, где заказали пиццу и бутылку вина. Еще в Париже друзья обратили внимание на мой хмурый вид, и, в ответ на их настойчивые расспросы, я поделился своими проблемами. Я рассказал лишь малую часть того, что происходило на моей фирме. (у нас было общее дело, кроме того, мне принадлежал бизнес, в котором мои друзья не были задействованы, но куда были инвестированы их деньги, с которых они получали дивиденды). Узнав причину моего плохого настроения, они заявили, что это ерунда, и велели мне не забивать себе этим голову, а спокойно отдыхать, и по возвращению обратно, если мои проблемы не решатся, то будут преодолены совместными усилиями.

Действительно, никому не могло прийти в голову, что у меня могут быть серьёзные проблемы: имя Андрей Разгон было на хорошем счету, со мной вели дела, мне доверяли крупные суммы денег.

Мои друзья не владели всей информацией. И за четырнадцать дней на Кубе, пока мы не вернулись обратно в Петербург, мне нужно было распутать огромный клубок проблем, в противном случае мои компаньоны, которые за долгие годы сотрудничества стали совсем как братья — они меня похоронят.

Как решаются проблемы? Я знаю, как решать задачи по физике — физика была моим любимым предметом в школе. Для этого не нужно вдаваться в условия, заострять внимание на автомобиле, который несётся навстречу опасному повороту, — это лишнее. Необходимо уяснить поставленный вопрос: с какой максимальной скоростью может ехать машина, чтобы не перевернуться; далее нужно собрать все формулы, которые относятся к данному случаю, вставить в них известные данные — коэффициент трения и другие, скомпоновать полученные уравнения в систему, и решать её алгебраически. Самое главное, таким образом, отвлечься от внешней стороны проблемы, отбросить лишнее, и вычленить суть вопроса. Далее задача сама решится по формуле.

В данном конкретном случае я имел уравнение со многими переменными, известных данных почти не было. То есть участники событий могли действовать в широком диапазоне, почти непредсказуемо. Реднеков с шаблонным мышлением среди них не наблюдалось. Но я хотя бы знал, кто это.

Вот «переменные», или, другими словами, основные игроки в той рискованной игре, что я затеял: это мои компаньоны, плюс другие деловые партнеры, Иосиф Давиденко — силовик, решающий мои вопросы, кредиторы, и, наконец, сотрудники моей компании… а ещё мои внутренние демоны.

Глава 2,

В которой содержится описание начала моей трудовой деятельности, а также раскрывается стиль моей работы

Так получилось, что я никогда не работал «от звонка до звонка». Я занимался интересным делом и получал за это деньги. Мой трудовой путь начался в Волгоградской судебно-медицинской экспертизе. В мои обязанности (должность — санитар морга) входило оформление документации, уборка помещения и вскрытие трупов. Основной доход приносило оказание услуг — одевание, бальзамирование и внеочередные вскрытия. В СМЭ я проработал почти семь лет — пока учился в медицинском институте. Это была хорошая подработка для студента, но никак не настоящая работа для парня, мечтавшего о вилле на берегу моря, шикарной машине, яхте и тропических островах. Закончив ВУЗ, я уволился. Но и работать по специальности не стал. Вместе с моим другом Трезором (aka Роман Трегубов) мы отрабатывали разнообразные схемы. Так, например, продажа «телеприставок». Магазинам предлагалась на реализацию купленная за копейки и упакованная в красочную упаковку радиодеталь, которая якобы улучшает работу телевизора. Затем подставные покупатели раскупали весь товар, создавая ажиотаж. Когда хозяевам магазина становилось ясно, что товар востребован, мы предлагали брать продукцию по предоплате. Продав крупную партию никому не нужных микросхем, мы исчезали. Это одна из многочисленных схем работы, порой мы просто предлагали коммерсантам услуги «крыши».

Одна из фирм, с которыми мы сотрудничали, занималась оптовой продажей фармпрепаратов, и директор устроил мне, как дипломированному врачу, протекцию при устройстве на работу в немецкую фармкомпанию Шеринг АГ. Так началась моя карьера медицинского представителя. Далее, я устроился еще на две компании, и работал одновременно на трёх. Дело в том, что представительства фирм находились в Москве и руководство не имело возможности проконтролировать региональных менеджеров. Продажи были на уровне, и я уделял время работе ровно столько, чтобы меня не уволили, и попутно развивал собственный бизнес — оптовая продажа фармацевтической продукции. В этом деле моим компаньоном стал институтский товарищ Глеб Гордеев. Он придумал и воплотил в жизнь высокорентабельную бизнес-схему — закупка фармпрепаратов у московских оптовиков (в основном дефицитных антибиотиков для лечения заболеваний урогенитальной сферы) и реализация через врачей кожвендиспансеров и женских консультаций. Он поднял совсем новую, нетронутую целину и привлёк меня в дело. Какое-то время мы успешно трудились, разработали клиентскую базу в трёх городах — Волгоград, Саратов, Астрахань. Гениальность Гордеева хотя и допускала обдуманность, но быструю, и не позволяла подолгу застревать на одном вопросе; вдобавок, громадное большинство вопросов было для него давным-давно решено. То, до чего многие в то время доходили длинными извилистыми путями, он преодолевал с большой скоростью и максимальным КПД. Работал он быстро и эффективно. В 1997-м наши отношения обострились — меня, на тот момент очень расчетливого и бережливого, возмущала расхлябанность Гордеева, который, хоть и двигал серьёзные дела, но мог в одну ночь спустить все заработанные деньги, не только свои, но и общие, кассу фирмы, и стал делать серьёзные просчеты по бизнесу. К тому же наша бизнес-схема перестала работать (продаваемые нами медикаменты перестали быть дефицитом и появились в свободной продаже, поэтому мы не имели возможность накручивать от 100 до 200 процентов), пора было разрабатывать новую. И я прибегнул к способу, который впоследствии стал моим излюбленным: разорвал отношения и забрал то, что смог забрать. Какое-то время меня беспокоила мать Гордеева, она требовала деньги (остался неурегулированный материальный спор примерно на $5000). Сам Гордеев на связь не выходил — у него помутился рассудок.

К тому времени мне пришлось уволиться с двух фирм — Шеринг АГ и Биттнер, так как мне стало известно, что иностранные компании создали базу данных по сотрудникам для оптимизации работы своих HR-служб, и меня в любой момент могли вычислить. Я остался в Alcon Pharmaceuticals — там была самая высокая зарплата, кроме того, служебный автомобиль, заграничные поездки и широкие возможности получения дополнительного дохода. Компания специализировалась на производстве и продаже оборудования, инструментов, расходных материалов и медикаментов для офтальмологии.

Весной 1998 года я учредил собственную фирму и назвал её Совинком — я только что приехал из Будапешта, где увидел вывеску банка «Совинком», и мне настолько понравилось это название, что я решил его присвоить. У меня не было наработок, которые бы приносили высокий стабильный доход, не было постоянных поставщиков и покупателей. Я учредил бизнес буквально на ходу: шёл по улице, увидел объявление о сдаче офисных помещений, зашёл в здание и арендовал офис, не имея четких бизнес-планов. Первые два-три месяца арендованное мной помещение фактически пустовало. Наработки, темы, проекты появлялись постепенно. Поначалу Совинком был карманной структурой, на которую я скидывал заявки клиентов (как сотрудник иностранной компании я был обязан продвигать продукцию среди лечебных учреждений, ориентируя их на официальных дистрибьюторов, которые находились, как правило, в Москве — своего официального склада, legal-entity, на тот момент у компании не было), а также реализовывал продукцию, выданную для бесплатной раздачи потребителям в качестве промоушена. У меня была идея сделать из Совинкома официального дилера Alcon Pharmaceuticals — заключить прямой договор, самому растамаживать, получить хорошие скидки, и, пользуясь служебным положением, продвигать свою компанию. Но это мне не удалось — мой руководитель, приехав в офис на переговоры с подставным директором, посчитал эту фирму недостаточно серьезной. К тому же, у меня не было средств, чтобы сделать крупную предоплату.

Глава 3,

В которой рассказывается, как я вывел свою фирму на рынок медицинского оборудования и расходных материалов

Итак, мне не удалось сделать из Совинкома официального дилера компании Alcon Pharmaceuticals, региональным представителем которой я являлся. Тогда я вышел на конкурентов, компанию «Джонсон и Джонсон» (строго говоря, Джонсон конкурировал с Алконом только по одной позиции — офтальмологический шовный материал). Региональным менеджером Джонсона по Южному федеральному округу был Вениамин Штейн, он проживал в Ростове, там же находился его офис (на тот момент ему было около 40, мне — 26). Он приехал в Волгоград, встретился со мной, и на этой встрече я заявил, что хочу стать дилером компании Джонсон и Джонсон и готов сделать предоплату в размере $5000 — попробовать, как пойдет этот товар. Не имея понятия, что это за товар, я попросил Штейна составить спецификацию самому. Он выставил мне счет, который я тут же оплатил; но товар завис — мне подсунули неходовые позиции, застрявшие на московском складе. Штейн уже имел в Волгограде дилера, некоего Курамшина, но разглядел во мне гораздо больший потенциал. К тому же, в МНТК «Микрохирургия глаза» он получил очень лестный отзыв обо мне как о надежном партнере. Правильное понимание ситуации пришло к нему уже после того, как он мне впарил неликвид. Он помог мне реализовать зависшие позиции и стал проводить через Совинком свои сделки — на условиях дележа чистой прибыли 50\50 (втайне от своего руководства, конечно, поскольку у него была аналогичная со мной ситуация: как представитель иностранной компании он не имел права вести собственный бизнес, он должен был предлагать конечным потребителям закупать продукцию на московском складе либо у официальных дистрибьюторов). И ему пришлось объяснять своему руководству, почему он проводит сделки через Совинком. Он говорил начальству, что эту фирму ему рекомендуют главврачи больниц, так как получают оттуда комиссионные. Впоследствии Штейн сказал, что изначально намекал Курамшину (который стал моим конкурентом) на возможность подобного сотрудничества — что будет ориентировать на него клиентов при условии получения комиссионных, но тот оказался на редкость непонятливым, кроме того, сам по себе не внушал доверия — держался бирюком, не поддерживал отвлеченных бесед и отличался тяжеловесным нравом и наивностью мещанских вкусов. Со мной же Штейн довольно быстро сработался и стал проводить через Совинком все свои сделки — не только с волгоградскими клиентами, но и ростовскими, ставропольскими, краснодарскими, казанскими, и прочими. Самыми крупными оказались Волгоградский областной кардиологический центр и РКБ Казань (Республиканская Клиническая Больница). Мы делили полученную прибыль на двоих, договорились о том, что Совинком является нашей общей компанией, но он не подпускал меня к клиентам, которым носил комиссионные и даже не давал их номера телефонов, хотя была настоятельная необходимость общения с исполнителями для решения оперативных вопросов: обсуждение спецификации, вопросы доставки, и так далее. Порой возникали накладки из-за того, что он физически не успевал обрабатывать заявки и контролировать отгрузки. В конце концов он передал мне данные всех клиентов, по которым у нас был небольшой оборот, оставив себе нескольких крупных.

(основной специализацией нашей компании стала реализация продукции компании Джонсон и Джонсон, являющейся конгломератом производителей медицинских расходных материалов и оборудования: Endo, Ethicon, Codman, Cordis, PowerStar, ASP и другие).

События не стояли на месте, продажи росли, и чтобы у нас не застопорилась работа, он был вынужден познакомить меня с исполнителями из Волгоградского кардиоцентра; что касается РКБ, там он был вынужден представить меня первым лицам — они потребовали личной встречи с директором фирмы, на которую делают крупные перечисления.

В первых числах ноября 1999 года, прямо перед моим днём рождения, меня уволили из Алкона. Хороший подарок на мой день рождения и на рождение сына, который должен был появиться на свет меньше чем через два месяца, в конце декабря. Меня сдал директор волгоградского филиала МНТК Микрохирургия глаза — он рассказал главе представительства Алкона, что у меня есть свой бизнес и что я являюсь дилером конкурента. Я достаточно хорошо подстраховался, прямых доказательств моего участия в бизнесе не было, однако были другие сложности, и демарш коварного офтальмолога подтолкнул главу представительства Алкона к решению расстаться со мной. Директор МНТК рассчитывал пристроить на мою должность (региональный представитель по ЮФО — Южный федеральный округ) свою жену, но просчитался: моё увольнение состоялось, но её взяли совместителем на жалкие $200 (тогда как только моя официальная зарплата на тот момент составляла около $2000, примерно столько же мне удавалось зашибать слева). Жалко было терять такую хорошую работу, но я уже успел создать собственный успешный бизнес. Пока в МНТК не знали о моём увольнении, я забрал оттуда принадлежащее Алкону дорогостоящее оборудование — факоэмульсификатор Legacy стоимостью $75,000 с периферией — наконечники, атташе, и так далее, общая стоимость которого приближалась к $50,000. То был демонстрационный образец, который возили по выставкам и давали клиникам на апробацию. Забрав имущество фирмы, я потребовал дополнительные средства плюс к своему довольно скромному выходному пособию (в размере всего лишь одной зарплаты, тогда как на всех инофирмах существовала практика при увольнении выплачивать шесть окладов). Глава представительства, гнусный интеллигентишка, не работал ни с силовиками, ни с «офисом», и никак не мог меня прижать. Мне удалось вытрясти с него $15,000, что стало неплохим подспорьем для безработного, который вот-вот станет отцом. Получив наличный перевод, я вернул оборудование.

Хотя я и не особенно утруждал себя на работе в Алконе, но увольнение в значительной степени развязало мне руки: я получил возможность представляться клиентам директором Совинкома, не опасаясь, что меня сдадут официальному работодателю. Между тем Штейн продолжал свои странные игры, не допуская меня до первых лиц кардиоцентра, ставшего нашим стратегическим клиентом. Такое положение было совершенно недопустимо, во-первых потому, что мы уже давно стали равноправными компаньонами, а во-вторых из чисто практических соображений — из-за растущего объема закупок это тормозило решение многих вопросов. Штейн проживал в Ростове, и в его ведении находился весь Южный регион, в Волгоград он приезжал раз в месяц, а присутствие человека, принимающего решения, было необходимо каждый день.

Как известно, чем больше у человека достоинств, тем больше недостатков. Если человек талантлив, то талантлив во всём — как в проявлении своих положительных, так и отрицательных качеств. Вениамин Штейн был первоклассный sales-man: педантичный, обязательный, трудолюбивый, а самое главное — результативный. Но была и другая сторона его личности — тёмная. Я сквозь пальцы смотрел на его взаимоотношения с его семьёй (он третировал свою жену, кинул родного брата, моего бывшего однокурсника, который при упоминании Вениамина резко сказал мне, чтобы я никогда не произносил это имя; братья не общались вот уже 10 лет), с бывшей семьёй (он принципиально не платил алименты на содержание дочери), но я не мог спокойно относиться к тому, как отрицательные качества моего компаньона проявляются по отношению ко мне. Он взял за моду унижать меня при клиентах, всячески подчеркивая, что в нашей фирме я нахожусь на второстепенных ролях (что было совершенно несправедливо, так как я наработал уже свою собственную клиентскую базу и делился с ним всеми своими наработками). Во время визитов в кардиоцентр и РКБ он демонстративно приказывал мне удалиться во время обсуждения денежных вопросов с первыми лицами, произнося при этом фразы наподобие «это не для лишних ушей» и всё в таком духе.

Также нашему бизнесу мешала патологическая прижимистость Штейна. Он не был официально оформлен как учредитель Совинкома (опасался, что это может как-то всплыть на Джонсоне), но участвовал в управлении фирмы наравне со мной. Он требовал, чтобы я платил персоналу зарплату в два-три раза меньше, чем существующие нормы оплаты труда. По его представлениям, квалифицированным сотрудникам можно платить как таджикам на помидорных полях, и они при этом должны радоваться и стоически переносить его придирки (по части мелочных придирок Штейну не было равных, он цеплялся по всякой ерунде и доводил сотрудников буквально до истерики). Поразителен был разрыв его представлений с действительностью на примере зарплаты главного бухгалтера. Стартовая зарплата тогдашнего главбуха осенью 1998 года составляла 1500 рублей. Уже весной 1999 года в связи с инфляцией и ростом зарплат я был вынужден поднять зарплату до 3000. Просто нельзя было платить меньше хорошему главбуху. А Штейн считал, что красная цена главбуха — 800 рублей в месяц! У нас были горячие споры по поводу размеров фонда оплаты труда, неизменно заканчивавшиеся одним и тем же: дико вращая глазами, Штейн кричал, что ДОЛЖЕН получить рассчитанную им прибыль (высчитанную с учетом «разумных» издержек), а остальное его не волнует. Мне приходилось лавировать — я не мог платить людям меньше, чем это принято на нынешнем рынке труда, и вместе с тем не мог компенсировать возникшие ножницы за свой счет. Я не мог доказать Штейну его неправоту из-за его упертости, а порвать с ним тоже не мог, так как сильно зависел от него во многих вопросах. Так что само собой получилось, что мне приходилось ловчить, подчищать финансовую отчетность, скрывать от него сделки, приносимые торговыми представителями. Само собой, что персонал всё просекал и слушался только меня.

Таким образом, представ передо мной и нашими сотрудниками в образе фаундрайзера, если можно так выразиться, то есть добытчика, от которого зависит поступление денег на расчетный счёт, Штейн тотчас же себя скомпрометировал, уронил и разочаровал. Так что работать мне приходилось со всякими неудобствами — чтобы соблюсти баланс интересов и в конечном счёте сохранить этот бизнес. Мне нужно было согласовать действия множества людей, большая часть которых не желала идти на компромисс и действовала в формате ультиматума: либо по-моему, либо вообще никак. Но если со стороны сотрудников Совинкома и руководства кардиоцентра это были справедливые требования (например, если менеджеру не заплатить зарплату 5000 рублей, которая является средней по городу, то он уволится; если главврачу кардиоцентра регулярно задерживать комиссионные, то он разорвёт договор и будет работать с конкурентами; и так далее), то со стороны Штейна это были капризы реднека, внезапно возомнившего себя барином. А поскольку он изнасиловал отчетностью, контролем, и просто придирками весь коллектив Совинкома, включая меня, то нам всем приходилось устраивать перед ним потемкинские деревни, чтобы создать ту видимость, которую он хотел видеть, и которая рассеивалась, как дым, после его отъезда. Я выкручивался с неистощимо изобретательной фантазией, чтобы не допустить Штейна к некоторым вопросам, и, слава богу, сам он с течением времени прекратил ездить по клиентам, а всё больше просиживал в офисе.

Глава 4,

О дальнейшем развитии бизнеса и о том, как сложились мои взаимоотношения с компаньоном

Постепенно ситуация менялась, и не в пользу Штейна. Он не имел возможности часто ездить в Казань, и я повёл там свою собственную игру. И очень скоро он перестал владеть ситуацией во всём, что касалось РКБ, ну а про новых клиентов я вообще не ставил его в известность. Что касается волгоградского кардиоцентра — его руководство само вышло на меня, возмущенное тем, что Штейн регулярно задерживал подвоз комиссионных. Что было совершенно недопустимо, особенно перед праздниками. В один из дней меня вызвал заместитель главврача кардиоцентра и прямо спросил о намерениях фирмы Совинком: собираюсь ли я работать нормально, либо задержки выплат будут продолжаться и впредь, и тогда кардиоцентр будет вынужден… Он не озвучил, что будет делать в случае дальнейших задержек, но по его тону было ясно, что кардиоцентр будет продолжать закупать продукцию производства Джонсон и Джонсон, но через другого дилера. Я ответил, что распоряжаюсь расчетным счетом, все финансы проходят через меня, в том числе наличные, задержка лишь за Штейном, который должен приехать в Волгоград, забрать у меня деньги и привезти в кардиоцентр. Заместитель главврача удивился:

— Так значит деньги у тебя? Так почему ты нам их не везешь?!

На следующий день я отвёз ему причитавшуюся сумму (у меня были все расчеты, так что вычислить нужную цифру не составило труда), после чего позвонил Штейну и поставил перед фактом — меня вызвал заместитель главврача и предъявил ультиматум: немедленная выплата комиссионных либо разрыв отношений с Совинкомом; так что мне ничего не оставалось, кроме как отвезти ему наличные. К этому объяснению я присовокупил: «Не веришь — позвони и спроси, в кардиоцентре хотят услышать твоё объяснение!» То есть я недвусмысленно намекнул, что отдуваюсь за своего компаньона. Штейн был крут лишь на словах, на самом деле за благообразным и мужественным фасадом пряталась не очень смелая душа (необходимо отметить, что выглядел он весьма достойно, хорошо одевался и производил впечатление уверенного в себе преуспевающего бизнесмена, особую солидность добавляла благородная седина). И он доверчиво вёлся на разного рода пробросы и разводы, его легко можно было накрутить, особенно если приукрасить речь упоминанием «бандитов» и «продажных легавых». Так же он не был силён в улаживании конфликтов и терялся в острых ситуациях. Я же, напротив, только в форс-мажоре и был силён и в нестандартных ситуациях чувствовал себя, как рыба в воде. Вдвоём мы могли бы стать идеальной командой… если бы не его супер-эго и не мой авантюрный характер и склонность постоянно что-то мутить и разбрасываться на множество фронтов.

В данном эпизоде с комиссионными — через час после нашего разговора Штейн перезвонил и попросил меня поехать к заместителю главврача кардиоцентра и выступить с оправдательной речью: мол, его, Штейна, напрягли по работе — семинары, отчеты, он сейчас в Москве в представительстве Джонсон и Джонсон, приносит руководству кардиоцентра извинения за доставленные неудобства и компенсирует их дополнительными комиссионными и подарками, которые выбьет со своего начальства специально для Волгоградского кардиоцентра. Также он попросил зайти к заведующему кардиохирургическим отделением, которому втайне от главврача платил 5 % от суммы закупаемой продукции, извиниться и сказать, что причитающиеся ему комиссионные будут доставлены в самое ближайшее время. Я пообещал, что обязательно это сделаю. На самом деле, я съездил по его просьбе в кардиоцентр, но во время переговоров с первыми лицами произносил текст, отличавшийся от того, что надиктовал мне Штейн — я приводил разнообразные примеры того, что первую скрипку в нашем бизнесе играю я, и что Джонсон вообще без меня не дышит. Как-то само собой получилось, что была разоблачена легенда Штейна о том, будто комиссионные для кардиоцентра он получает в кассе московского представительства Джонсон и Джонсон, а потом привозит в Волгоград. Руководство кардиоцентра увидело, что можно вести дела с местным волгоградским парнем и после этого эпизода стало обращаться ко мне напрямую. Так закончилось владычество Штейна в волгоградском кардиоцентре.

В начале 2000 года мы отработали в Казани сделку на $300,000, и Штейн в этом проекте выступил во всей своей красе. На первоначальном этапе он профессионально, на высоком уровне провёл презентацию продукции, низкотемпературных стерилизаторов Стеррад; и заинтересовал заказчиков — заведующую роддомом РКБ Галишникову и начмеда Галимулину. Они уверенно заявили, что в самое ближайшее время приобретут оборудование. Штейн скептически усмехнулся в ответ. Действительно, казалось невероятным, что у нас купят оборудование за $120,000, к которому необходимо постоянно покупать дорогостоящие расходные материалы. Такие стерилизаторы были роскошью, все работали в лучшем случае на импортных высокотемпературных стерилизаторах стоимостью не выше $5000, в худшем — на российских сухожаровых шкафах по цене $100. Конкуренция всегда была довольно жесткой, драться приходилось за каждую сотню тысяч рублей, а тут нам заявили, что без проблем протащат через конкурс контракт на сумму более ста тысяч долларов.

И тем не менее, через месяц после успешной презентации нам позвонили из РКБ и попросили счет сразу на два (!!!) Стеррада с расходными материалами на год работы. По просьбе заведующей роддомом РКБ Штейн подготовил техническое задание и обоснование закупки дорогостоящего оборудования и расчет долгосрочной экономии, по которому следовало, что с учетом порчи инструмента при высокотемпературной стерилизации Стеррады обойдутся бюджету дешевле, чем недорогие российские стерилизаторы (это было правдой). Проект был утвержден и закупку разрешили без проведения конкурса, так как Джонсон и Джонсон являлся единственным производителем подобного оборудования в России (существовали аналоги, но они не были зарегистрированы в РФ). А дистрибьютором Джонсона по Южному региону являлся Совинком. Строго говоря, дистрибьюторов было много, но заведующая роддомом стояла горой за нас — так как мы уже долгое время успешно сотрудничали и заслужили доверие.

Я напечатал счет и договор, отвез в Казань, но не верил, что нам так просто отдадут эту сделку.

Мои предчувствия оправдались. В РКБ пошла подковерная борьба, заместитель главврача стал двигать свою фирму, пришлось с ним договариваться, брать в долю еще и его. И так далее, и тому подобное. Потребовались согласования, в проект влезло еще несколько пассажиров, каждый из которых требовал бахшиш за то, что ставит свою визу. Необходимо отметить, что на данном этапе Штейн оказался на высоте и в стенах РКБ проявил себя как умелый переговорщик.

Но эта возня, хоть и потрепала нервы, но оказалась цветочками по сравнению с теми ягодами, что ждали нас впереди. Мы утрясли все формальности и получили «добро» от всех чиновников, от которых зависела сделка и стали смиренно ждать поступления денег из Министерства здравоохранения РТ (республика Татарстан). Необходимые средства имелись в наличии. Они были заложены в бюджет 1999 года и не выбраны бюджетополучателем, т. е. РКБ, и главврач на законном основании предъявил права на эти средства. Оказалось, что эти деньги Минздрав был обязан перечислить РКБ еще в 1999 году, но они куда-то подевались, и вот на дворе март 2000 года, а финансовая дыра всё никак не закроется. Я не был в курсе всех подробностей, и знал ситуацию со слов заведующей роддомом, а она говорила, что «деньги ищут».

И мы со Штейном совсем уже опустили руки, как вдруг ему позвонили с московского представительства Джонсон и Джонсон и сообщили, что туда прибыл некий субъект, представился Рафаэлем, и заявил, что хочет приобрести оборудование для РКБ. В представительстве ничего не слышали об этом проекте, и позвонили Штейну — это ведь его регион. Тот связался с Галишниковой, которая не смогла ничего толком объяснить; и вылетел в Москву.

За продвижение продукции ASP (принадлежащая Джонсону немецкая компания «Advanced Sterilization Products», выпускающая «Sterrad»), отвечал единственный сотрудник — Светлана Виленская. Она была удивлена, узнав, что в Казани заинтересовались Стеррадами, и дело продвинулось настолько, что уже под дверью стоят покупатели.

Галишникова не была знакома с Виленской, и позвонила тому, кого знала — Динаре Садыковой, сотруднице московского офиса, которая занималась Казанью до того, как этот город передали Штейну. Заведующая родильным отделением заявила представителю Джонсона, что уже выбрала поставщика, и что если Джонсон вступит переговоры с кем-то другим, кроме Совинкома, придётся переделывать заявку на другое оборудование. Больше ничего не было сказано, так как Галишникова не располагала никакими данными — кто такой Рафаэль, и с какой стати он делает какие-то там заявления от имени РКБ.

Штейну поручили разыскать директора Совинкома, то есть меня, и срочно вызвать в Москву.

Я прилетел в столицу и встретился с Штейном возле станции метро «Тульская». Пока мы дошли до офиса Джонсон и Джонсон, обсудили ситуацию. Времени было в обрез — с минуты на минуту должен был подъехать Рафаэль (на лимузине стоимостью $200,000, как судачили на Джонсоне).

Штейн находился в несколько возбужденном состоянии, всё время твердил: «не поддавайся на уговоры», «этот козёл вымораживает скидки», «в офисе не должны знать о наших с тобой взаимоотношениях».

Из его сбивчивого рассказа удалось выяснить следующее.

Год назад министерство здравоохранения Татарстана выделило средства на закупку медицинского оборудования для РКБ. Странным образом эти деньги, десять миллионов рублей, попали на счет некоей фирмы «Х», пополнив её оборотные средства. «Х» занималась производством водки, и целый год деньги работали на это. В конце 1999 года просроченной дебиторской задолженностью заинтересовалось КРУ (Контрольно-Ревизионное Управление). Представители «Х» вышли на руководство РКБ, узнали, какое оборудование требуется, и обратились непосредственно к производителю. Галишникова уверена, что тут не обошлось без замглавврача РКБ. Зная по опыту, что тот в лучшем случае кинет на деньги, не поделится, а в худшем — поставит совсем другое оборудование, она заявила главврачу, что официальным дистрибьютором Джонсона является Совинком, и что она, как конечный потребитель, не подпишет накладные от другой компании, и тогда «Х», а вместе с ней целая группа серьёзных людей, сядет в лужу. Ведь это нецелевое использование бюджетных средств, мошенничество.

Неизвестно, кто был замешан в этой схеме с водкой, по крайней мере, на Галишникову никто не выходил, и ничего не предлагал (в сложившейся ситуации наибольшее доверие было к Совинкому, учитывая историю поставок и прочих взаимоотношений). И она сказала, чтобы я уверенно держался на переговорах — как представитель заказчика, и ни в чём не уступал. То, что Джонсон до сих пор не заключил договор с «Х», а был вынужден вызвать на переговоры директора Совинкома — это целиком её заслуга.

Я уточнил, какую скидку даст Джонсон на два аппарата. «Процентов сорок, а то и все пятьдесят», — ответил Штейн, и напомнил про замглавврача РКБ, Галишникову с Галимулиной, и про интересы учредителей Совинкома (то есть наши интересы).

«Придётся накрутить немного сверху — ещё растаможка и доставка», — добавил я.

Придя в офис, мы сразу же прошли к Юлии Шелест, руководителю отдела логистики. Без лишних предисловий она сообщила, какую цену даёт компания на два аппарата с набором расходных материалов — скидка составила 50 % — и, со словами «Пойдёмте, я вас познакомлю с вашим плательщиком», повела меня в зал для переговоров. Штейн при этом как-то стушевался и поспешил скрыться, хотя как заинтересованное лицо мог принять участие в переговорах. Но предпочёл предоставить мне общение с человеком, чьё поведение на Джонсоне охарактеризовал как «гангстерское».

На самом деле ничего страшного в этом Рафаэле я не заметил. Это был высокий светловолосый мужчина примерно 40 лет в дорогом костюме, он довольно настойчиво предлагал мне сбросить цену, дать максимальную скидку и кинуть всех тех, кому я должен был отвезти комиссионные. В ход пошли угрозы — мол, он плательщик, деньги у него на руках, поэтому может прямо сейчас поехать в другое место, набрать любого медоборудования на нужную сумму, причем с максимальной скидкой, отгрузить этот товар в РКБ, и там ему подпишут любые бумаги. Но всё было тщетно — я упорно твердил, что не могу уступить ни цента, и озвученная мною сумма является окончательной. Сам факт этих переговоров давал мне уверенность, что этому жулику можно выкручивать руки как угодно, ведь если бы он мог сделать то, что грозит, то сейчас не сидел бы здесь, а выполнял бы свой план. Тогда Рафаэль заговорил за понятия: «Эти чинуши сидят в своих креслах и только требуют. Ничего больше не умеют делать. Мы с тобой понимаем, что деньги нелегко достаются. Нам же и по шапке за это — разгребай теперь всё дерьмо. Ты же в курсе всех наших казанских скандалов — КРУ, МРУ, и так далее». Он стал давить на то, что сам ничего не зарабатывает на этой сделке, а лишь раздаёт конверты, и на этом основании просил меня «как брата» уступить хотя бы 10 %. Но и это не подействовало, я сказал, что как только увидел такого серьезного человека, как он, так сразу и дал ему максимально низкую цену — мы же не на восточном базаре, где принято торговаться до ослиной пасхи и драться за каждый процент скидки.

Наконец, он сдался, но с условием: стоимость оборудования он перечислит со своего заграничного счета непосредственно производителю, реквизиты которого сейчас же уточнит у главы представительства Джонсона, а мне перечислит мою дельту. Возникла щекотливая ситуация — я должен был озвучить общую сумму, сколько зарабатываю сам и все остальные участники. Не моргнув глазом, я назвал цифру. «Это грабёж средь бела дня!» — вскричал Рафаэль так, будто у него отняли всё его имущество.

Начался новый раунд переговоров. Я напомнил про растаможку, транспорт, прочие организационные расходы, но мой оппонент, вынув калькулятор, стал высчитывать нужные цифры, доказывать, что эти издержки не так высоки и призывать меня «не наглеть». Мне не хотелось указывать на его слабые места, но пришлось:

— Послушайте, вы этим оборудованием закрываете десять миллионов, а обходится оно вам… Вы крутили деньги целый год, и заработали на этом… сколько?

Под давлением этих доводов Рафаэль был вынужден сдаться. Мы ударили по рукам, и, обменявшись телефонами, расстались. Теперь я уже точно был уверен, что сделка состоится.

Так закончились мои переговоры с человеком, которого на Джонсоне прозвали «бандитом» и не знали, как к нему подступиться.

* * *

В тот же вечер я вернулся в Волгоград, а на следующий день передал Рафаэлю по факсу реквизиты своей фирмы. Решили, что договор поставки с Джонсоном заключит Совинком, растаможит оборудование, и отгрузит фирме «Х», которая оформит все конкурсные документы, и со своими бумагами поставит оборудование в РКБ; обслуживать стерилизаторы будет Совинком. Реальное название фирмы, которая будет заключать договор с больницей, Рафаэль так и не назвал.

Согласно этой договоренности, между Совинкомом и Джонсоном был заключен договор поставки двух Стеррадов, и в счет взаиморасчетов по этому договору Рафаэль перечислил деньги с некоей иностранной фирмы напрямую на заграничный расчетный счет «Johnson & Johnson». Оставшуюся дельту он обещал перечислить мне на Совинком, когда товар придёт на таможню.

Штейн по этому поводу закатил небывалую истерику, и даже индуцировал Галишникову. Вначале он боялся и даже демонизировал Рафаэля — вдруг всё сорвётся, и тогда, после всей суматохи, в каком свете будет выглядеть представитель по югу России. Но после того, как деньги поступили на расчетный счёт Джонсона, он осмелел, и уже стал требовать каких-то гарантий от плательщика. А вдруг он не заплатит за растаможку? А вдруг перечислит за растаможку, а нашу комиссию — нет? А вдруг перечислит комиссионные не в полном объеме, и тогда что мы скажем клиентам? А вдруг, а если… Тысячи вопросов и предположений.

— Он должен подписать договор, написать долговую расписку! — кричал в трубку Штейн.

Галишникова также звонила мне и с тревогой спрашивала: что за демонюга такой, Рафаэль, не подставит ли он нас — как будто это я где-то нашёл его и волевым решением привлёк к нашему проекту.

И я терпеливо объяснял: никто в этом мире никому ничего не должен, и какие это расписки можно требовать с человека, даже реальное имя которого неизвестно? Договор с фирмой, а с какой фирмой? С которой из сотни подставных контор, крутящих казанские водочные взаимозачёты? Да, если у такого человека потребовать какую-то бумагу, он тогда точно кинет — просто ради хохмы. Если думать о гарантиях, то нужно прорабатывать, как поставить вилку Рафаэлю, например, поставить условие, что приходные документы не будут подписаны и пропечатаны до тех пор, пока он не выполнит перед нами все финансовые обязательства; либо придумать какой-нибудь другой хитрый ход, но вести себя с ним нужно предельно корректно, как с лучшим другом.

Всё это пришлось вдалбливать Штейну, а также то, что сделка держится на Галишниковой и Галимулиной, на одной их беспредельной уверенности, поэтому нельзя их накручивать. Один их неверный шаг, и тогда Рафаэль поймёт, что перед ними лохи, и всё, жди беды. (странное дело, я работал в Казани гораздо меньше, чем Штейн, но разбирался в особенностях местной специфики гораздо больше него). Согласившись, что нужно оставить Галишникову и Галимулину в покое и не дёргать лишний раз, Штейн на бетоне продолжал мне надоедать:

— …понимаешь, по гороскопу я — Телец, земной знак, и если я не вижу свои деньги, то я ДОЛЖЕН хотя бы видеть документ, я ДОЛЖЕН знать, сколько мне ДОЛЖНЫ денег! Не понимаю этих виртуальных взаимоотношений — стукнули по рукам и разбежались, а вдруг он обманет!?

На этой стадии переговоров я держался крайне осторожно — ведь мы, как компаньоны, никаких бумаг не подписывали, хотя Штейн туманно намекал, что сам он, как представитель иностранной фирмы, не может быть соучредителем частной структуры, а вот жена, отец или мать… Но он так ни на что не решился — опять же из-за того, что никому на свете не доверял. Мне же только и оставалось, что разгадывать его ребусы — кто ДОЛЖЕН, кому ДОЛЖЕН…

Глава 5,

Описывающая завершающую стадию моих взаимоотношений с Штейном

Сделка со Стеррадами прошла успешно — мы растаможили и установили оборудование в роддоме РКБ, раздали обещанные комиссионные всем участникам проекта и получили запланированную прибыль сами. Получив свою долю, Штейн неожиданно забуксовал. Он перестал ездить в командировки, нарабатывать новые сделки, а когда его величество появлялось в Волгограде, то не утруждало себя визитами к клиентам, а всё больше просиживало в офисе и умничало. У Штейна появилась идея фикс: создать автономно функционирующую систему зарабатывания денег, которая бы требовала минимального участия с его стороны, чтобы можно было управлять ею на расстоянии, например, с какого-нибудь курорта, желательно уделяя этому не более получаса в день, а остальное время посвятить «творческой работе».

У себя в Ростове он купил участок земли и начал строить дом. Строительство велось в ущерб основной работе на Джонсоне и бизнесу на Совинкоме. Кирпич, блоки, цемент, арматура — вот что занимало его больше всего на свете. А ещё переписка с руководством Джонсона. Виленская, та самая сотрудница московского представительства, которая отвечала за продажу Стеррадов, сумела добиться, чтобы продажа двух стерилизаторов в Казань пошла в план ей, а не Штейну. Хотя это было на 100 % заслугой Штейна: события развивались столь стремительно, что до появления Рафаэля в московском офисе Джонсона он даже не успел написать в отчетах о проведенных презентациях Стеррадов в Казани. Но когда об этом стало известно и сделка состоялась, Виленская сумела выставить дело так, будто это полностью её заслуга, и руководство зачло продажу казанских стерилизаторов за ней, соответственно все бонусы достались ей.

Итак, эффективный продавец и никудышный офисный воин Штейн оказался в роли того мавра, который сделал дело и должен исчезнуть. И он сделал самое глупое, что только можно было предпринять в данной ситуации: вместо того, чтобы взаимообразно подставить Виленскую, он поставил руководству ультиматум: или он, или эта интриганка, прикарманившая его бонусы. И начал бастовать — прекратил ездить к клиентам, проигнорировал sales-meeting, не поехал на конференцию в США (что было крайне важным мероприятием, в этой поездке он в числе прочих сотрудников Джонсона должен был сопровождать знаменитого кардиохирурга Акчурина, который в своё время оперировал Ельцина).

Штейн проводил незабываемые дни, занимаясь строительством дома. Штукатурка, внутренняя отделка — всё самолично, своими руками. Во время работы он обдумывал письма, которые время от времени отправлял в московский офис Джонсона. В них он разоблачал царящие в компании беспринципность и безнравственность. Не соблюдаются «Миссия» и «Видение компании», попрана корпоративная этика. Нет никаких раз и навсегда установленных правил и твёрдых устоев. Ведь если для сотрудника прописана должностная инструкция, то никто не может её переиначить без письменного уведомления, никто не вправе взваливать лишнюю работу, равно как и дублировать отдельные функции. Если очерчены границы, регион, никто не вправе нарушать эти границы. Разоблачительный накал постепенно нарастал, и в последних письмах достиг уровня революционного памфлета. Всякий, кто следил за перепиской, мог получить наглядное представление о том, как зреют гроздья гнева.

Да, Штейн показал всем, что не просто умён — а по-корпоративному, всей компании на удивление.

Его непосредственный руководитель, менеджер по регионам, которому были адресованы первые два письма, отписался на них — мол, по Стеррадам уже принято решение, обратного хода нет, давай делай план по другим направлениям, кроме ASP — Endo, Ethicon, Codman, Cordis, PowerStar. Тогда Штейн начал бомбить письмами через голову шефа вышестоящее руководство, и, не получая ответа, добрался, таким образом, до главы представительства. Который решил, что сотруднику с манией сутяжничества не место в компании.

Глава представительства вызвал к себе менеджера по регионам, переговорил с ним, после чего тот вылетел в Ростов, выдернул сутягу со стройки, и объявил об увольнении — из Джонсона, естественно. Но Штейн заявление по собственному желанию писать не стал — не доставит он такого удовольствия — а намерен судиться. Пусть доказывают в суде его неправоту, а он посмотрит, как это будет выглядеть, и как они будут изворачиваться, ведь правда на его стороне.

Когда он рассказывал мне обо всём этом во время очередного приезда в Волгоград, вид у него был почти что блаженный. Встретившись, мы поехали в узбекскую едальню, находящуюся в поселке Ангарском, где он поведал, что увольнение нисколько не расстроило его. Скорее наоборот — это шанс доказать свою правоту. И ещё. Теперь он может полностью отдаться любимому делу — построению собственной компании. Будет так, как запланировано: работа — напряженное развлечение, компания-племя, общество мечты. Не надо наносить рутинные визиты, организовывать конференции и презентации. Не будет больше выматывающих отчётов в Москве, не будет чванливых руководителей и завистливых коллег, готовых в любой момент поставить подножку. Всё будет по-другому:

— …наконец, я смогу стать учредителем Совинкома — официальным учредителем, — мечтательно говорил он. — Раньше я не мог себе позволить, так как являлся сотрудником иностранной компании.

Некоторое время он распространялся на тему глобального бизнеса и создания семейной команды. Потом сказал, что фирму необходимо зарегистрировать в Ростове, и там же будет расчётный счёт, так как,

— …счёт дружбы не портит, всё должно быть прозрачным — просто, чтоб у нас не было вопросов друг к другу. Когда всё видно, всё задокументировано, можно отследить все шаги, если вдруг возникнет путаница. Банковский счёт должен быть открыт в том же городе, где находится фирма. Понимаешь, по гороскопу я Телец, земной знак, я ДОЛЖЕН видеть свои деньги: вот они, в банке, на расчетном счете. Думал о программе банк-клиент — расчетный счёт в Волгограде, а программа у моего… пардон… нашего… ростовского бухгалтера, но… Эту программу я не понимаю: как это так — ты здесь, а деньги где-то в другом городе.

— …понимаешь, это в наших общих интересах, — продолжал тянуть Штейн. — Ты ведь проанализируй своё поведение: ты вечно куда-то торопишься, опаздываешь, тебя никогда не застать, чтобы спокойно обсудить дела. Тебе нужен адреналин, чтобы спокойно себя чувствовать. Ты не работаешь, а решаешь проблемы, затыкаешь дыры. Только в условиях цейтнота ты себя комфортно чувствуешь, начинаешь трезво мыслить. Разве не так? 14-го июля, в пятницу, я попросил тебя выслать движение по расчетному счёту за неделю, и ты мне сказал, что срочно уезжаешь в Ставрополь, так как там авральная ситуация с подготовкой тендера, ты уже в пути, а в офисе никто не даст такую информацию. 18-го июля, во вторник…

У него была отличная память на даты, и он принялся перечислять все случаи, когда я, мотивируя форс-мажором, не выполнял его поручения:

— …сейчас ты полон сил, и успешно справляешься с управлением. Но ты ведь человек, а не машина. Начнёшь ошибаться, и пострадает дело. Кроме того, это просто неправильно — так вести дела. Должна быть отлаженная система — когда всё заранее распланировано, и рабочий процесс происходит в спокойном режиме, а не в пожарном. Сколько раз я тебя просил: брось все дела, давай закроемся в кабинете на сутки, двое, настроим систему, разработаем правила, и будем их придерживаться. Не выйдем из кабинета, пока не выполним эту важную работу. Дела подождут, пусть мы потеряем пару сделок, зато потом с лихвой наверстаем упущенное. Что ты мне на это отвечал?! Стена! Я пытался наладить работу, и неизменно упирался в стену непонимания.

Штейн, казалось, сам себя пытается убедить, а не собеседника. К этому моменту я практически в одного допил бутылку вина, и, посмотрев на пустую тару, задушевно подытожил разговор:

— Да, ты прав, теперь хоть ясность какая-то. Просто я очень ответственный, я… как это по-русски сказать… Перфекционист! И я не доверяю случайным людям, стремлюсь всё сделать сам. Поэтому очень загружен. И попросить тебя помочь не могу лишний раз — стесняюсь. Вспомни: когда мы познакомились, ты в основном занимался клиентами, я — организационными вопросами. Со временем, когда на меня навалилось столько вопросов, связанных с продажами, и я заработал, как ты говоришь, в пожарном режиме, то мне просто неловко было отвлекать тебя, так как это нарушило бы нашу первоначальную договорённость. А я ведь какой: если договорились, прописали правила, надо их придерживаться. Это уже устоявшиеся обычаи, корпоративная этика, а этику надо соблюдать.

— Да? Ты, правда, меня понял? — обрадовано воскликнул Штейн. — Теперь мы можем создать эффективную структуру?!

— Да, пора, давно хотел…

Когда всё было досказано, я отвёз компаньона, прибывшего, казалось, откуда-то из далёкого прошлого, к его родителям, у которых он всегда останавливался, когда приезжал в Волгоград. Договорились встретиться в Ростове, чтобы подписать необходимые бумаги — учредительные документы, а также, чтобы «обсудить эффективную систему».

* * *

Однако, мы встретились раньше, чем я собрался приехать к нему в Ростов. Совершенно неожиданно Штейн приехал сам, и не один, а в компании Алёны — интересной шатенки в стильных очках, белой рубашке с двумя расстёгнутыми верхними пуговицами, серых брюках, лакированных туфлях на шпильках, в руках — модная сумочка. Я с ходу поставил точный диагноз: «интеллектуалка» и диагноз под вопросом: «дура-феминистка». В обоих случаях таких девиц водят в кофейни, чтобы поговорить о высоколобом авангарде. Больше ничего от них не добьёшься — такая, видимо, программа заложена. Штейн сказал, что эта симпатичная ростовчанка — бухгалтер-делопроизводитель, бизнес-секретарь, менеджер, заместитель, и бог весть кто ещё. Я кивнул — понятно, боевая подруга с широкими полномочиями. Работа — это напряженное развлечение.

Он принял Алёну на работу без согласования со мной, приволок её в Волгоград, чтобы провести ревизию, и перенести товарно-материальные ценности с Совинкома на новое ООО, зарегистрированное в Ростове (которое тоже назвали Совинкомом). Стремительно, от эпизода к эпизоду, нарастала осмысленность Штейна — от подспудных подозрений и слухов до конкретных свидетельских показаний о том, что я веду двойную игру. Скрывать которую я уже и не пытался, да и невозможно было это сделать на хорошо просматриваемой территории, которую представлял собой рынок медицинского оборудования Южного региона — как нельзя скрыть степной ветер от идущего степью человека. Силовые линии вокруг этого вопроса сгустились до предела. Запахло грозой.

На тот момент офис Совинкома находился уже в кардиоцентре — мне удалось договориться насчет аренды большого офисного помещения (70 кв метров) и склада (150 кв метров). Склад находился в цокольном этаже (я прозвал его бункером), там был достаточно приличный ремонт, я установил там офисную мебель и компьютеры — на будущее, предполагая, что штат будет расширяться и понадобятся дополнительные рабочие места. Туда-то и были отправлены сотрудники вместе с документами на время пребывания Штейна в Волгограде (я не сказал ему о существовании бункера). В офисе осталась только 55-летняя Надежда — символический бухгалтер, специально нанятая для того, чтобы с умным видом перелистывать перед Штейном только те документы, которые ему полагалось видеть. Я взял её в соответствии с её способностями — она была непроходимой тупицей и только и была способна, что, надев очки, перебирать бумаги.

До этого, когда наш офис был в другом месте, и у меня не было возможности удалить штат в отдельное помещение, как в кардиоцентре, Штейн в порыве ярости уволил нескольких сотрудников из-за различных недоразумений; в том числе одну девушку фактически по моей вине: ей было сказано, чтобы она говорила ему только то, что нужно, и ничего лишнего, но она во время пристрастного допроса стала путаться и в итоге встала в ступор и замолчала. Штейн вышел из себя, наорал на неё, довёл до слёз и уволил. Потом я извинился перед ней и выплатил ей щедрое выходное пособие, и, слава богу, она недопоняла всю ситуацию, не была в претензии по отношению ко мне и злилась только на Штейна. (хотя, положа руку на сердце, её заранее предупредили насчёт правил игры и если она согласилась с ними, то должна была их соблюдать, а в случае неприятностей пенять только на себя).

В этот раз мне было уже неудобно уговаривать сотрудников, чтобы они вместо работы бездействовали и разыгрывали дурачков перед взбалмошным и подозрительным Штейном, показывали бы липовые отчеты и ныли, будто у них не идут продажи, хватит, наигрались, поэтому я и отправил их в бункер, где они могли нормально работать и наши пути никоим образом не пересекались. А Штейну я сказал, будто уволил персонал, так как «никто не работает, а только тянет карман», чем несказанно его обрадовал.

Итак, мы были вчетвером в офисе — Алёна и Надежда, два символических бухгалтера, и два компаньона, один из которых постепенно становился символическим. (настоящая главбух находилась со всеми остальными сотрудниками в бункере). Штейн поставил перед Алёной задачу: провести полный аудит фирмы, перенести складские остатки и прочие активы на новую структуру, зарегистрированную в Ростове, и перезаключить на неё же все договора с клиентами. По идее, этот день должен был стать последним днём моего единоличного владычества в нашем бизнесе, то есть по окончанию инвентаризации мы должны были пойти к главврачу и объявить, что новые сделки пойдут через ростовскую фирму и договор аренды также на неё перезаключается. Что было совершенно невозможно: у меня уже существовали определённые договорённости с ведущим хирургом, заведующим кардиохирургического отделения Игорем Быстровым, и с другими заведующими кардиоцентра, всё замыкалось на заместителе главврача, была запущена такая схема, разрушить которую означало навсегда испортить отношения с кардиоцентром (подробности этой схемы немного позже). Штейн изначально не вписывался в эту схему — и не только потому, что руководство кардиоцентра сделало ставку на меня, а не на него, и не потому, что «Боливар двоих не увезёт». Когда я пытался издалека пробивать его, зондировал почву, будет ли он работать таким образом (как мне было предложено руководством кардиоцентра), с ним случился припадок, он стал строить из себя чистоплюя и святошу, и мне стало ясно, что с ним каши не сваришь. Быстров это понял сразу и даже разговаривать на эту тему с Штейном не стал, и принялся окучивать меня.

Вот ситуация, которую я имел на момент визита Штейна и его боевой подруги. Ей были выданы документы Совинкома — только то, что ей полагалось видеть, а документы по основным сделкам находились в бункере. С моей стороны это было наглостью, но мне уже было безразлично. Я играл от ситуации, интуитивно, без четкого плана действий. Передо мной стояла задача: выпроводить эту парочку из Волгограда несолоно хлебавши. (если бы Штейн приехал один, как раньше, он бы принял отчёт в любом виде, так как не разбирался в документах вообще, что, конечно, было весьма странно, но что есть, то есть). С грамотным бухгалтером всё обстояло иначе, и я ждал, что скажет Алёна — точнее, я знал, что она скажет, просто прикидывал, в каком виде это прозвучит.

Пока «интеллектуалка» Алёна изучала разрозненные документы, Штейн, имея какие-то сведения о том, что я веду двойную игру, пытался меня разоблачить. И делал он это как-то неумело, цепляясь по мелочам, и не смея высказать всё начистоту. Так, он обнаружил среди прочих документов расходные накладные, выписанные на железнодорожную больницу, и обличающе заявил, что ничего не знает об этой сделке, то есть фактически обвинил меня в том, что я эту сделку от него сокрыл. Между тем, ему ежемесячно высылались примерно одинаковые отчеты, и как раз железнодорожная больница фигурировала почти постоянно. Но он, беря очередной документ, и даже не глядя на него, говорил, что ничего не знает об этих сделках, заводясь всё больше и больше. А «интеллектуалка» разжигала его страсть, находя неточности и нестыковки, и громко сообщая об этом — как школьный зубрила, которому нужно поскорее выдать информацию, пока не забыл. Она могла бы и не сидеть так долго — ей дали документы вразнобой, всего понемногу: немного банковских выписок, немного накладных, примерно одну двадцатую от всего документооборота, и совсем не дали бухгалтерскую базу 1С. Любой сведущий бухгалтер на её месте с ходу отказался бы принимать в таком виде бумаги, но она решила показать свои знания и готовила развёрнутый отчёт.

Так мы сидели вчетвером за длинным приставным столом, стоящим перпендикулярно директорскому. Время от времени звонил телефон, и я подходил к базе, установленной на другом конце кабинета, на секретарском столе, чтобы ответить.

— У тебя тут какие-то побочные дела, о которых я не знаю, — продолжил Штейн. — Ты мечешься, подбираешь мелкие заказы, скрываешь от меня, вместо того, чтобы двигаться в правильном направлении.

— Как бы это… не хватает выписок за целую неделю. — воодушевленно сообщила Алёна.

— Просмотри хотя бы документы, сверь с отчётами, — мягко возразил я.

Отсутствие всех необходимых документов — это не слухи и не домыслы. Не иллюзии и измышления. Перед Штейном был только факт — реальный и убедительный в своей реальности. Но факт, доведённый в самом существе своём до того предела, где он возрастает до трагедии невиданной силы, где сама сила этой трагедии возводит его в степень всеобщую и абсолютную.

— Не плюй в колодец, пригодится воды напиться, — произнёс он с лёгким дрожанием подбородка.

В ответ на эту поражающую новизной мысль я насильственно сделал приятное лицо, и, покопавшись в тумбочке, вынул оттуда несколько накладных, и передал Алёне. Хорошая пища для её аналитического ума.

Закончив, Алёна проверила исписанную ею бумагу — целых пять листов, внесла поправки, затем ещё раз проверила, и доложила своему работодателю о готовности к устному отчёту.

— Да, давай проясним, что тут творится, — важно произнёс Штейн, всё ещё глядя на меня своим пасторским взглядом. Величавой и бесконечной скорбью веяло от его лба, глаз, бровей, ото всей его седой головы.

— Это шокинг! — патетично воскликнула Алена.

В течение двадцати минут «интеллектуалка» рассказывала о том, что отчетность на фирме отсутствует, на суммы, фигурирующие в выписках, нет документов, а предъявленные счета-фактуры не находят отражение в выписках. То, что разрозненная первичная документация без базы и с балансом только за прошлый год — это профанация, а не учёт, об этом рассказывалось ещё минут пятнадцать. С таким же успехом можно было рассказывать о том, что вода мокрая, а день сменяет ночь. «Интеллектуалка», несомненно, обладала отягощавшим её грузом знаний, которым не нашла ещё определенное применение.

Посмотрев на часы, я обратился к Штейну, оборвав выступление его усердной работницы, и, достаточно корректно объяснил бардак с документами. Было названо множество объективных причин, среди которых переезды — два за полгода, а также текучка кадров — частая смена главных бухгалтеров, возможно, они что-то потеряли. Далее, я предложил:

— Проверяй, если не доверяешь, пусть твоя умница обшмонает весь офис.

Алёна картинно вскинула руки:

— Э-э… это incredible… что всё это значит?!

Сверля взглядом её средостение, крестик, покоящийся между двух бугорков, медленно поднимая взгляд, я устало произнёс:

— А чё ты так нервничаешь?

Она порывисто поднялась и подошла к открытому окну, откуда открывался вид на палисадник, холмы Горной Поляны, вдалеке виднелась Волга. Я проследил за ней оценивающим взглядом и сделал вывод: «Ябывдул». Там, возле окна, видимо, картина для неё стала понемногу проясняться.

— Знаете что, на самом деле… разбирайтесь сами, — бросила она через плечо.

Я поднялся — затекли ноги, и этот давящий взгляд Штейна ужасно напрягал. Прошёлся по направлению к выходу, и, обернувшись, сказал:

— Ты устал, я тоже. Какой-то global misunderstanding… или как это по-русски сказать…

Штейн был вынужден развернуть стул, чтобы ответить.

— Я понимаю. Но ты меня тоже должен понять. Ты видишь мои сделки, я приносил в компанию все свои наработки. А тут я узнаю, что ты ведешь деятельность…

Напружинившись, повысив голос, он выдал несколько гневных фраз; при этом пафос действия и напор обличительной мощи принял почти брутальный оттенок.

Я устало свалился на диван, стоящий у входа:

— А что деятельность… Ты спроси меня: Андрей, как ты себя чувствуешь, знаешь ли ты о существовании суббот и воскресений! А я тебе отвечу: я охуенно устал, Вениамин, из месяца я десять дней бываю дома, при всем при том, что дома меня ждёт грудной ребёнок.

Оторвавшись от созерцания пейзажа за окном, Алёна спросила:

— Может, вы разберётесь без нас, на самом деле?!

Штейн вынул из пакета объёмную пачку документов:

— Давай пройдёмся по всем сделкам с начала года. У меня с собой все присланные отчеты, и я ДОЛЖЕН видеть все подтверждающие документы — выписки, счета фактуры, документы от поставщиков. Иначе… я не могу, мне НУЖНО документальное подтверждение на каждую цифру.

Он вынул бумаги из прозрачного файла, лежащего поверх остальных:

— Двадцатого января мы отгрузили семь коробок мерсилена 6–0 и три упаковки хирургической стали FEP-15…

Алёна подошла к столу и села напротив Штейна на то место, где до этого сидел я:

— Тут действительно проблемы именно с бухгалтерией и учётом.

Бросив быстрый взгляд на просмотренные ею бумаги, добавила:

— Тут не будет всех подтверждающих документов, особенно если офис два раза переезжал. Разумнее… как бы… не возиться со всем этим, а принять на баланс новой фирмы то, что есть: складские остатки и перечислить деньги с расчетного счета. И начать, на самом деле, заключать договора с клиентами от новой фирмы.

Надежда продолжала понимающе кивать, блуждающий взгляд её скользил от одного участника беседы к другому. Алёна посмотрела на меня поверх очков, а я посмотрел на её крестик. В этот момент я почувствовал в ней союзницу. Да, с какой стороны ни посмотри, ну никак эта гламурная сексапилка не гармонирует с образом Штейна, в котором очевидны и печаль, и мудрость, и боль решений.

— Были сделки, о которых я не знал, но должен был…

В то мгновенье, когда Штейн проговаривал причины, по которым он «должен был всё знать», дверь в кабинет открылась так порывисто, что он от удивления замолк. Вошла Таня Кондаурова, 16-летняя оторва в рваных джинсах, и, шумно хлопнув дверью, обронив на ходу «Здрасьте-подкрасьте», прошла к секретарскому месту, и, плюхнувшись в кресло, бросила на стол свою сумку.

(Таня была приходящей помощницей, на тот момент без оклада и без должности. Дочь знакомых, она проходила обследование в кардиоцентре, и заглядывала в офис пообщаться, у нас завязались приятельские отношения, постепенно она втянулась в работу и её стали нагружать поручениями, и, соответственно, выдавали из кассы деньги за её участие в рабочем процессе. Все остальные подробности наших отношений немного позже).

Посмотрев на сияющее Танино лицо, я ощутил, как же душно от напряженного словесного поединка, ослабил галстук и расстегнул верхнюю пуговицу рубашки. Не обращая внимание на посетителей, Таня спросила: «Как дела что ли, чего такой смурной?!»

Алёна взяла папку «Банк», и, просмотрев несколько страниц, картинно вскинула руки:

— OMGadable! На эту сделку — с мерсиленом 6–0 и хирургической сталью — выписок нет на самом деле. Что там дальше?

Я почувствовал, что союзник переметнулся на сторону противника. Штейн поднял свой суровый взгляд:

— Мы ДОЛЖНЫ сейчас всё выяснить. С 14-го декабря 1999 года по сегодняшний август 2000 года у меня не прояснилась ситуация по сделкам, а именно…

Он стал раскладывать бумаги, перечисляя даты, коды, названия больниц. Таня всё ещё ждала ответа на свой вопрос, и я сказал:

— Вообще я вахуе сегодня. День такой длинный, тягостный, и от начала до конца полная хуйня творится.

Надежда, всё так же покачивая головой, встала, и направилась к журнальному столику, чтобы включить чайник. Включив, уселась на диван рядом со мной.

— Тут полная неразбериха! — раздался возмущённый голос «интеллектуалки». — Это просто incredible! Без бухгалтерской базы проверка… как бы невозможна в принципе. Где ваш 1С?

Раскрыв чайную упаковку, пересчитав пакетики, Надежда подтвердила:

— Без один эс невозможно. На линолеумном заводе, где я работала, в один эс вгоняли весь линолеум — до каждого сантиметрика, вот это был учёт.

Тут зазвонил телефон. Таня подняла трубку:

— Алло, Совинком, здравствуйте… Да, сейчас вам подскажу…

Открыв на компьютере программу 1С, она нашла нужный документ, и ответила:

— Наталья Владимировна… записывайте: счёт фактура С-0005647 от 12.07.2000, по платежному поручению № 364 от 06.07.2000. Ой, спасибо, вам то же. До свидания.

И положила трубку.

Для «интеллектуалки» ситуация прояснилась окончательно. Развязная школьница в рваных джинсах имеет доступ к бухгалтерской программе, а их с Штейном здесь держат за придурков.

Я счёл момент подходящим, чтобы вмешаться. Поднявшись, направился к своему столу:

— Ты говоришь: «надо прояснить», «у меня нет сведений по сделкам», что ты там ещё сказал… Давай проясним. Я, допустим, забыл что-то добавить в отчёт, мог ведь. Но я также забыл внести некоторые расходы. Мебель, на которой ты сидишь, откуда она, по-твоему? Дед Мороз принёс? Благотворительная помощь в РКБ на открытие роддома кто перечислил? В приказном порядке попросили, иначе работать не будут. Я говорил тебе об этом, ты заиграл всё дело, пришлось самому раскошелиться. А встречные проверки кардиоцентра, расходы на «помойки», швейцарский хирургический костюм Быстрову, подарки другим клиентам, поздравления с праздниками, организация конференции в кардиоцентре, другие издержки, которых слишком до хуя и которые тебе до пизды. А сотрудники, «сурки» и прочие козлы, организовавшие свои фирмы, начали топтать наши грядки — ты в курсе проблемы — с ними решались вопросы — тоже не бесплатно. А… Ладно, чего уж там! Давай, ищи то, что я, по-твоему, укрыл, а я напомню тебе о расходах, незаслуженно тобою забытых. Затем подведём баланс.

Я сел в своё директорское кресло, Штейн с Алёной сидели передо мной, как рядовые сотрудники. Откинувшись на спинку кресла, я оценил реакцию «интеллектуалки» по дрожанию крестика на её груди — она порывисто дышала, не зная, как реагировать на нецензурщину, настолько это было incredible, но вместе с тем, на самом деле, очень брутально.

— Теперь такой вопрос начинается, — продолжил я, оценив волнение Алёниной груди, — эта очкастая, я… как бы… не знаю, кто она такая, и что делает в нашем офисе. Я не принимал её на работу… на самом деле…, её нет в штатном расписании Совинкома — не веришь, взгляни хотя б одним глазком.

Мы с Штейном пристально смотрели друг на друга, и продолжали смотреть некоторое время после того, как Алёна, схватив сумочку, с криками «OMGadable!» выбежала из кабинета.

— Это всё недобросовестные сотрудники, — наконец, выдавил Штейн. — Ты очень доверчивый, и тебя все обманывают.

Он встал и обратился к последнему из оставшихся в кабинете бухгалтеров:

— Надежда… вы не оправдали наших надежд!

И стал медленно приближаться к ней, быстро заводясь, и пока дошёл, успел накричать, закатить истерику, обвинить, оскорбить, и уволить. Голос его гневным рокотом, как ручей — ущелье, наполнил помещение, на Надежду хлынул бурный поток негодования, который не удалось выплеснуть на меня. Он разоблачил бездействие и безответственность; и взмахом руки словно сорвал завесу будущего, и перед ошеломленными зрителями разверзлась дымящаяся бездна. Адский адъ! Все в ад!!! Возле дивана, этого последнего прибежища символического бухгалтера, Штейн закончил монолог следующей уничижительной фразой:

— Мы увольняем вас, прошу освободить помещение немедленно.

Я развёл руками как бы в оправдание перед увольняемой — мол, сам пострадал от тирана. Таня изумлённо смотрела на Штейна — в пароксизмах он был реально роскошен.

Поднявшись с дивана, Надежда подошла к секретарскому столу, стала выдвигать ящики, вынимать оттуда свои вещи, складывать их в пакет. Она путалась, роняла, поднимала с пола, складывала обратно.

Наконец, она собрала всё, что нужно, подошла к журнальному столику, прихватила свою чайную кружку, и вышла из кабинета, осторожно закрыв за собой дверь. Женщина с жилистыми руками и простым сердцем, которая всю жизнь исполняла со смиренным величием свою повседневную работу, достойно удалилась, завершив свою миссию на Совинкоме.

* * *

Расправившись с Надеждой, Штейн бросился на поиски Алёны, и, найдя её в холле кардиоцентра, стал уговаривать вернуться обратно. Он метался между нами, пытаясь нас помирить, я встал в позу, чтобы протянуть время, Алёна, слава богу, тоже заупрямилась и проигнорировала просьбу Штейна вернуться к делам. Наконец, он отправил её на такси в гостиницу и вернулся в офис.

Где предложил возобновить работу — отчет по сделкам. Я закатил глаза: «О небеса!» Тут заглянула уборщица, женщина в белом халате, и, увидев, что у нас как бы деловое совещание, сказала: «Извините, загляну попозже», и удалилась. У меня возникла неожиданная мысль, я вышел в коридор и попросил уборщицу зайти в кабинет ровно через минуту, оставив ведро и швабру в коридоре. Затем вернулся обратно. И довольно убедительным тоном объяснил Штейну, что Таня — дочь близких знакомых, проходит обследование в кардиоцентре и некие процедуры — капельницы, физиотерапия, и так далее (что было правдой), и сейчас по времени ей нужно пройти кое-какие манипуляции, а поскольку везде очереди, то медсестра любезно согласилась провести эти процедуры прямо здесь, в офисе, на диване… (это уже было немного против истины — все процедуры Таня проходила в соответствующих кабинетах кардиоцентра).

Тут зашла медсестра, как мы договорились, и уселась в свободное кресло. Штейн был вынужден уйти, отложив решение всех вопросов до завтра.

* * *

Вечером этого дня Штейн позвонил мне домой и предложил такой план действий: он отправляет Алёну поездом обратно в Ростов, мы с ним вдвоём отбываем в том же направлении на машине — ночью, на месте встречаемся, идём к нотариусу, где заверяем все необходимые документы, — банковскую карточку, самое главное, — после чего все вместе обсуждаем «наши дела». Я очередной раз отметил про себя, что мой компаньон тронулся умом, коль скоро собирается обсуждать наши дела с только что нанятой случайной профурсеткой. И, разумеется, я не стал разубеждать, что банковскую карточку можно нотариально заверить в любом городе, необязательно в том, где находится расчетный счет, а с ходу согласился ехать — мне нужно было любыми способами вывезти Штейна куда подальше из Волгограда, лишь бы он не попёрся к руководству кардиоцентра… и действительно, крайне странно выглядел тот факт, что он не сделал визитов к главным фигурам.

(я, например, приезжая в Казань, Ставрополь, и другие города, первым делом очень интенсивно делаю обход всех своих деловых партнеров, а потом, в нерабочее время, встречаюсь с сотрудниками — ибо рабочее время в чужом городе стоит слишком дорого, поэтому его нужно посвятить людям, от которых зависят сделки, а встречи с сотрудниками и компаньонами можно перенести на вечернее время).

Если бы Штейн, сейчас в Волгограде, как все нормальные бизнесмены, отправился бы к основным клиентам, то есть к первым лицам кардиоцентра, то, как умный человек, с первых же минут общения получил бы подтверждение своим подозрениям о том, что я веду двойную игру. Ведь кроме своих сотрудников, людей, которые прямо от меня зависели, я никого не предупреждал о том, что от Штейна нужно что-то скрывать, типа, «ой вы знаете, такая вот ситуация, вы если встретите моего компаньона, то учтите, что ему можно говорить то-то и то-то, а вот об этом нужно умолчать, пожалуйста» — ну это же понятно, насколько это тухло выглядит и недостойно крутого бизнесмена, каковым я себя в кардиоцентре позиционировал. Поэтому я ничего не говорил в кардиоцентре про Штейна, а просто тянул время — которое в данной ситуации работало на меня.

* * *

Итак, мы прибыли в Ростов около десяти утра, примерно в это же время поездом приехала Алёна. Ей понадобилось время, чтобы привести себя в порядок после Бакинского поезда.

Дожидались её у Штейна на квартире. Он признался, что жуткий педант и перфекционист в отношении обустройства жилища. И это было заметно. Без особых изысков, обычные отделочные материалы, которые можно купить в любом специализированном магазине, и такая же мебель. Присутствовало всё, чему полагается быть в современном доме — прихожая, мягкая мебель, кухонный гарнитур, спальня, бытовая техника, делающая жизнь комфортной. И всё было как-то так устроено, что создавалось ощущение некоей пустоты. То ли продуманная планировка, чтобы ничего не выпирало и не мешало, то ли общая какая-то безжизненность, в которой интерьерные украшения казались купленными по поручению случайным человеком.

А огромный, 2 х 1,5 х 1, аквариум, казался инородным телом. С идеально чистой водой, множеством удивительных водорослей, диковинных рыбок и ракообразных. Это была гордость Вениамина Штейна, его подлинная страсть. Он тратил много времени на поддержание порядка в этом сложном биоценозе, в котором изменение соотношений видов рыб и водорослей может привести к сдвигу pH воды и гибели некоторых популяций. Поэтому нужно тщательно следить за всеми параметрами, правильно кормить, вовремя менять воду. Оказалось, Штейн субботу-воскресенье простаивает на птичьем рынке — торгует водорослями и рыбками. Особой прибыли нет, это хобби. Хотя, некоторые экземпляры стоят очень дорого.

Другой интерьерной принадлежностью была Ирина, его жена, миниатюрная бледная особа, казалось, будто смотришь на неё сквозь дымку, такие у неё были неопределенные черты. Создавалось ощущение, что вся она пропитана благочестием, как елеем. На вид ей было что-то между 18-ю и 40 годами (на самом деле она была примерно моего возраста — на тот момент ей было 25).

Штейн признался, что они с женой ночуют в разных комнатах — ну не может он спать, когда рядом кто-то находится. Я подумал, что где-то среди его деловых бумаг находится маршрутизатор движения по квартире — что-то вроде расписания автобусов, в котором указано точное время остановок, и время нахождения на этих остановках.

Пока он занимался аквариумом, я пил чай на кухне и развлекал Ирину дорожными историями. Она вела себя довольно сковано, как-то полуофициально. В перерыве между двумя сюжетами она вдруг что-то спросила про Тадж-Махал. Я озадаченно переспросил:

— Тадж-Махал?! Индийский храм, есть такое дело.

— Ну а для чего он построен?

По её неожиданно сосредоточенному взгляду мне стало ясно, что это не просто вопрос, а что-то вроде теста. Уж ей-то наверняка известно всё про Индию, раз её муженёк там побывал.

— Послушай, Ира, мой одноклассник ездил в Индию, и кое-что поведал…

И я вкратце рассказал то, что знал по этому вопросу.

Царь с труднопроизносимым именем построил усыпальницу для горячо любимой супруги, у которой было имя попроще — Мумтаз. Так появился Тадж-Махал — красивейший храм Индии, в котором похоронена царица. В дни скорби царь задумался о собственной кончине. И его воображению рисовалась другая усыпальница, соединенная с мавзолеем Мумтаз белым мраморным мостом — символом вечной любви, неподвластной смерти. Тот, второй Тадж-Махал, был задуман в черном цвете. Первый — ослепительно белый. Но царю не удалось осуществить задуманное. Его четвёртый сын убил трёх братьев, наследников престола, отстранил отца от власти, заточил его в тюрьму, и стал править сам. Поэтому второй Тадж-Махал не построили, а когда царь умер, его похоронили в первом, рядом с супругой. Её усыпальница занимает центральную часть зала, под куполом, в то время как могила мужа примостилась сбоку, выглядит гораздо скромнее, и нарушает симметричность и целостность всего ансамбля. Что касается дальнейшего использования, это ведь культовое сооружение, обычно их используют для возвеличения власти — царской, или церковной, смотря у кого на балансе находится здание.

Ирина бесцветно улыбнулась, и было непонятно, какое впечатление произвёл на неё рассказ. К тому же, на кухне появился её муж, и дал полный расклад: высоту мавзолея, общую площадь ансамбля, и расположение по отношению к сторонам света.

Алёна только к часу дня привела себя в порядок, в два мы встретились, примерно час обсуждали все вопросы, и около четырёх нашли нотариуса, который согласился нас принять. Пришлось ещё уговаривать — была пятница, и мне совсем не хотелось оставаться тут до понедельника. Нотариус, жеманная дама бальзаковского возраста, увидев мой паспорт, скривилась:

— Прописка Волгоград… фу… вечно к нам это волгоградское жульё лезет.

Это было сказано столь естественно, как говорят обычно сами жулики.

К подготовке документов Алёна подошла очень тщательно. Приказы о приёме на работу, трудовые договора, штатное расписание, учётная политика, и так далее. С такой серьёзностью всё это выполнялось ею, что казалось, учреждается транснациональная компания с миллиардными оборотами. Когда подписали то, что нужно было подписать, поехали обсуждать вопросы — в кофейню, естественно. Я не ошибся — Алёна была та ещё интеллектуалка, и речь за чашкой кофе пошла об авангарде. Я активно поддержал тему — говорить о чём угодно, только не о делах, особенно не о переносе остатков денежных средств на новую фирму, и не о перезаключении договора с кардиоцентром.

— …авангард — это моя страсть. В Петербурге я побывал на одной выставке, и был совершенно очарован некрореалистической живописью Владимира Кустова, с прекрасными утопленниками, покрытыми пятнами плесени. Что в них хорошего? Да ничего, они дают уверенность в завтрашнем дне.

Всё же, каким-то боком разговор коснулся работы, и Штейн, подозрительно осмотревшись, наклонился к Алёне:

— Ты же понимаешь, что в современной России не все платят налоги аккуратно. Скажу больше: если платить все налоги, как это предписано налоговым кодексом, то можно вылететь в трубу.

И откинулся на спинку стула, наблюдая за реакцией Алёны. Она сказала:

— Как бы да, есть такая проблема на самом деле, и я знаю некоторые способы ухода от налогов…

Штейн прислонил к губам палец: «Тише!»

— На самом деле, у меня есть знакомый — вместе в школе учились — так вот он… как бы занимается этими делами: обналичивание…

И они, в обстановке строжайшей секретности, принялись обсуждать схемы ухода от налогов — то, чем мой волгоградский главбух занимался безо всяких обсуждений. Я был вынужден прервать эту интересную беседу:

— Так, мне пора. Уже семь, мне хотя бы к полуночи вернуться домой.

Некоторое время Штейн отговаривал — не обсудили ведь самое главное.

«Вот и хорошо», — подумал я. Вслух же, — вежливо, но твёрдо, сказал, что немедленно выдвигаюсь в сторону Волгограда.

И мы попрощались.

Глава 6,

О том, как Штейн обошёлся с «интеллектуалкой» Алёной

Не прошло и месяца после той ростовской встречи, как «интеллектуалка» Алёна позвонила в офис Совинкома и попросила секретаря соединить со мной. Её соединили. После взаимных приветствий она сказала, что считает нужным информировать меня о том, что увольняется. Вообще-то,

— …трудоустройства как бы не было… на самом деле, это просто incredible… поэтому можно назвать это уходом.

— Как же так? Голова идёт кругом… — я попытался изобразить удивление, хотя тут ничего удивительного не было — Алёна совсем не походила на дуру, и после поездки в Волгоград у неё, если и присутствовали иллюзии, то неизбежно должны были рассеяться.

Она объяснилась.

Её вдохновила перспектива работы в компании, являющейся официальным дистрибьютором «Джонсон и Джонсон». Кроме того, ей обещали высокую зарплату и возможность карьерного роста. Но у такой компании должен быть хоть какой-то офис. Первое время Алёна работала на голом энтузиазме — Штейн говорил, что вот-вот откроет офис в Ростове. Потом она стала тихонько роптать — нужно ведь какое-то рабочее место. Он предложил ей самой подыскать помещение. Но то, что ей удалось найти, не устраивало его по цене. За ту сумму, что он был готов выложить, можно подобрать только вонючую конуру на промзоне. Штейн туманно объяснил, что из своего кармана крупную сумму платить не может, а, только когда поговорит с партнером (то есть со мной), решит вопрос с приличным помещением. А пока… разве та конура на промзоне такая уж вонючая?!

(А со мной он так и не обсудил вопрос открытия ростовского офиса, соответственно, средства из кассы фирмы не были выделены, а свои деньги он пожадничал).

Алёну добила финансовая политика работодателя. Штейн выдал какие-то расходные деньги, которые быстро кончились, и ей даже пришлось поиздержаться самой. Он удивился, когда она ему предъявила, он ведь рассчитывал, что у неё даже что-то останется с тех денег. Кроме того, зарплата. Казалось, с первой зарплатой нет проблем даже на неблагополучных предприятиях. Не тут то было. Штейн выплатил половину оговоренной суммы, вместо остального выдал сумбурное объяснение — что-то было связано с волгоградской гостиницей, в которой Алёна так и не поселилась, а если бы не уехала в Ростов, то удалось бы избежать многих ненужных расходов. И снова туманный намёк на то, что возможно, этот вопрос удастся разрешить с партнером, и тогда оставшаяся сумма будет выплачена. Ведь существует два разных бюджета — из «этих денег» работодатель может потратить столько-то, а «те, другие», не должен трогать. Алёну, естественно, не интересовали эти бюджетные хитросплетения, ей нужна была вся сумма целиком и вовремя.

И последнее. При трудоустройстве её не предупредили о разногласиях между компаньонами. О том, что на фирме не всё в порядке, видно невооружённым взглядом, и новичку не хочется попасть в какие-нибудь жернова.

Слушая Алёну, я снова поразился её обстоятельности — достаточно было ограничиться одним пунктом, а не давать развёрнутое объяснение. Да можно было и не звонить. Хочет поговорить? И я осведомился, не выслать ли ей эту недостающую сумму, коль скоро в своих разговорах они так часто склоняли моё имя.

Но она отказалась принять от меня деньги:

— Мы… как бы общались… вступили в определенные деловые взаимоотношения… И я считаю, что должна объясниться… на самом деле… почему складывается так, а не иначе. А нанимал меня Штейн, и свою зарплату я сама с него вытрясу.

На прощание я сказал ей:

— Спасибо, теперь хоть ясность какая-то. Что ж, удачи.

Глава 7,

Завершающие аккорды в нашей со Штейном истории

Я и до этого не скучал, но именно в августе-сентябре, за повседневными делами отступила на задний план, а затем и вовсе исчезла «проблема Штейна». Всё так же отправлялись отчеты в Ростов (как и раньше для Алкона, были изготовлены однотипные шаблоны, которые немного корректировались по ситуации), так же начислялась компаньону прибыль (на протяжении года она не менялась, и варьировала от тысячи до полутора тысяч долларов в месяц). Но сам Штейн как бы остался далеко в прошлом, перестал существовать. Он был просто взят и забыт, какая-то сила исключила его, отсекла, закопала. Такое создалось впечатление что его вовсе не было.

Тем неожиданнее оказалось его появление в начале октября. Он позвонил на мобильный, сообщил, что находится в Волгограде и хотел бы встретиться в любое удобное для меня время, которое я назначу. Это показалось мне странным — как старший партнер, он никогда не церемонился, а сразу по приезду, что называется, забивал стрелу либо сам приезжал в офис.

В тот вечер у меня было культурное мероприятие — поход в ночной клуб «Молотов Гараж» с Игорем и Владимиром Быстровыми. Мне удалось освободиться относительно рано — около одиннадцати вечера. Я позвонил Штейну, после чего забрал его от родителей, у которых он всегда останавливался во время приездов в Волгоград, и мы поехали в ту же «Узбекскую кухню» на Ангарском. Я изрядно удивился, увидев компаньона. Почти год не имел чести лицезреть такой официоз, и тут «нате из-под кровати»: Штейн как будто собрался на встречу с важными клиентами, а не в третьеразрядное кафе посёлка Ангарский. На нём был тёмный деловой костюм, белая рубашка, галстук в красно-синюю полоску. Для начала он осведомился:

— Сколько у меня есть времени?

Я попытался отшутиться:

— Ты чего, ты ж не на приеме у премьер-министра!

Это было совсем уже диковинно, мне еще не приходилось слышать, чтобы Штейн кому-то задавал такие дурацкие вопросы.

Итак, мы приехали в «Узбекскую кухню» — то же место, что и в прошлый раз, когда Штейн произносил футуристические речи. Теперь его мысли были о настоящем. В нём сквозила усталость человека, знакомого с потерями не по книгам. Сначала увольнение с Джонсона, потом эти непонятные моменты на Совинкоме. Я попытался возразить насчет последнего, но Штейн попросил выслушать его до конца. Отношения между компаньонами уже не те, что раньше, когда постоянно созванивались, обсуждали каждую сделку, каждый шаг. Появились побочные интересы, какие-то свои дела. Он говорил обобщённо, не персонифицируя, у кого «побочные интересы и свои дела». Правда, пару раз всё же констатировал тоном стороннего наблюдателя, что в таких-то числах такого-то месяца были случаи срыва конкретных договоренностей, а из высказываний таких-то лиц становилось понятно, что компаньон ведёт двойную игру.

Он не стал ничего заказывать, просто сидел и говорил, в то время как я с отменным аппетитом поглощал узбекский плов. Пару раз Штейн закурил, сигарета в его руках выглядела как-то неестественно, будто он не умеет ещё с этим обращаться — как девственница, впервые прикоснувшаяся к тому, что раньше не приходилось трогать.

Он задумчиво курил и наговаривал текст:

— …есть такие люди, как Рафаэль — они ведут какие-то сложные дела, махинации. Я в этом ничего не понимаю. Ты мне что-то говорил про брата Быстрова, про сырьё и аккумуляторы. Я сразу дал понять, что не буду этим заниматься. Если хочешь, занимайся сам, но это не для меня. Какой-то тёмный лес, кого-то постоянно надо обманывать, куда-то влазить, нервничать, вдруг застукают, не получится. Постоянный риск, ответственность. Даже не хочу вникать в это дело. Но я умею продавать медицинские расходные материалы, у меня это хорошо получается. Вот одно дело, и только оно одно меня интересует. Ты знаешь, ты всё видел — как я общаюсь с клиентами, провожу презентации. Мы можем работать вместе.

И тогда я понял, зачем был нужен такой наряд в таком неподходящем месте. Штейн проводил презентацию самого себя. Поняв, что равноправного партнёрства не получится, пытался сохранить хотя бы какое-то участие на фирме. Я притворился обеспокоенным и ничего не понимающим:

— Послушай, но я ничего тебе не говорил такого, чтобы ты подумал, будто я…

— Да, Андрей ты не говорил…

Продолжая монолог, Штейн развил идею о том, что люди разные, но у этих разных людей могут быть точки соприкосновения. Жизнь непростая штука, и он это прекрасно понимает.

Он говорил, говорил, не задавая вопросов.

Официантка принесла счёт. Заведение уже было закрыто, ждали ухода последних посетителей. Я расплатился, мы вышли на улицу и сели в машину. Ехали молча, изредка обмениваясь ничего не значащими фразами о погоде, последних тёплых деньках.

Когда остановились, я сказал:

— Тёплые дни продержатся до шестого ноября, это как раз мой день рождения. Потом наступит похолодание, так бывает каждый год.

Я подал руку, которую Штейн с готовностью пожал, затем он вышел из машины. Я хотел произнести что-то вроде «Созвонимся», или «Я свяжусь с тобой в такой-то день», но так ничего не сказал.

Когда, приехав домой, лёг в постель, Мариам спросила, о чём была беседа. И я ответил:

— О том, что бизнес — дело одинокое.

* * *

Я давно удалил файл «Штейн» из всех памятей и чувствовал себя полновластным владельцем бизнеса, оставалась лишь формальность в виде завершительного разговора. Который состоялся в начале ноября. На вечер был запланирован отъезд в Казань — нужно было забрать с КМИЗа (Казанский медико-инструментальный завод) рентгенпленку. После обеда я почти полдня провёл в отделениях кардиоцентра, решая вопросы с заведующими отделениями, и в двух местах меня изрядно накачали водкой. Около шести вечера мне позвонила офис-менеджер Лена Николова и сообщила, что в офисе только что был Штейн. Выглядел он, как сумасшедший, и одет, как бомж. Он вошёл, прошёлся по офису, и, посмотрев вокруг диким взглядом, покинул помещение. Теперь ей кажется, что это она сошла с ума — никто из присутствовавших не заметил, что в кабинете был кто-то посторонний, и все над ней смеются. Я сказал, что выйду на улицу и проверю — наверняка он не успел далеко уйти от кардиоцентра.

Спустившись на второй этаж, я прошёл по коридору, далее через холл, мимо лифтов, мимо аптечного пункта и офиса охранников, и вышел на улицу. Чтобы попасть к воротам, нужно пройти по широкому длинному пандусу. Это было излюбленное место для прогулок пациентов — по бокам, у ограды, стояли лавочки, на них сидели одетые в больничную одежду люди. С левой стороны, в конце пандуса, стоял, прислонившись к ограде, Штейн. Он был небрит, выглядел резко постаревшим, каким-то ссутулившимся и скособоченным. Лена оказалась права — его вид соответствовал её описанию. Всклокоченные волосы, глубокие морщины, пристально устремленные в бесконечность глаза — типичный габитус деревенского одержимого.

Я подал руку.

— Это лишнее, — промолвил Штейн, не меняя позы.

Я сказал первое, что пришло в голову: будто по наводке Быстрова наш бизнес «прибили» чечены — страшные люди, о существовании которых лучше не знать, они контролируют все денежные потоки, и платят мне жалкие триста баксов, за которые мне приходиться вкалывать от зари до зари.

Штейн посмотрел на меня прозревающим насквозь взглядом, и устало проговорил:

— Ты меня кинул. Я дал тебе всё, привёл за ручку к лучшим клиентам. Когда тебя уволили из инофирмы, я подогнал охеренную сделку со Стеррадами. Теперь ты замкнул всё на себя, и я тебе уже не нужен. Знай: ты кинул меня. Не буду разбираться, бог тебе судья.

«Особенно к руководству кардиоцентра ты привел за ручку. А если б я неправильно сыграл с Рафаэлем, не было бы этой охеренной сделки со Стеррадами. И так по каждому эпизоду — нет правых, как и нет виноватых, всё решал случай, импровизация», — так думал я, и, мысленно придравшись к этой неточности, окончательно утвердился в своей правоте. Не было пощады и сожаления к отодвинутому в сторону компаньону; а то, что сейчас происходит, этот финальный разговор — всего лишь подчистка хвостов. И уже не имеет никакого значения, кто прав, а кто виноват, потому что я давно пожинаю плоды проводимой мной политики.

— Как ты сказал — «бог», ты сказал: «осудит бог»?! — презрительно усмехнулся я. — Это что ещё за хрень, это такой Санта Клаус для взрослых, который, в отличие от детского, никогда не приносит подарков?! Это он меня накажет?!

Штейн выглядел так, будто живым на небо взлететь собирается. Ни слова не говоря, всё с тем же расфокусированным, устремленным в бесконечность взглядом, он повернулся влево, и пошёл на выход. Мне ничего не оставалось, кроме как восхититься своим бывшим компаньоном — да, мир ещё не знал такой возвышенной силы и гордого смирения.

Глава 8,

Повествующая о том, как я нашёл новых компаньонов и как стремительно развивались наши деловые отношения

С Игорем Быстровым, заведующим кардиохирургическим отделением волгоградского областного кардиоцентра, я познакомился весной 1999 года, через полгода после того, как стал работать с этим лечебным учреждением. (мой тогдашний компаньон Вениамин Штейн всячески изолировал меня от контактов с первыми лицами кардиоцентра и повелел мне контактировать со второстепенными, такими как старшая операционная сестра и заведующая аптекой, по всякой рутине, заниматься которой ему, Штейну, было впадлу). В один из визитов в кардиоцентр вместе со Штейном мы случайно столкнулись в коридоре с Игорем. Штейн представил нас друг другу, после чего, явно показывая свою значимость, отвёл заведующего в сторону с многозначительным присловьем: «Надо кое-что обсудить тет-а-тет». (Впоследствии Игорь рассказал мне, что речь шла о каких-то вшивых презентах от компании Джонсон и Джонсон, и такой разговор можно было бы вести в присутствии всего коллектива кардиоцентра, не говоря уже о компаньоне). Штейн неустанно повторял, что ведущий хирург Быстров, заместитель главврача Ильичев и главврач Халанский «очень осторожны, никому не доверяют и никогда не станут обсуждать вопросы с посторонними». Дальнейшие события показали, какие они «осторожные» и как они «не станут обсуждать вопросы с посторонними». Они вышли на меня сами, все трое, и самым стремительным образом втянули меня в эти самые вопросы. О степени их «недоверия» свидетельствовал тот факт, что очень быстро я получил номера их домашних телефонов и стал бывать у них дома в гостях — это помимо того, что я проводил в кардиоцентре почти всё своё рабочее время и в конце концов мне выделили помещение под офис и склад. И практически задаром отдали аптеку в холле.

Поначалу у меня было довольно настороженное отношение к Игорю Быстрову. Мне была непонятна его ухмылка и его подначивания. «Что за дура, ей только орехи колоть» (это про мой тогдашний мобильный телефон), «Зачем тебе столько галстуков, ведь чтобы повеситься, достаточно одного», ну и так далее в том же духе. Но потом я увидел, что это реальный человек, который смотрит на мир без светофильтров. Порой бывает сложно отличить пошляка и циника от просто объективного человека.

Штейн довольно болезненно перенес тот факт, что деньги первым лицам кардиоцентра стал носить я. Моё взаимодействие с Игорем расширялось с каждым днём: он активно продвигал мою фирму в кардиоцентре, буквально заставлял других заведующих отделениями бросать своих поставщиков и начинать работу с Совинкомом. В те времена заведующие имели право голоса при выборе поставщиков, хотя окончательное решение принимал главврач. В моём случае у Халанского не было другого выхода, — когда все заведующие единодушно рекомендовали ему мою фирму, тем более, что он уже получал от меня деньги и знал меня как надежного партнера. За довольно короткий промежуток времени я стал поставщиком номер один в кардиоцентре, во многом благодаря заслугам Игоря Быстрова. Разумеется, он старался не за бесплатно. Временами он требовал неразумно высокую плату (то есть высокий процент с перечисляемых кардиоцентром денег), и если бы я платил ему столько, сколько он требовал, то моя работа стала нерентабельной. Ведь мне нужно было платить главврачу, заведующей аптекой, и так далее — установилась многоуровневая система поощрений. Приходилось торговаться с Игорем, который будто испытывал меня на прочность. И, в конце концов, половиной прибыли я должен быть делиться со Штейном.

Штейн…

В один из дней Игорь предложил мне следующую схему: реализация кардиоцентру сэкономленного шовного материала. Старшая операционная сестра выносила с работы коробки, я забирал товар у неё дома, и повторно отгружал кардиоцентру по своим документам. Вначале Игорь предложил условия 95\5 — то есть с перечисленных кардиоцентром денег 95 % он забирает себе, 5 % достается мне. Я законно возмутился: со всех перечисляемых кардиоцентром сумм я должен был заносить 8 % главврачу (часть этих денег главврач раскидывал среди заведующих). Получалось, что по предложенной Игорем серой схеме я вообще срабатывал в убыток. Тогда как работая официально, я получал примерно 15 % чистого дохода (Джонсон давал хорошие скидки). Мы долго спорили за условия, пока не пришли к таким, которые устроили нас обоих. В конце разговора Игорь сказал:

— Я так понимаю, Штейн здесь ни при делах?

Это прозвучало в большей степени утвердительно, нежели вопросительно.

На самом деле, Штейн уже давно был в пролёте — с тех пор, как перестал носить деньги первым лицам. И окончательно выключить его из работы было вопросом времени. Вслед за Игорем остальные заведующие стали практиковать возвраты, и мне с трудом удавалось объяснять, почему в кардиоцентре упали официальные продажи. Приходилось придумывать поводы не возить Штейна в кардиоцентр во время его приездов в Волгоград, — ведь если бы он узнал реальные цифры перечисляемых Совинкому денег, то сразу бы разоблачил меня. Например, перечислен миллион, из которых товара было закуплено на 500,000 рублей, а остальные 500,000 возвращены заведующим (за вычетом процентов за обналичивание). Штейн не владел вопросом и не знал, как с кем разговаривать, и на 100 % не одобрил бы такую форму работы, устроил бы разборки и скандал, возможно, написал бы докладную в Джонсон и Джонсон. В общем, он стал чужеродным элементом в кардиоцентре, тогда как без меня было уже не обойтись, я замкнул на себе решение многих жизненно важных вопросов. Денежные вопросы именно таковыми и являются.

Однозначно, Штейн бы с Игорем не сработался. Ведь право выбора было не у меня и не у моего компаньона, а у заведующего кардиохирургией. Он мог бы продвигать Штейна, предложить ему то, что было предложено мне. Но из нас двоих (да и не только, в поставщиках никогда недостатка не было, и за таких денежных клиентов, как кардиоцентр, всегда шла драка), в общем среди многочисленной толпы желающих осваивать бюджетные деньги Игорь выбрал меня. Значит, я оказался самым достойным, коль скоро выиграл такой серьезный конкурс.

Размышляя о дальнейшем сотрудничестве, Игорь всё больше упоминал своего брата-близнеца Владимира, проживавшего в Петербурге и занимавшегося продажами аккумуляторов. В 2000 году мы с Игорем дважды съездили в Петербург, где встречались с Владимиром и его другом Артуром Ансимовым. Мне было предложено заняться реализацией аккумуляторных батарей в Волгограде. Я согласился и взял небольшую партию аккумуляторов производства петербургского завода Балт-Электро, для хранения которых пришлось арендовать склад.

Аккумуляторный бизнес у меня не пошёл. Главным мои конкурентом оказался Алексей Ансимов, родной брат Артура. Уж не знаю почему, но он продавал в Волгограде ту же самую продукцию, что и я, но по ценам ниже, чем я закупал их в Петербурге. Артур уже давно подтянул его к этому делу, и Алексей торговал достаточно большими объемами. Кое-как я растолкал свой зависший товар буквально по себестоимости и расплатился с фирмой Базис-Степ, сотрудниками которой являлись Владимир и Артур.

Далее, Владимир приезжал в Волгоград, чтобы продать квартиру (они с Артуром были коренные волгоградцы, перебравшиеся в Петербург), и попутно решал вопросы по продажам аккумуляторов. Он дал мне кое-какие контакты, которые мне впоследствии не удалось отработать. Он нарисовал мне радужные перспективы развития аккумуляторного бизнеса в Волгограде, но мне всё это представлялось весьма сомнительным, учитывая существование Алексея, у которого цены были гораздо ниже, а также ряда фирм, занимавшихся тем, же, что и Базис-Степ — они заводили на аккумуляторные заводы сырье, забирали по бартеру продукцию и торговали ею по ценам значительно ниже заводских. И, я так подозреваю, Владимир встречался также и с Алексеем и сказал ему то же самое, что и мне, и Ансимов-младший преуспел в этом деле гораздо больше меня.

Постепенно Игорь вводил меня в курс дела. Артур и Владимир числились простыми менеджерами на Базис-Степ, но умудрялись зарабатывать едва ли не больше хозяина, Фарида Зарипова. Основной специализацией фирмы была розничная торговля строительными материалами и строительные работы. Фарид выступал субподрядчиком при строительстве жилых домов, и застройщики расплачивались с ним квартирами, которые он продавал ниже их официальной стоимости — его прибыльность была зашита в строительных работах. Одним из заказчиков был аккумуляторный завод Балт-Электро, и однажды Владимиру пришла в голову идея предложить предприятию зачетную схему: поставка заводу сырья и покупка у него готовой продукцией с последующей реализацией. Вместе с Артуром они воплотили в жизнь эту идею, самостоятельно отработали поставщиков сырья (свинец и полипропилен) и конечных потребителей. И до сих пор работали у Фарида лишь потому, что продолжали использовать его коммерческие ходы, многие из которых были пока что мало изучены — чтобы в будущем более уверенно шагать по уже проложенному им пути, решительно отстраняя его от дел.

Начиная с осени 2000 года Игорь стал активно агитировать меня насовсем уехать в Петербург и начать работу с Артуром и Владимиром. Я резонно возразил: конечно, это заманчивая перспектива, но какой там с меня толк, если у меня ничего не получается с аккумуляторными продажами! «Меня брат берет на оклад $5000, плюс проценты!» — твердил Игорь. (в Волгограде он имел зарплату как хирург порядка $500, плюс с наших махинаций он получал приблизительно $3000 в месяц). Я порадовался за него, но пока что не услышал ничего полезного для себя.

Игорь вовсю полоскал пыльный провинциальный Волгоград и с таким же фанатизмом рекламировал культурную столицу. (вообще следует отметить, что он ничего не делал наполовину, и уж если за что-то брался, то делал это на 200 %).

Между тем мы продолжали вести наши дела. Я продавал оборудование, которое было получено во время строительства кардиоцентра и по каким-то причинам до сих пор не было растаможено и не поставлено на баланс. Игорь получил к нему доступ (вообще строго говоря не он, а всё та же серая лошадка — старшая операционная сестра), передавал его мне, а я уже реализовывал — разумеется, в другие регионы. Выручку мы делили пополам.

В декабре 2000 — январе 2001 Игорь сделал решительный шаг: купил четырехкомнатную квартиру в Петербурге, в одном доме с братом, и выставил на продажу свою волгоградскую квартиру. Также, он заплатил за поступление сына в питерский ФИНЭК. Всё указывало на его скорый переезд. Он по-прежнему агитировал меня за Питер, но до сих пор не довел до моего сведения, на каких условиях меня возьмут в компанию. Я послушно кивал в ответ, хотя ничего толком не понимал.

В один из апрельских дней 2001 года он будничным тоном (что контрастировало с пропагандой, которую он вел в течение года) поставил меня в известность, что надо вносить в дело по $40,000 и ехать работать в Питер. И что сейчас в городе находится Артур Ансимов, с ним нужно встретиться, чтобы подробно всё обсудить. Меня разбирали сомнения:

— Но мы же не показали себя в продажах, одна вшивая сделка…

На что Игорь ответил, что продажами будут заниматься Артур с Владимиром, в мои же задачи входит делопроизводство и организационные вопросы. Заведующий кардиохирургией был тем самым человеком, который умеет заронить надежду в сердце не только воина, но и камня. И я априори соглашался со всем, что говорит мне деловой партнер.

Встреча с Артуром была коротка. Он подъехал к пиццерии «Арка» на проспекте Ленина рядом с мостом через Царицу, все вместе мы прошли вовнутрь. Там он встретил знакомых с лицами, которые нельзя показывать нервным и впечатлительным людям. То были «офисные», недавно побывавшие в перестрелке, их до невозможности брутальные лица были испещрены шрамами и кровоподтеками, у двоих забинтованы головы. Пока он общался с бойцами, мы с Игорем успели заказать и съесть пиццу. По дороге к нашему столику Артур зацепил длинноногую девушку в мини-юбке, и вести деловой разговор при ней было не с руки. Говорили о весне, о разных молодежных делах. Когда вышли на улицу, Артур посадил девушку в свою БМВ, и подошел к нам:

— Ну чего, у тебя есть фирма с московским ИНН?

(вопрос предназначался мне, и из того немногого, что рассказал Игорь, стало ясно, что Артур с Владимиром, работая у Фарида, будут скидывать сделки на новую структуру и постепенно перетянут на неё весь бизнес. Это явно не то, о чем мечтает Фарид, и у меня возникли сомнения):

— Как мы будем появляться на заводе? Фарид нас знает, как облупленных — меня, Игоря, и Алексея — всех!

— Татарин ссыкун, — уверенно произнес Артур.

И показал на своих забинтованных корешей, которые хорошо просматривались через панорамное стекло кафе:

— Вон, видел, с кем ему придется иметь дело, если залупится.

Это впечатлило меня, но вопросы остались:

— Да, но не думаю, что он беззащитен со своим многомиллионным бизнесом.

Артур уже собирался идти к машине, но, внимательно посмотрев мне в глаза, ответил:

— Это хороший вопрос, странно, если бы ты его не задал. Татарин не работает с «офисом». У него официальный договор с охранной фирмой «Торнадо», которая не решает такие вопросы, как наш. Это сигнализация, охрана объектов от вооруженных нападений. Там серьезные ребята, но они не влазят в такие дела, как у нас. Можешь сказать своей семье, что тебе ничего не угрожает.

Артур еще раз повторил примерно то же самое, и, увидев понимание в моих глазах, попрощался и направился к машине. Так прошли переговоры, по итогам которых я принял решение перебраться в другой город и начать там новый бизнес.

Поскольку больше никаких встреч и разговоров не было, то вскоре я перестал воспринимать переезд как что-то осязаемое. Рутинная работа продолжалась — заявки, посещение клиентов, командировки, офисные вопросы; не было никаких признаков того, что гендиректор Совинкома собирается куда-то мигрировать. В июле 2001 я уехал с семьей на две недели в Турцию, а когда вернулся, в Волгограде ждал Артур — ему были нужны уставные деньги для закупки свинца на Рязцветмете (Рязанский завод цветных металлов). Я не предполагал, что вот так надо запросто выдать такую крупную сумму, и не планировал в ближайшее время каких-либо инвестиций. Но поскольку Артур уже прибыл, пришлось снять со счета всё, что там находилось (оборотные средства — перечисленные клиентами платежи) и отдать ему. Набралось только половина требуемой суммы. Подъехав к условленному месту, я пересел к Артуру в его машину и передал пакет с деньгами, шестьсот тысяч рублей мелкими купюрами (как выдали в банке). Узнав, что там только половина от требуемых $40,000, Артур некоторое время шумел (когда звонил в офис, он долго пересчитывал, сверяясь с сегодняшним курсом доллара, какая должна быть сумма в рублях, выверяя все вплоть до копейки, а тут привезли примерно половину); затем, успокоившись, принялся считать деньги. Закончив, подал руку для прощального рукопожатия, и сказал, чтобы оставшееся было передано его брату Алексею, так как ему придется добавлять из своих денег — из Волгограда Артур отправляется в Рязань, где должен сделать 100 % предоплату за свинец, а там на заводе не понимают «привезу потом».

Провожая взглядом серебристую БМВ, я вспомнил, что не взял расписку за деньги, а ведь я видел Артура четвертый раз в жизни. Но я уже настолько сблизился с Игорем Быстровым, выступавшим гарантом, что был полностью уверен в надежности предприятия.

Образовалась очередная финансовая дыра, накоплений не было, всё вложено в дело, а прибыль от петербургского проекта намечалась не раньше сентября, и предстояло как-то выкручиваться. Пришлось брать у поставщиков в долг, писать гарантийные письма. Сложнее всего обстояло дело с продукцией для рентгенхирургического отделения кардиоцентра. Это 100 % предоплатный товар, закупаемый на Джонсоне, и его еще предстояло растаможить. Из-за того, что из оборота изъяли крупные средства, нужную сумму удалось собрать только к середине августа. Срок поставки — около двух месяцев, а учитывая то, что на Джонсоне периодически бывают сбои поставок, прогноз был неутешительный. Вполне возможно, что у московских дилеров не окажется нужных кодов, чтобы перехватиться, так как эта специфическая продукция поставляется строго под определенных клиентов. И меня разбирали сомнения: правильно ли я поступил, изъяв из оборота Совинкома крупные средства под сомнительный проект, поставив этим под угрозу мой родной бизнес.

Глава 9,

Повествующая о том, как начинался наш аккумуляторный бизнес

В начале августа 2001 года Владимир Быстров и Артур Ансимов вызвали меня в Петербург, где я провёл неделю. Артур должен был ввести меня в курс дела, но за всё время пребывания мы всего дважды встретились, причем мне приходилось дожидаться больше часа против назначенного времени на Адмиралтейских верфях (завод находится недалеко от этого места, на углу улиц Калинина и Трефолева). Но на предприятие мы так и не попали — у Артура возникали срочные дела, нужно было ехать в другую сторону, и он по дороге рассказывал новому компаньону (т. е. мне) в общих чертах, чем предстоит заниматься. Описание деятельности было проведено так суммарно, что создавалось впечатление, будто аккумуляторный проект существует в далекой перспективе, и уставные деньги ни разу не внесены. С Владимиром Быстровым в этот приезд я так и не увиделся.

В следующий раз я приехал в Петербург в конце августа — позвонил Игорь и удивленно поинтересовался, чем это я занимаюсь в Волгограде, почему не свернул все дела и не переехал в Питер. Пришлось срочно выезжать на машине — колёса были необходимы для разъездов.

Перед отъездом состоялся крупный разговор с родственниками. До самого последнего момента я не представлял, как буду жить на два города и управляться с делами и там и тут. Мариам вообще не брала в голову проблему переезда, ее поглотили текущие заботы — еще бы, полуторагодовалый ребенок на руках. Да, она поддерживала разговоры о Петербурге, но всё это представлялось в туманном далеке, поэтому конкретное известие об отъезде мужа повергло ее в панику. Мои родители не обозначили четко свою позицию, предложили лишь взвесить на весах разума все обстоятельства и по возможности закрыть все дела здесь, раз речь зашла о переезде, чтобы не ездить туда-сюда и не похоронить в итоге оба бизнеса. Реваз Авазашвили (тесть) однозначно воспротивился, заявив, что меня хотят подставить. И его доводы не были лишены разумных оснований. Совсем наоборот.

— Фирма твоя, — убеждал он, — твоя, ты светишься на заводе. Твои компаньоны остаются с Фаридом и пускают тебя как пробный шар. Если тебя не грохнут и дело выгорит, они уйдут от своего хозяина. А если грохнут…

— В том-то и дело, что фирма моя, — оправдывался я, — я распоряжаюсь счетом, то есть всеми общественными деньгами. Они же не могут так рисковать своими средствами. Все договора, все бумаги будут за моей подписью. То есть не предполагается смертельный риск. Ладно я, чужой человек, но в компании со мной их родные братья — Алексей и Игорь — их же не могут подставить.

Реваз не сдавался:

— Думай о самом худшем. Братья выкрутятся, а тебя подставят — скажут, что ты их вынудил, тем более что подписи везде твои стоят.

— А деньги, расчетный счет в банке?!

— Что ты как маленький, — расплылся в улыбке Реваз, — сделают «Банк-клиент» и перегонят по компьютеру все бабки, или подпись подделают, дадут операционистке штукаря, она проведет любой платеж, чего, не знаешь, как это делается, предприниматель…

Да, он был 100 % прав, а если бы знал, что я рискую не своими деньгами, и к тому же на Совинкоме крайне запутанная финансовая ситуация, то разговаривал бы гораздо резче. Но интуиция подсказывала, что рискнуть стоит. К тому же, Реваз был как толкиеновский эльф, у которого нельзя спрашивать совета — скажет и да, и нет. Если бы речь шла не о родной дочери, которая остается с маленьким ребенком, пока муж будет обустраиваться в другом городе, то Реваз бы сам навязался в компаньоны — от меня не укрылось, с каким интересом он выспрашивает за аккумуляторный бизнес.

В конце концов Реваз предложил поступить таким образом — выждать и посмотреть, что получится у Ансимовых-Быстровых, и уже по обстановке принимать решение, ехать или не ехать. Ибо сказано: «Приглашают к свадьбе, а неторопливый приходит на крестины».

Это был мудрейший вердикт, для полноты счастья неплохо предложить компаньонам повременить с внесением уставных денег и сообщить им расчетный счет для пересылки дивидендов в Волгоград. Пусть там сами без меня работают, не забывая пересылать мне мою долю, а я тут посижу подожду. Но это, конечно, совсем не то, что нужно от меня компаньонам. А другого Реваз и не мог посоветовать — тот еще джигит, всегда предпочитающий жаркие слова опасным действиям.

И я, следуя правилу: «Успех дела — в тайне», сказав всем, что «ненадолго», отправился в Петербург. Остановился в гостинице «Карелия» на проспекте Тухачевского, в которой уже приходилось бывать. Первый деловой визит был нанесен Игорю. Он жил в новом доме, в просторной четырехкомнатной квартире (правда, на первом этаже) по улице Курчатова, ремонт был сделан заранее, зимой, когда еще никто в кардиоцентре не знал об уходе заведующего. Я осмотрел квартиру, потом мы устроились на кухне, и за чашкой кофе обсудили бытовые вопросы (Игорь не владел ситуацией по заводу, всем распоряжался его брат). Потом, когда позвонил Владимир, я вышел на улицу, а Игорь остался дома. Там, возле ансимовской БМВ, меня ждали Владимир с Артуром. Устроившись в БМВ, мы стали обсуждать план действий. Прежде всего нужно заключить от нашей фирмы с аккумуляторным заводом Балт-Электро два договора — купли-продажи аккумуляторов, и поставки свинца заводу. Это бартерная схема работы, время от времени стороны будут делать акты сверок и таким образом закрывать взаиморасчеты. Балт-Электро выпускает не всю продукцию, которая востребована клиентами, поэтому кое-что придется закупать у других поставщиков за деньги. Это, опять же, меня не касалось — так же, как и вопросы реализации. В мои задачи входило вести учет и делопроизводство.

Еще раз проговорили, что в проекте будет задействована принадлежащая мне фирма «Экссон» с московской регистрацией и расчетным счетом в московском банке «Австрия Кредитанштальт», а для обналичивания надо сделать тут, в Питере, местную подставную фирму с левым учредителем («поганку», или «помойку»).

— У Фарида бы тебе поучиться, — прибавил Владимир, — я принесу из офиса все бумажки для примера. Чтоб на твоем сраном ноутбуке было всё зафиксировано, каждая мелочь. За свою работу ты будешь получать столько же, сколько и все — одну пятую чистой прибыли.

Нужно было начинать всё с нуля — подыскать офис, купить мебель, оргтехнику, канцтовары, все мелочи. И сделать это предстояло самому (точнее — вместе с Алексеем и Игорем, никаких наёмных работников брать не планировалось).

Вспомнив легенду, придуманную на случай, если на заводе повстречается Фарид, я коснулся этой темы:

— Подозрительно выглядит — вы оба у него работаете, а ваши братья создают конкурирующую вам организацию, которая перебивает всю мазу…

— Он боится, — обратился Владимир к Артуру.

Тот начал терпеливо объяснять:

— АндрейСаныч, я тебя очень понимаю, ты уезжашь в другой город, и должен просчитать все варианты. Но я тебе уже говорил в Волгограде, кто такой татарин, и повторю еще — он ссыкун. У него договор с официальным охранным агентством. Они, конечно, парни серьезные и могут тебя отметелить, если ты спиздишь у Фарида мастерок, но вопросы конкуренции — не их компетенция. С «офисом» Фарид не работает, он не станет тебя заказывать, ты уж мне поверь. Так что, мужайся, это тебе, конечно, не кардиоцентр, где вы с Игорем Викторовичем медсестер петрушили, но тут свои прелести.

— Так что давай начинай пиздячить, прямо сейчас, — подытожил Владимир, — и лучше бы ты свою волгоградскую контору прикрыл, чтобы она тебе не мешала. Возьми себе местный номер, за каким хером переплачивать в роуминге, волгоградский телефон тебе уже не нужен.

На заводе, куда поехали знакомиться с основными действующими лицами, мне понравилось. Более менее благоустроенная территория (в отличие от промышленных предприятий, на которых до этого приходилось бывать), чистые асфальтированные дороги, клумбы, зеленые насаждения. Никогда не подумаешь, что здесь находится вредное производство.

Артур представил меня генеральному директору, и двум его заместителям (официально они значились как коммерческие директора). С первым лицом встреча состоялась чисто формальная — тому было важно убедиться, что новый контрагент — не фиктивная прокладка, учредитель которой бомж или труп, а работающая фирма с живым адекватным учредителем. О делах не говорили, генеральный заострил особое внимание на том, чтобы сотрудники ООО «Экссон» не заезжали на территорию завода на дорогих иномарках. Позже я узнал, в чем дело. Гендиректор предприятия узурпировал исключительное право пользоваться благами жизни, одна только коробка его коттеджа (строительные работы вела фирма Фарида «Базис-Степ») обошлась в $700,000, плюс еще столько же на отделку, обстановка — еще два раза по столько; насчет автомобилей он тоже не стеснялся; в то время как рабочие жили в условиях коммунистического рая — без денег, находя удовольствия в работе. Из динамиков, установленных повсюду — на улице, в цехах, в кабинетах, в столовой — доносилась музыка советских времен, и кое-что из современных авторов (бодрые социальные агитки с текстами о том, что неплохо бы взяться за руки, друзья, если нам не наплевать, куда катится мир, — мысль не ахти какая свежая, но воплощение что надо), периодически прерываемая пролетарскими речами гендиректора; присутствовали доски почета с изображениями передовиков производства, был красный уголок. Сам гендиректор внешне и всеми своими манерами напоминал пролетарского вождя — гибрид Ленина, Дзержинского и Троцкого, только борода у аккумуляторного вождя была не черная заостренная, а в виде округлой коричневой какашечки.

Мотивация рабочих, да и остальных работников завода, представлялась загадкой. Крепкие физически, деятельные и трудолюбивые люди, былинные герои а-ля лубок-style, объединялись общим порывом выполнить и перевыполнить план, а за свой тяжелый труд получали в год столько, сколько сотрудники Совинкома получали за месяц. Причем последние далеко не все отрабатывали свою щедрую совинкомовскую зарплату, за что собственно, и приходилось время от времени проводить зачистки и увольнять таких зажравшихся скотов.

А гендиректор Балт-Электро (мы в шутку называли «Болт-Электро») воплотил в жизнь великую предпринимательскую мечту — внушил своим работникам, что счастье не зависит от предметного мира.

С коммерческими директорами обсудили конкретные вопросы. Со дня на день с Рязцветмета должны прибыть оплаченные Артуром вагоны со свинцом (свинец С-1 и свинцово-содержащий сплав ССУА), который нужно оприходовать на Экссон и отписать заводу. Артур сообщил заводчанам все номера вагонов (позвонив на ж-д, можно узнать, на каком участке пути они находятся), и указал, какие из них завод получит от Базис-Стэп, а какие — от Экссона. Проговорили механизм взаимодействия с заводчанами — к кому обращаться, чтобы выбирать продукцию, у кого оформлять накладные, акты сверок, и прочие документы. Насчет приема свинца трудностей никаких, так как вагоны приходят на станцию Новый Порт, это недалеко от Балт-Электро, и от станции тянется ветка прямо на завод. Маневровый тепловоз подгоняет вагоны непосредственно к нужным цехам. А выбрать продукцию с завода оказалось делом сложным. Утром гендиректор подписывал расходные документы на вчерашнюю сборку. На заводе, помимо Базис-Стэп, паслись еще несколько фирм, заводивших сырье и работавших точно так же по бартеру, и все они стремились поскорее забрать своё. Завод был хронически должен своим поставщикам, время от времени гендиректор Балт-Электро (мы прозвали его «аккумуляторный вождь») кого-нибудь кидал. Находясь под крышей Минобороны (предприятие выполняло военную программу и выпускало аккумуляторы для танков, военных судов и подводных лодок), финансовую дисциплину соблюдал он плохо и жил по принципу «платят только трусы».

В такой ситуации только материальная заинтересованность могла заставить заводчан предпочесть Экссон другим компаниям. Для замов мы установили таксу 500 рублей на двоих за каждую выбранную с завода тепловозную батарею 32ТН450 (это 16 аккумуляторов с перемычками на поддоне общим весом 1250 кг, стоимостью около $1000 по состоянию на осень 2001 года, самая ходовая позиция); + 500 рублей за каждую тонну заведенного на завод свинца. Для генерального директора — по 1000 рублей и за то и за это.

(предприятие было полугосударственным, форма собственности — ОАО, впоследствии — ЗАО, доля государства — 52 %, остальные акции распределены между членами трудового коллектива, которым было запрещено продавать их на сторону, а если заводчанин увольнялся, то согласно устава терял свои акции — обычное наебалово, в ходе которого акции вымывались у простых работников и оседали в директорате. Кроме того, во избежание форс-мажора, все более-менее ценное имущество перебросили на карманную структуру).

Логичнее всего, чтобы зацепить заводчан еще и нематериальными якорями, устроить офис и склад прямо на заводе — так же, как это сделано у меня в кардиоцентре. Я предложил Артуру такой вариант на обратном пути, когда ехали с Балт-Электро, и эта простая, но вместе с тем гениальная мысль, так поразила его, что он развернулся через две сплошных и рванул обратно на завод. Ему без труда удалось уговорить руководство выделить помещения. На территории предприятия находилось шестиэтажное здание (точный адрес значился как улица Калинина, 50а, корпус 39, помещение 3Н, комнаты 11 и 12), на первом этаже которого располагалось производство моноблоков, на втором — «представительство заказчика» (госприемка из министерства обороны), на третьем — инженерные службы, половина четвертого этажа пустовала, пятый и шестой этажи занимали инженера, лаборанты, научные работники, и эти этажи тоже наполовину пустовали. Экссону выделили два кабинета на четвертом этаже — помещения общей площадью 55,9 квадратных метров с пятиметровыми потолками и гигантскими окнами, начинающимися от высоты примерно 1,5 метра и до самого потолка. Стоимость аренды — 9978 рублей в месяц.

Чтобы не париться в пробках, я переехал поближе к заводу, в гостиницу, расположенную в конце Рижского проспекта, недалеко от порта. Игорь самоустранился от бытовых вопросов, и обстановкой офиса пришлось заниматься мне и Алексею. Мы обошли магазины, торгующие офисной мебелью, выбрали всё, что нужно, но Артур с Владимиром так и не решились на покупку. В итоге Артур приобрел ДСП черного цвета, которое ему распилили по размеру, крепёж, привез эти материалы в своей БМВ на завод, и объявил, что из этого нужно собрать мебель. Размеры были все попутаны, пришлось на месте всё подпиливать, и за целый день три человека — я, Алексей и Артур, собрали один только стол, удобный разве что для великана — с высотой не угадали, а дополнительно подпиливать уже было лень. К тому же самодельный стол шатался, и из-за разных по высоте стоек поверхность столешницы не была параллельно полу, и с нее неизбежно должно всё скатываться.

Больше к вопросу самопального изготовления мебели не возвращались, а поскольку деньги на приобретение материалов израсходовали, настоящую мебель покупать уже не на что (впоследствии, постепенно мебелью разжились на самом заводе). Я взирал на эту мебельную кутерьму с удивлением, ведь пятерым небедным компаньонам ничего не стоило взять да и нормально обставить офис; но вскоре мне стало понятно, что это является фирменным стилем Ансимовых-Быстровых. Однако, хоть в чем-то они и перегибали, но всё компенсировалось высокой рентабельностью предприятия, четкостью взаиморасчетов, и полностью прозрачной экономикой. Тут было то, чего я никогда не видел у себя на Совинкоме в модно обставленном офисе — провели сделку, раскидали прибыль, свели баланс, посчитали складские остатки, и решили вопрос об инвестициях. В Волгограде управленческий учет всегда хромал, и я привык к тому, что периодически возникают финансовые дыры — необъяснимые задолженности перед поставщиками или клиентами, долги, которых еще вчера не было. Я тщательно записывал все свои расходы, кроме меня, никто не имел доступ к деньгам, бухгалтер добросовестно вела учет, и тем не менее хозяин не мог точно сказать, какой чистый доход получен за истекший месяц (и был ли он вообще — доход).

Однако, при всех достоинствах, были видны и недостатки. Кроме неудобств жизни большого города — еда и женщины на скорую руку — открылись некоторые пугающие обстоятельства. Я дважды сталкивался с Фаридом в коридорах административного корпуса Балт-Электро, а однажды, когда шел по улице Трефолева, за мной на медленной скорости следовала затонированная машина почти до проспекта Стачек. Я не верил в то, что Фарид, владелец крупного бизнеса — «ссыкун и лох», и понимал, что подставляюсь и в случае неудачи проекта в лучшем случае буду вынужден вернуться в Волгоград, потеряв $20,000, а в худшем… засветившись в местной сводке происшествий, удалюсь в сад вечного уединения. Такая получается поездочка — экскурсия в заповедник отваги.

Самая главная причина сомнений была в том, что уставные деньги внесены на 50 %, и нет не только возможности добавить остальное, также нет способа возместить изъятие первой суммы из оборота Совинкома. Приходилось затыкать дыры — ждать поступления денег от клиентов, чтобы ими закрывать горящую задолженность перед поставщиками, а клиентам отгружать товар, взятый у других поставщиков на реализацию. А Ансимовы требовали внесения оставшейся суммы — ведь именно им пришлось заплатить за меня недостающие $20,000 на Рязцветмет.

Станислав Халанский, главный врач кардиоцентра, упорно допытывался у сотрудников Совинкома, куда пропал их директор (то есть я), и те не могли ему внятно ответить. Я был на связи, но всего по телефону не объяснить, к тому же Халанский начал увязывать в одно целое отъезд заведующего кардиохирургией Игоря Быстрова и отсутствие директора Совинкома.

«Если забрать $20,000, что я внес, то этими деньгами можно решить все проблемы, — рассуждал я. — И не только это. После отъезда Игоря отсекаются многие обязательные платежи: 5 % за поставки в реанимационное отделение, 5 % за лабораторию, и т. д. В кардиоцентре я пошел на взлет, глупо отказываться от таких перспектив».

И если в Петербург я уезжал с хорошим настроением, то за две недели пребывания в северной столице настроение поменялось на противоположное. Чем больше я вникал в дела, тем больше мной овладевало сомнение: правильно ли поступил, уехав осваивать новые территории, когда собственный бизнес не функционирует, как заведенные часы. Что называется, почувствовал, как призрачны мечты и как жестока явь. Появились нехорошие предчувствия.

В конце второй рабочей недели, в пятницу, в обед, мы впятером собрались в ЛДМ (Ленинградский Дом Молодёжи на Петроградской стороне), в баре на первом этаже. Настроение у меня было тягостное, меня уже почти физически тянуло в Волгоград, там накопилось множество вопросов, требующих личного присутствия. В этот раз интуиция подсказывала мне, что нужно уезжать насовсем — именно так, забрать свои деньги и уехать. Но как это сказать компаньонам и как на меня посмотрит Игорь, с которым мы сильно сблизились?!

Вначале под пиво обсуждали дела — отгрузку свинца на завод, обустройство офиса, первую выбранную с завода партию аккумуляторов, первые заявки от клиентов (Владимир тайком от Фарида скидывал заказы на Экссон, и уже пошли отгрузки, Артур подговорил секретаршу, чтобы она переводила звонки клиентов на наш офис и шпионила в нашу пользу; а в тот день мы как раз раскидали на пятерых первую прибыль).

Внезапно прервав обсуждение обстановки на заводе, Артур сказал, обращаясь к «братьям меньшим» — ко мне, Алексею и Игорю:

— Условия мы с Володей создали вам медовые. Вспомни, Вовок, как мы начинали. Жили, как лохи, на тысячу-полторы баксов, носились на моём «москвиче» по городу, да что по городу — исколесили полстраны! У вас, пацаны, всё готово, берите и работайте. Хорошо работайте — под лежачий камень хуй не засунешь.

Он почувствовал моё настроение, этот монолог предназначался для меня одного:

— …ты прикинь хуй к носу, Андрюхо, что тебе даст твоя медицина в Волгограде, и что ты получишь здесь. Тут все прозрачно — вот мы, вот наш бизнес. В Волгограде ты один, и куча жуликов вокруг. То, что твой друг Халанский тебя сейчас прикрывает, это еще ни о чем не говорит. Если сомневаешься, мы тебе вернем твоё лавэ, но ты сперва подумай. Давай решай, в понедельник ты будешь в своём кардиоцентре.

Четыре пары глаз смотрели на меня выжидающе, я чувствовал на себе сонм вопрошающих взглядов. У меня, видимо, было на лице всё написано — потому что Владимир неожиданно произнёс утверждающе:

— Он уже не сомневается.

У меня действительно резко переменилось настроение — есть вещи, которые понимаются не то что с полуслова, а полувзгляда. Слова Артура свалили с плеч половину сомнений, возникшие колебания мгновенно рассеялись, как пепел, подхваченный ветром. Осталось найти место, где можно подлататься, чтобы заштопать на Совинкоме все дыры. Вне всякого сомнения, оперировать деньгами клиентов, пуская их в оборот в туманном Петербурге — тропа скользкая, но для отважного путника не безнадежная.

В этот момент словно луч пробился сквозь серую мглу, и я почувствовал, что нахожусь среди своих, что я член команды, а все вокруг — чужие. Если в моих теперешних друзьях можно было локализовать мощный знаменатель эффективности, то все прежние были просто бесполезными пассажирами, падалью. Я окинул взглядом своих компаньонов и открыто улыбнулся.

Тут же переменили тему, разговор пошел за женщин. В конце встречи Артур отвел меня в сторону, чтобы обсудить жилищный вопрос:

— Какого хуя ты живешь в гостинице, ты что, миллионер? Мы тоже с Вовком можем жить в Невском Паласе, но мы не занимаемся такой хуйней. Сними квартиру, осмотрись, потом возьмешь себе жилье в собственность, а мы тебе поможем.

Решение было принято, в тот же вечер я обратился в риэлторскую фирму по поводу квартиры.

Глава 10,

О том, как дальше развивался наш аккумуляторный бизнес

Раньше мне никогда не приходилось видеть такие убитые халупы, как те, что показывали агенты в Петербурге. По телефону они говорили «жилье сносное», а на деле оказывалось, что это дома под снос — клоповники с облезлыми стенами. Более менее приличное жилье стоило на порядок дороже. Четыре дня просмотра, и я остановил свой выбор на двухкомнатной квартире на Тихорецком проспекте рядом с метро «Политехническая». В нескольких минутах езды жили Быстровы, и они, конечно же, оценили этот район как «отличный». Эта квартирка за $200 в месяц была убогонькая, и мне пришлось закупиться дополнительными вещами, чтобы улучшить условия — должна была приехать Мариам с ребенком. Позже вскрылись другие недостатки — электропроводка, сантехника, и прочее — которые пришлось устранять, а скаредные хозяева отказались засчитывать расходы в счет аренды. А самый главный недостаток я обнаружил наутро после первой проведенной на квартире ночи. Уже на подъездах к площади Мужества начиналась пробка, Лесной проспект вообще стоял, дорога на работу заняла два часа. Я не мог себе представить, что может быть такая проблема, и конечно же, не надо было слушать Быстровых, а селиться поближе к заводу — где-нибудь на проспекте Стачек. Но уже поздно, оплачены агентские услуги в размере месячной оплаты, надо пожить хотя бы два-три месяца.

(Позже я поменял эту квартиру на другую, и пока не купил своё жильё, сменил 4 съемных хаты).

Свободное от работы время мы с компаньонами проводили вместе — тусовались по Невскому проспекту, ходили в ночные клубы, всей компанией записались в спортивный клуб «Планета Фитнес» на набережной Робеспьера. Причем Владимир выбил с менеджера скидку как на двадцать человек, а когда принесли всего пять паспортов и менеджер возмутился, то было поздно, так как документы уже оформили. Владимир извинился и пообещал, что остальные пятнадцать человек скоро появятся, просто сейчас болеют, и для связи оставил мой телефон. И мне еще долго пришлось принимать звонки и оправдываться. В конце концов менеджеру, чтобы оправдать перед руководством предоставленные высокие скидки, пришлось самому добивать эту группу и вписывать недостающих 15 человек из вновь прибывших членов клуба.

Первое время нам работалось не очень-то комфортно. Из мебели было два стула на троих (взяли из соседних пустующих кабинетов), а оргтехнику — компьютер, принтер, факс и ксерокс — прислали из Волгограда поездом, все это лежало на полу (то была моя оргтехника, стоимость которой мне компенсировали из общей кассы). Тот самопальный стол возвышался как памятник высокой мебельной культуры — на него не то что ставить оргтехнику, облокачиваться было опасно. Обрабатывали заявки, которые скидывал Владимир и обзванивали клиентов, найденных по справочнику, наговаривая в трубку лежащего на полу старенького телефона такой текст:

— Здравствуйте! Вас приветствует компания Экссон — лидер отечественного аккумуляторного рынка. Мы являемся эксклюзивным дистрибьютором аккумуляторного завода Балт-Электро. Мы работаем с управлениями железных дорог всей России. Ваше сраное депо — единственное предприятие отрасли, куда мы до сих пор не отгружаем аккумуляторы. Мы предлагаем тепловозные батареи 32ТН450, 48ТН450, вагонные батареи 40ВНЖ300…

Удивительно, что ни у меня, ни у Алексея, имевших опыт в коммерции, никогда в жизни ничем другим не занимавшихся, не получалось так успешно проводить телефонные переговоры, как у вчерашнего кардиохирурга Игоря Викторовича Быстрова.

Не размазывая кашу по стене, для экономии на междугородних звонках, он уже в ходе первого телефонного разговора предлагал комиссионные ответственным исполнителям и даже договаривался о конкретном способе передачи денег (поездом, денежным переводом, и т. д.). Причем без стеснения заявлял, что издержки по обналичиванию и пересылке ложатся на получателя. Для меня это было смелым новаторством — по моему опыту, чтобы добиться таких результатов, необходимо провести несколько личных встреч, чтобы склонить клиента к сотрудничеству. И у меня никогда не хватало смелости вешать на клиента процент за обналичивание. Но такой у Игоря был убедительный голос, что невозможно было ему отказать. Причем цеплял он не каких-то там станционных смотрителей, а таких крупных клиентов, как Ново-Липецкий металлургический комбинат, тепловозоремонтный завод им. Войтовича, и др.

Для меня было диким неудобством отсутствие персонала. Нанимать сотрудников было табу, всю поденную работу приходилось делать самим. И я, в жизни не напечатавший ни одного документа, был вынужден оформлять договора, накладные, заявки, и так далее. Поначалу ездивши на завод в костюме и при галстуке (обычная одежда на протяжении ряда лет), после нескольких погрузок я был вынужден одеваться более практично. Причем надевать на завод обычную одежду casual-стиля от Hugo Boss или Ferre было так же нелепо, как и ходить в нецелесообразном деловом костюме, поэтому пришлось приноравливаться к заводской ситуации и принять характерный для заводчан хулиганский и пролетарский вид. Недаром сказано: уметь одеться соответственно обстановке — всё равно, что к месту вставить умное слово.

Платежи по расчетному счету делала бухгалтер Юля Чуприна из Волгограда по «Банк-Клиенту», а наличные я ездил снимать во Внешторгбанк, находящийся на Большой Морской улице (там завели расчетный счет для подставной конторы, купленной за $300 в юридической фирме, в которой работала знакомая Артура Ансимова, учредителем купленной поганки был какой-то бомж). Во время поездок в банк я заглядывал на переговорный пункт в начале Большой Морской, рядом с Аркой Генерального Штаба, чтобы позвонить в Волгоград, в офис Совинкома, и сделать неотложные звонки клиентам, связанным с медицинским бизнесом. Как-то раз я сделал это на заводе в присутствии компаньонов, и получил нагоняй от Игоря. Никакие оправдания не помогли. Да, все понимают, что мне необходимо время, чтобы закрыть все волгоградские дела, но для этого существуют вечерние и ночные часы, а день должен быть посвящен аккумуляторному делу.

На тот момент все, кроме Игоря, имели халтурку на стороне, но это никак не афишировалось, и мне пришлось принять эти правила и не заниматься при компаньонах посторонними вопросами. Звонки по Совинкому я делал с мобильного телефона по дороге из 39-го корпуса на заводоуправление, или же во время визита в банк, а анализировал отчеты и отправлял поручения дома вечером. Со временем я приспособил для оформления бумаг волгоградских сотрудников — они делали всё, что я скажу, и отправляли документы по электронной почте.

Глава 11,

О моих финансовых затруднениях в связи с участием в новом бизнесе

Ансимовы неоднократно напоминали о $20,000-ном долге, я, как мог, динамил этот вопрос, и однажды Игорь тет-а-тет предложил нужную сумму под процент. Он попросил 10 % в месяц, а рентабельность на Экссоне всяко выше, поэтому для меня это являлось выгодной сделкой. Но у Быстровых не было никаких тайн друг от друга, а Владимир не имел тайн от своего друга и делового партнера Артура, — это означало, что информация о моей финансовой несостоятельности сразу же станет всем известна. Поэтому я отклонил предложение займа.

В конце сентября накопились суммы платежей от кардиоцентра и от других клиентов, по которым необходимо выплатить комиссионные, а кроме меня, никто не мог это сделать (передачу комиссионных я никому никогда не доверял). Кроме того, нужно было встретиться с Халанским и с заведующими кардиоцентра для решения вопросов, которые нельзя обсуждать по телефону (возвраты, комиссионные, и так далее). И если с заведующими можно договориться на выходные, то главврачу диктовать свои условия как-то неприлично. Я решил вылететь в Волгоград в пятницу вечером и вернуться обратно в Петербург вечером в понедельник (как раз прямой рейс Пулково-Волгоград приходится на эти дни). Известие о моём отсутствии в рабочий день вызвало бурю негодования у компаньонов (больше всех возмущались Быстровы, Ансимовы восприняли это более менее спокойно).

— Мне нужно закрыть волгоградские дела и возместить Алексею $20,000, — оправдывался я, на что Владимир жестко ответил, что это моя внутренняя проблема, все компаньоны равноправны, каждый получает 20 % чистой прибыли, все, кроме одного меня, уже внесли свою долю, а левыми делами занимаются в свободное время.

Последнее слово осталось за Владимиром, и, имея на руках билет на вечерний рейс, по состоянию на полдень я не получил разрешение на вылет. Обстановка сложилась угрожающая, но, как это часто бывало, не успел я осмыслить проблему, как она сама решилась. Игорь пригласил посидеть в кафе и вместе с Владимиром «пообсуждать дельце»:

— Володя готов тебя отпустить в Волгоград, просто надо кое-в-чем разобраться.

Встретились в кафе «Жили-Были» на углу Невского проспекта и Садовой улицы. Поразила перемена в настроении Владимира, два часа назад недовольного, будто у него забрали последнюю из трех квартир, а теперь радостного и предупредительного, как перед VIP-клиентом:

— Игорь говорит, что у тебя там процветающий бизнес по медицине…

Оказалось, он «не знал», что у меня фирма по продаже медицинских расходных материалов и оборудования, и по одному только кардиоцентру оборот составляет в среднем $80,000 в месяц, но бывает и больше, а если взять остальных клиентов… Эту информацию выдал Игорь, который знал бюджет кардиоцентра как свои пять пальцев.

За чашкой кофе мы обсудили, насколько это хлопотно — управлять фирмой на расстоянии, и Владимир как бы вскользь заметил:

— Ты же понимаешь, Ансимовы недовольны, что у тебя на стороне шабашка… Я-то могу войти в ситуацию, но они… мне придется поговорить с Артуром, чтоб он не пиздел…

Из дальнейшего разговора стало ясно, что Быстровы хотят финансово поучаствовать в делах Совинкома — дать денег под процент (10 % в месяц минимум).

— Ты же понимаешь, здесь ты получаешь гораздо больше, чем 10 %…

Возможно, я бы нашел применение этим деньгам, но в данный момент мне было принципиально важно сначала вернуть долг Ансимовым, а потом разговаривать с Быстровыми об инвестициях — разговор в кафе мог быть ловушкой. Стоит показать себя слабым, готовым схватить любые деньги, лишь бы выкрутиться, на тебя будут смотреть с подозрением. И я витиевато отговорился, что должен все обдумать, просчитать, составить бизнес-план, наметить, какую продукцию закупить на деньги инвесторов, под каких клиентов, и так далее. Быстровым такой подход понравился — конечно, их средства будут в полной надежности в управлении у такого серьезного коммерсанта.

— Сколько тебе нужно побыть в Волгограде? — расщедрился Владимир.

Я рассчитывал только на понедельник, но раз пошло такое дело, испросил два рабочих дня — понедельник и вторник.

— ОК, я тебя прикрою, — сказал Владимир таким тоном, будто брался решить вопрос не с Артуром, партнером, с которым почти как брат, а как минимум с Генпрокуратурой.

В нашей группе он был неформальным лидером, его слово являлось законом. Конечно, право голоса имел каждый, и все решения принимались коллегиально, с участием всех членов, решение не утверждалось, если хотя бы у одного участника оставались сомнения; но Владимир мог эти сомнения развеять двумя-тремя вескими доводами.

— Вот так уехал «на два дня», — такими словами Мариам встретила меня, и, несмотря на то, что я с ней каждый день созванивался, долго еще выговаривала за полуторамесячное отсутствие.

В этот приезд в Волгоград я, помимо текущих дел, договорился насчет кредита в Волгпромбанке. Оставшиеся $20,000 я внёс в уставный фонд Экссона опять же из оборотных средств (тупо снял со счета Совинкома предоплату от клиентов), а недостачу потом закрыл за счет полученного в банке кредита.

Глава 12,

Из которой следует, что не всё то солнышко, что встаёт, касаемо земных дел — о том, что вослед за удачами в нашу жизнь врываются проблемы, и в моих отношениях с компаньонами периодически возникали трения, так же как с другими деловыми партнерами

Объективно я не мог поставить себе высший балл за свою работу на Экссоне. Мне пришлось делать то, что я никогда не делал раньше — документооборот, взаиморасчеты, бесконечные акты сверок с заводом, отгрузки, общение с водителями и транспортными компаниями — то есть та рутинная работа, для выполнения которой на Совинкоме держали специальный штат. Сам я всегда занимался творческой деятельностью — переговоры с клиентами, продажи. Единственное, что у меня на Экссоне получалось безукоризненно — это обналичивать деньги через левые прокладки.

Да, Владимиру было к чему придраться, от него можно было часто услышать что-то типа: «Мы могли вместо тебя взять штатного бухгалтера за $1000, и у нас был бы идеальный учет, а ты получаешь прибыль как все, и ебёшь тут вола; еще один косяк — и отправишься обратно в Волгоград». Он забывал, правда, добавить, что вместе с бухгалтером пришлось бы взять еще человек десять, одиннадцать из которых оказались бы дебилами и проворовались бы в первый же день — исходя из ситуации на рынке труда, где безработных вроде бы много, а адекватных людей не найти. А я, как человек-оркестр, выполнял множество функций, для выполнения каждой из которых на фирмах держат отдельного человека. Ведь Ансимовы и Быстровы приходили на работу и делали каждый свое дело — Владимир отвечал за продажи, Артур — за поставки свинца заводу и за отношения с заводчанами (время от времени Балт-Электро расплачивался за сырье деньгами, а не аккумуляторами), Алексей и Игорь обрабатывали заявки Владимира и нарабатывали собственных клиентов, а также занимались отгрузками и контактировали с заводчанами по поводу разных производственных вопросов — отгрузка Экссону батарей по взаимозачету, отгрузка заводу сырья (свинец, полипропилен, сода, сурьма), складское хранение продукции (на территории завода арендовали склад, обслуживать который могли только заводские рабочие, так как завод представлял собой режимный объект со строгой пропускной системой; а поскольку рабочие были заняты на своей основной работе, то приходилось выпрашивать их у соответствующих руководителей, и порой приходилось задерживать фуру из-за того, что автопогрузчик был занят на заводе). А в мои задачи входило связать воедино все эти процессы, вникать во всё, чем занимаются остальные, держать в уме все цифры, все информационные потоки. Разумеется, один штатный бухгалтер не справился бы со всеми этими задачами. Если бы бухгалтерше поручили забрать $200,000 из Внешторгбанка и привезти в офис (я оперировал суммами такого порядка — прибыль фирмы, комиссионные клиентам и руководству завода), она бы испугалась ответственности, или, напротив — радостно бы согласилась выполнить задание, взяла бы деньги и исчезла.

Возможно, работа исполнялась мной не совершенно, но она предвещала смелого и сильного мастера, притом по-новому оригинального — я никогда не говорил «нет», выполнял любое поручение, и за несколько минут мог изготовить любой документ за любой печатью. Мне приходилось быть готовым ко всему — и ебать подтаскивать, и ёбанных оттаскивать.

Если всё шло ровно, то Владимир один чёрт находил к чему придраться — говорил, что у меня достаточно свободного времени, и почему бы мне не заняться продажами батарей, и взять на себя ответственность за поступление денег на расчетный счет компании. Ситуация не изменилась, когда Быстровы все-таки навязали мне деньги под процент. Чтобы управлять полученными деньгами, я должен был звонить в Волгоград, вести дела Совинкома, и когда Владимир находил незнакомые номера в распечатке телефонных звонков, с ним случалась истерика, он грозился штрафами и опять же тем, что отправит меня в Волгоград. А когда я задавал резонный вопрос: «Как же ты планируешь получать свои 10 %, они же не могут взяться с воздуха, я же должен управлять своей фирмой, чтобы она давала доход?», то Владимир неизменно отвечал, что это его не волнует, это мои внутренние вопросы, которыми я должен заниматься по ночам — в то время, когда не занят на Экссоне.

Но при такой мрачной атмосфере особо светлыми моментами было, когда крокодил говорил доброе слово — глаза Владимира светились простым человеческим счастьем, он произносил что-то типа: «Давай махор, работай лучше»; и у обласканного товарища сразу длина писюльки увеличивалась, становилось за себя гордо.

В конце октября 2001 года сложилась угрожающая ситуация по кардиоцентру. Из-за того, что я воспользовался оборотными средствами, чтобы вступить в Экссон, отодвинулся платеж в «Джонсон и Джонсон», и таким образом задержалась поставка расходных материалов для нужд рентгенхирургического отделения. Это была специфическая продукция, московские и петербургские компании возили её под заказ, а если и держали на складе, то под конкретных клиентов. Сроки поставки — два-три месяца. Удалось разжиться некоторыми кодами, перехватывались не только на фирмах, но даже у врачей соответствующих отделений московских клиник. И вот, наступил день, когда всё закончилось. Товар из Джонсона уже пришел в Волгоград и находился на таможне, но тут, как назло, возникли проблемы с документами, и Афанасию Тишину (сотрудник, занимавшийся таможней) не удалось быстро его растаможить, несмотря на свои связи. Из-за отсутствия расходников встало рентгенхирургическое отделение — самое прибыльное в кардиоцентре, все услуги которого оплачивались деньгами, а не по полису. Заведующий Кумар Калымов, как и все, имел со мной «отношения» и втайне от главврача не только получал 5 %, но и практиковал возвратные схемы. Какое-то время он сдерживал ситуацию и не докладывал главврачу о том, что по вине поставщика остановились операции. Но настал момент, когда всё вышло наружу. Халанский знал номер моего мобильного телефона, но ультиматум озвучил, вызвав к себе бухгалтера, Юлю Чуприну: «При всем моем уважению к Андрею Алексеевичу, если завтра вы не отгрузите оплаченный нами товар, мы разорвем отношения с Совинкомом, и ваша фирма не будет здесь находиться».

Выйдя из приемной, Юля позвонила мне на мобильный. Я не рискнул сразу звонить Халанскому, и попросил Юлю сейчас же вернуться в приемную, извиниться, что растерялась и сразу не назвала причину задержки, свалить всё на таможню, и быстренько подделать дату на инвойсе и представить это как доказательство своей добросовестности. Она так и сделала, и, перезвонив, сообщила, что Халанский рвал и метал, и, не стесняясь, крыл семиэтажным матом таможенников (был печальный опыт отношений с ними, до сих пор в опечатанных помещениях кардиоцентра находилось нерастаможенное оборудование, завезенное еще при строительстве стационара). Он связался при Юле с начальником таможни, убедился, что на адрес Совинкома действительно поступил груз из Бельгии и не растаможен по таким-то причинам. По личной просьбе Халанского (остановились операции) товар выпустили в этот же день. А когда я позвонил ему, он рассыпался в извинениях, и сказал, что как только произошла пробуксовка, нужно было немедленно к нему обращаться, и не возникло бы острой ситуации.

Товар поступил в отделение, конфликт был исчерпан.

Быстровы в конце концов навязали $10,000 под 10 % в месяц, не уступить означало перекрыть себе кислород и лишиться волгоградского бизнеса, если бы Владимир не добился получения прибыли с Совинкома, то не успокоился бы, пока бы не добился, чтобы я закрыл Совинком. На момент взятия заемных средств баланс Совинкома был «плюс-минус» в порядке (не бухгалтерский, подаваемый в налоговую инспекцию и не соответствующий действительности, а реальный управленческий, в котором учитывалась деятельность Совинкома, Экссона, кучи левых подставных фирм, а также наличные взаиморасчеты — то есть мой личный управленческий учет). Я много раз сводил все цифры, и принимал полученные данные за точку отсчета, после чего в составленную таблицу ежедневно вносил данные (в таблице слева шли колонки цифр, отражающие активы, справа — пассивы). Но всякий раз по истечению определенного срока цифры начинали гулять — то в сторону увеличения, то в сторону уменьшения. Я не мог полностью доверять ведение расчетов бухгалтеру — то была конфиденциальная информация, касающаяся клиентов, малейшая утечка могла привести к крупному скандалу. Вокруг Халанского постоянно плелись козни, каждый год появлялась «абсолютно достоверная информация» о том, что его «на днях снимут», назывались фамилии преемников… но проходили дни, недели, месяцы, года, «преемники» уходили в небытие, а Халанский ежедневно приезжал на работу в кардиоцентр на своем спортивном пятилитровом Форд Мустанге, который долгое время был самым мощным легковым автомобилем в городе.

На Экссоне учет вёлся скрупулезно, и там всё сходилось до копейки. Товарная линейка была небольшая — не более 30 позиций в прайс-листе, всё просто. Расходы однотипные, каждый месяц примерно одна и та же сумма: комиссионные «номеру первому» (гендиректор Балт-Электро), комиссионные «номеру второму» (два его заместителя), комиссионные остальным клиентам (Октябрьская железная дорога, НЛМК — Ново-Липецкий металлургический комбинат, Северсталь, Кузбассэлемент, Московская железная дорога, и т. д), телефонные переговоры, расходы на грузчиков, комиссионные начальнику транспортного цеха, транспортные услуги, офисные расходы. Что касается доходности сделок, тут тоже не было никаких сложностей. Я заносил все цифры в свой ноутбук, а Владимир записывал все данные в потрепанный блокнот, который постоянно носил в руках (он никогда не покупал себе портфель), и там среди клякс, рисунков, телефонов, адресов, была информация по всем проходимым сделкам (никто, кроме него не мог разобраться в этой каше, и Алексей называл содержимое драного блокнота «записки сумасшедшего»).

Но и в этом нехитром учете я путался, у меня периодически гуляли цифры, но я скрывал такие моменты от остальных, чтобы не выглядеть некомпетентным, и покрывал недостачу из своего кармана (самая крупная за первые полгода существования Экссона составила 20,000 рублей). Обороты Экссона были выше, чем на Совинкоме как минимум в семь раз уже на первоначальном этапе, а состояние учета можно было считать идеальным, учитывая тот хаос, что творился в Волгограде. Там никогда нельзя было распланировать прибыль и расходы, постоянно возникали авралы то из-за необходимости переплачивать московским дилерам, так как нужный товар не заказали напрямую на Джонсоне; то непредвиденные расходы на починку компьютеров, то еще какие-то форс-мажорные обстоятельства.

Разумнее всего было вести управленческий учет в 1С, но я так и не смог себя заставить освоить эту программу. В ноябре 2001 Владимир взял на работу секретаря, и с моих плеч свалилась огромная проблема. Приглашенная девушка (та самая, которая, работая у Фарида, по наущению Артура и Владимира шпионила в пользу Экссона и переводила на нас звонки клиентов Базис-Степ), поскандалила с руководством, и, деваться ей было некуда, попросилась в Экссон. Оформление документов, взаиморасчеты с заводом и акты сверок сразу же легли на неё, и то, что мне давалось с величайшим трудом, она делала походя.

Чтобы сократить издержки (бухгалтеру я платил из своих, а не из общей кассы), я принял решение закрыть московскую фирму и зарегистрировать в Волгограде новую с таким же названием, и поручить вести бухучет обоих чистых фирм (Совинкома и Экссона) Юле Чуприной, и рассчитать московскую бухгалтершу, которая, работая совместителем, лишь сводила цифры и раз в квартал относила отчетность в банк (было подозрение, что отсылает по почте, в налоговой она никого не знает, и следовательно, в случае чего, никаких вопросов не решит); а зарплату получала по московским меркам высокую. Компаньонам это было преподнесено как стремление обезопасить себя от возможных наездов со стороны конкурентов. Волгоградский бухгалтер лично знает налоговиков, и те, в случае чего, сами подсказывают, где что подправить. И это касается не только налоговой инспекции. Те проблемы, которые в Волгограде решаются коробкой конфет, и, в крайнем случае, незначительной суммой, в Москве придется решать посредством гораздо более крупных расходов. (странно, но именно в этот момент я осмыслил проблему содержания фирмы с московской регистрацией, до этого я зарабатывал гораздо меньше, и получал гораздо меньше от этой фирмы, созданной специально для капризных казанских клиентов, не желавших работать с волгоградской структурой — им нужно было, чтобы у поставщика был московский ИНН; при этом меня не волновала данная статья расходов).

Такой довод был встречен с пониманием. Артуру и Владимиру приходилось постоянно выяснять отношения с конкурирующими фирмами, которые вели точно такой же бизнес — заводили на предприятие сырье и выбирали с завода аккумуляторы. В связи с тем, что Экссон осел на заводе, наши обороты по Балт-Электро имели тенденцию к увеличению, соответственно, обороты у других компаний прогрессивно уменьшались. Артур с Владимиром грамотно протянули мазу — объявили заводчанам о готовности выкупать весь объем батарей автомобильной и тепловозной групп; а клиентам (прежде всего в управлениях тех железных дорог, где имелся хороший контакт с исполнителями) предоставили документы, подтверждающие «эксклюзивное дилерство ведущего производителя аккумуляторов». Такие успехи конкурентов не порадовали. До вооруженных стычек не доходило, но соперники давили на психику полуугрозами и намеками на то, что «компетентные органы разберутся», «надо жить по понятиям, не переходить дорогу и поделить рынок». Поэтому не исключалась возможность какого-нибудь наезда по месту регистрации Экссона — в Москве (заказная налоговая проверка, в ходе которой обязательно что-то найдут и передадут дело в Управление по налоговым преступлениям, или что-то в этом роде).

А на Балт-Электро смена юридического лица вызвала переполох. Артур запросто объяснил это перерегистрацией и сменой юридического адреса, но знающие люди сразу увидели, что у новой фирмы хоть и прежнее название, но другой ИНН, другой юридический адрес, и вообще — по свидетельству регистрации это совершенно другая организация. Сначала финансовый директор, а потом и юрист, объяснили, что завод часто проверяют, поэтому могут возникнуть проблемы из-за ненадежного контрагента и у предприятия не примут к зачету НДС. Но при поддержке заместителей ситуацию замяли. Конечно же, не обошлось без путаницы — отдел сбыта продолжал печатать накладные на прежний Экссон, их подписывал гендиректор Балт-Электро, и приходилось придумывать немыслимые взаимозачетные схемы, чтобы не переделывать документы и не подписывать их заново, так как подозрительный аккумуляторный вождь (гендиректор Балт-Электро) назначил бы целое расследование, а виновных вывел в чисто поле, поставил бы лицом к стенке и пустил бы им пулю в лоб… ну или искупал бы в гидролизном пруду.

За короткое время Экссон раскрутился — мы вытеснили с завода 10 фирм-конкурентов и фактически стали торговым домом: мы поставляли на предприятие сырьё (свинец, сурьму, полипропилен, медный прокат, соду, и так далее) и выбирали всю продукцию (аккумуляторные батареи железнодорожной и стартерной групп). Нашими клиентами стали такие организации, как РЖД, Северсталь, НЛМК (Ново-Липецкий металлургический комбинат), крупные розничные сети (в частности Катод, Аккума), автотранспортные и тепловозоремонтные предприятия, и так далее.

Следует отметить, что наши совещания, особенно на первом году существования Экссона, мало походили на слёт ангелов или на вечера творческой интеллигенции с чтением томика Осипа Мандельштама и пением под гитару песен Булата Окуджавы. Ругань иногда стояла такая, что хоть святых выноси, и наш союз был минным полем и дело могло развалиться в любую минуту из-за бесконечных разногласий. Но в итоге мы сработались и стали сплоченной командой.

Глава 13,

Не только подтверждающая сентенцию о том, что когда коту делать нечего, он яйца лижет, но также дающая представление о таких случаях, когда кот вовлекает в это увлекательное занятие дополнительных участников

Более менее ситуация в нашем аккумуляторном бизнесе устаканилась в середине весны 2002 года, и неугомонный Игорь Быстров стал посматривать по сторонам. Он свёл меня со своими старыми петербургскими знакомыми — ответственными за закупки в различных медучреждениях (детская больница на Авангардной улице, БСМП имени Джанелидзе, Военно-Медицинская Академия, и другие). Он был уверен, что в Петербурге удастся организовать такой же успешный бизнес по продаже медоборудования, что и в Волгограде. Я объехал всех людей, что он мне дал, удалось заключить несколько контрактов. В свою очередь, я через собственных знакомых вышел на приближенных Владислава Коршунова, влиятельного бизнесмена, владельца торговых центров, увеселительных заведений, промышленных предприятий, гостиниц и т. д. (у него работал мой двоюродный брат Ренат Акчурин). (Под контролем созданного Коршуновым холдинга находилось около 40 % всех торговых и торгово-развлекательных площадей северной столицы, различные промышленные предприятия — и это только надводная часть айсберга. Сам Коршунов проживал в Москве). Сложились благоприятные предпосылки для развития бизнеса — обладая таким административным ресурсом, можно решать любые вопросы. С подачи Игоря под новый проект я арендовал офис и нанял людей. Зарегистрировал новое юрлицо (фирма получила название «Северный Альянс»). Но очень скоро компаньоны отказались от этого дела, так как оно, по их мнению, отвлекало от основного бизнеса. Владимир, неформальный лидер компании, велел разогнать Северный Альянс и расторгнуть договор аренды офиса (снятого в центре на Исаакиевской площади в одном из зданий, принадлежащих В. Коршунову. Офис был переоборудован из двух угловых квартир на первом этаже, окна выходили на набережную Мойки и Исаакивескую площадь, а также на Вознесенский проспект и Мариинский дворец. За пять кабинетов плюс просторный холл и кухня я платил $2,000 в месяц — смешные деньги за офис премиум-класса с ремонтом, дорогой импортной мебелью, да еще в таком месте — исторический центр города. Два оставшихся кабинета в этом помещении занимал Винцас Блайвас — зловещий боевой примат, который был у Коршунова на хозяйстве — присматривал за принадлежащими Хозяину зданиями, выполнял разные поручения, также в его ведении находилась охрана).

Таким образом, после того, как Владимир приказал закрыть петербургский медицинский бизнес, его брат Игорь, недавно требовавший, чтобы я ездил на переговоры к его знакомым, стал наезжать, чтобы я не отвлекался на медицинский бизнес, им самим организованный. Но я, втянувшись, получив какой-то результат, наняв людей, не смог так всё бросить, отделить рентабельное от нерентабельного, и втайне от компаньонов сохранил Северный Альянс — офис, людей, и множество нужных и ненужных знакомств. То есть упорно пытался сделать невозможное: соединить жопу с пальцем. Но постепенно и до меня дошло то, что компаньоны поняли сразу: насколько бесперспективным является медицинский бизнес — в такой высококонкурентной среде, и где, к тому же, все сливки только что снял премьер-министр, через подконтрольную фирму задвинув на сотни миллионов долларов медоборудования в клиники, которые даже не знают куда теперь это всё девать. А за ошметки бюджетных денег идёт такая драка, что мало не покажется. То, что у себя в провинции я делал легко и непринуждённо, здесь в Питере давалось колоссальным трудом. Но отказом от продолжения нового бизнеса я навлекал на себя недовольство людей, к которым меня привели мои хорошие знакомые (а также мой брат Ренат). Они были уверены, что дело наладится и скоро пойдут контракты на большие суммы. Однако, всё вышло иначе: сотрудники Северного Альянса не отрабатывали свою зарплату совершенно, не нарабатывали столько, чтобы покрыть расходы на содержание офиса; а должностные лица, с которыми меня знакомили, общались со мной из вежливости и кормили завтраками насчет контрактов. То есть крутили динамо. Они уже имели отлаженные деловые связи (говоря по простому — кормились у своих поставщиков, которых не хотели менять).

Глава 14,

О том, какие бизнес-схемы практиковались на Экссоне

Итак, медицинский бизнес в Петербурге затеял Игорь Быстров, и так получилось, что он затолкал меня в это болото, в котором всё уже давно сожрали хищники более крупных пород, сам же он соскочил с этой темы и радовался жизни, а я вынужденно продолжил это безнадежное дело.

Раздираемый противоречиями, я в конце концов принял решение сохранить Северный Альянс. И вскоре пожалел об этом. Преждевременным оказался расчет на то, что ситуация на Экссоне стабилизировалось настолько, что можно, переделав к полудню все дела и накосив наличность, заняться освоением других нив. Объём работы имел тенденцию к увеличению, а не наоборот.

Владимир придумал ноу-хау, как нам заработать дополнительные 10–15 %. Смысл изобретения заключался в экономии запасных банок. Балт-Электро производил тепловозные аккумуляторные батареи 32ТН450 и 48ТН450 (соответственно 18 и 26 аккумуляторных секций на поддоне плюс набор перемычек, масса — 1250 и 1750 кг соответственно), в этом комплекте две батареи было запасными. Об этом имелась запись в паспорте продукции, но туда мало кто заглядывал, и однажды Владимиру пришла в голову идея недогружать клиентам дополнительные батареи, разукомлектовывать поддоны и из образовавшейся экономии формировать новые комплекты. Конкретно занимались этим мы с Алексеем и Игорем — заказывали дополнительные перемычки, договаривались с рабочими о разборке готовых комплектов и сборке новых (комплект представлял собой груженный аккумуляторными секциями паллет, упакованный и перетянутый металлической лентой).

Ещё одним дополнительным источником дохода стали транспортные услуги (опять же, на это прозорливо указал Владимир, у которого, со слов Артура, не голова, а дом Советов). Оказалось, что доставка свинца автомобильным транспортом (из Владикавказа, Казахстана, Украины, и так далее) обходится дешевле, чем железнодорожным. Владимир предложил доставлять товар автотранспортом, а выставлять заводу счета как за ж\д, а соответствующие железнодорожные накладные подделывались на компьютере. Доходило до того, что мы возили свинец с каких-то полуподпольных полу-предприятий из Ленобласти, а заводу заряжали тариф из Казахстана. Правда, у этих питерских жуликов и свинец-то был низкого качества, периодически возникали проблемы (на предприятии за качеством сырья следили очень строго), но в таких случаях мы сдавали обратно сырьё и возвращали свои деньги (с этим у нас было очень строго). Настоящей находкой для нас стало знакомство с Иваном Колесовым, директором АТП № 10 (Автотранспортное предприятие), расположенного в Колпино. Габаритный, грузный, коротко стриженый с простецкой круглой физиономией, Колесов за свои 32 года успел несколько лет отсидеть за то, что… бомбил дальнобойщиков и одно время был грозой всей средней полосы России. Эту подробность его биографии выяснили совершенно случайно, насчет этой стороны своей жизни он предпочитал отмалчиваться, но представление о деятельности его бывших коллег можно получить, посмотрев криминальную хронику или тарантиновский фильм «От заката до рассвета» — где в последних кадрах показан карьер, заполненный полуразобранными грузовиками, а перед этим наглядно видно, как поступают с дальнобойщиками и перевозимым товаром. Выйдя на свободу, он встал по другую сторону баррикад — возглавил автотранспортное предприятие. Специфику этого дела он знал досконально, особенно слабые и уязвимые места находящегося в пути водителя.

Колесов возил дешевле всех и брал количеством. На Экссоне утвердились постоянные маршруты, можно было точно назвать количество фур на ближайшие полгода, поэтому директор АТП-10 сразу давал большие скидки при условии, что возить будут только его машинами. В отличие от других, он никогда не обманывал — если у него не было свободных машин в парке или обратных фур в Москве или на другом интересующем направлении, он сразу говорил, что не выполнит заявку. С другими постоянно возникали накладки — диспетчера хватали любую заявку (даже если речь шла о зоне стихийного бедствия — затопленном населенном пункте, был и такой вариант), а потом начинали судорожно искать свободную машину, и, не найдя, в назначенный день погрузки начинали гаситься — пропадали, выключали телефоны. Что очень важно — Колесов всегда держал слово. Кроме неизбежных мелочей, которые портят кровь в случае, когда имеешь дело с ригидными мудаками (вы не заплатили за отправку корреспонденции, наш водитель не нашел на вашем заводе туалет и не смог покушать в столовой, наш водитель ждал 17,5 минут пока его разгрузят ваши московские клиенты), Колесов разруливал такие форс-мажорные случаи, в которых упомянутые гламурные перевозчики обосрались бы по полной программе, запутавшись в хитросплетениях своих договоров (или просто заморочив голову клиенту при помощи своих хитрых документов). Однажды его фура, груженая нашими тепловозными батареями, попала в аварию в Подмосковье, и перевернулась. Так и не выяснили, кто виноват. Увидев по телевизору в ленте новостей разбросанные по полю аккумуляторы, Владимир ночь не спал и поднял на уши всех, кого только можно. Шутка ли — стоимость товара 1,200,000 рублей, это получается убыток 240,000 рублей на брата (мы стабильно экономили на страховке). Дали отбой экспедитору, который должен был встретить фуру и сдать товар в Мытищах на МТС Московской железной дороги. Все приехали на работу в восемь утра и до обеда ходили хмурые, будто похоронили всех родственников — ничего себе, какое попадалово! Колесов что-то невнятно отвечал — погодите, работаю по вашим аккумуляторам. Если бы он не заверил с самого начала, что разберется, то, вне всякого сомнения, на место происшествия кто-то бы из нас выехал — груз-то ведь не застрахован. Поскольку он полдня ничего не говорил конкретного, решено было ехать в Москву и разбираться — наше терпение было на пределе. Но в три часа дня он позвонил и доложил, что всё в порядке — груз принят получателем в Мытищах. Сколько его ни расспрашивали, он так и не раскололся — каким это неведомым путем он собрал разбросанный и возможно поврежденный груз (причем неподъемный особенно в полевых условиях, это ведь тепловозные аккумуляторы, а не сентипоновые подушки), нашел новую фуру, отвез и сдал без экспедитора грузополучателю (сдавать товар в Мытищах на складе МТС было настоящей проблемой — фуры скапливались очередями, снабженцы взятко-вымогающие, кладовщицы привередливые, грузчики неадекватные и вечно пьяные; по причине этих особенностей и нанимали экспедиторов). На Экссоне матка так у всех опустилась от страха, что готовы были поставить Колесову памятник. Ещё бы, решил проблему безо всяких договоров, на одном честном слове. От него имелся только факсовый бланк-заказ с паспортными данными водителя — в нашей стране вообще филькина грамота, непригодный для суда документ. Посовещавшись, мы решили выдать Колесову щедрую премию плюс бутылку французского коньяка. Такой ретивости от него никто не ожидал, и его форс-мажорные издержки было необходимо хоть как-то компенсировать.

Помимо транспорта, мне (а точнее нам с Алексеем и Игорем) приходилось разруливать всевозможные заводские дрязги. Конкуренты не сидели сложа руки, и периодически приманивали на свою сторону кого-нибудь с заводоуправления, чтобы строить нам козни. Мы успешно отбивали все атаки, но на это уходило время. В конечном счете мы добились лояльности заводчан, и лишь один из них, коммерческий директор Барышников, оказался камнем в ботинке — получая деньги и от нас и от конкурентов, периодически встревал со своими провокациями.

Временами начинал пробуксовывать и гендиректор Балт-Электро — останавливал производство тепловозных батарей, чтобы начать выпуск танковых или морских. Он прикрывался полученным от Минобороны планом, и его не волновало, что он нарушает наши договоренности и не отгружает оплаченную нами продукцию. (дело в том, что мы составляли четкий график платежей и отгрузок — примерно на три-шесть месяцев вперёд, в соответствии с которым были распланированы отгрузки нашим клиентам, и нам не улыбалось иметь неприятности с контрагентами, которые платят нам деньги). Уверен, что и гендиректор аккумуляторного завода просчитывал ходы надолго вперёд и оставалось гадать, с чем связаны его капризы — по поводу которых мы устраивали мозговые штурмы, в ходе которых принималось решение, что предложить аккумуляторному могулу помимо того, что он уже получал от нас, чтобы он продолжил работу в нормальном режиме.

Кроме этого, не давала соскучиться компания под названием ИсТок, которую учредил бывший сотрудник Балт-Электро. Он открыл собственное производство тепловозных аккумуляторных батарей 32ТН450 и 48ТН450 (точно таких же, как выпускал Балт-Электро) и предлагал свою продукцию РЖД и другим нашим клиентам по более низкой цене. Нам удалось доказать, что выпускаемая им продукция гораздо ниже качеством, чем наша, и что с учетом брака сотрудничество с ним обойдется потребителю дороже. Он чинил бесчисленные подляны — начиная со сговора с другими конкурентами и заканчивая организацией наездов (так, например, он натравил на Балт-Электро экологическую прокуратуру, чтобы закрыть вредное производство, находящееся в черте города). Все усилия злодея помешать нам и протолкнуть свою продукцию на рынок оказались тщетными, но, опять же, потребовалось время, чтобы отбить его атаки. И, соответственно, у меня оставалось меньше времени на то, чтобы заниматься Северным Альянсом.

Помимо уже упомянутых производственных вопросов, на мне лежала ответственность за рутинные взаимоотношения с контрагентами (принципиальные вопросы решали Артур с Владимиром). Так, например, часто возникали разногласия по взаиморасчетам — из-за того, что контрагенты заключали с нами сделки не от основной, «чистой», структуры, а от какой-нибудь подставной фирмы. Бывало, что за год менялось до десяти таких поганок, и у каждой из них был заключен договор с Экссоном. И если вдруг увольнялся ответственный исполнитель, державший в уме всю цепочку взаимоотношений, то возникали серьёзные проблемы. Мне неоднократно приходилось ездить в офис наших контрагентов (поставщиков и покупателей), чтобы свести взаиморасчеты и подписать акт сверки, зачастую это были иногородние компании, так что мне приходилось часто бывать в командировках.

Не таким уж редким явлением были претензии по качеству продукции. Если мы приобретали у производителя свинец, и он не проходил на Балт-Электро анализ по качеству (избыток примеси меди, висмута, и так далее), то нам приходилось решать вопрос с возвратом, что порой было довольно проблематично — ведь поставщик успевал потратить полученные деньги. Мы были вынуждены вести утомительные переговоры, чтобы заставить поставщика забрать товар обратно и вернуть наши деньги, либо отгрузить свинец нормального качества. Особенно мне запомнились чрезвычайно душные представители компании со странным названием «Маглюк-сервис» (какие-то нацмены — то ли армяне, то ли азербайджанцы). Они не поверили, что заводская лаборатория делает качественный анализ свинца, и прислали своих химиков, чтобы те лично присутствовали на повторном анализе. Мне пришлось возиться с этими носатыми чертями, которые прибыли в Петербург в количестве трёх единиц, неделю находились на заводе и вынесли мозг всем — и мне, и лаборантам, и моим компаньонам. Я зорко следил за тем, чтобы они находились только там, где положено, и не шастали по заводу. В итоге, мамлюки своими глазами увидели, что заводская лаборатория работает идеально — результаты повторного анализа совпали с первым, но продолжали упираться: они отчаянно прорывались к руководству завода, мотивируя тем, что не сделают возврат, пока не переговорят с гендиректором Балт-Электро. Но это уже было слишком и мы, конечно, не могли собственными руками разрушить свой бизнес и состыковать производителя с конечным потребителем. Поскольку они продолжали буксовать и совать свои длинные носы куда не надо, Артур был вынужден поиграть мускулами и говорить волшебные слова, типа: «Мы сделали всё что могли, выделенное вам время закончилось, определяйтесь прямо сейчас — вы либо возвращаете нам наши деньги, либо мы меняем стиль нашего общения». Мамлюки поняли, что мы не намерены шутить, забрали бракованный товар и вернули деньги.

Периодически некачественный товар поставляли и мы. Так, однажды мы отгрузили на Октябрьскую железную дорогу партию вагонных аккумуляторов 40ВНЖ300 на сумму около миллиона рублей; вся эта партия ушла в Карелию, и оттуда вскоре пришла рекламация — все до одной батареи оказались бракованными, электрички ездят без отопления и без света. Мне пришлось выехать в Петрозаводск, чтобы решить проблему на месте. Я побывал в Управлении железной дороги (которое являлось отделением Октябрьской железной дороги), на материальном складе, побеседовал с исполнителями, вник во все детали, беседовал с аккумуляторщиками, которые показали мне, что батареи не работают в принципе. Клиент был прав, и брак был налицо. Мы перевыставили претензию производителю (кажется это был Курский аккумуляторный завод), но тут началась такая волокита, что оказалось гораздо проще дать денег в Управлении железной дороги, чтобы бракованные батареи списали и закупили новую партию, нежели проходить все круги ада по замене бракованной продукции на заводе-производителе.

Итак, мне не приходилось скучать на Экссоне, но я испытывал удовлетворение от этой работы, так как мои старания хорошо оплачивались.

Глава 15,

Раскрывающая мой взгляд на понятие «деловое партнерство» и повествующая о моих взаимоотношениях с руководством Волгоградского областного кардиологического центра — клиента, делавшего моей фирме около 50 % ежемесячного оборота

Основными покупателями, обеспечивавшими более 80 % оборота моей фирмы, были Волгоградский областной кардиологический центр и Казанская больница № 6. Вместе они давали ежемесячную выручку порядка 8 млн рублей, это была стабильная прогнозируемая работа. Руководителей этих медучреждений я могу с полным правом назвать своими деловыми партнерами — учитывая многолетние деловые отношения. Я выделяю их по цифрам продаж и в контексте ситуации, сложившейся в конце 2004 — начале 2005, если же говорить вообще, то необходимо упомянуть и многих других главврачей и сотрудников департаментов здравоохранения Южного региона — Астрахани, Калмыкии, Волгограда, Ростова, Ставрополя, Краснодара, Саратова, Самары, Казани и других городов, с которыми Совинком работал.

Следует еще раз подчеркнуть: «деловые отношения» и «работа», а не мягко говоря онанизм, когда иной торговый представитель обивает пороги медучреждений, отовсюду его посылают на хутор бабочек ловить и иногда дают случайные мелкие заявки на те невыгодные позиции, от поставок которых отказались более способные поставщики. Клиентская база нашей фирмы насчитывала сотни потребителей всех типов, у нас работало много менеджеров, способных и не очень, по многим перспективным клиентам у нас наблюдался незначительный оборот и работа велась как раз в упомянутом формате «онанизма» из-за наших просчетов; ну что ж, нельзя объять необъятное.

На момент запуска в 1995-96 гг Волгоградский областной кардиоцентр был одним из лучших по оснащенности лечебных учреждений в Европе (!!!), имея областное и федеральное финансирование, был одним из самых платежеспособных потребителей Южного региона. К этому клиенту я проник весной 1998 года благодаря моему тогдашнему компаньону Вениамину Штейну (а он в свою очередь благодаря рекомендациям компании Джонсон и Джонсон, сотрудником которой являлся). Условия сотрудничества были следующие: 5 % с платежей главврачу и 5 % ведущему хирургу (втайне от главврача, по-другому было никак). Причем главврач не оставлял себе полностью получаемые им 5 %, часть он раскидывал среди своих замов и заведующих отделениями (позже, когда он узнал, что его подчиненные мухлюют и вымогают у поставщиков дополнительный бахшиш, то попросил себе дополнительно 3 % плюс одну заграничную поездку в год; а когда передал мне аптеку на территории стационара, то получал процент с прибыли этой розничной точки). И стоит отметить, что это были самые гуманные условия из всех, что я видел в своей богатой практике. В среднем откат составлял 10 % — которые главврач забирал себе и ни с кем из сотрудников не делился. В некоторых местах доходило до 25–30 %, а в Калмыкии брали 50 %! Но и тут же следует отметить, что главврач кардиоцентра Халанский, бравший 5 % на всех врачей и 3 % лично для себя, любимая поговорка которого была «Жадность фраера сгубила», пробыл на своей должности долго, до старости (точно не помню, но он ушёл из кардиоцентра в возрасте далеко за 70); тогда как бравшие 50 % очень быстро ротировались и периодически попадали за решетку. Вот уж воистину: «Жадность фраера сгубила».

Помимо комиссионных, время от времени руководство кардиоцентра просило оказать посильную помощь — оплатить лечение остро нуждающегося неплатежеспособного больного (обычно мы предоставляли расходные материалы в долг на условиях «оплата по возможности», и не всегда мы эти деньги потом получали), проведение конференции, и так далее. Моя фотография висела в кардиоцентре на доске почета (насколько мне известно, висит до сих пор), и это была хорошая рекомендация руководителям других лечебных учреждений.

Изначально я передавал деньги заместителю главврача Владлену Ильичеву. От него же я получал заявки на расходные материалы, которые он собирал с заведующих отделениями. С которыми постепенно у меня завязались свои отношения. Один из них, заведующий лабораторией, во второй половине 1999 года, неожиданно предложил мне под офис пустующие помещения своего отделения. (Кардиоцентр с общей площадью 44,000 кв метров, был построен с запасом, «на вырост», и на тот момент функционировал на 20 % запланированной мощности). Зав. лабораторией рассказал, что есть еще один поставщик, некий ЧП (частный предприниматель) Курамшин, который занимается тем же, что и я, и периодически поставляет кардиоцентру рентгенпленку, лабораторные расходные материалы, и дальше по мелочи: шприцы, вату, и пр. В свое время ему тоже предлагалось помещение, он сказал, что подумает, и затянул с решением.

— Ты здесь целыми днями проводишь, вот я и подумал, что тебе здесь нужна база, — сказал заведующий лабораторией.

Я сразу сообразил, какие заманчивые перспективы открываются передо мной и попрощавшись с ним, направился в административный корпус к заместителю главврача Ильичеву. Он с пониманием отнесся к моей просьбе, и, не откладывая дело в долгий ящик, сразу же при мне созвонился с зав. лабораторией, узнал, какие помещения пустуют и назначил встречу на завтра. На следующий день я приехал в назначенное время, и вместе заместителем главврача и заведующим лабораторией мы осмотрели все помещения.

Заместителя главврача волновал санитарно-гигиенический режим — всё-таки это стационар, лаборатория, где всё должно быть стерильно. И, чтобы сотрудники фирмы не проходили к месту работы через другие отделения (лаборатория находилась на одном этаже с кардиохирургией), он предложил выделить два кабинета по соседству с пожарной лестницей.

Он открыл дверь ключом, и мы спустились по лестнице на первый этаж. Там находилась кафедра мединститута, у которой был отдельный выход на улицу. В вестибюле имелась своя раздевалка, всё очень удобно. Другой вопрос — кому доверить ключ, ведь пожарная лестница всегда закрыта, и не всем полагается открывать её. Допустим, я — уже свой человек, но, удобно ли мне будет впускать и выпускать своих сотрудников, открывать и закрывать двери, я же директор, а не ключник. Кроме того, туалет и столовая. Как ни крути, сотрудникам фирмы придётся перемещаться по отделениям, а это уже нарушение санитарного режима.

В целом одобрив проект, Ильичёв попросил время на обдумывание.

Уразумев, наконец, какие перспективы передо мной открываются, я едва дождался утра следующего дня, и, приехав в кардиоцентр, перехватил зам. главврача сразу после пятиминутки. Мы прошли к нему в кабинет, и он стал объясняться:

— Мы посоветовались с главным, и решили, что помещения в лаборатории не сможем передать вам…

Слушая объяснения, почему кардиоцентр не может выделить Совинкому помещения, я чувствовал себя человеком, у которого отняли его собственность, а не просто отказали в просьбе. Ильичёв был чрезмерно обстоятельным, любил подолгу объяснять детали, увязал в них, подкрепляя слова рассуждениями, которые уводили разговор в сторону, а из этой, другой стороны, разговор перемещался ещё в какую-нибудь сторону. Так и в этот раз: я слушал, слушал, и, когда уже, потеряв нить рассуждений, не понимая вообще, о чём идёт речь — о внутрибольничной инфекции или о Санэпиднадзоре, — вдруг услышал о «других вариантах», то вначале пропустил это мимо ушей.

— … сейчас позвоню главному, и, как только он освободится, мы с вами сходим и посмотрим…

До меня дошло, что речь идёт о том, что мне всё-таки предоставят помещение под офис.

— Не осмелюсь затруднить вас подобным делом, и Станислав Анатольевич… наверное очень занят… — пробормотал я для приличия.

Пока ждали главврача, обсудили текущие поставки. Наконец, дверь открылась, и в кабинет вошёл высокий представительный мужчина 60–65 лет, — и это был «повелитель наших надежд», «держатель финансов», главный врач кардиоцентра Станислав Анатольевич Халанский. Я уже был когда-то ему представлен, но до этого момента ни разу лично не общался с ним. Ильичев приступил к объяснениям: фирма «Совинком», официальный дистрибьютор «Джонсон и Джонсон», поставляющая кардиоцентру расходные материалы, такие как шовный материал, реанимационные расходные материалы, стенты, коронарные баллонные катетеры, рентгенпленку, дезинфектанты, и т. д., и т. п., зарекомендовав себя, как надёжный поставщик, для оптимизации поставок кардиоцентру, улучшения качества обслуживания, просит в аренду помещение…

И, как обычно, он увяз в деталях.

Всем была понятно, что заместитель главврача просто проговаривает текст, и так уже ясна суть вопроса, но, для соблюдения формальности, обсудили дело, что называется, от Адамова ребра. Главный врач пожелал выслушать лично от директора Совинкома, что фирма-поставщик является представителем производителя, торгует по ценам завода-изготовителя, и что помещения необходимы для улучшения работы с кардиоцентром — чтобы в ургентной ситуации иметь возможность незамедлительно предоставить больнице материалы, в любое время дня и ночи. Мне же пришлось ещё раз выслушать объяснение, почему кардиоцентр не может предоставить два кабинета в лаборатории.

Пытливо наблюдал за мной Халанский, и остался доволен. Закончив обсуждение, все втроём мы отправились осматривать помещения, расположенные в цокольном этаже, в подвале, в поликлинике, в приёмном отделении. По времени осмотр занял больше часа, у меня уже рябило в глазах, я был готов дать согласие по каждому помещению, и недоумевал, с чего это вдруг мне оказывают столько внимания.

«Может, он всё еще колеблется, присматривается?»

И, пользуясь случаем, я использовал время общения с главным врачом на то, чтобы должным образом преподнести себя лично, показать, какой я серьёзный и надёжный партнер, и, вместе с тем, честный, простой и бесхитростный парень.

Самым последним помещением оказался кабинет площадью 70 кв метров в отделении реабилитации, просторный, светлый, с тремя окнами, выходящими на южную сторону. Из окон открывался замечательный вид на Волгу.

Главный врач принялся расхваливать достоинства этого кабинета, которые, собственно, и так были очевидны. До этого уже выяснили, что сотрудников всего трое, поэтому все сошлись во мнении, что предоставленной площади вполне достаточно.

Я раз десять сказал «Да, это именно то, что нужно», но мы ещё минут пятнадцать провели в этом кабинете. Главврач проверил выключатели, открыл и закрыл кран в умывальнике, выглянул в окно. Затем спросил, сколько такое помещение может стоить в городе.

— Тысяч шесть-семь в месяц, — ответил я, как настоящий коммерсант, немного слукавив. Учитывая площадь, евроремонт, тройные стеклопакеты, охрану, должно было получиться минимум в два раза больше.

— А во сколько оценит Госкомимущество? — спросил Халанский.

Ильичев ответил, что, конечно же, дешевле, чем рыночная стоимость.

— Разницу будете приносить мне на стол, — шутливо произнес Халанский, так, как обычно произносят шутки, в которых есть лишь небольшая доля шутки.

В уголках глаз дёргались ласковые морщинки — главврач симпатизировал директору фирмы-поставщика, а необычайно долгие хлопоты с подыскиванием помещения — явное тому свидетельство.

Он оглядел меня с ног до головы, оценивая безупречный внешний вид, и подняв свой дружелюбно-насмешливый взгляд, подал руку:

— Будем работать.

Итого, мне было передано помещений в отделении реабилитации (офис), цокольном этаже (под склад), в холле (под аптеку), в поликлинике (под кабинет главного бухгалтера) общей площадью свыше 270 кв метров, а платил я за них… ВНИМАНИЕ!!! чуть меньше 25,000 рублей, т. е. порядка $800 за помещения в клинике европейского уровня. Сказать, что для фирмы моего профиля такое местоположение было идеальным — это ничего не сказать.

Глава 16,

О том, что нереализованные жизненные амбиции — страшная сила, обладателя которой, впрочем, можно использовать в своих интересах

Какое-то непродолжительное время мы работали с заместителем главврача кардиоцентра Ильичевым довольно плодотворно. Он приносил мне в офис коммерческие предложения других фирм (конкурентов) и говорил: «Сделаешь хотя бы на 1 % ниже, и мы возьмём у тебя!.. Но с учетом наших 5 %!», и я тут же, пролазив весь рынок, находил нужную продукцию, распечатывал счёт и нёс его на оплату. Все необходимые конкурсные документы делали задним числом (тогда это было возможно). Я заносил замглавврачу 5 % от перечисляемых кардиоцентром сумм, а тот соответственно передавал передачку главному, который распределял финансы по заведенному им порядку. Ильичев по сути дела работал передастом, и эта роль ему не нравилась. Своё недовольство он начал показывать незадолго до выхода на пенсию. Причем, начал отыгрываться на тех, кто не имел никакого отношения к его личным проблемам. Вызвав меня в один из дней, он попросил разъяснений, почему цены Совинкома выше, чем цены, которые предлагают конкуренты. Он показал мне прайс-лист, который ему принесли накануне, и стал сравнивать отдельные позиции. Я увидел название фирмы — то была контора уволенных мной сотрудников, пытавшихся переманить моих клиентов (за всю историю существования Совинкома моими бывшими сотрудниками было создано не менее 10 фирм, пытавшихся увести мой бизнес, но это было жалкое фиглярство, а не конкуренция). Присмотревшись к тому, что он показывает, я увидел, что для сравнения берутся разные позиции, например, сравнивается шовный материал викрил разных кодов. А на одинаковые коды цены-таки ниже у меня. Больше того, прайс-листы были скачаны с интернет-сайта какой-то московской фирмы — на краях листов были соответствующие надписи и даже виднелась строка браузера с адресом. Эти идиоты даже не удосужились обрезать лишнее и вставить свой логотип в шапку страницы. Они распечатали внушительную пачку прайс-листов разных компаний и утверждали, что являются дистрибьютором целого ряда производителей. Замглавврача откровенно плавал и не разбирался в вопросе, которым должен владеть лучше, чем сами фирмачи.

Я высказал ему свои замечания — достаточно корректно, чтобы не разоблачать его некомпетентность, в доказательство своих слов попросил съездить на склад этих горе-коммерсантов и проверить наличие всего того, что указано в их богатом прайс-листе.

— Они хотят взять с вас предоплату, Владлен Михайлович, после чего будут срочно искать товар по всем московским фирмам. Так любой кретин может работать. А у меня на складе весь товар в наличии — могу показать прямо сейчас!

На это Ильичев важно ответил, что ему и так всё ясно, просто он хотел поставить меня в известность, что конкуренты не дремлят.

В следующий раз замглавврача подготовился более основательно. Он разослал фирмам — официальным дистрибьюторам «Johnson & Johnson» запросы цен на конкретные коды, полученные данные свел в таблицу, и эта бумага легла на стол главного врача. Я был приглашен уже в приемную и вынужден был держать ответ, не будучи подготовленным к такому демаршу. В той сравнительной таблице цены шли почти вровень, и были бы значительно ниже, если бы заведующие отделениями (втайне от руководства получающие от 5 до 10 %) умерили бы свой аппетит.

— Вы же понимаете… — начал я объяснение.

Главврач всё прекрасно понимал и объяснил, что в эти цены, так же как и в цены Совинкома, также входит интерес для врачей. Увидев приставку «F» к наименованию одного из кодов, разница в цене которого была особенно значительна, я просиял:

— Тут сравниваются разные коды. Попросите точную цену на W945F, и вы увидите, что это совершенно другой материал. Врачи заказывают именно это, а заведующий вам объяснит, почему заказывается W945F, а не W945. То есть W945F содержит специальные прокладки, которых нет в W945, отсюда разница в цене.

Халанский выразительно посмотрел на Ильичева, тот, ничего не смысля в продукции, спрятался за маской полного безразличия. Я продолжил объяснение — надо поинтересоваться у фирм, цены даны с учетом доставки или нет, на условиях отсрочки платежа или по предоплате, если по предоплате — в какие сроки фирмы присылают товар, он у них в наличии на складе, или они просто перекидывают заказ на Джонсон, а потом дожидаются по три месяца — учитывая хромую джонсоновскую логистику. А знает ли главный врач, что отправлять незнакомым поставщикам предоплату небезопасно, тем более в Москву, где жулик на жулике… и так далее и тому подобное. Обзор участников рынка медицинских расходных материалов я закончил следующими словами:

— Давайте выясним все эти обстоятельства, условия фирм, и снова соберемся.

Заметив другую нестыковку — невнимательный Ильичев еще в одном месте сравнивал разные коды — я указал и на нее. Халанский принял объяснение, и, отпустив меня, остался выяснять с заместителем, что это за наезд на основного поставщика, ставшего фактически структурным подразделением кардиоцентра, отделом снабжения.

Закупки проводились методом котировочных заявок. Теоретически заместитель главного врача должен был отправлять заявки на расходные материалы на несколько фирм, затем сравнивать цены, и закупать у того, кто предложил наименьшую стоимость. На самом деле заявки никуда не отправлялись, а все документы — предложения других фирм, московских, петербургских, и других — изготавливались этажом ниже, в отделении реабилитации, кабинет 1-093, в офисе Совинкома. И цены Совинкома неизбежно были ниже, чем у остальных «участников» конкурса.

Ильичев прекратил тужиться и после разговора в кабинете главврача сказал мне, что нужно подровнять цены, чтобы они были такими же, как в других фирмах. Я не успел ответить «Да, я сделаю», потому что тут же поступило новое предложение, от которого невозможно было отказаться — принести разницу в конверте… хотя бы часть этой разницы… сюда, в этот кабинет. Согласившись, я вышел, и целые сутки ломал голову, было ли это подставой, или заместитель, как и остальные — заведующие, зав. аптекой, и т. д. — недоволен своими доходами и пытается вымутить для себя побольше. Халанский с Ильичевым прошли долгий путь вместе — областная больница, облздравотдел, затем кардиоцентр. Первый всегда был первым, второй — всегда вторым. Всё указывало на то, что второму холодно в тени первого, но могло быть и другое. Лица обоих имели стабильно деревянно-благородное выражение; не представлялось возможным понять, что они думают, приходилось полагаться на интуицию. Когда я подошел к кабинету Ильичева, нащупав в кармане приготовленные для него $500, то некоторое время стоял и размышлял, держась за ручку двери, правильно ли поступаю. Может, это проверка, и следует пойти налево, в другой кабинет — в приемную, и с честными глазами возмущенно доложить о происшествии. Не получится ли так, что из кабинета заместителя придется вылететь вон из кардиоцентра за подозрение в том, что главный поставщик нарушает принцип одного окна не только на этом этаже, но и на других?!

Испросив совета у самого себя, я принял решение передать Ильичеву приготовленные деньги и никому ничего не докладывать, а причиненные убытки возместить, повысив цены, раз уж заместитель берется решить вопрос с тем, чтобы на них никто не обращал внимание. Решение оказалось правильным, а после бутылки водки, выпитой на двоих, подтвердилась догадка о сложностях взаимоотношений между первым и вторым. В порыве откровенности Ильичев выдал предсказуемую жалобу на то, что он всю жизнь делает всю работу, а результаты достаются другому. Поэтому приходится прибегать к таким схемам — как ни печально. Ильичев еще дважды прибегал к подобным пятисотдолларовым схемам, после чего «попросил» (= потребовал) оплатить в типографии тираж своей книги.

— У меня хороший слог, — поведал он, доставая из шкафа раритетную печатную машинку, — и принципы, которыми я не могу поступиться.

Воздух наполнился запахом приближающейся грозы, я сказал как бы вскользь, что на приходном кассовом ордере будет написано, что деньги в кассу типографии сдал лично Ильичев, на что тот беспечно ответил: «Конечно!»

Этот платеж (около $1000) за тираж брошюры оказался последним, больше Ильичев не беспокоил меня своими просьбами, которые больше походили на шантаж, в счет уже полученных денег решал многие вопросы, обстановка нормализовалась. Просто чаще стал выражать недовольство действиями главного врача и отпускать в его адрес язвительные замечания. У Ильичева, что называется, наболело, и он решил слить свою боль не одному только директору Совинкома — зачем, этого мало — но и всему миру.

На момент выхода книги в свет я был в курсе, что в ней написано — Ильичев уже успел всё рассказать, сообщая тончайшие данные — «начальник оргметодотдела областного комитета по здравоохранению, высокий шатен, красавец, с незапятнанным послужным списком; его отец, происходивший из интеллигентной среды, Астраханской области, преподаватель математики в старших классах сначала в школе номер шесть Центрального района, затем в школе номер…» и т. д.

Я никогда не слышал ни о начальнике оргметодотдела, ни о преподавателе математики, поэтому смог восполнить пробел в знаниях. Ильичев говорил, точно читал по книге, и даже сохранял повествовательный стиль, характерный для исторических романов с большим тиражом:

— Комиссия собралась в кабинете начальника облздравотдела. Ровно без четверти одиннадцать раздался стук в дверь и в кабинет быстрыми шагами вошел начальник КРУ, невысокий субъект в твидовом костюме, сшитом на заказ в ателье по адресу: проспект Ленина, 15, которое месяц тому назад проверяли контролирующие органы на предмет… «Товарищи, — произнес он надломленным голосом, — время действия наступило. Наши люди готовы». Раздался шум отодвигаемых стульев…

Я внимательно смотрел на этого педантичного биографа; он то закрывал, то открывал глаза и рассказывал монотонным голосом, изменявшимся в тех местах, где была вводная речь. Остановить его было невозможно, если я прерывал его и начинал разговор о другом, Ильичев умолкал, но пользовался первой паузой, чтобы возобновить свой бесконечный рассказ, который должен был кончиться с его смертью. В такие дни он за разговором пропускал служебный автобус, и мне приходилось везти его домой на своей машине; и еще долго, стоя у подъезда, выслушивать истории о разном.

В день, когда был получен тираж, Халанский в городе отсутствовал, и Ильичев исполнял его обязанности. Презентацию своей книги он устроил на пятиминутке, и это была его минута славы. Врачи, хихикая, смаковали острые моменты, — такие как, например: «главный врач успевает всё — и деньги получить от поставщиков, и заглянуть под юбку медсестре». По интересному совпадению у Ильичева возникла проблема с глазами, и он, взяв больничный, госпитализировался в МНТК «Микрохирургия глаза». Халанский вернулся, и половину своего первого рабочего дня после командировки принимал соболезнующие звонки от многочисленных знакомых. Ему звонил руководитель облздравотдела, ректор медакадемии, другие влиятельные люди, и все они возмущались выходкой Ильичева, написавшего то, что ни при каких обстоятельствах нельзя писать — всю внутреннюю кухню родного учреждения. Главврач, что называется, змею пригрел.

Приняв звонки, он спустился в офис Совинкома, и, вызвав меня в коридор, долго обсуждал происшествие. Он назвал Ильичева тунеядцем, который ни хуя ничего не делает, и его «по дружбе и из жалости» тянут всю жизнь, и который, то ли из зависти, то ли по каким-то другим мотивам, ответил черной неблагодарностью. Конечно же, в свете произошедшего, с него снимается функция передачи денег, с этого момента я должен уделять внимание лично Халанскому. Мне это было только на руку — Ильичев хоть и прекратил свои схемы, но у шантажистов всегда бывают рецидивы. Вырешив главное, Халанский спросил, не требовал ли опальный зам особые условия для себя. Мне уже было оказано максимальное доверие, я только что стал фаворитом, фигурой номер один, прямо в коридоре, на глазах у пациентов и своих сотрудников, которые нет-нет выглядывали из кабинета, чтобы посмотреть на встречу в верхах. Поэтому я с ходу воспользовался ситуацией, сдав нескольких несговорчивых фирмачей:

— Были… некоторые поползновения, которые я сразу же пресек. Но представитель Шеринга носил Ильичеву деньги за продвижение своих препаратов, кроме того, обещана поездка в Турцию…

Внимательно выслушав, Халанский попросил впредь докладывать обо всех подобных случаях, и заверил, что с этого дня поставки рентгеноконтрастных препаратов фирмы Шеринг АГ будут проходить строго через Совинком.

(торпедирование представителя Шеринга не ограничилось этим разговором. Я в свое время работал в этой компании, и, пользуясь связями, устроил туда своего однокурсника. Тот даже спасибо не сказал, не говоря о других способах отблагодарить, и с места в карьер стал продвигать свою политику — выходить на руководителей лечебных учреждений, оптовиков, opinion-лидеров. Это шло вразрез с моими интересами, я планировал стать официальным дистрибьютором Шеринга — крупной немецкой компании с широким ассортиментом: рентгенконрастные, гормональные, противогрибковые препараты, антибиотики, и многое другое. И я, опять же, пользуясь своими связями, предоставил руководству Шеринга информацию, касающуюся волгоградского сотрудника, которой оказалось достаточно для его увольнения).

В тот день Халанский, вернувшись из отделения реабилитации, в котором находился офис Совинкома, через пару часов вызвал меня к себе, чтобы вновь попинать заместителя. «Он сумасшедший», — это было самое цензурное определение, данное Ильичеву. Также была изложена история вопроса.

Некоторое время назад в кардиоцентре проходил курс лечения некий известный писатель, и Халанский попросил его написать книгу про кардиоцентр — как шло строительство, как подбирались кадры, как развивалась кардиологичекая помощь населению. Информационную поддержку оказывал носитель истории — Ильичев, а писатель облекал полученные сведения в литературную форму. Когда лечение писателя подошло к концу, он передал все дела Ильичеву, и отчитался перед Халанским: пост сдал, пост принял, у зам. главврача достаточно способностей к написанию, поэтому пускай доделывает.

И тот доделал…

В этом разговоре со своим поставщиком главный врач, высказываясь, пытался решить, что теперь делать с заместителем, которому полгода осталось до пенсии. И решил. Вернувшись с больничного на работу, Ильичев обнаружил, что ключ к двери кабинета не подходит, а его вещи находятся на выходе в офисе охранников. И он, забрав то, что позволили забрать, ушел, ветром гонимый, солнцем палимый, с застывшим на лице трагическим сознанием собственной высокой исторической миссии.

Глава 17,

В которой рассказывается, как была поставлена работа Совинкома с Волгоградским кардиоцентром, а также описаны случаи сбоев этой отлаженной работы

Кардиоцентр закупал расходные материалы по котировочным заявкам. Хотя в столицах уже шли поползновения, чтобы отнять у бюджетополучателей право самостоятельно тратить свои деньги и передать его специальным комитетам при администрациях соответствующих территорий. И в волгоградской городской администрации уже формировался соответствующий департамент. Как будто в этих комитетах будут работать не люди, а специально выращенные ангелы, которые не знают, как договариваться с поставщиками насчет комиссионных. В областной же администрации пока не делалось резких телодвижений в эту сторону. У власти находилась так называемая старая гвардия (речь идет о 2004–2005 гг). И пока на месте Николай Максюта, губернаторствующий уже третий срок подряд, ничего не изменится. То есть начальник облздравотдела и главный врач кардиоцентра, которым губернатор многим обязан, сохраняют свои должности и работают так, как привыкли. А в кардиоцентре привыкли следующим образом. Заместитель главного врача получал заявки от заведующих отделениями на расходные материалы: рентгенпленка, шприцы, шовный материал, реанимационная расходка, химреактивы, и так далее, и отправлял (должен был отправлять) фирмам-поставщикам (координаты которых брал из справочника) запросы — так называемые котировочные заявки. Получив от фирм коммерческие предложения, заместитель составлял таблицу, в которой сравнивались цены и условия поставки на одинаковые позиции. После чего созывалась комиссия, состоящая из заведующих, главного экономиста и начмеда (все сотрудники кардиоцентра), на которой утверждались поставщики, у которых кардиоцентр будет закупать продукцию для своих нужд. На самом деле заявки никуда не отправлялись, коммерческие предложения от московских и петербургских компаний изготавливали этажом ниже, в отделении реабилитации, в кабинете 1-093 — в офисе Совинкома. В сейфе хранились печати всех известных фирм, на компьютере сделали их бланки, так что котировочные комиссии были поставлены на поток. Выигрывал всегда Совинком или же аффилированная компания — чтобы не выглядело слишком подозрительно, почему это бюджетная организация постоянно закупает на одной и той же фирме. Заместитель главврача звонил сотрудникам Совинкома — замдиректора Ирине Кондуковой или сразу офис-менеджеру Елене Николовой, которая обрабатывала заявки, и говорил, например: «Мне нужна рентгенпленка Фуджи 50 упаковок — несите котировочные заявки от трех фирм плюс сразу ваш счет на оплату».

На местах сидели люди, а не роботы, и периодически возникали сбои.

Весной 2004 года в офис Совинкома с целью встречной проверки пожаловали проверяющие из областного КРУ, проводившие проверку кардиоцентра. Недавно принятая на работу главбух раскрыла сейф и стала выкладывать на стол перед проверяющими все подряд документы, среди которых оказалась масса поддельных бланков фирм-участников конкурса котировочных заявок и много чего другого, что свидетельствовало о том, что кардиоцентр не рассылает, как положено, заявки на иногородние фирмы, а все документы конкурса изготавливаются в офисе Совинкома. То есть конкурс является фикцией — грубейшее нарушение законодательства! У одной из проверяющих случилась форменная истерика. К счастью, она никак не засвидетельствовала факт наличия поддельных документов (секретарь утверждала, что если бы проверяющая захотела, то могла бы забрать все бумаги и составить любой акт выемки документов — бухгалтер была настолько напугана и растеряна, что отдала бы всё что угодно и сама бы отдалась — тут же на столе). Бухгалтерша так до конца и не поняла свой промах, и впоследствии, когда её увольняли, твердила, как заведенная: «Мне же сказали показать бумаги для конкурса, вот я и показала». Проверяющие (в количестве двух человек) ретировались, секретарь тут же отзвонилась Ирине Кондуковой, та велела убрать все левые документы из офиса, примчалась сама, прогнала бухгалтершу, и встретила за бухгалтерским столом скандальную проверяющую, когда та нагрянула в сопровождении грозных сотрудников областного КРУ (её коллега-свидетельница, которая была с ней в первый раз, почуяла неладное и отказалась от дальнейшего разбирательства). Скандалистка-проверяющая потребовала раскрыть сейф и показать те самые документы, которые видела тут пару часов назад. Ирина послушно раскрыла сейф и вынула оттуда официальную бухгалтерскую отчетность Совинкома. У проверяющей глаза полезли на лоб, она стала требовать ТЕ САМЫЕ документы, стала перечислять названия фирм, но Ирина смотрела на неё непонимающим взглядом: «Вы что, женщина, вы находитесь в офисе Совинкома, какие еще другие фирмы?» Проверяющая потребовала сюда бухгалтера, но Ирина ответила, что является здесь единственным бухгалтером, больше никого нет и никогда не было. Тогда проверяющая заявила, что хочет видеть сотрудницу, сидевшую на этом месте два часа назад. Но ей ответили, что, кроме Ирины, здесь никого не было.

Позеленевшая от злости наивная проверяющая, думавшая что левые документы будут ждать её возвращения, не смогла ничего доказать. Но дело получило огласку, для расследования назначили несколько комиссий, и пришлось обращаться к знакомому силовику, Иосифу Григорьевичу Давиденко, который уладил вопрос при помощи заместителя губернатора. По деньгам это вышло в сто тысяч рублей.

Тупая бухгалтерша была уволена, Ирине я сделал внушение: чтобы навела в документах порядок и жестче контролировала сотрудников.

История компании изобилует разнообразными острыми ситуациями, одна из которых была связана уже не с нашими просчетами, а просчетами сотрудников кардиоцентра.

Так, например, однажды сотрудники областного комитета по ценам пришли к заместителю главврача кардиоцентра с рутинной проверкой. Их интересовала формальная сторона вопроса, в их компетенцию не входила проверка подлинности всех документов. То есть, если все бумаги в порядке, — их это устроит. Замглавврача сам не особенно разбирался в документах, поскольку занималась ими Лена Николова (наш офис-менеджер), и он, представив её проверяющим как свою помощницу, велел ей показать им интересующие их бумаги. И тут произошло непонятное. Все настолько привыкли к этой рутине с котировочными заявками, и к этим частым комиссиям, которые уже никто не принимал всерьёз — придут, пять минут поковыряются в бумагах, потом полдня сидят пьют чай — что очередной визит проверяющих прошёл незамеченным. И никто не понял, как они оказались в планово-экономическом отделе и раскопали документацию на поставки оксигенаторов производства итальянской фирмы Dideco, хранящиеся там, а не у заместителя главврача. Этот раздел они затронули впервые — Халанский тщательно оберегал его от постороннего внимания, так как лично занимался закупками данной продукции. Эта область оставалась неохваченной Совинкомом (среднемесячный объем составлял около миллиона рублей, другим белым пятном были кардиостимуляторы, закупки которых отслеживали лично главврач кардиоцентра и начальник облздравотдела). Когда я впервые услышал об этой теме от Игоря Быстрова, тогдашнего заведующего кардиохирургией, то принялся двигать продукцию, конкурирующую по отношению к Dideco, но сразу понял, что это бесполезно. У Халанского сложились личные отношения с московским представителем Dideco, и, бывая в Москве, они встречались и Халанский забирал свои 15 % (о чём не особенно скрывал). Оксигенаторы предназначались для реанимационного отделения, но Маньковскому, его заведующему, ничего не обламывалось с этого (обычная практика была такова, что фирмы-поставщики платили администрации и втайне от руководства — еще и заведующим, так как в противном случае те могли создать кошмарные сложности). Инвазивный Игорь Быстров вытребовал у руководства Dideco 5 % для себя (втайне от Халанского). А Маньковский, конечный потребитель продукции, остался ни с чем. Это было равносильно тому, как если бы он, обойдя Быстрова, получал на Johnson&Johnson 5 % за шовный материал, которым шьёт Быстров, заведующий кардиохирургией. Маньковский после отъезда Быстрова в Петербург сделал робкую попытку выпросить на Dideco для себя 5 %, но у него не получилось. Тогда он, проведя маркетинг, нашёл альтернативных поставщиков с более дешевой продукцией и попытался сориентировать на них Халанского. Но тот в упор не замечал низкие цены и продолжал заказывать у Dideco. Игнорируя существование целого штата сотрудников, отвечавших за формирование заказа и закупок, Халанский лично отслеживал всю цепочку — начиная от старшей медсестры реанимации и заканчивая главным бухгалтером, проводившим платёж. На Dideco знали только его голос и больше ни с кем не обсуждали заявки оксигенаторов. У Маньковского это стало идеей фикс — показать всем, что Халанский слишком попирает приличия, что кардиоцентр закупает оксигенаторы по сильно завышенным ценам, и что главврач постоянно путается и создаёт проблемы для работы реанимационного отделения, — не разбираясь в продукции, и при своей занятости не имея возможности заниматься этой мелочевкой. Но Халанский был другого мнения и 15 % с миллиона рублей ежемесячно — это не мелочи. Ради этого можно уделить десять минут времени, взять у медсестры заявку, позвонить в Москву и заказать продукцию. Маньковский попытался подключить меня к оксигенаторному противостоянию, снабжая прайс-листами и требуя, чтобы хозяин Совинкома и его сотрудники провели через администрацию кардиоцентра нового поставщика. Но я и сам не стал, и запретил своим людям связываться с оксигенаторами во избежание проблем. То, что Халанский верен раз и навсегда выбранному поставщику — это было хорошим знаком. Значит, если кто-то попытается изжить Совинком, то встретит такое же сопротивление.

И вот, проверяющие из областного комитета по ценам добрались до бумаг, касающихся закупок оксигенаторов. И встали в ступор — а где котировочные заявки, предложения других фирм, где конкурс?! Они не могли представить, что в кардиоцентре может быть допущено такое грубое нарушение правил. Два дня они, что называется, катали вату — ждали объяснений. И эти объяснения были, просто те, к кому обратились проверяющие, не могли их дать. Налицо была разобщенность в работе руководства кардиоцентра — прежде всего потому, что данный вопрос единолично замкнул на себя главный врач. И заинтересованное лицо не замедлило появиться в гуще событий. Маньковского видели с проверяющими, потом к их компании примкнула журналистка, корреспондент местной газеты «Городские вести», в которой уже на следующий день появилась статья на целый разворот — «В областном кардиоцентре воруют бюджетные средства через карманную структуру под названием Совинком». Журналистка явно поспешила с выводами, и тиснула статью, не получив официального объяснения, на основании услышанных от разных людей фраз: «волгоградская фирма Совинком» (это она услышала в планово-экономическом отделе), «без конкурса закупаются оксигенаторы по завышенным ценам» (это ей шепнул Маньковский), «директор Совинкома келейно встречается с главврачом по выходным дням» (донесли охранники). Эти фразы были скомпилированы и на выходе получилась разгромная статья, в которой присутствовал полный набор штампов и газетных страшилок, которые с таким удовольствием хавает тупой обыватель: коррупция, плохая медицинская помощь, мафия обкрадывает народ. Халанский, узнав об этом, не повёл и бровью. Начальник областного комитета по ценам отозвал проверяющих и приостановил проверку. Определенный резонанс получился на заседании областной думы, когда трое мудаковатых депутатов, уцепившись за долгожданный инфоповод, подняли истерику и подали запрос с требованием полномасштабной проверки кардиоцентра и его «карманной структуры», фирмы Совинком. Им ответили, что данные организации и так проверяют чаще, чем установлено законодательством, но депутатам это показалось недостаточно и они отправили запрос в прокуратуру. Руководство кардиоцентра так и не снизошло до объяснений. Контролирующие организации (облздравотдел, областной комитет по ценам, КРУ), которые должны были (кому???!) как-то отреагировать, также сохраняли ледяное спокойствие. Какое им дело до того, что пишут в прессе? Кто читает, тот пускай волнуется. А к ним официально никто не обращался и у них нет данных о нарушениях. В итоге крайним оказался Маньковский. Поначалу он, испугавшись резонанса, взял больничный и спрятался дома. Но когда он увидел своё имя в газетах — на него ссылалась журналистка — его испуг достиг крайней степени, и он бросился защищать главврача, чтобы тот не подумал, будто поднявшаяся шумиха — его рук дело. Маньковский сам собрал все документы, подтверждающие, что продукция компании Dideco является эксклюзивной и московское представительство — единственный авторизованный дилер в России (Халанский держал наготове железобетонные документы даже из Министерства здравоохранения), кроме того, сам, как заведующий реанимационным отделением, присягнул, что никакой альтернативы оксигенаторам Dideco на сегодняшний день не существует.

Что касается газеты «Городские вести» — там напечатали витиеватое объяснение: мол, проверка показала, что закупки в кардиоцентре проводятся в строгом соответствии с законодательством.

Глава 18,

Где рассказывается о казанских клиентах Совинкома

Так получилось, что из всех городов Южного региона, с которыми я работал, наибольших успехов удалось добиться в Казани. Там существовал филиал Совинкома — офис, склад, две аптеки, ну и соответственно, штат сотрудников.

Основным казанским клиентом была больница номер шесть, главный врач которой, Азимов Фоат Юнусович, поначалу закупал у меня продукцию без конкурса, а когда законодатели приперли со своими нововведениями и обязали территориальные департаменты здравоохранения устраивать открытые конкурсы по закупке расходных материалов, он сам договаривался в нужных инстанциях, и от меня требовался лишь договор, спецификация и счет. И, конечно же, последующая отгрузка и своевременный привоз комиссионных (Азимов брал 25 % — не для себя одного, он работал в команде, как во всех других местах). Это был идеальный клиент, такой же как Халанский, главврач волгоградского кардиоцентра. К тому же, веселый и компанейский, и что очень важно, без двойного дна. Если говорил «да», то на него можно было надеяться и рассчитывать продажи на год вперед. В других местах с этим обстояло гораздо хуже — главврачи катали вату, размазывали кашу по стене, мялись как девочки и не могли дать точный ответ, а если обещали, то запросто могли подвести и отдать заявку другим поставщикам.

Одно время я пытался наладить поставки дорогостоящего оборудования, но Азимов сразу осадил: «Каждый сверчок должен знать свой шесток». То есть он не перебивал мазу другим своим партнерам, с которыми у него сложились отношения, но и сохранял за Совинкомом существующую делянку.

Изначально в шестую больницу я попал благодаря Вере Ильиничне Галишниковой и Ноне Ильиничне Галимулиной, соответственно главврачу и начмеду Республиканского роддома. У их сотрудницы муж работал в кардиохирургическом отделении шестерки, и эта женщина познакомила меня с ним, а тот свел меня с заведующим кардиохирургии, который, в свою очередь, вывел на главврача. Поначалу Азимову было непонятно, почему он должен работать с какой-то волгоградской фирмой, не помогло и вмешательство представителей Johnson & Johnson, приезжавших специально в Казань и рекомендовавших компанию Совинком как их официального дистрибьютора по Югу России. Азимов упорно не хотел отказываться от своих поставщиков и заказывал только те позиции, от поставок которых эти фирмы отказывались.

Ситуацию удалось переломить зимой 2000–2001 года, когда я предложил Азимову оплатить новогоднюю поездку в Финляндию (причем не одному ему, а всей его семье). Тот согласился, я оплатил путевки, но в назначенный день туристы не появились в Петербурге (отправление было из Питера, автобус отправлялся от Площади Восстания). Азимов позвонил в последнюю минуту и сообщил, что не сможет поехать по семейным обстоятельствам. А в первых рабочих днях января сделал первую серьезную заявку на продукцию Johnson & Johnson. Впоследствии он признался, что принял решение насчет Совинкома после того, как я, не морщась, непринужденно оплатил новогоднюю поездку и совершенно спокойно отреагировал на то, что никто не поехал, а об отказе от поездки было сообщено тогда, когда уже невозможно было вернуть с турфирмы потраченные деньги.

По договоренности с Галишниковой и Галимулиной я выплачивал им комиссионные не только с закупок по их больнице, но также процент с продаж Совинкома по тем стационарам, где они изначально договаривались с главврачами или другими ответственными лицами. Так, например, с начмедом РКБ № 3 (так называемая «обкомовская больница») познакомила Галишникова, и я честно выплачивал ей и Галимулиной 5 % со всех оборотов Совинкома по этому клиенту (они всегда работали в паре и все доходы делили пополам). Так же и по остальным клиентам.

Но по больнице номер шесть ситуация обстояла иначе. Если у других клиентов продажи пошли благодаря договоренностям «барышень» (так на Джонсоне называли неразлучных Галишникову и Галимулину), то в шестерке наоборот — не благодаря, а скорее вопреки. Знакомство с рядовым доктором из кардиохирургического отделения ничего не дало и никак не подтолкнуло Азимова к решению закупать на Совинкоме. Я неоднократно встречался с ним по звонку из московского представительства Johnson & Johnson, в том числе в компании сотрудников Джонсона, и даже это не помогло. А решающее значение имел тот самый новогодний подарок. Между первым визитом в шестерку и первой крупной заявкой прошел почти год и серьезная работа, в которой «барышни» никакого участия не принимали. Больше того, выяснилось следующее обстоятельство: они находились с Азимовым в некоторой конфронтации, которая со временем только усилилась — сначала в какой-то степени из зависти (Азимов единолично распоряжался бюджетом своего учреждения, а «барышни» потеряли контроль над собственным финансированием: если раньше они свободно тратили больничные деньги и сами решали, у каких поставщиков закупать, то с течением времени у них отняли такую возможность и передали бюджет РКБ различным структурам, через которые чиновники Минздрава осваивали бюджетные деньги — КМИЗ, Татхимфармпрепараты, и так далее. Я по-прежнему платил барышням 10–15 % со всех продаж, шедших на РКБ через указанные структуры, хотя мог уже этого не делать, так как они, один раз познакомив с руководством данных организаций, отошли в сторону и дальше я рулил сам). В дальнейшем выяснились другие причины неприязни, в частности то, что в начале 2003 года Галимулина была назначена заместителем министра здравоохранения РТ по «вопросам родовспоможения и детства», а Азимов прочил на эту должность свою креатуру.

Зная об этой конфронтации, я, работая с обоими клиентами, не посвящал их в детали сотрудничества с враждебной стороной. И, бывая в Казани, не докладывался о своих перемещениях по городу и, соответственно, не назначал встречи на один и тот же день с «барышнями» и Азимовым, так как с теми и другими ходил по вечерам в ресторан или другие увеселительные заведения (причем с главврачом шестерки такие вечера нередко продолжались до утра). И разумеется, «барышни» ничего не имели с оборотов Совинкома по шестой больнице.

Галимулина, получив повышение, резко переменилась. Она оставила себе дежурства в республиканском роддоме, но основное её рабочее место было в министерстве здравоохранения РТ, которое находилось на территории Казанского Кремля. В начале 2004 года в один из приездов я зашел сначала к ней (как обычно, поселился в отеле Джузеппе на Кремлевской улице в нескольких минутах от Минздрава), и она, узнав о том, что Галишникова еще не в курсе моего приезда, попросила не сообщать ей и встретиться вечером в ресторане узким кругом. Когда встретились, Галимулина потребовала, чтобы я впредь передавал деньги только ей, а дальше она сама разберется. И чтобы не информировал Галишникову об оборотах Совинкома по расходным материалам для РКБ (официально Галишникова как главврач роддома Республиканской клинической больницы делала заявку на материалы руководству РКБ, которое передавало её сторонним организациям, распоряжавшимся бюджетом, касаемо продукции Johnson & Johnson — этот раздел принадлежал «Татхимфармпрепаратам». К директору этой организации доступ имела Галимулина, а значит, Галишникова никак не могла проследить, у кого Татхимфармпрепараты закупают шовный материал, ТВТ, инструменты, расходники для стерилизаторов Стеррад и другую продукцию Джонсона).

Таким образом Галимулина выключила из схемы свою подругу, с которой проработала, считай, всю жизнь, и которой многим обязана. Я оказался в затруднительном положении: за заявки отвечала Галишникова, и, перестав получать деньги, заявила, что переключится на другую продукцию и сама выйдет на директора Татхимфармпрепаратов и потребует чтобы тот заключил договор с Совинкомом на материалы производства, например, Autosuture. Мне пришлось лавировать, я попросил Галимулину как-то разобраться в этом вопросе, но та лишь отмахнулась, считая свою подругу и компаньонку полной дурой, которая и так всё проглотит и не пойдет никуда разбираться.

И я был вынужден прекратить общение с Галишниковой, поскольку не знал, что ей говорить: обманывать неудобно, а правду говорить опасно — всё-таки «барышни» познакомились задолго до того, как начали работать с Совинкомом, у них свои отношения, о нюансах которых я даже не догадывался, и непонятно, каким боком вышли бы мои откровения.

Я стал встречаться с одной только Галимулиной (та обычно приходила в ресторан со своим мужем). Разговоры шли грандиозные: говорилось о централизованных закупках на всю республику, крупных тендерах, но результаты были скудные: всё те же продажи на один только роддом РКБ в тех же объемах — около 300,000 рублей в месяц. И даже эти скромные объемы получили тенденцию к уменьшению.

Из всех проектов, о которых шла речь в ресторане «Пирамида» (это заведение напротив Кремля стало традиционным местом наших встреч), выстрелил только один — аренда двух помещений под аптеки, на улице Рихарда Зорге и Профсоюзной, стоимостью соответственно 40,000 и 60,000 рублей в месяц. Их собственником была девелоперская компания, офис которой находился на улице Баумана. На встречу с которым Галимулина приехала лично сама и в дальнейшем упорно допытывалась, когда же, наконец, я возьму в аренду означенные помещения. Но это был скорее затратный проект, нежели прибыльный — по крайней мере на первых порах.

В итоге, несмотря на сопротивление Рената, моего двоюродного брата, я взял в аренду эти помещения, закупил торговое оборудование и товар, сделал лицензию, и в начале осени 2004 года обе торговые точки заработали. Галимулина твёрдо обещала мне, что организует поток пациентов, которые будут закупать дорогостоящие гормональные препараты для лечения бесплодия (один курс примерно 100,000 рублей), но обещание своё не сдержала. Я продолжал с ней встречаться, когда приезжал в Казань, уже больше по привычке, чем по делу. Основным мои деловым партнером оставался Азимов (Совинком сотрудничал и с другими медучреждениями Татарстана, но ими в большей степени занимались мои подчиненные).

Глава 19,

Посвященная моим взаимоотношениям с оборотнями в погонах

С Иосифом Григорьевичем Давиденко меня познакомил Евгений Владимирович Карман, начальник горздравотдела (департамент по здравоохранению при администрации города Волгограда) осенью 2003 года. Кармана я знал давно, еще с института — он был заведующим кафедрой гинекологии, деканом, потом стал главврачом Центрального роддома, далее — занял должность начальника горздравотдела. Мы поддерживали деловые отношения — Совинком поставлял городским больницам оборудование и расходные материалы по конкурсам, которые устраивал Карман в своей епархии. В сентябре 2003-го он вызвал меня к себе и заявил, что «Мы переходим на новую форму работы. Новые времена, с рынка будут убирать часть фирм… Тебе нужно заручиться поддержкой одного серьезного человека». Моя фирма вышла на достаточный уровень, чтобы на неё обратили внимание «серьёзные люди», но всё же это предложение показалось мне странным.

Карман продиктовал мне телефонный номер Давиденко, с которым я в тот же день и встретился. С первого взгляда меня поразило наше внешнее сходство, только он немного выше ростом и старше лет на двадцать. Как будто совсем разные, но в чем-то совсем одинаковые. Он принял меня в своем офисе, находившемся в Центральном парке культуры и отдыха. На стене возле двери висела табличка: «Волга-Трансойл. Начальник юридической службы». До того, как перебраться на должность заместителя гендиректора крупной нефтяной компании, Давиденко возглавлял Управление ОБЭП Волгоградской области, и, конечно, обладал солидным административным ресурсом. Используя который, «прикрывал» целый ряд коммерческих структур. У него был толстый гроссбух, в котором велся учет всех организаций, для которых он решал вопросы в различных госструктурах (областная администрация, УВД, налоговая инспекция, и т. д).

Первый наш разговор мне не очень понравился. Я кратко рассказал о себе, о своём бизнесе и о взаимоотношениях с Карманом, и особист, или «старый седой полковник», как он сам себя назвал, обнимая одним взглядом мой трудовой путь, изъявил желание сопутствовать в моих исканиях, улавливать мой успех… Он сказал следующее:

— …фармацевтический рынок будут весь перетряхивать. Кого-то прижмут за несоответствие, неправильно оформленную лицензию. Был бы человек, а статья всегда найдётся… гм… Останутся только те, кто платит администрации. Для таких компаний будет зелёнка, остальные пойдут чеканным шагом нахуй. Мы с тобой заключаем договор, ты вносишь первый платёж, я, как исполнитель, отзваниваюсь контролирующим органам — ОБЭП, Госнаркоконтроль, налоговую полицию, горздравотдел, и пр; и эти организации исключают ООО «Совинком» из списка фирм, подлежащих уничтожению. Договор заключается чисто по-мужски — крепкое рукопожатие и работа закипела. От тебя требуются деньги, копии уставных документов и данные работающих сотрудников. Выслушав вводную часть, я впал в некоторое недоумение: что, вот и всё, несите ваши денежки, и мы будем за эти деньги защищать вас от нас, таких невьебенно страшных. Проговорив свою фабулу, Давиденко выжидающе умолк, но молчание затянулось, я не мог заставить себя сказать что-либо. Происходящее выглядело настолько нелепо, что было непонятно, как на это реагировать. Для завершающего аккорда Давиденко необходимо было узнать финансовые возможности клиента, чтобы назначить сумму ежемесячного платежа. Он спросил, какие обороты у фирмы Совинком. Но я, войдя в ступор, безмолвствовал. Разгадав моё настроение, Давиденко, будто спохватившись, привёл некоторые доводы. У него многочисленные связи во всех госструктурах, на самом высоком уровне, поэтому можно обращаться к нему по любым вопросам: госзакупки, тендеры, хлобукнуть конкурентов. Инициатива должна исходить от заказчика. Я — стратег, Иосиф Григорьевич — тактик. Правда, так получилось, что наше первое общее дело было известно тактику в большей степени, чем стратегу: горздравотдел проводил тендер на пятнадцать миллионов рублей, Карман председательствовал на тендере, и Давиденко разъяснил, как это всё будет проходить:

— …там на конкурсе будут чужие люди из городской администрации, которые могут привести чуждые нам фирмы. Мы их расстреляем из крупнокалиберного дихлофоса и возьмём тендер. Как?! А я скажу, как. Я вброшу в комиссию письмо за подписью замначальника УВД о том, что правоохранительные органы не могут гарантировать благонадёжность некоторых участников конкурса. В черный список войдут все фирмы, кроме Совинкома. И комиссии ничего не останется другого, кроме как объявить Совинком победителем.

До этого подобные вопросы мы решали лично с Карманом — он обсуждал это со мной или с моим доверенным человеком, Мариной Маликовой. Но теперь, по-видимому, условия изменились и появилась необходимость в силовом воздействии на членов тендерного комитета.

Когда бывший особист заговорил о конкретном деле, я избавился от внутреннего напряжения и подумал, что если он будет отрабатывать зарплату, приносить прибыль, то почему бы с ним не посотрудничать. Мы обсудили детали предстоящего тендера и мне стало ясно, что Давиденко хорошо владеет вопросом и может принести реальную пользу. В конце встречи он вернулся к денежному вопросу:

— Ну так что, какую ты мне назначаешь зарплату?

Мы договорились на 20,000 руб в месяц.

И работа закипела. Тендер в горздравотделе прошёл именно так, как сказал Иосиф Григорьевич (которого я прозвал «святым Иосифом» за его суховатый аскетичный вид). Городские и областные конкурсы были поставлены на поток. Я проживал в Петербурге, и для решения оперативных рутинных вопросов был необходим человек на месте, и эти полномочия были делегированы моему заместителю Ирине Кондуковой.

На первоначальном этапе старый седой полковник заставил меня понервничать: чтобы показать свои возможности, он немного поиграл мускулами — организовал два милицейских наезда и по звонку отозвал их. Ко мне на фирму приезжали сотрудники областного ОБЭП с каким-то дурацкими обвинениями, я соответственно звонил Иосифу Григорьевичу, он важно говорил: «Да, конечно, решу проблему», и действительно её решал — ОБЭПовцы извинялись и уходили. Всё это выглядело настолько прозрачно (к тому же через независимых людей я узнал, кто заказчик наезда), что мне было даже как-то неудобно за такого солидного человека. Он и сам это понял и прекратил заниматься глупостями. Пошла реальная работа.

Они очень быстро сработались — Ирина и Иосиф Григорьевич, у них даже завязался роман (она примерно моя ровесница — на два года моложе, получается у них 20 лет разница в возрасте; об этой связи мне стало известно уже после того, как у них всё закончилось), и она его стала пользовать чуть ли не как своего сотрудника, нагружая поручениями, с которыми могла бы справиться сама. Я неоднократно предупреждал её, чтобы давала старому седому полковнику задания лишь в пределах его компетенции силовика и строго дозировала информацию. Но куда там, она настолько увлеклась, что посвятила его во всю нашу внутреннюю кухню. Следствием этого стало то, что он потребовал прибавку жалованья, так как решение наших вопросов стало отнимать у него много времени, в ущерб другим делам. Весной 2004 года он поднял ставку до 150,000 рублей в месяц. Но он отрабатывал эти деньги. Его поддержка была необходима — учитывая острую конкуренцию и ужесточившиеся условия проведения госзакупок. Если раньше я решал вопросы поставок с одним человеком, то теперь наплодили столько всяких структур, что без таких специалистов, как святой Иосиф, уже не обойтись. В каждой тендерной комиссии обязательно был представитель МВД (как правило ОБЭП), на которого старый седой полковник мог надавить.

И кроме этого, он знакомил с руководителями лечебных учреждений, которые заключали с нами договора сотрудничества и становились клиентами Совинкома, т. е. фактически выполнял работу торгового представителя. (причем не только в Волгограде, но также в Ростове, Астрахани и Саратове).

Помимо обеспечения победы на городских и областных тендерах (механизм был такой: вброс на тендерный комитет писем от УВД о том, что участники конкурса находятся в разработке ОБЭП; и УВД не гарантирует безопасность сделок, если госконтракты подпишут с кем-то, кроме Совинкома), он пробил в областной администрации важное решение — отмену для Совинкома открытого конкурса при поставках в кардиоцентр целого ряда позиций, составлявших более 90 % всех поставок. На имя губернатора было написано хитрое письмо:

Главе администрации

Волгоградской области

Н. К. Максюте

№ 15 от 22.02.2004

Уважаемый Николай Кириллович,

ООО «Совинком» более шести лет является поставщиком изделий медицинского назначения для нужд Волгоградского кардиологического центра. Основными поставками нашей фирмы являются медицинские изделия компании «Джонсон и Джонсон», такие как расходный материал «Cordis» для эндоваскулярной хирургии, шовный материал «Этикон» для кардиохирургических операций (производство «Джонсон и Джонсон»), устройства Amplatzer производства Ega Med (США) для рентгеноэндоваскулярных операций, расходный материал для эндоваскулярных операций производства фирмы Guidant (США).

ООО «Совинком» является авторизованным дистрибьютором компании «Джонсон и Джонсон» и Ega Med (США) по Южному федеральному округу, имеет прямой контракт с производителем и растамаживает медтехнику на Волгоградской таможне, и поэтому отпускные цены, по которым мы отгружаем товар, самые низкие. По основным позициям закупки Волгоградского кардиологического центра (это «Кордис», «Этикон», «Амплатц», «Guidant») мы предоставляем отсрочку платежа сроком до шести месяцев. На складе нашей фирмы, расположенном на территории областного кардиологического центра, всегда имеется резервный запас (необходимые размеры) расходных материалов, необходимых для бесперебойной работы основных отделений центра.

Специалисты ООО «Совинком» прошли обучение в Москве и за рубежом по продукции вышеуказанных компаний. Они оказывают квалифицированную консультационную помощь сотрудникам кардиоцентра.

В связи с вышеизложенным просим Вас утвердить компанию «Совинком» как единственного поставщика по позициям «Cordis», «Amplatzer», «Guidant», «Ethicon» для Волгоградского кардиологического центра без проведения открытого конкурса на данные позиции.

Генеральный директор Разгон А. А.

И святой Иосиф добился удовлетворения означенной просьбы — губернатор подписал письмо. Совинком получил преимущественное право поставок кардиоцентру указанной продукции. Теперь на законном основании кардиоцентр, крупнейшее медицинское учреждение области, мог выбирать этот товар на складе Совинкома и не проводить даже конкурс котировочных заявок. Который, хоть и подстраивали, но эта практика была опасна и чревата скандалами.

При поддержке святого Иосифа городская администрация передала Совинкому муниципальную аптечную сеть — 15 торговых точек (правда, из них только треть имели выгодное расположение).

Еще одной стороной нашего взаимодействия стал рекрутинг. Весной 2004 года у меня обозначилась симптоматика «болезни роста»: на фирме было много хороших продавцов, «звёзд», включая меня, которые выигрывали тендеры, заключали крупные сделки, но не было нормального администратора, и порой возникали проблемы буквально на ровном месте. В начале года был нанят очередной исполнительный директор, который очень скоро обнаружил свою полную никчемность и возник вопрос: где взять хорошего администратора? Ирина привлекла к этому вопросу святого Иосифа (она тоже была «звездой» и всячески стремилась оградить себя от рутины, чтобы заняться творческой работой — переговоры, сделки, крупные проекты).

Итак, к середине 2004 года главные позиции на фирме заняли птенцы гнезда Давиденко, протеже старого седого полковника: исполнительный директор — Михаил Расторгуев, коммерческий директор — Павел Паперно, руководитель аптечного направления — Николай Бунеев, главный бухгалтер — Наталья Ермолина. Кроме них, было принято около 10 рядовых сотрудников — менеджеры отдела продаж, фармацевты, офис-менеджеры, и прочие.

Новые светлые люди быстро нормализовали учет и наладили работу вспомогательных подразделений.

На этот год наши планы были грандиозны. В августе-сентябре должны были состояться тендеры на общую сумму порядка $3 млн, которые, по заверениям Давиденко и Кармана, Совинком гарантированно выиграет. Это что касается корпоративных сделок. Отдел продаж тоже не дремал и менеджеры разрабатывали клиентскую базу и привлекали новых потребителей.

Глава 20,

Подтверждающая закон о том, что на всяком производстве есть издержки, равно как и вредный побочный продукт

Поскольку я жил в Петербурге, а в Волгограде нужен был человек, который бы контактировал с Иосифом Давиденко для оперативного решения рутинных вопросов, то я сориентировал на него Ирину Кондукову, своего заместителя, исполнительного директора Совинкома. Они очень быстро поладили и она стала нагружать его различными поручениями. Большинство которых было вполне разумными и были обусловлены нашими насущными потребностями, как, например, отсев конкурентов на открытых конкурсах; но бывали случаи, когда Ирина вхолостую использовала мощный административный ресурс старого седого полковника. Так, например, она вдруг чисто эмпирически решила, что на базе нашей фирмы можно создать городской склад дезинфектантов, и заставила святого Иосифа подписать у мэра следующее письмо:

«Главе администрации

г. Волгограда

Ищенко Е. П.

№ 142 от 03 марта 2004 г.

Уважаемый Евгений Петрович,

ООО „Совинком“ более 5 лет занимается поставками медицинского оборудования, расходных материалов и дезинфектантов в клиники г. Волгограда и области. Наше предприятие является дистрибьютором таких компаний, как „Сименс“ и „Джонсон и Джонсон“ по Южному федеральному округу.

В настоящее время нами ведется работа по организации сервисного центра на базе Волгоградского областного кардиологического центра по обслуживанию оборудования фирмы „Сименс“.

Мы являемся участниками тендеров по Михайловскому диагностическому центру, областной больницы № 1, а также тендера по выбору лизинговой компании для поставки медицинского оборудования в лечебно-профилактические учреждения г. Волжского.

В связи с изложенным просим Вас рассмотреть вопрос о создании на нашей базе городского склада расходных материалов для поставки в клиники города, а также склад дезинфектантов для медицинских учреждений, школ, бассейнов и т. д.

Также просим рассмотреть ООО „Совинком“ как одного из наиболее стабильных и опытных поставщиков медицинского оборудования. Мы готовы предоставлять медицинское оборудование на условиях лизинга.

Генеральный директор

Разгон А. А.»

Святой Иосиф выполнил поручение, подписал у мэра данное письмо, за что взял с меня около 200 тысяч рублей. Нужно было приделать письму ноги — то есть воплотить в жизнь то, что в нём написано. Чтобы нашей фирме позволили без конкурса осваивать все бюджетные деньги, направляемые на закупку дезинфектантов, необходимо было добиться от городской администрации принятия целого ряда решений. И тут Ирина зубуксовала — она не знала, что делать дальше. Она приходила к святому Иосифу и говорила: «Давайте сделаем так, чтобы все больницы города централизованно закупали дезинфектанты на Совинкоме!» Он отвечал: «Неси бумаги, и говори, у кого я их должен подписать». То есть он дал понять ей, что является тактиком, а стратегом должна быть она. Но у Ирины не было четкого видения ситуации, и затея с дезинфектантами не была продумана ею до конца.

Эта неудача ничему её не научила, и она затеяла еще один, более масштабный проект (который также мне влетел в копеечку).

Какое-то время в Волгограде существовала компания «Городской аптечный склад», учредителями которой являлись шишки из городской администрации (в том числе мэр) и некоторые частные лица (в том числе мой друг Вадим Второв — от которого я и узнал все подробности). Они так хитро всё устроили, что деньги, выделяемые больницам на закупку медикаментов, расходных материалов и оборудования, минуя бюджетополучателей (т. е. больниц), попадали на расчетный счет «Городского аптечного склада», и главврачи больниц были вынуждены направлять туда свои заявки. Кому сколько чего полагалось — эту квоту в начале года утверждал горздравотдел (= Департамент здравоохранения при городской администрации). Главврачи бесились из-за того, что не могут распоряжаться своими деньгами и брать комиссионные от своих поставщиков и всячески противодействовали карманной структуре мэра. К тому же, наценки «Городского аптечного склада» были весьма высокими и отличались от среднерыночных на 50-100 %, что было дополнительной причиной недовольства главврачей — если бы они работали напрямую с поставщиками, то могли бы не только получать комиссионные, но ещё и выбрать больше необходимой им продукции.

Кстати, одной из первых крупных сделок Совинкома (это было в 1998 году) была продажа «Городскому аптечному складу» шовного материала производства Джонсон и Джонсон на сумму около $30,000. Эту сделку организовал мне Вадим Второв. Далее, познакомившись с исполнительным директором «Городского аптечного склада», я стал отгружать туда и другую продукцию — рентгенпленку, инструменты, и так далее. Сам Второв вышел из состава учредителей этой компании и забрал свои деньги из уставного фонда. Это произошло задолго до того, как «Городской аптечный склад» захирел, сдал позиции и у него отняли право распоряжаться бюджетными деньгами. Второв так объяснил мне своё решение покинуть компанию, которая на тот момент была неплохой кормушкой: деньгами распоряжались мэр и вице-мэр (заместитель по социальной политике), и, сколько бы ни пытался Второв выяснить механизм финансирования, его мягко отфутболивали. Его такая непрозрачность не устраивала, он хотел играть первую скрипку. Тупо дербанить бабки — это не его стиль.

Этот шаг свидетельствовал о феноменальном деловом чутье моего товарища. Он почувствовал, что дело мутное, и вышел из игры.

Помимо оптовой продажи, «Городской аптечный склад» заграбастал сеть муниципальных аптек.

И вот, в первой половине 2004 года, Ирина Кондукова решила сделать из Совинкома что-то наподобие «Городского аптечного склада» — структуру, на которую бы городская администрация скидывала бы бюджетные деньги, предназначенные для нужд здравоохранения, а мы бы ими распоряжались и отгружали бы больницам необходимые им материалы (сам «Городской аптечный склад» на тот момент находился в глубокой заднице). Ирине было невдомёк, что сейчас другие времена и эта схема уже никогда не заработает. И что раньше схема работала только потому, что была организована лично мэром и его ближайшими помощниками. Посторонних туда не пустят. Тем более, что сейчас все госзакупки проводятся через открытый конкурс, правила игры изменились.

Но Ирина упорно разрабатывала эту тему — ходила по инстанциям, консультировалась, заинтересовывала людей. Которые охотно разговаривали с ней, что-то обещали, а на деле просто доили. И пока ей окончательно стала ясна бесперспективность проекта, она успела вытрясти с меня неплохие деньги на это безумие. Мне тоже урок: я был должен растолковать ей, что к чему, и запретить инвестировать деньги на ветер. (С другой стороны, она была настолько энергична и убедительна, кроме того, эффективна в продажах, что я верил в успех её прожектов).

Всё, что удалось сделать в рамках данного проекта с горздравотделом — это вымутить полтора десятка муниципальных аптек, принадлежавших «Городскому аптечному складу», и находившимся в такой же заднице, так что нужно было вбить в них хуеву тучу денег, чтобы они нормально заработали.

Глава 21,

В которой продолжается рассказ о моих взаимоотношений со старым седым полковником — описание этапа, на котором над нами стало хмуриться небо

Где-то с середины лета 2004 года Иосиф Григорьевич стал приглашать на наши встречи Расторгуева и Паперно (соответственно исполнительный директор Совинкома и коммерческий), хотя никакой необходимости в этом не было. И на этих совещаниях старался принизить мою роль, показать, что я тут вообще лишний. Его протеже держались весьма деликатно, но меня насторожило то, какое огромное влияние он на них имеет. Доходило до того, что в ответ на мои четкие недвусмысленные приказы они говорили: «Хорошо, но надо проконсультироваться с Иосифом Григорьевичем, что он скажет…» Опять же, они действовали четко, и никакого негатива с их стороны не было, но эти оглядки на босса наводили на размышления (Паперно долгое время проработал под руководством Давиденко в ОБЭП; Расторгуев, бывший глава Тракторозаводского района и начальник дорожно-строительного треста, также был чем-то обязан старому седому полковнику). Я пробовал гнать от себя подозрительные мысли, но они, как черная тень, неотступно следовали за мной.

Начиная с июля 2004 года у святого Иосифа, который всегда вёл себя как нормальный деловой партнер, вдруг появились замашки низкопробного рэкетира: он стал требовать крупные денежные суммы, придумывая совершенно невообразимые предлоги, как например: «Одна важная шишка из УВД едет на море, давай-ка мне 150 тысяч», или: «Двигаю нужного нам человека в Госдуму, надо 200 тысяч», и так далее. Это было чистой воды разводилово, он совершенно не стеснялся и даже не пытался облечь в приличные одежды этот неприкрытый грабёж.

В начале августа сорвалась гарантированная им сделка — тендер в Волжском на сумму $2 млн. Там было 18 лотов, но 90 % суммы приходилось на продукцию Сименса (компьютерный томограф). Совинком являлся официальным дилером этой немецкой компании, мы давно сотрудничали, у нас были отличные отношения. Мы предложили условия намного лучше, чем наш основной конкурент, «Московская лизинговая компания» (МЛК) — у нас была ниже цена, мы давали большую отсрочку платежа и больший гарантийный срок (мы три года, они — год). Но самое главное — мы предлагали качественный Сименс, а наши конкуренты — продукцию сомнительного азиатского происхождения. И всё-таки мы проиграли — как выяснилось, мэр Волжского стакнулся с МЛК и заранее получил от них комиссионные.

Старый седой полковник не на шутку встревожился — была задета его репутация. И он бросился в бой. Эта неприятность сплотила нас, я стал узнавать прежнего святого Иосифа. Довольно оперативно он раздобыл компромат на МЛК, оказывается, они торгуют подержанной (и списанной) медицинской техникой, никакого гарантированного сервиса не предоставляют (хотя раздают удивительно щедрые обещания, которые никогда не выполняются), их поставщиком является зарегистрированный в Лихтенштейне офшор, и за всей этой группой тянется длинная цепочка уголовных дел и скандалов.

Я стал бомбить инстанции письмами, которые стараниями святого Иосифа не остались без внимания. Вот некоторые из этих документов.

«ООО Совинком, 06 августа 2004 года № 785\04;

Прокурору г. Волжского Волгоградской области Полякову А. И.

ООО Совинком получило информацию от ОАО СОГАЗ о проведении тендера в г. Волжском. Связавшись с отделом муниципального заказа, мы 4-го июля получили техническое задание на поставку медицинского оборудования среди лизинговых компаний. При этом мы сообщили в отдел муниципального заказа о том, что к 8-му июля не успеем подготовить технические характеристики по всем 18-ти позициям, на что нам сообщили: „представьте столько, сколько сможете“. Поэтому мы подготовили 6 позиций из 18-ти. С нашей стороны было представлено высококлассное оборудование фирмы Сименс, имеющее трехлетнюю гарантию на обслуживание и хорошо зарекомендовавшее себя как в клиниках нашей области, так и в других регионах.

На тендере по вскрытию второго пакета 22 июля были оглашены цены, условия поставки и форма оплаты претендентов. Нами были предложены следующие условия:

1. Предоплата 20 % от стоимости оборудования;

2. Поставка оборудования в течение 60-ти дней после 20 % предоплаты;

3. Удорожание по условиям договора 4,6 %;

4. 3-хлетняя гарантия на всё оборудование.

Ближайший конкурент ОАО „Московская медицинская лизинговая компания“ представила следующие условия:

1. Предоплата 25 % от стоимости оборудования;

2. Поставка оборудования в течение 90 дней с момента предоплаты;

3. Удорожание по условиям договора 5,4 %;

4. Гарантия на всё оборудование один год.

Что касается остальных 12 позиций, то по стоимости они занимают достаточно малый процент по отношению к основным шести лотам.

28-го июля нас пригласили на оглашение результатов тендера. Мы привезли документы по всем 18-ти позициям. Когда огласили результат, то нам сказали, что „вы не предоставили все 18 лотов, поэтому победителем признана ОАО Московская медицинская лизинговая компания“. На наше предложение внести недостающее оборудование или рассмотреть шесть представленных нами лотов нам было отказано.

В связи с этим по данному вопросу мы обращались с письмами к Главе Администрации г. Волжского, заместителю Главы Администрации и в комитет экономики, однако, по нашему мнению, нас умышленно не допустили к участию в тендере, потому что наши условия поставки, цены и качество были лучше, чем аналогичные у ОАО „Московская медицинская лизинговая компания“.

В связи с изложенным ООО „Совинком“ просит произвести проверку законности и обоснованности проведения конкурса на поставку медицинского оборудования среди лизинговых компаний, проводившегося 8-го июля 2004 года Администрацией г. Волжского и при наличии достаточных оснований отменить итоги указанного тендера и обязать Администрацию г. Волжского назначить его снова.

Приложение письма в Администрацию г. Волжского в 3-х экз.

Генеральный директор ООО Совинком Разгон А. А.»

Письма не отражают той борьбы, что велась в кабинетах, и сам святой Иосиф довольно скупо комментировал подробности, предпочитая докладывать только готовый результат. От меня он требовал лишь письма на бланке моей фирмы, чтобы обосновать свою активность — он защищает интересы клиента. В очередном письме (под его диктовку) я написал:

«ООО Совинком, № 209\04 от 25 августа 2004 г.

Прокурору города Волжского Волгоградской области Старшему советнику юстиции Полякову А. И.

Заявление.

ООО Совинком обратилось в Прокуратуру города Волжского Волгоградской области с письмом о проверке законности и обоснованности проведения конкурса на поставку медицинского оборудования среди лизинговых компаний, проводившегося 08.07.2004 года и получило ответ, с которым не согласно по следующим причинам.

Во-первых, в своем ответе Прокуратура говорит о том, что объявление о проведении конкурса размещено в соответствии с требованиям законодательства — п.32,33 „Положения об организации закупки товаров, работ и услуг для государственных нужд“, утвержденного Указом Президента РФ „О первоочередных мерах по предотвращению коррупции и сокращению бюджетных расходов при организации закупки продукции для государственных нужд“, далее „Положения“ от 08.04.1997 № 305 в печатных средствах массовой информации („Волжская правда“ от 22.06.2004 года) и все желающие принять участие в конкурсе имели равную возможность получить информацию о его условиях. Ссылки Прокуратуры на вышеуказанные пункты „Положения“ не правомерны, так как данные „Положения“ на сегодняшний момент согласно ст.28 ФЗ „О конкурсах на размещение заказов на поставку товаров, выполнение работ, оказание услуг для государственных нужд“ от 06 мая 1999 года (далее по тексту ФЗ№ 97), действуют в части, не урегулированной Федеральным законом. Статья 12 ФЗ№ 97 регулирует данные отношения и говорит о том, что извещение о проведении торгов открытого конкурса организатор публикует в средствах массовой информации. Статья 16 ФЗ№ 97 говорит о том, что срок подачи заявок на участие в открытом конкурсе не может быть меньше 45 дней со дня опубликования извещения о проведении открытого конкурса в официальном издании. Как видно из приведенных доводов, в данном случае необходимо руководствоваться статьями ФЗ№ 97, а не статьями „Положения“. На лицо нарушение сроков проведения конкурса, так как объявление о проведении конкурса было опубликовано 22.06.04 года, а конкурс был проведен 08.07.04 года, то есть через 15 дней.

Во-вторых: ООО Совинком получило техническое задание на поставку медицинского оборудования среди лизинговых компаний только 04.07.04 года и с учетом нарушения сроков проведения конкурса не имело возможности подготовить техническое задание по всем выставленным 18 позициям, поэтому вынуждено было обратиться к организатору с просьбой о переносе сроков сдачи технической документации, но получило отказ. В своем ответе Прокуратура сообщает со ссылкой на п.38 и п.43 „Положения“ о том, что данный отказ правомерен ввиду того, что такое изменение может повлечь за собой отказ других участников и создание привилегированных условий для одного из участников. Ссылки на статьи „Положения“ опять не правомерны и не законны, так как ФЗ № 97 регулирует данные отношения. Пункт 2 статьи 16 ФЗ № 97 гласит о том, что в случае, если организатор открытого конкурса доводит до сведения поставщиков (исполнителей) разъяснения положений конкурсной документации или проводит с ним обсуждение, он в случае необходимости может продлить срок подачи заявок, а именно об этом просило ООО Совинком, но организатор отказался в продлении срока подачи заявок, тем самым поставив ООО Совинком в неравные условия с другими претендентами и в заблаговременно проигрышную позицию, хотя Закон говорит о равенстве всех претендентов.

В-третьих: ООО Совинком, подавая документы в отдел муниципального заказа, предупредил сотрудника отдела в том, что сдаёт документы не по всем 18 позициям, а только по пяти. Соответственно организатор торгов был извещен о том, что ООО Совинком сдал не полный пакет документов, а соответственно находится не в равной позиции с другим претендентом ООО „Московская медицинская лизинговая компания“. В данной ситуации организатор конкурса обязан был либо поставить стороны в равные условия (продлить сроки подачи заявок для того, чтобы ООО Совинком могло предоставить техническое задание и свои предложения по всем 18 позициям), либо не рассматривать заявку ООО Совинком, а соответственно на основании п.5 ст. 447ГК РФ признать несостоявшимся конкурс, в котором участвовал только один участник.

В соответствии с вышеуказанным конкурс на поставку медицинского оборудования среди лизинговых компаний, состоявшийся 08.07.2004 года, был проведен организатором — Администрацией города Волжского с нарушениями правил, установленных законом и должен быть признан недействительным.

ПРОШУ ПРОКУРОРА ГОРОДА ВОЛЖСКОГО:

1. Выступить в защиту интересов ООО Совинком.

2. Признать проведенный конкурс несостоявшимся.

3. Обязать Администрацию г. Волжского провести повторный конкурс без нарушения законодательства с участием ООО Совинком.

Генеральный директор ООО Совинком — Разгон А. А.»

Кроме этой битвы за отмену тендера на $2 млн в Волжском, святой Иосиф воевал за отмену результатов двух конкурсов в Волгограде, которые мы по какому-то недоразумению проиграли — правда на меньшую сумму — и тоже через прокуратуру. Он добился своего, и доложил мне результат следующим образом: во время очередной встречи молча положил передо мной адресованное мне официальное письмо из прокуратуры:

«Прокуратура г. Волжского Волгоградской области; исх. 17-1750-04

Директору ООО Совинком Разгону А. А.

Ваше обращение о законности и обоснованности проведения конкурса на поставку медицинского оборудования среди лизинговых компаний, проводившегося 08.07.2004 г администрацией г. Волжского прокуратурой города, рассмотрено.

В ходе проверки выявлены нарушения порядка проведения конкурса, установленного Федеральным законом „О конкурсах на размещение заказов на поставки товаров, выполнения работ, оказание услуг для государственных нужд“ от 6.05.1999 г № 97-ФЗ и Законом Волгоградской области „О поставках продукции для государственных нужд Волгоградской области“ от 28.01.2003 г № 784-ОД (ред. от 22.06.2004 г). С целью их устранения прокуратурой города в адрес главы администрации внесено представление, с предложением признать несостоявшимся конкурс, проводившийся 8.07.2004 г.

Прокурор города Волжского Старший советник юстиции — Поляков А. И.»

Позже мне пришло письмо из Управления экономики города Волжского, проводившего этот тендер, в котором меня уведомили, что,

«…тендер от 08.07.2004 признан несостоявшимся, вопрос о проведении повторного конкурса по выбору лизинговой компании для поставки медицинского оборудования в лечебно-профилактические учреждения управления здравоохранения администрации г. Волжского с переходом права собственности после выполнения условий договора рассматривается. Точная дата проведения конкурса будет сообщена дополнительно».

Эта победа обошлась мне в 200,000 рублей — столько взял святой Иосиф на расходы, а сколько и кому он дал — это меня как заказчика не интересовало. В случае победы на повторном конкурсе я бы заработал минимум в 10 раз больше, но до этого предстояло дожить.

Волгоградские же тендеры переиграли в этом же году, осенью 2004 года, но их общая сумма была небольшой, около 10 млн рублей, чистая прибыль составила порядка 1,000,000 рублей.

После победы в этой славной боевой кампании святой Иосиф вернулся к своим рэкетирским штучкам. Пошли новые разводы, в том числе спекуляции по поводу Волжского тендера. Так, например, старый седой полковник зарядил, будто провёл переговоры с мэром Волжского, и тот поведал ему, что готов отказаться от услуг МЛК и начать работу с Совинкомом — то есть сыграть новый тендер в нашу пользу, и не только этот тендер на $2 млн, но и ряд других — и цена вопроса составляет $20,000. Якобы мэр уже получил эти деньги авансом от МЛК, и если он не выполнил обязательства, не выиграл им тендер и отказывается от дальнейшего сотрудничества с ними, то должен вернуть им эти деньги. А поскольку он уже их подержал в руках, то возвращать их как-то не с руки, и пускай новый поставщик покажет свою состоятельность и окажет уважение — позолотит ручку в знак дальнейшего взаимовыгодного сотрудничества.

Всё это походило на правду, но я уже достаточно знал святого Иосифа, чтобы распознать, где он говорит правду, а где лукавит. Эта история показалась мне разводом, и я витиевато довёл до его сведения, что смогу принять решение только при личной беседе с мэром Волжского. Больше святой Иосиф эту тему не поднимал.

В середине сентября мы выиграли практически на автомате очередной тендер в горздравотделе на поставку медоборудования в городские больницы на сумму около тринадцати миллионов рублей — гематологические анализаторы, аппараты ИВЛ, приборы внутрижелудочной РН-метрии, цифровые ультразвуковые диагностические системы (Карман уже не сам играл тендеры в своей епархии — горздравотделе, официально закупками занимался комитет муниципального заказа, на который он и святой Иосиф имели влияние); и после этого наше общение со старым седым полковником временно прекратилось: мы перестали встречаться, редко созванивались, все вопросы решались через исполнителей, а деньги ему (ежемесячные платежи) носил мой родной брат Максим, студент мединститута.

Итак, капризный демиург Иосиф прекратил свои нападки, очевидно, у него обнаружились более серьезные дела — и об этих делах, а также об истинных причинах его неприязни, немного позже. А поведение его протеже было ещё только первым накопившимся облачком, первым звонком издали.

Глава 22,

Где раскрываются причины, толкающие предпринимателя брать кредиты подчас под неразумный процент, и где мудрый читатель призадумается над метким изречением: «Кредит — это афера»

Самым спокойным и безопасным периодом моей деятельности было то время, когда я работал на своих деньгах и не был никому должен. Осознание этого факта явилось мне в полной мере в начале 2004 года, на седьмом году моей предпринимательской активности. Мне как владельцу частного бизнеса всегда приходилось в той или иной форме кредитоваться (до этого, работая с Гордеевым, я рисковал только своими деньгами). Поначалу то было взятие товара у поставщиков без предоплаты, на условиях отсрочки платежа. Такой вариант кредитования можно считать вполне безопасным: в случае форс-мажора кредитора можно кинуть (если у него нет возможности взыскать долг силой), либо вести бесконечные переговоры, договариваться и растягивать выплату на долгий срок — если это серьезная структура с собственной службой безопасности. Мне довелось иметь дело с самыми различными структурами и могу сказать, что вести диалог можно абсолютно со всеми компаниями. Другое дело банки: при первой же задержке выплаты процентов они автоматически включают свой карательный механизм, кроме того, заносят твои данные во всевозможные стоп-листы и всячески вредят тебе и твоей репутации даже в ущерб своим собственным интересам, ведь у тебя остается мало шансов вернуть им долг, если твоим партнерам станет известно, что у тебя проблемы. Если у тебя хорошие отношения с банкирами, то на какой-то незначительный период удастся сдержать службу безопасности и отсрочить санкции. На какой-то незначительный срок. Но всё равно ты будешь у них под колпаком и они постоянно будут тебя третировать и не успокоятся до тех пор, пока не опечатают твоё имущество и не пустят тебя по миру.

Первый банковский кредит я получил в Кировском отделении Волгопромбанка (г. Волгоград) осенью 2001 года. Сумма была незначительная — 400,000 рублей. Залогом по кредиту был товар в обороте — то есть находившаяся на складе продукция. Сотрудники кредитного отдела пришли на склад, осмотрели то, что там находится, и подписали бумаги. Они не могли проверить, насколько реальные цены указаны в документах, на самом деле стоимость была завышена в несколько раз, чтобы сумма товара превышала сумму кредита в три раза. Бухгалтерская отчетность была соответствующим образом исправлена — необходимо было показать высокую прибыльность и достаточно высокие налоговые платежи. Управляющий филиалом получил 10 % от суммы кредита.

Далее, с расширением бизнеса, мне снова пришлось кредитоваться в Волгопромбанке. После смены того первого управляющего, который получал комиссионные и принимал все документы, что мои сотрудники предоставляли на кредитный комитет, возникли поползновения к тому, чтобы в обеспечение кредита была заложена недвижимость либо другое реальное имущество, а не «товар в обороте», который сегодня на складе, а завтра продан. Однако мне удалось пресечь эту нездоровую тенденцию. В середине 2004 года задолженность перед Волгопромбанком достигла 2,5 млн рублей. Обеспечением кредита был всё тот же товар в обороте. Его уже даже не проверяли. Обороты по расчетому счету искусственно завышали, то есть несколько раз прогоняли одни и те же суммы, чтобы активность компании казалась выше, чем она есть на самом деле. Кроме того, я перечислял на Совинком деньги других своих фирм, в том числе Экссона, и платил за них с Совинкома в счет взаиморасчетов. Это создавало проблемы бухгалтеру, которому приходилось закрывать документами эти денежные трансакции, но мне нужно было поддерживать репутацию очень успешного человека, так как я рассчитывал кредитоваться более крупными суммами.

Мне приходилось перехватываться и в других местах — у друзей и знакомых, под более высокий процент, чем в банке (если банк брал 24 % в год, то друзьям приходилось платить до 10 % в месяц). Это были грабительские проценты, но в связи с расширением бизнеса возникали авральные ситуации, когда срочно нужны деньги, а взять их негде — например, клиенты задерживают платеж, а мне надо заплатить стратегическим поставщикам, которые в случае долгой задержки могут пересмотреть условия работы, аннулировать дилерские скидки, и так далее.

Соучредительство в Экссоне, открытие аптек, увеличение продаж и как следствие необходимость держать большой склад — всё это требовало бесперебойных денежных вливаний.

В начале сентября 2004 года я обнаружил, что издержки превышают доходы (помимо расходов по обслуживанию займов были еще офисные расходы, аренда, и так далее). Мои компаньоны инвестировали в мой медицинский бизнес 10 миллионов рублей. Изначально речь шла о солидарной ответственности: доходы и расходы одинаково распределяются между участниками (и это меня устраивало), но через некоторое время после того, как я взял у них деньги, мои компаньоны так разыграли карту, что я был вынужден взять на себя обязательство выплачивать им фиксированные 10 % в месяц. Они мотивировали изменение своего решения тем, что в отличие от Экссона, где участники получали одинаково 1\5 чистой прибыли, на Совинкоме они не имели возможности лично контролировать ситуацию, поэтому потребовали выплаты фиксированного процента. А ситуация на Совинкоме сложилась таким образом, что я не мог допустить их ко всем делам и заволокитил вопрос с трудоустройством их представителя (родственника Ансимовых) — если бы они узнали реальное состояние дел, то срочно потребовали бы возврата своих денег. И не только — мои компаньоны поставили бы под сомнение мои деловые способности и, возможно, перестали бы доверять на Экссоне. Новые условия меня не устраивали — аптеки не вышли на проектную мощность, не начали приносить доход, который бы покрывал все издержки. А вернуть деньги компаньонам я тоже не мог, средства были израсходованы — вложены в аптечный бизнес, частично пущены на текущие нужды.

Помимо десятимиллионного долга перед компаньонами, я был должен один миллион рублей своему старинному другу, однокласснику и однокурснику, Вадиму Второву. Деньги были взяты также под 10 %. Разумеется, я сказал ему, что деньги берутся под высокодоходные операции, если бы я сказал правду, что этими деньгами планируется латать дыры, никто бы мне и копейки не дал.

Таковы были приблизительные расклады по долгам по состоянию на начало осени 2004 года. «Приблизительные» потому, что мне приходилось еще перехватываться в других местах — у Винцаса Блайваса, например. Я брал по два-три миллиона сроком на месяц-полтора, и проценты по займам опустошали мой скудеющий карман.

Итак, сложилась такая ситуация, единственным выходом из которой был следующий: срочно раздобыть крупную сумму денег и вернуть деньги компаньонам, чтобы не платить им грабительские проценты, и реструктурировать ставший проблемным медицинский бизнес. Быстро взять деньги можно было лишь одним способом: получить кредит в банке или товар на отсрочку платежа у поставщиков. К сожалению, никто не предлагал таких интересных схем, как в 2003 году с необеспеченными векселями. Крупные тендеры на поставку медоборудования всё ещё были в проекте. Ожидалось, что деньги под них федеральный бюджет выделит в середние года, но реально эти средства должны были поступить не ранее середины следующего.

Моим сотрудникам были даны соответствующие поручения. Действовали во всех направлениях. Ренат сделал документы на целый автопарк дорогих автомобилей, чтобы предоставить их банку в обеспечение кредита, Винцас Блайвас договаривался с разными банками, сотрудники отдела поставок разрабатывали новых поставщиков (долг перед поставщиками составлял на тот момент около 12 миллионов рублей; это была плавающая цифра: Совинком брал товар на отсрочку платежа, сроками от одного месяца до полугода, со всеми были разные договоренности, и по мере поступления средств от покупателей мы расплачивались с поставщиками, такая получалась карусель).

Никто не сидел сложа руки. Однако, единственным вариантом, который выстрелил, оказался всё тот же Кировский филиал Волгопромбанка. Максимум, что я смог с них стрясти — это 10 миллионов рублей. Филиал не мог самостоятельно принять решение о более крупной сумме, это необходимо было согласовывать с головным офисом. А если бы правление банка принялось придирчиво проверять всю документацию и залоговое имущество, то не только бы не выдало новый кредит, но и отозвало бы существующий 2,5-миллионный.

Залогом по новому кредиту выступило медицинское оборудование — два ультразвуковых сканера Acuson 128XP производства Сименс. Аппараты принадлежали волгоградскому кардиоцентру, в котором находился мой офис, склад и аптека. Момент для переговоров с главврачом, Станиславом Халанским, был выбран удачно: кардиоцентр задолжал Совинкому более четырёх миллионов рублей, и я мотивировал необходимость кредитования тем, что должен расплатиться со своими поставщиками. Халанский дал согласие на то, чтобы переместить аппараты в мой офис на то время, когда туда придут представители банка для осмотра залога. (сделать документы и поставить на баланс фирмы оборудование было самым простым делом во всём проекте, хотя и дорогостоящим — поскольку это имущество было официально оформлено как мой взнос в уставный фонд, то пришлось платить соответствующие налоги). Но когда главврач кардиоцентра вник во все детали, то начал сомневаться, он обеспокоился, а не арестуют ли банкиры оборудование, если я не верну кредит. Мне пришлось долго уговаривать его, заверять, что всё будет в порядке. А в случае форс-мажора они придут за оборудованием не в кардиоцентр, а на Совинком. И за подделку документов пострадает фирма, а не госучреждение. На всякий случай Халанский попросил, чтобы я временно навесил на аппараты шильдики с другими серийными номерами. Что и было сделано.

В кардиоцентр это оборудование было поставлено Сименсом примерно в 1996 году, оно давно устарело, было снято с производства и его стоимость на вторичном рынке составляла около $15,000 за единицу. Знакомые оценщики из фирмы Юнитекс составили акт, в котором указали стоимость оборудования $350,000 (за один аппарат). Система была «доукомплектована» большим набором датчиков (реально, стоимость одного современного ультразвукового датчика составляла около $50,000).

На фирме был цейтнот: помимо основной работы, шло лицензирование аптек и ремонт новых помещений; в связи с задержками платежей поставщикам возникла нервозная обстановка и в лихорадочном темпе шли поиски альтернативных поставщиков; вдруг посыпались тендеры, для участия в которых изготавливались тонны документов, и так далее. Положение осложнял наметившийся конфликт внутри фирмы и раскол коллектива. Немудрено, что в такой ситуации документы на кредит готовились из рук вон небрежно. Ошибка была на ошибке, и сотрудники банка были в шоке оттого, что на одних и тех же документах на бланках Сименса, налоговой инспекции и других серьезных организаций (с соответствующими печатями) каждый день меняются сведения. По легенде, Совинком открывает частный медицинский центр, для которого и приобретены ультразвуковые сканеры (на самом деле, мы действительно планировали открыть частный медицинский центр на территории кардиоцентра — Халанский выделил нам здание площадью более 500 квадратных метров, но проект застопорился из-за недостатка финансов). С обоснованием кредита вышел полный караул. Нужно было нарядно расписать этот виртуальный медицинский центр с указанием тарифов на обслуживание и графиками получения прибыли, а на фирме решительно некому было заниматься этой творческой работой, соответственно слабали какую-то маловразумительную отписку — так что каждый владеющий компьютером мог бы разоблачить, что текст взят из интернета в неизменном виде.

Но это было полбеды. В день, когда представители банка должны были прийти осмотреть предмет залога, возникла нестыковка между исполнительным директором Михаилом Расторгуевым и врачом диагностического отделения, в чьем ведении находилось оборудование и которая по приказу главврача должна была переместить аппараты в наш офис (аппараты были на колесиках и легко перемещались). Когда банкиры явились, оборудование находилось в отделении и было в работе. Нимало не смущаясь, Расторгуев повёл их в стационар, и, открыв без стука дверь кабинета, сказал: «Ну давайте осматривайте, да побыстрее, а то мне некогда!» Врач в этот момент проводила манипуляцию с пациентом, в коридоре была очередь… Всё прошло довольно скомкано, сотрудники банка доложили управляющей, что, судя по всему, залоговое имущество принадлежит кардиоцентру, и в общем-то всё дело пахнет грандиозной аферой.

Между тем Расторгуев, которого я постоянно дергал по телефону с вопросом: «Когда наконец мы получим кредит?», позвонил управляющей и эмоционально переадресовал ей это вопрос, мол, хватит валять дурака, перечисляйте нам наши деньги. Пошло разбирательство, в итоге добрались до главного врача, который, естественно, заявил, что вообще не понимает, о чём идёт речь, оборудование принадлежит кардиоцентру и ни о каком залоге для сторонних фирм и речи быть не может.

Управляющая позвонила мне в Петербург и потребовала объяснений. Мне пришлось срочно вылететь в Волгоград. Объяснение я дал такое: мол, кардиоцентр задолжал Совинкому крупную сумму. В счет погашения долга я попросил главврача уступить мне оборудование для частного медицинского центра (на самом деле на тот момент было ужасно сложно снять с учета госимущество и переоформить на частную структуру). Пока идет оформление документов, Акусоны временно находятся в стационаре и на них выполняются процедуры. Чтобы моё объяснение выглядело убедительнее, я намекнул, что моя фирма не просто так находится в самом крупном медучреждении города и осваивает весь его бюджет… что главврач в доле и негласно является соучредителем частного медцентра, на который потихоньку перетаскивает активы в виде медоборудования (реально, этому оборудованию давно было пора на свалку, а не в частный медцентр).

— Но почему главврач сказал нам, что оборудование принадлежит кардиоцентру и не может быть предоставлено в залог? — спросила управляющая.

Я многозначительно парировал:

— А как, по-вашему, должен был отвечать крупный областной чиновник на вопросы посторонних лиц!?

— А-а-а…

Начальница кредитного отдела, которая присутствовала при этом, мягко попросила, чтобы в следующий визит представителей банка оборудование находилось бы в офисе Совинкома и на нём бы работали мои сотрудники. Я облегченно вздохнул: если следующий визит состоится, значит, не всё потеряно и шансы взять кредит остаются. И осторожно спросил: «А когда точно вы придете осматривать залоговое имущество?»..

Я не стал беспокоить Халанского, и, как ни в чем ни бывало, обратился к врачу диагностического отделения, в чьем ведении находилось оборудование. В назначенное время она прикатила оборудование в наш офис, банкиры его благополучно осмотрели и подписали акт осмотра. Я был уже на взводе: эти деньги, что называется, были нужны еще вчера, и конечно же, все до копейки были расписаны.

Но в тот момент, когда ожидалась выдача кредита и я ждал из банка приглашения приехать и подписать новый кредитный договор, разразился новый скандал. Та самая начальница кредитного отдела, которая во время моего объяснения усердно кивала, будто всё понимает и входит в ситуацию, она вдруг затеяла разбирательство, почему в качестве залога мы предъявляем всё те же аппараты, которые, судя по серийным номерам, принадлежат кардиоцентру. Начался новый виток разбирательств.

Я уже не стал признаваться, что и номера эти ненастоящие… И без того хватило канители. Я принялся объяснять по новой: кардиоцентр задолжал Совинкому, главврач в доле, люди в курсе…

— Почему в вашем штате нет сотрудников с медицинским образованием, которые бы могли работать на этом оборудовании, и вообще, есть ли у вас лицензия? — вопрошала начальница кредитного отдела, с каждым новым вопросом всё больше усложняя и запутывая дело.

Я терпеливо разъяснял: оборудование приобретено заранее, получение лицензии в процессе, и так далее.

Накладкам и неприятностям не было конца и края. На следующий после выдачи кредита день возникло новое осложнение, способное погубить всё моё дело. В обосновании кредита получателем ссуды была указана моя же структура — подставная фирма, с расчетного счета которой я планировал распределить деньги так, как считал нужным. Много куда следовало заплатить, около двадцати компаний, кое-что обналичить, чтобы отдать компаньонам, и не представлялось возможным объяснить это в экономическом обосновании кредита. Однако выяснилось, что именно в этот момент требовалось сделать перекредитование по предыдущему траншу — 2,5 миллиона рублей. (официально предыдущий кредит был выдан сроком на год, и формально раз в квартал надо было иметь на расчетном счете сумму кредита, банк её акцептировал и на следующий день возвращал обратно, по бумагам это проходило как погашение и последующая выдача ссуды; при существующих оборотах собрать в нужный день два с половиной миллиона рублей для очередного перекредитования не составляло проблем; но по закону подлости в нужное время этих денег не оказалось на расчетном счете; сотрудники могли бы подсуетиться заранее и сделать оборот по кредиту из тех денег, что обращались на счету — платежи покупателей или поступающие от Экссона средства — но все понадеялись, что хозяин всё помнит и как-нибудь сам всё решит). Итак, деньги поступили на расчетный счет прокладки, откуда планировалось их потратить, и вдруг выяснилось, что сегодня последний день перекредитования. В том банке у меня не было других фирм, чтобы одним днем перекинуть туда средства и тут же вернуть на расчетный счет Совинкома в Кировском филиале Волгопромбанка. Если перечислять на другие банки — это задержка минимум на один день. И тогда всё — санкции, подозрения банкиров, вероятность того, что через три месяца при очередном перекредитовании банкиры заберут всю ссуду. Пришлось перебрасывать деньги на Волгопромбанк с той же самой фирмы, на которую они из Волгопромбанка только что поступили. Что тут началось…

— Вы сбросили кредитные деньги на вашу подставную фирму! Вы взяли новый кредит для погашения предыдущего! — верещала начальница кредитного отдела.

К разговору подтянули сотрудника службы безопасности, который охарактеризовал мои действия как «мошенничество».

— Да брось, брат! — сказал я ему. — Мы же общее дело делаем, обоюдное. За месяц по моему расчетному счету проходит до 30 миллионов рублей, банк крутит эти деньги, получает прибыль, выплачивает тебе зарплату.

И прочая, и прочая…

В общем, кое-как, через пень-колоду, мытьём и катаньем, я убедил этих беспокойных банкиров, что мои помыслы чисты, как святой родник, и после этого, что называется, вытер пот со лба: «Уффффф!» Мне нужно было минимум 30 миллионов, чтобы залатать все дыры, и если каждые 10 миллионов будут доставаться мне с таким неимоверным трудом, боюсь у меня не хватит сил выдержать этот адский марафон.

Глава 23,

В которой анализируются причины, подтолкнувшие меня взять у компаньонов деньги под высокий процент

Первым крутить деньги на моей фирме стал Игорь Быстров — ещё в бытность заведующим кардиохирургией кардиоцентра он буквально навязывал деньги «в работу». Потребность в оборотных средствах возникает постоянно, но разумнее выкручиваться любым другим способом, нежели брать у друзей деньги под процент. И всё-таки я взял у него капусту — сила его убеждения была столь велика, что противиться ей было невозможно.

Он забрал свои деньги обратно, когда уехал в Петербург — они ему понадобились, чтобы купить квартиру и на обустройство в новом городе.

Через некоторое время, когда у него стали скапливаться излишки, он вновь вернулся к ростовщической теме. На этот раз наши желания совпали, я испытывал острую потребность в оборотных средствах, и этот заем был по обоюдному согласию. Когда его брат Владимир прознал про это дело, что существует такая компания Совинком, в которой можно разместить денежные средства и получать неплохой процент, он также изъявил желание вступить в дело. И хотя такой острой необходимости у меня уже не было, я был вынужден согласиться: в противном случае Владимир запретил бы мне ездить по будним дням в Волгоград и чинил бы всяческие препятствия, дабы я не занимался ничем другим, кроме Экссона. А вообще у меня возникло ощущение, что он считает, будто я выполнил на Экссоне свою миссию и уже не заслуживаю тот доход, что получаю в компании, то есть 1\5 чистой прибыли, и тем самым ущемляю его интересы; поэтому он должен компенсировать свои потери, войдя в мой волгоградский бизнес и получая оттуда долю прибыли.

Мой долг Быстровым то возрастал, то уменьшался, и до начала 2004 года составлял в среднем $10,000, с которых я ежемесячно платил 10 %. И это меня не тяготило. Условно говоря, Быстровым принадлежала часть моего складского товара на указанную сумму, этот товар оборачивался один-два раза в месяц, приносил доход в среднем 15–25 %, и с полученной прибыли я выплачивал инвесторам их дивиденды.

Далее, вслед за Быстровыми моим медицинским бизнесом заинтересовались и Ансимовы. Весной 2004 года мои компаньоны сказали, что ждут от меня широкомасштабного развития медицинского направления — аптечного бизнеса и продаж медицинского оборудования. Их привлекала высокая маржа, по некоторым позициям достигавшая 50 %, например, по препаратам компании Шварц Фарма, большие скидки также давал Джонсон и Джонсон, Б. Браун и Эгамед (Совинком являлся официальным дистрибьютором этих производителей); тогда как Экссон работал на 5–7 %, стремясь к максимально высоким оборотам — такая политика была выбрана Владимиром. Он был в курсе, что Совинкому отписана сеть волгоградских муниципальных аптек, а аптеки — это безусловно высокодоходный бизнес, кроме того, прошла информация о крупных тендерах в Волгограде, например, закупка медоборудования в Михайловской ЦРБ (центральная районная больница Михайловского района Волгоградской области) на беспрецедентную сумму — пятнадцать миллионов долларов. И Совинком благодаря подвязкам наверняка поучаствует в освоении Михайловских денег.

Изначально речь шла о том, что компаньоны не только инвестируют средства, но также примут личное участие в делах Совинкома, — как я на Экссоне, — и мы поровну разделим и прибыли, и убытки.

По поводу того, как мне организовать мой бизнес, как объединить разные направления, какие из них ликвидировать, а какие сохранить — моё мнение насчет этого постоянно менялось. По состоянию на апрель 2004 года я склонялся к тому, что настало время гармонично объединить два бизнеса, медицинский и аккумуляторный, и не устраивать больше этот мадридский двор с Северным Альянсом (я до сих пор скрывал от компаньонов, что сохранил эту контору, а не прикрыл, как они того требовали). Некоторые петербургские клиенты, с которыми меня познакомил Игорь Быстров три года назад, до сих работали и закупали продукцию, он был в курсе этого, но не знал о существовании офиса на Мойке, 70, заниматься которым Владимир запретил весной прошлого года, то есть год назад.

Уговаривая меня приоткрыть двери моего волгоградского предприятия и впустить, наконец, всех компаньонов, Владимир не скупился на обещания. Так, он пообещал познакомить с ответственными лицами с РЖД (ОАО Российские железные дороги), которые сделают протекцию в социальном департаменте РЖД (то есть решат вопрос с поставками на ведомственные больницы РЖД). У меня загорелись глаза, когда я услышал об этом. Несмотря на то, что РЖД планомерно избавлялись от социалки, так же, как ото всего остального, что тянет карман, оставляя на балансе только то, что приносит прибыль, всё равно железнодорожные больницы имели неплохое финансирование.

Владимир и Игорь ничего не могут делать наполовину и, видя мои колебания, зашли достаточно далеко в своих уговорах.

— …Давай, витиеватый, делись с пацанами, мы слышали, как ты зашибаешь деньгу на аптеках. Мы будем отпускать тебя в командировки — столько сколько нужно. Лёха Ансимов справится, прикроет тебя, он не такой распиздяй, как его брат, который умеет только деньги считать и баб ебать. Развивай медицинскую тему, а мы тебя поддержим.

Так Быстровы на два голоса развивали эту идею, и, чтобы не откладывать дело в долгий ящик, попросили меня как можно скорее подготовить бизнес-план и выступить перед коллективом. Именно из-за этой настойчивости я засомневался: мне показалось, что компаньоны, взвесив ситуацию на весах выгоды, вознамерились вытолкнуть меня с Экссона («Лёха Ансимов справится, прикроет тебя»…) — реально в последнее время Алексей фактически дублировал мои функции.

И, как обычно, моё окончательное решение было продиктовано не трезвыми расчётами, которые никогда не были моим коньком, а интуицией и настроением. Так было всегда: сначала принимается какое-то решение (принимается само собой и ставит меня перед фактом), а уже потом под это решение подгоняются трезвые расчёты.

Я подумал: как замечательно всё складывается! Можно объединить все бизнес-процессы в один и управлять всем хозяйством, спокойно сидя в офисе на заводе. Офис на Мойке, 70, надо разогнать к чертям собачьим — одни убытки.

К тому же, финансовое положение на Совинкоме было далеко от идеала, как обычно, у меня возникла очередная дыра, в которую засосало много баблосиков, задолженность, совершенно необъяснимая, перед поставщиками достигла трёх миллионов рублей, деньги исчезали, как карты в руках фокусника, и без внешних вливаний я уже не справлялся. Волгоградский департамент здравоохранения отписал мне аптечную сеть, мне нужно было модернизировать её, закупить товар и запускать под своим именем, а у меня на этот проект не хватало денег. Карман и Давиденко прозрачно намекнули, что дальнейшие милости (отписание самых доходных муниципальных аптек, другие перспективные проекты) зависят от того, как я справлюсь с уже имеющейся аптечной сетью.

Итак, что касается вовлечения Ансимовых и Быстровых в свой бизнес — я почувствовал, что это уместно, схватил эту возможность, подготовил бизнес-план и выступил перед компаньонами. Я доложил, сколько уже потратил своих денег на аптечный проект, сколько требуется инвестиций еще, и показал расчёт ожидаемой выручки. Все цифры были достоверны, но структуру платежей пришлось изменить — о некоторых объектах, таких, как две аптеки в Казани и аптечном модуле на Кузнецкой улице в Волгограде, я докладывал как о состоявшихся фактах, хотя это находилось в процессе, поэтому я занизил сумму потраченных денег на существующие аптеки и сумму занижения вставил в другие графы таблицы расчета планируемой прибыли. К бизнес-плану были приложены подтверждающие документы: договора с поставщиками, строительными фирмами, с арендодателями, личные дела фармацевтов, и так далее.

Прогноз по выручке был более чем оптимистичен, за исключением аптеки, находящейся в кардиоцентре, которая уже давала выручку под миллион и имелась тенденция к увеличению продаж (аптека в кардиоцентре на тот момент была единственной рентабельной — учитывая обороты, а также наценку по некоторым сердечно-сосудистым препаратам, достигавшим 50 % за счет скидок, которые давали поставщики; также через эту аптеку отпускались некоторые расходные материалы для операций и дорогостоящие рентгеноконтрастные препараты, не предусмотренные медицинской страховкой). Огромный потенциал был у 256-й аптеки (Волгоград, Кировский район), но она еще не была открыта. Сумма расходов в данном бизнес-плане была занижена.

Вначале я хотел дать денежные цифры и сроки, соответствующие реальности: суммы расходов велики, выручка на первоначальном этапе низкая, и неизвестно, как она будет расти. Кроме того, казанские аптеки, в отличие от волгоградских, впервые открываются в этих местах, и, хотя и находятся в проходных местах (улица Профсоюзная — на пересечении с улицей Пушкина, улица Р. Зорге — в помещении крупного супермаркета), но народ еще не привык, что здесь есть аптеки. Чтобы раскрутить точки, придется поиздержаться на рекламу. Поразмыслив, я дал другую картину, более радужную, чем было на самом деле: будто бы, стоит только моим компаньонам внести деньги, как буквально на следующий месяц дивиденды потекут рекой.

По итогам моего выступления перед компаньонами они ссудили мне пять миллионов рублей, в течение следующих двух месяцев — ещё пять, а к концу лета 2004 года их суммарные инвестиции в Совинком составили 12 миллионов.

Глава 24,

Посвященная сотрудникам Совинкома, каждым из которых я мог гордиться. Основным методом управления ими было самоустранение, чтобы не мешать им делать их работу. Всё, что мне оставалось — это радоваться достигнутыми ими успехами

Одним из моих талантов является умение оказывать большое организующее влияние на подчиненных мне людей… м-да, нет у меня ложной скромности, как нет и истинной. Ну а если говорить объективно, судить, что называется, по гамбургскому счёту, — то все без исключения мои сотрудники, независимо от того, как я с ними обходился и как расстался, все в один голос утверждают, что они нигде больше не ощущали такой приятной атмосферы, как на моей фирме. Увольнение из Совинкома означало потерю чего-то более значительного, чем потеря хорошей работы. Бедные люди оставались одни, без крыши и чердака, которые унесло освежающим Совинкомовским ветром. Я никогда никого не контролировал и никого не принуждал. Я создавал мотивацию, и инспирировал spirit — дух компании. Люди приходили на работу раньше, а уходили позже, приходили на выходных, им было интересно, на работе они мобилизовывали весь свой творческий потенциал. Доходило до того, что в дни подготовки документов к тендерам сотрудники задерживались на работе до двух-трёх часов ночи, а на следующий день приходили на работу к восьми утра, и всё это добровольно и без принуждения. Сразу отмечу, что это не было политикой одного дня — как некоторые эксплуатируют энтузиазм молодёжи, чтобы платить минимум и выбрасывать сотрудника, как только он отработает свой потенциал или уйдёт сам, поняв, что его тупо пользуют. Я всегда всем платил честно и вовремя, даже в трудные времена, порой в ущерб самому себе. Да, я довольно жестоко обходился с провинившимися, с теми, кто филонил и обманывал меня, что было, то было, но то, что я соблюдал все обязательства перед лояльными сотрудниками — это могут подтвердить даже мои заклятые враги. Поэтому КПД моих сотрудников было на порядок выше, чем в других компаниях. Ну и соответственно зарплата — сотрудникам отдела продаж я честно выплачивал проценты от сделок — от 2 % до 5 % в зависимости от предоставляемых производителем скидок; и в удачные месяцы зарплата менеджеров достигала $3000–5000. Конечно, за такую зарплату можно и по командировкам поездить, и ночь не поспать.

Мой народ был привязан ко мне не одной только зарплатой. Совинком был по сути целый Сераль без замка, где разные приключения, ссоры, интриги и интрижки текли бурным потоком. Я поощрял всё это, был одинаково любезен со всеми, не отдавая предпочтение никому. Отношения, возникшие между сотрудниками на моей фирме, оказались довольно прочными и продолжаются много лет после того, как люди уволились и устроились в других местах.

С самого начала моей предпринимательской деятельности я вёл перманентый рекрутинг, в кадровых агентствах находились мои заявки, и раз в две недели я обязательно интервьюировал нескольких соискателей — как правило на должность менеджера по продажам. С 1998 по 2000 гг у меня не было стабильного штата, примерно раз в полгода коллектив полностью обновлялся. И только к середине 2000 года у меня сформировалась стабильная и вменяемая команда сотрудников: Афанасий Тишин (был взят по рекомендации тестя), Лена Николова — медсестра кардиоцентра, работавшая в отделении Быстрова и принятая на Совинком по его рекомендации на должность помощника и менеджера по поставкам и по работе с кардиоцентром; Ирина Кондукова — бывшая жена Штейна, после развода вернувшаяся из Ростова в родной Волгоград, она быстро втянулась в работу и за короткий срок из офис-менеджера превратилась в исполнительного директора; Лена Гусева — главный бухгалтер (взята через кадровое агентство); Марина Маликова — петербурженка, в 1997–1999 была моей коллегой в американской компании Алкон Фармасьютикалз, позже устроилась ко мне; Таня Кондаурова — взята по знакомству; Ренат Акчурин — мой двоюродный брат; Павел Дуров — мой бывший однокурсник; Максим Разгон — мой родной брат. Это были люди, работавшие с КПД намного выше 100 %, не по приказу и должностным инструкциям, а по тому, что надо сделать для фирмы. Благодаря им Совинком стал тем, что есть — крупнейшей фирмой в городе по продажам медоборудования и медицинских расходных материалов и одной из самых крупных в Южном регионе.

На фирме всегда работало не менее 30 сотрудников, постоянно кто-то приходил и уходил, при всем желании я бы не смог всех вспомнить, но вышеуказанное ядро всегда было на месте и сохранилось до конца 2003 года. Первой ушла Лена Николова — в декретный отпуск. Она планировала вернуться на работу через 3–4 месяца после родов, взяв няню, но у неё обнаружилось серьёзное заболевание, вынудившее её посвятить все свое время на борьбу за собственное здоровье.

Далее меня постиг еще один удар — уволилась Лена Гусева. Она объяснила свой уход тем, что «устала и вымотана» и хочет отдохнуть. Действительно, у нас было несколько юрлиц, в том числе зарегистрированный в Волгограде и работавший в Петербурге Экссон, то есть две чистые фирмы и куча подставных («прокладок» или «поганок» или «помоек»), бухучетом и документальными взаимоотношениями которых ей приходилось заниматься. Я неоднократно предлагал ей взять помощников, простых бухгалтеров, офис-менеджерам вменялось в обязанность помогать ей, но она принципиально никому не доверяла и всю работу выполняла сама, приговаривая, что «эти уроды накосячат так, что за ними потом всё придётся переделывать, поэтому с самого начала всё надо делать самой». Она работала без выходных, и когда на неё легла ещё и розница — аптечные пункты — она не выдержала. Чего только я ей не предлагал, чтобы она осталась, но никакие уговоры не помогли.

К середине 2004 года из этой команды осталось шестеро: Ирина, Афанасий, Ренат, Марина, Максим, Павел. Кроме этих людей, находившихся на ключевых позициях, были рядовые сотрудники, которые также внесли свой вклад в развитие успеха компании, к сожалению, не могу описать здесь их всех, так как целью данной работы является раскрытие причин кризиса 2004–2005 гг, а на события этого периода влияли как раз вышеупомянутые руководящие работники.

Афанасий Тишин был принят на работу в Совинком в середине 1999 года по рекомендации Реваза Авазашвили, моего тестя. Тишин был универсальным помощником — отгрузки, таможня, получение лицензий, отношения с различными госструктурами, и так далее. Как простой водитель, сопровождал меня в командировках. Он был уникальным переговорщиком: за один визит решал вопросы в различных инстанциях, — такие серьезные вопросы, которые другие не могли решить по полгода, причем у него это обходилось практически задаром, без взяток, чисто за коробку конфет. Всем известно, что такое таможня, что такое пожарная охрана, что такое фармацевтическая лицензия и сертификация аптечного склада, поэтому можете представить, сколько средств мне сэкономил Тишин благодаря своему умению находить с людьми общий язык. Если ваш офисный шнурок начинает ныть, что налоговая инспекция не даёт нужную справку, потому что «все чиновники — волокиты, взяточники и уроды», знайте, что это он урод, а не чиновники, гоните в шею этого лоботряса и ищите такого, как Тишин.

Как уже было отмечено, на Совинкоме шел постоянный рекрутинг, вакансия сотрудника отдела продаж всегда была открыта. В несколько кадровых агентств были поданы заявки, и каждый раз, приезжая в Волгоград, я проводил собеседования (такая же система существовала в Петербурге на Северном Альянсе). Осенью 2000 года ко мне пришла симпатичная субтильная блондинка, в которой я узнал Ирину, бывшую жену моего бывшего компаньона Вениамина Штейна. Это была уже не та бесцветная затюканная особа, увиденная когда-то в его ростовской квартире (Штейн относился к категории «маленький фюрер» — не умея застраивать посторонних, отрывался на домашних; определенно, он подавлял жену, доминировал). Несколько месяцев без мужа, и какой прогресс! Она словно ожила после долгого анабиоза — стала ярче, увереннее. Сказав что-то невразумительное по поводу образования и опыта работы (судя по всему, у нее не было ни того, ни другого), она бодро сообщила, что рекомендована ЦГИ («Центр гражданских инициатив» — кадровое агентство), но пришла к работодателю тайком, поэтому комиссионные за нее платить агентству не нужно.

Я сомневался насчет ее способностей к продажам, но мне был нужен офис-менеджер, а на эту должность Ирина вполне годилась. И я принял ее на работу.

На Совинкоме никогда не было администраторов или заместителей с широкими полномочиями. Уехав в Петербург, я не оставил главного в офисе, кому бы все подчинялись. Каждый занимался своим делом, единственным руководителем была Римма Абрамова (тогдашний руководитель отдела сбыта), в чьем подчинении отдел продаж — шесть человек (цифра постоянно менялась — кто-то уходил, кто-то приходил, постоянных эффективных работников было трое); но кроме своих подчиненных, она никому не могла отдать приказание, только попросить. Даже выписать счет или отгрузить товар со склада секретарь и кладовщик были условно обязаны, — если что-то им не нравилось, могли набрать мне в Петербург и уточнить, как им действовать. Я постоянно находился на связи, был в курсе всего, что происходит на Совинкоме, и незримо присутствовал в своем волгоградском офисе. Я действовал по наитию, и сформировал такую структуру, в которой не могло быть никакого другого лидера, кроме меня. Все сотрудники конкурировали за право быть «первым после бога», а я одинаково всем улыбался, выдерживая одинаковую же со всеми дистанцию. Когда приезжал, беседовал с каждым по душам, и каждый сотрудник обязательно что-нибудь рассказывал по секрету, жаловался, выкатывал телегу на своих коллег. Мне удавалось виртуозно разруливать все эти междусобойчики, сотрудники могли злиться друг на друга, но на хозяина — никогда.

И, принимая на работу Ирину, у которой, несмотря на хрупкую наружность, присутствовал характер, я понимал, что могу нарушить гармоничный биоценоз, поэтому не дал ей четкую должностную инструкцию, как и не дал ей никого в подчинение. Просто конкретные задания — взаиморасчеты со всеми контрагентами (особенно с кардиоцентром, по которому сложилась путаница — куча оплаченных счетов, по которым не всё отгружено, и в тоже время множество счетов, по которым отгружено чуть ли не вдвое больше, и этот перегруз не оплачен, путаница с возвратами, и т. д.); помощь Лене Николовой в обработке заявок, ежедневная пересылка в Петербург информации по всему, что творится на фирме (приход денег, расходы, складские остатки, и т. д), плюс комментарии. Главной идеей было разобщить информационные потоки, чтобы отдел сбыта никак не контактировал со снабженцами. Если sales-менеджеры будут владеть всей ситуацией, им, собственно говоря, уже и фирма не нужна — тому пример возникновение компании Экссон на базе фирмы Базис-Степ.

Беря Ирину Кондукову на работу (она вернула девичью фамилию), я и представить не мог, какие могут быть последствия. За первую неделю работы она проанализировала движение товарно-материальных ценностей, свела все взаиморасчеты и обнаружила крупную недостачу. Во время разбирательства она выглядела довольно невозмутимо, как мальчик из сказки, сказавший, что король голый, она смело называла вещи своими именами и была явно горда тем, что разворотила муравейник. Лица сотрудников стали похожими на желтые розы печали, когда я приступил к люстрациям. Несколько человек было уволено, в том числе тогдашний главбух.

С места в карьер Ирина развила бурную деятельность — наняла кладовщика, упорядочила отчетность, разобралась в путанице, царившей во взаиморасчетах с кардиоцентром. И она идеально подходила на должность менеджера по работе с клиентом № 1 — кардиоцентром. Во-первых, она не предаст и не станет открывать свою контору (я как-то сразу почувствовал в ней верного человека). Во-вторых, Елену Николову, занимавшуюся кардиоцентром с самого начала, прекрасно принимали в отделениях и в аптеке, но, как вчерашнюю медсестру, не принимали всерьез в администрации. Она приятная обходительная девушка, чрезвычайно трудолюбивая, добросовестная, но попадая к начмеду или главврачу, сразу терялась, опускала глаза, говорила «Да, слушаюсь…», и в смятении удалялась. Она привыкла ставить этих людей намного выше себя и никогда не смогла бы заставить себя говорить с ними на равных. Ирина же знала только одного хозяина, поэтому могла уверенно отстаивать интересы фирмы у руководства кардиоцентра. В-третьих, ее внешность и манера одеваться. Ирина умела преподнести себя как бизнес-вумен — подтянутая, в деловом костюме; в то время как Лена, хоть и проработала столько времени на фирме, до сих пор разгуливала по кардиоцентру в своем медсестринском халате и шлепанцах. В-четвертых — и это был решающий фактор — главврач кардиоцентра Халанский высоко оценил Ирину, сказав:

— Наконец, Андрей Алексеевич, ты нашел себе надежного заместителя, на которого можно оставить хозяйство, пока уезжаешь в Петербург на учебу. И запомни: никогда не бери на такие должности мужиков. Они либо сопьются, либо проворуются. Женщины гораздо надежнее и трудолюбивее.

(он всегда путал отчество и называл меня «Алексеевич» вместо «Александрович», и если называл по имени-отчеству, то разговаривал на «ты», а если называл просто Андреем, то разговаривал на «вы». Что касается «учебы» — так я первое время после убытия в Питер оправдывал своё отсутствие в Волгограде).

Многие сотрудники, включая руководителя отдела продаж, намекали и прямо спрашивали насчет обслуживания клиента номер один, кардиоцентра (гарантированные продажи), но я сразу дал понять, что этот вопрос закрыт. За исключением избранных, никто из работников Совинкома не имел права выходить на сотрудников кардиоцентра. Нарушение каралось немедленным увольнением. То же самое с остальными корпоративными клиентами — казанская больница № 6, ОКБ (Волгоградская областная клиническая больница), горздравотдел, и другие.

И как-то само собой получилось, что Ирина стала первым исполнительным директором Совинкома, которому подчинялись все волгоградские сотрудники, а также представители фирмы в других городах Южного региона. Также она стала первым моим сотрудником, получившим доступ к руководителям корпоративных клиентов, — правда, я не доверил ей самое главное: она не имела права носить им комиссионные. Это было строжайше запрещено — финансовыми вопросами владел один только я.

Марина Маликова… Нас связывали многолетние дружеские отношения. Мы познакомились, работая в Алкон Фармасьютикалз. Она работала региональным менеджером по Северо-Западному региону, я занимал аналогичную позицию в Южном регионе. Встречались на сэйлз-митингах в Москве, Петербурге и трэйнингах, в том числе зарубежных (в Будапеште, Милане, и др). У неё была приятная внешность, отличная фигура и такая шикарная попа, что все едва успевали поднимать с пола челюсти, и я активно соблазнял прелестницу, но безуспешно — у Марины на этот счёт была принципиальная позиция: никаких личных отношений с коллегами! Она носила строгие деловые костюмы и строила из себя крутую суку. Работа в Алконе проходила в постоянном вожделении откусить кусочек от лакомого тортика. После увольнения мы не поддерживали связь, и совершенно случайно встретились год спустя в Петербурге (к тому моменту я уже перебрался в северную столицу) в спортклубе «Планета Фитнес» на Набережной Робеспьера. И она, не устояв перед невиданным доселе натиском, уступила. К тому же мы уже не были коллегами, поэтому её принципы не пострадали.

Она была несвободна, но её муж проживал в США, и семейной жизни как таковой не было. Виделись они нечасто, два-три раза в год, в основном на курортах. Единственным связующим звеном была их дочь. Ему представился редкий шанс устроиться в Штатах, на неплохую должность, и он им воспользовался. Он звал Марину, она к нему приезжала, какое-то время жила вместе с ним, но не пожелала там остаться — по целому ряду причин. Во-первых, ей показалось там слишком скучно и непривычно. Ей быстро надоело в спокойном таунхаусе среди дубовых соседей, которые друг с другом никак не общаются, где ничего не происходит и единственным развлечением являются чинные посиделки с коллегами мужа раз в неделю. Она заскучала по бурным петербургским тусовкам. Тем более, в США никто не собирался её трудоустраивать и она смутно представляла себе свою трудовую карьеру на чужбине.

Итак, она вернулась в Петербург, и семейная ситуация подвисла в неопределенности.

И в этот момент ей подвернулся я — находившийся примерно в таком же положении, что и она. Я переехал из Волгограда в Петербург, и моя жена не торопилась последовать за мной. Мы виделись примерно раз в месяц, когда я приезжал по делам своей волгоградской фирмы. Она приезжала ко мне в Петербург на два-три месяца, чтобы потом вернуться в Волгоград и зависнуть там на полгода, а окончательно перебралась в северную столицу во второй половине 2003 года, когда была полностью оплачена квартира на Васильевском острове (квартал «Морской Фасад»), и стабилизировалось положение на Экссоне.

Я сманивал Марину к себе на работу, но она отшучивалась, что тогда придётся прекратить наши личные отношения. Но когда ей пришлось уволиться из Алкона (её уличили в том, что она получает комиссионные от дилерской компании), это предложение стало актуальным. И она устроилась ко мне. Мы стали коллегами, и при этом у нас была любовная связь. И Марине пришлось договариваться со своей совестью: в самом деле, надо брать шире, рассматривать проблему комплексно — если бы она занималась коммерцией и не встречалась бы с коммерсантами, это было бы как если бы парень-гей не спал с парнями-геями. Так что в некотором смысле коммерция для неё — ещё и сексуальная ориентация.

Конечно, ей хотелось, чтобы личная жизнь каким-то образом стабилизировалось. И если бы мы с ней съехались и создали семью… Но ей было уже далеко не 18 лет, чтобы верить в сказки. В свои тридцать она усвоила: мужчины как общественные туалеты — они либо полны говна, либо не функционируют, либо уже кем-то заняты. Её устраивала работа на Совинкоме, где она получала, помимо оклада, приличные комиссионные. И свою первоочередную задачу она видела не в том, чтобы форсировать развитие событий в какую-то непонятную сторону, а сохранить то, что есть. Поэтому она не подталкивала меня к какому-то решению, а создавала такую обстановку, чтобы я мог спокойно обдумывать и размышлять, как мне лучше. Тем более, муж Марины не сидел сложа руки, а активно помогал деньгами и нет-нет навещал семью и изображал какие-то семейные отношения.

Итак, у нас с ней обстояло всё гладко. Мы нашли некий баланс в отношениях, соблюдали некую меру, позволявшую поддерживать интимную связь и оставаться сотрудниками и друзьями. Так же как я, она прошла хорошую школу в иностранных компаниях и была первоклассным sales-менеджером. И так получилось, что самых денежных клиентов она наработала не в родном Петербурге, а в регионах — Волгограде, Казани, Ростове, Краснодаре. Я доверил ей ведение корпоративных клиентов, таких как ОКБ, казанская больница № 6, горздравотдел, онкодиспансер, и некоторых других ценных бюджетополучателей, которых опасно было доверять случайным людям. Главным показателем её работы были деньги, регулярно поступавшие на мой счет от этих клиентов.

Ренат Акчурин — мой двоюродный брат; сложно назвать «сотрудником» родственника, которого знаешь с самого раннего детства (он моложе меня на два года). Мы всегда оказывали друг другу поддержку. Он перебрался в Петербург до меня — закончил институт физкультуры им. Лесгафта и остался в северной столице насовсем, устроившись на работу к Владиславу Коршунову. Под контролем созданного Коршуновым холдинга находилось около 40 % всех торговых и торгово-развлекательных площадей северной столицы, различные промышленные предприятия — и это только надводная часть айсберга. Он обладал высшей логикой, высшим цинизмом, высшей математической жестокостью. Ему пришлось пройти долгий и трудный путь, прежде чем стать тем, кто он есть сейчас. Отсидки в советское еще время, весёлые 90-е, «особое обращение» с оппонентами, и многое такое, о чём не говорят вслух.

Коршунов не отличался деликатностью по отношению к своим людям (слово «сотрудник» тут не уместно, тем, кто на него работает, больше подходит определение «сообщник», «член группировки»). Раздавал пинки и затрещины даже любовницам из числа певичек и телеведущих (которые становились певичками и телеведущими опять же благодаря ему, по его протекции). Именно из-за этого хамства, этой беспредельной звериной наглости Ренат и ушёл от него, впрочем, недалеко, и, работая у меня, продолжал выполнять поручения Коршунова, получая за это символические $500-1000 в месяц. Близость к Хозяину давала возможность решать серьезные вопросы, а платиновая дисконтная карта позволяла покупать вещи в магазинах Коршунова со скидкой 50 %.

Уход Рената, а точнее, его дистанцирование (он устроился ко мне летом 2003 года), прибавило ему вес в глазах Коршунова. Самостоятельный молодой человек удостаивался чести быть поздравленным на день рождения, быть приглашенным в гости, на загородную прогулку. «Я знаю, ты со мной не по выгоде — в отличие от остальных уёбков», — говорил ему Коршунов.

Находясь у меня на работе, Ренат делал всё от него зависящее, чтобы решать вопросы в пользу моей фирмы. Так, например, он пробил поставки электротехнической продукции на петербургский метрополитен (директор которого был деловым партнером Коршунова) и многое другое.

Говоря о сотрудниках, которые значительно облегчили мне жизнь, нельзя не упомянуть Карину Янчилину, работавшую на Экссоне бухгалтером. Я принял её по рекомендации одной моей знакомой. Карина только что переехала в Петербург из Казахстана, у неё не было российского гражданства, и соответственно ей было сложно найти работу, достойную её уровня. Её устроила средняя зарплата, которую мы могли ей предложить, а также неуютные заводские условия (промышленное предприятие есть промышленное предприятие). Обнаружился ещё один неприятный фактор — Владимир Быстров. В период становления фирмы он был совершенно невыносим, мы ежедневно ссорились и разговор на повышенных тонах был обычным делом. Но если мы как компаньоны были связаны деловыми интересами и знали, за что боремся и для чего тут на заводе собрались, то наёмному сотруднику не улыбалось терпеть откровенное хамство. Владимир орал на сотрудников просто так, для профилактики, как цыгане, которые бьют детей авансом за будущие проступки, и не раз доводил девушек до слёз.

Чтобы удержать Карину, мне пришлось доплачивать ей за вредность из своего кармана. Она полностью избавила меня от рутины и легко выполняла работу, с которой я бы не смог справиться. Если раньше у меня в управленческом учете «гуляли» цифры, то с её появлением всё стало сходиться копейка в копейку. Она также взяла на себя функции офис-менеджера и стала просто незаменимой. Донельзя придирчивая Лена Гусева дала Карине самую высокую оценку (Гусева была главбухом — Экссон был зарегистрирован в Волгограде и соответственно налоговую отчетность сдавали в Волгоградской налоговой инспекции). В части бухучета и управленческого учета Карина фактически выполняла мою работу, и мне порой приходилось изображать перед компаньонами видимость деятельности. Доходило до смешного, когда Владимир или Артур что-то мне приказывали, и я в их присутствии переадресовывал поручение Карине. Правда, у неё не было материальной ответственности, и если бы что-то пошло не так, то отвечал бы и возмещал бы ущерб я.

Психологическая обстановка на Экссоне нормализировалась, как только стабилизировалось наше положение и упрочились позиции на аккумуляторном рынке. И сейчас я могу уверенно сказать, что жесткость Владимира была совершенно оправдана, особенно учитывая факт вытеснения конкурентов с завода Балт-Электро и с Управления ОАО РЖД, нашего основного клиента.

Глава 25,

О людях, достойных упоминания

Владислав Коршунов, в чьём здании по адресу СПб, Мойка, 70, находился офис Северного Альянса, проживал в Москве. В Петербурге одним из его смотрящих был Винцас Блайвас, темноволосый волоокий буйвол, субъект в значительной степени обандиченный, но не до конца потерянный для гражданского общества. В 90-х Блайвас работал по беспределу, выставлял коммерсантов на деньги, и до сих пор какие-то владельцы торговых павильонов на Ржевке-Пороховых, запуганные его черным Хаммером и его квазибандитскими прихватами, платили ему дань. Он присматривал за некоторыми принадлежащими Коршунову объектами недвижимости, выполнял кое-какие поручения и потихоньку приворовывал, осваивая хозяйские бюджеты, выделяемые на охрану, обслуживание зданий, и так далее.

Поначалу Блайвас произвёл на меня впечатление как сдувшийся бычара и понторез, но впоследствии выяснилось, что кровь в его жилах ещё не закисла и он на многое способен.

Его апартаменты находились в том же помещении, что и мой офис (офис Северного Альянса) — это угловое помещение на первом этаже здания по адресу Мойка, 70 (угол набережной Мойки и Вознесенского проспекта). Это были две объединенные друг с другом квартиры, переоборудованные под офис. Блайвас упорно и с большим искусством пытался развести меня на деньги, и я бы непременно повёлся, если бы сам не был профессионалом по этой части и не знал бы всех этих приёмов. Убедившись, что я резистентен к каким бы то ни было разводам, он меня зауважал и стал предлагать только такие проекты, которые не ущемляли мои интересы.

Через Блайваса я познакомился с Виктором Штрумом. Он возглавлял молодежную бригаду Фольксштурм, терроризировавшую нерусское население Петербурга. Акции (эпизоды расправы над мамлюками) записывались на видео, и эти высокооктановые ролики выкладывались в интернете. Ремесло не давало сбоев — благодаря уникальным способностям бригадира, Виктора Штрума, а также тому, что многие жертвы были нелегалами, и такие эпизоды не попадали в милицейскую статистику. Безнаказанность породила ещё больший беспредел, бригадир стал чувствовать себя дежурным по стране и первым обязанным перед Родиной, задача которого — установить расовое единство государства. Фактически он встал на путь политического экстремизма. Ему удалось организовать массовые беспорядки в центре города в день футбольного матча с кавказской командой. Итог получился трагическим как для основы бригады, так и для многих ни в чем не повинных граждан. А получившимся общественным резонансом воспользовались политики. Списав на Фольксштурм целый ряд терактов, к которым бригада не имела никакого отношения (якобы парни колесили по всей стране, взрывая дома и захватывая заложников), премьер-министр обвинил региональные власти в бездействии и неумении соблюдать порядок, и отменил выборность губернаторов, а заодно право субъектов распоряжаться своими деньгами. Теперь всем распоряжается Москва — назначает глав регионов и принимает бабло, которое потом по нижайшей просьбе и за откат перечисляет обратно в области.

Одно время я размещал на своём сайте razgon.name указанные видеролики, снятые Штрумом и его людьми. Видеоролики получили большую популярность. Но потом у меня возникли проблемы с милицией — меня обвинили в экстремизме, сайт закрыли и мне с трудом удалось сохранить за собой домен.

Честно говоря, я завидовал Виктору Штруму — как к профи, который убивает людей гораздо профессиональнее, чем я, хозяин Совинкома и исполнительный директор Экссона, веду свои дела.

Глава 26,

Из которой мы узнаем, что мир состоит из электронов, протонов, нейтронов и долбоёбов. Только при условии понимания этих основ мироздания предприниматель может открывать своё дело

Согласно универсальному закону 20\80, 20 % сотрудников выполняют 80 % работы. Через мою фирму прошло сотни работников, 80 % я уже и не помню, в лучшем случае это был бесполезный материал, который как пришёл, так и ушёл, в худшем — компании был причинен материальный ущерб, который, к сожалению, не всегда удавалось взыскать. Но практически всегда в таких случаях я получал хотя бы моральное удовлетворение. Так, например, в начале 2000 года я слил двоих клоунов, которые после увольнения открыли свою фирму, попытались переманить моих клиентов, а когда их отовсюду послали, они забили мне стрелу, где изобразили жалкое подобие наезда. Когда они мне позвонили и спросили, как можно встретиться, я сказал, чтобы подъезжали к Сбербанку, в котором у меня был расчетный счёт, и мне нужно было туда поехать по делам. Мы встретились, и хлопцы попытались угрожать мне: что если я не откажусь в их пользу от части своих клиентов, то меня ждут некие неприятности. Слово за слово, мои оппоненты вывели меня из себя, и, не рассчитав силы, одного я резко оттолкнул, а другому дал такой сильный подзатыльник, что тот повалился на урну, получив сотрясение мозга. Если бы она не была жестко зафиксирована, то при падении он бы просто оттолкнул её. Но это вместилище мусора, дизайнерская разработка завода кованых изделий, представляла собой цилиндр с острыми краями, закрепленный на стойках, вмурованных в асфальт. Поэтому встреча оппонента с этими недружелюбными металлическими поверхностями происходила очень болезненно.

То был единственный случай, когда уволенные халдеи имели наглость что-то предъявить, как правило, предъявлял я, иногда приходилось применять силу, потому что другого способа эффективного воздействия пока что не изобретено. Как-то раз Ренат отметелил одного пиндоса, который приперся на работу с опохмелюги с сильнейшим перегаром — чувак был оприходован на глазах всего офиса, Ренат нокаутировал его ударом в нос, а потом добил ногами, что послужило уроком для остальных. Летом 2004 года я сломал нос проворовавшейся бухгалтерше (ломать носы — это у нас семейное), и тоже публично, при большом скоплении народа. Конечно, я погорячился — надо было как-то по-другому обставить это дело: потом пришлось с ней договариваться таким образом, что она не заявляет в полицию, а я в свою очередь не преследую её за воровство.

Кто бы что ни говорил о моём отношении к наймитам, но я всегда работал с трудовыми ресурсами как антрополог: иногда легкой кисточкой, иногда лопатой пытался выкопать из них что-то существенное. В этом обзоре работников компании следует упомянуть петербургских людей, хотя это был совершенно никчемный и бесполезный материал, стаффаж, статисты, постный травоядный народ, носители трафаретных представлений, а вся моя затея с медицинским бизнесом в Петербурге оказалась чисто затратной статьёй, и рассказать об этом стоит в контексте разбора ситуации, сложившейся к концу 2004 года. (Строго говоря, петербуржцы были в какой-то степени развитыми людьми — культурные, начитанные, и всё такое — но в практическом отношении находились гораздо ниже самого неспособного волгоградского сотрудника Совинкома. Причина этого заключалась в том, что на Совинкоме присутствовал некий spirit, создаваемый основой, ядром команды, и в такой атмосфере невозможно было не работать на результат).

Апофеозом рекрутингового мракобесия и извращенства стал Родион Рошаль, принятый осенью 2003 года на должность руководителя отдела продаж. Внешне это был этакий худой прихиппованный Иисус, в одежде которого прослеживалась нарочито гомосексуальная эстетика, выглядел он преувеличенно педиковато, и я бы не принял его на работу, если бы не его послужной список и рекомендации (до этого он возглавлял отдел продаж в одной солидной фармацевтической компании). Изучив резюме и проведя вдумчивое собеседование, я выяснил, что соискатель получил порядочное образование, что называется, столичную выучку, по книгам кое-что знал и имел некоторый опыт работы на фирмах, аналогичных моей. Какая-то мысль, ещё смутная, но уже заманчивая, осенила меня, и я твёрдо решил взять Рошаля на работу, несмотря на его внешность. Что ж, подумал я тогда, такие наступили времена, что парни с мужской внешностью стали редкостью, так что пусть останется.

Однако, я ошибся: Рошаль оказался медлительным тяжелодумом, резонером, болтуном, интриганом и халявщиком — любил умничать, подолгу болтать ни о чем, писать пространные доклады, а отсутствие продаж объяснял бестолковостью подчиненных ему сотрудников (даже тех, что сам принимал на работу). Очевидно, он рассчитывал взять под контроль готовую клиентскую базу, но оказалось, что таковую сначала надо создать, а потом уже контролировать. В Петербурге у меня были кое-какие клиенты, с которыми меня познакомил Игорь Быстров, но я передал их Марине Маликовой, и запретил туда соваться остальным.

Осмыслив, что не сможет организовать продажи в Петербурге, Рошаль попытался взять под свой контроль волгоградский офис — чтобы, изображая видимость управления, оправдать своё существование на фирме, и, возможно, получать еще процент от общих продаж. В какой-то момент у него это почти получилось, поскольку в это время Ирина Кондукова вдруг заняла какую-то странную позицию. С одной стороны, она говорила, что не хочет заниматься рутиной, ей интересно руководить отделом продаж и самой продавать; а с другой — как только находился помощник, на которого скидывали обязанности, от которых она сама же отказалась, она дезорганизовывала его работу и своим вмешательством фактически выдавливала его. И в очередной раз, когда у Ирины возникла идея взять администратора, у Рошаля появилась возможность возглавить отдел продаж Северного Альянса и Совинкома (то есть одного только Совинкома, потому что на петербургской фирме отдел продаж так и не развился как самостоятельная, самоокупаемая структура). Ирина сделала ему целый ряд авансов — ему позволили приезжать в Волгоград и другие города, где работал Совинком: Казань, Ставрополь, Ростов, Краснодар. Он знакомился с сотрудниками отдела продаж, ездил вместе с ними по клиентам. Но вскоре Ирина заявила, что Рошаль ей не нужен. От него не то что нет толку, он не только не способен двигать дело вперед, но портит то, что есть — то есть занимается вредительством. В докладной записке она подробно описала три случая, когда он влез в сделки, взаимоотношения с клиентами, и эти сделки оказались под угрозой срыва — он что-то не то ляпнул на деловой встрече, отправил клиентам неправильно оформленные документы, сорвал сроки, и так далее. И поскольку речь шла о стратегически важных покупателях, я запретил ему ездить по регионам.

Рошаль, не желая уступать директорство, которое он уже почти получил, весьма убедительно доказывал безграмотность Ирины как руководителя, отсутствие системного подхода, что ей нужно долго учиться, получить диплом MBA, прежде чем стать профессиональным управленцем. Но я знал цену его словам и пропустил мимо ушей все эти объяснения. Мне прекрасно было видно: там, где Ирина — там продажи и отсутствие проблем; а там где Рошаль — там ноль продаж и постоянный геморрой. Тем более, что он производил тягостное впечатление на гетеросексуальных сотрудников Совинкома и бросал тень на меня самого.

Другим чудо-сотрудником Северного Альянса была Алина Тимощенко — очкастая интеллектуалка, обладательница бесполой внешности и по совместительству активистка борьбы за права животных, лесбиянок и геев. У читателя, очевидно, само собой выстроится образ многоопытной барышни средних лет с богатым внутренним миром, но тут следует отметить, что несмотря на даровитость в некоторых специальных областях, Тимощенко допускала промахи в элементарных житейских вопросах.

Причина, по которой я принял её на работу — это её обширные знания медицинского оборудования. Она была профессионалом в этой области, готовила грамотные коммерческие предложения для клиентов и уверенно проводила переговоры с поставщиками. И хотя как sales-менеджер она была ноль, но у неё присутствовали достоинства, благодаря которым её присутствие на фирме было оправдано.

Глава 27,

Из которой мы с изумлением узнаём о существовании пидарасов «в хорошем смысле слова»

И отправиться бы Рошалю вслед за сотнями других уволенных, но вдруг пришло спасение оттуда, откуда никто не ждал. Мы с Ириной постоянно теребили Иосифа Григорьевича Давиденко на предмет расширения сферы влияния Совинкома за пределами Волгоградской области. И в один из моих визитов в офис Волга-Трансойла, резиденцию старого седого полковника, когда разобрали все текущие вопросы по тендерам и произвели расчет, он раскрыл блокнот и продиктовал данные двух влиятельных ростовчан. Юрий Николаевич Приходько, заместитель начальника УВД Ростовской области, и Тимур Гантимуров, крупный предприниматель, по совместительству депутат областной думы. Они не были личными знакомыми святого Иосифа, мне следовало обратиться к ним от имени начальника волгоградского УНП (Управление по борьбе с налоговыми преступлениями), Михаила Романовича Квинтюка, с которым старый седой полковник плотно работал.

— Только имей в виду, — предупредил он, — Тимур Гантимуров — пидорас.

— В смысле? — спросил я.

— В хорошем смысле слова.

— Пидорас — в хорошем смысле слова?!

Святой Иосиф пустился в объяснения:

— Пидорас — это существо мужского пола, которое даёт в жопу и сосёт член. Но в данном случае Тимура следует называть рукопожатным геем, потому что это хороший человек, из наших. У него очень большое влияние в Госдуме среди своих, возможно, он скоро сам станет депутатом Госдумы и переберется в Москву.

— Большое влияние — в Москве?

— Да, Андрей, в столице. Когда люди говорят: «В правительстве одни пидорасы», то даже не представляют, насколько близки к истине.

Не откладывая дело в долгий ящик, из Волгограда я отправился в Ростов, где встретился с господами, рекомендованными святым Иосифом. С Юрием Николаевичем Приходько переговорили в парке неподалеку от прокуратуры на улице Садовой. Это был худощавый серьезный мужчина лет 50-ти, он выслушал детальное описание, чем занимается Совинком и просьбу: помочь волгоградской фирме выигрывать местные конкурсы по закупке медицинских расходных материалов и оборудования. А также, если есть личные знакомые, на которых можно повлиять, среди руководителей местного здравоохранения, то свести с ними.

Когда я умолк, заместитель начальника УВД Ростовской области некоторое время обдумывал услышанное, затем сказал, что понял задачу, подумает и попросил перезвонить на следующий день. Вся встреча заняла не более 15 минут.

Со вторым вышло гораздо дольше. Созвонившись, я подъехал к нему в офис на проспекте Ворошилова. Пришлось ждать в приемной, похожей на будуар дорогой проститутки, пока примут. Тимур Гантимуров, вальяжный пончик в рубашке цвета русского снега и голубых джинсах в облипку, пару раз выходил из кабинета, кивал, мол, сейчас приму вас. Время шло, я уже выпил кофе, предложенный секретарем (юноша девичьей красоты… о боги, куда я попал!!!), сделал неотложные звонки, а «рукопожатный гей» всё никак не освобождался.

Время уже было обеденное, а я кое-как позавтракал на трассе (в Ростов меня привёз Тишин на своей машине), и желудок настойчиво требовал еды.

Наконец, в начале второго из кабинета вышел последний посетитель. А вслед за ним показался сам Тимур.

— Вы наверное проголодались, — его мясистые порочные губы расплылись в улыбке.

— Кагбэ да, — неуверенно ответил я.

Последовало предложение поехать перекусить, при этом секретарь отреагировал гримасой жестокой обиды — очевидно, уже знал влюбчивый характер директора, западающего на всех без разбору посторонних мужчин.

«Ради дела», — тревожно подумал я, поднимаясь с дивана.

По пути говорили о дороге — трассе Волгоград-Ростов, по которой нам обоим часто приходиться ездить. Когда приехали в ресторан — довольно приличное заведение на левом берегу Дона, прямо у воды, и заняли место у окна, из которого открывался прекрасный вид на реку, Тимур первым делом поинтересовался, как поживает Михаил Романович Квинтюк. Я не был лично знаком с начальником УНП, с которым имел дело святой Иосиф. Но знал, как играют тендеры в горздравотделе и областном комитете экономики, и рассказал об этом.

— …мы очень хорошо работаем с Михаилом Романовичем. Я даю ему список фирм-конкурентов вместе с реквизитами, а также перечень лотов очередного тендера, плюс информацию, на какие лоты эти фирмы претендуют. Если есть компрометирующая информация — предоставляю и её. Михаил Романович даёт задание своим людям прошерстить эти фирмы и найти состав преступления в их деятельности. Если там всё чисто, то на заседании конкурсной комиссии силовик — из УНП или ОБЭП — просто заявляет, что УВД не гарантирует безопасность сделки со всеми, кроме Совинкома. И конечно же, предоставляет соответствующее письмо вместе с многостраничным докладом о проведенных проверках. На бумаги никто не смотрит, и так всем ясно, что заседание является фикцией и деньги давно поделены, и голосуют единогласно за Совинком. И такую же схему работы я хочу запустить здесь.

— Какова рентабельность, о каких суммах идет речь?

— Везде по-разному: например, наш основной клиент, кардиоцентр, дает оборот в среднем четыре миллиона рублей в месяц. Горздравотдел заложил для нас в бюджете около 25 миллионов на этот год. Бывают крупные закупки, например, томограф стоимостью два миллиона долларов, его собирается приобрести городская больница города Волжского, тендер состоится в августе. Мы выходим с Сименсом — моя фирма является его официальным дистрибьютром. Ростов считается более богатым городом, чем Волгоград, поэтому уверен, что здесь на медицину выделяют больше, чем у нас.

Основное обсудили до того, как принесли блюда. Тимур признался, что никогда не интересовался медицинской темой, и занимается виноторговлей — оптовой продажей импортными и отечественными алкогольными напитками. А судя по тому, какие деньги крутятся на медицинском рынке — там присутствуют серьезные игроки.

— Но мы тоже не лыком шиты, — заметил я.

Тимур покачал головой и пообещал, что прозондирует эту тему на предмет можно ли туда сунуться и кого-то подвинуть.

Нужен был какой-то позитив, и я рассказал, как несколько лет назад провернул бартерную сделку с ростовским заводом шампанских вин. То был немыслимый взаимозачет с долгами за коммунальные услуги и налоговыми недоимками, нужно было растолкать крупную партию алкогольной продукции, а вырученные средства были перечислены на «Джонсон и Джонсон», отгрузивший шовный материал для военных складов и ростовского военного госпиталя. Не называя имён (этим занимался тогдашний компаньон, Вениамин Штейн), я бодро поведал детали сделки.

— Что-то слышал про это, — оживился Тимур. — Это проходило через твою фирму?

— Да. Совинком является официальным дилером Джонсона по Южному региону.

После обеда Тимур подбросил меня до центра. Прощаясь, написал на вырванной из блокнота страничке свой юзернейм в Живом Журнале — hotbear (Горячий Медвежонок):

— У тебя есть ЖЖ-аккаунт?

— Пока не завёл, — я взял протянутый листок и положил его в нагрудный карман рубашки. Я уже не стал говорить, что увольняю сотрудников, которые в рабочее время висят в соцсетях, и вместо этого заверил, что заведу себе ЖЖ в самое ближайшее время и добавлю Горячего Медвежонка в друзья.

На том мы расстались. Тимур поехал в свой офис, я поймал такси и отправился в аэропорт. Откуда вылетел ближайшим рейсом на Москву.

Мне не хотелось делать ценные подарки такому бесполезному шнурку, как Рошаль. А знакомство с Тимуром Гантимуровым, несомненно, было огромным подарком. Ведь этому предшествовали годы работы, инвестиции в Иосифа Григорьевича Давиденко, который соизволил поделиться своими наработками. Я произвёл впечатление на Тимура, потому что имел опыт работы, знания, коммуникативные навыки, хорошо одевался, и, в конце концов, выкроил время и деньги для поездки в Ростов. И эти заслуги проецировались на моего протеже, Рошаля.

Я счел необходимым посоветоваться со святым Иосифом.

— Как вы считаете, Иосиф Григорьевич, стоит ли запускать сюда другую фигуру? Есть тут у меня один офисный работник, на досуге верующий в идеалы масок, плеток и кожаных трусов. С одной стороны, это необходимо, учитывая принадлежность к прогрессивному гей-коммьюнити. Кроме того, у меня физически нет времени для частых командировок. С основными людьми буду общаться только я, и конечно, никому не доверю переговоры с замначальника УВД. А рутину придется поручить исполнителям.

Святой Иосиф ответил мне следующим образом:

— Ответ такой: делай то, что считаешь нужным. Ты — стратег, я — тактик. Если что-то вдруг пойдёт не так, ты мне шумни, и я сразу хлобукну любого пиндоса, который тебе мешает.

— Но если два пидорга подружатся организмами, а потом что-то пойдет не так, сложно будет вводить другого исполнителя, к тому же отсталого гетеросексуала.

— Да что ты мне загадки загадываешь, ты говори по существу, что мне делать, а я буду изыскивать для этого способ! — отрезал святой Иосиф.

После долгих размышлений — уволить Рошаля или дать ему путевку в жизнь и познакомить с Тимуром — я всё же смилостивился и склонился к второму варианту. Я передал бестолковому руководителю отдела продаж Северного Альянса листок, полученный от медоточивого ростовчанина, и дал напутствие:

— Вот, даю тебе наводку: это серьезный человек, который поможет нам наладить бизнес в Ростове. Я созвонюсь с ним, и он тебя примет. Для начала заведи себе ЖЖ и включи этого пользователя в число своих друзей. Его юзернейм — hotbear, то есть Горячий Медвежонок. Уверен, вы найдете общий язык.

Рошаль просиял — перед ним открывались огромные перспективы. В настоящий момент, с малогероической женственной внешностью и с определенной сексуальной ориентацией, да еще под такой фамилией, он имел в своем распоряжении не самый большой выбор — да и тот, что имелся, был неочевиден. А знакомство с Горячим Медвежонком — это долгожданный шанс заняться настоящим делом и пробиться в мир влиятельных мужчин.

Глава 28,

В которой я анализирую своих внутренних демонов

Каждый человек, у которого больше одной извилины в мозгу, сталкивается с сомнениями относительно того, что делает. Если вы не счастливый носитель линейного шаблонного мышления, то наверняка часто задумываетесь, насколько правильным является ваш путь, вы мучаетесь, принимая решения, от которых зависит ваша жизнь и жизни ваших близких. Обычно эта умственная работа незаметна для других, и, слушая указания руководителя, предельно четкие и лаконичные, иной работяга думает: «Ну, блин, я так тоже могу пальцами водить». Слова начальника кажутся простыми, а принятые им решения, казалось бы, лежат на поверхности, чего тут мудрствовать — бери и работай, но за каждым простым указанием, например, поехать вправо или влево, скрывается титаническая работа мысли: почему нужно ехать вправо, а не влево и не вперед. И начальник, отдавая приказ: «Двигаться вправо», уже знает, что там будет, и что произойдет, если поехать другим маршрутом.

Моя интуиция всегда говорила мне: «Бежать, бежать, вперёд, вперёд без остановки!» Мой бывший компаньон Штейн часто призывал меня к тому, чтобы отвлечься, абстрагироваться от бесконечных сделок, провести в офисе день, два, неделю — сколько нужно, чтобы организоваться, наладить систему, построить алгоритм работы — планирование, отчетность, учет и так далее. Иными словами, подтянуть нашу организационную структуру к уровню возросших объемов продаж. Но я игнорировал его — в значительной степени потому, что планировал отжать бизнес, прозрачность была мне не нужна и я сознательно поддерживал состояние контролируемого хаоса, точнее, хаоса, который был бы подконтролен одному мне. А если компаньон вдруг обнаруживал какое-то серьезное упущение, неточности в цифрах или сделку, по которой я перед ним не отчитался, я переводил стрелки на наемных сотрудников.

И как привыкший недоливать бармен уже не может наполнять до краев бокал, так и я, войдя в роль, после ухода Штейна уже не мог наладить на Совинкоме внятный управленческий учет. (В Петербурге, на Экссоне, это удалось сделать усилиями нескольких человек). Вкупе с моей авантюрностью это привело к появлению феномена перманентных финансовых дыр.

Впервые я обнаружил отрицательное сальдо где-то в середине 1999 года. Я попросил бухгалтера снять со счета сто тысяч рублей на личные нужды и чрезвычайно удивился, когда она сообщила, что на счету таких денег нет, и показала банковские выписки. По моим расчетам, там должны были оставаться эти деньги. Бухгалтер свела взаиморасчеты и оказалось, что у нас образовалось отрицательное сальдо в размере ста тысяч, то есть разница между активами (грубо говоря — это денежный остаток + складские запасы + долги клиентов) и пассивами (наши долги перед поставщиками и прочие пассивы). Я стал ломать голову, куда израсходовал эти сто тысяч. Всё контролировалось лично мной, все товарно-денежные потоки, поэтому воровство исключалось полностью. Оставалось одно: перерасход. Постепенный перерасход — просто бездумно снимались со счета деньги с оборотных средств и незаметно образовалась недостача.

Это была небольшая сумма, вскоре недостача перекрылась доходами с новых сделок; бухгалтер сказала: «Сто тысяч загуляли. А вот так вдруг загуляет миллион?» Её слова оказались пророческими: в конце 2004 года загулял миллион, причем не рублей, а долларов, и всё оказалось так ловко запутано, что ни один аудитор бы не разобрался, куда исчезли эти деньги.

Растущие обороты вселяли уверенность, и вскоре после того первого случая со ста тысячами я уже спокойно относился к тому, что у меня где-то загуляли двести-триста-пятьсот тысяч. Поскольку хорошо просматривались будущие крупные сделки, с которых можно эту недостачу покрыть, то я уверенно смотрел в будущее.

К середине 2003 года «нормальным» считалось отрицательное сальдо размером в полтора-два миллиона рублей. Я считал это отрыжкой 2001 года, когда мне пришлось выложить $40,000, чтобы войти соучредителем в аккумуляторный бизнес, и этот долг так и тянулся, то возрастая, то уменьшаясь. Пора было избавиться от него, чтобы не платить проценты по займам и не краснеть перед поставщиками (физически этот долг ложился на поставщиков, на банки и на частных заимодавцев, ведь чтобы закрыть недостачу, приходилось у кого-то занимать). Но вместо того, чтобы исчезнуть, этот долг всё возрастал — постоянно возникали какие-нибудь бюджетоемкие проекты: аптеки, расширение ассортимента (постоянно приходилось пополнять склад новой продукцией), и так далее. Самой разумной инвестицией было пополнение уставного фонда Экссона — мы закупали больше сырья и выбирали с аккумуляторного завода больше продукции. К началу 2005 года доля каждого учредителя возросла до $400,000. Соответственно росли наши доходы. Все остальные инвестиции оказались нерентабельными… (ну, почти все). Так получилось, что бремя долгов легло на поставщиков, в том числе на стратегических, с которыми ни в коем случае нельзя было портить отношения: Джонсон и Джонсон, Б. Браун, Эгамед и другие. Они доверяли мне, как хозяину компании, в активе которой большая клиентская база и гарантированные объемы продаж, поэтому отпускали продукцию со скидками и на условиях отсрочки платежа.

И я смело рисковал, рассчитывая на то, что инвестируемые направления являются высокорентабельными, и стоит напрячься, потратить вот эти последние пять миллионов, и инвестиции начнут приносить стабильный высокий доход и покроют все издержки. Так получилось с аптеками, которые стали прямо-таки моей идеей фикс.

Тут я немного отвлекусь, чтобы схематично обрисовать механизм образования недостачи или долга. На ваш расчетный счет поступила предоплата от клиента, а у вас в этот момент возникла острая потребность в деньгах. Вы принимаете решение воспользоваться полученными средствами, а дебиторскую задолженность перед клиентом закрываете товаром, который берете у поставщика на условиях отсрочки платежа. Когда подходит срок оплаты, у вас нет возможности погасить долг, так как ваши расчеты оказались неточными и у вас нет нужной суммы. Тут ваши клиенты перечисляют вам новую предоплату (вы поддерживаете с ними хорошие отношения — в отличие от поставщиков, потому что платежеспособных клиентов мало, а поставщиков — пруд пруди), и таки что ви делаете? Конечно, закрываете этими деньгами долг перед поставщиком, чтобы взять у него новую партию товара на отсрочку платежа и закрыть дебиторку перед клиентом; либо бросаете поставщику на счет мелкую сумму, чтобы показать динамику платежей, лишь бы он не подал в суд, а для закрытия сделки с клиентом обращаетесь к другому поставщику и просите товар на отсрочку. А полученные деньги крутите на бирже, в казино, финансовых пирамидах, и в других известных вам местах, где можно быстро получить высокую маржу. Механизм запущен, вам понравилось крутить чужие деньги (особенно если это бюджетные средства и вас не сильно торопят с погашением задолженности, к тому же есть возможность договориться с чиновниками, чтобы они оформили документы, будто уже получили оплаченный товар), и вы не замечаете, как совершенно закономерным образом долг возрастает в десятки и сотни раз. А возрастет он обязательно, с неотвратимостью прихода ночи.

Это простая ситуация, в которой легко разобраться, куда что подевалось, но когда поставщиков и клиентов сотни — тут начинается реально веселая канитель в случае, если ваши расчеты по возврату инвестиций оказались неточными.

У меня очень часто возникали, казалось бы, на ровном месте, финансовые дыры, и мне приходилось прибегать к рискованным схемам, чтобы выровнять положение. Что характерно, я инвестировал деньги (в том числе чужие) в такие рукопожатные проекты, как аптечный бизнес, а в оконцовке, чтобы закрыть финансовую брешь, пускался во всевозможные блудняки, о которых даже стыдно тут писать…

Всё же, расскажу об одном, самом приличном.

В середине 2003 года по наводке Винцаса Блайваса я вышел на проживающего в Москве чеченского плохиша по имени Лечи Вайнах, имевшего связи в Центробанке и информированного о том, у каких коммерческих банков отзовут лицензию в ближайшее время. Он имел возможность выписывать векселя этих банков и предлагал их за 50 % номинала. Минимальная сумма составляла один миллион долларов. Я набрал пул поставщиков, готовых продать продукцию за эти векселя; о том, что ценные бумаги выписаны банками без пяти минут банкротами, разумеется, никто не знал. И в последних числах января 2003 года я, а точнее, подставные люди, выбрали на складах поставщиков (в Москве) товар (медицинские расходные материалы) на сумму миллион долларов и расплатились необеспеченными векселями. После чего отключили телефоны и съехали с офиса — скрылись, оставив фирмы с левыми бумажками, что называется, с носом. Когда фирмачи пришли в банк, чтобы обналичить вексели, то банк уже не функционировал. Вайнаху дали $70,000, и Блайвас выступил перед ним гарантом сделки и сумел сначала добиться скидки 10 %, а затем отжал еще на сто тысяч долларов, и выбил дополнительно три месяца отсрочки. По факту реализации Вайнах получил свои $280,000.

По уговору мне причиталось 40 % с миллиона долларов, то есть $400,000. Но я был вынужден продавать товар с дисконтом, от 10 до 20 %, потому что реализация по реальной стоимости приобрела бы черты бесконечности. На воровство и распиздяйство сотрудников было заложено 10 %. Так оно и вышло — с этого проекта чистыми я получил около $340,000. Неприятным моментом стало то, что Блайвас потребовал причитавшиеся ему $250,000 чистыми, без учета дисконта. Хорошо, что хотя бы удалось заставить погасить половину организационных расходов по проекту (аренда левого офиса, подставные люди, телефонные переговоры, командировки, транспорт). Но он никак не хотел брать на себя дисконт или дать дополнительную отсрочку, если товар продается по своей стоимости.

Не случайно Лечи Вайнах охарактеризован как «плохиш». В вексельной схеме было задействовано много народу, в том числе инсайдеры в самом Центробанке, а также некоторые сподручные Лечи, разыскиваемые по подозрению в совершении ряда убийств.

Я фактически являлся центральной фигурой — вытащил деньги для участников схемы; для чего изначально всю эту схему разработал (Блайвас не разбирался в вопросе и знал одного лишь посредника, который имел опосредованный выход на Лечи), я вёл переговоры с Лечи и сумел продать ему эту идею и выторговать условия (то, что он предлагал изначально, было вообще невыгодно и рассчитано я не знаю на каких лохов — плохиш требовал деньги вечером, а векселя утром неизвестно какого дня), я набрал пул московских поставщиков, заказал у них товар, организовал подставных людей, которые в один день расплатились с поставщиками левыми векселями и оперативно вывезли товар, после чего я этот товар реализовал. Таким образом, рисковал я больше всех. Но у меня было хорошее прикрытие со стороны Блайваса, за которым стоял сам Коршунов. Когда возникла напряженность с Лечи, Блайвас прибыл к нему на принадлежащем Коршунову бронированном лимузине в сопровождении нескольких бойцов, и провёл переговоры на очень хорошем уровне.

Напряженность возникла не только с Лечи, я попал в разработку и мной заинтересовался московский ОБЭП, и даже был выдан ордер на мой арест. И в этот момент меня прикрыл святой Иосиф — поклон ему за это до самой земли.

Хороший конец бывает только в сказке… ну, говорят еще, что «в женщине, как в сказке, должен быть хороший конец»… ну а данный эпизод с векселями кое-для-кого завершился отнюдь не сказочно. Тот самый посредник, который вывел Блайваса на Лечи, а также еще один черт, дружбан этого посредника, были застрелены в собственном офисе на Тверской улице. А один из моих подставных людей, получавший товар на фирмах, просто бесследно исчез.

По результатам этого проекта я планировал избавиться от проблемных долгов — расплатиться с кредиторами, однако по мере поступления средств на расчетный счет они расходились куда угодно, но только не на погашение задолженности. Как только появлялись свободные деньги, они моментально засасывались в страшные черные дыры. Так, на оборудование и ремонт аптек, переданных горздравотделом, к началу 2004 года было израсходовано около пяти миллионов рублей, и, несмотря на то, что под векселя было взято много аптечного товара, потребовались дополнительные расходы на приобретение медикаментов для аптек.

Что касается Экссона — там, хоть и было стабильно, и доходы постоянно росли, но, чем больше мы зарабатывали, тем жестче действовали наши конкуренты. Кроме того, постоянно менялись условия работы с нашими основными партнерами — Управлением железной дороги и аккумуляторным заводом Балт-Электро. Ответственных исполнителей Управления РЖД тасовали, как карты, достигнутые вчера договоренности сегодня уже могли ничего не значить, многих поставщиков динамили с оплатой годами — они поставляли продукцию, а им не платили, судиться же с такой структурой совершенно бесполезно. Вопросы конкурентной борьбы и взаимоотношения с контрагентами не входили в круг моих обязанностей, но я знал, каково приходиться Артуру и Владимиру. Они успешно преодолевали всё возрастающие трудности, но в любой момент всё могло закончиться. Всем было ясно, что наша тема с заводом Балт-Электро не вечна и когда-нибудь нам придётся искать что-то новое. Но найдётся ли мне месте в новом проекте?!

Чем быстрее развивались события на Экссоне, тем повелительнее становится требование развивать альтернативный путь (медицинский и аптечный бизнес — то, чем я располагал). Я поставил перед собой задачу добиться ультимативных успехов в этом направлении. Во что бы то ни стало мне нужно было обеспечить себе запасной аэродром на случай, если на Экссоне что-то пойдёт не так.

Я мог сделать и действительно делал всё возможное и невозможное, дабы преуспеть на нескольких фронтах. Я был готов пожать плоды победы. Но когда запущенная мной с авантюристической смелостью финансовая машина оказалась на краю пропасти и оставалось только две возможности — либо проскочить над этой бездной по рельсам успешного медицинского бизнеса (в чем уверенности не было), либо провалиться в неё и навсегда прослыть в деловом мире безнадёжным банкротом, — я не колеблясь и без сожалений впутывался во всё более и более рискованные авантюры. Что руководило моими действиями?! Не иначе как потусторонние существа с рогами и копытами.

Глава 29,

Повествующая о реальном человеке

Моё знакомство с Василием Кохраидзе состоялось летом 1996 года благодаря моей подруге Кате Третьяковой. Василий, плотный, коренастый, круглолицый, усатый, с большим разбойничьим носом, был другом Катиного отца, и на своей машине отвёз нас в Абхазию, где поселил у своих родственников. Мы провели там два незабываемых месяца. Мы с Катей планировали пожениться, но обстоятельства сложились таким образом, что она уехала в другой город (как потом выяснилось, во Владивосток, где служил её отец), и мой с ней контакт был утрачен. В июле следующего, 1997 года, я женился на Мариам. Катя вернулась в Волгоград в августе. На второй день после приезда и за день до своего 24-го дня рождения она погибла в автокатастрофе.

Следующая моя встреча с Василием произошла летом 1999 года — совершенно неожиданно он появился в моём офисе, никак не объяснив причину своего внезапного приезда (на тот момент он проживал в Москве). Он пробыл в Волгограде неделю. Мы каждый день виделись, он побывал у меня в гостях, мы съездили на Катину могилу (как раз была годовщина), много говорили о делах. Оказалось, Василий возглавлял компанию «Медкомплекс», торговавшую медицинским оборудованием — не учредитель, а наёмный директор. То есть занимался примерно тем же, что и я. Если я специализировался на продаже продукции Джонсон и Джонсон и Б. Браун, то его компания занималась в основном продажами лабораторного оборудования и расходных материалов.

Цель его приезда выяснилась в день его убытия. Я провожал его на поезд, и на перроне он поведал, что в своё время его кинули ребята, ставшие впоследствии хозяевами московского банка «Совинком». И если раньше невозможно было призвать их к ответу, то сейчас появились рычаги воздействия, ведутся переговоры. Узнав о существовании волгоградской компании с таким названием, Василий решил проверить — может, появятся дополнительные зацепки для взыскания долга. Оказалось, это просто совпадение. Видно невооружённым глазом: явно не тот уровень.

Услышав это, я почувствовал себя бараном, которого провезли мимо бойни.

— Ну, ты чего так напрягся, всё в порядке, — сказал Василий, протягивая руку.

Пора было уже заходить в вагон. Попрощавшись, мы расстались.

— Рад был встрече, увидимся! — крикнул Василий из тамбура.

Окончательно поняв смысл приезда Василия, я невольно вздрогнул. Для меня это были дни скорби, дни воспоминаний (Катя очень много для меня значила, и её уход стал для меня трагедией), а для моего гостя — дни пытливых наблюдений. Скорее всего, Василий не ограничился одними наблюдениями, и тайно обыскал шкафы, тумбочки, и все места, где хранились документы.

Далее, у нас завязались деловые отношения. Василий отгружал мне на реализацию крупные партии товара — рентгенпленку, шприцы, системы, химреактивы, инструменты, недорогое отечественное оборудование, и т. д. Сроки реализации не оговаривались, и я часто перехватывался деньгами, которые должен перечислить на Медкомплекс — впрочем, не утрируя, чтобы не испортить отношения. Сложилась такая ситуация, при которой Совинком постоянно ходил в дебиторах у Медкомплекса. Меня очень выручали эти деньги, особенно учитывая, что летом 2001 года я перебрался в Петербург и вступил в новый бизнес.

В конце 2001 года у Василия возникли проблемы. При взыскании долга со своих дебиторов (учредителей банка Совинком), он, бывший военный, отслуживший в Афганистане, применил самый эффективный калькулятор — АК-47, и в дебиторских рядах появились невосполнимые потери. На него завели уголовное дело и выставили в розыск. Он приехал ко мне в Петербург и попросил отдать ему наличными то, что Совинком задолжал Медкомплексу, плюс пять тысяч долларов в долг. Итого набегала сумма $30,000. Это грозило неприятностями с учредителями Медкомплекса, так как я задолжал фирме, а не лично наёмному директору, теперь уже бывшему. Но Василий попросил меня довольно убедительно отдать деньги ему в руки. Прямо ничего такого не говорилось, но мне стало ясно без лишних слов, что я достаточно долго кредитовался, пользовался чужими деньгами, теперь пришла пора платить по векселям. Ибо сказано: ничто на земле не проходит бесплатно.

Для передачи денег мы встретились в кафе «Онтромэ» на Большой Морской улице, напротив Внешторгбанка. Как всегда, стоял гул дневных голосов, играла заунывная психотропная музыка, которую можно с легкостью использовать для терапевтических программ в психушках. Перед Василием стоял фужер с дымящимся латте (высокая стеклянная чашка на ножке, по форме напоминающая фужер для шампанского) и тарелка с двумя французскими пирожными; передо мной просто латте. В момент передачи денег, только что снятых со счета (то были, как обычно, оборотные средства — перечисленные клиентами деньги), мне показалось, что в кафе наступила мгновенная тишина, хотя я продолжал слышать и гул голосов, и музыку; и было бы естественно, чтобы это состояние разразилось какой-то катастрофой. Но ничего не случилось, я старался поддерживать непринужденный разговор, делая вид, что для меня это самое обычное занятие — снимать со счета деньги и отдавать их тут в кафе, потягивая латте из фужерчика. А в голове проносились кошмарные видения — снова где-то перехватываться деньгами, товаром, возможно, новые займы, финансовые дыры, недостачи, проблема зависшего склада. Ведь берёшь чужие деньги, а отдаёшь-то свои. В свете всего этого мне показалось, что сидящий напротив человек потерял всякое сходство с давно известным мне Василием. Он говорил о вещах, которые в прежнее время никогда не могли бы ему прийти в голову.

— …да, новая жизнь, Андрей, новая жизнь, — сказал тогда Василий, пряча пачки банкнот во внутренних карманах пиджака. — Сколько я их прожил, штуки три, наверное. Был Афганистан, мы заезжали в села на БТР-ах и расстреливали всех подряд, как уток в тире. Потом Москва, жизнь с богатой тёткой на положении друга сердца — немного странно для бравого офицера и самостоятельного мужика. И многое, многое другое…

Я кивнул — мне всегда казалось странным видеть коренастого, широкоплечего, коротко стриженого усатого Василия в костюме, да еще в этих французских кондитерских (в Москве мы постоянно встречались в одной такой на Маяковке), в окружении очкастых интеллектуалок, полумальчиков-неформалов, кучерявых пидарасов и прочих постмодернистов. Ему больше подходила военная форма, автомат, и поле, усеянное трупами.

— …сейчас настала пора всё поменять, начать всё заново, новую жизнь. Меня тянет на историческую родину, понимаешь, зов крови…

Из дальнейшего рассказа стало понятно, что это была не та чисто славянская готовность в любое утро, в любой день, в любой час своего существования отказаться от всего и всё начать снова, так, точно этому ничто не предшествовало — та варварская свобода мышления, которая показалась бы оскорбительной каждому кавказцу. Из прошлой жизни в новую Василий брал крупную сумму денег. Те задолжавшие ему ребята, учредители банка Совинком, не расплатились с ним полностью. (в начале 90-х, они, как и другие хозяева финансовых структур, создали что-то типа пирамиды. Василий крутил там деньги, получал неплохие проценты, а потом, когда лавочка прикрылась, стал преследовать хозяев, почти как тех душманов, чтобы вернуть свои вложения. В отличие от «обманутых вкладчиков» он не устраивал пикетов — просто обладал человеческим достоинством, не любил позориться). В процессе возврата денег пригодились навыки стрельбы, в рядах противника произошли потери, зато долг возвращен полностью.

— …и без войны падёж людей бывает, — поддакнул я.

Василий еще раз попросил взаймы $5000, хоть уже получил всю сумму — долг за отгруженный Медкомплексом товар плюс заемные средства. Да, я понимал, что человек, долгое время кредитующий другого, вправе попросить у этого другого взаймы.

— …месяца два-три, где-то так, — скороговоркой произнес Василий, — позвонишь Иораму или Анзору, знаешь их телефоны?

Заметив мой удивленный взгляд, он пояснил, что уезжает к ним, в Абхазию, и Анзор уже присматривает ему недвижимость поближе к морю, а его жена Тинатин подыскивает ему невесту (это были те самые люди, у которых мы с Катей гостили летом 1996-го). Я вспомнил слова Тинатин: «…вот приедет сюда Василий Гурамович, мы запрем его у себя дома, проедем по окрестным селам, найдем ему красивую грузинку и женим на ней». И я, просияв, закивал головой: как это прекрасно — оставить этот бренный, полный низменного блуда мир, и уединиться в комфортабельной вилле на берегу моря с красивой невинной девушкой.

В этом месте нашей беседы я наступил на горло нежной песне, чтобы коснуться некоторых приземленных вопросов:

— Ну а это… если твои учредители будут меня преследовать, что мне им говорить? Я ведь должен перечислить задолженность на расчетный счет Медкомплекса, а передаю наличные тебе в руки.

— Вали всё на меня, — живо откликнулся Василий, — хочешь, пойдем к нотариусу, подпишем бумагу.

Чтобы окончательно утвердиться в роли джентльмена, для которого самый главный документ — это слово другого джентльмена, я заверил, что доверяю другу, и в крайнем случае разыщу его через Анзора, — посоветоваться, как действовать. А по-другому было никак — игра под ответ всяко лучше, чем игра под очко.

Когда всё было досказано, мы вышли из кафе и направились в сторону Исаакиевской площади. Я всегда оставлял там машину, и шел пешком в банк, так как на Большой Морской вечно проблема припарковаться. Заговорив о своем житье-бытье, вспомнил о надвигающихся проблемах в связи с выведением из оборота крупной суммы денег, и мои мысли помрачнели. Но на площади, когда увидел Исаакиевский собор, настроение сразу переменилось. Как туман с утеса, с лица сползла озабоченность, вспомнились заснеженные хребты Кавказа, горные реки, поросшие лесом горные склоны, море — новая среда обитания Василия.

— Ты там это… забей мне местечко под солнцем, — сказал я, пожимая Василию руку на прощание.

И мы расстались. Я поехал на работу на завод Балт-Электро, а Василий отправился осваивать новую среду обитания.

Позже, я дважды приезжал к нему в Абхазию, и всё с разными девушками (последний раз весной 2004 года с Таней Кондауровой). Василий купил дом в Агудзере прямо у моря, построил мини-отель, а также занялся выращиванием цитрусовых.

Как я и предполагал, у меня возникли проблемы с учредителями Медкомплекса, пошли угрозы и предарбитражные письма, но потом обстановка нормализовалась — учредители, как это часто бывает, поссорились между собой и проблема долга Совинкома отошла в сторону.

Глава 30,

Посвященная Тане Кондауровой

Впервые я увидел Таню Кондаурову в июне 1996 года; в то время я работал санитаром в судебно-медицинском морге. Худая длинноволосая 12-летняя девочка со взглядом испуганной дикой кошки, готовой выпустить коготки, под присмотром охранника стояла на улице возле судебно-медицинского морга, куда минувшей ночью поступил её отец. Я шёл на работу и остановился спросить зажигалку у водителя джипа, припаркованного наискосок от входа в тени, прикуривая, я увидел её — она, сводив четырехлетнего брата в кусты, заталкивала его обратно в джип. Захлопнув дверь, она посмотрела в мою сторону, и тут я увидел её серо-зеленые глаза. Кто эти дети, я узнал минутой позже, когда встретил в регистратуре их мать, Арину, в сопровождении друга семьи Юрия Солодовникова (кличка «Солод», он, как и погибший Виктор Кондауров, работал в «офисе», с Солодом я был знаком через моего друга Трезора). Арине были нужны вещи погибшего мужа, но сотрудники СМЭ не имели права выдавать их без разрешения следственных органов (двое следователей присутствовали на вскрытии). А вдове срочно нужны были находившиеся при муже ключи и документы. По собственной инициативе я предложил ей решить вопрос. И во второй половине дня я забрал из сейфа ценные вещи погибшего — бумажник с документами, кое-какие золотые изделия и связку ключей — и привёз ей домой. Это было сделано совершенно бескорыстно, хотя мне грозили неприятности в случае, если бы всё это всплыло наружу. К счастью, следователям эти предметы не понадобились, а в СМЭ никто не хватился пропавших из сейфа вещей — ведь за ними никто из родственников погибшего не обращался.

В дальнейшем мы периодически виделись с Ариной в городе — приветствовали друг друга, спрашивали как дела, обычный светский разговор двух знакомых.

В середине августа 2000 года я встретил их обеих, мать и дочь, на кладбище, куда приходил навещать могилу Кати Третьяковой (с которой встречался в 1996 г и которая погибла в августе 1997 г). Таню было не узнать, теперь это была высокая, стройная, гибкая, как молодое деревцо, девушка, она посмотрела на меня с явным любопытством, и я еще машинально подумал: «Надо же, мимо меня созрел такой персик».

В начале сентября Арина позвонила мне на работу в кардиоцентр и попросила организовать обследование дочери, жаловавшейся на «боли в сердце и сердечные перебои». (впоследствии выяснилось, что Таня придумала всё это, чтобы мать свела её со мной). Я договорился насчет обследования — ЭКГ, УЗИ, консультация и так далее, оказалось, она абсолютно здорова, хоть в космос посылай. Совершенно естественным образом наше общение продолжилось за пределами кардиоцентра, мы стали встречаться. Закончив обследование, она приезжала ко мне в офис после школы, но не сидела безучастно в ожидании, когда я освобожусь, а предлагала посильную помощь — что-то напечатать, отнести-принести, так постепенно она втянулась в работу и была зачислена в штат.

Арина была не в восторге, когда узнала результаты обследования, и пыталась остановить наши отношения. Она прямо потребовала от меня, чтобы я не морочил девчонке голову и прекратил свидания. Но уже было поздно. Любовь не остановить. Она прорвется сквозь стены, проторит путь в самых прочных преградах, сломает любые запреты. И даже её первое робкое дыхание уже непобедимо.

На одном, очень важном этапе наших отношений, стоит остановиться подробнее.

Шестого ноября, в мой день рождения, Таня преподнесла мне восхитительный подарок… Утром я вернулся из командировки, из Казани, привёз рентгенпленку и не заезжая домой, поехал в кардиоцентр, чтобы выгрузить её на складе. В дороге я попал в снежную бурю и был до предела вымотан. А мне еще микроавтобус разгружать.

Таня появилась неожиданно — без предварительной договоренности и без звонка. Сначала она проследовала в офис, но охранники сказали ей, что я на складе, и тогда она обошла вокруг здания и пришла ко мне. Мы долго целовались, а потом сели в машину и поехали. Я молча доехал до пустующей квартиры на Ярославской улице (родители купили эту жилплощадь, но не сдавали, и у меня были ключи), и мы некоторое время сидели напротив подъезда и слушали музыку. Спокойный, тихий, полупризрачный прохладный джаз рассыпался по салону, шуршащие щеточки по неровной поверхности барабана, казалось, разносили щепотки звуков слушателям, а вкрадчивый голос что-то нашептывал — каждому отдельное послание. Постепенно, исподволь, поверх шипящего звука барабанов прорисовывались ненавязчивые духовые, подкатывавшиеся, словно волны. Будто где-то за стеной невидимое создание тихо плачет, и соленая влага медленно заполняет все вокруг. Слабозаметный вокал незаметно исчез, остались одни тихие клавишные.

Нам обоим понравилась наша импровизация. Не сказали сегодня ни слова друг другу, и вот, приехали туда, где должно было произойти неизбежное. К дому номер 6 по улице Ярославской (к слову говоря, этот ведомственный дом построили югославы, строившие кардиоцентр, и половину жильцов составляли сотрудники кардиоцентра).

Наконец, я не выдержал:

— Послушай, не знаю почему, но я волнуюсь. Я не уверен, что мы поступаем правильно. Я спрашиваю себя: справедливо ли это?

— Всё хорошо, — торопливо перебила Таня.

Глядя вдаль, на реку, я продолжил:

— Мы с тобой сколько знакомы — два месяца уже, и у меня всегда было такое ощущение, будто я что-то у тебя отбираю, что-то святое. Ведь любят только раз в жизни, как наши родители. Это не так просто — взять и полюбить. В нашей ситуации особенно сложно именно тебе. Недаром сказано: первый, кто откроет лицо невесты, становится ей близким.

— Меня это не волнует — совсем, ни в голове, ни в сердце.

Мы посмотрели друг на друга с пониманием того, что это глубоко не так. И продолжили разговор. Я оттягивал развязку, наступление которой желал всё сильнее и сильнее, Таня меня убеждала, хотя уже чувствовала, что просто подыгрывает. Говорили приглушённо, и от этого каждое слово приобретало особое значение.

— …Андрей, мой любимый Андрей! Ты не берёшь часть меня. Я так хочу, это мой выбор. Я буду любить тебя тихо-тихо — так, что никто не заметит.

Я окинул взглядом здание — от первого этажа до шестнадцатого. В котором проживала добрая половина кардиоцентра. Если кто-то что-то пропустит, и не узнает о перемещениях своих соседей, то сможет справиться у консьержа и получить исчерпывающую информацию.

— «Тихо любить» говоришь… Но так не бывает. И это, твоя мама — я за тебя отвечаю перед ней.

Она словно ждала эти слова.

— У моей мамы какие-то сложности с тобой, а не со мной. За меня не волнуйся.

Я немного опешил от такой постановки вопроса.

— Но мне от этого не легче.

— Необязательно об этом всё время думать. Зачем впутывать в наши отношения кого-то третьего?!

— Опять же, Таня — «тихая любовь». Когда мы выйдем из этого подъезда…

— Для начала туда нужно зайти, — нетерпеливо перебила она.

— …мы будем уже не те, что сейчас. В одном арабском стихотворении говорится, что мужчина — это молоко, а женщина — сахар. Когда они соединяются, молоко растворяет сахар. Нет уже прежних соединений, есть сладкое молоко.

Она сделала восхищенное лицо и ответила абсолютно серьёзно:

— Ты такой глубокий, такой начитанный.

Конец словесной игры уже был близок. Нам надоело разговаривать.

— Хорошо, — сказал я, повеселев, — будем смотреть на это с хорошей стороны. Ты, наверное, заметила, что я еле сдерживаюсь, глядя на тебя. Понимаешь, что тебе придётся выдержать?! Слышала когда-нибудь такое слово — «хардкор»?

Она потупила взгляд с прелестной стыдливостью:

— Я справлюсь.

Серо-зеленые её глаза, обладающие даром стольких превращений, то жестокие, то бесстыдные, то смеющиеся, — эти ясные глаза я видел перед собой, даже когда она на меня не смотрела, и с отчетливостью будущего воспоминания знал, что взгляд её всегда будет следить за мной. Мне на роду написано влюбляться в зеленоглазых девушек, я вспомнил Катю, её изумрудные глаза. И прежняя печаль посетила меня; печаль была в воздухе, и прозрачные её волны проплывали надо мной, над Таней, вдоль её ног и груди; и печаль выходила из Таниного рта невидимым дыханием. Зеленый цвет представился вдруг мне выражением какой-то постигнутой тайны — и постижение было светлым и внезапным и точно застыло, не успев высказать всё до конца; точно это усилие чьего-то духа вдруг остановилось и умерло — и вместо него возник зеленый фон. Потом он вдруг превратился в серо-зеленый, как будто усилие ещё не кончилось и зеленый цвет, посерев, нашёл в себе неожиданный, матово-грустный оттенок, странно соответствующий моему чувству и имеющий отношение именно к этим двум девушкам — Кате и Тане. Их постигла одна и та же судьба, одно и то же наказание — Я. Как говорила Катя — «самый несерьёзный человек на свете». На мгновение показалось, вот-вот я соединю этот сегодняшний день, слова сегодняшней девушки, целовавшей меня, с тем ушедшим временем, вдруг пойму тайный ход своей жизни и увижу то, что не дано увидеть — глубину своего собственного сердца, ту, где решается судьба.

Я почувствовал, как затуманилась моя голова и что уже не я, а кто-то другой, которого я знал и не знал, никогда не колеблющийся, руководит моими поступками.

Резким движением я вытащил ключ из замка зажигания, взялся за дверную ручку:

— Так, всё, пойдём!

Мы вышли из машины и направились к подъезду.

Глава 31,

Продолжение нашей с Таней истории

Понадобилось время, больше года, чтобы снова решиться на этот шаг, и, наверное, гораздо больше нравственных усилий, чем в первый раз. Таня замкнулась, ей казалось стыдным, что сама предложила себя, она опасалась, что я буду плохо о ней думать, и оправдывала свой смелый поступок тем, что «должна была». Отливу способствовало поведение матери. Арина была недовольна, что ситуация с невинностью дочери быстро изменилась после встречи со мной; но, будучи не в силах остановить события, она не только предоставила ей свободу, но активно помогала советами, участливо расспрашивала, вела дружеский диалог. Чем поставила Таню в ступор — свободу-то она получила, но что дальше?

Я отлично понимал её внутреннее состояние и догадывался, о чём говорят мать и дочь, и втайне радовался, что наши встречи постепенно сходят на нет — Таня перестала ездить в офис Совинкома, у нее появились репетиторы, подготовка к институту занимала всё свободное время, а у меня всё, что не связано с работой, автоматически отодвигалось в самую дальнюю очередь. Специально устраивать свидания, да еще находясь в родном городе — для меня, такого женатого, было верхом неблагоразумия. Я звонил Тане больше из чувства некоей обязанности, и облегченно вздыхал, если удавалось ограничиться просто звонком. Да, природа поймала нас в ловушку… но близость словно отрезвила нас обоих, что-то заставило проявить благоразумие, чтобы избегнуть хитростей природы. Отношения «должны» были развиваться, но как — никто из нас не знал.

Иногда мы встречались — ездили в уединенные места, такие заведения, где вряд ли встретишь знакомых. Будучи обремененным многочисленными заботами, готовясь к переезду в другой город, возможно ли было развивать отношения с девушкой, которая смотрит на мир сквозь смех и солнце?! Зная, что мне пора домой, Таня предупреждала мои попытки поцеловать её и даже просто притронуться.

Всякий раз, выезжая из ворот кардиоцентра, я вспоминал Танины автомобильные упражнения на этих склонах, как она за рулем моей машины чуть не угодила в открытый люк, как подрезала «шестерку» и наехала на бордюр. Она быстро научилась ездить, но вспоминалась не уверенная её езда по городу, а именно те первые неуклюжие кульбиты. Память избирательна и хранит не всё.

Некоторое время у Лены Николовой и Юли Чуприной (тогдашнего главбуха) были вопросы к Тане — где она сохранила такой-то документ, какие договоренности были с таким-то контрагентом, и у меня был лишний повод позвонить ей. Но когда она полностью передала дела, остался один повод — наши отношения. А поддерживать отношения ради них самих мне приходилось через силу.

Всё же, я не мог не интересоваться судьбой Тани — как она закончила школу, поступила ли в институт. Мне было недостаточно того, что она знает о моём существовании и не более. И, не бывая в городе, я хотя бы раз в неделю звонил ей. Таня обратилась ко мне за помощью, когда у нее возникли проблемы с некоторыми предметами (мой отец знал многих преподавателей ВАГСа — Академии Госслужбы, куда она поступила, этот вуз находился через дорогу от ее дома), и я ей помог. Наверное, это не было любовью — в нашей ситуации всё должно было разгореться после первой близости либо заглохнуть навсегда. Разрыв обычно плохо переносится, и бывшие любовники, как правило, с трудом переносят общество друг друга, — по крайней мере, первое время после расставания.

Мы с Таней поддерживали какие-то странные отношения — связь без связи, и если вначале я звонил ей почти по принуждению, то в конце 2001 года для меня стало потребностью видеть её, слышать её голос. Не зарекайся, никогда не говори никогда — какая мудрая мысль! Тот, кто говорит такие вещи, может открыть глаза только тем, у кого они широко закрыты. Но сколько раз я высмеивал то, что потом с удивлением обнаруживал у себя. Как презрительно я относился к высказываниям наподобие «Рукопожатие этой девушки значит гораздо больше, чем секс»; при этом сам столкнулся именно с такой девушкой. Вся тайна чувственности в наших отношениях была в этих неуловимых соприкосновениях — многозначительных, сдержанных и нежных.

«Запретный плод сладок», — ещё одна тривиальная поговорка. Но оказывается, нужно задумываться именно над такой банальщиной вместо того, чтобы изобретать велосипед.

Мне было несвойственно довольствоваться тем, что признано всеми, мне хотелось чего-то нового и своеобразного. Разве кто-нибудь когда-нибудь видел умного, глупеющего от препятствия?! Зимой 2001–2002 гг года я приступил к постройке своего велосипеда.

Я ненавидел снег — очень неудобная жизненная позиция для петербуржца. Ненавидеть снежную зиму, не рискуя заработать болезнь на нервной почве, может житель какой-нибудь экваториальной страны, но не города, в котором снег лежит почти полгода — с ноября по март, а в лесах снег сохраняется до середины апреля. Как вообще можно любить снег? Его любят, наверное, только производители лыж, саней, пуховиков и снегоуборочной техники. Дед Мороз и тот его не любит, а такой веселый в основном потому, что знает, где живут все плохие девочки.

Снег достал меня и в солнечном Волгограде, куда я приехал в декабре в надежде отогреться после петербургских холодов. Была метель, и казалось, что нет ничего — ни домов, ни земли, а только белый дым, и ветер, и шорох воздуха; и когда я шел сквозь это движущееся пространство, то думал, что если бы легенда о сотворении мира родилась на севере, у каких-нибудь палеоазиатов, то первыми словами священной книги были бы слова: «Однако в начале была метель. Однако грёбаная метель». Сквозь снег летели и опускались на землю птицы, они то складывали, то вновь раскрывали крылья, точно не хотели расставаться с воздухом — и все же садились; и сразу превращались в черные комки, шагающие на невидимых ногах, и выпрастывали крылья особенным птичьим движением.

Я возвращался из ресторана, находящегося на улице Чуйкова — там проходила встреча с клиентом, заведующим лабораторией НПЗ. Хороший результат — удастся сбагрить кое-какой зависший на складе товар. На улицах не было никого, почти все окна были темны. Я вдруг представил, как должно быть сейчас на Кавказе, в горах. За деревьями стучат дятлы; белые снежные горы засыпают над ледяными полями озер; и внизу, в долине, плывет в воздухе тоненькая звенящая сеть, застывающая на морозе. И я вдруг исчез из своего сознания — как бывало, когда заплывал далеко в море, или читал книгу, которая меня захватывала. Меня окружал и проходил сквозь меня безмолвный концерт. И уже не я, а кто-то другой шёл по заснеженному городу, проходил мимо знакомых домов, и двигался дальше, потому что нужно было куда-то идти. Но куда и зачем — это оставалось непонятным. Я нёс в себе бесконечное количество мыслей, ощущений и картин, которые испытал и видел, — и не чувствовал их веса. Вместе с тем во мне появилось ожидание какого-то события — и тогда, подумав над этим, я понял, что давно уже слышу за собой шаги. Я обернулся: окруженная лисьим воротником своей шубки, как сверкающим серебристым облаком, широко открыв глаза, глядя сквозь медленно падающий снег — за мной шла Таня. Мне стало трудно дышать; снежный туман стоял вокруг меня — и всё, что затем произошло, случилось помимо меня и вне меня: мне было трудно говорить, и голос Тани доходил до меня словно издалека.

— Такой быстрый, за тобой не угонишься.

— Сейчас поймаю такси и поеду домой спать — у меня самолёт в шесть утра.

— Ты уже улетаешь? А почему ты не позвонил, что приехал?

— Я буквально туда-обратно, весь день на ногах.

Я отвечал, говорил, и огорчался из-за того, что всё произносимое мной было неправильно и не соответствовало моим чувствам. Таня пристально смотрела на меня, и на секунду в её зрачках промелькнула досада, когда стало понятно, что она не сможет вывести меня из состояния мгновенно наступившего оцепенения.

Мы шли вместе, Таня держала меня под руку; вокруг был снег, падающий крупными хлопьями. Когда дошли до её дома, она высвободила руку. Мы остановились. Ей нужно было идти в арку, мне — дальше, на проспект Ленина, где можно было поймать такси.

— А-а, мама уже спит, — сказала она, будто опомнившись.

И, подойдя ко мне вплотную, взяла двумя руками за воротник моей дубленки:

— Пойдём ко мне!

В тумане перед собой я видел её неподвижное лицо — казалось, оно не рядом, а на довольно большом расстоянии. Я не двинулся с места.

— Что с тобой, скажи мне, почему ты молчишь? — потребовала она.

Я стал что-то сумбурно объяснять: уже слишком поздно, а мне в половине пятого вставать, завтра важная встреча в Москве, и если я не посплю… Я скоро снова прилечу, ещё до Нового года, а уж после Нового года… будет много свободного времени, никаких дел, можно будет встречаться сколько угодно… ходить в кино, кафе, ночные клубы, непременно зайти к ней в гости…

Не дослушав, она молча развернулась и пошла от меня прочь. Проследив, как она, дойдя до конца арки, повернула вправо, я медленно побрел в сторону проспекта Ленина. Снег все шёл по-прежнему и исчезал на лету, и в снегу клубилось и пропадало всё, что я знал и что мне было дорого до тех пор. Я не спал всю ночь, и лишь тогда стал сожалеть, что не пошёл к Тане, когда уже было явно поздно звонить и бежать к ней сломя голову. Я вспоминал её лицо и в самолете, проснувшись от бесконечного сожаления, причину которого не сразу понял, — и только потом догадался, что этой причиной были мысли о Тане. Я вновь видел её — сквозь снег, и метель, и безмолвный грохот своего потрясения.

В Тане оставалось нечто недосказанное, и, хотя я знал, что это недосказанное должно быть просто и обыкновенно, я всё же невольно создавал себе иллюзии, которые не появились бы, если бы ничего недосказанного не осталось. Моя фантазия была приучена к слишком усиленной и напряженной работе, — и раз начавшись, эта работа продолжалась, и её не всегда удавалось остановить. Обычно это происходило перед сном, и это, собственно, помогало засыпать. Стоило подумать о чем-то конкретном, сон снимало как рукой. И моему мысленному взору предстал большой дом в горах, окруженный вековыми соснами, черный лимузин, поджидающий меня у входа, дорога-серпантин, по которой приятно прокатиться, особенно если едешь навстречу морю. И этот лёгкий и хрупкий мираж со временем стал разрушать законную и заслуженную привлекательность прежнего счастливого и спокойного реального существования.

Глава 32,

Татьянин день

Итак, мне нужно было завоёвывать Таню снова.

После той встречи во время снегопада я смог приехать в Волгоград уже после Нового года, в начале января 2002-го, мы встретились с Таней, и для меня настал период бурного чувственного существования и глубокого уныние оттого, что каждое чувство неповторимо и возвратное его, столь же могучее движение находит человека уже иным и иначе действует, чем это было год, или десять лет, или десять дней, или десять часов тому назад. Это было время бесконечного душевного томления, неповторимого в моей жизни, и те места, где я тогда бывал, впоследствии видел отчетливо и ясно перед собой, как только моя мысль возвращалась к тому периоду: волжская набережная, Центральный парк и густые его деревья, ночные клубы и музыкальные волны забойных электронных сетов, в которых я находил безнадёжную и печальную очаровательность; она существовала не сама по себе, а возникала потому, что была глубокая ночь, а рядом со мной — безмятежные Танины глаза на её утомленном ночью и музыкой лице.

Мы часто бывали в ночных клубах, и после таких походов, днём, на работе, я ощущал штормовой барабанный бит вокруг себя и невольно начинал приплясывать в такт. Звуки доносились откуда-то из параллельного пространства, где всегда три часа ночи, а спать не хочется совершенно. Но мне нужно было отработать день, и у меня не было возможности отоспаться, как у моей юной подруги.

В тот день она попросила, чтобы я сводил её в кино. Конец января 2002 выдался по-весеннему тёплым, для меня, не любившего зиму, это было настоящим праздником. В последнюю минуту узнав, что сегодня день студента, совпадающий с её именинами (у меня слабая память на даты), я купил букет лилий, и этим подарком завоевал возможность сорвать лёгкий поцелуй.

«Теперь до следующего праздника», — грустно подумал я, глядя на сияющее Танино лицо.

Мы смотрели «Потерянный город».

— Она идейная идиотка, — сказал я, когда мы вышли из кинотеатра, имея в виду Аврору, главную героиню фильма.

(действие фильма происходит в Гаване 1958 года. Благополучную буржуазную семью разрывают внутренние противоречия. Два брата становятся революционерами, третий — аполитичный Федерико, владелец ночного клуба, интересуется только своим бизнесом и не принимает ни чью сторону — ни сторону революционеров, ни сторону правительства. Его родной брат участвует в покушении на президента и погибает. Незадолго до этого он просит Федерико, чтобы тот позаботился о его жене Авроре, если с ним что-то случится. Похоронив брата, Федерико принимает участие в судьбе вдовы. Постепенно их отношения перестают быть просто дружескими. Возникает любовь.

В канун 1959 года революционеры свергли президента Батисту, которому пришлось бежать в США. Новые времена, новые идеалы, новые герои. Революционное правительство канонизировало всех, кто погиб за правое дело, в том числе мужа Авроры, а ее саму привлекли к своим революционным делам.

Родители Федерико требуют, чтобы он уехал в Америку (новая власть отняла почти всё, и его бизнес на грани разорения). Он покупает билеты для себя и Авроры, но она отказывается ехать, мотивируя тем, что обязана принять участие в жизни своей страны. Тогда Федерико уезжает один. В аэропорту кубинские таможенники отнимают у него все деньги и ценности, и в Америке ему приходиться работать посудомойщиком, тапером — то есть выполнять поденную работу. Через некоторое время Аврора находит его (она становится кубинским дипломатом) и пытается уговорить вернуться на родину. Но получает отказ.

Фильм заканчивается тем, что Федерико разворачивается и открывает ночной клуб. Он смотрит старое видео, на котором он и Аврора в их лучшие времена).

Таня резко ответила на мою реплику:

— Аврора сказала, что она жена своего мужа, и будет находиться там, где он есть, и разделит его судьбу.

— ?!!

— Её погибший муж — брат Федерико.

«Первый, кто откроет лицо невесты, становится ей близким», — вспомнил я свои собственные слова.

После кино мы просидели в кафе около часа. Таня была очень резка, часто обрывала меня, когда я шутил, она сдерживала свой смех, и, улыбаясь против воли, говорила: «Не смешно!». И, так как она была в плохом, как мне казалось, настроении, то у неё было впечатление, что и другие всем недовольны и раздражены. И она с удивлением спрашивала меня: «Что с тобой? Ты не такой, как всегда», — хотя я вёл себя нисколько не иначе, чем всегда.

Я проводил ее домой. У подъезда, когда дотронулся до её плеча и собрался уже прощаться, она вдруг раздраженно сказала: «Ты что, не зайдешь ко мне?» — и произнесла это таким сердитым тоном, как если бы хотела прогнать меня: уходи, разве не видно, что ты мне надоел? Мы поднялись к ней (Арина с Кириллом, Таниным младшим братом, уехали за город). Прошли в ее комнату. Подойдя к пианино, Таня открыла крышку, пробежала по клавишам. Я подошел к ней, взглянул на фото в рамке, стоящее на пианино, на котором мы вдвоём на набережной, обнявшись, и сказал:

— Танюша, мне тяжело, я не понимаю, что происхо…

Я не успел договорить; глаза Тани из серо-зеленых стали почти черными, и я с удивлением увидел — так как перестал на это надеяться — что она приблизилась ко мне вплотную и её грудь коснулась моего застегнутого пиджака; она обняла меня, ледяной запах мороженого, которое она ела в кафе, вдруг почему-то необыкновенно поразил меня, судорога прошла по её телу, и она сказала:

— Скажи, ты разве не хочешь меня!?

Туманные глаза её, обладающие даром стольких превращений, — эти глаза я долго видел перед собой; и когда она заснула, я повернулся лицом к стене и задумался над Таниными словами.

«Аврора сказала, что она жена своего мужа, и будет находиться там, где он есть, и разделит его судьбу».

Я лежал рядом с ней и долго не мог заснуть; я думал, что она для меня только одно из наслаждений в бесконечной цепи возможных наслаждений. Но наслаждение воплотилось для меня в Тане, и если бы я размечтался о тех бесчисленных женщинах, которые, как я предполагал, еще долгие годы будут украшать мою жизнь, они все предстали бы передо мной в образе Тани. Но такая привязанность угрожала моей семье. А эта первокурсница, которой через месяц исполнится восемнадцать, научилась управлять мной. И, что самое досадное, у неё это неплохо получается.

Глава 33,

Продолжение нашей с Таней истории

Таня вела себя в формате «Я буду любить тебя тихо-тихо — так, что никто не заметит» три года — до начала 2004 года. Всё это время она работала на Совинкоме, совмещая работу с учебой, на должности офис-менеджера (был только один большой, на полгода перерыв, когда она готовилась к поступлению в институт). Вначале её участие ощутимо чувствовалось, но постепенно её энтузиазм сошёл на нет — она занялась музыкой и записалась в театральный кружок. Как раз в тот момент, когда ушли Лена Николова и Лена Гусева, обнажив ответственные фронты и мне остро понадобились надежные люди, Таня вдруг затеяла какую-то свою игру.

Мы встречались достаточно часто для людей, живущих в разных городах. Минимум раз в две недели, иногда чаще, я летал в Волгоград по делам. Таня приезжала ко мне в Петербург. Два раза в год мы ездили на море. Я был относительно свободен — жена с ребенком не сразу последовала за мной, чего-то выжидала. Мариам приезжала в Петербург на короткое время, чтобы потом вернуться в Волгоград под каким-нибудь предлогом. Семья жила порознь. И по моему поведению у Тани могло сложиться впечатление, что я фактически свободен и развод — это просто формальность. Тем более что я, чего уж там, периодически в порыве страсти, особенно на море, мечтал вслух, что неплохо было бы НАМ поселиться на вилле на берегу моря, и даже затрагивал практическую сторону вопроса.

Мариам окончательно перебралась в Питер в конце 2003 — начале 2004 гг. Нашла работу по своей специальности — психиатр. И как раз в это время Таня решила, что нам с ней пора определиться. Всё началось с полунамёков, а закончилось прямым требованием разводиться с женой и создавать новую семью:

— Избавься от этого параллельного явления, от Мариам, вот какой ты должен сделать шаг! Я так больше не могу! Мои биологические часы тикают и утраченного времени не вернуть. Ты должен определиться: или я, или…

Она прекратила наши интимные отношения, и завела интрижку с моим двоюродным братом Ренатом, заставляя меня ревновать. (Он часто ездил в Волгоград контролировать сотрудников Совинкома, развитие аптечного направления и возврат экспортного НДС). Уже позже до меня дошло, что всё это затевалось, чтобы позлить меня и заставить предпринять решительные действия, но тогда я просто сходил с ума. Рассуждая здраво, следовало бы устроить сцену ревности и распрощаться с Таней, подобные прецеденты уже были с другими девушками, всё, отношения зашли в тупик (конечно, с точки зрения женатого мужчины, для девушки-то это как раз наоборот — дорога в светлое будущее). И если бы наши интимные встречи продолжались в прежнем режиме, примерно раз в неделю, при этом она бы достала меня своими намёками на то, что пора определиться, и тут бы вдруг раскрылись её шашни с Ренатом, то возможно, я бы так и подумал. Но я просто не способен был трезво мыслить. Во мне заговорил инстинкт охотника, от которого ускользает добыча. Поскольку она держалась несколько отстранённо, не навязывала себя, а скорее наоборот; то, недоступная, она стала во сто крат желаннее. Боже, что это были за муки — несколько раз она заявляла, что «не может», и отказывала в близости в самый такой момент, когда мы, раздевшись, лежали в постели и я уже, нащупав её влажную промежность, собирался войти! Я с трудом сдерживался, чтобы не взять её силой, остатки благоразумия подсказывали, что с ней этот номер не пройдёт. С большинством девушек проходит, а с ней — нет.

Чем больше она меня томила, тем большим праздником казались её объятия и поцелуи, и её слова о том, что она меня любит. В один из таких моментов, когда мы целовались на набережной, я совершенно растаял и неожиданно для самого себя, в припадке восторга, усиленного Таниными поцелуями, пообещал подарить ей Рено Меган Кабрио (в 2003 году во время поездки на Кипр мы брали напрокат такую машину, а тут как раз один знакомый фирмач предложил точно такой же по сходной цене). И я сдержал обещание.

В конце апреля 2004 года (шел четвертый месяц нашего воздержания) я пригласил её в Абхазию. Как обычно, почти что в форме уведомления, позвонил и сообщил, что через два дня приеду в Волгоград, заберу её и мы поедем на море. Во время этого разговора она заставила меня понервничать, я уже не был уверен, что поездка состоится, и торопился в Волгоград сильнее обычного.

…Всё же, я сомневался. Я был почти уверен, что на этой развилке жизненного пути следует сохранить чистоту помыслов перед мирскими соблазнами… но меня распалила мысль о том, что Таня достанется Ренату. Недоступная в течение столь продолжительного времени и ускользающая, возможно, навсегда, она ещё сильнее разожгла мою кровь. Я будто слышал шуршание шелка, обвившегося вокруг её удивительно стройных ног, восхищался изменчивой игрой изумрудов на её груди, соперничающих с блеском лукавых глаз. Увы, никакими хитростями не удавалось мне заполучить её обратно, и ещё неизвестно, смогу ли вернуть её расположение в этот приезд. И в этой непростой ситуации, когда я пообещал жене и друзьям на майские праздники поехать всей компанией в Сочи в пансионат «Заполярье», инстинкт охотника повёл меня в другую сторону. Я решил, что поеду к Тане и сделаю всё возможное и невозможное, чтобы взять её. И сделать так, чтобы в моих объятиях Таня не только забыла про Рената, но даже своё собственное имя забыла. И тогда Ренат будет вынужден прекратить любые козни и вспомнит, наконец, своё место. Я же не смирюсь, пусть хоть неделю придётся стоять лагерем под окнами Таниной квартиры!

26 апреля 2004 года я запрыгнул в свой Паджеро и отправился в Волгоград. С особой силой ощутил я свою любовь к Тане. Думал, что чувства прошли и наши отношения зашли в тупик, но всё оказалось гораздо сложнее. Я не стремился изменять ей… ну супружеский долг… и некоторые дорожные интрижки не в счет — так сказать необходимое мужское дело. Раньше я не задумывался об этом, но тогда, по дороге к ней, осознал, что хочу быть ей верным и пообещал себе, что больше не буду засматриваться на других девушек.

Примчавшись к ней, я сразу получил то, что так долго ждал: мы занялись любовью в машине, едва выехав из города. (Я успел вовремя — оказалось, на следующий день в Волгоград приехал Ренат, которому, она, видимо, что-такое пообещала).

Наше волшебство продолжилось в Абхазии, мы пробыли там больше недели, предаваясь всевозможным чувственным излишествам — да так, что стены рушились и трубы прорывало. Нас приютил Василий на своей фазенде, которую отделяла от моря узкая асфальтированная дорога, и это место казалась мне самым лучшим местом на земле. Сложности по работе казались совершенно несущественными и лишенными всякого значения по сравнению с ощущением счастливой полноты жизни и тем бурным чувством свободы, которое навалилось на меня, когда я встретил Таню и отправился с ней на курорт. В этом удивительном месте она не могла не вспомнить наши с ней мечты перебраться на море и устроить жизнь так, как устроил себе Василий. В отличие от предыдущих лет, нынешние разговоры лежали в сугубо практической плоскости:

— Скажи, когда наконец ты бросишь свой Экссон? Ты ведь обещал забрать оттуда свои деньги, купить дом в Абхазии, чтобы поселиться тут со мной, и время от времени ездить в Волгоград контролировать дела с той же периодичностью, что и сейчас! Я разве говорю что-то сверхъестественное?! Я просто требую выполнения того, что ты мне обещал!

Я вдыхал полной грудью воздух, от которого кружилась голова, смотрел на свою сердитую подругу, этакую бандитку любви с идеальной геометрией тела, и пытался ей что-то объяснить:

— У меня всё увязано в один клубок, я не могу взять и разорвать этот чертов узел. На Совинкоме постоянно возникают дыры, которые я вынужден закрывать экссоновскими деньгами. И наоборот: я вынужден платить проценты Быстровым с тех денег, что зарабатываю на Совинкоме.

Но её никак нельзя было переубедить — она хотела остаться в Абхазии, что называется, здесь и сейчас. Можно ложкой вычерпать море, но не женские аргументы и контраргументы. И всё же я нашёл, чем её урезонить:

— Вообще-то это не «экссоновские» и не «совинкомовские» дела, это мои денежные вопросы, моя работа, моя жизнь. И эти дела должны тебя тоже интересовать в равной степени — поскольку ты работаешь на фирме, и не просто работаешь, а поставлена надсмотрщиком над всеми гаврилами. Когда-то тебя очень сильно интересовали эти дела — я по старинке обсуждаю эти темы, думаю, что они тебя по-прежнему интересуют. Мы должны двигать дело, расти вместе как единое целое, иначе мы пропадём. Извини, если всё изменилось и тебе это уже неинтересно.

Постепенно моё настроение изменилось. Мне было непонятно, что происходит, но я всё больше раздражался — конечно, не подавая виду. Злоба трудовых будней потеряла свою соль, но и здесь, на отдыхе, вдали от работы, я оставался недоволен. Все серьёзные решения, когда-либо принимавшиеся мной, были индуцированы такими вот спонтанными неясными волнениями, которые долго-долго бродили в тайниках души, а потом выплескивались наружу в виде конкретных поступков. В данный момент мне хотелось одного: как можно скорее вернуться в Волгоград.

Мне было неловко перед Таней — она-то не виновата в том, что у меня очередной бзик и я никак не могу расслабиться и наслаждаться жизнью. Господи, вокруг природа, чистый воздух, от которого кружится голова, рядом обворожительная девушка — что ещё нужно для полного счастья!? Бескрайнее синее море, спутанные леса, неровные ущелья, в которых бьётся о камни вспененная вода; лесисто-зеленые склоны, отражающиеся в горных недвижных озерах, окаймленных скалами, среди которых на восходе видно как будто бы какое-то неудержимое пламя, дающее ощущение, что находишься в высшем измерении, — прекраснейшая декорация к единственной и самой лучшей пьесе, которую могло создать человеческое воображение; или зрительная увертюра к начинающейся, и тоже самой лучшей мелодии, которую из миллионов людей слышали только двое: мы с Таней.

Метания моей души были всего-навсего поводом для неких конкретных шагов — а какие это будут шаги, я пока не знал. Я добился того, чего хотел — ускользнул в тихое местечко, где можно заниматься безумным, страстным сексом, но теперь мне захотелось в тайное тёмное место, о котором никому неизвестно, в котором можно отдохнуть от мира.

Не отступая от своего, Таня с властной нежностью встряхивала меня:

— Я, конечно, понимаю, что у тебя сложности, главная из которых — твоя абулия, но ты должен принять решение здесь и сейчас, потому что мои биологические часы тикают и утраченного времени не вернуть.

Я был вынужден пообещать ей, назвать конкретные сроки: в июне… максимум к июлю буду готов снова приехать с ней сюда, в Абхазию, и решить вопрос с приобретением участка с домом. Василий заряжен, подыскивает оптимальный вариант и поможет с обустройством. И такой уверенностью дышали мои слова, что Таня поверила мне, и сказала, что почувствовала себя горянкой, повелительницей ветров.

С каждым днём всё тягостнее становилось моё пребывание на отдыхе. Я нервничал по поводу того, как буду объясняться с женой и с компаньонами — они ждали меня в Сочи: компаньоны в санатории «Заполярье», жена — в отеле Рэдиссон Лазурная. Сначала я сказал им, что отправился по срочному делу в Казань, но потом уже не знал, как объясняться и отключил трубку. Но чем сильнее Таня раздражала меня днём, тем с большим исступлением я набрасывался на неё по ночам. Она с не меньшей страстью сжимала меня в своих объятьях, впиваясь ногтями в моё тело, царапаясь и кусаясь, как дикая кошка. Казалось, мы жаждали налюбиться на всю оставшуюся жизнь. Шаловливая луна освещала то, без чего не может быть это…

Но куда бежит улыбчивая ночь? Почему не задержит ласковый покров над счастливыми? Не успели всех нежных слов сказать, а уже из-за горы щурится солнце, вместе с лучами посылая утомление неутомимым.

Глава 34,

В которой повествуется, как дальше складывались наши с Таней отношения

Наконец, настал день нашего отъезда. До конца майских каникул оставалось несколько дней, но я сказал Тане, что у меня срочные дела, поэтому надо ехать. Произошло невероятное: я столько мечтал об этой поездке, а теперь, оказавшись в этом райском уголке вместе с предметом своего вожделения, вдруг задумался, что ощущение счастливой полноты кратковременно и иллюзорно, и от него останется потом только сожаление. И я, прервав наше блаженство, погрузившись в джип, мчался на предельной скорости, и не сомкнул глаз в дороге. У Таниного подъезда я был уже на автопилоте и плохо чего соображал. Но по мере приближения к Таниному дому становился всё ласковее, а моя улыбка была будто прощальный луч солнца, окутываемого грозовыми тучами: вот-вот блеснет молния, кривая, как ухмылка Сатаны. Когда Таня целовала меня на прощание, я не то просиял, не то усмехнулся: «Созвонимся!», не уточняя когда. Я проводил её взглядом, и, когда за ней захлопнулась дверь подъезда, ощутил тяжесть внезапно наступившей пустоты. В этот момент, момент окончания этой безумной поездки, сравнимой с мощной и неконтролируемой эякуляцией, мне вдруг почему-то подумалось, что это был наш прощальный поцелуй и она больше никогда не сядет в мою машину.

Однако мысли о жене, ждущей меня в Сочи вместе с ребенком, вытеснили мысли о Тане, и в следующую секунду я уже звонил Афанасию Тишину. Который, заранее предупрежденный, ждал дома, чтобы принять управление машиной и везти меня на юг.

И мы помчались обратно в сторону Сочи. Через десять часов, выехав к Черному морю в районе Джубги, я подключил общедоступный телефон и позвонил жене. Кое-как оправдавшись, объяснив своё отсутствие целым рядом правдоподобных причин и выслушав поток брани (вполне резонной), я сказал, что подъезжаю к Сочи. Мариам ответила, что приближается к Волгограду — не дождавшись меня, взяла билет на поезд и уехала на три дня раньше запланированного. Она позволила мне повидаться с друзьями — раз уж я уже в Сочи.

Друзья встретили меня в санатории «Заполярье» с легким недоумением — они паковали вещи, а через пару часов за ними должно приехать такси и везти в аэропорт. Владимир уже сутки, как уехал из Сочи. А Артур, Алексей и Игорь даже не оторвались от своих дел, чтобы пообщаться со мной. Я ждал их больше часа в открытом кафе на нижней террасе, рядом с их корпусом. Они вынесли вещи на улицу за полчаса до прихода машины и только тогда присоединились ко мне.

— О, пускай он нас отвезёт! — обрадованно произнес Игорь, никогда не упускавший случая сэкономить.

Но Артур махнул рукой — мол, хрен с ним, копейки. Странно, но они не стали ни о чём меня расспрашивать — где был, а самое главное, что их всегда интересовало — с кем? Ситуация получилась настолько глупая, что никто толком не знал, что сказать. Просто сидели в кафе, перебрасываясь ничего не значащими фразами. Не дождавшись заказанного кофе, Игорь Быстров и братья Ансимовы ушли, едва завидев спускавшийся с горы таксомотор (таксистам разрешалось заезжать на территорию санатория). Прощаясь, Артур лишь поинтересовался, когда я доберусь до Петербурга.

Они уехали, оставив меня одного, созерцающего четыре чашки кофе, которые официант принёс, когда такси скрылось за деревьями. Выпив только свою, я поплелся в гору к своему джипу, оставленному на стоянке возле административного корпуса. Раз уж нас с Тишиным запустили на территорию, мы искупались в большом крытом бассейне с морской водой и водяными горками, расположенном рядом с пляжем. Когда, переодевшись, шли в кафе, у меня зазвонил телефон. На экране высветился Танин номер, и мне пришлось зайти за корпус, чтобы не было слышно шума прибоя.

— Проснулся? Ну что, когда ты за мной заедешь?

— Танюша… а я сейчас… далеко… в Казани.

— Где?! — её изумлению не было предела. — Что ты там делаешь?!

Я отрепетированно отчеканил то же самое, что неделю назад объяснял своей жене: надо решить вопрос с тендером в шестой больнице и посмотреть, что там с аптеками. Это были реальные дела, существовавшие в действительности, только вопрос по тендеру на шестнадцать миллионов решила Ирина Кондукова, комиссионные по предыдущим платежам я перечислил главврачу шестой больницы из Петербурга, а аптечными делами должен был заняться Ренат сразу после майских праздников.

Это известие привело Таню в жуткое расстройство. Она-то думала… Не дослушав меня, она отключила трубку. Мне пришлось перезванивать, чтобы извиниться и по новой объяснить ситуацию. В конце концов, в чём причина обид — ведь, когда вчера расстались, я же не пообещал, что заеду утром. Да, как только вернусь в Волгоград, сразу же первым делом загляну к своей любимой, а сейчас, извините, дела! Я не какой-то там бездельник, а бизнесмен, у которого дела по всей России. Таня приняла объяснение — просто сказала, что недопоняла, и, конечно же, будет смиренно ждать моего возвращения.

Итак, за спланированным мной недоразумением скрывалось нечто большее, чем простое недопонимание. Ещё пришло осознание того, до чего же неправильно я всё делаю. Раньше мне удавалось, не задумываясь, в лёгкую обставлять все свои дела так, что все вокруг оставались довольны (никто не был в претензии). А сейчас необременительный флирт приобрёл очертания преступной страсти и в таком виде уже может расцениваться как измена жене; финансовые просчеты стали слишком серьёзными, чтобы их последствия можно было нивелировать каким-нибудь смелым и быстрым маневром (как прошлогодняя вексельная схема); ну а игнорирование корпоративного отдыха уже бросает вызов духу коллективизма, который усиленно культивирует лидер компании Владимир Быстров.

Мне ничего не оставалось, как возвращаться в Волгоград. По дороге я заглянул в Ставрополь к заместителю главврача Краевой клинической больницы, с которым меня связывали давние деловые отношения.

В Волгограде я провёл с семьёй остаток отпуска, три дня, и если чуть ранее, когда я забирал Таню, мне пришлось попросить её приехать ко мне на такси в условленное место, где бы мою машину не увидели знакомые и не донесли жене, то теперь мне пришлось поставить джип на стоянку, чтобы меня не увидела Таня, которой я сказал, что уехал в Казань. Вернувшись в Петербург, я влился в работу. Компаньоны простили мне отсутствие на корпоративном отдыхе — чем бы официальный гендиректор Экссона и главный специалист по отмыванию денег ни тешился, лишь бы в реабилитационный центр не попал и обналичивающие конторы сбоя не давали.

Дело должно было двигаться — либо вперёд, либо назад. Я силился, но никак не мог придумать какое-нибудь промежуточное решение, которое бы устроило и меня, и Таню. Нужное решение всё не приходило. Я перестал звонить ей сам, потому что не знал, что говорить — она-то ждала, чтобы я уехал с ней в Абхазию, либо, ввиду того, что не могу оставить сейчас Экссон, забрать её к себе в Петербург. В любом случае предполагался официальный развод с Мариам и женитьба на Тане. Но вариант с разводом никак мной не рассматривался. Мариам что-то прознала про мои похождения, получила кое-какую информацию от «доброжелателей», недостатка в которых никогда не бывает, пошли разбирательства и скандалы, и, возможно, желаемое Таней произошло бы, но я приложил максимум усилий, чтобы сохранить семью. Мариам допрашивала меня насчет того, куда я пропал на майские праздники и почему не приехал к ней в Сочи, ей почти удалось взять меня на мушку, но я отвертелся. «Доброжелатели» направили её по ложному следу — она была уверена, что я развлекался с некоей таинственной незнакомкой в гостинице «Старая Мельница» на берегу Финского залива. Также, кто-то дал ей не совсем свежий номер петербургского журнала Time Out, в котором был случайный кадр из ночного клуба Магриб, запечатлевший меня с какой-то подругой, с которой у меня ничего и не было, — ну это вообще пустяк: Мариам знала, что мы с компаньонами иногда ходим в ночные клубы, где может попастся случайная собеседница. У жены было достаточно поводов для подозрений, но не было фактического материала, доказательной базы, чтобы меня разоблачить… и даже когда таковой появился, она не стала подавать на развод.

В такой ситуации я посчитал невозможным рушить семью. И перестал звонить Тане, а когда она звонила мне сама, то оправдывался неотложными делами, которые мешают мне приехать к ней. Через две с половиной недели после того, как я высадил её у подъезда после нашей незабываемой поездки, она позвонила, чтобы сказать мне что-то очень серьёзное. Я был с семьёй на Крестовском острове и в тот момент, когда позвонила Таня, показывал сыну жилой квартал «Морской Фасад» (в котором была наша новая квартира), который хорошо просматривался с того места, где мы находились.

— Привет, куда пропал, чего не звонишь! — услышал я в трубке такой знакомый голос и инстинктивно обернулся — Мариам была достаточно далеко, в ресторане «Русская рыбалка» на Южной дороге, но мало ли чего. Алик погнал на велосипеде, и я покатился за ним на своих роликовых коньках.

— Танюш… у меня тут небольшие проблемки…

— Когда ты ко мне приедешь?

— Скоро…

— Когда? — спросила она нетерпеливо и загадочно прибавила. — Нам нужно поговорить!

— Скажи сейчас по телефону.

— Не могу по телефону, надо лично…

И я вдруг с такой ясностью понял, что она хочет мне сказать, как будто сканировал её мысли, как инопланетянин из фильма «Кин-дза-дза». Я катился через парк в сторону стадиона имени Кирова, что-то говорил, слушал Танин голос, будто вибрирующий уже какими-то новыми, не звонкими девчачьими, а какими-то более мягкими женственными интонациями, а в голове моей сверлило: «Боже, неужели? Как это могло случиться?!»

Светлая головка Алика мелькала впереди, и тут меня будто током пронзило — на полном ходу Алик, не вписавшись между двумя железными турникетами, задел железный столбик и упал с велосипеда на асфальт.

— Я перезвоню! — отключившись, я стремглав бросился к сыну.

Он очень серьезно ушибся, зашелся таким громким плачем, что собрал вокруг нас толпу прохожих. Я не на шутку испугался, кроме того, буквально физически ощущал боль ребенка. Я позвонил Мариам и приказал, чтобы срочно бежала к стадиону Кирова. Вместе с участливыми прохожими мы осмотрели Алика, который никак не успокаивался — кроме ссадин, серьезных повреждений не оказалось, но всё же мы с женой повезли его в травмпункт, чтобы получить консультацию врача.

Тане я так и не перезвонил. Она продолжала звонить мне сама, спрашивая, когда сможет меня увидеть для серьезного личного разговора. Я не мог не думать о ней, и продолжал её любить, но не мог заставить себя позвонить ей. Это было жестоко, но так было надо. То было не решение — ведь решение можно менять. То было нечто более серьезное — особое состояние души. Я шёл своей дорогой с уверенностью лунатика. И чувствовал, что уже не я, а кто-то другой, которого я знал и не знал, никогда не колеблющийся, руководит моими поступками.

Глава 35,

Окончание нашей с Таней истории

В конце июня — начале июля 2004 мы с компаньонами (со всеми, кроме оставшегося на хозяйстве Владимира) с женами и детьми отправились на две недели в Хорватию. Во второй половине июля я приехал в Волгоград. Уж никогда не забуду эту поездку…

Впервые я почувствовал явную неприкрытую враждебность со стороны святого Иосифа. Он зачем-то пригласил на наш разговор, всегда проходивший тет-а-тет, Паперно и Расторгуева. Во время обсуждения он пытался показать мою ненужность в управлении фирмой, что всё, что от меня требуется — заплатить деньги и поскорее смотаться. Всё-таки в конце разговора он выставил своих протеже за дверь, принял от меня ежемесячный платеж 150 тысяч и потребовал ещё столько же якобы для какого-то «нужного нам» высокопоставленного чиновника из областного УВД. То был откровенный развод, старый седой полковник даже не удосужился чисто для приличия придумать какое-нибудь правдоподобное объяснение. Не выдержав давления, я раскошелился. Получив деньги, святой Иосиф самодовольно заметил: «Ловко же я просветил твой кошелёчек!», и вдруг развеселился:

— Ладно, не жадничай, ибо сказано: что ты спрятал, то пропало, что ты отдал — то твоё!..

Широко улыбаясь, старый седой вымогатель продолжил:

— Представляешь, купил Мицубиси Пинин — ну знаешь, джипик такой, самый маленький из модельного ряда джипов Мицубиси, симпатичная коробчонка, довольно практичный: прочный несущий кузов с подрамником, полностью независимые пружинные подвески, впереди стойки McPherson на треугольных поперечных рычагах, сзади многорычажная система. Купил сыну, а он чегой-то застеснялся, не могу, говорит, для меня слишком шикарно. Пришлось брать ему легковушку — Лансера. Ну ничего, у меня есть кого посадить за руль серебристого Пининчика…

Далее последовали заверения дружбы: «Моя задача остается прежней: сопутствовать в твоих исканиях, улавливать твой успех… Быть другом твоему другу, и недругом твоему недругу», и пожелания всяческих успехов.

Перед уходом, прежде чем выйти из кабинета, я украдкой посмотрел на такого помолодевшего старого седого полковника. Вампиры, они вообще сильнее всех живых.

А когда я приехал в офис, там меня ждали шокирующие новости. Недавно нанятый исполнительный директор Расторгуев и главбух Ермолина навели порядок в бухгалтерии, свели все взаиморасчеты и вывели сумму задолженности — 12 миллионов рублей! (потом оказалось, что отрицательное сальдо было гораздо больше, просто они не имели доступ ко всем документам). У них не было оснований для беспокойства, так как Совинком был связан с Экссоном, крупные суммы денег постоянно перечислялись в обоих направлениях, и вырванная из контекста сумма задолженности как бы ничего не значила. Для меня это стало неожиданностью — я пребывал в уверенности, что отрицательное сальдо не превышает 1,5 миллионов.

Я стал лихорадочно размышлять, как могла возникнуть такая большая задолженность, что это — последствие воровства и распиздяйства сотрудников, чрезмерные проценты по кредитам и займам, внесение своих денег в кассу Экссона (возврат экспортного НДС — поскольку я никак не мог стрясти с налоговой НДС, то, как материально ответственное лицо, был вынужден вносить на Экссон свои личные деньги), инвестиции в аптеки, которые ещё не введены в строй и не начали приносить доход?! Также, я недоумевал, почему у Ирины оказались заниженные цифры отрицательного сальдо (в пределах полутора миллионов), она ведь никогда раньше не ошибалась. Одно из двух: либо она потеряла контроль из-за того, что не справляется с возросшим объемом работ и физически не может усваивать столько параметров, либо просто махнула рукой на фирму из-за каких-то личных мотивов и амбиций.

В любом случае, мне стало ясно, что как-то очень незаметно, при попустительстве самого себя и своих ближайших помощников, которым я доверял, я пересек некую точку невозврата, point of no return, после которой начинаются проблемы, и прежние по сравнению с ними покажутся детским лепетом.

В эту поездку я уволил, наконец, проштрафившегося Ярошенко (бывший исполнительный директор и руководитель аптечного направления) и предпринял ряд шагов, направленных на сокращение расходов. Также я дал задание подготовить документы для получения кредита и стал окучивать людей, которые могли бы в этом поспособствовать. Одним из них был Вадим Второв, директор оптово-строительного рынка, мой школьный друг и однокурсник. Узнав, что я в Волгограде, он пригласил меня на пикник. В такой ситуации мне было не до развлечений, но я принял приглашение, чтобы поговорить насчет ссуды в неформальной обстановке.

Находясь в Волгограде, я не мог не думать о Тане… но мысли мои были очень злыми. Это ведь по её вине, а также по вине Рената, поставленных контролерами, был упущен момент, когда финансовую ситуацию на фирме можно было выправить. Где-то между февралем и серединой мая стремительно пройдена точка невозврата, и теперь проблемы нарастали так стремительно, что я уже не мог контролировать положение на фирме. Мне ничего не оставалось, кроме как полагаться на порядочность сотрудников, а люди, как известно, материал ненадежный.

Таня давно прекратила мне звонить, и её молчание становилось тягостным. То, что требует решения, должно быть решено — мне нужно было обязательно как-то с ней определиться, дальше тянуть уже нельзя.

Среди всей этой кутерьмы, в момент тяжелых размышлений о причинах недостачи и о том, как избежать катастрофы, мне позвонила Мариам из Петербурга, чтобы допросить насчет моих дел. Что было очень странно — она никогда не интересовалась этим с таким пристрастием. Что с деньгами, взятыми у компаньонов на развитие аптечной сети, что с кредитами Волгопромбанка, дают ли аптеки ожидаемую прибыль, откуда на Совинкоме такая недостача? — предъявляла она. Я что-то отвечал ей в своей витиеватой манере, но она, не слушая, продолжала сыпать вопросами. «Откуда у неё информация по Совинкому?» — недоумевал я, гадая, кто мог ей проболтаться и думая прежде всего на Рената. (про то, что компаньоны инвестировали деньги в мои аптеки, она узнала от Игоря Быстрова). Я вяло отбивался от нападок жены и ни по одному вопросу не дал внятного ответа, и она, будто ожидая именно такое объяснение, прервала разговор.

Итак, пикник… Участников было 10: кроме нас с Второвым, еще трое парней, включая его водителя, а также пятеро девушек, в том числе шлюшка, которую мой друг время от времени потрахивал (она-то и собрала группу поддержки из своих подруг). Мы катались по Волге на катере, который Второв недавно купил, купались, жарили шашлык на острове посреди реки, а когда стемнело, отправились в принадлежащую Второву баню, находящуюся на его базе, которая граничит непосредственно с оптово-строительным рынком. За весь день не сложилось ни одной пары, хотя девки вели себя довольно расковано и отдавали себе отчет в том, зачем их пригласили. Уж не знаю, почему наши друзья приуныли, а у меня изначально не было никакого настроения к флирту — во-первых, из-за неприятностей на работе, а во-вторых, из-за мыслей о Тане. Ведь я поставил себе цель разобраться в данном вопросе в этот приезд в Волгоград, а сам вместо этого черт знает чем занялся.

Эта баня, довольно комфортабельная, с бассейном-камином-бильярдом-и-прочим, видела много разврата, но в этот раз состоялся какой-то фарс. Все девушки, за исключением одной, разделись догола, то же самое Второв; продолжились начатые на реке откровенные разговоры за секс (кому как нравится трахаться, любимый размер полового члена, техника минета, и так далее), но дальше разговоров дело не пошло. Хотя девчата подобрались очень красивые.

В полночь подруга Второва, Света, стала проситься в ночной клуб. Её поддержали остальные. Мы (изрядно нетрезвые) оделись и вышли на улицу. Водитель (единственный трезвый в компании) подогнал «девятку» и спросил, кто поедет первым рейсом. Тут Света напористо спросила Второва, где его Мерседес, потому как ей было впадлу ехать на «девятке». Она была из тех блядей, кто открывает рот не только для минета. Неожиданно Второв повёлся, и, шатаясь из стороны в сторону, поплелся в сторону ангара. Вся мужская половина компании принялась отговаривать его садиться за руль, но бесполезно — он всё-таки вывел из ангара свой Мерседес Е-класса, и подъехал к поджидавшей компании. Четверо девчат с визгом запрыгнули в машину. Я счёл своим долгом отговорить от опасной поездки друга, находящегося где-то на пути между состояниями «сильно пьяный» и «бухой в говно». То же самое сделали остальные парни. Но тщетно — Второв уперся и заявил, что отлично себя чувствует. Две машины выехали с территории базы, сторож закрыл ворота.

Рассекая фарами ночной мрак, «девятка» и Мерседес проехали над Волгой, и через оптово-строительный рынок выехали на улицу Тулака. Я ехал в «девятке» вместе с двумя друзьями и оставшейся девицей, которой не посчастливилось сесть в Мерседес. Водитель опасливо поглядывал в зеркало на ехавший сзади Мерседес, то и дело вилявший и выезжавший на встречную полосу. Улицы были пустынны, но это здесь, в этом районе, а в центре такая езда чревата столкновением. Водитель позвонил шефу, чтобы ещё раз уговорить оставить машину и поехать на такси, но тот не ответил.

На Рабоче-Крестьянской улице водитель разогнался и вырвался вперед примерно на полкилометра.

— Странно как-то медленно шеф едет, — сказал он, притормаживая на светофоре.

И посмотрел в зеркало заднего вида.

— Вадим Сергеич!!! — вдруг закричал он, и, резко развернувшись через две сплошных, погнал в обратную сторону.

Вдалеке в среднем ряду виднелся микроавтобус Газель со включенной аварийкой. Мерседеса не было видно. Когда подъехали поближе, то увидели Мерседес, вернее то, что от него осталось — он был на той же стороне, на тротуаре. Капот практически отсутствовал — вместо него покореженное железо. Пассажиры, потирая ушибленные места, потихоньку выбирались из машины. Все были живы. Второв, выйдя наружу, первым делом наехал на водителя Газели, маршрутного такси, с которым произошло столкновение. Тот, испугавшись внушительной компании, полез к себе в салон, заперся изнутри и принялся звонить по мобильному телефону. Странно, что у Газели оказалось гораздо меньше повреждений, чем у въехавшего ей в лоб Мерседеса. Удар пришелся по касательной.

— Я не понял, как всё случилось, — виновато сказал Второв. — Светка расстегнула ширинку и стала сосать хуй, я повернулся к остальным девчатам, говорю, мол, не стесняйтесь пристраивайтесь тоже. Тут бац! Удар. Гляжу — мы на противоположной стороне. Приехали!

Несмотря на поздний час, быстро образовался затор — проезжавшие мимо водители притормаживали, чтобы полюбоваться на аварию. Девки стали ныть, что не попали в ночной клуб, и вместо этого вынуждены тут торчать, как идиоты. Света стала их стыдить — как можно, ведь произошло несчастье, надо проявить сочувствие.

Водитель Газели всё же вышел, чтобы поговорить с хозяином Мерседеса. Выяснилось, что микроавтобус принадлежит компании, застрахован, и водителю как-то безразлична вся эта ситуация, завтра он выйдет на маршрут уже на другой машине. Когда подъехала милиция, водитель Второва сказал им, что это он находился за рулём Мерседеса и это по его вине произошла авария. Сам Второв сначала спрятался в «девятке», но потом вышел и присоединился к обсуждению. Его не устраивал ни один из предложенных вариантов — оплатить на месте и разъехаться без составления протокола, составить протокол с участием аварийного комиссара, и он стал настаивать на обоюдке. Пока спорили, подъехал аварийный комиссар.

— Ваша машина застрахована? — спросил милиционер, и этот вопрос вывел Второва из себя.

— Тебе, блядь, какая разница? — закричал он.

Мерседес не был застрахован, и владелец не мог не злиться в связи с понесенными убытками. Между милицией и Второвым моментально образовался живой щит, мы, его друзья, поспешили увести его на безопасное расстояние. Я хорошо помнил, как четыре года назад мой товарищ попал в кутузку — напившись, сорвал с милиционера фуражку, бросил в лужу и сказал, чтобы тот нырял за ней. Вызволение из милиции дорого обошлось ему, к тому же ему подрихтовали лицо.

— Слышь, ты, козёл, я — директор оптово-строительного рынка! Мент, не знающий меня в лицо, не должен работать в ментовке! — выкрикивал Второв, пытаясь вырваться из рук друзей, чтобы лично разобраться с милицией.

Оказавшись на обочине, вдалеке от разбирательства, Второв позвонил заместителю начальника областного УВД, своему знакомому. Тот, выслушав и вникнув в ситуацию, посоветовал вести спокойно и не нарываться на милиционеров, которые могут сначала избить, а потом уже спросить фамилию.

— Какая обоюдка, если ты выехал на встречную полосу? — резонно спросил высокопоставленный милицейский чин и предложил смириться с неизбежными расходами по восстановлению машины.

Действительно, Второв был наказан за жадность — пожалел на КАСКО и теперь попал на большие деньги.

Девчат пришлось отправить на такси в ночной клуб Пиранью — они так уже изнылись, что Второв, не выдержав, поймал им мотор и заплатил, чтобы их поскорей увезли. Света осталась изображать жену-декабристку — висла на шее, произносила сочувственные речи, и Второв был вынужден спрятаться от посторонних глаз в «девятке» — на месте аварии скопилось достаточно машин, в которых могли оказаться знакомые. По мере составления протокола до него доходил смысл произошедшего — уже сегодня необходимо раздобыть несколько тысяч долларов, чтобы через неделю, к приезду жены из Ялты, машина была полностью отремонтирована, а это весьма сжатые сроки с учетом повреждений (фактическое отсутствие капота вместе с частью содержимого).

Когда покончили с формальностями, наша компания перешла на другую сторону улицы. Стали ловить такси. Водитель, официальный виновник аварии, был оставлен, чтобы отвезти эвакуатором Мерседес на базу. Двое наших друзей откололись — на сегодня с них довольно впечатлений, сев в отдельную машину они поехали по домам. Я тоже чувствовал, что на сегодня хватит, но всё же послушно поехал с Второвым и его подстилкой в Пиранью.

В ночном клубе царила атмосфера безмозглого веселья. По ушам долбил бескомпромиссный звуковой поток — барабанно-гитарная нарезка, насыщенная цифровым битом и пузырящимися синтезаторными звуками. По танцполу скакала молодёжь с притупленным инстинктом самосохранения.

Как только мы подошли к барной стойке, нас обступили сегодняшние феи в полном составе — в клуб они прошли, а им тут никто не наливает. Тут меня словно молния поразила: краем глаза я увидел Лену Калашникову, лучшую Танину подружку. Она прошла мимо, покосившись на нас. В конце стойки на высоком барном стуле примостился Сергей Волкорезов, её жених.

У меня застучало в висках: «Они меня заметили?!»

Девчата что-то голосили вокруг, бармен уже выставил напитки, надо расплачиваться, но я, не обращая ни на кого внимания, резко отошёл от стойки и с ощущением, что скоро произойдёт что-то значительное, стал пробираться сквозь толпу на выход.

В туалете я немного пришёл в себя. «Таня! Она с ними — здесь в клубе, со своими друзьями? Даже если нет, то сейчас они ей позвонят, и через несколько минут она будет здесь. Если я позвоню ей сейчас… только не это, слишком поздно».

Я вынул из кармана телефон, чтобы отключить его и спокойно подумать, но трубка завибрировала. Звонил Второв. Сквозь грохот танцпола я услышал возмущенный голос:

— Куда пропал, дружище?!

— Сейчас, я в сортире!

Ничего не слыша из-за шума, Второв прокричал, что ждёт у барной стойки. И я решился: надо подойти сказать, что обстоятельства, плохо, меня тошнит, понос прихватил, и срочно убираться отсюда.

Зал был наполнен мрачным электронным звуком и леденящими кровь завываниями; холодный механистический саунд вкупе с надрывным вокалом подготавливал публику к очередному танцевальному треку. Когда я подобрался сквозь толпу к барной стойке, то увидел очередную проблему. На Второва, облепленного со всех сторон девушками, которым он оплатил-таки коктейли, наседали двое быков. Один из них, вспухшая гора мышц, поблескивающая то ли от геля, то ли от пота, приблизившись к Второву на расстояние хватания, грозно сипел, указывая на одну из девиц:

— Настя… это моя девочка. Пойдем, будем разбираться.

Второв, не понимая, чего от него хотят, безразлично помахал стопкой, и, опрокинув её, дыхнул в лицо собеседнику:

— Если твоя, то забирай, какие проблемы.

Вспухший бодибилдер ещё больше надулся, казалось, ткни иголкой — и вся эта груда мяса сдуется со свистом, как шарик. Я подошёл поближе, чтобы оппоненты поняли, что мой товарищ здесь не один.

— Я знаю, ты со строительного рынка, — продолжил наседать бычара, — а знаешь, кто я такой?!

Тут я его узнал — то был племянник мэра города. Неизвестно, чем он занимался, помимо поездок в спортзал на своем напоминающем лакированный танк Хаммере, но очевидно, что у человека, покупающего себе в условиях всё возрастающего трафика огромный грузовик, есть проблемы с размером немаловажной части мужского организма. Он как бы пытается кого-то напугать, хотя никто и не думает его бояться.

Второв скинул с себя девушек и слез со стула:

— Так, а при чем здесь «кто я» и «кто ты»? Давай поговорим, раз ты хочешь, но как мужик с мужиком!

Они отошли в сторону, чтобы помериться пиписьками, доиграть спектакль, сценарий которого не пришёл бы в голову даже законченному психу. Света и её лучшая подруга Алёна, которая стала подбивать клинья к Второву, не глядя друг на друга, цедили коктейли. Предмет спора — Настя, стояла поодаль, выжидая, кому достанется. Четвертая девица, Вика танцевала в проходе между барной стойкой и еще одной стойкой, за которой уже начинался танцпол. Пятая, Лена, нашла себе спонсора и потихоньку исчезла. (только в клубе я, наконец, уяснил, кого как зовут). Я нервно ждал — конечно, надо уйти отсюда как можно скорее, но нельзя оставлять товарища в такой проблеме.

По итогам переговоров, во время которых родственник главы администрации, играя мускулами, ломился в открытые ворота, он добился того, что у него никто и не отнимал — право поить Настю дорогими коктейлями. Мне было одновременно весело от всего этого цирка, и больно от мыслей о Тане — то есть карнавально. Второв вернулся на своё место, и пока усаживался, успел сказать мне на ухо:

— Займись Викой, чего стоишь?

Сам же занялся опросом:

— Дефки! А вы когда-нить кончали еще не успев снять трусы? Рассказывайте подробности. В достаточно широком и пустом проходе, в котором мог выступать целый кордебалет, Вика другого места не нашла для танцев, кроме как в полуметре от меня. В опасной близости от моего лица мелькал бокал с коктейлем цвета тосола, который Вика держала в руке. Как можно оставаться в форме, поглощая такое количество пойла, содержащего столько сока, сиропа и ещё хрен знает чего, что у тебя отрастет третий подбородок ещё до того, как ты допьёшь один такой? Девкам, очевидно, важен факт того, что они держат в руках огромный бокал с кислотного цвета жидкостью и всякими трубочками-финтифлюшками. Второв рискует увидеть свой член позеленевшим наутро после интимного общения с Аленой и Светой — а всё к триплу и шло: Света настойчиво массировала его промежность, тогда как сам он самозабвенно покусывал Аленину ногу, задранную ему на плечо (Алена оказалась гимнасткой — задрав ногу, стояла практически в позе шпагата).

И тут в моих висках загудело — я заметил приближение столь знакомой женской фигуры. Когда я навёл резкость на эту фигуру, находившуюся в середине зала, когда она блеснула передо мной, в моих мыслях, как молния, пролетело: «Таня!» Я узнал её. Её облик вмещал в себя ту поэзию, которую мои чувства всегда знали и видели отличительные признаки её, но я никогда не мог выразить словами всё, что чувствовал. Колорит этой поэзии был так ярок, каким никогда не являлся прежде; его краски горели и метались в глаза. Они были так нестерпимы, что я на мгновение зажмурился… они были облечены в ту гармонию и дышали той внутренней музыкой, которой исполнены самые прекрасные творения природы. И этот вертеп, в который она вошла, был недостоин её, и все, кто тут находился, не достойны были и ползать у её ног.

Она подошла ко мне, бесцеремонно отодвинув Вику. Словно из горных глубин долетело моё имя:

— Андрей… нам надо поговорить…

Качнулись стены, дрогнул пол. Тяжело передвигая словно скованными ногами, я пробирался вслед за Таней через ледяные провалы устремленных на меня глаз (не осталось незамеченным, как она отшвырнула в сторону Вику, которая попыталась дать отпор, но её нейтрализовали Лена с Сергеем, Танины друзья).

Глава 36,

Наш с Таней последний разговор

Мы с Таней вышли на балкон (опоясывающий здание по периметру), на который вела дверь позади бара. Встали возле перил. Внизу беззвучно двигались темные воды реки. Таня изменилась — немного пополнела, черты лица стали мягче, казались несколько стушеванными. В линии рта и округлости подбородка ничего жесткого. Она стала выглядеть гораздо женственнее. Для меня женским идеалом всегда были девочки-подростки, но округлость линий Таниной фигуры показалась мне умопомрачительно сексуальной.

Ударил её голос, ясный и сильный, но я его не узнал, куда только делся её характерный грубоватый низкий тембр, теперь я слышал грудной, гибкий, полнозвучный женский голос.

— Вот так ты значит «работаешь», «ездишь в командировки», такой ты значит «занятой»…

У меня вырвался жест протеста, но она, пожав плечами, продолжила:

— Я беременна. Срок, ты, надеюсь, сам можешь вычислить. И, знаешь, Андрей, я так ждала этой встречи, столько раз мысленно проговаривала то, что хочу тебе сказать… сначала я ждала и верила, что ты приедешь и мы с тобой сделаем то, что хотели. Потом я терялась в догадках: почему ты не приезжаешь или хотя бы не позвонишь. Потом я стала тебя ненавидеть…

Она говорила, что теперь ей уже всё равно, но смотрела на меня с такой укоризной и с такой скорбью, какую только в силах выразить человеческие глаза. Я почувствовал, как огненные молоточки застучали у меня в груди, и застыл, не смея к ней приблизиться. Перед глазами поплыли круги, сознание ловило слова.

— …чего только я не передумала за то время, что ждала тебя. Когда я узнала, что после нашей поездки ты неоднократно приезжал в Волгоград, ты мне врал… мне было тошно и омерзительно думать о тебе. Твои измены… Потом мне стало всё равно. И сейчас… сейчас я просто хочу тебе сказать… просто поставить в известность… во избежание будущих проблем… Я не собираюсь делать аборт. Я хочу ребёнка и я произведу его на свет…

Таня испытующе смотрела мне в лицо, словно хотела проникнуть в мою душу. Будто мой теперешний облик и тот, что она хранила в своей памяти, оказались разделены такой страшной пропастью один от другого, что она изумилась расстоянию между ними. Словно от прежнего Андрея ничего не осталось, а между тем это всё тот же. Она будто не узнавала, всматривалась и убеждалась, что перед ней всё тот же человек, только до такой степени изменившийся, что для продолжения отношений нужно вновь знакомиться с ним, заново сближаться — а это то же самое, что знакомиться и сближаться с теми убогими полумальчиками, презренными недоделками, что резвятся здесь в ночном клубе.

Я ошеломленно безмолвствовал, слова Тани обожгли меня, словно в лицо мне бросили горсть раскаленных углей. Встретив её жестокий, неумолимый взгляд, я понял невозможность каких-то промежуточных решений (жить на две семьи, что-то в этом роде). Мариам и Алика никак не бросить, не имею права, но отказаться от Тани, убрать её из своей жизни тоже нельзя, как нельзя вынуть сердце из живого тела. Но что же делать, как всё организовать, чтобы успевать в семье и еще с Таней, которая в начале следующего года родит?!

Она, столько времени преклонявшаяся мне, трепетавшая передо мной, как травинка, сейчас, представ передо мной, воплотила в себе всю силу человеческого гнева. «Я ведь так тебя любила, как ты мог, как тебя назвать после этого…», — роняла она суровые слова.

За всё то время, что мы были близки, мы впервые как равные посмотрели друг другу в глаза. Я увидел отражение безмерной тоски и нарастающего бунта души, которую уже ничто не повернёт ко мне. Она — муки сомнения растерявшегося человека, не имеющего твёрдых желаний и принципов.

Позже, вспоминая этот эпизод, я будто видел его глазами Тани, что она лицезрела перед собой: под стильным нарядом страдает и ломается искривленное, развращенное существо. А её с ним отношения были блестящим, но мучительно безрассудным кошмаром. Всё, что им сделано, носит несмываемый отпечаток лжи, желания получить максимум удовольствий, порой сомнительных, вкупе с желанием блеснуть, поразить; нигде, даже в самых интимных вещах, не видно искреннего отношения, проникновенного душевного убеждения, которое составляет главную драгоценность настоящего мужчины. Таня думала, что её с ним любовь — это высшая точка жизни, а оказалось, что это наибольшая слабость её, грешок, глупость, совершенная в невменяемом возрасте. И этим мерзким существом был я.

От волнения я не мог произнести ни слова. Потерявшись, молчал, а мой неответ был тем же ответом. Не выдержав её долгого взгляда, я протянул к ней, как за милостыней, дрогнувшую руку.

Она докончила:

— …да, я рожу ребёнка. Но заботиться об этом ребенке будет другой мужчина, более достойный чем ты — Иосиф Григорьевич Давиденко. Сейчас я с ним. Кажется ты с ним знаком. И я сейчас пришла сюда, чтобы посмотреть в твои глаза и попрощаться с тобой. Мы расстаемся. Навсегда.

Несколько мгновений я оставался недвижимым. Это был тот самый приговор, который давно казался мне неизбежным. Я готовил себя к нему все эти месяцы, неотступно думал о нём в бесконечные дни и ночи. И всё же, когда приговор прозвучал, он показался почему-то невероятным, невозможным, нереальным. Сами слова «попрощаться», «расстаемся навсегда», такие привычные в повседневном обиходе моих деловых будней, давно уже примелькавшиеся и почти стершиеся от частого употребления, — сами эти слова наполнились вдруг новым, немыслимо страшным содержанием, мгновенно вырвавшим меня из жизни и унесшим в какую-то ужасающую пустоту. Жизнь без Тани казалась мне немыслимой.

— …а как ты хотел — я же предупредила тебя, что мои биологические часы тикают и утраченного времени не вернуть. Я ждала тебя до последнего, Андрей.

Я пошатнулся, однако устоял на ногах. Как бы очнувшись от кошмарного сна, резко встрепенулся, и провёл дрожащей рукой по лицу.

— Танюша, давай попробуем… я обязательно найду выход… — в моём голосе звучало настоящее отчаяние.

Мои жалкие слова могли бы увеличить её недоверие, но сам я, застуканный при таких обстоятельствах, внушал ей такое недоверие, что, будучи безграничным, оно не могло уже расти. Её глаза были полны сурового достоинства.

«Прощай, кукушка!» — резко бросила она мне в лицо и прошла мимо меня обратно в зал. Оставляя за собой шлейф своего неповторимого запаха, который я не смогу забыть никогда.

Я направился вслед за ней.

— Подожди! Одну минуту, всего два слова! — кричал я вслед, но мой крик потонул в какофонии танцпола.

Догнав её, я схватил её за руку, но Таня, вырвавшись, оттолкнула меня. Я снова попытался остановить её силой, что привлекло внимание охранников. В глазах вышибал то была обычная сцена: пьяный парень пристаёт к девушке. Передо мной выросли две внушительные фигуры во всём чёрном.

— Ну-ка, молодой человек!

Я был вынужден выпустить Танину руку. Мгновение, и Таня затерялась среди танцующей молодёжи. Вышибалы сделали мне предупреждение: ещё один такой эпизод, и меня выведут из клуба.

Но я и сам, без посторонней помощи пошёл на выход. Выйдя на улицу, я посмотрел по сторонам — Тани нигде не было. Со стоянки отъехал серебристый Паджеро Пинин. «Симпатичная коробчонка» — как описывал эту машину святой Иосиф. Я пошёл прочь от проклятого клуба, вдоль Волги, в сторону своего дома, унося навеки запечатлившийся в памяти драматически насыщенный и вместе с тем целостный, исключительный по силе образ Тани. Дойдя до корабля-памятника «Гаситель», поднялся в гору и побрёл по улице Циолковского, отсюда до дома было десять минут пешком.

Ужасный… но вполне объяснимый уход Тани сразил меня. В моей голове царил хаос и мрак, внутри меня всё жгло как огнём. Я мысленно перебирал самые крепкие ругательства, думая о святом Иосифе. «Кто угодно, но только не он! Как она могла — со старикашкой?!»

«Прощай, кукушка, я ушла к другому!» — вот четкий ответ на вопрос, в котором мне никак не удавалось поставить решительную точку. Воплощением укора и чудовищной насмешки казались слова девушки, в которую я вдохнул, как пламень, частицу своей души и которая достанется тому, кто непомерной ношей тянет карман. «Почему же, обдумывая сложные ходы жизни, я не предугадал и такую чудовищную возможность?» — убивался я. Танин взгляд жёг мою душу. Я не верил, что всё это могло со мной произойти, укорял себя за то, что вовремя не придумал какое-то компромиссное решение, устроившее бы и меня и Таню. В памяти всплывали фрагменты нашего времяпровождения в Абхазии, где мы всё своё время практически полностью посвящали друг другу. А теперь она принадлежит другому! Расточает неповторимые ласки этому похотливому старперу! Моё сознание не вмещало в себе того дикого ужаса, наводящего содрогание, каким дышала картина совокупления этой пары — Таня и святой Иосиф; я силился, но не мог себе представить такую картину, и ограниченность воображения спасала мой мозг от обрушения.

Но как теперь сложатся мои отношения с этим кудесником лохотронов и разводов?! Сутки назад я считал, что нахожусь в сильной позиции и что святой Иосиф и его устроенные на Совинкоме протеже обеспечат компании успех, а в свете открывшихся обстоятельств, вполне возможно, будет всё наоборот! Его креатуры, окопавшиеся на фирме — солдаты того же войска, той же дисциплины, как и он сам, и подчиняться они будут только ему. Незримые мерзкие нити блудливого полковника словно тянулись за мной и связывались в сеть, которая так жестоко опутывает души и сердца. Теперь я злился ещё и на Таню — вслед за её изменой мне, похоже, изменит и сама жизнь.

Да, я не смог придумать решение, устроившее бы все стороны. Но откуда быть сознанию ясным, если я не просыхаю и сейчас во время этого судьбоносного разговора был в стельку пьян!? Я ставил под сомнение реальность того, что со мной в жизни происходит. По мере того, как я приближался к дому, я чувствовал, как увеличивается жгучая рана у меня в груди; каждый шаг причинял мне боль, обострял ревность: сейчас я приду в пустую квартиру, и мне ничего не останется, кроме как залить в себя ударную дозу алкоголя, чтобы поскорее забыться, тогда как Таня, очевидно, уже в постели со святым Иосифом… и я слишком четко представлял, что может дать эта девушка мужчине. Как теперь сложатся отношения двух её мужчин и о чём они будут разговаривать при встрече — может, о некоторых совершенно непередаваемых и редких её качествах, о которых могут знать только люди, неоднократно испытавшие непреодолимую, горячую прелесть её близости?! Молчание ночи, прерываемое только шумом проносящихся редких машин, оживляло мучительные картины и думы. Казалось, я воочию вижу их — Таню с Иосифом.

В тупом оцепенении, оглушенный Таниными словами, находясь словно под местным наркозом, я добрёл до дома.

Глава 37,

О том, что было после Тани, о моих отношениях с Мариам и о других, достойных упоминания вещах

Я понемногу, незаметно заблудился в лабиринте сомнений и противоречий. Мысли расплывались, путались, теряли яркость окраски, как капли акварели в стакане воды. И вскоре я перестал уже понимать то, что произошло в моей личной жизни.

Именно в это период времени я поссорился с женой. Уволенный мной Ярошенко узнал через знакомых телефон Мариам, позвонил ей и рассказал, как несколько месяцев назад подвозил меня и Таню до Банк-Отеля. А заодно сообщил номер Таниного телефона (я звонил Тане с его трубки, и он набранный мной номер сохранил). Мариам установила, что я действительно проживал в этой гостинице и приводил к себе в номер девушку, зарегистрировавшуюся как Татьяна Кондаурова. В своё оправдание я сказал, что приезжал в Волгоград на машине с водителем, а он военный, у него нет паспорта, только военный билет. И я поселил его в гостинице по своему паспорту. А сам ночевал дома. А упомянутая Таня — давняя любовница водителя.

— Тебя опознала администратор гостиницы — по фотографии! — сказала Мариам, психиатр по профессии, присовокупив, что придуманные мной объяснения смогли бы удивить даже обитателей психушек.

Я продолжал упорствовать и доказывать, что полученные ею сведения — это полная чушь. Мариам выкладывала одно доказательство за другим. Оказалось, она позвонила Тане по номеру, который ей сообщил Ярошенко. Дозвонившись, Мариам поинтересовалась у Тани, в каких отношениях она со мной состоит. И та ответила, что спит со мной, что я на ней собираюсь жениться да ещё и огрызнулась: «А ты кто такая?!»

У двух моих женщин состоялся длинный разговор, в ходе которого неофициальная выложила официальной столько подробностей, в том числе интимных, что у законной жены исчезли все сомнения. Абхазия, Кипр, Сочи… много, очень много подробностей.

Внимательно выслушав все детали, Мариам послала Таню на хуй, но та парировала: «Я там каждый день бываю — в отличие от тебя, которую никто не трахает!»

Даже в момент катастрофы я не терял самообладания:

— Клевета, оговор, мухлёж, меня подставили, фотографии на фотошопе подделали…

Я был неподражаем в этой импровизации, слова несли меня на всех парусах — я продолжал свою линию на отращивание ангельских крыльев и живописал о своей доверчивости и порядочности, ставшими главной причиной моей трагедии. Жена, конечно же, мне не поверила и заявила, что подаёт на развод.

Мариам, этот вулкан, извергающий вату, мне порядком надоела — не она сама, но некоторые её задвижки — но развод не входил в мои планы. Скрепя сердце, я мог отказаться ото всех любовниц, даже самых идеальных, вычеркнуть их из своей жизни, забыть, закопать, будто их никогда и не было, просто взять и сделать аборт этой информации, но без Алика жизнь вообще теряла всякий смысл! И я сделал всё, чтобы помириться с женой и сохранить семью.

Потому что, чего бы там ни было, у меня с Мариам своя история, которая мне очень и очень дорога. Умники-психологи наверняка применительно к этому случаю скажут такое умное слово, как «привычка», и, возможно, будут правы. Существует множество мнений относительно того, кто кому «должен» изменять. Одни говорят, что в семье гулять может только один. Другие говорят: «муж и жена — одна сатана». Не знаю.

Знаю только то, что есть. Мариам далека от идеала жены-декабристки. Когда я перебрался в Петербург, она со мной не поехала. Я уже обустроился, у меня были вполне сносные условия, но она приезжала ко мне чисто погостить, чтобы под каким-то предлогом уехать в Волгоград и там на неопределенное время зависнуть. Два года мы фактически жили порознь, и виделись два-три раза в месяц, во время моих командировок в Волгоград. Она окончательно перебралась в Питер в конце 2003 года, когда никто не мог уже оспорить того факта, что моё положение достаточно прочно и никто меня не грохнет за то, что я являюсь официальным директором компании, которая перешла дорогу очень многим серьёзным людям.

Я никогда не тешил себя иллюзиями и допускал мысль, что Мариам без меня не скучает. Мои подозрения нашли подтверждение — осенью 2003 меня обрадовали известием, что у неё была связь с нерусским жеребчиком, который работал на Совинкоме шофёром и по долгу службы время от времени возил мою жену. Так сказать, заодно покатался на ней… Это был типичный жиголо — молоденький (лет на пять моложе Мариам) смазливенький и шустренький чувачок. Как у всех нацменов, у него было прямо-таки звериное чутьё: он резко уволился в тот момент, когда доброжелатели раскрыли мне глаза на шашни моей жены. Я был, мягко говоря, расстроен. Меня сразил не сам факт измены, а личность соперника. Мезальянс. Мариам очень красивая девушка — высокая, длинноногая, с приятным лицом, хорошей фигурой, райская мечта воина Аллаха, и несомненно заслуживает большего, нежели какой-то холоп-водила.

И я с удивлением обнаружил, что не испытываю ревности. Совсем. Есть чувство гадливости, обусловленное личностью бойфренда, и больше ничего. Ну и подтверждение закона, согласно которому сущность человека прямо противоположна тому, что он говорит на словах. (Мариам всегда подчеркивала, что не представляет, как можно связываться с желторотыми юнцами младше себя, тем более с халдеем; по её мнению, мужчина должен быть старше женщины минимум на 15 лет и быть уже зрелым, состоявшимся, добившимся чего-то в жизни; а к обслуживающему персоналу она всегда испытывала классовую неприязнь и часто конфликтовала со мной по этому поводу, когда я пытался заставить её держать себя в руках и не наезжать на водителей, официантов, продавщиц, и тп). Видимо, шоферня — это её удел; обслуга, которой за счастье трахнуть жену крутого парня. Некоторое время спустя, уже здесь, в Петербурге, Мариам познакомилась с водителем — поймала на улице частника, и он подвёз её от центра до Охты. Она сама мне рассказала об этом — что по дороге разговорилась с ним и записала его номер телефона. Приятный, с её слов, молоденький парнишка по имени Юра. Я с ужасом вспомнил времена, когда она любыми способами пыталась заставить меня ревновать — рассказывала, что к ней пристают на улице, чтобы познакомиться, причём «классные парни», а она не знает, что делать, и всё в таком духе. Я отмахивался, мол, делай, что хочешь, только не рассказывай мне весь этот бред. Но иногда у неё получалось спровоцировать меня на скандал, и у меня было ощущение, что она получает физическое удовлетворение при этом. Энергетический вампир!

Здесь же, в этой ситуации с Юрой, я даже не нашёлся, что сказать, как отреагировать и предъявить, на кой хрен она взяла у него номер телефона. А зачем ей понадобилось говорить мне об этом — та ещё загадка. У меня и так сильно изменилось отношение к ней из-за того, что она беспрестанно возбуждала во мне ревность, выходя при этом из границ и преступая пределы дозволенного.

Какое-то время спустя после эпизода с Юрой мне срочно понадобился человек для того, чтобы выполнить поручение на фирме — отвезти-привезти, погрузить-разгрузить. Обычно в таких случаях Ренат или Блайвас оперативно задействовали охранников Коршунова, но в этот раз все были заняты, и я уже собрался подыскать кого-нибудь через газету бесплатных объявлений, как вдруг вспомнил про Юру. Я позвонил Мариам и попросил продиктовать его телефон, и объяснил для чего — мне срочно нужен человек для погрузочно-разгрузочных работ.

— Он не такой! — вдруг выпалила Мариам. — Он не быдло какое-то и не будет выполнять такую работу!

— А вот это мы сейчас выясним, — сказал я, опешив. — Дай мне его номер!

Но она уперлась и не дала мне номер своего шоферишки. Я оборвал разговор на полуслове и нашёл грузчиков по объявлению.

В обоих эпизодах с шофернёй у меня было чувство, будто я соприкоснулся с чем-то отвратительным. Никогда не испытывал ничего подобного. Бывали девушки на один вечер, они быстро забывались, общение с ними не было сопряжено с сильными эмоциями. Бывали серьёзные отношения, когда раскрывалась вся палитра чувств: любовь, ревность, исступление, ненависть. Но всё это находилось в тех границах, в которых приличный человек может оставаться и как-то обращаться и с этим материалом, и с предметом страсти — выяснять отношения, страдать, даже следить. Многие знакомые в аналогичных случаях прежде всего проводили расследование, чтобы проверить, был ли факт измены (слежка, опрос свидетелей, распечатка звонков, анализ СМС-сообщений, электронной почты, и многое-многое другое, всегда найдутся доброжелатели, которые всё видели и даже зафиксировали события на каких-нибудь носителях). И по результатам расследования — разговор по душам, разбирательство с обвиняемым. То есть люди как-то работали с обстоятельствами и с другими себе подобными людьми. Я брезгливо отверг все эти меры. Те, другие люди, мои знакомые, если бы обратились ко мне за советом или помощью, то я бы пошёл навстречу и понял бы многие моменты. А в моей ситуации я не мог ни к кому обратиться за советом или помощью, настолько мерзко всё выглядело. Может, дело в мезальянсе — жена сошлась с молоденьким петушком-водилой? Мезальянс или её неумение вести себя и лучше обтяпывать свои делишки, то, что другим даётся легко, она проделала с какой-то неуклюжестью и тяжеловесностью, ведь недаром презирают не тех, кто успешно ограбил банк, а тех, кто попался на краже булочки в магазине; как бы то ни было, но то, что я простил бы другим, я не мог простить Мариам. Я не оставлял ей ни единого шанса. Но и сделать ничего с ней не мог. Даже для выволочки, для скандала, нужна энергия, а мне было просто не по себе, я чувствовал, что омерзение широкой волной грязи заливает пламя моего гнева. Нет, я не мог найти в себе силы для выяснения отношений с женой. Как ни старался я отогнать мучительные образы и назойливые думы, они всё снова и снова возникали в моём мозгу. То, что я представил себе, внушало мне физическое отвращение. У меня был опыт оргий и так называемого свингерства, и всё это проходило удивительно легко, и со всеми участниками сохранялись хорошие отношения. Был один эпизод, когда мой друг выставил мне свою подружку, с которой жил. Мы устроили секс втроём, всё прошло довольно мило, весело, все остались довольны.

Такое разное восприятие одного и того же — что твой партнер трахается с кем-то другим. В чем же причина различного отношения к одному и тому же? «Нельзя, — рассуждал я, — относиться безразлично к тому, что вызывает в нас сильные желания, что волнует плоть и кровь. Иногда, слив страсть, делается противно от того, что произошло. Способна ли Мариам сама по себе возбудить противоречивые чувства? Хороший вопрос. Безусловно, она одна из самых приятных воплощений Венеры, вожделенной людьми и богами, хотя… для меня наименее таинственных её воплощений. Образ жены, слитой с образом моего водителя, в едином порыве и во взаимном чувстве, как раз низводит её к тому примитивному типу, который может только привлекать или отталкивать. Итак, всякий эротический акт либо разжигает желание, либо охлаждает его и поэтому с одинаковой силой либо привлекает либо отталкивает взгляд, в зависимости от физиологического предрасположения тех, кто его видит, а иногда и в зависимости от последовательных душевных состояний одного и того же свидетеля. Например, целующаяся парочка может вызвать у прохожего улыбку, и он подумает: „Любо дорого смотреть“, либо отвращение („Фу противно лижутся“), и вряд ли кто-то отдает себе отчет о природе возникших ощущений. Такое наблюдение приводит к пониманию истинных причин того, что эротические акты всегда и везде совершались тайно, дабы не вызывать в окружающих сильные и противоположные эмоции. Да, существует другой перекос — когда скрывают даже всё то, что может напоминать об эротике. Так рождается лицемерие и ханжество. Во всём нужна МЕРА. Если не затемнять смысл стыдливости, не присоединять к ней нелепые предрассудки, то можно сделать вывод, что стыдливость — это привычная добродетель, которая коренится в свойстве человеческого ума, общем для всех людей». Так размышлял я, раздумывая, как поступить с Мариам. Резюме получилось такое: я ничего не скажу ей, не подам виду, что мне что-то известно или я что-то подозреваю. «Мужчина никогда добровольно не прекратит удобные и привычные семейные отношения», — заезженный штамп, но увы, это так.

* * *

Касаемо Ярошенко — после разбирательства с женой я позвонил ему, покрыл семиэтажным матом и пригрозил, что грохну его. И всё. Он испугался и написал заявление в милицию… дурачок наивный… и реальный глупец — ибо если бы я действительно захотел его грохнуть, то сделал бы это без предупреждения. Просто посчитал этого мелкого ублюдка недостойным противником, о которого неприятно марать руки. Моими мыслями завладел другой противник — настоящий… Ибо, пока жив святой Иосиф, и пока Таня с ним, я не мог спокойно жить днём и спать ночью. Я вынашивал планы мести, один страшнее другого.

Из-за того, что так всё получилось с Таней, я ощущал страшную опустошенность. Трещина в моём сердце была глубока, как в древнем камне, она разрушала строй моих мыслей. Бизнес выпал из моего поля зрения, как четки из окоченевших пальцев. Остались лишь воспоминания, остались фото и видео — свидетельства того, что когда-то я был самым счастливым мужчиной на свете.

Чтобы как-то привести в порядок свои мысли, я отправился по нашим с Таней местам. Один. Я поехал на Кипр и поселился в том самом отеле, в котором год назад был с Таней (Elysium, город Пафос). На лайнере съездил в Египет — так же, как тогда. Хотя это была, конечно, отвратительная поездка — как тогда, так и сейчас. Самое приятное в ней — это морское путешествие на корабле. Грязный Порт-Саид, в котором остановился лайнер, утомительная автобусная поездка до Каира, пирамиды, которые не произвели на меня никакого впечатления, музеи и сувенирные лавки, потом обратная дорога, которая просто доконала меня… в общем развлечение на любителя.

В Пафосе я снова взял напрокат открытый Рено Меган Кабрио и проехал по всем местам, где мы бывали с Таней. Тоска не отпускала меня. Она осталась и даже разрослась, совсем загрузила душу. Тоска преследовала, как стрелок врага, заставляя вздрагивать днем и просыпаться ночью. Еще недавно я отодвигал на неопределенное будущее объяснение с Таней, не звонил ей, не знал, какое принять решение в отношении неё, а теперь каждый день, проведенный без неё, неизменно углублял мою печаль, несмотря на смелые планы и взлет мыслей. Вот и решилось… Хуже того, меня окружала прекрасная природа, безмерно далёкая от моих терзаний.

Сначала я отверг Танину любовь, а потом Таня отвергла меня.

Это было мучительное ощущение — невозможность избавиться от груза воспоминаний; в противоположность большинству моих знакомых, я ничего не забывал из того, что видел и чувствовал; множество вещей и людей, из которых теперь уже некоторых не было в живых, загромождали мои представления, я запоминал навсегда однажды увиденное лицо женщины, помнил свои ощущения и мысли чуть ли не за каждый день на протяжении многих лет, а уж про Таню, которая стала значительной частью моей жизни, и говорить нечего. (единственное, что я забывал с легкостью, были экономические расчеты, может, кому-то и по душе этот стерильный мир формул, но не мне; этим я отличался от моих компаньонов, которые наизусть помнили все сделки во всех подробностях и динамику цен на сырье и на готовую продукцию).

И когда я думал о том, как нелепо сложились мои отношения с Таней, передо мной тотчас же вставало первое время нашего с ней знакомства… опытный зрелый мужчина, плейбой и сердцеед, бородою обросший сорок трипперов снесший, уверенно обхаживает наивную молоденькую девочку, словно орёл, который кружится над бедненькой лисичкой, выбирая момент для нападения… оглядываясь назад, анализируя этот и другие эпизоды, не могу не отметить, что со стороны всё это выглядит несколько пошловато… но в таких вот историях — весь смысл жизни; у кого этого не было, тот не жил. 16 лет… самое то — чистота, невинность, неискушенной девчонке не нужны ни кабаки, ни ночные клубы, ни лимузины, всё что ей нужно — это чтобы ты шёл с ней рядом по улице и шептал на ушко всякие глупости. Какая прелесть!

Но, увы, это быстро проходит, девчата набираются опыта, буреют, хамеют, и вместе с тем дурнеют, и чем старше, тем хуже в плане тактико-технических показателей и в плане запросов и понтов. Где логика? Казалось бы, надо объективно себя оценивать, чаще смотреться в зеркало. Но это уже проблема мужиков, кто на всё это ведётся. Обман является проблемой не того, кто обманывает, а того, кто даёт себя обмануть. Если бы не было наивных простофиль, кто верит во всякую чепуху, то автоматически бы исчезли все обманщики.

Но что я мог сделать, будучи женатым? Каждый раз, когда я проигрывал в уме, как должен был поступить, то вспоминал застывшую в моём воображении сцену, которая имела место у Тани дома, в 2002 году на Татьянин день (25 января), и её вопрос: «Скажи, ты разве не хочешь меня?»

Никакая прочитанная книга или просмотренный фильм, никакой результат длительного изучения не могли бы обладать такой потрясающей убедительностью, как этот отклик умолкнувшей и исчезнувшей эпохи (а наша с Таней история была целой эпохой). И моё воображение рисовало мне картины, относящиеся к лучшим моментам этой эпохи, создавало вокруг нас целый мир, который мог бы возникнуть, если бы я не скрывался от Тани, а поступил бы как-то иначе. Этот мир, поначалу неверный и расплывчатый, постепенно приобретал более четкие очертания, наполнялся конкретными вещами и предметами. Бесконечно очаровательный мир… Я мечтал, мечтал, и всё никак не мог намечтаться.

Поездка не помогла мне. Я пребывал в полузабытьи, не ощущая ни времени, ни пространства. Я ощущал раскаяние и сожаление, позднее и напрасное, в сущности, потому что знал, что ничего нельзя было ни исправить, ни вернуть. Моё поведение и расчеты были одновременно и неправильны и естественны. Естественны в том плане, что любой мужчина поступил бы точно так же, как я — воспользовался бы молодой наивной девчонкой, и остался бы в семье. А неправильность моего поведения и моих расчетов заключались в том, что я не разглядел, что она совсем другая, не такая, как те, с кем… порой приходиться иметь дело, она из другого мира, с ней нельзя поступать так, как с другими, тем более почти сознательно заронив в её душу надежду. Надо было либо связывать с ней свою судьбу, либо не затевать эти отношения совсем. Либо черное, либо белое, и никаких промежуточных цветов.

Я встретился с бывшим шефом, начальником судмедэкспертизы, и закатился к нему на дежурство. Там мы по старой памяти посидели, хорошенько вмазали, в компании других судмедэкспертов и санитаров. Все мои бывшие коллеги — уже в возрасте (когда я устраивался на работу в СМЭ, мне было всего 17). Говорят, что нет ничего более унылого, чем компания старых пердунов. Куда уж там, они говорят правильные вещи, которые молодежь порой не понимает своими незрелыми мозгами.

Вот что сказал мне мой бывший шеф, когда я начал ныть про свои сердечные дела:

— Ты всерьёз жалуешься на «потерянную любовь»? Что никто тебе так не мил, как твоя Таня, и ты никого не хочешь, кроме неё!? Ты вообще в своём уме? В моём возрасте каждый сеанс игры в «спрячь колбаску» кажется мне даром небес. И ты скулишь, потому что безостановочно трахаешь молоденьких тёлочек, но это не залечивает гребаную «трещину в израненном сердце»! Если тебе нужен мой совет, то вот он: завязывай ныть, парень. Радуйся новым победам, пока твой хрен еще откликается на зов природы.

После этих слов как бабка отшептала — я вернулся к жизни, с удвоенной энергией взялся за дела. В тот момент я уже находился в полёте — падал в финансовую пропасть, самую глубокую пропасть в мире, в которую можно падать всю жизнь. Мои грандиозные и хаотические замыслы, связанные с аптеками, трещали по швам, и мне порой казалось, будто я потерял ощущение действительности и погрузился в тягостный бред. Откуда взялся этот колоссальный долг? В свете такого положения мысли о Тане изменились — они стали злыми. Ведь в случившемся была доля её вины.

Глава 38,

Про то, как самый честный и преданный становится причиной больших несчастий; а также о других вещах, которые нельзя обойти вниманием

Про Танину с Ренатом интрижку я знал с самого начала — в моём офисе всегда всё прозрачно и недостатка в информаторах никогда не бывало. Наиболее полный отчет я получил от Афанасия Тишина. В начале 2004 года я часто отправлял Рената в Волгоград контролировать аптечное направление, а также присматривать за исполнительным директором, ну и в целом понаблюдать, как идут дела. По информации Тишина, Ренат вместо работы целыми днями просиживал подле Таии, которая благосклонно принимала его ухаживания. (еще никто не отменял закон: «кобель не вскочит, пока сука не захочет!»). Парочка прогуливалась по парку вокруг кардиоцентра, и градус накала страстей нарастал по мере повышения температуры воздуха. Весна вступала в свои права. По мнению опытного в таких делах Тишина, вряд ли у Тани с Ренатом было что-то серьёзное за периметром кардиоцентра — если бы дело дошло до секса, они бы стали конспирироваться, и в офисе об их связи никто бы не узнал. Тем более, что Ренат и не должен был находиться в офисе, у Тани были схожие поручения, и она вовсе не обязана была сидеть на одном месте. И если бы они вдруг исчезли из офиса, чтобы предаться страсти в укромном месте, их отсутствие осталось бы незамеченным. Они бы слали мне отчеты, и я бы ничего не заподозрил. Однако, Таня сделала всё возможное, чтобы свидетелями интрижки стали максимальное количество человек — даже главврач кардиоцентра Халанский был в курсе (лишний раз доказывает, что ничто в кардиоцентре не может укрыться от его взгляда). Моё заключение было таково: Таня равнодушна к Ренату и затеяла этот спектакль с целью досадить мне, вызвать мою ревность и спровоцировать меня на решительные действия — развод с женой и создание новой семьи с Таней.

Однако… умом-то я всё понимал, но нервничал и бесился, как необъезженный жеребец, потому что был далеко неравнодушен к Тане, да и Ренат был не чужой мне человек. Меня до крайней степени возмущало, почему у него свет клином сошёлся на собственности брата, неужели в шестимиллионном Петербурге нельзя найти молодую красивую девушку? Он сам на понятиях, весь такой правильный и всегда соблюдал джентльменские правила, одним из которых является табу на отношения с женщинами друзей (только если друзья сами не делятся). Она сама даёт повод и сделала кучу авансов — прекрасно, поставь в известность друга и сделай так, как он скажет. Сколько раз я сталкивался с подобными ситуациями, как правило, сценарий был такой: собственник девушки разрешал соблазнителю действовать с условием полного отчета в каждом своём шаге — с целью проверки девушки. Ведь каждая женщина имеет в своём арсенале сотни способов отшить мужика и тысячи — чтобы он вообще не подошёл. И любой флирт в принципе происходит лишь с женской подачи, мужчина только реализовывает свой шанс.

Я расценил этот кобеляж как измену, потому что из-за него пострадали мои финансовые интересы. Ренат с Таней всегда добросовестно относились к работе, именно поэтому я доверил им управление фирмой, когда уволились Николова с Гусевой. И вот что из этого вышло — пока сладкая парочка разыгрывала дольче виту, у них под носом творились колоссальнейшие махинации. Если бы я наперёд знал, что так всё получится, то, конечно, поискал бы других супервайзеров. Но мне и в страшном сне не могло присниться, что из-за шашней в оплаченное мною время Ренат с Таней совсем потеряют голову и забудут о главном — о компании, которая их кормит и является залогом их благополучия.

Особенно я злился на Рената — пляска гормонов довела его до того, что он ещё и забычил на меня, хотя сам был в крайней степени передо мной виноват. Наши отношения осложнились, особенно после того, как я увёз Таню на море, тогда как он тайком от меня примчался в Волгоград в надежде что ему достанется кусочек тортика (до этого он ездил в командировку за счёт компании с моего ведома).

Поссориться с братом из-за чего — из-за расходного материала, из-за бабы!? Для меня это было настолько дико, что я даже как-то растерялся. Впервые сталкивался с таким феноменом. В нашей компании (с Ансимовыми и Быстровыми) мы спокойно тусовали тёлочек друг другу, если один оприходовал трахопригодный женский организм, то непременно делился с другом, и Ренат также играл в эти игры. И тут бац! произошла перезагрузка матрицы. Настолько, что он собрался от меня уйти. Он договорился с Коршуновым, чтобы тот устроил его в один из принадлежащих ему торговых центров. Мы оба испытывали потребность в серьёзном разговоре, и он состоялся в ресторане Адамант на набережной Мойки рядом с офисом (заведение, как и офис, принадлежало Коршунову).

Ренат пришёл с какими-то воинственными намерениями, это было заметно по его виду, он не умеет скрывать эмоции, у меня, как обычно, не было заготовок для беседы, и я действовал интуитивно по обстановке. Мне удалось обаять его с первых же минут разговора, а когда я предложил ему должность директора Северного Альянса (до этого Ренат был просто человеком по поручениям, правда, с большими полномочиями) и власть над всеми петербургскими людьми, кроме Марины Маликовой, то он просто растерялся и беспомощно промямлил, что «поступило тут предложение от Горфинкеля, управляющего Адамантом, и надо сказать Коршунову окончательное „да“ либо окончательное „нет“».

И мы оба пожалели о своих словах. Мне стало ясно, что надо отпустить брата, коль скоро тот уже самостоятельно продумал уход. Мы знали друг друга с детства, и настал такой момент, когда то, что прежде нравилось друг в друге, вдруг стало раздражать и отталкивать. Был в разговоре поворотный пункт, когда мне следовало промолчать, сделать грустно-обреченный вид и сказать: «Да, я рад за тебя, это твой шанс!». И мы бы остались друзьями и братьями. Встречались бы на семейных праздниках и лет через пять снова бы сошлись, как прежде. В настоящий же момент основание, на котором держались наши отношения, было почти полностью разрушенным за последние полгода — кирпич за кирпичом, и нам нужно было побыть порознь, чтобы продумать, как его восстановить.

Но я, ведущий беседу, неожиданно для самого себя включил всё своё обаяние, чтобы оставить Рената при себе. Зачем, я и сам не понимал. Я употребил свои недюжинные навыки убеждения и обольщения, чтобы вернуть заблудшего обратно в своё лоно. Мало того, что я говорил правду (порой этого до обидного мало), но преподносил эту правду так, что она выглядела как правда.

Я рассказал об успехах Экссона и о возросших продажах Совинкома и пообещал процент с продаж. На данный момент у Рената были кое-какие заделы — а именно по продажам аккумуляторов на петербургский метрополитен, куда влезли благодаря связям Коршунова (чьим близким другом был начальник метрополитена). Кроме аккумуляторов, удалось замкнуть на себя поставки лампочек и прочей электротехники. Но это были мелочи по сравнению с поставками на предприятия Лукойла и Газпрома, которые можно было протолкнуть через Коршунова, влияние на которого у Рената увеличивалось день ото дня! У него — влияние, а у меня — идеи, конкретные проекты и поставки, в этом я никогда не подводил, предоставлял всё от и до. С тем же метрополитеном — отработали всё на пять с плюсом. И уж если с этой мелочевки Ренат имеет больше тысячи долларов в месяц, то можно себе представить, сколько будет, если задействовать Коршунова по Газпрому и Лукойлу. Зарплату тысячу долларов Горфинкель в лучшем случае предложит через полтора года, а уже сейчас у меня Ренат видит в обозримом будущем доход в пять тысяч долларов!

— Горфинкель мне предложил штукаря, — сказал Ренат (на самом деле $500 — это я выяснил уже потом). — Я попрошу двести баксов сверху. Плюс полномочия.

Я в ответ лишь обреченно вздохнул:

— Только оставь Рошаля. Он набирает на себя пул поставщиков-кредиторов, долги которым исчезнут вместе с ним.

В тот момент меня промелькнула идея, которую я сразу же и озвучил:

— Да! И ещё: не буду вмешиваться в дела Северного Альянса, полностью отдаю его тебе на откуп. Но! В обозримом будущем — месяц-два — ты его ликвидируешь и переберешься к нам на завод. Мои компаньоны знают, что ты мой брат, и я подготовлю почву для твоего официального трудоустройства. Найди способ объяснить менеджерам, что офис нам не нужен, пусть работают на дому фрилансерами. Мне надоело содержать весь этот балаган, и если менеджеры не будут отрабатывать свою зарплату, при низком уровне продаж я… то есть ты прикроешь весь этот бизнес. Опять же повторю: Марина Маликова остаётся за штатом, она подчиняется только мне.

Переживания Рената отразились на его лице, я буквально читал мысли брата, как он представил аккумуляторный завод Балт-Электро: провонявшее химикалиями промышленное предприятие с копотью и прочими приметами классического индустриального урбанизма — колоссальный контраст с нынешним офисом премиум-класса в историческом центре города. И я решил пока не форсировать эту тему.

Остаток встречи мы провели, обсуждая аптечный проект. Я доказывал, что, несмотря на предельную насыщенность фармацевтического рынка и высокую концентрацию сильных игроков на нём, здесь остаётся потенциал и неплохие возможности для новых участников, тем более участников с деньгами и связями. Ренат считал, что это глубоко ошибочное суждение:

— Потенциал — это как хуй: важно не только то, что он большой, а важно чтобы стоял.

Я не мог решить, насколько разумными являются критические замечания Рената, но сама попытка свернуть аптечное направление своей последовательностью и радикальностью вызывала уважение.

Эта беседа пошла нам на пользу. Мы помирились и снова обрели друг друга. Вскоре Ренат встретил другую девушку, на которой женился осенью 2004 года; и этот брак оказался счастливым.

Оценив трезвым взглядом обстановку на фирме, мой двоюродный брат дал несколько прагматичных советов… которые, увы, оказались запоздалыми. Я был бы рад воспользоваться ими, но уже ничего не мог поделать. Слишком далеко зашла ситуация.

Действия святого Иосифа всё больше и больше не внушали доверия. Его поведение (которое объяснялось соперничеством и ревностью), а также поведение его протеже вызывали неприятное ощущение перемены доселе безоблачной погоды. Соблюдая торжественную медлительность, Паперно сворачивал одну запланированную сделку за другой, мотивируя «изменившимися обстоятельствами», а также тем, что «финансирование перенесли на следующий год», а его медленный, как падающий снег, речитатив, которым он бубнил свои объяснения, вызывал во мне неописуемое бешенство. Расторгуев по-прежнему изображал кипучую деятельность, но результаты почему-то никак не просматривались. С самого начала его трудоустройства перед ним была поставлена задача найти источник отрицательного баланса на фирме (нужно было покопаться в бухгалтерии с апреля по август 2004 года, а может, и с начала года — ведь в апреле показатели были нормальные). Задача не такая уж сложная, но, как выяснилось, к работе никто не приступал. Также ему было поручено вести компанию в рамках бюджета. Это прямая обязанность директора. В своё время Ирина делала эту работу, и неплохо. Мы много раз обсуждали, что доходы должны превалировать над расходами, и он соглашался (ещё бы!). (между прочим, в своё время на Экссоне, в первый год, как только мы обосновались на заводе и у нас хромали взаиморасчеты и вдруг обнаруживалась недостача, то мы не уходили с работы, пока не находили, куда ушли деньги, и не выводили баланс к норме. причем речь шла о суммах не более 50,000 рублей — при оборотах в 20–30 миллионов!)

После всех наших с Расторгуевым бесед расходы прогрессивно увеличивались, отчетов по доходам я вообще не получал никогда. Отчеты по продажам — голые цифры, «грязная выручка» без пояснений и расшифровок; а также отчеты по расходам и по аптекам я получал после десяти напоминаний. Структура склада — так и не была получена. В итоге забили склад неликвидным дерьмом. Как ответственный директор, Расторгуев после получения данных по взаиморасчетам должен был принимать меры, не разбрасываясь и не начиная новые авантюры. К таковым следует отнести покупку новых компьютеров и сервера, аренда четырёх новых точек и ремонт в них… и так далее… а уж прожектов, которые, слава богу, не воплотились в действительность, и вовсе не счесть: платная скорая медицинская помощь, ресторан, медицинский центр и так далее.

Расторгуев всегда позиционировал себя как человека принципиального — так значит он должен был отстаивать свою позицию, вместо того, чтобы соглашаться на словах, а потом потихоньку торпедировать процесс. Я же ничего не видел на расстоянии, из Петербурга, ему надо было именно как руководителю на месте досконально изучить ситуацию. Или, по крайней мере, честно сказать, что не справляется, а не тупо ввязываться во всё подряд, не имея твёрдой почвы под ногами. У меня же три предприятия, и я в какой-то степени доверял волгоградцам и делегировал полномочия, чтобы получить результат. Получается, что Расторгуев абсолютно не анализировал ситуацию. Конкретные задания по отчетности, организации, документообороту — либо игнорировались полностью, либо выполнялись формально. У меня не было возможности проверять по 20–30 пунктов заданий, должна быть какая-то сознательность. И одним из самых неприятных моментов оказалось то, что вопрос по возврату экспортного НДС полностью зашёл в тупик (Экссон поставлял аккумуляторы в страны СНГ и Монголию, и по этим сделкам бюджет должен был по закону вернуть нам на расчетный счет налог на добавленную стоимость, конкретно этот вопрос решается в налоговой инспекции). При выяснении, что с НДС, Расторгуев неизменно кивал на Аудит-Стандарт (аудиторская фирма, с которой в середине 2004 года был заключен договор ведения бухучета Экссона, так как новый бухгалтер, Ермолина, отказалась вести две фирмы), а руководитель Аудит-Стандарта жаловалась на Расторгуева, что тот «никак не привезёт нужные бумаги». Когда я, наконец, лично приехал к аудиторам, они меня забросали тысячами вопросов и жалоб, из которых стало ясно, что Расторгуев ни разу к ним не приезжал лично, лишь присылал водителя с документами, то есть фактически пустил это важное дело на самотёк. Хотя контроль бухгалтерии Экссона входил в его обязанности. Что касается возврата НДС, ему было прямо указано, чтобы контролировал этот вопрос пошагово, и если возникнут сбои, немедленно подключать святого Иосифа и педалировать процесс в инстанциях — конкретно в налоговой инспекции.

Как результат — всё шло по нарастающей. Из-за проблем с клиентами и поставщиками возрастало недовольство сотрудников. Анализа ситуации и предложений по её исправлению не было, была лишь тупая констатация фактов и критика хозяина (о чём мне незамедлительно докладывалось… как говорится, скорость стука выше скорости звука).

Итак, птенцы гнезда Иосифова исподволь расщепляли мою власть. Я всё с большей тревогой чувствовал, как она ускользает от меня, словно уж. Ухудшались отношения со стратегическими поставщиками и клиентами, которые выстраивались годами. Меня удручало не коварство старого седого шаромыжника, а та замкнутость круга, из которого я пытался выбраться. Не успевал я рассечь тугую петлю долгов, как, уподобляясь легендарному змею, петля снова смыкалась вокруг меня.

А внешне… вроде ничего не изменилось, но теперь всё по-другому.

Глава 39,

В которой со всей возможной правдивостью повествуется о женщинах в целом и по отдельности

Женский вопрос — серьёзный вопрос, и требует вдумчивого осмысления. Но, чем больше об этом думаешь, тем более сложным он представляется, и тем больше обнаруживается в нём граней. Просто и ясно бывает у 16-летнего юноши, влюбленного в ровесницу — она для него всё, и больше никого ему не нужно; а в тридцать простых решений уже не бывает. Тридцатилетний мужчина понимает, что для разных вещей есть разные девчонки. Есть девчонки, с которыми можно выпить-потусить, посмотреть кино, есть такие, кто может привести подружку и даже двух. А стриптизёрши, например, самые опасные и сумасшедшие. Не знаю, почему мне это нравится. Наверное, потому, что жизнь становится более эпичной. Кажется вполне нормальным испытывать чувства к нескольким женщинам одновременно.

Что касается моих предпочтений — мне нравятся худышки с аккуратной попой и стройными ногами. Вообще, ноги для меня имеют первостепенное значение, тогда как грудь… даже не на втором месте. По большому счету, мне безразлично, какая у женщины грудь. Между тем, для очень многих парней буфера являются главным критерием, по которому выбирается девушка.

Так получилось, что мои девушки обслуживали одновременно не один, а несколько моих запросов. И нельзя сказать, чтобы меня сковывали какие бы то ни было каноны.

К Урсуле Лейтис я испытывал трудно поддающееся описанию чувство. Высокая худощавая девушка со скандинавской внешностью, она устроилась на Северный Альянс в начале 2004 года. Ей было 16, по идее она должна была учиться в школе. Ко мне на фирму её привела сложная траектория. Бросившая школу проблемная девочка-подросток была устроена по знакомству (у меня были дела с её дядей, который жил в Риге и закупал на Экссоне аккумуляторы).

Урсула стала яблочком мишени для всех парней офиса. Она не могла найти адекватный контакт с сотрудниками, особенно с парнями, постоянно пытавшимися подбить к ней клинья, у ребят при виде неё начиналось интенсивное слюновыделение. Во время разговора с ними она надувала щеки и обрывала скользкие темы смешками в духе Бивиса и Батхеда; а общаясь со мной, просто терялась, стесняясь даже собственных туфель от Marc Jacobs, хотя я и не приставал к ней, что же касается работы, то поручал ей только то, с чем она может справиться. Судя по всему, мой голос был для неё раздражителем, когда я говорил с ней (а говорил я только о делах), она реагировала так, будто я делаю что-то крайне неприличное. Сама же она говорила певучим голосом, используя какой-то детский диалект: «документики», «стульчики», «шкафчики», одежду она называла «вещичками», среди которой должно быть «поменьше свитерков, штанишек, и побольше платьишек и юбочек».

В один из апрельских дней мы случайно встретились с ней в Магрибе (ночной клуб на Невском проспекте). Я был с Артуром и его девушкой, Урсула пришла с подругой. Эта встреча была случайностью, но то, что произошло дальше — это уже неизбежность. Её неприкрытый доверчивый интерес, мои раздевающие взгляды, всё это подготавливало почву для этого свидания. Моя энергетика вступила в чудовищной силы резонанс с пульсом девочки, в которой, отягощенной неведением и метаниями молодости, было что-то по-детски наивное и по-взрослому зрелое, а также все те ослепительные искры, которые можно высечь из этого сочетания. В клубе она держалась намного увереннее, чем в офисе, не было уже никакого «напуганного зверька в свете фар». «Где удовольствия — там и я. Если ты чего-то не познал, значит в чем-то себя обокрал», — решил я для себя, отдавшись очарованию этой встречи.

Из Магриба мы поехали ко мне на Фонтанку. Так начался наш роман. Мне было интересно с ней, я наслаждался ею со страстью первооткрывателя… чем теснее норка, тем приятнее мышам влезать в неё… и вылезать тоже… погружаясь в поток юной непосредственности, чтобы извлечь из него не только эмоции и впечатления, но также размышления и думы. У нас с ней было уже много точек соприкосновения, чтобы наши отношения стали достаточно прочными: чувственное сближение, в котором всё было вообще очень естественно, душевная близость, более трудная и более медленная, которой могло совсем не быть, и кое-что ещё.

Урсула, юное создание с льняными волосами и синими глазами, напомнила мне о том, что дни любви для меня прошли и наступила пора посвятить себя изысканным порокам. Весь свет мира вошёл в её большие светлые глаза и превратился в весть о счастье; всё в ней стало вестью о счастье — и мягкий, влажный пурпур её губ, и едва заметный серебристый пушок на её щеках. Во время наших встреч ни одна мужская фантазия не была обойдена вниманием. В присутствии Урсулы мне хотелось объять всё богатство мира, ощутить все мыслимые наслаждения; я инстинктивно расправлял плечи, как свободный и независимый человек и поднимал голову, как обладатель бесценного сокровища: это миссия зрелости, приключение в поисках себя. Светлые пряди волос обрамляли её лицо с тонкими незаметными ангельскими чертами, ниспадали волной ей на спину. Её движения были проникнуты какой-то тайной музыкой. Пожалуй, лучшая из всех девушек, которых не зовут Татьяна Кондаурова — и это самая блядская правда! Неисчерпаемый источник наслаждения.

Если кратко, то наши с Урсулой отношения можно описать формулировкой: «Walk on the wild side».

Глава 40,

В которой описываются события осени 2004 года

Кубинский проект не понравился мне с самого начала. На моей фирме периодически возникали острые ситуации, собственно, бизнес только из таких и состоит, но в начале ноября 2004-го, когда мы с друзьями оплачивали новогоднюю поездку, обстановка на Совинкоме имела предельный уровень опасности. Снова возникла путаница во взаиморасчетах. Долги поставщикам составляли более 35 млн рублей, точную цифру не мог назвать никто. Исполнительный директор Расторгуев сколотил коалицию неповиновения, состоявшую преимущественно из птенцов гнезда Иосифова, количеством около 10 человек. Конкретные задания по отчетности, организации и документообороту либо игнорировались (даже обсуждаемые вместе, прописанные на соответствующем приказе), либо выполнялись формально. Нужно было срочно что-то делать — уволить всех протеже святого Иосифа, всю эту команду зла, но аккуратно, чтобы не осложнить отношения еще и с ним. И я должен был видеть на шаг впереди злых дел. Я чувствовал необходимость отправиться на две недели в Волгоград вместо Кубы. Опять же экономия.

— Почему Куба? Зачем ехать в Тулу со своим самоваром?! — вопрошал я друзей, пытаясь отвертеться от поездки (мы отправлялись туда с женами).

Но решение было принято, Куба была самой недорогой тропической страной, отказаться от коллективного отдыха не было никакой возможности, и я успокаивал себя тем, что всё равно первые две недели января работы никакой, вся страна отдыхает.

Я оплатил путёвки, не получив окончательного согласия жены. Согласовать с ней какое-либо решение было пыткой, она выматывала бесконечными «зачем?» и «почему?», и даже такой вопрос, как выбор утюга, превращался во вселенский скандал; она требовала, если мне «дорога семья», принимать участие в решении даже таких мелочных вопросов, в которых моё участие не имело смысла, и мои попытки отвестись воспринимались как измену, начинались предъявы: «ты не мужик!» и далее по списку; поэтому, чтобы выглядеть в глазах жены «мужиком», я был вынужден выдерживать многочасовые обсуждения, и, как громоотвод, гасить её капризы. Что характерно, при покупке квартиры на «Морском Фасаде» было относительно мало споров; при покупке джипа штормило уже посильнее (это обсуждалось, но до конца не обсудилось, и я просто поставил Мариам перед фактом: «Я купил тот самый Паджеро, который мы обсуждали месяц назад»), отголоски этого скандала раздаются до сих пор; ну а при замене двери разразился настоящий апокалипсис — возникла настоятельная необходимость поставить новую железную дверь, а старую выкинуть, Мариам в своей обычной манере затянула сроки: одно ей не нравилось, насчет другого надо было подумать, третий вариант надо было поехать посмотреть еще раз, и так далее; и я принял волевое решение и заменил дверь в отсутствие жены… что тут началось — это ни в сказке сказать, ни пером описать.

В общем, чем мельче вопрос, тем сильнее Мариам на нём подвисала, и тем больше умственных усилий требовалось ей, чтобы его осмыслить… видимо, крупные дела ей были совершенно не под силу, и она вынужденно принимала ситуацию так, как есть, а на мелочах отыгрывалась.

С кубинскими путевками произошло то же, что с дверью. Апокалипсис номер два. Причем на мой день рождения. Мы поехали с семьёй в ресторан, по дороге я сообщил Мариам, что поездка на Кубу оплачена… и тут разразилась буря! (Вообще, следует отметить, что из всех вариантов ведения беседы Мариам предпочитает тот, что связан с максимальным выбросом адреналина).

В какой-то момент ссоры — мы проезжали по набережной Робеспьера — я даже выпустил руль из рук, и машину вынесло на встречную полосу. Мариам кричала, что никуда не поедет, потому что «хотела поехать в какую-нибудь европейскую страну, где красивая зима, потому что зимой НАДО ездить туда, где настоящая зима со снегом, а в тропические страны НАДО ездить летом». Хотя пару недель назад считала, что было бы неплохо сбежать от этих проклятых холодов и погреться на солнышке в какой-нибудь тропической стране.

— Что значит «НАДО»?! — возмущался я. — Где написано, что в январе «НАДО» ехать в Европу, а летом «НАДО» на море?!

— Ребёнок плохо перенесёт долгий перелёт и акклиматизацию.

С этим я согласился и сказал, что друзья тоже едут без детей, а Алика мы можем оставить с тёщей. Но Мариам снова затянула тоскливые тексты о том, что всё решено мною, как обычно, втихаря без её ведома. Когда мы обсудили этот вопрос и мне уже показалось, что она смирилась, как вдруг она подумала, что тоже, возможно, плохо перенесёт акклиматизацию, которая, по её разумению, длится не менее десяти дней, и поэтому нет никакого смысла ехать на две недели.

Закрутился новый виток скандала.

— Послушай, это уже даже не смешно, — пытался я её урезонить. — Пошутили, и хватит. Если ты волнуешься за ребенка, мы можем вызвать твою маму, и она с ним побудет. А мы поедем вдвоем.

— Ты думаешь, у мамы нет других дел, кроме как тащиться из Волгограда в Петербург из-за того, что тебе приспичило зимой искупаться в море?

— Послушай, Мариам… ты так говоришь, будто я тебя тащу в Тьмутаракань. Едем, слава богу, на приличный курорт. А если твоя мама не сможет, я попрошу свою. Она с удовольствием возьмет отпуск и приедет.

— Мне плевать на курорты. Я не такая, чтобы меня поманили пальцем, и я поехала. Я забочусь о здоровье.

Меня охватила ярость:

— Блин, ты сама слышишь, что ты говоришь! Ты же такую пургу метешь!

— Не смей со мной так разговаривать! При ребенке устраиваешь скандал! Ты вообще охамел! День рождения не можешь провести спокойно!

— Скандал устроила ты, во-первых. Я, как добропорядочный муж, сообщил тебе о поездке, которая не раз обсуждалась на семейном совете. Ты встаешь в позу и говоришь такие вещи, которые в здравом уме вряд ли кто сможет произнести. Это же как надо… нагуляться на свежем воздухе… чтобы додуматься до такого: «акклиматизация», «забота о здоровье»…

— Не смей меня оскорблять! — закричала Мариам.

— Послушай, сделай милость, — перебил я, — давай хотя бы в день моего рождения ты не будешь меня доводить!

Мы приехали в ресторан «Тритон» на углу Апраксина переулка и Фонтанки (находится прямо напротив купленной мной новой квартиры, которую до этого мы с друзьями снимали для встреч). Швейцар услужливо распахнул стеклянные двери, и я, пропустив вперед себя жену с ребенком, вошел в ресторан. Как заведенный, мальчишка забегал по залам, разглядывая рыбок в многочисленных аквариумах. Аквариумы были повсюду: в стенах, в полу, вместо окон.

— Как здесь красиво! — восхищенно прошептала Мариам, разглядывая причудливые фрески.

«Наконец твоя душенька довольна», — подумал я и ответил:

— А как ты хотела?! Ресторан высокой рыбной кухни!

* * *

Через несколько дней после дня рождения я прилетел в Волгоград. Не обнаружив никого из руководителей Совинкома в офисе, я спустился в бункер, в котором Расторгуев сделал нецелесообразный ремонт, ограбив и без того скудный бюджет фирмы. Стремительно войдя в помещение, я получил наглядную и весьма убедительную визуализацию немой сцены из гоголевского «Ревизора»: Расторгуев, Паперно и Бунеев вперили в меня свои удивленно-настороженные взгляды, свидетельствовавшие о том, что они не ждали моего прибытия. У меня неплохая интуиция, которая меня редко подводит, и в этот момент я всеми клетками чувствовал, что меня тут только что обсуждали, причем в неодобрительном ключе.

Мы заговорили, и понемногу мои собеседники вышли из комы. Они оживились, заулыбались, стали расспрашивать, как я добрался, как дела в целом. Я не отводил проницательного взгляда от не отличавшегося мудростью Паперно, и по его сладенькой улыбочке и приторному тону мне стало примерно ясно, что тут обсуждалось перед моим внезапным появлением.

После непродолжительной вступительной беседы я вывалил кучу претензий — начиная с пробуксовки лицензирования и ввода в строй новых аптек и заканчивая форс-мажорной ситуацией, из-за которой мы могли потерять важного клиента.

Оксана Калугина, сотрудница отдела продаж, получила в бухгалтерии конверт с комиссионными для главного врача Ставропольской краевой больницы, и кто-то в этот конверт положил листок с расшифровкой взаиморасчетов с заведующим кардиохирургии, про которого главный врач не знает. Причем на листке стояла фамилия этого заведующего, а сумма посчитана для главврача. Главврач позвонил заведующему на мобильный телефон, а тот уже в аэропорту, Джонсон и Джонсон отправлял его в Бельгию на конференцию. Поездка была отменена, в больнице скандал, в Джонсоне скандал (мы выступаем как дилеры Джонсона, и в данном проекте все условия были согласованы с региональным представителем этой компании). Еще этот заведующий взял и признался, что берет от нас деньги мимо главного врача.

Я устроил разбирательство. Ирина Кондукова была уверена, что это подстроила Наталья Писарева (офис-менеджер, нанятая на место уволившейся Лены Николовой), и требовала уволить её и для надежности еще и Оксану. (Ставропольская краевая клиническая больница была клиентом Ирины). Я поддержал Ирину, отчитал провинившихся, но, оставшись с ней наедине, предъявил ей за то, что доверяет всем подряд такой важный момент, как передача комиссионных крупным корпоративным клиентам. Это строжайше запрещено, и, конечно, если бы я знал, что Ирина передоверит передачу комиссионных кому-то ещё, то познакомился бы с заказчиками и стал бы лично контактировать с ними, не допуская больше никого. А посвящать посторонних во взаиморасчеты с корпоративными клиентами — это вообще преступление! Не слушая меня и не воспринимая справедливую критику, Ирина продолжала возмущаться: «Оксана взяла конверт, внутрь не посмотрела, передала как есть. Это какая-то подстава, этих проституток, Наташу и Оксану, давно пора выгнать! Ни хера не делают, одно вредительство вокруг! Что мне говорить в Джонсоне, что говорить в Ставрополе? Представляешь, в каком мы виде перед ними всеми? С нами работать никто не будет. Я с таким трудом всю эту схему разработала, и теперь из-за какой-то шалавы всё пошло по пизде! По нашей вине сорвалась поездка доктора на конференцию».

Она была на взводе, разговаривать с ней в этот момент было бесполезно, и дальнейшее расследование я продолжил без неё. Почти весь день на это убил.

— Очень странно, — сказал я Расторгуеву, — если сумма положена в конверт для одного человека, зачем положили расчеты, касающиеся другого? Тем более что этому другому мы переводим деньги на карточку, по безналу, а расчеты Ирина передает ему по электронной почте?!

Тот невозмутимо гнул свою линию, избранную им с первых дней трудоустройства:

— А что вы хотите? Я же говорил вам, что Ирина, как говорится — кошка, которая гуляет сама по себе. Мы, например, ничего не знали про все эти дела, нас в известность никто не ставил. Если бы я был в курсе дел по Ставрополю, такого конфуза бы не произошло.

Я резонно парировал: мол, они с Паперно в офисе никак не разберутся, что называется, в трёх соснах заблудились, а им еще Ставрополь подавай. У меня появилось сильнейшее подозрение, что всё было ими же подстроено, чтобы подставить Ирину. Расторгуев явно лукавил, утверждая, будто ему ничего не известно — если об этом знала Писарева, значит, стопроцентно об этом знал и он. С самого начала Писарева стакнулась с Расторгуевым, Паперно, Бунеевым и повела войну против Ирины, которая, кстати, принимала её на работу.

Свои мысли я оставил при себе, решив, как обычно, при первом же удобном случае одним махом избавиться от всех, кто мне не нравится. Устроить лох-аут.

Ирина, Максим и некоторые другие докладывали, что эта троица — Бунеев, Расторгуев и Паперно — совершенно не вписывается в стандарты Совинкома; они ведут себя, как ленивые коты — попукивая, вальяжно прохаживаются по офису, устраивают долгие совещания, затягивают сроки выполнения работ. И я начал плющить Расторгуева и Паперно — где увеличение продаж? почему вместо роста продаж растут расходы? где данные по финансированию областей, в которых мы работаем, и почему нет четкого плана освоения всех этих бюджетов?

Расторгуев лишь важно сопел в ответ:

— Андрей Александрович, рано нам мыслить такими категориями. Нам пока в офисе дел по горло: бухгалтерия, организационные вопросы, аптеки. Еще этот кредит Волгопромбанка. Наша работа не видна со стороны, но мы, как говорится, лопатой разгребаем все эти завалы. Застаревшие проблемы отбрасываем в сторону большими комьями. В один прекрасный день у вас будет, как грится, хорошо отлаженная организация, как швейцарские часы.

Они с Паперно меня явно подначивали, втягивая в бесплодную дискуссию, и я, как мальчик, шёл на поводу, чтобы потом, анализируя своё поведение, об этом пожалеть.

— Послушайте, организация… Организация мне не нужна сама по себе. Организация нужна для того, чтобы обслуживать отдел продаж и аптеки — то есть те структуры, которые приносят прибыль. А у нас что? Отдел продаж работает, чтобы кормить организацию. То, что сейчас происходит — нерентабельно. С такими расходами ежемесячный объем продаж должен быть в три-четыре раза больше. А чтобы рационально применять усилия, чтобы не таскаться бесцельно по городу, надо знать емкость рынка, объемы финансирования территорий, на которых мы работаем. То есть, мы должны знать, сколько денег выделяется на нужды здравоохранения из областного бюджета, из городского, какими деньгами располагают больницы, помимо государственного финансирования. Далее, мы должны знать структуру расходов больниц — как больницы тратят эти деньги, и какое место занимаем мы в этой пищевой цепочке. Кроме этого, нам нужны тактико-технические данные больниц — сколько они делают операций, манипуляций, сколько потребляют шприцев, рентгенпленки, шовного материала — всю их подноготную. Я уверен, что узнав эти данные, вы увидите, что даже в нашем родном городе, где у нас имеется мощный административный ресурс… Даже в нашем городе мы будем выглядеть просто как писающие мальчики, окруженные солидными дядями, которые ходят по-крупному.

Довольный, что втянул меня в пустопорожний разговор, Расторгуев продолжал тянуть:

— Но как мы можем выглядеть, если у себя на фирме мы не можем друг с другом договориться? Вот Ирина — она же никому не дает информацию о своих клиентах. Марина приезжает из Питера — тоже ездит по-своему, никому не отчитывается.

— Послушайте, Михал-Фёдорыч, а на что вам Ирина-Марина?! Их клиенты — это мои клиенты, девушки ездят к ним по моему поручению. Для их функционирования не нужен большой штат сотрудников. Как вам друг с другом договариваться — решайте сами, языком владеют все. Где находятся основные клиенты и органы государственной власти, ответственные за финансирование — эта информация открыта для всех. Про маркетинг и планирование я три месяца говорю, язык сломал — никто не чешется! Сидят и думают: какую бы еще проблему подкинуть генеральному…

Проанализировав свои ошибки в обращении с Расторгуевым и Паперно, я решил их прижать их же собственными словами-обещаниями: летом они утверждали, что у нас самая сильная компания в городе, что ни у кого нет такого мощного административного рычага, как у нас, что мы порвём все бюджеты и установим в городе монополию; — ну, и где это всё?! Я требовал от них выполнения их собственных обещаний, хотя отдавал себе отчет в том, что и тогда, летом, и сейчас, они действуют по указке святого Иосифа. Летом, когда у нас с ним были хорошие отношения, он сказал им, что поддерживает меня и будет всячески продвигать мою фирму, поэтому они хорохорились и рисовали радужные перспективы (причем небезосновательно); теперь же ситуация изменилась, и я с тревогой размышлял, какие пакости готовит мне старый седой греховодник.

Укрепившись в решении уволить протеже святого Иосифа всех до единого, я прибегнул к своей обычной практике выдавливания и бесконечных разносов — а в офисе уже шагу нельзя было ступить, чтобы не разозлиться настолько, чтобы быть готовым не то что к массовым увольнениям, но даже к массовым расстрелам. Вот некоторые обнаруженные мной недочеты:

— Самый больной вопрос — возврат экспортного НДС по экспортным сделкам Экссона (поставки аккумуляторных батарей в республики Прибалтики, Средней Азии и Монголии). Документы поданы, но с налоговой инспекцией никто не работает, не стимулирует, чтобы вопрос был решен в кратчайшие сроки. Расторгуев кивал на святого Иосифа: мол, мы на своём участке всё сделали, теперь пускай он на своём уровне решает. Тогда как святой Иосиф изображал ситуацию таким образом, будто ему до сих пор не растолковали всех нюансов, без которых он не может сунуться в налоговую инспекцию.

— Невыполнение планов по продажам. В начале августа Расторгуев и Паперно забожились, что к ноябрю выведут продажи на уровень 20 миллионов рублей в месяц (это по всему Южному региону). А вообще, Ирина и Паперно разработали целый ряд прибыльных проектов, подготовили соответствующие письма мэру Волгограда, святой Иосиф добился их подписания (за что я ему отвалил немало денег), и по идее мы должны были иметь месячный оборот 20 млн рублей по одному только Волгограду. Тогда как фирма застряла на обычных своих 10-ти миллионах.

— Почему-то свернули сразу несколько важных направлений деятельности, таких как реализация рентгенпленки, лабораторных инструментов и расходных материалов, дезинфектантов, в результате чего в кардиоцентр, наш родной дом, с этими позициями влезли конкуренты, причем не какие-то там серьезные, для уничтожения которых пришлось бы активировать тяжелую артиллерию, а всякая мелкая шушера, для разгона которой было бы достаточно водителя с щеткой для чистки стекол.

— Серьезно захромали организационные вопросы: инвентаризация склада и имущества фирмы, анализ движения по складу, элементарная отчетность, бюджетирование (последний пункт включал в себя такой нюанс: составление бюджета на следующий месяц, т. е. план доходов и расходов, этот документ подписывается всеми руководителями, они отвечают за его выполнение, а в конце следующего месяца перед зарплатой отчитываются; и при невыполнении плана все убытки, весь экономический ущерб высчитывается из их зарплаты. Летом я рассчитал, что при нашей средней рентабельности 15 % и при наших расходах нам нужно продавать минимум на 20 миллионов, чтобы сохранять финансовую устойчивость. И с этой цифрой все согласились, но никто не взял в толк, что помимо согласия в виде кивка головой надо составлять соответствующие документы и брать на себя материальную ответственность). В итоге, мне еще ни разу не был предоставлен бюджет, и соответственно, передо мной ни разу не отчитались в его исполнении.

— Затормозилось оформление в собственность здания на территории кардиоцентра (либо заключения договора аренды на максимально длительный период). Очень важный пункт: это здание площадью свыше 500 квадратных метров Халанский отдавал мне практически задаром, и я имел на эту недвижимость очень серьёзные планы.

— Чехарда с отчетностью по аптечной выручке.

— Хаос во взаиморасчетах с поставщиками.

— Бухгалтерия Экссона — после того, как прежний главбух Мальчинина запустила учёт, документы были переданы аудиторской фирме Аудит-Стандарт. И Расторгуеву было поручено контролировать аудиторов и спрашивать за конкретные результаты. Аудиторы сначала сказали, что возьмутся за ведение учета, потом вдруг заговорили о «восстановлении», теперь отказываются от взятых на себя обязательств и говорят, будто обнаружили такие вещи, с которыми совсем нельзя работать, что надо открывать новое юрлицо, а прежнее хоронить, а когда я говорю им, что по этой фирме нам надо взыскать с налоговой инспекции экспортный НДС, они на меня смотрят, как на пришельца. Аудиторы сидят на зарплате, и когда я подписывал с ними договор, то в нём не было пункта, предусматривающего, что мы платим деньги и сосем. Если бы нас заранее поставили в известность, что будет так, я бы на такие условия не подписался. Я неоднократно говорил Расторгуеву, чтобы он в начале каждого месяца подписывал план работ, а по окончанию каждого месяца — акт выполненных работ, сверка его с планом, далее оплата. Но мои требования остались невыполненными.

— В начале 2004 года святой Иосиф пообещал мне раскачать начальника горздравотдела Кармана, чтобы тот переоформил на Совинком суперпроходные муниципальные аптеки: №№ 3,4, 13, и старый седой полковник даже брал деньги на решение вопроса. Сначала он отмахивался, что «не подошло время», а теперь кивает на исполнителей — Расторгуева, Паперно и Бунеева, будто задержка за ними, и, как только они добудут необходимые документы, вопрос будет решён. В чём проблема?!

— В июле при обнаружении отрицательного сальдо 12 миллионов было решено сделать на Совинкоме разделительный баланс, при котором от компании отпочковывается дочерняя фирма с левым учредителем, куда сливаются все долги. При этом Совинком остается чистым. Но, поскольку, это слишком подозрительно и нашим должникам всё станет ясно, нужно создать новую структуру, на которую срочно переоформить все лицензии и договора с основными клиентами и поставщиками, а прежнюю фирму обанкротить-похоронить. При этом виновниками выставить уволенных Мальчинину и Ярошенко, для чего завести соответствующие уголовные дела, чтобы в случае опасности перевести на них все стрелы. Старый седой полковник проанализировал ситуацию и заверил, что всё выполнимо и ничего сверхъестественного тут нет, и не такие дела проворачивали. Теперь же, в ноябре, все катают вату и не могут внятно ответить, что сделано и когда мы получим результат по намеченному плану (КАКОМУ? До сих пор не решено, какой вариант нам больше подойдёт, и соответственно ничего не сделано). При приеме на работу Расторгуев был обязан подписать акт приема-передачи дел, в котором должен был быть указан экономический ущерб, причиненный Мальчининой и Ярошенко. Расторгуев весьма доходчиво изложил мне всё изустно (с предъявлением соответствующих документов) во время того самого эпического судилища, на котором я, в присутствии Паперно и Ирины эффектным ударом сломал Мальчининой нос. Означенный акт до сих пор не составлен. Чего ждём? Новых сломанных носов?!

— Не соблюдается конфиденциальность и элементарные нормы безопасности — в офисе полным полно компромата (поддельные документы, печати, липовые договора, и так далее), всё это до первого же визита контролирующих органов. Получается парадоксальная ситуация: чем больше народу, тем меньше порядка, хотя мне говорилось, будто люди не успевают, поэтому необходимо нанять новых бухгалтеров, помощников, офис-менеджеров, водителей и прочих вспомогательных работников. Ту работу, что Елена Гусева выполняла в одиночку (бухучет двух юрлиц — Совинкома и Экссона) на 5+, в настоящий момент шесть бухгалтеров (три на Совинкоме и три в Аудит-Стандарте, ответственных за бухгалтерию Экссона) не выполняют даже на тройку. И так по каждому отдельно взятому участку работы.

— в офисе отсутствовало разграничение полномочий, и каждый сотрудник отдела продаж заказывал товар у поставщиков и самостоятельно оформлял коммерческие предложения, что было строжайше запрещено — во избежание проблем, перечень которых займёт слишком много места, поэтому я его опускаю. Каждый должен был заниматься своим делом, выполнять прописанную в должностной инструкции работу, и обычно я увольнял за нарушение этого правила.

Все перечисленные пункты не возникли спонтанно и внезапно, я не придумал их только что, совсем наоборот — я ежедневно говорил об этом, писал по электронной почте, обсуждал во время приездов в Волгоград, проговаривал с руководителями и рядовыми сотрудниками. И в середине ноября, не получив никаких результатов, я был намерен прибегнуть к радикальным действиям.

Таким образом, накопилось достаточно веских поводов не только ломать носы, но и рубить головы вполне конкретным людям, и конечно же, вешать на них внушительный экономический ущерб.

Ещё одна проблема выросла если не на пустом месте, то из вопроса, в котором всегда был порядок. До сих пор все заведующие кардиоцентра практиковали возвраты — то есть экономили расходные материалы, передавали их на Совинком, который повторно отгружал их кардиоцентру, а при поступлении оплаты за них получали их стоимость за вычетом определенного процента (по поводу процентов с каждым заведующим я договаривался отдельно). Самым вменяемым был Маньковский, заведующий реанимационным отделением, а самым жадным — Калымов, заведующий рентгенхирургией, вытребовавший себе 90 % и упорно не желавший уступать. Для Совинкома такое сотрудничество было не только опасным, но и убыточным, так как я выплачивал Халанскому 8 % со всех перечисляемых сумм, и по сделкам с Калымовым на кармане оставалось какие-то 2 % (а если учитывать налоги и офисные издержки, то фирма выходила в минус), тогда как при нормальной официальной продаже расходных материалов чистая прибыль достигала 40 % (в среднем 20 %). Хорошо ещё, что продажи дорогостоящих расходных материалов в его отделение стабильно росли, а доля возвратов уменьшалась.

Оставалась проблема, связанная со стентами (стент — специальная, изготовленная в форме цилиндрического каркаса упругая металлическая или пластиковая конструкция, которая помещается в просвет полых органов и обеспечивает расширение участка, суженого патологическим процессом, стент обеспечивает проходимость физиологических жидкостей, расширяя просвет полого органа, в частности, коронарной артерии). Калымов вышел на поставщиков дешевых китайских стентов, он получал от них товар, передавал на Совинком, который отгружал стенты кардиоцентру, а когда кардиоцентр оплачивал товар, я обналичивал деньги и отдавал Калымову за вычетом 10 %. Иногда для экономии времени Калымов даже не утруждал себя передачей продукции и относил в аптеку кардиоцентра накладные Совинкома с подписью: «Товар получен» (что было причиной разбирательств и скандалов — пронырливая Дорецкая, заведующая оргметодотделом влезла и сюда и докладывала главврачу, что кардиоцентр платит Совинкому за товар, который не принимала аптека и который никто не видел. Но Калымов однажды жестко поговорил с ней, и с тех пор она боялась слово лишнее сказать в его адрес, а за глаза стала называть «хам трамвайный»).

Китайские стенты были откровенно левой продукцией, не сертифицированной на территории России (сертификаты приходилось подделывать), а задвигал их Калымов по ценам Джонсона — по $1500–2000 за единицу. И главная опасность состояла в том, что случись какое осложнение, при разбирательстве всплывёт вся подноготная и на участников схемы заведут уголовные дела. В кардиоцентре был свой морг, каждый летальный случай разбирался на комиссии, и то, что патологоанатомы и эксперты размотают весь клубок — сомневаться не приходилось. Нарушение на нарушении — взять хотя бы то, что согласно письма, которое святой Иосиф подписал у губернатора, Совинком имел право поставлять без конкурса продукцию «Cordis», «Ethicon», «Amplatzer», «Guidant» (первые две торговые марки принадлежат компании Джонсон и Джонсон), и китайские стенты задвигали под эту марку вне конкурса, и если это обнаружится при очередной проверке, пострадает главврач. Который, конечно же, не погладит по головке хозяина Совинкома. А непробиваемый Калымов выкрутится при любых раскладах — в этом я был уверен на 100 %. Поэтому я предостерегал Ирину, порывавшуюся пойти к главврачу и настучать на оборзевшего заведующего рентгенхирургией: «Ира, угомонись, Шрэк будет последним, кого вышвырнут из кардиоцентра, а первыми будем мы!» (Калымов был поразительно похож на Шрэка — такой же красивый, но только не зеленый, и за глаза его так и прозвали: Шрэк).

В разговоре с Калымовым я неоднократно поднимал проблему возвратов, в частности, как быть с продвижением стентов Cypher производства Johnson & Johnson? И вообще с продажами другой продукции Джонсона, ведь показатели неприлично низкие из-за возвратов и реализации левых китайских стентов. Представители Джонсона неоднократно отмечали трагическое несоответствие объемов операций (эти данные не являются секретом) цифрам продаж. И резонно спрашивали: у кого, если не на Джонсоне, кардиоцентр закупает материалы?!

Кроме того, Калымов как opinion-leader получал на Джонсоне деньги, ему оплачивали заграничные поездки, и компания начала сомневаться, насколько разумны инвестиции в такого промоутера.

Выслушав меня, Калымов неизменно отвечал:

— Всё ништяк!

И хотя всё это выглядело довольно тухло и небезопасно для меня, но у нас всегда был порядок во взаиморасчетах с заведующими. Всегда, пока этот вопрос контролировала Лена Николова. Когда она ушла и на её место устроилась Писарева, во взаиморасчетах наступил бардак. Заведующий реанимацией Маньковский, а также врачи из отделения нарушения ритма в итоге отказались контактировать с Писаревой, и заявили, что будут иметь дело только со мной, как в старые добрые времена, и я был вынужден взять на себя эту работу. А заведующий рентгенхирургией Калымов, наоборот, с удовольствием принимал Писареву у себя, и они выставляли мне к оплате какие-то колоссальные счета. Я недоумевал: откуда такие цифры, сопоставимые с оборотами по его отделению, в структуре поставок официальные отгрузки составляли 3\4 общей суммы, а возвраты никогда не превышали 25 %! Я поручил Ирине разобраться, она стала было вникать в детали, анализировать документы, но, запутавшись, заявила, что пора прекратить эту порочную практику, уволить Писареву, а Калымова сдать главврачу кардиоцентра:

— Ты как хочешь, но если это не прекратится, я пойду к Халанскому и скажу, что Калымов договорился с Писаревой и они вдвоем мутят эту схему — воруют расходники и по несколько раз продают обратно кардиоцентру через Совинком!

…Вот такую непростую ситуацию я имел по состоянию на ноябрь 2004 года.

Глава 41,

В которой рассказывается, чем закончилось недоразумение с врачами Ставропольской краевой больницы, и упоминается о других достойных упоминания предметах

На наше счастье, Ставропольскую проблему удалось быстро решить — региональный представитель Джонсон и Джонсон специально для этого вылетел в Ставрополь и встретился с главврачом Краевой клинической больницы. Интересно, что главный врач во всем случившемся обвинил Джонсон, а не нас. Просто Ирина чаще Джонсонов бывала в Ставрополе и ей больше верили. С её подачи главврач начал думать, что Джонсон через нас подкармливает заведующего. Вот что значит личное общение! Можно с легкостью доказать, что черное — это белое, и наоборот. Повезло, что поездка на конференцию в Бельгию за счет Джонсона выглядела как взятка, — ведь всем известно, что инофирмы никогда не посылают врачей за границу просто так. Умные доктора — opinion-лидеры никогда не ездят за счет инофирм на конференции, они предпочитают брать деньгами, и если их приглашают на заграничный симпозиум, они просят, чтобы стоимость поездки принесли в конверте. Всё равно толку от этих конференций никакого, одна пьянка и кривотолки коллег типа «взятки берет потому на конференции ездит», а материалы докладов можно скачать в интернете.

Несмотря на то, что всё обошлось, Ирина была настроена решительно по отношению к виновницам происшествия: «Всё равно, зачем мне нужны такие косяки? Выгоняй этих мондавошек — Оксану и Наташу! Нянчишься с ними, а они — тупее всех тупых».

Я был полностью с ней согласен, кроме последнего утверждения — ведь это она устраивала этих девушек на работу и она же их натаскивала и двигала по служебной лестнице. Да, были те, с кем я «нянчился»… но про них разговор особый…

Что касается сокращений — я был склонен расширить список уволенных, включив туда Расторгуева, Паперно и всех, кто был принят по протекции святого Иосифа. Тогда как Ирина предлагала уволить одного человека — Писареву. Остальных она надеялась «приручить», включая Расторгуева и Паперно, с которыми была особенно не дружна. Святого Иосифа она в последнее время боготворила. Она считала его могущественным, справедливым, благородным человеком. Она потребовала, чтобы он поклялся здоровьем сына, что хочет только добра нашей компании. И он это сделал. При этом он не уточнил, как видит распределение прибыли в той компании, которой он хочет добра. В итоге Ирина уверовала, что все неприятности на фирме происходят только потому, что генеральный директор (то есть я) не прислушивается к советам Иосифа Григорьевича. Я привык ей доверять, но в последнее время она стала меня раздражать своими противоречивыми и непоследовательными суждениями.

Мне было трудно припомнить, с какого дня, с какого часа начался упадок моей власти на моей собственной фирме. С какой минуты, удобной для шестерок святого Иосифа, они стали изысканно лебезить передо мной, вежливо подталкивая к пропасти? Подобно злому ветру, они уничтожили все мои труды. Дерзкие притязания старого седого интригана, действовавшего через своих шестерок, держали меня в постоянном напряжении. И меня поражали не столько козни врагов, сколько разрыв между моими стремлениями и результатом моих действий.

Сложившуюся на Совинкоме ситуацию не с кем было обсудить. Единственные люди, которые реально могли помочь — это Быстровы и Ансимовы, для них моя проблема была перхотью по сравнению с теми, что они решали и решают, взять хотя бы увод бизнеса у Фарида и отжатие десяти фирм-конкурентов с Балт-Электро. Но существовала вероятность, что, узнав о моих проблемах, они с таким же успехом могли похоронить Совинком, спасая свои деньги. Они могли объективно оценить обстановку и подсказать выход из тупика, но я боялся признаться им в собственной несостоятельности — их реакция была непредсказуема.

Всё, что мне оставалось делать — это ждать удобного момента, чтобы одним махом слить охреневших пассажиров — Расторгуева со товарищи. Ждать пришлось недолго.

Глава 42,

О начале и развитии кризиса на Совинкоме

Итак, я плавно, но довольно надежно спускался с небес на землю: входил в пике, постепенно снижался… Лето 2004 года стало тем рубежом, когда лимит авансов судьбы полностью себя исчерпал и дальше предстояло работать, ничего уже не приобретая, с одними лишь накопленными запасами.

На Совинкоме назревал кризис, коллектив четко разделился на «старых» и «новых», почти пополам. Формально, претензии выдвигались друг другу вполне объективные, но истинная причина находилась за пределами офиса Совинкома. Иосиф Григорьевич Давиденко руководил своими людьми, которые подчинялись ему несмотря на то, что платил им я. Источник его недовольства был мне вполне ясен… Но я слишком поздно осознал всю опасность проведенного мною рекрутинга… а уж в вопросе шерше ля фам и вовсе был бессилен что-либо изменить.

Наши с ним встречи выглядели весьма характерно. Святой Иосиф принимал меня подчеркнуто любезно, учтиво расспрашивал о делах, давал советы, я изысканно благодарил за заботу и поддерживал светский разговор. Мы сидели за столом, на котором красовалось оправленное в нарядную рамку Танино фото, сидели, как давние друзья, скрыв за приятной улыбкой желание вонзить друг другу в горло когти и ядовитое жало.

Вот какая ситуация возникла стараниями старого седого интригана… а также Арины, Таниной матери… — это ведь она устроила брак дочери со своим бывшим любовником (у неё со святым Иосифом одно время был роман).

Строго говоря, на Совинкоме возникло не два, а три полюса: 1) Расторгуев и компания (протеже святого Иосифа плюс переметнувшаяся к ним Писарева); 2) старая добрая команда, душой которой была Марина Маликова (несмотря на противостояние, Паперно и Писарева пытались переманить её на свою сторону, так как её влияние на коллектив было огромно, но самое главное — у неё была мощная клиентская база); 3) ну а третьим полюсом была Ирина Кондукова, по выражению Расторгуева — «кошка, которая гуляет сама по себе». С ней явно было что-то не то, она восстановила против себя весь коллектив, и в отличие от Расторгуева и Марины, у неё не было ни одного сторонника. В один момент она была невинным ангелом, а через минуту орала так, что её не смогли бы перекричать 20 базарных баб. Однажды она пришла в офис и закатила истерику с разбрасыванием документов и метанием канцпринадлежностей из-за того, что ей негде было примоститься, чтобы подготовить коммерческое предложения для одного важного тендера, — хотя у неё было достаточно полномочий, чтобы согнать с места любого сотрудника и занять любой из рабочих столов (незадолго до этого она добровольно уступила свой стол главбуху, не определилась, где будет находиться сама и фактически на пустом месте разыгрывала из себя жертву). С ней попытались договориться и даже Расторгуев вошёл в положение и предложил ей свой стол, но она позвонила мне, прокричав буквально следующее: «Меня всё заебало, я ухожу!» После чего написала заявление об увольнении и швырнула Расторгуеву: «Подпишите!» Тот, широко улыбаясь, поставил подпись, и рядом дописал: «С удовольствием!»

Ирина ушла, громко хлопнув дверь, все облегченно вздохнули… однако её увольнение длилось не больше суток. На следующий день она пришла в офис, как ни в чем не бывало, подготовила все необходимые документы для тендера, отвезла их в соответствующее учреждение и продолжила свою работу.

Пришлось с ней считаться и подстраиваться под неё, поскольку от неё много чего зависело, она имела влияние на многих важных людей, в том числе руководителей кардиоцентра. Паперно с Расторгуевым вызвали к себе в бункер Марину (она как раз находилась в Волгограде) и провели с ней беседу, убеждая её, чтобы она повлияла на меня, а я, в свою очередь, на Ирину и заставил её держаться в рамках и не устраивать сцен. Вернувшись в Петербург, Марина доложила обстановку и предложила подчинить Ирину Расторгуеву и дать последнему соответствующие полномочия, чтобы он мог спрашивать с неё и налагать взыскания. На это я пойти не мог, это было против моих правил. У меня на фирме всегда был многополярный мир, я считал недопустимым возвеличение какого-либо одного сотрудника, чтобы он стал лидером и не дай бог получил бы большее влияние, чем я.

Однако случай с Ириной был особенным, надо было срочно что-то решать. Я объяснил Марине, что Расторгуеву нельзя доверять: прикинувшись поборником порядка, он пытается заставить Ирину вывести его и Паперно на её ростовских, ставропольских и казанских клиентов, и, что самое главное, чтобы она привела Расторгуева и Паперно за ручку к руководству кардиоцентра, куда они не имели доступа (я строго настрого под угрозой увольнения, запретил всем, кроме некоторых избранных, общаться с сотрудниками кардиоцентра; и случай с Писаревой, которой Ирина по глупости разрешила общаться с заведующими, доказывает мою правоту). Марина согласилась со мной, но резонно спросила: «А ты не боишься, что Ира, которая с каждым днём становится всё более неадекватной, навредит тебе больше, чем Писарева? Ведь Писарева дура, и вред от неё невелик, а Ира гораздо умнее, соответственно, вреда от неё будет гораздо больше, когда она окончательно слетит с катушек». Вынужденный согласиться с её доводами, я не знал, что предпринять. Слава богу, на тот момент самые важные проекты находились в ведении Марины: тендер по закупке оборудования Сименс на сумму $5 млн (в ОКБ, онкодиспансере и кардиоцентре), а также тендер на поставку оборудования для Михайловской ЦРБ на сумму $15 млн (оборудование Сименс, Джонсон и Джонсон, Радиометер, Б. Браун и т. д.). Она была знакома с руководством кардиоцентра и главврачом казанской больницы № 6 (с моего позволения, естественно) и в принципе могла полностью заменить Ирину, но проживая в Петербурге и воспитывая семилетнюю дочь, физически не успевала всё охватить, тогда как Ирина, не имея ни семьи ни детей, и находясь в Волгограде, со своей уникальной работоспособностью как раз могла всё контролировать. В самом крайнем случае, конечно, пришлось бы передать все полномочия Марине, но всё равно был бы необходим надёжный и компетентный человек на месте, в Волгограде, который бы постоянно находился в кардиоцентре и контролировал ситуацию. А такого человека у меня не было.

У меня был повод уволить Расторгуева в конце ноября за невыполнение приказа, касающегося бюджетирования (ещё летом он подписал этот приказ, и таким образом взял на себя обязательство планировать бюджет на месяц вперёд, выполнять его, отчитываться в своих действиях по исполнению бюджета и в успешном его выполнении, приказом предусматривалось, что доходы должны превышать расходы). Если бы он не согласился с этим приказом, оспорил бы свою ответственность, то у меня бы не было права спрашивать с него и применять санкции. Но поскольку он с самого начала согласился с такой постановкой вопроса, отчитывался в выполнении действий, направленных на исполнение приказа, изображал активность, то по всем понятиям не прав — так как сделал всё наоборот: доходы уменьшились, а расходы резко возросли.

Однако, увольнение одного только Расторгуева проблемы не решало. Во избежание дальнейших сложностей нужно было избавиться от всей его кодлы, а в отличие от предыдущих эпизодов, когда участники группировки достаточно себя скомпрометиривали, чтобы устроить локаут, в данном случае формально ни к кому не придраться.

Пока я ломал голову, что тут можно сделать, Расторгуев сам спровоцировал развязку. В условиях безденежья (всё увеличивающиеся долги при невыполнении плана продаж), так что даже не было возможности наскрести всем на зарплату, он одолжил 250,000 рублей Юнитексу, фирме-конкуренту, которую я периодически при помощи святого Иосифа плющил на тендерах. Это обнаружил случайно мой брат Максим, придя после института в офис, чтобы проверить компьютеры. Он сразу же дал сигнал — позвонил и отправил сообщение:

«Здорово! Как дела?

Был сегодня в офисе, копировал бухгалтерские проводки. В Волгопромбанке провели платеж — 250 тысяч на фирму „Юнитекс“. Я не помню, чтобы ты распоряжался по поводу этого платежа. Тем более это наши конкуренты. Я спросил Юлю, что за дела. Она ответила, что поставила твою подпись на платежке, так как Расторгуев заверил её, что ты в курсе. Я к Расторгуеву — тот сказал, что платеж срочный, а до тебя не дозвониться. Он взял на себя всю ответственность. Паша Дуров доложил, что в последнее время Расторгуев и Паперно принимают директора „Юнитекса“ и усиленно совещаются. Что-то я не помню от тебя таких команд — привечать конкурентов. Нездоровая ситуация.

Позвони.

Максим».

(Юля, бухгалтер и офис-менеджер, имела право ставить мою подпись — с моего позволения естественно — для проведения платежей в Волгопромбанке, это была надежная сотрудница, которая давно работала и которой я доверял, надежнее всего было поставить программу Банк-Клиент, но эта программа не работала в Кировском филиале Волгопромбанке, где у нас был расчетный счет).

Возможно, она, как утверждала, действительно не могла до меня дозвониться, у меня какое-то время был отключен мобильный телефон, и я потом обнаружил пропущенные вызовы из офиса Совинкома. Она послушалась Расторгуева, который ввёл её в заблуждение, будто перечисление происходит с моего ведома. Я позвонил ему и у нас состоялся такой разговор.

— Михаил Федорович, открой мне страшную тайну: что сподвигло тебя перечислить деньги «Юнитексу»?

— Я сейчас вам все объясню. «Юнитекс» не справляется с поставками по городскому тендеру — не хватает оборотных средств. Через две-три недели, когда город им заплатит, они вернут нам эти деньги.

— Послушай, Михаил Федорович, или ты не понимаешь ситуацию, или… У нас самих ситуация хуже некуда, мы сами не справляемся, и в этот момент неразумно кому-то помогать, тем более конкурентам!

— Да не конкуренты они нам, Андрей Александрович! Вспомните, как они сделали нам справку об оценке оборудования для кредита. В городских тендерах они подыгрывают нам, выставляясь по согласованным ценам. Если мы не успеем получить лицензию на обслуживание медтехники, они будут согласны каким-то образом скооперироваться с нами на крупных тендерах в начале следующего года. Не конкуренты они нам, поймите! Если у наших клиентов что-то ломается, кто делает нам сервис? Юнитекс делает.

— Отсутствие у нас лицензии — это ваши просчеты. Лицензия давно должна быть у нас. Что касается сервиса, Юнитекс за это деньги получает, и это мы делаем одолжение, давая им работу. Алло! Меня слышно?

— Да, Андрей Александрович, тут Павел Ильич…

— Что Павел Ильич?

— Да ничего… Я думал, он слово скажет, — ответил Расторгуев и тяжело вздохнул.

Я сорвался на крик:

— Я сам беру деньги взаймы под бешеный процент, чтобы выкрутиться, и в это время моими деньгами снабжают каких-то засранцев! Хорошенькое дельце! Сегодня же верните деньги обратно!

— Да как я могу, Андрей Александрович?! Я же дал слово — через три недели.

— А я не давал слова. Я — хозяин. Что будем делать?

— Я не знаю, как тут быть.

— Зато я знаю, Михаил Фёдорович. Деньги я с них сам вытрясу, а с вами мне придется расстаться. Передайте трубку Павлу Ильичу, он хотел что-то сказать…

Трубка замолчала, видимо, её прикрыли рукой. А потом связь прервалась. Я позвонил в офис, меня соединили с бункером, где по информации секретаря находились Расторгуев и Паперно Павел Ильич, но никто не ответил. Мобильные телефоны обоих оказались отключенными. Лишь через два часа я смог дозвониться до Паперно и поставил его в известность, что Расторгуев уволен, расчет получит, когда вернутся деньги из Юнитекса, а сейчас пускай покинет помещение и забудет дорогу на Совинком. Паперно елейным голосом заверил меня, что всё будет сделано, насчёт выключенной трубки объяснил, что находился в мертвой зоне, где нет покрытия сети. В кардиоцентре действительно есть таковые, но меня насторожило, что Паперно ныряет туда аккурат в такие острые моменты — так, например, во время разбирательства с одним проштрафившимся сотрудником, когда Паперно потребовался как свидетель, он вдруг исчез из эфира и объявился, когда всё было кончено. Так же и по другим аналогичным эпизодам.

Не найдя, к чему придраться, убаюканный его мирным тоном, я закончил разговор. Но тут же перезвонил, вспомнив, что увольнение исполнительного директора предусматривает большое количество организационных моментов. Паперно слушал меня, нетерпеливо поддакивая в ответ, и по его тону мне стало ясно, что он не вникает в мои слова, а просто побыстрее хочет от меня избавиться и не собирается выполнять мои приказания. И скорее всего, Расторгуев не покинул офис, как ему было приказано, а находится рядом с Паперно. Тогда я прервал на полуслове эту ослиную беседу и тут же позвонил Ренату и велел ему срочно собираться в Волгоград, желательно с двумя-тремя бойцами. В течение двух часов он нашёл двух надежных парней (из охраны Коршунова); мы решили, что сам он вылетает самолетом, чтобы наутро быть в Волгограде, а ребята отправятся поездом и прибудут на место через 36 часов.

Следующий мой звонок был Максиму. Я сказал ему, чтобы, бросив всё, он мчался в кардиоцентр и следил за всем, что происходит, и докладывал мне обо всех передвижениях неприятеля. Взять под контроль кассу, никаких выплат и перечислений, никаких действий без моего согласования. Когда он прибыл в офис (в районе обеда), ни Паперно с Бунеевым, ни Расторгуева уже не было. До конца рабочего дня всё было тихо-спокойно, а когда все сотрудники ушли с работы, я позвонил святому Иосифу и в ультимативной форме заявил, что увольняю всех людей, принятых по его рекомендации (а это больше 10 человек), за исключением фармацевтов (которые особо ничего не решают), и попросил чтобы тот как гарант, сам вывел своих людей с моей фирмы. Старый седой полковник покорно меня выслушал, но полностью проигнорировал моё требование: на следующий день уволенный исполнительный директор Расторгуев, как ни в чем ни бывало, появился на фирме, ходил гоголем по офису и всячески разлагал трудовую дисциплину. Я лично позвонил ему и приказал покинуть офис и забрать с собой всех приспешников, список которых был ему тут же оглашён. Мы договорились о сроках выплаты расчетных денег, после чего вся означенная команда удалилась. Тут же был назначен новый исполнительный директор — Павел Дуров. На подмогу которому очень кстати прибыл Ренат. Кое-кто из уволенных продолжал делать вылазки в офис, и если оставшиеся сотрудники не могли запросто выставить из офиса людей, которые еще с утра тут работали, то у Рената подобных рефлексий не было.

Момент был выбран удачно, накануне зарплаты — перечисленная Юнитексу сумма была меньше, чем фонд оплаты труда уволенных плюс выходное пособие. Немного, но приятно. (У меня на фирме существовала добрая традиция увольнять проштрафившихся сотрудников прямо перед зарплатой без выплаты оной и без выплат полагающихся денежных пособий).

Утром следующего дня Ренат встретил на вокзале своих бойцов, разместил их на съемной квартире, в начале десятого они приехали в кардиоцентр. Павел встретил их в офисе и сказал, что Паперно с Бунеевым находятся в бункере, туда же, по сообщению кладовщицы, только что приехал Расторгуев. Я позвонил Паперно, чтобы сообщить о том, какими полномочиями наделен мой брат Ренат.

Павел и Ренат вместе со своими ребятами пошли в бункер, где действительно застали Паперно, Расторгуева и Бунеева. Стали разбираться. И в этот момент мне позвонил святой Иосиф и попросил, чтобы я не горячился, не увольнял так всех сразу, а тихо-мирно разобрался в причинах конфликта. Очевидно, ему доложили о царящих на Совинкоме нравах — что народ увольняют, как правило, партиями, перед выплатой зарплаты, которую потом невозможно выхлопотать и через суд, а если что-то удается высудить, то очень немного и с большими сложностями. И старый седой полковник решил потянуть время, чтобы его люди (и он сам) получили деньги, а после этого чего-то решать.

Я находился на Балт-Электро в офисе Экссона и мне было неудобно при компаньонах затевать разборку. Ответив что-то неопределенное, я позвонил Ренату и поручил ему выгнать Расторгуева безоговорочно, а с Паперно и Бунеева потребовать полный отчет — в первую очередь по аптекам и по возврату НДС.

Закончив разговор, настроенный набить всем табло Ренат изложил цель своего приезда в компании двух свирепых мордоворотов таким образом: контроль расходования средств, выделенных на развитие аптечной сети. Чтобы не терять время, он потребовал немедленно предоставить все необходимые документы. Паперно сказал, что поднимется в офис и принесет бумаги в течение пятнадцати минут. Затем он вышел, сопровождаемый Расторгуевым и Бунеевым, и уехал. Мобильные телефоны всех троих были отключены до конца дня. На следующий день, дозвонившись до Паперно, я потребовал объяснить, что происходит. Что-то невнятно пробормотав в ответ, он пообещал предоставить Ренату все документы и показать все помещения. Бунеев и Паперно появились в офисе только в конце рабочего дня и объявили ожидавшим их петербуржцам, что по всем вопросам, касающимся аптек, им необходимо обращаться к Иосифу Григорьевичу Давиденко. Удивленный, я поручил Ренату встретиться со святым Иосифом, провести необходимые переговоры и действовать по обстановке. Ренат позвонил старому седому полковнику, тот назначил встречу — в 8 часов вечера напротив здания областного УВД. Когда Ренат с товарищами подошёл к указанному месту в назначенное время, то вместо старого седого полковника обнаружил две машины ППС, из окон которых взирали скучающие омоновцы с автоматами. Безрезультатно прождав полчаса, Ренат позвонил святому Иосифу, но абонент был вне зоны доступа. Тогда он позвонил Паперно, тот ничего не смог внятно объяснить. Узнав обстановку, я набрал святого Иосифа — безрезультатно, а дозвонившись до Паперно, я услышал от него следующий текст: «Аптечная сеть — муниципальная, поэтому все вопросы будут решаться через начальника горздравотдела Евгения Кармана». Это было сказано сухим официальным тоном, каким, очевидно, в не столь далёком прошлом замначальника Управления ОБЭП Паперно доводил до сведения подследственных решения, принятые его тогдашним шефом, Иосифом Григорьевичем Давиденко. Я был изрядно взбешен:

— Вы там совсем охуели! Аптеки принадлежат мне вот уже больше года!

Паперно снова попытался что-то сказать всё тем же казённым тоном, но я, нецензурно выругавшись, сказал, что последнюю зарплату и выходное пособие он получит в горздравотделе, и прервал разговор. Перезвонив Ренату, я приказал держать оборону, бунтовщиков в офис не пускать, контролировать все аптеки, особенно в плане получения выручки, в случае необходимости заменить фармацевтов, а в случае крайней необходимости — вывезти товар, поменять замки и временно закрыть.

Как оказалось, тревога была на ровном месте. Заведующие были ни сном ни духом за этот конфликт, все принимались на работу лично мной либо Ириной, и не воспринимали Бунеева за начальника, хотя он к тому моменту проработал почти полгода в должности руководителя аптечного направления. Упоминание Кармана было блефом — он не имел никакого отношения к аптечным помещениям, договора муниципальной аренды были заключены с районными администрациями. Да и вся канитель возникла из-за нескольких бумажек, не игравших особой роли, а именно смет на ремонты аптек и соответствующей финансовой отчетности, большая часть которой у меня уже была — я же ежедневно тряс эти документы, просто в данный момент решил проверить их подлинность и провести встречную проверку с поставщиками товаров и услуг.

Хотя я наказал Ренату занять выжидательную позицию и самому начать ревизию аптек, он стал названивать Паперно и Бунееву и требовать, чтобы они приехали и лично сдали дела. Они ответили, что шагу не ступят без специального указания Иосифа Григорьевича Давиденко. Это уже был перебор. Я позвонил старому седому полковнику и предъявил: какого черта его шавки себе возомнили?! Почему эти клоуны, прикрываясь им, Иосифом Григорьевичем, игнорируют свои служебные обязанности? Он невозмутимо ответил, что ни о чем таком не слышал. Знает только, что был «наезд» на офис Совинкома неких неизвестных лиц, и по этому поводу имеется соответствующее заявление в милицию. С трудом сдержавшись, видя, что он морочит мне голову, я объяснил реальное положение дел. Искренне удивившись, святой Иосиф посетовал на то, что не был оповещен о приезде моих петербуржцев, и помянул недобрым словом Паперно за «недогадливость». В конце разговора, тем не менее, он встал на защиту своих протеже и обвинил меня в том, что я не занимаюсь своей фирмой и своими сотрудниками. Так мы ни до чего не договорились, и мне пришлось перезванивать, чтобы добиться нормальной передачи дел. И я услышал нечто удивительное: находящийся на моём содержании человек — Иосиф Давиденко — заявил, что не позволит «питерским бандитам распоряжаться волгоградскими аптеками». При всём при том, что ему было прекрасно известно, что Ренат — мой родственник, сотрудник моей фирмы, волгоградец, и уехал в Петербург ненамного раньше меня, а аптеки — это моя законная собственность.

— Но мы же два часа назад утрясли ситуацию! — опешил я.

Святой Иосиф откровенно морочил мне голову, нёс совершеннейшую чушь, а я терялся в догадках: что он замышляет и для чего тянет время. Слушая его, я испытывал сложное чувство — бешенства, отвращения, печали, и… ревности.

Вечером мы с Ренатом обсудили наше положение. Он был настроен очень воинственно и требовал разрешить ему начать активные боевые действия вплоть до привлечения местного «офиса». Я напомнил ему, что святой Иосиф и есть местный «офис», так как волгоградский авторитет Владислав Каданников тесно взаимодействует с руководством УВД, и по сути это одна и та же структура. Да, есть такая вероятность, что можно поставить на место всю эту шайку через Коршунова, но это будет Пиррова победа — наварятся все, кроме меня. И такую победу следует встречать похоронной процессией. Неудержимый Ренат обязательно кого-нибудь прихлопнет, а мне потом расплачиваться.

Я, выражаясь поэтическим языком, с болью в сердце наблюдал пробуждение деловой активности Рената, которую ему следовало проявить в начале года, когда он был отправлен в Волгоград контролировать аптечное направление. Однако, что называется, зов песды сильней приказа командира, и, отдавшись отношениям с Таней, он пустил всё на самотёк. Тогда на фирме был порядок, нужно было всего лишь приструнить недожулика Ярошенко, тогдашнего исполнительного директора, чьи склонности проявлялись лишь при попустительстве, а при жестком контроле этот трусливый шакал готов был даже на переработки и урезание зарплаты. И Ренат упустил обоих зайцев — Таня досталась другому, а на фирму один за другим стали внедряться упыри один другого хуже: Паперно, Расторгуев, прочая пидарасня. И без преувеличения, в начале декабря мы имели ситуацию в миллион раз хуже, чем в начале февраля.

Я посоветовал Ренату не лезть в бутылку, умерить пыл и заняться рутиной: бухгалтерия, склад, ревизия аптек. Повезло, что главбух Ермолина, хоть и вышла в прямом смысле слова из-под святого Иосифа (это была его подстилка), оказалась вполне добросовестной и вменяемой работницей и оставила всё в полном порядке. Её участие в передаче дел было формальностью — просто подписать акт приема-передачи, Юля (бухгалтер) была в курсе всех дел и в принципе уже доросла до главбуха, можно было бы её повысить, но она побоялась ответственности. Павел Дуров получил задание найти нового главного бухгалтера.

Глава 43,

Повествующая о кризисных событиях на моей фирме в декабре 2004 года

Похоже, святому Иосифу еще не надоело получать от меня 150,000 рублей в месяц — утром следующего дня после нашего с ним разговора Паперно с Бунеевым сами без напоминаний привезли Ренату документы и показали все помещения, отчитались в выполнении аптечной программы (куда сколько потрачено, график открытия точек, и так далее). Просмотрев документы, Ренат доложил мне, что всё в порядке (копии всех этих документов у него были с собой — их аккуратно пересылали в Петербург), но ему показалось, что выполненный в аптеках ремонт должен быть раза в полтора дешевле. Назначили встречную проверку со строительными фирмами, но узнав их названия, я махнул рукой — у Расторгуева, бывшего главы района и начальника дорожно-строительного треста, в этих фирмах были прихваты, он делал от них документы для получения кредита в Волгопромбанке, и наглядно продемонстрировал, что бухгалтерия этих фирм может сделать любые бумаги. Коррупционная составляющая просматривалась довольно четко, львиную долю отката получил, видимо, сам святой Иосиф. Как ни странно, ничего украдено не было, правда, средства были израсходованы крайне неразумно: деньги распылили по разным объектам, ни один из них не был сдан, и чтобы запустить всю сеть, требовались дополнительные инвестиции (и немалые).

Подтянулось ещё несколько человек из числа уволенных. Паперно с Бунеевым стали заикаться о возвращении на свои руководящие должности, лопотали за зарплату. С последним было вообще глухо — я едва наскрёб денег, чтобы выплатить своей родной команде, а остальных совсем уже списал со счетов. Единственную ценность представляли собой менеджеры по продажам со своей какой-никакой, но клиентской базой, однако невелико богатство, с ним можно было вполне безболезненно расстаться.

Как и ожидалось, элиминация всех этих пассажиров никак не отразилась на жизнедеятельности фирмы. После всех перипетий Паперно со товарищи выглядели чужеродно в офисе Совинкома, особенно под волчьими взглядами Рената и его бойцов. Писаревой сразу же нашли замену из числа имевшихся офис-менеджеров. Павел принял на работу еще одну — жену своего близкого друга, за которую ручался, как за самого себя. Учитывая наши длительные отношения, я ему вполне доверял. И этой новой девушке было разрешено работать с сотрудниками кардиоцентра — брать заявки, обсуждать спецификации и так далее. Удалось избежать того, что я больше всего боялся — скандалов в кардиоцентре, ведь тупорылая хабалка Писарева с подачи хитроумного Паперно вполне могла изобразить что-то скандалообразное.

Долго ли, коротко ли, а декабрь перевалил уже за пятое число, и голодные птенцы гнезда Иосифова явственно стали просить кушать. В офис их не пускали, и они звонили мне на мобильный телефон в Петербург. Я отвечал всем, что их деньги украл Расторгуев и перечислил на Юнитекс. Хороший подарок на Новый год, учитывая то, что до середины января вся страна празднует, а потом ещё дней двадцать раскачивается, соответственно на работу никуда не устроиться. Ближе к десятому декабря позвонил святой Иосиф и стал увещевать меня, чтобы я не рушил фирму, поговорил с людьми и восстановил всё, как было. «Да у меня всё в порядке», — отрезал я. Но он продолжал упорствовать, требуя, чтобы я пообщался не только с уволенными, но и с теми, кто остался, утверждая, что они также недовольны ситуацией, что коллектив «разрезали по живому», что так нельзя, и только все вместе они могут справиться с навалившимися на фирму проблемами.

— Да с чего вы взяли? — изумился я.

Святой Иосиф стал называть конкретные имена-фамилии, жонглировать фактами, из чего я сделал вывод, что его разведка работает весьма неплохо, лазутчиков у него больше, чем блох у шакала. Далее он заговорил о десятках миллионах долгов, о том, что надо что-то со всем этим делать, что с прежней командой он значительно продвинулся в решении данной проблемы, а что теперь делать — работать не с кем, и так далее и тому подобное. Меня прорвало: «Послушайте, Иосиф Григорьевич, в том-то всё и дело, что проблемы создали как раз ваши люди!» Я уже не стал лично предъявлять ему, что всё делалось с его подачи, и только когда вывалил все свои многочисленные претензии к Расторгуеву и Паперно, касавшиеся возврата НДС, исполнения бюджета, роста продаж, после всех этих страшных обвинений понял, какую замечательную характеристику я им дал. Они же сделали ровно то, что их кукловод от них требовал. Почувствовав резкий упадок сил, я поспешил закончить разговор. Я ощущал назревание катастрофы, знал, что долги накапливаются с колоссальной скоростью из-за того, что в условиях спада продаж я продолжаю платить проценты по займам и влазить в новые долги, но когда эту проблему озвучил противник — это было вдвойне неприятно. Меня вывело из себя то, что старый седой жулик тупо и методично пытается скормить мне откровенную лажу — он уже считай меня обставил по полной программе, и, не чувствуя ни грамма вины, пытается додавить до конца, уничтожив полностью, так чтобы и духу моего не осталось.

Я оставил решение данной проблемы до лучших времён, тем более, что эта проблема с уволенными хомячками была чисто надуманной, на меня нахлынула лавина реальных сложностей — долги стратегическим поставщикам, проценты, новые кредиты, разделительный баланс на Совинкоме, ну и конечно же, прежде всего мне нужно было выполнять мою основную работу на Экссоне. Ренат со своими ребятами дежурили в кардиоцентре, там я был застрахован от каких бы то ни было провокаций, но тут вмешался шизофренический фактор в лице Ирины Кондуковой. Она стала названивать мне и требовать, чтобы я, во-первых, заплатил святому Иосифу очередной платёж — 150,000 рублей, который я уже просрочил, а во-вторых, выполнил бы то, что он просит: вернул уволенных обратно и погасил бы перед ними задолженность по зарплате и поговорил с каждым сотрудником по душам, вник бы во все проблемы во избежание еще больших проблем. Совершенно непостижимым образом она требовала даже, чтобы я вернул Расторгуева и Писареву. Я почти постиг её тонкую душевную организацию и тактично, насколько это было возможно при такой шизофантазии, попросил заняться своими делами, в зоне своей компетенции, а я уж на своём участке как-нибудь сам разберусь. На всякий случай я попросил Павла и Рената попристальней присматривать за Ириной, и уже было успокоился, но звонок Марины Маликовой заставил меня вернуться к этой проблеме. Она начала с того, что попросила меня «поговорить с сотрудниками по душам». Я сорвался: «С кем я должен поговорить? Зачем? Я выдал всем зарплату, какого хера им надо?!» Однако, выслушав её до конца, я извинился: она имела в виду совсем не то, что до этого мне втирали Иосиф с Ириной.

Мы встретились с Мариной и обсудили ситуацию. Она напомнила историю вопроса и хронологию всех событий, связанных с этой парочкой — Ирина и Иосиф. Чуть больше года назад Ира получила к нему доступ для решения оперативных задач, и вместо того, чтобы обсуждать с ним одни только тендеры, стала нагружать его всем подряд, в том числе теми вопросами, которые могла решить сама, либо через менее дорогостоящих консультантов. Даже мелкие заминки в налоговой инспекции, которые можно было бы урегулировать, заставив главбуха живее шевелить батонами, Ирина улаживала при содействии старого седого полковника, который на своем уровне решал через начальника налоговой инспекции. Ей просто нравилась такая игра — она приезжает в рукопожатный офис, обсуждает с импозантным мужчиной, светским львом, всякие дела за чашечкой модного кофе, потом все вопросы быстро, как по мановению волшебной палочки, решаются. В итоге святой Иосиф стал просить прибавку к жалованью за переработку и постепенно поднял тариф почти в восемь раз — с 20,000 до 150,000! Так, например, она зачем-то выболтала ему про Экссон, и он, узнав, что у нас не одно юрлицо, а два, потребовал очередную прибавку, мотивируя тем, что «придется прикрывать и эту фирму», хотя деятельность Экссона была вне Волгограда и он тут был вообще ни при делах. Но в его голове это четко отложилось, потому что Ирина в своих речах, имевших формат потока сознания, часто упоминала петербургский аккумуляторный бизнес.

Дальше — больше… из офиса Волга-Трансойл их взаимодействие переместилось в квартиру старого седого полковника и стало настолько тесным, что он узнал буквально ВСЁ. В постели чего только не расскажешь — общаясь на уровне слизистых!

Если я держал дистанцию со старым седым полковником, обсудили-разошлись, то Ирина совершенно не фильтровала свою речь и выбалтывала то, что есть и то, чего нет. Стала требовать себе помощников-мужиков, и святой Иосиф с готовностью навялил Паперно, вслед за ним — Расторгуева, которые приволокли за собой целый легион хомячков, превратив Совинком в лагуну офисного планктона. Стала бредить какими-то несбыточными проектами — Городской аптечный склад, централизованная закупка дезинфектантов, под эти проекты писались письма на имя мэра, которые святой Иосиф подписывал за очень большие деньги, а потом всё это застопорилось из-за того, что изначально не было продумано до конца. А Ирина истерила, что надо скорей всё это делать, иначе будет поздно. Ей верили, потому что до этого у неё не было проколов, и вот обожглись. И на старуху бывает проруха.

Потом она закошмарила святого Иосифа до такой степени, что он от неё избавился, так как не ожидал от хрупкой блондинки такой монструозности. После сложного и болезненного развода 2003 года (он обнаружил, что ему на протяжении долгих лет изменяла жена) ему хотелось создать новую семью, уютный очаг, сделать ещё детишек, а в лице Ирины он нашёл фурию, которая работает, как проклятая, 25 часов 8 дней в неделю и даже в постели обсуждает всякие дела. Он пытался обуздать эту стихию, думал, что дело в Совинкоме и его сумасшедшем хозяине и предлагал уйти из Совинкома, создать собственный аналогичный бизнес, либо открыть бутик, салон красоты, кофейню — что угодно, лишь бы она успокоилась, не моталась по командировкам и больше времени проводила дома. Но она не приняла ни один из предложенных им вариантов и продолжала тарахтеть: Совинком, тендеры, Ставрополь, Ростов, Джонсон и Джонсон… И тогда святой Иосиф мягко отправил её в отставку и занялся поисками другой невесты, которая бы подошла его темпераменту.

А сейчас у Ирины начался настоящий психоз — причем не столько из-за отсутствия чувственных удовольствий (в своём рассказе Марина употребила слово «недоебит»), сколько от употребления запрещенных веществ…

В этом месте разговора я буквально подпрыгнул от удивления, хотя, казалось, уже перестал чему-либо удивляться.

Все в офисе уверены, что Ирина балуется чем-то нехорошим: вроде бы только что сидела в депрессии, грустила, потом съездила куда-то на такси, вернулась и тут началась феерия, открылись двери в параллельные миры. Над ней уже стали подшучивать: «Что нового на Дар-Горе?» (Дар-Гора — частный сектор, в котором полным-полно цыган, торгующих наркотой).

Марина сыпала всё новыми и новыми подробностями:

— …Ты запретил ей ездить к святому Иосифу, а она от него не вылезает. Зачем она к нему бегает? Я тебе скажу, директор, зачем! Один день она ходит и жалуется на тебя — какой ты плохой, наделал долгов, ни во что не вникаешь, сотрудниками не занимаешься… Другой день приходит и говорит, какой ты хороший, чуть не святой, а тебя все обманывают, и умоляет тебе помочь. При этом она сливает про тебя всё, что знает. На третий день она приходит, бросается с кулаками на старого седого полковника, обвиняет его во всех смертных грехах и требует каких-то страшных клятв. Все разговоры идут под беспрерывный плач и завывания. Ты ведь знаешь, у неё это запросто — переход от соплей к бычке и обратно.

— А откуда ты все знаешь? — изумился я.

— Она мне сама рассказала… частично… остальное сотрудники узнали из писем…

У меня глаза вылезли из орбит:

— Из каких еще нахрен писем?

Марина пояснила, что Ира пишет письма, которые забывает забрать с собой, и они валяются по всему офису. В них она описывает всё, что творится на фирме, кто кому какие взятки носит, кто с кем спит, и так далее. В этих письмах вообще ВСЁ ПРО ВСЕХ!!! Однажды она встала из-за стола и уехала домой, забыв выключить компьютер, и на нем был открыт файл с одним из таких писем. Один раз в факсе осталось письмо, и последний набранный номер оказался номером факса в офисе «Волга-Трансойла», то есть у Иосифа Григорьевича Давиденко. Другой раз она оставила конверт с адресом Волга-Трансойла, а в конверте лежало очередное письмо. И так далее и тому подобное.

Выложив все эти кошмарные подробности, Марина посоветовала мне переговорить лично с каждым сотрудником Совинкома, поспрашивать за Ирину, после чего принять в отношении неё какое-то решение, потому что, если оставить всё, как есть, то в скором времени разговаривать на фирме, кроме Ирины, уже будет не с кем.

Глава 44,

О принятых мной рискованных решениях, о которых мне потом пришлось пожалеть

Всё шло одно к одному, продажи резко упали, и даже кардиоцентр перестал радовать деньгами в прежних объемах, всё больше брал товар в кредит. Как результат, с ноября 2004 года я практически прекратил нормальную работу и только тем и занимался, что беспрестанно латал дыры, перехватывался, занимал-перезанимал, объяснялся с кредиторами, просил у поставщиков товар на отсрочку платежа, придумывал всевозможные схемы. Даже закладывал в ломбарде свой джип периодически. И я уже не то что не летал, но даже и не ползал, а всё больше увязал в трясине, из которой так и не смог выбраться.

Однако на внешнем моём облике это никак не отражалось: в глазах окружающих я оставался всё тем же преуспевающим дельцом. Приближались новогодние каникулы, на счетах Экссона (и аффилированных фирм) скопилась значительная сумма, израсходовать которую планировалось лишь в середине февраля, и я сделал рискованный шаг: перехватился общественными деньгами, снял со счета Техноснаба (одна из наших аффилированных фирм) во Внешторгбанке пять миллионов рублей, чтобы закрыть очередную дыру, перечислить деньги стратегически важным поставщикам Совинкома — Джонсону, Б. Брауну, и так далее. С ними ни в коем случае нельзя было портить отношения, в противном случае они не дали бы авторизацию на тендеры и нужные скидки, чтобы Совинком мог эти тендеры выиграть. Я точно знал, что, по крайней мере, до конца января эти пять миллионов не понадобятся, поэтому так смело воспользовался этими деньгами. Кроме того, меня в случае совсем уж авральной ситуации мог подстраховать Винцас Блайвас — правда, под высокий процент. У него были прихваты в нескольких банках, где ему давали деньги буквально в день обращения. Кроме того, знакомые жулики из казино.

В отличие от Совинкома, на Экссон под Новый год обрушился денежный шквал. Управление Октябрьской железной дороги закрыло все долги, Северсталь сделала предоплату по централизации (Северсталь узурпировала поставки на ОАО РЖД), Балт-Электро сделал предоплату за сырьё. Это было невероятной удачей… хотя нет, это была заслуга Артура Ансимова и Владимира Быстрова, которые сумели пробить эти деньги в условиях, когда те же организации в массовом порядке кидали поставщиков, которые не могли за себя постоять. Сотни предпринимателей обивали пороги Управления Октябрьской ж-д, пытаясь добиться хотя бы частичного погашения задолженности. Они выигрывали тендеры, поставляли продукцию, радовались, что удалось заполучить контракт с госструктурой… наивные — один из поставщиков много лет подряд безуспешно пытался вытащить с железной дороги миллиард рублей, на такую сумму он завёл туда продукцию, ему частично оплачивают, но тут же требуют ещё, обещая быстро оплатить, а потом снова включают динамо, и этот миллиардный долг тянется несколько лет. А гендиректор Балт-Электро вообще не ведает такого понятия, как «финансовая дисциплина» — он находится под крышей Минобороны и живёт по принципу: «платят только трусы».

Помимо личных отношений — подарки, рестораны, совместный отдых — Владимир с Артуром практиковали установку различных якорей, чтобы посильнее привязать к себе клиентов (собственно говоря, то же самое делал и я у себя на Совинкоме). Придумывались разнообразные формы взаимодействия, чтобы организации не так-то просто было отказаться от сотрудничества с Экссоном. В декабре мне было поручено поработать с заместителем по экономике Балт-Электро — помочь составить бюджет на следующий год (ориентировочный на год, и точный на 3–6 месяцев 2005 года). (выполняя эту работу, я с горечью отметил, что не смог заставить делать это своих сотрудников, в нормальных организациях к этому вопросу подходят очень серьёзно). Я предоставил расценки на сырьё и график наших выплат. Мы гарантированно выкупали всю заводскую продукцию — аккумуляторные батареи тепловозной группы (завод прекратил выпуск автомобильных аккумуляторов, а военные — для военных судов, танковые, и прочие — предприятие поставляло Министерству обороны напрямую, и на заводе специально находилось «представительство заказчика», т. е. военные специалисты ОТК). Также я сделал обзор по рынку свинца, полипропилена, сурьмы, медного проката и прочих комплектующих — то есть добыл прайс-листы, коммерческие предложения и сертификаты производителей соответствующей продукции. Пришлось воспользоваться компьютером и сканером, чтобы подправить некоторые цифры — всё-таки многие позиции мы продавали дороже, а главный экономист завода должен был утвердить Экссон как основного поставщика и покупателя (фактически как торговый дом). Но мы немного погрешили против истины — дело в том, что никто на рынке не гарантирует цены на год вперёд, особенно на свинец, стоимость которого меняется в зависимости от колебаний на Лондонской бирже. И здесь нам пришлось изрядно поразмыслить: мы давали заводу твердые цены на сырьё на ближайшие полгода, исходя из которых завод предоставлял нам цены на готовую продукцию, которые мы в свою очередь давали нашим потребителям — Управлениям железных дорог, руководство которых закладывало в бюджет соответствующие деньги. Просчитав и утвердив бюджеты, предприятия не могли ничего изменить вплоть до утверждения следующего бюджета — ведь в нём предусмотрены как доходы, так и расходы, если изменить хотя бы одну цифру, всё полетит в тартарары, а от бюджета в свою очередь зависит масса других показателей. Немного отступая, отмечу, как всё-таки умиляют некоторые клоуны, которые, увидев в СМИ объявления о государственных тендерах, публикуемых чисто для вида, влазят со своими коммерческими предложениями, а когда их предсказуемо игнорируют, начинают рамсить — поднимать шум в СМИ, подавать в суд и так далее. Если люди сверстали бюджет на год вперёд и просчитали каждую копейку, то они не могут ни на шаг отступить от договоренностей с другими людьми, от которых зависит выполнение плана. В цены, которые кажутся высокими, забиты рыночные колебания стоимости сырья и страховка на случай форс-мажора. Допустим, тендерная комиссия польстилась на свинец, который Вася Бритозалупкин и Ко предлагает на десять копеек дешевле, чем Экссон, и предприятие заключило госконтракт с Бритозалупкиным из села Хуево-Кукуево Чуханасовской области, которого видит впервые и отказало нам, с которыми успешно проработало уже много лет. В итоге Бритозалупкин не смог выполнить поставку, либо, сработав первый раз в ноль, на следующий раз задрал цены (обычно всё происходит именно так), а отношения с Экссоном испорчены. В этом месяце предприятие обеспечило себя сырьём, а на следующий цены выросли и никто, в том числе Экссон, не сможет дать цены, которые были заложены в бюджет в начале года. Сколько раз мне приходилось сталкиваться с такой ситуацией, когда в конце года в госучреждениях концы с концами не сходятся из-за того, что прогноз по закупочным ценам на товары и услуги значительно отличается от реалий и соответствующий департамент не может обеспечить необходимыми материалами и услугами госпредприятия, учреждения здравоохранения и так далее из-за того, что некоторые чиновники идут на поводу этих идиотских нововведений в виде открытых конкурсов и в дело вмешивается фактор случайности. Открытые конкурсы — это угроза исполнению бюджета. На открытый конкурс можно отдавать лишь небольшие суммы, а когда речь идёт о крупных — тут должен работать другой механизм. Иначе начнется бардак.

В нашей ситуации мы, конечно же, рисковали больше всех, потому что брали на себя обязательства отгружать по фиксированным ценам сырьё на завод и батареи на ОАО РЖД. Многие соглашения, заключенные за закрытыми дверями кабинетов, не были документально оформлены, но от этого они не становились менее обязательными.

Одним из проектов, обеспечивавших нам долгосрочную работу на Балт-Электро, был вексельный — мне нужно было встретиться с финансовым директором завода, чтобы выработать соглашение, по которому Экссон принял бы вексели на сумму $14 миллионов. В рамках существующего договора сотрудничества мне нужно было сделать приложение и составить акт приема-передачи векселей как предоплату за сырье. Нужно было составить бумаги так, чтобы заводчане нас в случае чего не кинули — то есть, если они вдруг нам предъявят, что мы им должны деньги — ведь по документам мы принимаем у них ценные бумаги, фактически деньги, и если что-то пойдёт не так, они могут потребовать обратно живые деньги. На самом деле сумма $14 миллионов — воздушная, так как большая часть векселей — липовые, т. е. необеспеченные, выписанные неработающими фирмами и всё в таком духе. Передо мной стояла задача составить договор так, чтобы в любое время, когда нам будет нужно, мы смогли бы скинуть векселя заводчанам обратно без ущерба для себя — без неустоек и штрафов. Смысл затеи был в следующем: официально Балт-Электро будет отписывать Экссону батареи по заниженным ценам. По нашим внутренним, неофициальным взаиморасчетам мы будем учитывать их по реальной стоимости. Февраль-март мы работаем за деньги, которые нам переведут под Новый год, а потом мы будем поставлять сырье, а завод нам встречные поставки батарей. Если к концу года мы не закроем всю сумму векселей, остаток перейдет на 2006 год.

Я не до конца вник в ситуацию, и мне нужна была срочная консультация — утром мы обсудили вопрос, и до конца рабочего дня я должен был оформить все документы, подписать приложение и по акту приема-передачи принять векселя. Мне ничего не оставалось, кроме как позвонить святому Иосифу. Несмотря на наши трения, он дал мне квалифицированную консультацию и выслал по электронной почте болванки документов, в которые внёс нужные пункты. Потом мы снова созвонились, и он спросил: «Ты собираешься всё это вешать на чистую фирму?» Я ответил: «Да, на Экссон».

— Ты берешь на себя большой риск, — предупредил старый седой полковник. — Твой контрагент занижает свою прибыль, а НДС скидывает тебе. Но НДС тут второстепенно. Ты вешаешь на себя гигантскую предоплату, которую в обозримом будущем не можешь закрыть, эта сумма идет тебе в доход, с которого ты обязан заплатить налоги. Как будешь отчитываться? Заключай договор с левой, подставной фирмой, а не с Экссоном.

— Но, Иосиф Григорьевич, мы не можем дать им левую фирму — завод постоянно проверяют и делают встречные проверки. Если проверка обнаружит, что завод работает с помойкой, его оштрафуют на сумму сделки.

— Решай сам.

Мне ничего не оставалось, кроме как взять на себя риск: подписать все документы и принять векселя на Экссон. На кону была моя репутация и компетентность, я должен был решить поставленную передо мной задачу.

Во второй половине декабря одна из сотрудничавших с нами прибалтийских фирм сделала нам заявку на тепловозные батареи 32ТН450 на сумму около четырёх миллионов рублей. Они готовы были сразу оплатить товар, а продукция им была нужна не позднее середины января 2005. Мне задали вопрос: возьмёшься за это дело? Я внутренне съежился — на тот момент я не вытащил из бюджета ни копейки экспортного НДС по предыдущим сделкам и был вынужден внести в кассу фирмы около 10 миллионов своих денег. Мои компаньоны не знали, что у меня проблемы с возвратом НДС, они не присматривались, откуда на счет Экссона поступают деньги, для них было главное, что деньги поступают.

Я ответил утвердительно — опять же, чтобы не падать лицом в грязь и созвонился с тестем, который долгие годы работал по возврату НДС и у него было всё схвачено в налоговой инспекции. Тот радостно согласился провести сделку через свою фирму. Насчет условий он сказал расплывчато: «Свои люди — сочтемся». Я доложил компаньонам о результатах переговоров, решение прибегнуть к услугам посторонних фирм объяснил тем, что должен разобраться с заводскими векселями, придумать, как скрыть доход и куда спрятать НДС. Владимир сказал, что ему безразлично, как я это сделаю, главное — получить планируемую прибыль. Остальное — мои заботы. Артур поинтересовался, во сколько нам обойдутся услуги моего тестя. Я передал ему то, что услышал от родственника: «Свои люди — сочтемся». Всё выглядело как-то туманно, и меня попросили договориться поконкретнее. Я позвонил тестю и, включив громкую связь, задал вопрос:

— Сколько вы с нас возьмете за то, что проведете сделку через свою фирму?

Тот снова высказался в духе: как могу что-то с тебя брать, сколько дашь — столько дашь, чисто на пряники.

— Пять тысяч долларов вам хватит? — спросил Владимир.

Реваз в ответ заголосил: «Что ты там начинаешь, я же не какой-то грабитель, чтобы родного зятя обижать!» Владимир отметил в своём блокноте планируемые издержки по данной сделке: $5000, и, захлопнув блокнот, закрыл для себя этот вопрос.

Затем он позвонил прибалтам, продиктовал им реквизиты фирмы моего тестя, поручился за эту фирму, и сказал, чтобы они заключали договор и перечисляли туда деньги.

На следующий день прибалты прислали по факсу копию платежного поручения — как обещали, они сразу сделали предоплату. Владимир сказал, что они получат продукцию в оговоренные сроки — до 15 января.

Глава 45

О том, как у меня появилась возможность избавиться от Северного Альянса, а я эту возможность не реализовал

В середине декабря Винцас Блайвас сообщил, что больше не имеет возможности сдавать мне в аренду офис на Мойке, 70, из-за того, что у владельца здания, Коршунова, изменились планы и он собирается открывать здесь бизнес-центр и гостиницу (ему принадлежало, за исключением нескольких квартир, не только всё выходящее на Мойку здание, но и дома, которые составляют двор). До этого помещениями заведовал Блайвас и мог мухлевать за спиной Хозяина — как например в случае со мной, он сдал мне без заключения официального договора более 100 квадратных метров всего за $2000 в месяц и специальным образом оговорил, что я и мои сотрудники должны говорить «в случае чего», то есть в случае, если вдруг объявится Хозяин. За два года такой случай произошёл лишь однажды, в тот день я объявил выходной и отпустил сотрудников домой. Больше авралов не было.

Для меня это было несказанной радостью — одна из многочисленных проблем решалась сама собой, самым естественным образом. Не иначе как всевышний послал мне случай избавиться от обузы, скинуть обезьян, усевшихся на моей шее. Северный Альянс с возу — моему карману легче. Всё, что мне нужно было сделать — забрать принадлежащую мне оргтехнику и документы, а всех этих беспонтовых планктонов, составлявших коллектив Северного Альянса, Блайвас бы выставил за дверь сам. Мебель принадлежала ему (а точнее Хозяину), так что грузовик нанимать не нужно.

Я созвонился с Ренатом, находившимся на тот момент в Волгограде, изложил ему ситуацию, и он сказал, что, по его сведениям, Коршунов пересмотрел планы не только в отношении помещений, но также в отношении самого Блайваса — теперь он больше не смотрящий, и снимается с довольствия. Всё, что ему остаётся — это околохозяйская тусовка сдувшихся быков, которые когда-то работали на Коршунова, в 90-х по беспределу, потом более менее в рамках закона, а теперь стали не нужны и отсеиваются за ненадобностью. Выслушав, я спросил Рената, готов ли он к такому повороту событий. Всё идёт по плану, который мы обсуждали полгода назад: ликвидация дорогостоящего офиса, перемещение Рената на завод (компаньоны знают, что он мой брат и как-нибудь пристроят его), в отношении медицинского бизнеса — на его усмотрение, пусть оставляет кого хочет и делает всё, что хочет, лишь бы это приносило прибыль. Ренат скрепя сердце согласился — промышленное предприятие отличается от офиса премиум-класса в историческом центре города, но куда деваться, экономия есть экономия.

И я уже с радостным сердцем принялся грузить компьютеры в свой джип, но Блайвас стал самым энергичным образом уговаривать меня не бросать Северный Альянс и арендовать офис в здании по соседству, в бизнес-центре на Большой Морской улице, дом 35. Он мотивировал свою настойчивость тем, что якобы начато много перспективных проектов, и надо бы их закончить. На самом деле не было ничего такого, ради чего стоило бы выбрасывать несколько тысяч долларов в месяц. Насколько я понял, у него были какие-то тёмные замуты, схемы, требующие наличие представительского офиса, в который бы он водил клиентов и устраивал бы переговоры в духе «Бар Разводной Ключ».

Я корректно отвёлся, тогда он намекнул про займы, за которыми мне всё чаще приходилось к нему обращаться. Вот это был весомый довод, но не настолько сильный, чтобы я оставил на балансе кучу левых пассажиров плюс дорогостоящий офис. И тогда Блайвас завёл речь про помещение на Греческом проспекте — вот уже в десятый раз за последние три месяца. Дело было в следующем. Его тёща, Надежда Васильевна, которая вела бухгалтерию Северного Альянса, арендовала это помещение (площадью около 200 квадратных метров) под магазин сантехники, напополам с компаньонкой. У них вышел конфликт, и ей срочно нужно переоформить договор аренды на другую фирму.

— Ну так пусть переоформит, при чем тут я? — резонно ответил я. — Неужели проблема открыть новую фирму?

Блайвас принялся меня уговаривать: мол, можно открыть там аптеку, это же отличное место, ни одной аптеки рядом, и так далее, и по тому, как он меня обрабатывал, стало ясно, что у него серьёзные проблемы. Впервые он предстал передо мной в таком жалком виде, куда только подевался преувеличенно самоуверенный гангстер, который «в этом городе все вопросы решает». Сколько я его знал, он никогда не терял лицо, ни при каких обстоятельствах. Сейчас что-то заставило его ухватиться за меня, хотя у меня своих проблем было достаточно.

— …Помоги мне в этом вопросе, от тебя, по большому счету, нужны лишь твои документы. Теща расторгнет договор аренды, кинет свою дольщицу, и переоформит аренду на твою фирму.

Я ответил на это, что не намерен ввязываться в проекты, требующие каких бы то ни было инвестиций. Тем более, что открывать аптеку в Петербурге — это безумие: здесь самая высокая плотность аптек на душу населения в России, несколько крупных сетей, с которыми абсолютно бесполезно конкурировать по ценам. Переговоры длились несколько дней, Блайвас обрабатывал меня то в офисе на Мойке, 70, из которого я постепенно вывозил свои вещи, то утаскивал меня в свой любимый ресторан «Швабский домик» на Заневской площади. У меня не то что денег, и времени-то не было на всякие левые дела, и в конце концов я ответил резким отказом: у меня просто физически нет денег на аренду и на открытие аптеки. Блайвас ответил, что за аренду будет платить он — до тех пор, пока не откроется аптека. Что касается денег на оборудование, ремонт и товар — он пообещал сделать кредит на любую нужную мне сумму. Услышав про кредит, я призадумался. Блайвас спросил, сколько мне нужно.

— Пятнадцать миллионов, — моментально ответил я.

— …Кредит я тебе сделаю в Газпромбанке, — сказал он, поразмыслив.

В тот день я не дал окончательного согласия, хотя предложение меня заинтересовало — если Блайвас, как обещает, сделает кредит в течение ближайшего месяца, то можно забрать эти деньги, а договора аренды офиса на Большой Морской и помещения на Греческом проспекте расторгнуть. Блайвас доставал меня звонками до полуночи, предлагая всё более заманчивые условия, если я соглашусь оформить аренду на свою фирму. В итоге я сдался — уж очень сильно я нуждался в деньгах. Хотя мне было совершенно непонятно, почему у Блайваса свет сошелся клином именно на моей фирме. С его слов выходило, что от меня требуются лишь документы, только и всего — чтобы заключить договор муниципальной аренды (строго говоря, договор аренды заключался с неким ООО, являющимся хозяином помещения, но по ценам ненамного выше государственных). И без оплаты «переуступки права аренды» (распространенное явление, когда арендатор за деньги переуступает право арендовать муниципальное помещение в проходном месте, как правило, с возможностью выкупа его в собственность). Я недоумевал: «Если у Надежды Васильевны вся загвоздка в том, на кого переоформить аренду, то почему не сделает на одну из своих фирм, которых у неё пруд пруди? Ведь, связываясь со мной, она рискует — как все люди, я могу в любой момент подвести».

Мы проговорили условия: договор аренды оформляется на Совинком — потому что на балансе этой фирмы официально числится ультразвуковая установка со всеми необходимыми документами — планируемый предмет залога (чтобы не городить огород заново, решено было заложить её вторично). Кроме того, у Совинкома хорошие финансовые показатели — обороты по расчетным счетам в Волгопромбанке и Внешторгбанке — что значительно упрощает дело: банки охотнее дают кредиты фирмам с историей и солидными оборотами, чем пустышкам-однодневкам (которым дают лишь в исключительнейших случаях при железобетонных договоренностях с членами правления). Одним из обязательных условий было то, что я не плачу за аренду помещения на Греческом проспекте до тех пор, пока не получу кредит, а офис на Большой Морской мы содержим пополам.

На том мы порешили. Когда Ренат услышал об этом, он долго шумел — по его глубокому убеждению, нечего было вообще связываться с этим прожженым мошенником Блайвасом. И хотя я сам видел, что Блайвас крепко на руку нечист и за ним тянется длинный хвост всевозможных блудняков, но лично меня он пока что ни разу не подставил. А предлагаемый им кредит в Газпромбанке был для меня спасением.

Глава 46,

О том, как прошла предновогодняя встреча со святым Иосифом

Во второй половине декабря я прилетел в Волгоград — передать главврачу кардиоцентра Халанскому комиссионные и разобраться с делами на Совинкоме. Мы посовещались с Ренатом и решили, что не следует пока отказываться от услуг святого Иосифа, с ним нужно встретиться и обговорить условия дальнейшего сотрудничества, в первую очередь необходимо обсудить конкретные действия для возмещения экспортного НДС и разделительного баланса Совинкома (либо банкротства) для того, чтобы избавиться от долгов.

Я приехал к святому Иосифу в его офис, передал ему 100 тысяч из полагавшихся 150-ти, и, сославшись на сложности, пообещал закрыть долг до конца месяца. После чего мы приступили к обсуждению текущих дел. Понимая, что Расторгуев со товарищи действовали по указке из этого кабинета, я изложил своё видение ситуации с бунтовщиками таким образом:

— С недавних пор Расторгуев, Паперно, Бунеев и некоторые другие образовали коалицию неповиновения. Я не хочу содержать людей, которые мне не подчиняются. Поэтому я прислал из Петербурга своего брата, который отправил весь этот марш несогласных туда, куда Макар своих телят не гонял. И вздохнул спокойно, избавившись от лишних едоков. Уверен, что эта экономия поможет мне быстрее преодолеть кризис.

Откинувшись на спинку кресла, старый седой полковник скрестил руки и несколько мгновений буравил меня своим взглядом. Потом медленно произнес:

— Убрать этих людей, взять новых — не велика задача. Но это не решит тех проблем, которые накопились в твоем кооперативе. Тебе не кажется, что брожение умов — это следствие неразумной экономической политики, которую ты ведешь?

— Что же такого я делаю неразумного?

— Ты наделал долгов, и взвалил весь груз проблем на вновь принятых людей. Ты загрузил народ работой и ставил неразумные сроки. То, что ты поручил Расторгуеву сделать за месяц — это задача на два года. В принципе дело поправимо, и уволенные тобой люди как раз занимались решением проблем. Но теперь их нет. С кем мне взаимодействовать? Завтра я договорюсь в Центральной налоговой насчет возврата НДС, и кто из твоих сотрудников туда пойдет от моего лица? Что касается Юнитекса — то было блестящее решение бросить Совинком и начать работать через новую чистую фирму. Юнитекс — фирма с историей и всеми необходимыми лицензиями. В отличие от Совинкома, там нет никаких проблем, Юнитекс можно смело выставлять на все конкурсы, просто надо договориться об условиях. Думаю, 5-10 % от оборота директора Юнитекса бы устроило. Расторгуев решил прикормить Юнитекс, чтобы покрепче привязать к себе, и пострадал за инициативу.

Выслушав старого седого полковника, я вступил в полемику: мол, Паперно с Расторгуевым пришли на благополучную фирму и своим воровством и вредительством фактически её разорили, поэтому самый раз повесить на них всю сумму долга. Мои словопрения были пустой тратой времени, проговаривая текст, я размышлял над предложением по Юнитексу. Наконец, приняв решение, я его озвучил:

— А почему бы нам не шваркнуть директора Юнитекса и не прибрать фирму к рукам?! Зачем платить за то, что можно взять бесплатно? Махотин, директор фирмы — законопослушный, добропорядочный, честный, интеллигентный, совестливый, неполживый, рукопожатный, бесцветный и никчемный человечишка, одним словом — лох. У него не идут дела, поэтому он рад до усрачки сдавать в аренду свою контору, чтобы успешные ребята проводили через неё свои сделки и платили бы процент. Но насколько я разбираюсь в людях, он быстро забуреет и в самый ответственный момент станет выкручивать нам руки.

Старый седой полковник заявил, что является гарантом и никаких неприятностей со стороны директора Юнитекса не будет. «Зато будут неприятности с твоей!» — подумал я, вслух же сказал:

— Но я не могу уступить и 1 % с оборота. Экономика каждой сделки посчитана до копейки, всё распределяется за месяц до того, как мы играем тендеры! А этот товарищ потребует не менее 5 % с каждой сделки, которая будет проходить через его фирму. В конце концов, нельзя доверять ему управление нашими деньгами. Допустим, он хороший человек, но у него могут быть плохие обстоятельства, и он, сам того не желая, воспользуется чужими деньгами, чтобы закрыть ими свои проблемы. Нет, я не согласен, даже если он доверит мне право второй подписи в банке.

И я снова предложил: не договариваться с директором Юнитекса, а бесплатно отжать у него его фирму… ну если не бесплатно, то за чисто символическую сумму. Выслушав меня, святой Иосиф сказал, что подумает над моим предложением, и в который раз попросил переговорить с сотрудниками — как с уволенными, так и с оставшимися, «среди которых зреет недовольство».

— Просто встреться с Паперно, Бунеевым и остальными, поговори с каждым наедине, а потом принимай решение — оставлять их или увольнять. Если ты скажешь, что они тебе не нужны, я прикажу им забыть дорогу на твой кооператив.

Пожав плечами, я пообещал выполнить эту просьбу.

— Ты доверяешь Ирине Абдурахмановне? — последовал неожиданный вопрос.

(святой Иосиф часто коверкал отчество Ирины и вместо «Алексеевна» говорил «Абдурахмановна»)

— В общем-то, да, доверяю… — ответил я, но в моём голосе прозвучала неуверенность.

Порывшись в тумбочке, святой Иосиф вынул запечатанный конверт формата А4 и протянул его мне:

— Почитай на досуге.

— Досье на Ирину?

— Сдается мне, на тебя, — продолжая рыться в тумбочке, ответил он. — Чтобы вручить мне этот конверт, Ирина Абдурахмановна ждала меня два часа. Я отъезжал в больницу…

Я подумал про Таню, и у меня ёкнуло в груди. Я стиснул зубы и опустил глаза.

— …приехал, поприветствовал нашу даму, пригласил в кабинет. Она мне быстро суёт конверт, что-то начинает тараторить. Не договорив, убежала, — с этими словами старый седой полковник положил перед собой на стол прозрачный уголок с каким-то бумагами внутри.

— Странно… — рассеянно проговорил я. — А почему там должно быть что-то про меня?

— А ты послушай. Говорю же тебе — распустил ты народ. Не занимаешься людьми, а они — кто в лес, кто по дрова, как стадо без пастуха, как паства без пастыря. А Ирина — вот я с ней намучился. Каждый божий день ко мне является, и всё с разными показаниями. Сначала она обвиняет меня во всех преступлениях против человечества. Я даже хотел позвать охрану — не за себя боялся, моя душа ведь мне не принадлежит уже. Всё для людей… Потом приходит и говорит: нет, вы, Иосиф Григорьевич, хороший, а Расторгуев и компания — плохие. Так, думаю, уже лучше, процесс пошел. Далее ты, Андрей Александрович, на повестке дня появился. Здесь пошел особенно яростный диспут. Сначала ты у нас хороший, мы тебя любим, и я даже начал опасаться за твою честь… Потом пошли обвинения, и я принялся тебя защищать. Она при мне тут чуть ли не заявления в ОБЭП принялась писать. Ты, между прочим, возьми на заметку — эти её писательские замашки! Любит она писать — чуть что, за перо хватается и фиксирует свои мысли. Хорошо, она ко мне приходит, я её сдерживаю, как могу. А если пойдет в другие места?! А пишет она всё подряд — кто кому платит, сколько денег приходит, сколько и куда уходит. Факсами меня забросала, всю бумагу факсовую извела, ты мне принеси рулончик в другой раз. А письмо это я даже не вскрывал — возьми, почитай про свои коррупционные дела.

И он протянул мне через стол файл с документами, который только что вытащил из тумбочки и положил перед собой: «Вот возьми еще до кучи».

Я сокрушенно вздохнул:

— Да… я слышал, что Ира в последнее время себя не контролирует, но не думал, что так все запущенно… Разбойница пера, блин.

— Еще у неё мысль промелькнула — открыть свою фирму, — добавил святой Иосиф. — Я пропустил это мимо ушей, а потом как-то напомнил про это, а она уже молчит, как партизан. Но, вижу по лицу, идею эту она не оставила.

— Думая о фирме, она слишком много на себя берет. Много таких было, и где они сейчас?! Барахтаются, пытаясь сбить сливки из дерьма, а я как был, так и остался при своих. Деньги-то я сам людям ношу.

Доверяя Ирине, последние слова я сказал для предупреждения возможных попыток Расторгуева создать свою контору.

— …Есть, правда, один клиент — Ставропольская краевая больница, куда она сама деньги носит. Опять же, она туда попала по моей наводке. Но она сделала глупость — отвезти деньги доверила какой-то прошмондовке, и та сунула в конверт взаиморасчеты с человеком из этой больницы, про которого получатель денег не должен был знать. Разразился скандал. Замяли, правда, но осадок остался.

— Я слышал про это дело, — сказал Иосиф Григорьевич уверенным голосом. — А тебе не кажется, что Ирина сама всё подстроила?

— Думал я об этом варианте. В любом случае она сделала глупость — при одном раскладе меньшую, при другом — большую.

Итак, святой Иосиф ушел от обсуждения вопросов, которые волновали меня больше всего — возврат экспортного НДС и разделительный баланс как способ опрокинуть кредиторов; сославшись на то, что у меня на фирме не осталось людей, с которыми он бы мог взаимодействовать по поводу решения данных вопросов. Мы ещё долго беседовали об искусстве управления; а когда все темы были исчерпаны и я почувствовал, что пора закругляться, то поднялся и протянул руку для прощального рукопожатия. Поднявшись, я обратил внимание на фото в рамке, которое стояло на столе святого Иосифа. Танино фото. Пожав руку, я вышел, от волнения толкнув дверь резче обычного.

Глава 47,

О писательском даровании Ирины Кондуковой

В письмах Ирины, которые она писала Иосифу Григорьевичу и которые он передал мне, шла речь о работе Совинкома: как происходят сделки, работает бухгалтерия, откуда берутся и как расходуются наличные деньги. Особое внимание было уделено «возвратам» заведующих отделениями кардиоцентра: как они приносят к нам в офис из отделений товар, полученный со склада кардиоцентра, как на него выписывается новая накладная, и товар снова поступает на склад кардиоцентра. В письмах было приведено приблизительное состояние взаиморасчетов с врачами кардиоцентра. Коснувшись личности главного врача кардиоцентра, Ирина дала разгромную характеристику хозяину Совинкома, то есть мне, выкачивающего из фирмы деньги на личные нужды, погрязшего в долгах, и подозреваемого в скрытом разврате и тайных пороках. Не оставив камня на камне от благопристойной репутации «генерального директора ООО Совинком г-на Разгон А. А.», Ирина старательно вывела образы руководителей среднего звена компании — людей способных, трудолюбивых, конечно, не без некоторых недостатков, брошенных на произвол судьбы хозяином-самодуром, расхлебывающие кашу, которую он заварил.

Наряду с этим, попадались и такие письма, в которых она расписывала меня как доверчивого честного парня, попавшегося в ловушки, расставленные нехорошими людьми. То есть у неё не было однозначного мнения, хороший я или плохой — так же как не было четкой позиции по отношению ко всем другим людям.

Вот текст последнего письма, которое было отдано святому Иосифу в запечатанном конверте и которое он даже не читал:

«Иосифу Григорьевичу!

До вчерашнего дня не верила ни одному плохому слову, которые мне о вас говорили. Я всегда говорила, что Вы очень хороший человек, ошиблась, но мне не обидно. Потому что уже давно привыкла к таким вещам. В бизнесе это абсолютно нормальное явление и вы правильно сделали, что меня подставили. Мне полезно.

Я уже полгода не общаюсь с Андреем на рабочие темы за исключением Казани, Ставрополя и ВОКЦ. У нас бывают конфликты, но они не касаются Совинкома. Если он меня о чем-то просит, то делаю. Я действительно собиралась уйти из фирмы, но сначала надо было закончить дела.

Были сделаны три тендера и скоро по ним пойдёт оплата. Меня интересовали исключительно свои клиенты и общее финансовое состояние фирмы, а не моё.

Всё было более менее нормально — зарплату все получали вовремя, но а проблемы с поставщиками существуют во всех медицинских фирмах, главное чтобы их не было с клиентами. Ни в какие дела я не лезла. Андрей просил помочь — делала. Схему оплат надо было просто отладить и Марина Маликова в этом очень помогала.

Был один случай.

Когда Марину поставили на должность руководителя отдела продаж вместо меня. Я на этот факт совершенно не обиделась. Просто Расторгуев немного грубо это сказал при всех людях и обиделась я на его грубость (понимаю что по-детски, но дурацкий у меня характер). У меня была возможность выбрать себе другую любую должность, но я промолчала.

И всё-таки я довела дела в банке (то, что от меня зависело) до конца несмотря ни на что, получив от Расторгуева очередную порцию грубости, и ушла спокойно в отпуск.

Марина прекрасный профессиональный работник, я против неё ничего не имею. Я не претендую на её клиентов, а она на моих, и конкуренции у нас нет никакой. У нас разные направления. Она очень сильная в продажах. Я действительно с ней не разговаривала, но я с ней и до этого не разговаривала. Тут был конфликт личного характера, но дело от этого никак страдать не должно, просто на это обратили внимание.

Затем я вышла из отпуска, так как надо было доделать Казань на большую сумму. До 11 вечера просидела за компьютером и оставила в нём все данные, утром меня за этот компьютер не пустили, а поезд в Казань с документами надо было отправить в этот день. Я спустилась к Расторгуеву и Паперно в бункер и просто сломалась перед ними (они были очень рады), написала заявление на уход, на котором Расторгуев расписался и дописал „С удовольствием!“, потом позвонила Андрею (один единственный раз, сказав исключительно про компьютер) так как тендер был в интересах Совинкома, а не в моих личных, так как этого клиента я собиралась отдать Оксане перед уходом. И сказала, чтобы тендер Марина доделала (я ей всё расскажу), так как в офисе появляться больше не могу, потом через силу приехала и всё доделала. Я не пойму, как можно из-за личного отношения ко мне (Расторгуев) губить целую фирму. Начинать козни вместо того, чтобы объединить людей в трудной ситуации и настроить их на положительный результат. Ведь хороших проектов много, всё можно разрулить.

Говорить, что я выбивала с Андрея % за Казань своим заявлением на уход глупо, так как зарплату за последние два месяца я не получала, так как не было денег и не жаловалась и претензий не имела. Вчера я поняла, что дело в Волжском. Да я его начинала этот тендер, но когда мы его проиграли сказала, что здесь всё бесполезно и можно туда не лезть, дальше была не моя инициатива — и Паперно свидетель. И этот тендер меня никак не интересует, я про него забыла (так как есть другие проекты). Буду только рада если Вы его выиграете.

Какую кашу заварила — не пойму до сих пор.

Вывод только один: из-за денег люди готовы продать даже мать родную, не только подставлять друг друга. Это нормально, это закон жизни, я сдала позиции и меня сгноили. Я обязательно должна была через это пройти. Вы сделали проблему из ничего (на пустом месте) очень жаль, что я так поздно об этом узнала. Что либо сделать уже поздно, я поняла, а может так было задумано.

Но возможно Вы перестанете махать шашками в воздухе на пустом месте. Пусть я плохая, пусть все беды от меня, Андрей-то здесь при чём и 39 человек народу, которые сработались и являются сильной дружной командой.

Андрей всем вовремя платил зарплату (неплохую), давал деньги на все расходы, его-то Вы за что подставляете? Он очень добрый и хороший человек. Очень прошу сядьте с ним за стол переговоров и решите все моменты. Не надо Ваших зверских методов. Не нужен Совинком, хоть не душите его, там можно всё исправить. Меня уже давно не интересуют все эти грязные сплетни, дрязги, я от этого устала. У меня есть новое занятие, никаких больших денег мне не надо. Самое смешное, что некоторые люди совершенно не хотят работать. Они поливают друг друга грязью, сплетничают, плетут интриги и целый день ничего не делают — противно.

Я не имею в виду Вас (так сделала для себя вывод).

(Информация мною получена от человека не из нашей фирмы).

Ирина.

PS. Я всегда хотела вытащить фирму. Откуда исходит информация, что дело во мне, я так и не поняла».

Ну что можно сказать об Ирине на основании прочитанного? Психологический портрет вполне определенный — жертва! Она всеми силами пыталась выставить себя обиженной и ущемленной (отказалась от должностей, хотя могла выбрать любую, не получала зарплату, хотя выдавали всем, в том числе ей, и так далее), хотя сама кого хочешь обидит и ущемит, энергии в ней предостаточно. Меня насторожили фразы: «не надо Ваших зверских методов», «Но возможно Вы перестанете махать шашками в воздухе на пустом месте», «Вы сделали проблему из ничего (на пустом месте) очень жаль, что я так поздно об этом узнала. Что либо сделать уже поздно, я поняла, а может так было задумано». У неё, так же как у меня, у Марины и Рената, сложилось впечатление, что Расторгуев со товарищи — марионетки в руках старого седого полковника и действуют по его указке. И что за «зверские методы»? Может, я что-то упустил?! Я вспомнил, как Ирина требовала срочно помириться со старым седым полковником и выполнить все его условия, «иначе будет очень плохо», и сделал вывод, что в беседах с ней он грозился меня люто покарать в случае, если я не сделаю то, что он хочет. Но вышло таким образом, что он продолжает сохранять какой-то интерес ко мне, тогда как её полностью списал со счетов, ибо сдал её со всеми потрохами, и бывшая любовница ему настолько уже неинтересна, что он даже не стал читать её последние письма.

И самое главное, что меня волновало — то, куда, в чьи руки могли ещё попасть написанные Ириной письма. Последствия её писательских изысканий могут быть самыми непредсказуемыми.

Глава 48,

О том, во что превратилась одна из лучших моих сотрудниц

Я дал слово святому Иосифу поговорить с каждым сотрудником тет-а-тет, а уж потом делать какие бы то ни было выводы. Следуя своему обещанию, я приехал в свой офис и пообщался со всеми, включая фармацевтов и заведующую складом. Также я принял уволенных — их привёл Паперно, предварительно со мной созвонившись.

Наибольшую тревогу у сотрудников вызывала возросшая дебиторская задолженность и связанные с этим угрожающие звонки и письма от поставщиков. Сотрудники со стажем не волновались, полагая, что директор выкрутится из любой ситуации. А среди недавно принятых, составлявших большинство коллектива, поползли слухи о возможных неприятностях, вплоть до увольнений, закрытия фирмы и банкротства. И вторая группа внесла смятение в ряды первой.

По поводу денежных выплат беспокоились только уволенные. Из которых все без исключения изъявили желание продолжить работу на Совинкоме и выражали обеспокоенность, что за дурацкое недоразумение произошло из-за Ирины (сотрудники были абсолютно уверены, что она — причина всех проблем на фирме). На неё тянули все сотрудники, жалуясь на её неадекват. Если в чем-то были разногласия, то по этому вопросу весь народ высказал редкостное единодушие, единение и согласие. Ирина умудрилась так восстановить против себя коллектив, что даже низовые чины, рядовые менеджеры, шоферы и секретари, в один голос вещали: не хотим! Достаточно было минуты общения с человеком, увиденным впервые, чтобы выяснить тотальное недружелюбие к этой хрупкой блондинке. Даже месяц назад принятые сотрудники считали, что Ирина разваливает компанию, пользуясь своим положением, злобствуя и бесчинствуя. И я, традиционно разделяя и властвуя, немного растерялся, увидев такую сильную диспропорцию противодействующих сил. Выслушав святого Иосифа, в поведении Ирины я видел только женскую слабость, и, чисто по-мужски, всеми силами стремился её защитить. К этому же меня двигало стремление сохранить многополярность в организации. Но после беседы с людьми я растерялся.

Заведующая аптекой кардиоцентра доложила, что Ирина взяла за моду брать из аптеки наличные — понемногу, но часто. Например, подъезжает на такси и берёт деньги, чтобы расплатиться с водителем. Или наоборот — вызывает такси и перед выходом берёт небольшую сумму на проезд и на мелкие расходы. Заведующая спросила меня, как ей закрывать эти суммы и как вообще реагировать на Ирину, которой все привыкли подчиняться как заместителю директора. Я напомнил, что у нас существует специальная проформа списания денежных средств, на которой должна стоять подпись исполнительного директора и главбуха. Если Ирина обратится очередной раз за деньгами, нужно сказать, что наличность будет выдана по предъявлению подписанного акта списания денежных средств. (У Павла, нового исполнительного директора, не было такого благоговения перед Ириной, так что он смело мог послать её куда подальше).

Паперно во время аудиенции сказал, что «недопонял» меня и воспринял приезд Рената с двумя быками как угрозу расправы и соответственно пожаловался Иосифу Григорьевичу, и, чего уж там, накрутил старого седого полковника, который собрал опергруппу, чтобы дать отпор злодеям. Паперно поинтересовался, останется ли Ирина на работе и каковы её функции и полномочия. Я ответил утвердительно лишь на первую часть вопроса. Паперно тонко улыбнулся и больше вопросов задавать не стал. Бунеева интересовало то же самое — что с Ириной, собираюсь ли я её держать на фирме.

На переработки никто не пожаловался — в один голос все заявили, что «если надо — работать будем». Коллектив подобрался дружный, и даже после работы сотрудники не спешили расходиться по домам, группами собираясь в кафе или у кого-нибудь в гостях.

Направляя Рената в Волгоград, я приказал не церемониться в обращении с Расторгуевым, Паперно и с теми, кто им симпатизирует. «Нахлобучьте, если потребуется, бейте до первой крови», — такое было дано напутствие. Ренат понял мои слова буквально — так, как он привык делать. «Они вошли в офис, как смерть. Увидев их, Расторгуев и Паперно поняли, что это конец», — так комментировал появление петербуржцев Павел Дуров. Таким образом, приезд Рената в грозном сопровождении коллектив воспринял однозначно: хозяин прислал бойцов для наведения порядка. И я не стал никого разубеждать, считая, что грубая и величественная сила, варварская царственность, всегда убедительнее для народа, чем своевременная выплата зарплаты. И люди пылкие, склонные к благородным порывам, критиковавшие хозяина на все лады, почувствовав грубую силу, внезапно сделались неспособными ни к любви, ни к ненависти, ни к восторгу, ни к презрению. Куда-то вдруг исчезло общественное мнение. Увидев господина, народ окончательно размяк и уподобился стаду, в неизменной тупой покорности терпеливо бредущему под бдительным оком овчарки, куда ему укажут.

Отсеяв злободневное, основное, я обнаружил, что у каждого сотрудника есть много других вопросов — как личных, связанных с карьерным продвижением или жалобами на непосредственных руководителей, так и чисто служебных, связанных с предложениями по работе. Незначительные сами по себе, эти «мелкие» людские проблемы в общей массе составили огромный пласт; и, когда я сдвинул его, выслушав всех, разобравшись во всём, и личной властью решив множество вопросов; то более крупные сложности, касающиеся «внешней угрозы» (имеется в виду со стороны кредиторов), показались сотрудникам не такими уж страшными.

Паперно выразил надежду, что недоразумение удастся преодолеть и все уволенные будут восстановлены на работе. Я решил немного подыграть святому Иосифу в слабой надежде, что, возможно, удастся с ним помириться и вернуть старые добрые времена, и нехотя позволил остаться на работе Паперно, Бунееву, и менеджерам по продажам, насчет офисных планктонов мой диагноз был такой: переквалифицируйтесь в sales-мэнов и будет вам счастье! То же самое Паперно — слетев с руководящих должностей, он был фактически приравнен к простому сотруднику отдела продаж, правда с нехилой зарплатой.

Святой Иосиф в свою очередь пообещал, что впредь со стороны его людей будет одно только послушание.

Глава 49,

О том, как прошла моя встреча с Ириной Кондуковой

В тот день, когда я беседовал со всеми сотрудниками, Ирина появилась в офисе с утра и через полчаса уехала, таинственно шепнув мне, что хочет встретиться и пообщаться не в офисе, где много лишних ушей. «Со слов больного» (употребляю медицинский жаргон) у неё был рецепт, как сделать так, чтобы разом избавиться от всех проблем. Именно так — я-то дундук ничего в делах смыслю, как и мои помощники, а умные-то люди, оказывается, точно знают, как вытащить компанию из беды — причём в два счета — а меня извлечь из пучины страха и озарить хаос моего смятения.

Мы пересеклись после работы, в половине восьмого вечера в центре, в пабе «Дружба». Настроение у меня было какое-то неопределенное. У входа в заведение я подумал, не отменить ли встречу и не поехать ли по злачным местам, чтобы предаться «скрытому разврату и тайным порокам», на которые намекалось в Ирининых письмах. Но, придав предстоящей беседе статус душеспасительной, я тяжело вздохнул, поднялся по ступенькам, и вошел в ресторан через дверь, услужливо открытую швейцаром.

Я начал беседу с Ириной с рассказа о том, как когда-то пришел в этот ресторан с главным врачом железнодорожной больницы; заговорившись, мы вышли, забыв заплатить, и официантка со счетом догнала нас только у здания областной администрации. Развлекая Ирину подобными историями, я видел, что, слушая меня, она думает о своём, и, закончив очередной рассказ, я умолк, давая ей возможность высказаться.

Она заговорила. Ничего не прибавив нового к тому, что мне уже было известно, она хотела, чтобы я дал оценку действиям основных участников недавних событий. Предполагая, что всё сказанное мной может быть впоследствии напечатано в её «письмах», которые неизвестно куда попадут, я сделал вид, что не придаю особого значения выходкам детей полковника Иосифа. Около одиннадцати вечера беседа приняла совсем неожиданный оборот. Ирина пустилась в рассуждения о том, что в жизни имеют значение только две вещи: любовь и бизнес. И подлинное счастье возможно, только если они существуют в стенах отдельно взятого предприятия.

«Служебный роман» — чуть было не сорвалось с моих губ, но я вовремя спохватился: ироничное высказывание могло обидеть Ирину, ожесточенно развивавшую свою идею. Которая меня шокировала, и чем дальше, тем в большей степени. Рассказывая о потребностях своего сердца с устрашающей нежностью, она вдруг спросила, люблю ли я свою жену Мариам. С осторожностью капитана, ведущего корабль между рифами, я повёл рассказ о различиях между ценностями и их пониманием. Предательски дрожащим голосом говорил я о различиях между неизменными нравственными ценностями и изменяющимся пониманием этих ценностей.

— …Крепко любящие друг друга супруги лучше понимают свою любовь через десять… двадцать лет. Сама же любовь неизменна. Изменяется её понимание…

Так говорил я, украдкой поглядывая на часы. В полночь, окончательно запутав свою собеседницу в хитросплетениях основ нравственности и этических разногласий, спросив у официантки счет, я попросил вызвать такси, подчеркнув: две машины.

На улице, пустив в ход самые тонкие уловки, я ускользнул от Ирины.

* * *

По закону подлости, во время этой встречи в ресторане находились знакомые, знавшие и меня, и Мариам, которые доложили ей о том, что видели меня в вечернее время в женском обществе. Она предсказуемо учинила мне допрос. В своё оправдание я сказал правду: в командировке дел полно, а времени в обрез, к тому же присутствуют некоторые специфические сложности, поэтому с некоторыми сотрудниками пришлось встречаться вечером вне офиса. Это прозвучало неубедительно, хотя было чистой правдой. Мариам приняла моё объяснение, хотя было видно, что она мне не поверила. И мне бы не было так обидно, если бы меня застукали с любовницей в ресторане, после которого мы бы поехали в гостиницу трахаться. Но в том-то и дело, что в этот раз, и в целом ряду предыдущих аналогичных моментов, недоразумение возникло просто на ровном месте, из ничего.

Глава 50,

Об одном из моих редких визитов в офис стратегического партнера Экссона

Из Волгограда в Петербург я поехал через Москву — по поручению Владимира Быстрова мне нужно было побывать в офисе Северстали, нашего стратегического клиента, закупавшего у нас большие объемы тепловозных батарей для централизованной поставки на ОАО РЖД. В офисе на Краснопресненской набережной меня принял Илья Домбровский, исполнитель, в ведении которого находились закупки. Его реальная должность была мне неизвестна, Владимир не очень-то распространялся насчет своих клиентов, всё, что я знал — это то, что от этого человека зависят наши продажи.

Очевидно, Домбровский занимал не последнее место в иерархии Северстали, у него был просторный кабинет, тогда как остальные обитатели офиса трудились в большом зале, боксированном перегородками на клетки-соты, внутри каждой находилось небольшое рабочее пространство со всем необходимым для функционирования одной рабочей единицы: столом-компьютером, креслом, тумбочкой и шкафчиком. И это только один этаж из нескольких.

— Ну вот, мы познакомились, — сказал Домбровский, сличая мой паспорт с оригиналом, хотя то же самое уже сделали охранники на первом этаже.

Я выложил перед ним учредительные документы Экссона, копии свидетельства о регистрации, ИНН, бухгалтерских балансов, отчетов о прибылях и убытках, проговорил стандартный текст о том, чем занимается компания — собственно, моему собеседнику это было отлично известно, раз уж он столько времени работает с нами и к тому же получает от Владимира комиссионные.

Без лишних предисловий он сказал:

— Вот, я вижу, что передо мной живой директор, чья подпись стоит на всех ваших документах, но у меня такой вопрос: не будет ли у нас проблем при возмещении НДС — экспортного и внутреннего? Ваша налоговая пришлет нам нужный ответ в случае встречной проверки и запроса из нашей налоговой инспекции?

Кивнув в сторону балансов с отметкой налоговой инспекции, я заверил собеседника, что отчетность подается добросовестно. Мне очень хотелось добавить, что за всю историю взаимоотношений с Северсталью для заключения сделок Экссону предлагались, как минимум, пять компаний, и среди них не было ни одной с названием «Северсталь». Всё больше фирмы с названиями, при прочтении которых загораются глаза даже у начинающих сотрудников ОБЭПа: «МеталлЭкспоГранд», «Авторейдальянс», «Аломайд Сервис»… Рисковали мы, работая с поганками, а не Северсталь. И тут вдруг у этих чистюль, всю дорогу работавших через подставные фирмы, просыпается гражданская совесть.

Видимо, прочитав мои мысли, Домбровский начал объяснять причины своего беспокойства. В Москве участились случаи ареста счетов фирм, которые по каким-то соображениям сочли подозрительными. Логику милиционеров понять невозможно. Так же, как уличный мент, малограмотный приезжий гастарбайтер в форме, останавливает столичного жителя, и, на ломаном русском языке требует показать прописку. Чем он руководствуется в своих действиях? Душа его темна, так же, как его выдубленная южным солнцем кожа.

ОБЭПовцы, налоговики, УНПэшники, РУБОПовцы, и прочие силовики, их действия непредсказуемы. Накроют поганку, через которую люди обналичивали деньги, и арестовывают сразу счета всех фирм, зарегистрированных на человека, который являлся учредителем этой самой поганки. Заодно арестовывают счета всех контрагентов.

Это действия, которые можно как-то объяснить, тут есть здравый смысл и логика. А то ведь, прикрываясь борьбой с терроризмом и мировым злом, приостанавливают операции по счетам уважаемых фирм. Потом сидят и ждут. Если приходят учредители, директора, бухгалтера, приносят документы, доказывают свою добропорядочность, то решение о приостановлении отменяют, счет разблокируют. Говорят, бывали случаи, когда никто не приходил и не спасал свои деньги, и улов доставался… кому? Догадаться несложно.

Я кивал головой, и, смотря по обстановке, то возмущался действиями силовиков, придумавших терроризм и мировое зло для прикрытия своих бесчинств, то сердился на недобросовестных партнеров, для заключения сделок предоставляющих заведомо «тёмные» компании.

Наконец, профилактическая беседа подошла к концу.

Глава 51,

В которой рассматривается поведение на фирме аутентичного носителя гей-культуры

К моему неудовольствию и досаде, пришлось сохранить балаган под названием «Северный Альянс» и снять под него новый офис на Большой Морской улице. Моё раздражение возрастало с каждым днём, и чем дольше мне приходилось содержать этот цирк, тем хуже было для его клоунов — особенно для Рошаля, с недавних пор вошедшего в образ вечно замученного лузера. В нём я видел то, что никак не могло утешить мою душу.

В один из дней я приехал в офис Северного Альянса, чтобы прояснить ростовский вопрос — как идут дела с Горячим Медвежонком (aka Тимур Гантимуров).

Рошаль задерживался. Он появился без нескольких минут одиннадцать. И проследовал в свой кабинет, где оставил верхнюю одежду и кейс, и тут же вместо утреннего кофе отправился ко мне на поклон (я припарковал машину напротив входа в здание, и Рошаль не мог её не заметить).

Взъерошенный, покрытый красными пятнами, жутко пахучий, он подошел ко мне своей подпрыгивающей походкой, подал руку (периодически у него случались приступы какой-то аллергии, во время которых от него исходил настолько тяжелый запах, что оставался в помещении долгое время после того, как носитель запаха оттуда уходил и долго-долго этот шмон не выветривался).

— Родион… — я поднялся, чтобы открыть форточку.

— Хорошо, что ты здесь, много накопилось вопросов…

— Послушай… — в этот раз запах был настолько резкий, что я не смог скрыть гримасу отвращения. И посмотрел на часы.

Рошаль посмотрел на свои:

— А потому что в милиции всегда так — говорят на минутку, снимем показания а сами держат по полдня!

Я брезгливо сморщился:

— Что ты несёшь, какая милиция?!

— Меня вчера обокрали.

— ???!!

В этот момент в дверях появился Винцас Блайвас. Моментально уловив запах, он хотел было удалиться, но, заинтересовавшись разговором, остался. Присел на низкий комод, стоявший у входа, дальше проходить не стал, лишь кивнул в знак приветствия.

Взглянув на него, Рошаль перевёл взгляд на меня. Я всем своим видом вопрошал: «Что за фигня — обокрали?»

— Вот так — обокрали, залезли в квартиру и…

Он запнулся. Я закрыл лицо руками.

— И унесли любимый дилдо? — подал голос Блайвас.

Рошаль ещё сильнее покраснел. Я оторвал ладони от лица:

— Ну давай, раскрывай глубину вопроса!

— Когда у тебя крадут вещи, понимаешь, что для тебя ценно, а что нет! — прорвало Рошаля. — Заберите сраную камеру, если она вам нужна, но не забирайте кассету, которая в ней! Пропали все мои секс-видео, на них я, еще молодой, отсасывал у чуваков. Так я зарабатывал себе на пропитание.

Тирада была произнесена с такой горячностью, с таким надрывом, что я встал в ступор: как отреагировать? Рошаль тяжело дышал, нижняя губа дёргалась, глаза влажно блестели — вот-вот расплачется.

Блайваса развеселила новая выходка Рошаля, о специфических пристрастиях которого было известно давно, поначалу от него все шарахались и намекали мне: «Какого черта…», но потом привыкли и стали воспринимать как шута, постоянно задевая его и глумясь.

— Да-а-а… — протянул Блайвас. — Хорошо поплакать в клубе «69», там много гомосятины, они поймут. А тебя занесло в мужской коллектив — вот незадача!

Я снова посмотрел на часы:

— Так, я уже опаздываю.

И поднялся с кресла:

— Убегаю, потом поговорим!

Уже из коридора я услышал громкий голос Блайваса, участливо интересовавшегося у Рошаля:

— Слушай, а чокак у тебя после жопоебли? Срать хочется? Легче срётся или наоборот — не до сранья?

Вечером после Балт-Электро я снова встретился с Рошалём и нетерпеливо поинтересовался, как там Горячий Медвежонок — не собирается ли подогнать крупную сделку, перечислить пару-тройку миллиончиков. В настоящий момент нужны серьёзные перечисления, а не мелочевка, которую приносят менеджеры.

Но Рошаль не дал никакой конкретики по поводу влиятельного ростовчанина — лишь расплывчатые формулировки наподобие «ищем выходы на областной комитет по здравоохранению». Всё указывало на то, что он зря прокатал хозяйские деньги — Марина и Ира одновременно с ним стали работать по Ростову и уже добились ощутимых результатов. Рошаль ничего про них не знал, и, судя по тому, что не был в курсе, что Совинком работает с ростовскими больницами, он вообще не ходил по клиентам, а шоркался с Горячим Медвежонком на какой-нибудь люксовой хазе.

— Мне нужен подробный отчёт по твоим командировкам, — приказал я. — Если нет продаж, то должна быть информация о том, что происходит.

На этом разговор с руководителем продаж Северного Альянса был закончен. Я показал своё недовольство, но Рошаля этим не пронять. Трудно представить себе более бестолкового супервайзера, и раз уж он провалил перспективное для него как для гомика дело, то зачем он теперь вообще нужен?

И казалось бы, что чувствуя свою вину и свою полную никчемность, этот содомит компенсирует усердным трудом отсутствие продаж и хоть что-то сделает по офису. Не тут-то было! Из Волгограда на него опять пожаловались: на очередной городской тендер потребовались авторизационные письма от производителей, и Рошаля попросили эти письма получить. Две петербургские компании-производители медицинского оборудования, с которыми за полгода до тендера Ирина договорилась о том, что они не будут участвовать в тендере сами, а предоставят это Совинкому, дадут нам авторизационные письма и предоставят дилерские скидки, после визита Рошаля к ним неожиданно изменили решение и выслали свои документы на конкурс. Соответственно, мы не получили скидки и авторизационные письма и теперь в пролёте. Не особенно церемонясь, просклоняв по всем падежам незадачливого гомика, я так и не получил внятный ответ на свой вопрос: «Как могло такое случиться?». Рошаль оправдывался, изворачивался, и почему-то во всем винил Марину.

— Хорошо, пусть будет по-твоему, — снисходительно сказал я, выпустив пар, — но как ты объяснишь своё отсутствие на тендере в Военно-медицинской академии? Винц договорился с людьми, что от нас придёт представитель. Тебе было сказано вовремя. К людям ты не пришел, залог мы не перечислили, на тендер документы ты не подал. Теперь Винц ко мне приходит за капустой, а я вообще не в курсах. Это что еще за фокусы?

(То была гарантированная сделка, которую пробил Блайвас, от нас требовались документы и перечисление залога, ну и конечно комиссионные 10 % ответственным лицам).

Гордо выпрямившись, Рошаль ответил:

— А как я могу поручиться, что выполню свои обязательства по тендеру, когда на фирме такое творится?

Я даже рот открыл от удивления, не зная, что сказать.

— Долги поставщикам составляют огромные суммы, — продолжил Рошаль. — Как я буду выглядеть перед людьми, если фирма подведет?

— А с каких денег ты планируешь получать зарплату, если ты не продал ни шиша? — резонно напомнил я.

Рошаль почесал пустой котёл, который почему-то называл своей головой, и промолчал.

Я порекомендовал ему работать больше, лучше, ибо сказано: без труда не вытащишь и камень из-за пазухи, и потребовал написать отчет — если активность руководителя отдела продаж никак не проявляется в мире физической реальности, то пускай хотя бы предоставит маркетинговую или какую-нибудь другую информацию.

Глава 52

О пользе, которую может принести компании эксперт во всех областях гомосексуальности

Ёж — птица гордая, пока не пнёшь, не полетит. Вот и Рошаль только после взбучки взялся за дело. Как и все бездельники, самым простым, самым незаметным, самым скромным действиям он придавал характер эпопеи, характер вечного движения. А уж если брался за серьёзное дело… то жди беды масштаба как минимум апокалипсиса. Уяснив задачу, Рошаль, полный раздумий, всё ходил и ходил по офису, казалось, вот-вот протопчет колею, ведущую из его кабинета на кухню. Этакий Достоевский, обдумывающий сюжетную линию «Преступления и наказания». Он курил и пил кофе гораздо больше, чем обычно, и секретарша жаловалась, что не успевает бегать в магазин за кофе.

Наконец, настал день, когда доклад был закончен. Рошаль вручил мне пять листов текста формата А4, и с этим творением я ознакомился утром следующего дня в кофейне «Кофе Хаус» на канале Грибоедова (возле ФИНЭКа). (пока не был сдан дом на Морском Фасаде, мы жили в съемной трехкомнатной квартире на Большеохтинском проспекте; обычно я выезжал из дома не позже 7-30 утра, чтобы проскочить Охтинский мост до того, как его парализует пробка, после чего минут сорок проводил в какой-нибудь центральной кофейне, а потом ехал на Балт-Электро).

Итак, я приступил к изучению доклада, явившегося результатом многомесячного труда руководителя отдела продаж Северного Альянса — несколько командировок в Южный регион и десятки тысяч рублей командировочных расходов. Подготовленный доклад был Рошалевским по своему существенному содержанию. Его сюжет и содержание были продиктованы приверженностью автора к резонерству и пустой констатации фактов без реальных предложений, которые бы вели к практической реализации того, что написано — хотя он готов был на жопу поспорить, что содержащиеся в докладе сведения — это ключ к успеху.

Я уже имел представление о том, что творится в Ростове и Краснодаре — от волгоградских сотрудников, которые, в отличие от Рошаля, добивались прихода денег от ростовских и краснодарских клиентов.

Вот, собственно, сам доклад.

Ростов. Общая ситуация по Ростову и Ростовской области.

На данный момент большая часть рынка медицинских товаров в Ростове и области контролируется вице-губернатором Бедриком Александром Ивановичем и начальником горздравотдела Пакусом Олегом Игоревичем. Основное финансирование по медицине как на область, так и на город идёт через областной Минздрав и ФОМС, через муниципальный ФОМС и Минздрав город финансируется минимально.

В областной администрации существует должность Главного специалиста, которую занимает Паливода Игорь Викторович. Он официально должен решать все вопросы по поставкам, торгам, и т. д., связанным с медициной. Фактически должность является номинальной — Паливода выполняет решения Бедрика, и на него заворачивают всех представителей компаний, пытающихся официально выйти на рынок Ростовской области для того, чтобы замуссировать вопрос.

Вице-губернатор Бедрик Александр Иванович курирует следующие интересующие нас вопросы:

1. здравоохранение (тендеры Минздрава, поставки)

2. медицинское страхование (ФОМС, тендеры, целевые программы)

3. санэпиднадзор (дезинфектанты)

4. реализация федеральных и региональных программ по своим направлениям деятельности (программы по поставкам оборудования)

Подконтрольная ему компания Алком-7 в Ростове имеет определенный вес, но, как поставщики, так и больницы идут на сотрудничество с ней неохотно. Алком-7 является поставщиком только в тех больницах, главврачи которых имеют совместные проекты, либо программы с Бедриком А. И., например:

— директор строящегося ростовского кардиоцентра Дюжиков Александр Акимович, по нашим данным, планирует оснащение кардиоцентра оборудованием через Алком-7, финансирование выделяется через краевой бюджет (порядка 60 миллионов рублей). Вопрос ещё висит в воздухе.

— главврач Больницы Скорой Медицинской Помощи № 2 (БСМП № 2) Литвинов Борис Иванович по федеральной программе оснащения больниц СМП планирует закупку реанимационного оборудования (сумма неизвестна, но ориентировочно составляет порядка $100,000) и сшивающих аппаратов (сумма $25,000) через Алком-7. Поставщик сшивающих аппаратов у Алкома-7 — компания Тайко (Tyco), прямой конкурент нашего поставщика «Джонсон и Джонсон». По оборудованию вопрос ещё не решен, что касается сшивающих аппаратов — поставка гарантированно будет от Тайко через Алком-7, так как проводится под заказ заведующим отделением хирургии БСМП № 2 Виктора Ситникова (номинируется на звание лучшего хирурга России 2004 г), которого Тайко возит на конференции врачей в Европу.

Начальник горздравотдела Пакус Олег Игоревич контролирует все финансирование здравоохранения и все муниципальные тендеры в Ростове (область к нему не относится), проводящиеся через министерство здравоохранения. Собственной подконтрольной компании, по нашим данным, не имеет, но сотрудничает с ООО Фармацевт, Алком-7 и другими, более мелкими ростовскими поставщиками. С Алком-7 работает по причине финансирования практически всех муниципальных проектов областью. Фармацевт является крупнейшим на Юге поставщиком инсулинов и вакцин, периодически работая на рынке расходных материалов. Является структурой, лоббируемой через Госдуму.

Но, по последней информации, в Областной Клинической Больнице № 2 в ближайшие дни проводится тендер по шовному материалу компании Джонсон и Джонсон, где вся работа с нулевого этапа (составление технического задания совместно с врачами больницы) была проделана ростовским представительством компании Дельрус). Сумма тендера пока неизвестна, полная информация появится в середине января. Так как больница областного значения — тендер курируется Бедриком.

Для справки: компания Дельрус в лице своего представительства в Ростовской области всегда находилась на вторых-третьих ролях. Отгрузки Дельруса по Ростову и области по продукции Джонсон и Джонсон за последний год составляли примерно $4000 в месяц. Нет ясности, каким образом представительство Дельрус вышло на новый уровень: тендер по шовному материалу в ОКБ № 2 ориентировочно на сумму $30,000.

Приходиться принимать во внимание тот фактор, что предстоит реорганизация Министерств. Министерство здравоохранения преобразуется в Департамент, каким образом будет построена вся структура административной власти в интересующих нас отраслях в Ростове и области, пока неизвестно. Гарантированно остаются Бедрик, являющийся вице-губернатором, и Пакус, имеющий довольно сильные позиции в горздравотделе.

Из всего вышеизложенного возможны следующие варианты развития ситуации на рынке медицины в Ростове и области: подковёрные игры постоянно приводят к столкновению интересов Бедрика, Пакуса, Фармацевта, Алком-7 и др.

Возможно, ведется осторожный поиск нового поставщика для Ростова и области, который сможет учесть интересы основных игроков (например с Дельрусом). Но, более вероятно, данные подвижки происходят исключительно по инициативе Бедрика, который пытается подобрать весь областной рынок под себя, одновременно ведя поиски нового поставщика: по последней информации компания Фармацевт, курирующаяся из Москвы и гарантированно проходившая во всех инсулиновых торгах на Юге, проиграла инсулиновый тендер в Ростовской области.

В свою очередь Алком-7 по причине недальновидной политики (чрезмерная претенциозность и нежелание общаться непосредственно с врачами лечебных учреждений, предпочитая решать все вопросы сверху), не имеет необходимого авторитета в данном регионе.

Работать по Ростовской области лучше всего от Северного Альянса.

Вопросы для проработки:

Необходимо выйти на Бедрика Александра Ивановича, гарантировав соблюдение его интересов, предварительно проработав возможные рычаги давления на него.

Наибольший интерес для нашей компании представляет полноценный выход на рынок Ростова и области: оборудование, расходные материалы, дезинфектанты. Необходимо проработать вопросы по направлениям, курируемые Бедриком:

— здравоохранение (тендеры Минздрава, поставки)

— медицинское страхование (ФОМС, тендеры, целевые поставки)

— санэпиднадзор (дезинфектанты)

— реализация федеральных и региональных программ по своим направлениям деятельности (программы по поставке оборудования).

Первые два направления — здравоохранение и ФОМС — можно объединить, так как работа по ним строится одинаково: тендерные поставки. Необходимо заинтересовать Бедрика с тем, чтобы он курировал прохождение нашей компании на тендерах по направлениям: шовный материал, Кордис, дезинфектанты.

Санэпиднадзор: необходимо содействие Бедрика по продвижению нашей компании как поставщика дезинфектантов марки «Джонсон и Джонсон» по Ростовской области.

Необходимо предложить Бедрику возможность внедрения новых целевых программ по медицине со стороны нашей компании (с финансированием с нашей стороны, не затрагивая уже имеющийся бюджет области) и участие нас в уже существующих программах в Ростовской области.

Начать предложения с нашей стороны по вышеуказанным направлениям следует с предложения о содействии по внедрению наших целевых программ. Существуют программы:

— по линии Кордис: лечение ишемической болезни сердца, стеноза сосудов. Основные этапы: поставка ангиографического оборудования, обучение врачей по данной методике, поставка расходных материалов.

— по линии оснащения ЛПУ стерилизационными аппаратами: поставки стерилизационных аппаратов Стеррад и аппаратов для обработки эндоскопов (на выбор). Поставка, обучение персонала, техобслуживание.

— по линии оснащения ЛПУ гармоническими скальпелями Ультрасижн. Поставка, обучение персонала, техобслуживание.

Расчёт потребностей и доработка программ непосредственно под Ростовскую область проводится при выезде и встрече наших специалистов с руководством области (с Бедриком). Далее необходимо дать понять, что внедрение наших целевых программ возможно на рынке, где представлена наша компания, то есть необходим «зелёный свет» по работе нашей компании как по уже имеющимся программам (обеспечение оборудованием БСМП), так и по самому активному участию в тендерных торгах по Ростовской области.

Таким образом, фактически, Бедрику предлагается сместить акцент с курируемой им компании Алком-7 в нашу сторону. Блокировка Дельруса произойдёт автоматически.

При неудаче с Бедриком, имеет смысл проработки по той же схеме руководителя горздравотдела Пакуса. При согласии Бедрика, этого делать не стоит — выйдет на нас сам.

Краснодарский край

На данный момент в Краснодарском крае сложилась довольно сложная ситуация. Существующие на рынке крупные поставщики, уже поделившие сферы влияния, во избежание появления новых конкурентов объединяются в единую ассоциацию. Данная информация не объявлена официально и на сегодняшний день является закрытой, но, возможно, в ближайшее время появится новое юридическое лицо, зарегистрированное в Краснодаре, на которое перекинут основную долю поставок. При этом идёт выжимание некоторых имеющихся игроков с рынка.

Что касается лиц, имеющих влияние и способных продвинуть какого-либо из поставщиков, это главный врач Центра грудной хирургии (кардиоцентр) Порханов и губернатор Краснодарского края Ткачев. Порханов в силу своих личных качеств вывел ЦГХ (кардиоцентр) на третье место по России после московского и новосибирского. Благодаря этому имеет большое влияние в данном регионе. подведомственный ему кардиоцентр, по данным компании Джонсон и Джонсон, берет на себя 80–90 % (примерно $500,000) всех поставок расходных медицинских материалов, продаваемых в Краснодарском крае. Условия для работы с кардиоцентром довольно сложные по надежности — частая смена поставщиков и по ценовой политике — минимальная наценка (3–4 %). Рекомендации редко принимают во внимание.

Губернатор Ткачев, по имеющейся информации, может вывести нового игрока на краснодарский рынок. Работа в Краснодарском крае возможна при его реальной поддержке. Но, существует вариант, при котором он даёт согласие на лобби, но оно оказывается фиктивным. В этом случае отсев поставщика происходит по различным причинам на более низком уровне руководства края.

* * *

Итак, данный шедевр крючкотворства заслуживал быть выброшенным в мусорное ведро при прочтении первого же абзаца, если бы я не решил сохранить его для составления Учебника бюрократии, резонерства и демагогии — если кто-нибудь когда-нибудь решит такой учебник создать. Работая в Алконе, я тоже строчил отписки, но у меня было достаточно уважения к руководству, чтобы не писать такую лабуду, как: «Далее необходимо дать понять, что внедрение наших целевых программ возможно на рынке, где представлена наша компания, то есть необходим „зелёный свет“ по работе нашей компании как по уже имеющимся программам (обеспечение оборудованием БСМП), так и по самому активному участию в тендерных торгах по Ростовской области». Если бы меня не уволили сразу после прочтения данного перла, то мой шеф бы резонно сказал мне: «Блядь, ну пойди включи зеленый свет по работе нашей компании!»

Особенно мне понравились фразы «по нашим данным», «по имеющейся информации» — Рошаль употреблял эти туманные формулировки, прекрасно зная моё требование указывать источник полученной информации, то есть конкретные имена-фамилии с адресами и телефонами. И такие требования существуют во всех компаниях, в том числе на его прежнем месте работы (удивительно, как он там вообще работал!).

Ну а высший балл заслуживает фраза «Необходимо выйти на Бедрика Александра Ивановича, гарантировав соблюдение его интересов, предварительно проработав возможные рычаги давления на него». Ну так блядь возьми да «выйди» на эту шишку, предварительно «проработав возможные рычаги давления на него»! Или ты что, педрила, думаешь, что я сделаю это за тебя, а бонусы с продаж отдам тебе?!

Фактом, доказывающим, что Рошаль не только не встречался с указанными в докладе людьми, но вряд ли вообще появлялся в Ростове, является то, что с упомянутым Дюжиковым А. А. Совинком работает с 1998 года и те 60 миллионов, вопрос о которых якобы «висит в воздухе», мы начали потихоньку осваивать благодаря поддержке представителя Джонсон и Джонсон по Южному региону, «рычаги давления» на которого «проработала» Ирина Кондукова. Насчет ОКБ и Дельрус информация также взята с потолка. Если Рошаль не владеет ситуацией по этим двум пунктам и уверенно пишет в отчете явную чушь, то следует предположить, что и по остальным пунктам такая же чушь и околесица. Ну а обилие общих фраз, конечно, просто зашкаливает, например: «Губернатор Ткачев, по имеющейся информации, может вывести нового игрока на краснодарский рынок. Работа в Краснодарском крае возможна при его реальной поддержке. Но, существует вариант, при котором он даёт согласие на лобби, но оно оказывается фиктивным». Ну это вообще ценнейшая инсайдерская информация! Кто бы мог подумать, что губернатор края способен на такое — «вывести игрока на региональный рынок» с вероятностью опрокинуть и не вывести.

Когда я принимал Рошаля на работу, какая-то мысль, ещё смутная, но уже заманчивая, осенила меня, и теперь, спустя год, эта мысль принимала всё более четкие очертания. Дело было связано с Леонидом Казьмирчуком, начальником отдела снабжения военного госпиталя. То был единственный клиент, которого Рошаль привёл на фирму. Казьмирчук поставил условие: он будет работать с нами, закупать у нас продукцию, если мы возьмем на работу его сына. Я согласился и взял на работу 22-летнего оболтуса, который оказался совершенно ни к чему не пригоден. Установки на труд в нём отсутствовали полностью, в разговоре он обнаруживал алкогольный юмор и вообще редко мылся. И я бы закрыл глаза на то, что вынужден содержать этого ублюдка, если бы его папаша выполнил свои обязательства. Однако шло время, а заявки от военного госпиталя всё не приходили.

И сейчас у меня вдруг возникла идея, как увязать в одно целое Казьмирчуков и того, кто меня с ними познакомил — Рошаля. Я не стал ему указывать на его полную некомпетентность и никчемность, вместо этого похвалил за работу и заверил, что «проработаю» всех указанных в его докладе чиновников, найду «рычаги давления» и специальным рубильником включу в Ростове «зелёный свет» для голубого руководителя отдела продаж Северного Альянса.

Просияв, Рошаль попросил денег на поедку в Ростов. Выслушав его жаркую просьбу (он прямо горел желанием поскорее поехать к Горячему Медвежонку), я с ходу отказал и потребовал отчета по петербургским делам, но он всё гундосил, всё тянул и тянул свою просьбу. Я дружески опустил руку на его узенькое плечико, немного помолчал, как бы задумавшись, затем сурово сказал:

— Все повара любят держаться ближе к мясу; все торговые представители любят держаться ближе к клиентам; а все люди умственного труда любят собираться вместе, чтобы поразмышлять о России и о судьбах. Держись Казьмирчуков, прорабатывай «рычаги давления» на них!

Глава 53,

Об инвестициях — правильных и неправильных

За неделю до Нового года я, как кассир Экссона, обналичил кругленькую сумму — дивиденды, которую мы с компаньонами раскидали на пятерых. Поскольку на Совинкоме был полный раздрай, я был вынужден выплатить компаньонам проценты (дивиденды с инвестиций, вложенных ими в Совинком) из тех денег, что получил на Экссоне. Меня приводило в бешенство, что мои друзья богатеют, а я неудержимо скатываюсь в сраное говно. Они никогда не создавали каких бы то ни было мутных бизнесов, а все заработанные деньги вкладывали в недвижимость — квартиры, торговые помещения, офисы; т. е. такие помещения, которые можно выгодно сдавать. Недавно, например, Артур с Владимиром купили несколько квартир в суперэлитном новом доме на Староневском проспекте, аренда таких хат стоила в районе $2000 в месяц.

А у меня в итоге моей трехлетней работы на Экссоне всего три ценных приобретения: участок в Абхазии, трёхкомнатная квартира на Васильевском острове в новом жилом квартале «Морской Фасад», куда я собирался переехать после того, как там закончится ремонт, и трёшка на углу Апраксина переулка и набережной Фонтанки (старый фонд). Изначально эту квартиру мы с Быстровыми снимали на троих для встреч (с девушками, разумеется, а не друг с другом). Но потом Быстровы вышли из проекта, посчитав, что слишком дорого. Калькуляция была такая: аренда была $450 в месяц, т. е. $150 на участника, каждый пользовался квартирой в среднем 6 раз в месяц, получается $25 в пересчете на один визит. «25 баксов за одну палку — дорого!» — резюмировал Владимир, который насобачился приходовать тёлочек прямо в машине или в кинотеатре «Ленинград» в Таврическом саду, который в утренние часы совершенно пустует.

Я оставил квартиру за собой — уж очень удобное расположение, купил новую обстановку, бытовую технику. Однажды хозяин заикнулся насчет продажи, и я вцепился в него мёртвой хваткой: «Продай!» У меня не было в наличии всей суммы, и я через Блайваса оформил кредит в Сбербанке, который планировал погасить не позднее апреля 2005 года. Эти взносы я вносил регулярно, они стояли у меня на первом месте.

Я миллион раз пожалел, что не послушал Ансимовых, советовавших не связываться с арендой аптек, а в первую очередь озадачиться покупкой помещений, оформлением в собственность муниципальных площадей, а уж потом затеваться с ремонтами, закупками товара и так далее. Они приводили в пример такие аптечные сети, как Фармакор, у которого подавляющее большинство аптечных помещений в собственности. Я же ориентировался на аптечную сеть «36,6», хозяева которой создали сильный брэнд и расширяли экспансию за счет продажи франшиз.

Сходное с Ансимовыми мнение высказал казанский представитель Джонсон и Джонсон, когда узнал, что я открыл в Казани две аптеки на арендованных площадях.

Подводя итоги года, я не мог не злиться, что всё так по-идиотски вышло — 22 торговых точки в Волгограде, из которых в десяти начат, но не закончен ремонт, а насчет оформления в собственность — тут, как выяснилось, конь не валялся, хотя я с самого начала на этом акцентировал внимание своих сотрудников. Кроме этого — земельный участок в Ворошиловском районе на улице Елисеева, который выбил для меня святой Иосиф под строительство аптеки — на этот проект было потрачено около миллиона рублей (общая смета около трёх), подрядчик приступил к работе, но потом всё заглохло и по состоянию на конец 2004 года дело находилось в подвешенном виде.

В этой ситуации я очень положительно отнесся к сообщению казанской сотрудницы Натальи Мухаметовой о том, что в Казани на пересечении улиц Рихарда Зорге и Родины продаётся коммерческое помещение на первом этаже нового дома площадью около 100 квадратных метров стоимостью около двух миллионов рублей. То было суперпроходное место, транспортная развязка, рядом рынок и станция метро, в соседнем здании Макдональдс — это уже о чём-то говорит! Стоило закрыть обе нерентабельные казанские аптеки, чтобы открыть новую в собственном помещении да ещё в таком месте. Кстати, одна из этих аптек находилась на улице Рихарда Зорге в полукилометре от нового помещения, что присмотрела Мухаметова, но продажи там шли вяло, хотя рядом была остановка, а вокруг — большой жилой массив.

Мухаметова была устроена на Совинком по рекомендации Ноны Ильиничны Галимулиной, замминистра здравоохранения РТ (республика Татарстан), в качестве руководителя аптечного направления (ну и заниматься оптовыми продажами ей тоже не возбранялось). Она была опытным специалистом, знала медицинский рынок Казани как свои пять пальцев. В своё время она работала в «Парамите» — компании, принадлежащей Рафаэлю (тому самому, который купил у меня Стеррады для РКБ), и я неоднократно с ней сталкивался по различным вопросам.

Вопрос не терпел отлагательства — всё-таки торговое помещение в выгодном месте — и я перечислил залог в размере ста тысяч рублей и выписал Мухаметовой доверенность на управление счетом Северного Альянса в казанском филиале Внешторгбанка. Она могла снимать оттуда деньги и выписывать платёжные поручения — ей передали подписанную чековую книжку и пустые листы для платёжек, на которых в нужном месте стояла подпись гендиректора, но до этого она имела дело с небольшими суммами, которые ей переводили на текущие расходы, а для такой серьёзной операции, как перевод крупной суммы, могла потребоваться доверенность, и я на всякий случай её сделал.

В последних числах декабря на этот счет должны были поступить деньги от казанской больницы № 6 — как раз два миллиона с небольшим, по выигранному нами тендеру. Ирина по каким-то своим соображениям стала играть этот тендер через Северный Альянс, а не Совинком. Азимов (главврач 6-й больницы) долго ругался — то была новая фирма, без истории и каких-либо рекомендаций, её стоило больших трудов протащить через конкурс. Тогда как Совинком был у всех на слуху, давно, с 1998 работал в Татарстане и хорошо себя зарекомендовал. Со стороны Ирины это был странный и нелогичный поступок — она давно просила закрыть Северный Альянс или хотя бы вывести её из состава учредителей (дело в том, что это я упросил её стать учредителем СА в 2002 году — эта фирма создавалась при участии Игоря Быстрова, в её перспективы все верили, и, казалось, успех был обеспечен… но потом Игорь под давлением Владимира покинул проект, и в итоге получилось то, что получилось). Ирина оставалась учредителем и гендиректором Северного Альянса, никто её не беспокоил по этому поводу, её подпись для банка и официальных документов успешно подделывали офис-менеджеры — сначала Снежана, а потом Урсула; но в последнее время она стала проявлять признаки волнения, что там происходит на фирме, официальной хозяйкой которой она является. Она звонила в офис СА и с пристрастием допрашивала всех, пытаясь выяснить, кто подписывает документы и платежные поручения, но никто не давал ей внятного ответа. И между прочим, бухгалтерия СА, в отличие от Совинкома, была в полном порядке, а самое главное, у СА не было столько долгов, как у Совинкома. Но и сделок было кот наплакал. И тендер с 6-й больницей стал первой настоящей сделкой этой беспонтовой конторы.

Свободных денег у меня не было, и я решил оплатить покупку казанского помещения теми деньгами, что придут от 6-й больницы. А чтобы сделать поставку на 6-ю больницу, взять товар в Джонсоне на отсрочку платежа. Ну а там как-нибудь вырулить. Настало время подумать о себе и хотя бы что-то урвать, а проходная торговая точка — как раз то, что нужно.

Глава 54

О новогодней вечеринке, которая фактически стала объявлением войны

Корпоративную вечеринку по случаю наступающего Нового года сотрудники Совинкома устроили в принадлежащем Бунееву кафе на Центральной набережной, 28 декабря. На вечеринку явился святой Иосиф.

«Что это еще за хождение в народ?» — удивился я, когда Максим доложил мне об этом, позвонив в начале праздничного ужина. Это выглядело тем более удивительно, что за всё время нашего сотрудничества со старым седым полковником мы ни разу не встречались с ним за пределами его офиса — в ресторане, например.

До конца вечера пятеро сотрудников, выходя из кафе на улицу, звонили мне на мобильный телефон и рассказывали о своих впечатлениях. «Дружный монолитный» коллектив четко разделился на две группировки. За одним столом собрались сторонники Расторгуева, за другим — сторонники законного директора. Уволенный Расторгуев, сидя рядом со старым седым полковником, был необычайно весел и всем своим видом показывал, что у него всё хорошо. Протеже святого Иосифа, которых с натяжкой вернули в Совинком, демонстративно игнорировали остальных сотрудников.

Ирина на корпоратив не пришла.

У тех, кто звонил мне во время мероприятия, мнение было однозначное: это заговор, и старый седой полковник поддерживает раскол в компании.

«Неблагодарные свиньи! Едят мой хлеб…» — зло подумал я, жалея о том, что разрешил потратить деньги из кассы на этот праздник.

На следующий день Павлу Дурову было поручено отключить все компьютеры под предлогом аварийного ремонта сети, спрятать в сейф все важные документы, и отстранить всех сидевших в компании Расторгуева людей от выполнения каких бы то ни было действий. Черт возьми, недолго они поработали, придётся их по новой увольнять.

«В общем-то, генеральный директор всех отпустил на рождественские каникулы… До 15 января… А там видно будет… Будем обзванивать всех и сообщать точную дату выхода на работу… Если есть какие-то неотложные дела — делайте, но… Раз уж приказано отдыхать, надо отдыхать…» — так говорил Павел сотрудникам, постепенно выпроваживая за дверь одного за другим. Все разошлись, офис опустел. После этого во всех помещениях поменяли замки. Я звонил в Волгоград каждый час, координируя действия верных мне людей.

Ренат вернулся в Петербург, а двое его бойцов были оставлены в Волгограде минимум до конца января.

Юнитекс, наконец, вернул перечисленные Расторгуевым деньги, из которых я выдал зарплату протеже святого Иосифа (частично) и отдал ему 50 тысяч рублей — долг за ноябрь. Хотя декабрьскую зарплату принято выплачивать до Нового года, я сказал ему, что выдам её в начале января — ввиду общей нестабильной ситуации. Своей старой команде зарплату и новогодние премии я выдал своевременно и в полном объеме, а проблемным товарищам (Паперно, Бунеев и прочие дети полковника Иосифа Давиденко) лишь на одну треть, пообещав выдать остальное сразу после Нового года.

Глава 55,

Повествующая об итогах 2004 года, а также о моих действиях по улучшению ситуации

Вести были всё мрачнее. Более десяти поставщиков прислали предарбитражные письма — в случае непогашения задолженности они будут вынуждены обратиться в арбитражный суд, чтобы взыскать с меня долг в принудительном порядке. Это грозило скандалом, арестом счёта со всеми вытекающими последствиями — Совинком не выиграет ни одного тендера и потеряет всех клиентов. Даже стратегические поставщики стали роптать и прямо говорить о том, что если не получат деньги до Нового года, то перейдут на новые условия работы — по предоплате.

Я всё больше склонялся к идее перехватиться общественными деньгами — находившиеся во Внешторгбанке деньги прямо просились быть использованными во спасение Совинкома. То были средства Экссона, поступившие на счета аффилированных фирм. Никто, кроме меня, не имел туда доступ.

Гори, мне нужно было расплатиться с Б. Браун, Джонсон и Джонсон и сделать предоплату за Кордис (структурное подразделение Джонсон и Джонсон, производящее продукцию для рентгенхирургии), Карбоникс и Мединж (производители искусственных сердечных клапанов), и Эгамед (компания из Словакии, выпускающая продукцию для кардиохирургии) — за товар с длительным сроком поставки под волгоградский кардиоцентр и 6-ю казанскую больницу. Если в январе мы не отгрузим этот товар нашим стратегическим клиентам, то будут серьёзные неприятности.

План перехватиться деньгами Экссона на три-четыре недели казался мне смелым, но надёжным. Эти деньги понадобятся не раньше февраля, а до этого я обязательно получу крупные суммы от кардиоцентра и 6-й больницы.

И я решился — плюс к пяти миллионам, которые я уже пустил на нужды Совинкома, были перечислены ещё двенадцать, и, таким образом, ситуация стала гораздо менее критической.

Ренат с Урсулой подвели итоги уходящего 2004 года. Они оказались весьма печальными. Вот основные цифры (объединены с теми данными, которыми владел только я).

— приблизительный доход по Совинкому (грязный) — 13,5 млн рублей

— чистый доход, полученный на Экссоне — 9,7 млн рублей

— чистый доход по вексельному проекту — 11,2 млн рублей

— доход аптеки в кардиоцентре — 950,000 рублей

— зарплата сотрудников Совинкома — 3,76 млн рублей

— аренда в кардиоцентре (офис, склад, аптека) — 288,000 рублей

— аренда остальных волгоградских аптек (сумма по всем 22 точкам) — 2,8 млн рублей

— прибыль остальных волгоградских аптек (сумма по всем 22 точкам, из которых только 10 были лицензированы и запущены) — 510,000 рублей

— доход Северного Альянса — 1,670 млн рублей

— аренда офиса Северного Альянса — 672000 рублей

— зарплата сотрудников Северного Альянса — 1,170 млн рублей

— доход от двух казанских аптек (открылись в сентябре) — точно неизвестно, так как ответственная за это дело казанская сотрудница Мухаметова просила оставлять ей всю выручку, «которой и так очень мало», на развитие

— аренда казанских аптек (с мая по декабрь) — 1,2 млн рублей

— мои командировочные расходы (в основном поездки СПБ-Волгоград) — 315,000 рублей

— внесено своих денег в кассу Экссона как возврат экспортного НДС — 9,3 млн рублей

— зарплата святого Иосифа — 1,8 млн рублей

— экстра-расходы на святого Иосифа (подписание писем у городских чиновников, необоснованное вымогательство и прочее) — 2,1 млн рублей

— инвестиции в аптеки (ремонт, оборудование, мебель, закупка товара) — 34,3 млн рублей

— убыточные сделки по Совинкому (те, что удалось обнаружить) — 1,3 млн рублей

— воровство и распиздяйство отдельных сотрудников (то, что удалось обнаружить) — 1,8 млн рублей

— проценты по займам (частные лица) — минимум 15,5 млн

— проценты по банковским кредитам — 1 млн рублей

— общая кредиторская задолженность (по займам) — 24 млн рублей

— задолженность поставщикам — 58,9 млн рублей

Активы:

— уставный фонд в Экссоне — $400,000

— товарные остатки на Совинкоме (опт и розница) — 15,6 млн рублей

— капитализация аптечной сети — крайне затруднительно оценить

Затруднительно было получить абсолютно точную картину по следующим причинам. Во-первых, существовали моменты, про которые мне ничего не было известно. Так, например, в один прекрасный день казанский сотрудник, работавший водителем-экспедитором, получил уведомление из транспортной компании о том, что у них на складе находится принадлежащий Совинкому товар на сумму около 200,000 рублей. Сотрудник приехал на фирму, получил по доверенности товар, получателем которого, судя по документам, значилась местная больница. У него не было поручений насчет этой больницы, и он позвонил в волгоградский офис, чтобы узнать, как ему действовать. Там никто ничего не знал. Началось разбирательство. В конце концов, всю цепочку размотали и выяснили, что полгода назад указанная больница сделала предоплату, и ей был отгружен товар — через означенную транспортную компанию. Товар пришёл в Казань, но экспедитору почему-то никто не позвонил. Местный менеджер явился в больницу с очередным рутинным визитом, и там ему предъявили: где оплаченный товар? Он позвонил в Волгоград, там сказали, что товар давно отправлен и должен быть получен. Сотрудник больницы, ответственный за закупку товара, который получал от нас комиссионные, позвонил заведующему отделением, для которого приобреталась продукция и спросил, получал ли он товар, тот невнятно ответил: «Кажется, что-то было». И тогда ответственный за закупку подписал приемную накладную (дубликат которой срочно выслали из Волгограда) и поставил печать. Далее, когда в Казань приехала Ирина и посетила эту больницу, там уже разобрались, что к чему, выяснили, что товар не был получен, предъявили ей это и потребовали оплаченный товар. Но она, в свою очередь предъявив подписанную и пропечатанную накладную, заявила на бетоне, что её ничего не волнует, товар отгружен, и убедила сотрудников больницы в том, что они получили продукцию и уже израсходовали, просто уже запамятовали, как было дело. (Вот что значит дар убеждения!!!)

В итоге товар был отправлен обратно в Волгоград и продан в другую больницу.

Но… данный факт наводит на размышления — что может быть обратная ситуация, когда товар мог куда-нибудь запропаститься, или мог быть ошибочно кому-то отгружен, и в силу недостаточного контроля этот эпизод не отразился в учете. А исполнители, допустившие халатность, подчистили документацию, чтобы скрыть свою некомпетентность и свои ошибки.

Во-вторых, еще одной причиной, по которой предоставленный финансовый отчет не может считаться полным — это отсутствие в нем данных о моих личных расходах (семейные, бытовые, развлечения, покупка квартиры на Фонтанке, ремонт квартиры на Васильевском острове, покупка недвижимости в Абхазии — обширный участок в горах с небольшим домом, и так далее), но это сугубо конфиденциальная информация, не подлежащая разглашению.

В целом, ситуация стала более менее понятной, особенно если проанализировать динамику финансовых показателей в течение года. До середины 2004 года положение было более чем стабильное, долги поставщикам полностью компенсировались складскими запасами, выплаты процентов с лихвой перекрывались доходами и их бремя практически не ощущалось (2,5 млн банковский кредит и около 2 млн долг Быстровым). Ну а потом, в середине мая — начале июня, звёзды так удачно встали, что произошло несколько событий, одно хуже другого, которые столкнули мой бизнес в пропасть: 1) я взял у компаньонов деньги на развитие медицинского направления, 2) я принял на работу команду зла — Паперно, Расторгуев, Бунеев, и прочие демоны, 3) открыл в Казани аптеки в арендованных помещениях с высокой арендной платой, лицензирование и запуск которых слишком задержались, а аренда тем временем капала.

Второй пункт оказался самым роковым. По моим прикидкам, Расторгуев со товарищи спиздили минимум половину денег, израсходованных на аптеки — в виде откатов от поставщиков товаров и услуг, особенно от строительных компаний, выполнявших ремонт. То же самое с прибылью Совинкома. Иначе как объяснить тот факт, что начиная с июня так стремительно стала увеличиваться задолженность перед поставщиками? Одной лишь выплатой процентов по займам это не объяснить. Урсула и Ренат работали с официальными документами и программой 1С, но они не могли распутать весь клубок хитросплетений, который сплели Расторгуев, Паперно, Ермолина и Писарева. Сговорившись, ключевые фигуры могли так составить отчетность, что даже эксперту будет не под силу обнаружить коррупционную составляющую. Хорошо ещё, что основных поставщиков контролировала Ирина Кондукова (Джонсон и Джонсон, Б. Браун, Эгамед). Если бы не она, ситуация была бы намного хуже. Она, конечно, человек сложный, но не ворует — это 100 %. Чего не скажешь про Паперно и Писареву — у них на их хитрых рожах всё написано, ворьё беспредельное. Расторгуев, бывший глава района и руководитель строительного треста, конечно, тоже парень непростой, но это хапуга старой советской закалки — обязательно что-то умыкнёт, но с чувством меры, не в ущерб делу.

Но главная проблема была, конечно не в команде зла, а в её атамане — в старом седом разбойнике, святом Иосифе. К гадалке не ходи: его шестёрки действовали строго по его указке и основная часть спизженных денег была перекачана в его карман.

Итак, видит болотный рак — эпоха безудержного проматывания денег подошла к концу. Ещё сладость от успехов, достигнутых в начале года, кружила голову и тешила душу, уже мерещились толпы покупателей в новых аптеках и планировалось участие в многомиллионных социальных программах, как вдруг мрачная явь развеяла розовые видения.

Только оглядываясь назад, я полностью осознал масштабы содеянного. В этот момент я будто вышел на развилку дорог: одна вела к судебным разбирательствам и кропотливому разгребанию завалов, а другая — в неведомое пространство, насыщенное грозовыми разрядами, ибо связана была с продолжением начатой азартной игры.

…Однако, поздно подсчитывать убытки. Надо спасать Совинком — поставить точку в его истории было бы слишком больно.

Удивительно было, что так незаметно, так просто произошло то, чего сильнее любых потрясений опасался я — а именно подверг опасности своё положение на Экссоне, взяв из кассы деньги на спасение Совинкома. Страшно подумать, что будет, если я не верну эти деньги в срок.

И странным образом оказалось, что размер моего вклада в уставный фонд Экссона оказался равен сумме инвестиций, которую компаньоны внесли на Совинком. И получаемый мной на Экссоне доход сопоставим с прибылью Совинкома. И, так уж получилось, что все заработанные на Совинкоме деньги ушли моим компаньонам в виде процентов. Первоначальная задумка была, конечно, другая — что доход Совинкома вырастет в соответствии с инвестициями, но, как обычно, всё пошло не так, как задумано, компаньоны не пожелали разделить со мной все риски, а возжелали получать фиксированный процент, сроки запуска аптек приобрёли черты бесконечности, и произошло то, что произошло. А произошло то, что если бы я не работал на Экссоне, находился бы в Волгограде, контролировал бы всё сам, а не через этих хитрожопых управляющих, то сейчас бы зарабатывал даже больше, чем на Экссоне! Где я не контролирую ни одни мало-мальский серьёзный вопрос и в любой момент от меня могут избавиться без ущерба для общего дела. Владимир с Артуром могут сказать: мы акцептируем твою долю в нашей компании, а ты забирай нашу в своей. И — good bye my love good bye.

То, что они навязали мне сумму, эквивалентную моей доле на Экссоне — это далеко не случайно. Они посчитали свои интересы ущемленными оттого, что я имею дополнительный доход на стороне. И добились, чтобы я делился своими доходами. А если бы этого не произошло, то они бы нашли способ от меня избавиться, так как фактически я свою миссию выполнил и стал им на Экссоне не нужен. Между тем, каждый из моих компаньонов, так же как я, имел побочный доход, но они смогли себя так поставить, что я не вмешивался в их дела так, как это делали они. Я бы тоже делал, как они, просто мне до них далеко. Больше того, Артур с Владимиром продолжали получать откаты от производителей свинца; это началось ещё с тех времен, когда они работали на Фарида, и продолжалось до сих пор. И если в те времена, когда они находились в компании Базис-Степ, которая им не принадлежала, такое поведение было вполне оправдано, то сейчас, когда они являются равноправными соучредителями Экссона, это рассматривается совершенно иначе. Но я ничего не мог изменить, силы были слишком неравны. Мне было сложно противостоять компаньонам, так как они выступали против меня единым фронтом, а я был один. Всё, что мне оставалось — это лавировать, чтобы хотя бы сохранить статус-кво.

Мне была, как в шахматах, поставлена вилка. Осознав это, я почувствовал себя, как глупая рыба, запутавшаяся в сетях наглецов расчета.

Глава 56,

В коей рассказывается, как был отпразднован новый, 2005 год

Новый год коллектив Экссона неожиданно решил отмечать всем вместе, на квартире у Владимира. Меня уведомили об этом вечером 29 декабря, и я был поставлен в неловкое положение: за сутки до этого меня пригласил Ренат и получил согласие. Передо мной возник выбор: отказать щепетильному Ренату, или под благовидным предлогом не пойти на праздник к компаньонам. Выбрав второй вариант, я встретил неожиданное сопротивление со стороны своих друзей, видевшие в совместной встрече Нового года некое семейственное единение. Но я не мог отказать Ренату после того, как точно пообещал прийти к нему, он бы этого не понял и крепко бы обиделся. Он очень трепетно относится к таким условностям, как семейные торжества, тогда как Ансимовы и Быстровы, наоборот, всегда рассматривали это как ничего не значащую формальность, за всё время нашей совместной деятельности мы ни разу не отмечали праздники, в том числе дни рождения, «как полагается у людей» — то есть с пышным многочасовым застольем. Чисто символически чай и пирожные в офисе, посиделки не более чем на полчаса, и чисто символические подарки — сувениры, которые, как правило, оставались в офисе. И поэтому меня немало удивило упорство, с которым меня пытались уломать мои компаньоны. Я сказал им, что буду отмечать Новый год с родственниками — двоюродным братом (что было правдой) и родственниками моей жены (за последние два года в Петербург перебрались две её тётушки с семьями). Это не остановило моих друзей, и в новогоднюю ночь после полуночи они принялись названивать мне, требуя, чтобы я оставил тётушек на попечение дядюшек и срочно приехал к братве — к Владимиру на квартиру. Они так часто мне звонили, все по очереди, и так долго меня уговаривали, что у меня села батарейка телефона — и конечно же, на следующий день меня обвинили в том, что я специально отключил трубку.

Вот такое произошло недоразумение, и я, чуть ли не первый раз в жизни, начал рефлексировать: а не является ли случившееся дурным предзнаменованием?

Глава 57,

О том, как моя жена в нужный момент умеет расставлять все точки над «i»

Третьего января в Петербург приехала тёща — чтобы побыть с Аликом, пока мы с женой будем отдыхать на Кубе. Был холодный промозглый день. Температура воздуха была не ниже минус 10, но из-за ветра и сырости холод пробирал буквально до костей. Мы с Мариам встретили тёщу на Московском вокзале. Едва сойдя с поезда, она принялась отговаривать нас от поездки — 31 декабря в Волгограде умерла какая-то дальняя родственница, 1-го января её похоронили, тёща отправилась в поездку буквально с похорон. Она и не хотела ехать, но раз уж куплен билет, то надо. Пока мы ехали с вокзала до дома, она всё уговаривала нас отменить поездку. Очень совестливая и интеллигентная, она придавала большое значение таким вещам — по её мнению, мы должны немедленно выехать в Волгоград, сходить на кладбище, а потом еще отметить в кругу родственников 9 и 40 дней.

Мариам тактично поддакивала, мол, приму к сведению, рассчитывая, что мать сама прекратит этот разговор, но мы уже приехали на стоянку рядом с гостиницей Охта (это напротив нашего дома), а тёща всё продолжала напоминать нам про долг перед умершей. Мариам знала за матерью эту особенность — подолгу мусолить подобные темы и решила прекратить эту беседу, которая, на самом деле, уже начала утомлять. Она выпрыгнула из джипа, открыла перед матерью дверь и подала руку, чтобы помочь выбраться. Когда тёща спустилась на асфальт, Мариам сказала:

— Знаешь, мама, мы заплатили за путёвки больше шести тысяч долларов, и если за сутки до вылета мы откажемся от поездки, никто нам эти деньги не вернёт. На кладбище я съезжу с ближайшей оказией, когда поеду в Волгоград, скорее всего, не раньше лета.

И хлопнула дверью.

А через сутки мы с Мариам уже летели в самолете — навстречу морю и солнцу.

Часть II

Карибский кризис

Глава 58,

В которой рассказывается о главном богатстве кубинской земли, а также о том, о чём обязательно нужно рассказать

Я с самого начала был против семейной поездки на Кубу — это всё равно, что в Тулу со своим самоваром поехать. По той же причине в прошлом году я отвертелся от поездки в Таиланд. (к слову сказать, тогда у меня тоже под Новый год наблюдалась недостача, и оставшись на праздники в городе, я как-то разрулил проблему). Сейчас же мне, гори, придется всё решать на расстоянии.

Но как тут решать… Про Таиланд мои друзья рассказывали, что местные девчата на улицах пристают, даже если идёшь с женой. На Кубе я такого не замечал, но здесь гораздо лучше — во-первых дешевле, во-вторых не рискуешь обнаружить мужской причиндал под юбкой понравившейся девушки, чего-чего, а трансвеститов и кросс-дрессинга тут нет. А гомосятина есть — как-то в Карденасе (городок примерно в 30 километрах от нашего отеля, находящегося на Варадеро) к Владимиру подвалил парнишка-сутенер и предложил девочек. «Не нужны девочки», — машинально ответил Владимир. Через пару минут подбегает тот же парнишка в компании двух смазливых голубков:

— А как насчет мальчиков?

…И был по-русски послан на хуй.

Буквально на второй день пребывания на кубинской земле я взял напрокат машину, новенький красный Пежо — rent-a-car находился на въезде в отель; и отправился на изыскания. На Варадеро ловить нечего, это чисто туристическая зона, здесь полным-полно полиции. Наш отель (Tryp Peninsula Varadero) располагался в самом конце полуострова, так что мне пришлось проехать более 20 километров, чтобы найти праздношатающихся, готовых к разврату кубинок. Первый день результатов не дал, всё-таки я был ограничен во времени. (выяснилось, что тайком друг от друга аналогичную вылазку предприняли Игорь и Павел). Езда по кубинским дорогам — сплошное удовольствие. Повсюду громыхают на полуспущенных шинах пятидесятнические драндулеты: тяжеловесные Крайслеры, хромированные Кадиллаки и Студебеккеры с широкими ухмыляющимися металлическими решетками, вызывая ностальгию, как песни Элвиса Пресли.

На следующий день я снова отправился на поиски. Проехав Варадеро, я повернул вправо и поехал вдоль океана. По пути попадались какие-то небольшие поселения, по ходу движения я подвез двух девушек, с которыми общался по-английски, но я не решился предложить сократить дистанцию общения.

Так, по трассе, пролегающей вдоль побережья, я добрался до города Матансас, примерно в 50-ти километрах от Варадеро и соответственно в 70-ти от отеля, и этот Матансас представлял собой довольно унылое поселение, нуждающееся в капитальной реконструкции: потрескавшиеся дома, облупленные стены, какие-то бараки, брр, правда, дороги вполне нормальные. Такого упадка, пожалуй, я нигде не встречал — даже в Египте бомж-районы разбавлены зажиточными кварталами с благоустроенными зданиями, тут же в Матансасе 2005 года — сплошной Сталинград 43-го. Я нарезал круги по городу — набережная, порт, районы, останавливался, завидев девушек, но как-то не смог себя заставить подойти и начать разговор. Я никак не мог придумать лаконичную фразу на английском языке, в которой бы содержалось предложение немедленно поехать поиграть в старую добрую игру «спрячь колбаску», потому как у меня мало времени. Конечно, у меня не было проблем подойти, начать беседу, как с теми двумя чиксами, что попались по дороге, и дело бы так и закончилось ничем.

Я уже собрался возвращаться в отель несолоно хлебавши, как вдруг, проезжая по магистрали вдоль океана, заметил на противоположной стороне голосующую девушку. Я остановился и посигналил ей, одновременно помахав рукой. Она словно ждала — быстро перебежала дорогу и уселась на переднем сиденье. Аппетитная стройная мулатка в короткой юбке.

– ¡Salud compañero!

Я сказал совсем не то, что следовало бы:

— Тебе куда?

Она махнула прямо. Я обрадованно улыбнулся — она ведь только что собиралась ехать в противоположную сторону, и предложил ей покататься: «Let’s take a turn!». Она сразу поняла намёк:

— Oh! Fucky-fucky!

Вот и все переговоры. Она скомандовала, куда ехать — мы развернулись и покатили в обратную сторону, потом свернули с основной магистрали и поехали в гору, немного поплутав по частному сектору, остановились возле приличного по местным меркам дома. Она вышла и что-то крикнула по-испански, из дома выбежал мужичок лет 50-ти, они стали о чем-то толковать между собой, и покуда я выбрался из машины, моя подруга уже решила вопрос:

— Fucky-fucky!

Я увидел в её руках ключ со сверкающим брелком с изображением неизбежного, как расплата, Че Гевары.

Она провела меня за угол, где, поднявшись по лестнице на второй этаж, мы прошли в имеющие отдельный вход апартаменты — просторная комната-студия с двуспальной кроватью, санузел и небольшая кухня. Ремонт вполне приличный, сильно отличался от увиденных по дороге лачуг.

Девушка сняла майку, обнажив грудь, и представилась:

— Мари-Бэль.

— Мари-Бэль!? — я повторил вслед за ней, улыбнувшись, и назвал себя: «Андрей».

Она переспросила:

— Andrew or Andre?

Я ответил на английский манер: «Andrew». И в свою очередь снял майку. Приблизившись ко мне, она вдохнула воздух и велела пройти в ванную «смыть с себя запах». Действительно, выйдя из кондиционированной машины на жару, я быстро вспотел. Приняв душ и «смыв с себя запах», я вернулся в комнату. Мари-Бэль уже лежала на кровати обнаженная. Подойдя к ней, я осведомился насчет цены. Она отмахнулась и призывно распростерла объятия. Всё же я вынул бумажник, раскрыл его и стал задумчиво перебирать банкноты. Поднявшись, она вытащила оттуда какую-то мелкую купюру, то ли 10, то ли 20 евро, исчезновение которой я и не заметил, и спрятала в своей сумочке. (у меня с собой были евро — нас предупредили, что при обмене долларов на Кубе взимается пошлина 10 %).

Разоблачившись, я улегся на кровать. Мари-Бэль выскользнула, и устроила передо мной небольшое стриптиз-шоу, затем прыгнула ко мне в кровать, и мы занялись любовью.

Мы с ней общались часа два, я сделал два захода и засобирался. Она была явно расстроена — заговорила про какие-то гроты, острова. Я сообщил, что мне надо возвращаться в отель, типа, жена, все дела…

— Жена?! — она громко расхохоталась.

На прощание она написала номер телефона на листке бумаги, мол, звони.

Возвращался я в приподнятом настроении. В отеле мои друзья меня озадачили, прежде чем я успел похвастаться своими успехами. Оказывается, тут повсюду шныряют темнокожие мускулистые йобыри, которые подкатывают к туристкам, в том числе к нашим женам, и предлагают свои услуги за $50 — и это прямо на территории отеля! Воспользовались ли наши жены их услугами — это остаётся на их совести. Также, за $50 сюда проводят и девушек, видимо, делятся с полицией. За пределами туристической зоны цены ниже, но твердых тарифов нет, как договоришься, в среднем берут по $10–15. Я выдал им свою информацию, и они, воодушевленные этим рассказом, позабыв про жен, ринулись на поиски приключений.

…И таки нашли — и в Матансасе, и более близком по отношению к Варадеро Карденасе. Игорь с Павлом, например, рассказали, как подцепили в Карденасе девчонку лет 16-ти, темнокожую (не мулатку, а чисто негритянку), которую оприходовали на двоих. Она привела их прямо домой, в какую-то густонаселенную коммуналку, где они втроем уединились в маленькой каморке и устроили па-де-труа под доносившиеся из-за стены крики и музыку. Девчонка безучастно лежала, как бревно, но, по мнению Игоря и Павла, которым уже за 40, молоденькая неподвижная тушка возбуждает гораздо сильнее, чем извивающаяся под тобой старая вагина. Жилище, куда она их привела, очевидно, было местом её проживания, а все эти люди (такие же черные, как она) — судя по всему, её родственники-домочадцы.

Были и другие эпизоды, но предметом моих забот являлись не столь близкие кубинские реалии, а далекие — но только чисто физически — мои российские проблемы. Ещё в парижском аэропорту, когда мы ждали наш рейс на Гавану, мне позвонил мой брат Максим и доложил о том, что произошло тем утром в Волгограде, чем ухудшил и без того моё плохое настроение. Оказывается, уволенный месяц назад Расторгуев собрал сотрудников Совинкома в офисе, хотя были официальные выходные. Они попытались проникнуть в помещения — офис и склад — но не смогли, так как накануне по моему приказу Павел с Максимом поменяли замки. Расторгуеву и Паперно не удалось открыть двери своими ключами, и они обратились к охранникам, у которых имелись ключи от всех помещений. Но охранники, которые были специально предупреждены, не дали им ключи, сказав, что согласно распоряжения могут выдать ключ только узкому кругу лиц, которых среди присутствующих не наблюдалось.

С криками: «Нам не доверяют! Долой Разгона!» Расторгуев повёз народ в помещение пустующей аптеки № 19, находящейся в горсаду (я никак не мог решить, что делать с этим убитым помещением, переданным мне горздравотделом в числе прочих аптек: как аптека оно было убыточно, и самое разумное решение было немного подремонтировать и пересдать в аренду под игровые автоматы или бистро). С Расторгуевым поехали только те, кого он лично принимал на работу, и, соответственно, протеже святого Иосифа: Паперно, Бунеев, и так далее, и еще проститутка Писарева; также, двое верных мне людей отправились туда на разведку. Те, что сразу поняли подвох (с какой стати уволенный директор собирает народ и с какого перепугу ему надо подчиняться), то есть адекватные и разумные люди, сразу же стали звонить Максиму, Ренату и Ирине.

Мои люди, побывавшие на собрании мятежников, доложили, что Расторгуев и Паперно объявили о моём низложении и исключении из рядов волгоградских бизнесменов, о создании новой структуры и о переходе на неё всех активов Совинкома, а именно аптечного бизнеса и бизнеса по продажам расходных материалов и оборудования. Правда, они не пояснили, как они собираются это сделать. Также было во всеуслышание объявлено, что новая структура находится под покровительством Иосифа Григорьевича Давиденко. На этом официальная часть закончилась, пошли прения, в ходе которых стали придумывать название новой структуры. Узнав самое главное, и устав от гвалта, мои люди под шумок удалились и тут же на улице стали звонить Ирине, Максиму и Ренату.

В парижском аэропорту я был настолько ошеломлен этими новостями, что своим растерянным видом сразу же привлек внимание моих друзей. Они обеспокоенно стали меня спрашивать, кто звонил и что произошло. Я вкратце рассказал, мол, бунт на корабле, не особенно вдаваясь в подробности. Мои друзья заверили меня, что это ерунда, чтобы я не забивал себе голову всякой хренью, в стране две недели праздников, никто не работает, так что пускай на дверях Совинкома висит замок, а если по возвращению хозяина проблема не рассосется, то знакомые Ансимовых из волгоградского «офиса» быстро наведут порядок и покажут, кто тут главный.

Глава 59,

Повествующая о событиях, омрачивших мой отдых

Тревожные новости поступали с Родины одна за другой. Оказалось, в помещении одной из аптек находятся игровые автоматы — без моего ведома Расторгуев сдавал в аренду эту площадь, а выручку, естественно, клал себе в карман (а мне брехал, будто запуск аптек задерживается по причине того, что облздравотдел никак не выдаст лицензию). И прочая, и прочая. Ренат просил разрешение на отстрел всех бунтовщиков, но мне для полного счастья только открытой войны не хватало. Оставшимся в Волгограде двум его бойцам было велено находиться в офисе, держать оборону, пускать строго по списку и выпроваживать всех посторонних. Павел Дуров оформил увольнение всех бунтовщиков по статье, а трудовые книжки на всякий случай вывез из офиса. В срочном порядке стали искать новых людей. Я неотрывно следил за событиями — по телефону и по электронной почте из бизнес-центра контролировал буквально каждый шаг своих людей.

В свете открывшихся обстоятельств я принял решение отменить сделку с покупкой коммерческого помещения в Казани, несмотря на внесенный залог 100 тысяч рублей. Вообще, мне показалось удивительным, как это мне пришла в голову эта дикая мысль покупать недвижимость в чужом городе в условиях такой кошмарной недостачи. (была благая мысль урвать кусочек, но в данный момент всё-по-другому). Не иначе как казанская сотрудница Мухаметова, чертова ведьма, охмурила меня. В два часа ночи 6 января я позвонил ей в Казань (при разнице восемь часов там должно было быть десять утра) и велел оставить на счету все перечисленные Азимовым деньги и не прикасаться к ним до моего возвращения. Она невозмутимо ответила, что уже перевела их продавцу помещения. Я сказал, чтобы отозвала платёжку, и тогда она вообще отключилась, имитируя сбой связи. Я немного ошалел от её манеры общения, вообще она всю дорогу только и делала, что лебезила, разговаривала в духе «чего изволите»; перезвонив ей, я строго наказал не устраивать мне тут цирк, а немедленно отозвать платёжку.

— Но уже поздно, банк не отзовёт платёжку! — отрезала она.

Я заорал:

— Да что ты мне плетёшь, будто бы я ни разу лично не отзывал платежки, даже когда деньги поступили на корсчет получателя платежа!

— Так дела не делают, продавцы серьезные люди, знаешь, что они сделают, если сделка сорвется! — заверещала она.

— Они не внакладе и забирают себе сто тысяч залога!

Но Мухаметова, не слушая что ей говорят — а я говорил дело: поступившие в первой половине дня платежные поручения операционистки начинают проводить после обеда, поэтому отозвать платеж не составляет никакого труда — она стала что-то нечленораздельно выкрикивать, возражая каждому моему слову, и мне стало ясно: она мухлюет и, видимо, решила хапнуть все деньги. Она договорилась до того, что якобы платёж проведен еще вчера, но мне было точно известно от Азимова, что деньги должны поступить к нам на счет именно 6-го января.

— Слышь, ты, мразь! — наконец я прервал её. — Если ты сейчас же не сделаешь то, что тебе сказано, завтра ты попробуешь свои кишки на вкус. Ты меня слышишь, алло!

Она отключилась. Попытки перезвонить ей не увенчались успехом — она отключила мобильный. Пришлось звонить Ирине и Ренату. Они меня, в свою очередь, отматюкали за мою мега-сделку и сказали, что подключаются к поискам этой прошмондовки Мухаметовой. Я напомнил им все казанские контакты, хотя им всё было известно, и попросил Ирину, чтобы она задействовала Азимова лишь в случае крайней необходимости, несмотря на то, что он лично знаком с директором банка, в котором проходили платежи. Это довольно тухлая история, посвящать в которую одного из лучших клиентов совершенно ни к чему. Я сказал, чтобы любыми способами вернули деньги — аннулировали доверенность на право подписи задним числом, завели уголовное дело по факту мошенничества и так далее. Но этому Рената не надо учить.

Проговорив всё это, я улёгся спать. Но куда там — я ворочался, метался по кровати и никак не мог заснуть. Наконец, стоило мне задремать, раздался звонок. Побеспокоил Рошаль, он стал что-то плести про Казьмирчуков, но я прервал его и попросил написать об этом в электронном письме, и ближайшие две недели не беспокоить меня в такое время. Он окончательно разбудил меня, Мариам сквозь сон проворчала, как её достали мои бесконечные круглосуточные телефонные переговоры.

Я вышел на улицу. Восход красил небо в желтый цвет. Тяжелые листья пальм, простертые над домами, не шевелились. Я прошелся по дорожке, затем сквозь заросли вышел к океану. Передо мной была застывшая, стеклянная гладь. Гладкий, как зеркало, океан, казался одной бесконечно большой, пологой волной. Тут я вспомнил, что в этот день Реваз должен перевести три миллиона рублей на Балт-Электро. Я позвонил его, спросил за платёж. Тесть бодро ответил:

— Ну а чо, банки не работают, вся страна две недели отдыхает!

Я опешил:

— Как? Вы что, не заплатили за батареи?

— Вай, успеют твои заводчане получить свои деньги, сегодня только шестое число! Не забивай себе голову, отдыхай! — сказал он шутливым тоном.

Как я ни пытался объяснить ему, что всё серьезно и на Балт-Электро деньги ждут именно сегодня, и что если не получат, то задержат поставку, но бесполезно — тесть начал расспрашивать, как там нам отдыхается, и вообще на отдыхе надо думать об отдыхе, а не о делах. Стало очевидно, что он с самого начала планировал перехватиться нашими деньгами, закрыть ими какую-то свою дыру, и вернуть, когда совсем припрёт.

До конца рабочего дня в России оставалось не так много времени, далее следовали трое выходных: Рождество плюс суббота-воскресенье, и я принялся звонить своим людям, чтобы хоть что-то порешать. Мухаметова с Ревазом принесли самые плохие новости за этот день, так что остальное я воспринял более менее спокойно. Странно, что Казьмирчуков упомянула в своём докладе и Марина — потратив две дорогостоящих минуты, она рассказала, что в выходной день приехала в офис около десяти утра (официально на Северном Альянсе до 10-го января были объявлены каникулы) и увидела шокирующую картину: полуголого Казьмирчука-младшего в обнимку с девицей на диване, вокруг срач — бутылки, окурки, обертки от снеди, презервативы, и так далее, соответствующий запах. Сын начальника отдела снабжения Ленинградского военного госпиталя нисколько не смутился при появлении сотрудницы, напротив, повёл себя довольно агрессивно, мол, «какого хуя ты приперлась!», и Марине пришлось уйти. Она сказала, что этого олигофрена давно пора уволить, а по большому счету, не стоило и трудоустраивать, с самого начала было ясно, что ничего хорошего из этого не выйдет и его зарплата — это выброшенные на ветер деньги.

Глава 60,

Повествующая об удивительных местах, которые я повидал на Кубе, а также доносящая до читателя сентенцию о том, что тело нужно держать в строгости, а голову — в трезвости

Из всех предложенных нам экскурсий мы выбрали две — Гавану и карибский остров Кайо-Ларго. Для двухнедельного отдыха этого достаточно — тем более если отдыхаешь на Варадеро. Лучшие в мире пляжи, лучший в мире ром, лучшие в мире сигары… и далее по списку: лучшие в мире путаны… В нашем отеле было всё включено, в том числе выпивка, рестораны и бары работали круглосуточно, и мои экономные друзья никогда не удалялись из нашего туристического рая дольше, чем на четыре часа.

Во время поездки в Гавану нам достался очень хороший гид — эрудированная русско-говорящая девушка, выдавшая максимум информации. (в целом необходимо отметить, что нытьё некоторых изнеженных туристов, как правило представителей креативного класса, о том, будто на Кубе отвратительный сервис a-la Soviet Union в худших традициях — это ложь и пустопорожнее тявканье в духе кухонных разговоров интеллигенции, скулёж никогда не бывавшего в приличных отелях баклана о том, что «этот низкопробный отель не тянет и на три звезды, непонятно как ему дали пять». Я достаточно поездил и побывал в «цивилизованных» странах, мне есть с чем сравнить и могу авторитетно заявить, что сервис на Кубе находится на достойном уровне).

По дороге порадовали завораживающие пейзажи, бескрайние равнины — словно спокойное море с бледно-зелеными волнами полей сахарного тростника, возвышающиеся на склонах королевские пальмы, и вытянувшиеся вдоль трассы портретные галереи вождей революции (что гораздо приятнее, чем реклама пива вдоль наших дорог). Гид сказала, что кубинцы хорошо относятся к русским, несмотря на то, что «ваш горбачев бросил нас и в 90-е годы прекратил поставки и сотрудничество». Артур живо отреагировал:

— горбачев — это урод, пидарас, предатель и американский шпион, он родной стране навредил гораздо больше, чем Кубе.

Гавана — слегка обветшалый город, пожалуй, процентов 80 зданий нуждаются в ремонте; кубинская столица имеет трогательно-запущенный вид, притягательный обветшалой роскошью прошедшей эпохи. Многоплановая, но очень своеобразная архитектура представляет собой головокружительное смешение стилей — от колониальной сдержанности XVI века и барочных форм XVII–XVIII вв до неоклассического и неоготического стилей XIX-го и серии впечатляющих архитектурных проектов XX века.

Среди изысканных особняков Старой Гаваны, нарядные, словно торты, фасады которых украшены элегантными порталес, витает дух давно минувших дней. Все приметы XX века мгновенно забываются среди похожих на окаменевшие пирожные зданий, насыщенная окраска которых под стать тропическим фруктам: лимонно-желтый, гуавово-зелёный, мандариновый. И повсюду американские тарантасы 50-х годов, современных машин почти не видать. Такое ощущение, будто находишься на съемках исторического фильма. А прохаживающиеся в историческом центре города трубадуры и кубинки в национальных костюмах усиливают эффект остановившегося времени.

Мы совершили обзорную экскурсию с остановками в самых знаковых местах: Прадо, Музей Революции (бывший президентский дворец), Капитолий, крепость Эль-Морро, набережная Малекон, и, конечно же, музей рома, в котором нам подробно рассказали и показали этапы изготовления этого напитка, угостили приготовленным на наших глазах соком сахарного тростника (в чистом виде пить невозможно, настолько он приторный, мы пили его, разбавляя апельсиновым соком), а также собственно ромом, и предложили отовариться в фирменном магазине по ценам 6-14 долларов за бутылку. Мы накупили рома — чисто чтобы забрать домой, в отеле вся выпивка была включена в стоимость проживания.

Во время пешеходной прогулки, на одной из площадей — Пласа-де-Армас — мы стали свидетелями театрализованного представления — не менее трёх десятков исполнителей в ярких нарядах пели, танцевали, устраивали акробатические шоу, в том числе на высоченных, метра три, ходулях. Да и без шоу в Гаване было на что посмотреть — по улицам дефилировали женщины всех возрастов и форм в облегающих одеждах, излучая чувственность и уверенность в себе, а неотразимые мачо приветствовали их довольно рискованными комплиментами. Флирт на Кубе — часть образа жизни, а секс является элементом национальной культуры.

На ремесленном рынке мы накупили сувениров. Я приобрел четыре деревянных маски (у меня их целая коллекция), и много бы чего еще набрал, в том числе картины — необычайно образные и смелые полотна, но Мариам меня остановила: у нас и так неподъемный багаж. Оставалось только любоваться и фотографироваться на фоне картин и статуэток откровенно сексуального содержания. Так, например, одна из скульптур (из стекловолокна) изображала девушку с вытекающей из сосков струей молока, а другая — мастурбирующего юношу, поток спермы которого напоминает лассо. Эротические образы — неотъемлемый элемент кубинского искусства. Вся романтика Кубы, её удивительная природа, лёгкий и дружелюбный нрав кубинцев, их раритетные авто, гуляния и пляски, жгучая страсть прекрасных девушек и непреодолимая сила их соблазнителей — всё это переведено художниками на язык ярких, красочных образов.

* * *

Другой экскурсией была поездка на карибский остров Кайо-Ларго. Мы вылетели с аэропорта Варадеро на небольшом самолёте и через полчаса были на месте. Это настоящий рай: ослепительно белый песок, пальмы на береговой линии, изумрудное море (температура воды такая же, как температура воздуха — 30 градусов; тогда как на Атлантическом побережье температура воды на один-два градуса ниже), мангровые заросли. Сначала нас покатали на яхте, мы ныряли с масками в районе коралловых рифов, любуясь богатым подводным миром. Риф — оранжево-зеленая стена, переплетение причудливых камней, между которыми мелькали полупрозрачные силуэты рыб. Под ветвями кораллов лениво лежали рыбы-ежи, они неторопливо дышали, раздувая и сжимая бока. Их колючки, толстые и блестящие, похожие на крупные шипы роз, поднимались и опадали.

Рыбы на рифе вели себя по-разному. Одни бродили поодиночке, другие плавали стаями. Увлекшись, я отплыл от компании на довольно приличное расстояние. Куда бы я ни обращал взор, всюду кипела сложная многообразная жизнь, рассмотреть что-нибудь более подробно в этом многообразии было очень трудно. Я сконцентрировал внимание на неутомимых рыбах-попугаях, грызших веточки кораллов, при этом на дно падали мельчайшие частицы — так, собственно, и образуется белый песок. Ещё одно незабываемое зрелище: узкая длинная, метра полтора рыбина, похожая на щуку, вся в черно-зеленых полосах, с головой в одну треть тела — барракуда! Она плыла неторопливо и спокойно, не обращая на меня внимания, не собираясь ни нападать, ни бежать.

К сожалению, времени у меня было мало, когда я высунул голову на поверхность, посмотреть, что там наша группа, то оказалось, что все уже поднялись на борт. Я поторопился назад.

Яхта причалила к крошечному каменистому островку, — мертвому рифу. Кораллы, построившие его, умерли тысячи лет назад и превратились в серые камни, в плоскую скалу, выступающую над водой. Острые клыки, похожие на волчьи зубы, торчали над поверхностью. На этом островке водились игуаны — земноводные, похожие на небольших, размером с собаку, динозавров. Мы покормили их с руки булочками, которыми нас снабдил матрос. Игуаны были словно ручные — доверчиво подходили к людям, брали корм. Мы устроили целую фотосессию рядом с этими потомками динозавров.

Когда мы вернулись на яхту, нас накормили на борту зажаренными на противне лобстерами (порция стоила всего $10) и отвезли на пляж. Где мы и провели остаток дня, купаясь, загорая, играя в волейбол, и накачиваясь коктейлями — то в устроенном под навесом баре, то прямо на берегу. В итоге мы пили ром прямо из горла, забравшись в море. Волны лениво ласкали ослепительно белый песок, чем дальше от берега, тем ощутимее стекленела прозрачная голубая вода, мягкое движение зыби сменялось блужданием световых бликов по водной ряби.

В самолёт меня грузили в жидком виде, и подробности обратной дороги мне совершенно не запомнились. Проснулся я на удивление легко, в хорошем самочувствии, несмотря на колоссальное количество выпитого накануне — судя по имевшимся провалам в памяти, выпито было немеренно и еще столько же.

Мариам уже поднялась, она перебирала вещи, в каком-то нервном возбуждении. А выражение её лица не предвещало ничего хорошего. Заметив, что я проснулся, она довольно грубо обозвала меня, и, нависнув надо мной, спросила:

— С кем ты был в Египте?

— В каком еще Египте? — я никак не мог сообразить, к чему она клонит.

Она подошла к комоду и взяла в руки мою барсетку.

— В египетском.

— Но я там не был.

— У тебя отметка Порт-Саида в паспорте, так что хватит мне тут врать! — с этими словами она швырнула в мою сторону мой загранпаспорт.

До меня дошло: вчера она вытащила из моей барсетки паспорт, чтобы пройти паспортный контроль в аэропорту, поскольку я находился в невменяемом состоянии, и заглянув в него, обнаружила отметки о заграничных поездках, о которых не знала.

Начался допрос. Больше всего Мариам интересовало, с кем я ездил. Удивительно, но она увидела свидетельство только одной моей тайной поездки из трёх — на Кипр, причём она не заметила отметок киприотской таможни, а только египетской — с Кипра я плавал на лайнере в Египет, то была суточная экскурсия. И в этой недельной киприотской поездке меня никто не сопровождал — в отличие от двух других.

— Я ездил один, — сказал я совершенно искренне.

Разумеется, она не поверила, и требовала, чтобы я признался, «что за шлюшка меня сопровождала и удовлетворяла мою свинскую похоть».

Мне стало не по себе от остро-проникновенных слов, коими она сыпала, от её жестов, наполненных глубоким драматическим содержанием.

— Вины за собой не ведаю, — упрямо твердил я.

Я уже пришёл в себя и стал защищаться: то возбужденно жестикулировал, подкидывая слова, словно мячи, под самый потолок, то в упоении понижал голос до хриплого шепота.

— Мне нужно было побыть наедине с собой, осмыслить, правильно ли веду бизнес: может, от чего-то избавиться, что-то, наоборот приобрести, реструктурироваться, понимаешь…

Мариам всё наседала, но патетика уступила место сдержанному величию. Умерив свой темперамент, она уже не столько обвиняла и клеймила последними словами, сколько медленно выступала в торжественном покое:

— Ты животное, дикарское и чувственное восприятие мира лишило тебя очень многих душевных возможностей, есть вещи, которые навсегда останутся для тебя недоступными. Тебе недоступен мир возвышенных чувств, по определению, ты неспособен на любовь.

Я никогда ни в чём не признавался. И Мариам знала мои способности искрошить закон на законы, раздробить грех на грехи, доказать что чёрное — это белое, и наоборот. Она уже приняла решение и умолкла, поняв, что я скорее откушу язык, чем признаюсь.

Завтракать она отправилась одна, не дождавшись, пока я приведу себя в порядок. Когда я появился в ресторане, она уже управилась, и, выйдя из-за стола, молча прошла мимо меня, наградив ненавидящим взглядом.

Потом, когда я вернулся в бунгало, она забрала у меня мой телефон, с которого позвонила подруге, после чего принялась строчить СМС. Мы пошли на пляж. Сердитая Мариам, ожесточенно терзающая клавиатуру, была достаточно скучной компанией, и я присоединился к друзьям, игравшим в карты, и находившимся на достаточном расстоянии от жены, чтобы можно было рассказать, какая неприятность со мной приключилась. Однако, вместо того, чтобы поддержать, они принялись меня вышучивать, и только Игорь, чтобы как-то меня утешить, сходил в бар и принёс мне оттуда пина-коладу.

Седативный январь застал нас на одном из лучших в мире тропических пляжей. Стоял зимний день, но казалась прохладной лишь синева, горячий воздух, как колышущаяся кисея, обволакивал окружающие предметы.

Раскаленный белый пляж растворялся в морской воде с невероятными синими переливами. Бесконечно раскинувшийся океан млел, засыпая под палящим солнцем, светясь таким ярким ультрамарином, что никакой драгоценный камень не смог бы дать больше блеска, яркости и привлекательности для глаза. Где-то вдали виднелся круизный лайнер, ближе золотился тихо надувающийся парус яхты, а вдоль береговой линии, отпечатывая следы своих ступней на мокром белом песке, шла беспечная компания отдыхающих. Безмятежным спокойствием, ясной улыбкой счастья был овеян этот пейзаж. Подлинный рай земного бытия, где жизнь беспечальна и мечтательно-ленива, где ничто не омрачает ясной улыбки и где незаметен человеку тихий, плавный бег времени.

Тут я вспомнил о долгах, и это всколыхнуло мои невесёлые мысли. Когда, с какого изменчивого часа я подставил свою жизнь под обжигающие порывы урагана долгов и необдуманных обязательств?

Да уж, веселенький я устроил себе отдых. Но с другой стороны, лучше плохо отдыхать, чем хорошо работать. Допив коктейль, я сходил еще за одним, потом еще… в общем, принялся истреблять напитки самым неумеренным образом.

Позже, когда я получил назад свой телефон, то обнаружил на нём кучу исходящих сообщений типа «Идиотская поездка, жалею, что приехала сюда с этим ублюдком» (Мариам общалась со своей сестрой); излив недовольство, Мариам не удосужилась их удалить.

И еще долгое время она выговаривала мне, стыдила, и всячески терзала мою душу. Я терпеливо объяснял, что был вымотан свалившимися на меня бедствиями, мне была необходима перезагрузка, поэтому уехал один, чтобы ничто мне не напоминало о моём ежедневном существовании — и это было чистой правдой.

Глава 61,

О том, как наши футбольные традиции продолжились и на Кубе

В Петербурге мы каждую неделю играем всей компанией в футбол, а так как впятером уже неинтересно, то мы кого-нибудь приглашаем — то заводчан с Балт-Электро, то каких-нибудь знакомых. Футбольные состязания продолжились и на отдыхе, хотя мы не испробовали всех развлечений, которыми располагал наш отель и которые были недоступны в Питере — виндсерфинг, катамаран, водный велосипед, каноэ, плавание под парусом, гидроаэробика, каяк, дайвинг, поездки в местный заповедник, Экологический парк Варадеро (и всё это бесплатно). Примерно через день мы устраивали футбольные матчи на теннисном корте, убрав сетку. Обычно я играл за Ансимовых. Нашёлся еще один любитель футбола, черноволосый полноватый грушевидный парень примерно моего возраста с густой растительностью на теле, во время одного из первых матчей он заинтересовался игрой, долго стоял возле ограды, наблюдая за нашим матчем, пока Артур не пригласил его сыграть на стороне Быстровых. Незнакомец представился, мы в пылу игры толком не разобрали, как его зовут и откуда он — все решили, что он из Аргентины. Владимир прозвал его Йети, и наш новый друг, как ни странно, стал откликаться на это погоняло. С его необычным телосложением он был недостающим футбольным звеном между человеком и йети. Мы узнали, в каком бунгало он проживает, и в дальнейшем приглашали его на наши матчи.

Обычно игра проходит бурно, возникает две-три спорных ситуации, по поводу которых разгораются шумные дебаты и перебранки. Однажды в Петербурге во время загородной поездки на остров Эссари дело чуть не дошло до драки между участвовавшим в игре 19-тилетним сыном Игоря и Владимиром. Яростная разборка, причиной которой послужил спор, от кого ушел мяч в аутсайд, продолжалась больше получаса под проливным дождём, дядя с племянником поливали друг друга матом, и начали уже друг друга толкать, Игорь с женой вступились за сына, но последнее слово осталось за Владимиром, а юноша убежал в лес, предварительно послав дядю туда, куда тот совсем не собирался. Мать бросилась вслед за сыном, чтобы его успокоить.

Такие стычки происходили во время игры постоянно, но вне футбольного поля ссоры бывали крайне редко, и, как правило, по какому-нибудь ничтожному поводу.

В этот день всё прошло спокойно — мы отыграли матч, опять же с участием Йети, и, мокрые от пота, уже покидали площадку, договорившись встретиться через двадцать минут на пляже, как вдруг Владимир поинтересовался у Артура, поступил ли трехмиллионный платёж на Балт-Электро (деньги, которые мой тесть должен был перечислить по договору). Артур ответил: «Нет» (он созванивался с коммерческим директором завода).

Владимир обратился ко мне, спросив довольно резко:

— Твой тесть не заплатил на Балт-Электро, чтобы отомстить за дочь?!

Я почувствовал себя так, будто меня раздели догола, искупали в дерьме и в таком виде пустили по городу во время массовых гуляний. Помимо моих компаньонов, на меня смотрели жены Владимира и Артура, наблюдавшие за игрой, и они теоретически могли передать разговор Мариам (к слову сказать, она не особенно рефлексирует в таких острых ситуациях). Также, на меня уставился Йети.

— Я разберусь, — промямлил я.

Было около шести вечера, соответственно в Волгограде — два часа ночи. Дождавшись нужного времени, я позвонил тестю и спросил за платеж на Балт-Электро, но тот снова включил дурака и затянул свою бодягу насчет того, что на отдыхе надо отдыхать, вся страна гуляет и банки не проводят платежи. Кое-как мне удалось настроить его на серьёзный лад, и он уже деловым тоном сказал, что готовит пакет документов для налоговой инспекции, без которого невозможно провести платеж через банк. То была просто колоссальная ложь — пакет документов для налоговой инспекции для возврата НДС как раз включает в себя в том числе платежное поручение поставщику, то есть документ о платеже, который Реваз отчаянно динамил, остальные документы также являются логическим следствием данного платежа и в отсутствие оного не могут появиться на свет: накладные, инвойс с отметкой таможни, и так далее. Платеж осуществлялся между резидентами РФ — из Волгограда в Петербург, между российскими банками в валюте РФ, и Ревазу ничто не мешало его произвести; ничто, кроме его каких-то личных проблем.

…Я так и не смог пробить его невменоз, уличить во лжи и призвать к порядку. Прервав разговор, я позвонил Блайвасу и попросил взаймы три миллиона — сроком на месяц и на условиях 10 %. Он пообещал, что сделает. Разборки с тестем я отложил до возвращения на Родину.

Такие меры, как займы под грабительский процент для того, чтобы закрыть недостачу, я откладывал на самый последний момент. И совсем не ожидал удара с этой стороны, что придется отдуваться за подлости тестя. Но для моих компаньонов это был моя недоработка, а не какого-то моего родственника, которого они не знают. Они знают меня, поэтому с меня и спрос.

Итак, я принял решение. И стал проклинать себя за то, что снова спутался с этим шаромыжником Ревазом. Ведь это не впервые он обувал меня. Весной 1998 года он попросил у меня «на два дня» 120,000 рублей — чтобы закрыть налоговую недоимку, буквально умоляя, мол, в противном случае налоговая инспекция арестует его счет, и тогда конец его бизнесу. Я располагал требуемой суммой, накануне на расчетный счет Совинкома поступила предоплата из Краснодарского филиала МНТК, оплата за шовный материал и ИОЛ (интраокулярные линзы). И, войдя в положение, поддавшись на уговоры, я перечислил тестю нужную сумму, предупредив, что деньги не мои и их нужно вернуть как можно скорее. Ну а дальше всё пошло по классическому сценарию: берешь чужие деньги, отдаёшь свои. Реваз стал крутить динамо, кивая при этом на своего главбуха (на которой только что женился, то была девка моложе его дочери Мариам, первоначально устроившаяся к нему на фирму в качестве секретарши и пробившаяся передком сначала в главные бухгалтера, а потом и в официальные жены). В общем, он морочил мне голову целый год и вернул те же сто двадцать тысяч рублей, когда они обесценились в шесть раз — после дефолта в августе 1998-го доллар подорожал с 5 до 30 рублей. Убыток составил около $18,000, по тем временам это были серьезные деньги, сопоставимые со стоимостью двухкомнатной квартиры.

Между тем поручителями по сделке Краснодарского МНТК с Совинкомом был я, как сотрудник Алкон Фармасьютикалз, и краснодарский представитель Алкона (разумеется, в Алконе не знали, что это моя фирма, сотрудникам иностранных компаний нельзя иметь собственный бизнес, а тем более создавать карманные структуры, и, пользуясь служебным положением, скидывать на них сделки). Поскольку деньги ушли, я был вынужден обратиться к московскому дилеру Алкона — просить товар на условиях отсрочки платежа, чтобы отгрузить его клиенту. Мне отпустили товар, поскольку у меня, как у официального представителя Алкона, был авторитет и моё слово являлось достаточным поручительством. Договорились на месяц, по истечении которого, не получив оплату, директор московской фирмы поднял шум и сумел перевести все стрелы на меня (у него был дилерский договор с Алконом на условиях отсрочки платежа и ему не улыбалось платить за мои просчеты). Началось разбирательство, в Волгоград с проверкой приехал мой начальник, он прибыл на Совинком и выслушал оправдания от моего подставного директора. Всё это выглядело достаточно неубедительно, меня, как поручителя, принялись кружить, в итоге бухгалтерия стала высчитывать с моей зарплаты деньги, чтобы покрыть убыток. В итоге кто-то пронюхал, что Совинком — моя фирма, и меня уволили.

Так я по милости тестя лишился высокооплачиваемой работы, и хотя на собственной фирме я стал зарабатывать гораздо больше, но дополнительные несколько тысяч долларов в месяц никогда не помешают; вот, например, мой товарищ Вадим Второв, имея серьезный бизнес, до сих пор числится представителем немецкой фармацевтической компании Шварц Фарма и получает оттуда зарплату, сам, естественно, ничего не делает, ездит только в Москву отчитываться, а всю рутину перебросил на шнурков, которые работают в его конторе. Просто у него хватило ума не связываться ни со своим тестем, ни с другими левыми пассажирами.

Глава 62,

В которой мы с удивлением узнаём, что кубинский дух ощущается не на всей территории Кубы, а также повествуется о достойных упоминания событиях, произошедших на Острове Свободы

К сожалению, развлекательная программа отеля не содержала в себе неповторимой кубинской специфики — сальса, джаз, румба. На дискотеках звучали хиты типа «золотая коллекция 80-х» — «Word in spanish» Элтона Джона, «La isla bonita» Мадонны и всё в таком духе. На театральной площадке темнокожими артистами разыгрывались сценки из культовых мюзиклов, таких, как «Призрак Оперы» — совершенно непереносимое зрелище. Мы обратились к управляющему отеля с просьбой включить в репертуар выступления настоящих кубинских музыкантов-джазменов, танцоров, в общем, носителей местного фольклора, и он ответил с дежурной улыбкой, что учтет наши пожелания. Периодически мы ездили в поселок Варадеро, в заведениях которого можно было послушать живую музыку. Кроме того, жители устраивали импровизированные кумбанчас — уличные гуляния, когда включается радио и парочки, почти вплотную друг к другу, танцуют откровенно сексуальную румбу. Улицы Варадеро и Карденаса пульсировали чарующими мелодиями и задушевными ритмами. Невозможно не влюбиться в роскошную черноту кубинских ночей, пропитанных необычайным сладострастием, и сексуальную энергетику женщин, скользящих по улицам в свете фонарей и сияния звёзд.

С Мари-Бэль у меня было еще четыре свидания, по моей просьбе она приезжала на Варадеро, для экономии времени. Была масса других вариантов, но мне хотелось контакта именно с ней. Наше общение проходило на природе — пляж Варадеро, мангровый лес, коралловые рифы Национального парка Марино-Кайо-Пьедрас-дель-Норте…

Её бикини было что надо — она разгуливала по пляжу, прикрыв себя чем-то вроде зубной нити — сексуальная богиня, которая встряхивает непослушными кудрями и мурлычет о том, что в «воздухе пахнет сексом». «Я не прочь взять на себя инициативу, но мне больше нравится подчиняться. Подчиняться в постели — это реально круто. Нужно быть маленькой леди, чтобы кто-то другой почувствовал себя мачо и позаботился о тебе. Да, в постели мне нравится чувствовать себя маленькой девочкой», — говорила она. Так что в уединенных райских уголках мне было не до купания — я чувствовал себя донельзя инициативным мачо…

(С Игорем и Павлом мы уезжали из отеля под предлогом рыбалки — у гидов была соответствующая экскурсия, предусматривавшая катание на моторке по рыбным местам с рыболовным снаряжением; далее мы расходились кто куда, и встречались в условленное время, чтобы вернуться в отель всем вместе).

В один из дней мы с Мари-Бэль отправились в царство мангров.

Мангровый лес расположен в спокойных водах возле архипелага Сабана-Камагуэй (цепочка коралловых островов на расстоянии 8-20 км от материка). Мы свернули с дороги и остановились возле гущи стоящих прямо в воде деревьев. Выйдя из автомобиля, мы бродили по мангровому лесу, осторожно перебираясь через протоки, рассматривая мясистые темно-зеленые листья, путаницу воздушных корней над головой. Деревья стояли по колено в море. Из воды, как гвозди, торчали их острые побеги. Плотные мясистые листья не шевелились. Проваливаясь по колено и оставляя за собой коричневые облака ила, мы то углублялись в низкорослую чащу, то выходили в протоки, открытые со стороны моря. Мелкие рыбы бросались из-под ног, поспешно скрывались в кустах белые тонконогие цапли, пуская пузыри и выбрасывая вверх комочки грязи, прятались в норы маленькие пестрые крабы.

Крабы населяли все отмели и островки. Мангры были их заповедным царством. Там, где над водой возвышались темные взгорбки песка, их жило тысячи. Круглые, как тарелки, черепахи, плавали в воде. Заметив нас, черепахи поднимали головы, начинали вертеть змеиными шеями, а затем, как по команде, скрывались.

Когда мы вернулись к машине, я спросил, водятся ли тут крокодилы. Мари-Бэль неопределенно махнула: водятся где-то неподалёку, в тростниковых болотах. Мне стало не по себе при мысли о самых свирепых в мире аллигаторах, запрограммированных на убийство всего, что попадается в их поле зрения.

Другим запоминающимся событием была поездка на Марино-Кайо-Пьедрас-дель-Норте — Национальный парк Варадеро, пляжи которого изобилуют коралловыми рифами.

Когда оказываешься под водой, глазам открывается незабываемая картина. Светлый песок, ровное, медленно понижающееся дно. Бугристые, похожие на следы тракторных гусениц, ходы моллюсков. Затем появляются голубоватые пучки травы, которые постепенно превращаются в сплошной ковёр. Чтобы добраться до рифов, надо достаточно долго плыть над нескончаемым полем водорослей. Наконец, в зеленом ковре появляются разрывы, блестит белый песок. Из песка торчат серые рога — мертвая коралловая ветвь. Далее — пологая возвышенность, причудливые очертания пестрых камней. Риф!

Со дна поднимаются оранжевые, желтые, зеленые ветки, глыбы, шары. Каменный хаос, лес. Среди него стайками и поодиночке — разноцветные рыбы. Кажется, будто вода носит елочные игрушки среди причудливых каменных фигур. Ветер сорвал их на берегу, унес в море, игрушки утонули и теперь течение движет их. Красные, черные, желтые, оранжевые, фиолетовые… разноцветные — большие, маленькие, средние. (позже, я приезжал на коралловый риф с друзьями, мы досконально исследовали страну кораллов).

Со стороны берега риф пологий, обломки его, мельчая, переходят в песок. Здесь светло и тихо. Вместо разноцветной карусели рыб и буйства коралловых красок — спокойный, серовато-белый цвет. Ровная, как доска, поверхность дна, лишь кое-где тронутая холмиками. Иногда попадаются круглые, похожие на огромные сковороды, скаты, с ручкой-хвостом, на конце которого имеется острый шип.

Около внешней стороны рифа склон крутой, опускаясь, он теряется в фиолетовой дымке. Склон густо порос оранжевыми кораллами. Обилие чистой воды, приносимой течением, и яркий солнечный свет делают его местом обитания множества рыб.

С Мари-Бэль мы общались на английском, который не был родным языком ни для меня, ни для неё, и в такой ситуации неизбежно возникали трудности перевода. Она сказала, что из-за моего голоса, «медленного и бездонного», ей трудно воспринимать то, что я говорю.

Как-то раз она сказала:

— Теперь я знаю, почему ты встречаешься со мной. Это оттого, что ты несчастлив в любви. Ты можешь дать больше, чем от тебя требуют. И вот то, что остается, ты приносишь мне… ну… таким, как я.

Позже, уже после того, как мы расстались, я задумался над этими и другими сказанными ею словами. Как в той поговорке: «в лесу о бабах, с бабами про лес», я говорил с ней о том, что меня больше всего волновало — о делах, рассуждая вслух, как бы мне решить мои проблемы. Она кивала, но по её взгляду было видно, что ей ничего не понятно.

Еще дома, в Петербурге, в тот день, когда я принял это идиотское решение перехватиться общественными деньгами, мной овладело тягостное беспокойство; оно усиливалось день ото дня и затем не покидало меня больше. И даже здесь, на отдыхе, я чувствовал, что мне угрожает опасность. В ресторане, на пляже, в объятиях Мари-Бэль мои мысли снова и снова переносились к моим волгоградским и петербургским делам.

Я не отдыхал, а постоянно думал: где взять деньги?!

Глава 63,

О моём решении не поддаваться на провокации и не начинать открытую войну со старым седым полковником

Я специальным образом предупредил Ирину, чтобы она прекратила общение со святым Иосифом, но она по собственной инициативе нанесла ему визит. Вначале она заговорила с ним, как ни в чем ни бывало, о текущих делах (хотя ей было строго-настрого запрещено посвящать старого седого полковника в какие бы то ни было наши дела), он довольно мило отвечал ей, будто ни разу не делал никаких подлостей, но потом, не выдержав, она стала предъявлять ему за рейдерство — создание конкурентной структуры (Паперно с Расторгуевым назвали свою контору «Югмедсервис») и попытку перетянуть на неё бизнес Совинкома. Святой Иосиф на голубом глазу отвечал, что всё произошло без его участия и выставил ситуацию таким образом, будто его шестерки являются людьми, которые способны принимать самостоятельные решения и действовать по своей воле. Будто мягкотелый Паперно, всю жизнь проработавший в подчинении старого седого полковника и пришедший в Совинком по приказу патрона, вдруг, разменяв пятый десяток, организовал восстание, настропалив массу народа, также зависимого от всесильного Иосифа Григорьевича. Это была наглая ложь, в которую Ирина поверила — а всё потому, что… святой Иосиф поклялся здоровьем своего сына.

Обо всём этом она написала мне в электронном письме. Пока я обдумывал ответ, она мне позвонила и довольно эмоционально стала требовать, чтобы я немедленно связался со старым седым полковником, повинился и, «пока не поздно», «помирился и выполнил бы все его условия» (в первую очередь имелось в виду погашение задолженности по зарплате — перед его шестерками и перед ним самим).

— У вас там в Волгограде достаточно холодно? — осведомился я.

— Минус десять, — ответила она удивленно.

— У меня тут плюс тридцать, но голова почему-то перегрелась у тебя! Какие ещё «его условия» я должен выполнить, Ира? Какое перемирие, когда он методично разваливает мой бизнес?

Она вцепилась мне в ухо, как клещ, склоняя к мирным переговорам со святым Иосифом, буквально к тому, чтобы я пошёл к нему на поклон и выполнил бы «его условия», с трагическим придыханием повторяя при этом «пока не поздно». Я никак не мог взять в толк, в чем спешка, и не узнавал Ирину — вместо жесткой бизнес-леди со мной разговаривала какая-то вегетарианка из общества защиты прав животных и секс-меньшинств. Попытки перевести разговор в практическое русло и обсудить реальные дела ни к чему не привели. Она преследовала меня звонками во время еды, на пляже и во время игры в футбол.

— Кто там тебе наяривает?! — возмущались мои друзья. — Посылай всех на хуй, отключи трубку!

Остальные мои люди находились во вменяемом состоянии и выполняли свою работу. Павел Дуров подобрал адекватных людей (в том числе главбуха), которые организовали нормальный трудовой процесс. Они стали анализировать, как сократить издержки и избавиться от всего того, что не приносит доход.

В отличие от Ирины, Ренат был настроен воинственно: он настаивал на скорейшей расправе с бунтовщиками и предлагал различные варианты вендетты. Это находило живой отклик в моей душе, но разум подсказывал, что святой Иосиф провоцирует именно на такие действия — пользуясь связями в УВД (а он, собственно, и сам является частью УВД, недалеко отполз от кормушки), в случае каких-либо противоправных действий с нашей стороны он инициирует уголовные дела, обвинив нас в связях с организованной преступностью (хотя, строго говоря, сам таковой является — решая множество вопросов через «офис»). Безусловно, он будет вредить и на пустом месте, но в этом случае меня поддержит Халанский, за которым стоит губернатор. Главврач кардиоцентра сможет защитить свою карманную структуру, Совинком, от нападок, но если мы впутаемся в уголовщину с участием «офиса» и приезжих «решальщиков вопросов», то протаскивать наши договора через облздравотдел и областной департамент экономики станет значительно сложнее.

— Иосиф станет действовать доступными ему законными способами, — убеждал я Рената. — Налоговые проверки, наезды ОБЭПа, прокуратура. Поэтому сейчас самое главное, это навести порядок в бухгалтерии.

И мой брат был вынужден принять мою точку зрения.

Глава 64,

О том, как неповторимые красоты природы в какой-то степени отвлекали меня от моих мрачных дум

Шли дни, а деньги на расчетный счет Совинкома всё не приходили, так же, как в мою голову не приходили мысли, как покрыть недостачу на Экссоне. Всё, что мне оставалось делать — это вслушиваться в разговоры Владимира и Артура насчет ближайших платежей, куда, и самое главное, сколько и в какие сроки нам надо перечислить денег с наших расчетных счетов. Я мрачно гадал, убьют ли меня сразу по возвращению в Петербург, либо мне удастся пару дней пожить.

Предоставляя друзьям полную свободу в вопросах организации досуга, сам я мысленно блуждал в поисках спасительного решения по извилистым путям неизвестности. Я подолгу медитировал, созерцая океанские просторы. Морские шумы, морские запахи волновали меня. Океан менялся каждый день, каждый час. То он был гладким и синим, то покрывался маленькими спокойными волнами, лазурными с одной стороны, посеребренными — с другой, то казался закрытым зеленой плёнкой, то тяжелым и мрачным, несущим на своих волнующихся гребнях неких разъяренных чудищ; вчера он отступал с улыбкой, сегодня — в смятении бежал вперёд.

Обычно над островом дул ветер. Ночью он ослабевал. По звездному, похожему на чертёж небу, медленно проплывали белесые, с зелёными краешками облака. Шум океана становился всё тише и тише. К утру океан успокаивался, умолкал. А когда солнце поднималось в зенит и горячие струи воздуха над островом сливались в один могучий, восходящий поток, ветер усиливался. На воде появлялись мелкие, едва заметные глазом чешуйки. Они лепились в полоски, ветер дул всё сильнее, и полоски превращались в волны, волны — в медленно передвигающиеся по водной поверхности валы. Утром в зоне рифов вода имела вид стылого, стального цвета пространства, а в полдень, когда волны достаточно разгуляются, на рифах вспыхивали буруны. Белые точки сливались в пятна, и скоро вся водная поверхность становилась рябой от всплесков и пены. На рифах возникал угрожающий, низкий гул. Он достигал берега и становился фоном, на котором только и могли звучать разговоры людей, голоса птиц, пение насекомых.

Когда оранжевое солнце стремительно падало за горизонт, небо наливалось чернильной синевой и ветер успокаивался. Огромное воздушное течение ослабевало. Среди ослепительных, похожих на фонари звёзд, снова двигались неторопливые, с зеленоватыми кромками облака.

Когда я на некоторое время забывал про недостачу и у меня было хорошее настроение, я смотрел на вещи с позитивной стороны: побежав впереди паровоза, бунтовщики облегчили мне задачу — всё равно толку бы от них было мало, учитывая, что они уже разок взбрыкнулись; это уже не сотрудники, а диверсионно-десантный отряд фактически, так или иначе пришлось бы их увольнять. Теперь, когда они обозначились полным составом, не нужно проверять на лояльность тех, кто еще недавно вызывал сомнения. Кое-кто взял больничный, и таким колеблющимся было сделано предупреждение: определиться до моего приезда, ориентировочно до двадцатого января. Давая оценку действиям святого Иосифа, я ставил его в один ряд с Расторгуевым, подчеркивая тем самым, что авторитет старого седого полковника сильно преувеличен темными, малоумными, невежественными людьми, не знавшими жизни, не умеющими отличить божий дар от яичницы. Так поступить, как он, мог только крайне неразумный человек — ведь он не будет получать с Югмедсервиса (ЮМС) столько же, сколько с меня. Он отжимает бизнес (пытается отжать), но это не то же самое, что забрать недвижимость, дорогую машину или какую-то осязаемую собственность. Мой бизнес — это я сам, мой креатив и мои наработки.

Отделившихся оказалось семнадцать человек — семнадцать дармоедов, уход которых можно описать поговоркой: «баба с возу, кобыле легче». Если они и увели каких-то клиентов, то эти потребители никакой погоды не делают. Нагрузка на бюджет существенно уменьшилась, учитывая то, что я больше не собирался платить Иосифу по крайней мере до тех пор, пока будет существовать ЮМС.

Мотивация святого Иосифа, старого ревнивого пердуна, в какой-то степени объяснялась тем, что его жена пришла к нему от меня, и он, как лев, новый хозяин прайда, просто обязан уничтожить предыдущего; кроме того, его подначивал сладкоголосый Паперно, который решил прибрать к рукам мой бизнес, и святой Иосиф вёлся на всякие инсинуации своего пожизненного заместителя: он, конечно, распознавал лесть, но любил её, как тонкое вино, способное кружить голову. И, игнорируя трезвый расчет, благосклонно слушал то, что ворковал Паперно — водевильного вида красавчик с манерами порноактера.

Это про святого Иосифа. Ну а логика бунтовщиков совершенно непонятна, ведь они значительно потеряли в зарплате. Старый седой выжига не будет им платить из своего кармана, значит, им придется сильно суетиться, нарабатывая своих клиентов, чтобы хотя бы немного приблизиться к тому уровню доходов, что они получали у меня, особо себя не утруждая.

Помимо созерцания океанских просторов, благотворное влияние на мою психику оказывало посещение ресторана Las Americas, находящегося в Варадеро, куда я повадился ездить почти каждый день. Там, попыхивая сигарой и при помощи доброй порции рома я пытался привести в порядок свои мысли. Но мои размышления неизменно возвращались к одному и тому же: запоздалые сожаления о том, что так неразумно вёл дела, распылял усилия, работал на несколько фронтов и рисковал чужими деньгами. Картинка была еще та: под звуки гитары, лютни, музыкальных инструментов из тыквы и треса (кубинской гитары с тремя парами струн) артисты на сцене пели о своих печалях и радостях, а я бесконечно анализировал свои промахи.

Больше всего я сожалел о том, что воспользовался деньгами Экссона. Я ведь нарушил данное себе обещание, получается, моё слово ничего уже не значит! Сказал себе: выкручивайся, как хочешь, но не лезь в общественную кассу. И всё-таки я это сделал. Похоже, придётся смириться с тем, что моя жизнь состоит из сплошных противоречий. То, что я рисковал чужими деньгами, могло быть мелочью само по себе, но это лишь один из провалов, которые все вместе составляли мою манеру вести бизнес.

Мне уже приходилось тайно от компаньонов перехватываться общественными деньгами. Год назад, когда я отрабатывал схему с необеспеченными векселями и реализовывал взятый на московских фирмах товар, неожиданно объявился Лечи Вайнах и потребовал свои $280,000 на два месяца раньше оговоренного срока. До этого в какой-то момент с Лечи возникла проблема, которую улаживал Блайвас, он же контактировал с чеченским плохишом и являлся гарантом соблюдения условий вексельной сделки. Соответственно, все переговоры шли через Блайваса. И теперь, если у Вайнаха со товарищи что-то изменилось, необходимо созвать всех участников сделки, устроить переговоры, на которых большинством голосов утвердить изменения. Если Вайнах хочет деньги прямо сейчас, пусть даёт скидку! Но Блайвас стоял на своём: никаких скидок, деньги прямо сейчас, иначе Лечи пришлёт бойцов, которые будут караулить меня возле подъезда со стволами.

Я обратился к Ренату, мол, что за хрень такая, но тот ничего не смог сделать — по его мнению, не всё в этом деле было чисто, но Блайвас настолько мутный тип, может так раскинуть рамсы, что все вокруг окажутся ему должны, так что лучше перезанять и отдать деньги раньше срока. Товар еще не был полностью реализован, несмотря на то, что продавался с дисконтом 10–15 %.

Всё же, я сколько мог, динамил Блайваса, который с целью устрашения включил свои квазибандитские прихваты: «Опять не принёс деньги? Решай сам, тебе жить…»

Долго ли, коротко ли, но обстоятельства, полное изложение которых заняло бы слишком много места, сложились таким образом, что мне срочно потребовались эти деньги — двести восемьдесят тысяч долларов. Хотя, положа руку на сердце, Блайваса можно было продинамить, причём легко. И я это отчетливо понимал. В тот день, когда я принял решение воспользоваться деньгами Экссона, я долго размышлял, стоит ли рисковать своим благополучием из-за Блайваса. В конце концов, если возникнут совсем кошмарные сложности, можно пожаловаться компаньонам. Они гораздо круче Блайваса. Защитят. За Блайвасом, правда, стоит Коршунов, но не следует их отождествлять. Блайвас — понторез, он только прикрывается Хозяином, который ни сном ни духом о тёмных делишках, которыми промышляют его шестёрки. Перед компаньонами придётся повиниться, признаться, что впутался в историю, связался с мутными людишками, но всё ради того, чтобы выплачивать проценты Владимиру и Игорю.

А с другой стороны — Блайвас помог заработать 400,000 долларов, если его сейчас швырнуть, то эти деньги сгорят вместе с конфискованным товаром (товар, за который мы расплатились необеспеченными векселями, был арестован). А если соблюсти договоренность, то всё будет в порядке. Ведь он «в этом городе все вопросы решает». Что же касается съема со счета общественных денег… ситуация требует проявления широкой инициативы.

Нет, сколько ни размышляй, никак не распутать клубка помутившихся мыслей. Я всегда всё решал спонтанно, буквально в последнюю секунду, и никогда не придерживался строгого плана. И когда Блайвас очередной раз наехал и потребовал деньги, я неожиданно для самого себя пообещал немедленно их раздобыть, казалось, язык развязался сам собой и произносил совсем не то, что велит разум. Блайвас, как обычно, поймал на слове. Теперь по всем понятиям он прав, и даже Ренат ничего не сможет сделать, потому что было произнесено СЛОВО. Итак, решение само себя приняло. И поставило меня перед фактом. Я снял по чеку восемь миллионов рублей и передал Блайвасу, пересчитав по текущему курсу доллара. Когда шёл на встречу, я всё же сомневался: может, ну его к черту?! А вдруг Блайвас сдуется и не решит всех проблем? Вдруг не спасёт склад и все деньги сгорят? Однако ноги, опять же против воли привели меня к Блайвасу. Приняв деньги, он повеселел и пообещал раздобыть мне взаймы нужную сумму, если меня совсем уж припрёт нужда.

Когда я расстался с деньгами, причем с чужими, меня, кроме страха, стала мучить совесть. Но я быстро с ней договорился. Проповедники морали, которых сегодня очень много и которые требуют стальной крепости для сохранения принципов, не должны забывать, что сталь имеет два свойства: не только твёрдость, но и гибкость.

…И очень быстро мне пришлось пожалеть об этом решении. Конечно же, возникли форс-мажорные обстоятельства, помешавшие мне вовремя вернуть деньги на расчетный счёт. Для начала мой склад был арестован ОБЭП (строго говоря, это произошло за полдня до того, как я отдал деньги Блайвасу, и он, кстати, пообещал эту проблему уладить), затем меня выставили в розыск в связи с тем вексельным делом (московский ОБЭП раскрутил это дело и выяснил, что я организатор проекта), к делу подключили петербургское Управление по борьбе с экстремизмом, каким-то боком всё это было увязано с расследованием деятельности вышеупомянутой группировки Фольксштурм. Мне было небезопасно появляться на улице, и тут к умножению моих несчастий компаньоны приказали перечислить поставщикам находившиеся во Внешторгбанке деньги. Те самые, которыми я воспользовался, рассчитывая быстро вернуть на расчетный счет. Я съездил в банк и уверенно сказал, что перечислил средства. Контрагенты эти деньги, естественно, не получили и позвонили нам в офис, но первые три дня я оправдывался перед компаньонами возможными проволочками в банке. На четвертый день они довольно резко предъявили: это что ещё за хуйня такая? Где деньги?!

Всё это время я лихорадочно изыскивал способы вернуть деньги. Марина нашла покупателя, который мог забрать складской товар — правда, с большим дисконтом. Это была Служба материального обеспечения ЛенВо (Ленинградский военный округ), начальник которого проворовался, и в преддверии ревизии, приуроченной к приезду премьер-министра, был вынужден выстраивать потемкинские деревни, и наполнить склад хоть каким-то товаром. То, что он брал у меня (через карманную структуру) за одиннадцать миллионов, по бумагам проходило как тридцать девять. Переговоры были нелегкими — начальник службы материального обеспечения выкручивал мне руки и вообще требовал, чтобы я отгрузил товар без предоплаты, а «потом как-нибудь проведем товар через конкурс». Я уже знал, что это за человек и вообще в курсе, как эти чинуши кидают коммерсантов, поэтому сказал этому прощелыге, что без предоплаты товар не отдам. Наконец, мы с грехом пополам договорились… но товар всё еще находился под арестом в Управлении «Э».

Чтобы выпутаться из этой неприятной ситуации, мне пришлось заплатить extra money святому Иосифу, который быстро и эффективно договорился с заместителем начальника петербургского УВД, чтобы прекратить моё преследование и вернуть мне мой товар; также мне пришлось кое-что сделать своими руками. Когда уже милиционеры готовы были отдать мне мой товар и покупатели привезли деньги, возникло неожиданное препятствие в лице разжалованного лейтенанта Смирнова, бывшего сотрудника Управления «Э», с которым у меня были личные счеты. Он самовольно вывез товар и укрыл его у знакомых барыг на Апраксином рынке.

К счастью, мне удалось разыскать Смирнова и принудить его вернуть похищенное имущество. Правда, для этого пришлось его хорошенько отделать. Блайвас дал мне в подмогу двоих бойцов, которые подсобили в этом деле. Мы жестко пытали Смирнова за товар, я истыкал его шилом, далее мы бросили его, полумертвого, на Исаакиевской площади, где в тот день происходили массовые беспорядки, в которых участвовал Фольксштурм (та самая бригада Штрума) — боги смилостивились и в деле расследования убийства Смирнова направили следствие по ложному следу (по ТВ сообщили, что он был обнаружен мертвым — то ли от наших побоев скончался, то ли хулиганы добили).

Я зачислил на расчетный счет наличные средства, вырученные от реализации складских запасов, и перечислил деньги поставщикам Экссона, которым должен был перечислить несколько дней назад, — как раз в тот момент, когда мои компаньоны были на грани того, чтобы сделать со мной то же, что я сделал со Смирновым.

Так обстояло дело, когда я воспользовался общественными деньгами год назад. То, что после всех этих приключений я вновь запустил руку в общественную кассу — это не что иное, как нещадная эксплуатация терпения Госпожи Судьбы, испытание Госпожи Удачи на прочность. Возомнил себя типа мастером опасных дел, который не попадается в опасные ловушки. Высокие заработки лишили меня обычной осторожности, и игра с опасностью стала странной необходимостью.

Глава 65,

Повествующая о событии, вполне правдоподобном при всей его видимой нелепости

За несколько дней до конца нашей поездки свершилось чудо из «Тысячи и одной ночи» — на расчетный счет Совинкома во Внешторгбанке поступили деньги. И не просто деньги, а целых 24 миллиона рублей! Радостное известие сообщил Ренат — забрав из банка выписки, тут же позвонил мне, не считаясь со временем, и я, будучи разбужен посреди ночи, до утра не смог заснуть — всё размышлял, как распорядиться этими деньгами. Отправитель платежа — Департамент здравоохранения администрации города Волгограда (то есть горздравотдел). То было, очевидно, какое-то недоразумение, в назначении платежа был указан несуществующий договор. Тем более, что мы ни о чём таком не договаривались с начальником горздравотдела Карманом. Прежде чем освоить какие-то деньги, тем более такие крупные суммы, идёт долгая работа, переговоры и делёж планируемого куша. Я позвонил Марине, которая плотно контактировала с Карманом — она ни сном ни духом об этих деньгах. И посоветовала быть крайне осторожным с ними, ибо если это какая-то ошибка, то горздравотдел потребует вернуть их.

Сказать, что я был рад — ничего не сказать. Отчаяние сменилось глубокой надеждой. Мне представилось, что я одержал великую победу. Этими деньгами я не только покрываю недостачу на Экссоне, но также возвращаю компаньонам одну треть вложенных ими в Совинком денег, чтобы уменьшить бремя процентов — мотивировав сложностями, внезапно возникшими со святым Иосифом. Они меня поймут, как только узнают, что их деньгам угрожает опасность. И помогут разобраться с этой проблемой. Плевать уже на то, что они узнают реальную обстановку на Совинкоме — теперь это можно объяснить, не боясь потерять лицо. Главное, что я буду чист перед ними.

Всё, я твёрдо решил: закрою дыру бюджетными деньгами и сделаю Алексею Ансимову доверенность на управление счетами во Внешторгбанке, чтобы у меня не возникало соблазнов еще раз воспользоваться общественными деньгами.

Что касается проблем, которые возникнут с Карманом — меня это совершенно не трогало. Это человек святого Иосифа, а значит, мой враг. Отныне горздравотдел для меня закрыт, Карман разорвёт со мной все отношения и будет работать с Югмедсервисом. Конечно, я не собираюсь прикарманить эти деньги насовсем — буду потихоньку возвращать, месяца через два закрою полностью, оправдывая невозможность вернуть ошибочно перечисленную сумму тем, что нахожусь за границей, а кроме меня, никто не имеет права распоряжаться банковским счетом. Уж я-то смогу доказать, что, находясь далеко, не прикасался к деньгам и мои руки чище снега альпийских вершин. Ну, либо найду какую-нибудь другую причину, вариантов много может быть разных. Это уже детали. Главное — закрыть недостачу на Экссоне. С такой поддержкой, как мои компаньоны, мне никакой Карман и никакой святой Иосиф не страшен (Карман неизбежно пожалуется старому седому полковнику, если я не верну эти деньги).

Итак, я отдал распоряжение срочно перегнать на Экссон все поступившие на Совинком деньги, — все 24 миллиона. Но тут возникла сложность — Урсула уехала к дяде в Ригу, а только она одна могла подделать мою банковскую подпись и только у неё (и Рената) была доверенность на управление счетом, операционистки могли принять платёжку только у неё (и у Рената). Когда я дозвонился до Урсулы, она сказала, что, если надо, она срочно прибудет в Петербург.

— Надо, очень надо, — ответил я.

Платёж переносился на следующий день — даже если бы она вылетела самолётом, то не успевала в банк до конца рабочего дня. Я сказал ей, чтобы не торопясь выезжала автобусом или поездом, главное, чтобы завтра до обеда платёж был проведен.

Окончание этого дня, проведенного мной во взбудораженном состоянии, я коротал вместе с Артуром Ансимовым в pool-баре. Приближался вечер, горизонт величественно порозовел, в воздухе носились большие стаи птиц. Усевшись за стойкой по пояс в воде, мы заказали напитки: я — как обычно, ром с колой, Артур стал экспериментировать с местными ликерами. Возле стойки мы были одни, остальные посетители изображали расслабленные пляжные сценки — мужчины с закрытыми глазами возлежали, втянув животы, в шезлонгах, в то время, как их спутницы копались в мобильниках. По мере опустошения бокалов темнокожие мальчики подтаскивали отдыхающим новые коктейли.

Два бокала спустя к нам подплыл Йети. Оказалось, что зовут его Горан, родом он из Югославии, сейчас проживает в Канаде, куда сбежал в результате известных событий (война, начавшаяся в 1991 и закончившаяся в 2001 распадом Югославии). Совершенно естественно имеет претензии к США, к этому мировому жандарму, под флагом добра принесшему в его страну гражданскую войну и распад. Нам с Артуром не могли не импонировать высказывания Горана о том, что,

— …Всё свидетельствует о том, что действия Вашингтона (обеих партий — и демократов, и республиканцев) направлены против России и Китая. Является ли целью уничтожение этих двух стран или просто сделать их неспособными противостоять мировой гегемонии Вашингтона, на данный момент остается неясным. Но, независимо от цели, наиболее вероятным исходом будет ядерная война. В основе гегемонистских войн Вашингтона лежит неоконсерваторская ложь о том, США приносят «демократию» в те страны которые они бомбят или в которые вторгаются. Чем больше стран будут разорваны на куски и погрязнут во внутриусобной борьбе, тем более мощным станет Вашингтон. Для страны, неспособной сделать что-либо в Ираке после 8 лет оккупации и не способной оккупировать Афганистан после 11 лет войны, одновременно «взять на себя» две ядерные державы является актом безумия. Высокомерие Вашингтона, ежедневно подпитываемое сумасшедшими неоконами, несмотря на катастрофические провалы в Ираке и Афганистане, сейчас нацелилось на две грозные державы — Россию и Китай. Никогда ещё, за всю свою историю мир не был свидетелем подобного идиотизма. Психопаты, социопаты, и просто мудаки, которые преобладают в Вашингтоне, ведут мир к гибели. Безумное, преступное правительство в Вашингтоне, независимо от того, кто в него входит — демократы или республиканцы, независимо от результатов следующих выборов, является самой большой угрозой для жизни на Земле, которая когда-либо существовала. Кроме того, единственным источником денег для криминальной вашингтонской власти, является печатный станок. И сейчас вопрос стоит таким образом: распадётся ли американская экономика до того как, военные преступники в Вашингтоне уничтожат мир.

Мы разговаривали по-английски, и, поскольку Артур владел языком хуже, чем я, местами мне приходилось переводить ему слова Горана и наоборот. Разговор органично перешёл на кубинскую тему. И снова наши оценки событий полностью совпали. Вот краткие тезисы нашей беседы.

Фиделю Кастро удалось сформировать «нового человека», который ставит общественные интересы выше личных. Проводится кампания против гнусной интеллигенции, сексуальных меньшинств, ревностных католиков и прочих отбросов общества. Кубинцы чрезвычайно внимательны, великодушны и терпимы к окружающим. Они уверены в себе, открыты, и проявляют завидную стойкость духа перед лицом неприятностей. Кубинцы очень патриотичны и гордятся независимостью, которую дала им революция. Нас совершенно очаровал скрытый, неуловимый дух приключений, причина которого кроется в удивительной способности кубинцев к спонтанному беспричинному веселью, в их умении радоваться жизни, несмотря на бедность, и вовлекать гостей в эту жизнь, наполненную музыкой, зажигательными ритмами сальсы.

Артур молча смотрел вдаль; летающие в воздухе изящные птички, напоминающие своим оперением цвета кубинского флага, стали сбиваться в стаю. Мы поинтересовались у бармена, как называется эта птица, он ответил: «Токороро».

Разговор плавно вырулил на религию. Сначала Горан спросил Артура за его золотой крест: мол, это просто украшение либо свидетельство серьезной веры. На самом деле Артур и его брат Алексей были верующими, регулярно посещали церковь и по мере возможностей делали пожертвования, и, проезжая мимо храмов, истово крестились. Сейчас же, услышав вопрос Горана, Артур промолчал, не желая выпячивать свою веру и жизненные установки в принципе.

И снова солировал наш югославо-канадский друг:

— …придумана басня, которая, не будучи увлекательной, всё же тронула слабые умы, какие в великом множестве встречаются повсюду. Суть басни состоит в том, что люди с незапамятных времён повинны перед неким высшим существом в некоем наследственном грехе и за это несут кару и в настоящей жизни и в будущей (ибо смертные по неразумию своему воображают, что их существование будет длиться и в преисподней). Высшее существо оплодотворило святым духом земную женщину, девственницу, которая понесла и родила сына. Среди адептов этой басни принято считать, что высшее существо послало на землю собственного сына, дабы тот своей кровью искупил долг людей. Однако трудно поверить, чтобы кара искупала преступление и невинный мог расплачиваться за виновного. Страдание невинного ничего не возмещает, а только прибавляет к старому злу новое зло. Человек не должен нести наказание за преступления других — это противоестественно, это противно здравому смыслу и логике. Между тем, сын высшего существа дал своё имя культу — христианство. И снискал поклонение людей едва ли не в большей степени, чем само высшее существо, которое люди зовут скромно и просто: бог.

Среди христиан принято считать, что язычники, или адепты мультибожественности, грешны и после смерти попадают в ад. Но христиане сами являются язычниками по своему же собственному определению, так как поклоняются более чем одному божеству (это не считая апостолов и прочих святых)…

И прочая, и прочая…

Мне показалось, что в воздухе начал сгущаться туман. Я сказал об этом Артуру и спросил, что он видит. Вместо ответа он зажёг потухшую сигару и раскурил её. Токороро, сотни токороро, может быть, даже тысячи, собрались в шумное облако и вместе двигались по небу.

— Вау! — выдохнул дым Артур. — Это невероятно. Смотри, они сейчас вернутся. Они делают круг.

Но вдруг птицы, не закончив круг, разлетелись в разные стороны, как штрихи на полотне. Мы были зачарованы. Артур сказал:

— Они отправились на прогулку. Готов поспорить, что они просто получают от этого удовольствие.

Тут птицы полетели в обратную сторону.

— Ну и ну. Вау! Да, ребята, теперь вы выпендриваетесь. Думаю, я бы сделал так же на вашем месте.

Мы радостно наблюдали за непонятной жизнью природы, причем я приписывал птицам то, что обычно приписывали мне самому: что вся моя жизнь — весёлая прогулка, что я делаю то, что делаю, просто потому, что мне так хочется, в то время, как остальные стоят и наблюдают за мной, думая, что они делали бы то же самое, если бы оказались на моём месте.

Почти стемнело. Я заметил, что в баре под навесом горят фонарики. Голос Артура замедлился, он едва двигал челюстями.

— Ну так что с твоей религиозностью, Артур? — Горан жаждал дискуссии.

Артур не ответил. Прошли столетия, целые эпохи. Воздух, казалось, настолько загустел, что остаётся только моргать и покорно дожидаться разрядки. Наконец, Артур сказал:

— Всё нормально.

Я ощутил потребность сделаться самым ленивым ублюдком в мире. Как же было бы здорово жить на Кубе, тусоваться, как счастливый хиппи, пить ром, курить сигары, получать вдоволь телесного контакта со всеми женщинами, которые встречаются на пути; а в девяносто пять лет сидеть на автобусной остановке в одеяле — этакий человек-скво.

— Во что веришь ты? — настойчиво спросил Горан.

Артур шумно выдохнул:

— Я уверен, что всё сводится к простому правилу: будь крутым, и всё будет в порядке. Вот моя религия.

Глава 66,

В коей речь идёт о телефонном разговоре с Таниной матерью, Ариной Кондауровой, а также об одном из величайших потрясений, которые когда-либо случались в моей жизни

Ранним утром — не было ещё и пяти — я был разбужен звонком начальника горздравотдела Евгения Кармана. Без лишних предисловий он сказал, что бухгалтерия департамента по ошибке перечислила на расчетный счет Совинкома 24 миллиона рублей и просил незамедлительно возвратить деньги обратно.

Выбравшись из постели, я вышел на улицу, чтобы не будить Мариам.

— Понимаете, Евгений Владимирович… в данный момент это не представляется возможным…

Он нетерпеливо перебил:

— Так, ты мне скажи сразу: вернёшь мне деньги или мне уже звонить Иосифу Григорьевичу?

— Я на другом конце света, на Кубе. И при всём желании не могу подписать платёжку на возврат денег. Ни у кого, кроме меня, нет права подписи.

Помолчав, он сказал:

— Прошу прощения, мы тут все на нервах. Когда ты вернешься?

— Двадцатого вылет Гавана-Париж, на следующий день Париж-Петербург.

Карман был, как обычно, по-военному краток.

— Двадцать первого жду платёж.

Я был на двести процентов уверен, что после нашего разговора он позвонит святому Иосифу, чтобы пробить через таможенную службу, выезжал ли я за пределы России.

В девять утра, позавтракав в ресторане, я отправился в сувенирный магазин, расположенный на въезде в отель — чтобы купить маску, к которой уже давно присматривался. (я коллекционирую маски, у меня их более 50 штук, приобретенных в тех странах, где я побывал). Купив за $18 деревянную маску — стилизацию под искусство ацтеков, я вышел на улицу и собрался идти в бунгало, где меня ждала Мариам, но был остановлен телефонным звонком. Звонила Танина мама, Арина. Поздоровавшись, она спросила, куда может перезвонить на городской телефон, чтобы поговорить не по сотовому; я ответил, что нахожусь на другом континенте и лучше перезвоню сам. Она продиктовала незнакомый волгоградский номер, и через пару минут я уже звонил ей из бизнес-центра.

— Андрей… дело очень серьёзное, и Иосиф вполне может прослушивать мой… и твой мобильный телефон… поэтому… ты сейчас где? — доносился из трубки взволнованный голос Арины.

— На Кубе.

— Отдыхаешь значит…

— Да… корпоративная поездка, тут вся наша компания, производственная необходимость…

Окончание фразы было скомкано, я, осторожно подбирая слова, поинтересовался, всё ли в порядке у Тани.

Главную в мире коммуникационную трубу, — кабель, проложенный по дну Атлантики, — регулярно пучило от цифровой интоксикации. Хрипловатый голос Таниной мамы то и дело исчезал в цифровых ошметках непереваренного спама, пиратской музыки, снафф-муви и торрентов с детской порнографией. Связь с Волгоградом была отвратительная. На другом конце линии, в квартире подруги, Арина, прижимая трубку к уху, пыталась решить внезапно возникшую проблему.

— …Андрей, у нас проблемы… нет, с Таней всё в порядке, ей скоро рожать, но этот подозрительный Иосиф… хочет проверить отцовство…

Из её объяснения стало ясно, что втайне от Тани святой Иосиф договорился с врачами, чтобы у ребёнка взяли материал (кровь, слюна или эпителий внутренней поверхности щеки — буккальный эпителий), далее этот материал будет передан для исследования в лабораторию генетики КЦРМ. В ДНК ребенка будут выявлены те фрагменты, на которых «сидит» генетическая информация — локусы (locus — линейный участок хромосомы, занимаемый одним геном). Локусы, увеличенные в несколько миллионов раз, исследуют под микроскопом. Хромосомы, доставшиеся ребенку от отца, сравнят с генетическим материалом отца. Материал матери в этом случае не нужен.

Об этом Арине рассказал доброжелатель из роддома.

— Но есть возможность с кем-то договориться, предложить денег? — спросил я.

— …без вариантов, Андрей! — кричала Арина в трансатлантическую кишку. — Карман — бывший главврач Центрального роддома, где нам рожать, он знает всех и вся, к кому бы я ни обратилась, ему доложат в следующую минуту. Мы пропали! Может, у тебя есть знакомые — достаточно близкие, на которых можно положиться в этом деле?!

Неожиданно для самого себя я задал вопрос:

— А может не стоит этого делать? У нас с Таней произошло недоразумение, и сам бог послал нам возможность всё исправить. Мы будем вместе воспитывать нашего ребёнка, а святой Иосиф пускай тусует по бездорожью… и бездетности.

Её ответ, прошедший через телефонную мембрану, превратился в оптоволоконные сигналы, до неразличимости смешавшиеся с потоками цифрового шлака, мечущимися по дну Атлантики. Всё же, я смог разобрать:

— …даже не думай… ваша с Таней история окончательно закончена… существующее положение вещей оптимально для вас обоих… если у тебя осталась хотя бы капля… уважения к ней, помоги нам подделать результаты анализа ДНК! Чтобы Иосиф получил на руки положительный тест на отцовство!

Много раз, — независимо от того, происходило ли это дома или на работе, — я, не думая ни о чём, закрывал глаза, и вдруг из глубины моей памяти возникал образ Тани, я вспоминал наше с ней время, особенно последнюю поездку в Абхазию, и все мои тогдашние ощущения с прежней силой возвращались ко мне. Я видел снова зелёные озёра её глаз и чувствовал неповторимую прелесть её близости; вот и сейчас, после разговора с её матерью, я вспомнил наши с Таней времена и ощутил грусть, что наши отношения, в которых было ни с чем не сравнимое волшебство, ушли в прошлое.

Теперь я готов был простить ей свои измены и готов был вернуть ей свою благосклонность, ибо уже без особой злости думал о том, что из множества молодых привлекательных респектабельных мужчин — потенциальных женихов, она выбрала старого седого упыря Иосифа, превратив его из моего надежного партнера в злейшего врага. Я уже не был в претензии, что она, не посоветовавшись со мной, прекратила приём противозачаточных таблеток, таким образом, единолично решив вопрос рождения совместного ребёнка. И уже не так сильно досадовал, что она обманула мои ожидания и моё доверие и профазанила момент, когда можно было спасти мой бизнес.

Арина позвонила по нужному номеру. У меня действительно были хорошие знакомые в Центральном роддоме — моя бывшая одноклассница и однокурсница, Елена Заплавная, работавшая акушером, и её мама, тоже акушерка, которую можно с полным правом назвать легендой — все стремились рожать только у неё. Лена по своему профессионализму ничуть не уступала матери. Ей-то я и позвонил, узнав её телефон через знакомых. Она сказала, что уже знает, что в таких-то числах поступит Татьяна Давиденко, что касается моей просьбы — всё это выглядит довольно странно. И вообще, по телефону такие вещи не обсуждают. Я взмолился: выручай, приехать поговорить не могу, так как нахожусь на другом конце света, если нужно — от меня придёт человек, мать роженицы, всё объяснит и заплатит сколько нужно.

— Мать Татьяны Давиденко? — переспросила Лена.

— Да, Лен, Арина Кондаурова. Если ты помнишь, её муж, Виктор Кондауров, погиб в 1996 году и я его вскрывал, работая в судмедэкспертизе.

Она сказала, что помнит эту историю, и на некоторое время задумалась. Я ещё раз повторил, что Арина придёт, чтобы переговорить тет-а-тет, и заплатит любые деньги, чтобы решить вопрос. Конфиденциальность гарантируется — само собой, огласка в таком деле никому не нужна.

— Ну а ты здесь с какого боку? — спросила она.

— Понимаешь, Лен…

— Скажи ещё, что ты — биологический отец детей.

— Детей?! — вскричал я. — Что значит «детей»?

— Как? Ты не знаешь? Тоже мне, папочка. У неё двойня.

Я буквально осел:

— Двойня?!

Я спросил:

— А может быть такое, что один ребёнок — от меня, а второй — от него?

— Исключено.

— Ты уверена?

— На 100 %. Отцом обоих детей является один мужчина.

Я попросил объяснений. Она рассказала, что мать и дочь уже что-то мутят со сроками беременности вместе с врачом из женской консультации, которая ведёт роженицу. Которая забеременела в самом начале мая прошлого года, рожает точно в срок, но в истории указано, что срок беременности сейчас семь месяцев и всё будет инсценировано, будто у матери поздний токсикоз и дети родятся недоношенными. Очень кстати двойня — хорошее объяснение, так как многоплодная беременность является одним из факторов, из-за которых женщины рожают раньше срока. После родов мама со здоровыми детьми будет некоторое время находиться в роддоме, где им будут якобы проводить специфические для недоношенных детей процедуры. Эту информацию Лена получила от подруги — врача, которая ведёт Татьяну. Суммируя всё изложенное — Татьяна забеременела двойней от одного мужчины, а приблизительно через два месяца вступила в контакт с другим, за которого она вышла замуж и который является официальным отцом. Она физически не могла сначала забеременеть одним ребёнком, а через два месяца — другим. Да и вообще, такое вряд ли возможно, даже если женщина побывала с двумя мужчинами одновременно — такие случаи встречаются в туго закрученных романах и сериалах, но не в реальной жизни. Известно о пяти таких случаях во всём мире (в литературе и кино — гораздо больше), но там контакты женщины с разными мужчинами происходили либо одновременно, либо через очень небольшой временной промежуток. Но как бы то ни было, тест покажет.

Я вспомнил заверения Арины, что Карман контролирует в Центральном роддоме всех и вся. Оказалось, что не всех. По голосу Лены чувствовалось, что она готова помочь.

— Ну как, ты встретишься с Ариной? — спросил я.

Она ответила утвердительно, попросила состыковать их, но предупредила, что ничего не может обещать заранее, потому что «надо переговорить с людьми».

Перед тем, как попрощаться, она меня пожурила: «Я всё удивляюсь: чего вам, мужикам, не хватает? У тебя ведь красивая жена, чего тебе ещё нужно, куда тебе лишние приключения?»

— Так получилось, Лен… — ответил я виноватым тоном.

Закончив разговор, я перезвонил Арине, продиктовал телефон Елены, объяснил, что это моя однокурсница, которая имеет достаточный вес сама по себе и благодаря своей матери, и что она ждёт звонка.

— Слава богу, — облегченно вздохнула Арина. — Я знаю и её, и её маму, но не знала, что она твоя однокурсница и что ей можно доверять в таком вопросе.

Переговорив с Ариной, я направился в наше бунгало, где меня ждала Мариам, чтобы пойти на пляж. Впервые в жизни у меня появилось ощущение какого-то раздвоения, хотя в последнее время приключений у меня заметно поубавилось. Я вспомнил, как мы с Глебом Гордеевым подбивали одного нашего знакомого попариться в бане с «живым мылом» (то есть вызвать девочек). Тот жевал сопли, долго раскачивался, мол, надо «собраться, подготовиться». Мы с Гордеевым недоумевали: «К чему „готовиться“? Это же минутное дело!» В итоге, наш товарищ так тщательно «собрался и подготовился», что про этот поход в баню, сеанс продолжительностью один час плюс полчаса на дорогу, пронюхала его жена… в общем, всё очень некрасиво получилось — публичный скандал с пощечинами мужу и побиванием шлюх дамской сумочкой.

Почему я вспомнил этот случай, потому что почувствовал, что по расторопности и умению обделывать делишки сам уподобился этому незадачливому увальню, который шагу не мог ступить, чтобы не вляпаться в дерьмовую историю.

Проходя мимо пальм и диковинных растений, цвета которых не смог бы описать самый умный ботаник, я припоминал подробности электронного сообщения от Марины, которое получил в бизнес-центре и в котором она комментировала ситуацию с деньгами горздравотдела. Марина не была бы Мариной, если бы не подала какой-нибудь ядовитый совет. Вот и сейчас она порекомендовала пустить полученные 24 миллиона на покупку коммерческой недвижимости в Казани и поручить это дело компетентной в таких вопросах Мухаметовой. Письмо Марины было исполнено многозначительным пафосом и дышало бесконечным обожанием:

«…но главный признак, и что выше всего в тебе, мой любимый директор, — так это необыкновенная многосторонность и обширность твоего гения. Ты ничем не пренебрегаешь: всё у тебя, начиная от основного бизнеса и побочных бизнес-проектов, до последнего аптечного киоска или какой-нибудь аферы с векселями, живо и свежо. Ты обхватываешь все проекты и на всех разливаешь могучую печать своего таланта. Обыкновенный коммерсант всегда избирает себе какую-нибудь одну тему и в неё погружает весь талант свой, развивавшийся оттого в необыкновенном и каком-то отвлеченном величии. Ли Якокка зациклился на автомобилестроении, Билл Гейтс — на компьютерах… это недалёкие и недальновидные люди, которые небрегли многочисленными возможностями и складывали яйца в одну корзину. У тебя напротив. Все бизнес-проекты от великих до малых для тебя драгоценны. Ты схватываешь пространство коммерции исполинскими объятиями и сжимаешь его со страстью любовника. Оттого велики успехи твои… И несмотря на все эти успехи, ты продолжаешь свои поиски дальше и ставишь перед собой новые и более трудные задачи. В этом ценность и прогрессивность твоих исканий. Ты идёшь от одного совершенства к другому…»

С такими мыслями, вспоминая те или иные моменты, я подошёл к нашему бунгало, находившемуся на первой линии. Проследил взглядом яхту, уверенно приближавшуюся к берегу и резко повернувшую обратно в открытое море. Мои мысли потекли в сторону моих скорбных дел.

Чем изменить ход корабля, несущегося на мель? Решительным поворотом руля. Неизбежно мне воспользоваться деньгами горздравотдела, и черт с ним, с волгоградским бизнесом! Я был уверен, что смогу, по своему обыкновению повернуть события в нужную мне сторону. В это мгновение я точно представлял себе все возможные ходы: в каком виде представлю компаньонам ситуацию на Совинкоме и как буду отбиваться от Кармана и от старого седого осла, рогатого до потолка святого Иосифа.

Но неожиданное известие перевернуло мои планы и разрушило надежды. Только я подумал, что пора бы Урсуле позвонить и обрадовать, что 24 миллиона уже находятся на счету Экссона, как долгожданный звонок раздался и я услышал мрачный голос Рената:

— Андрей… ты только не нервничай и не паникуй…

— Что такое? Урсула не доехала? С ней что-то случилось?

С хладнокровием хирурга, производящего радикальную операцию, он огрел меня по голове известием о том, что расчетный счет Совинкома во Внешторгбанке арестован — так же, как и остальные счета этой фирмы, в Волгопромбанке и Альфа-Банке. Выскочи из-под земли черт, и тогда бы я не так вздрогнул, как от этой вести, страшной по своим возможным последствиям.

— К-как арестован?

— ОБЭП прислал в банк решение о приостановлении операций по расчетному счету.

— На каком основании?

— Я уже разбираюсь в этом. Скоро мне всё будет известно.

Всё сразу ухнуло передо мной, и мне показалось, что я теряю сознание. Но я явственно слышал голос Рената:

— Завтра мне будет всё известно.

— Но деньги на месте? — беспомощно пролепетал я.

— Деньги на месте. Никаких инкассо нет. Просто решение о приостановлении, и больше ничего.

В какой-то момент мне потребовалось буквально заставлять себя дышать. Не в силах что-либо понять, я приписывал случившееся проискам дьявола. Я сказал Ренату, чтобы информировал меня о ходе событий в любое время дня и ночи.

После этого разговора мне нужно было чем-то себя занять, чтобы успокоиться. При этом я никого не мог видеть. А если бы кто увидел меня, то получил бы точное представление о человеке, раздавленного неприятностями. Зайдя в номер, я предложил Мариам съездить со мной на Марино-Кайо-Пьедрас-дель-Норте, но она сказала, что плохо управляется с маской и ластами, поэтому ей неинтересно на рифе, и проворчала, что я эгоист и забочусь только о собственных интересах.

— …и вообще ты задрал уже своими проблемами!

Получив это приятное напутствие, я отправился на риф один.

* * *

В этот раз я увидел на рифе акулу — длиной не менее двух метров, тупоголовую, с узким кривым спинным плавником, похожим на флаг, таким же изогнутым хвостом. Меня охватил страх. Я вспомнил рассказы о людях, внезапно исчезнувших с поверхности моря. Был слышен только крик, а потом расплывалось кровавое пятно, или же они просто исчезали бесшумно и бесследно… Опять же, фильм «Челюсти»…

Хищница появилась неожиданно, всё, что я успел в этот момент сделать — это основательно испугаться; мгновение — и она унеслась вслед за какой-то рыбиной. С моими вкусовыми качествами она не захотела познакомиться. Очевидно, её обеденный стол был богато накрыт, и она не пожелала затрачивать усилия, чтобы придумывать себе новые блюда. Я поспешил на берег. Встреча с акулой отбила у меня охоту исследовать риф. Я вспомнил рассказ Игоря — он-таки съездил на рыбалку с местными жителями, они при нём поймали трехметровую акулу, и её прямо на палубе шхуны вырвало человеческой рукой. Судя по тому, что конечность не была переварена, откушена она была совсем недавно, желудочные соки почти не подействовали на неё.

Ценность моих наблюдений за жизнью рифа состояла в том, что в этом компактном биоценозе мне удалось увидеть замкнутую пищевую цепочку: почти невидимые глазом рачки — визуально это беловатые точки, которые снуют взад-вперёд и неподвижно парят в воде — питаются планктоном, и в свою очередь служат пищей для мелкой рыбёшки. Которая, далее, поглощается всё более и более крупной. Но на крупном хищнике, таком, как акула, цепочка не останавливается — умирая, рыба опускается на дно, где её тело растерзают крабы, морские звёзды, и другие морские обитатели. Всем достанется по кусочку, в том числе снующим туда-сюда мелким рачкам. Каждый обитатель рифа — одновременно и охотник и добыча.

Сам коралл является добычей — его с удовольствием грызут рыбы-попугаи.

Вот такой биоценоз — считай, зеркало человеческого общества.

Глава 67,

В которой выясняются причины ареста расчетного счета Совинкома

На следующий день Ренат выяснил, почему арестован счет Совинкома. Он позвонил и сообщил, что ему удалось узнать через знакомых в ОБЭП. Оказалось, следы ведут в Москву. Те фирмачи, которых мы шваркнули, расплатившись за товар необеспеченными векселями, объединились и провели расследование. Они пробили всю цепочку — кому в итоге был продан товар, через какие фирмы и кто является организатором проекта. У них есть доказательства того, что их товар был продан через Совинком, и они смогли добиться ареста счёта. Больше того, в Москве состоялся суд, по решению которого со счета Совинкома будет списана вся сумма — есть соответствующий исполнительный лист. Так что появление инкассо в банке — это вопрос времени. Правда, не на миллион долларов, а на 18 миллионов рублей — поскольку не все фирмачи участвовали в расследовании и оплачивали активность ОБЭП и прочих структур. Но всё равно, 18 миллионов — сумма серьёзная.

Я тяжело вздохнул: «Ёбтвоюмать! Кого ни кинь — у всех есть крыша». И спросил, а что думает Блайвас по этому поводу — ведь он выступил гарантом безопасности вексельного проекта и получил за это деньги. Вот пускай и отрабатывает свою долю!

— Он занимается вопросом, но мы тоже не можем сидеть сложа руки! — ответил Ренат. — Я буду звонить Семёнычу. Но вообще, у нас с Блайвасом один круг знакомств, и в итоге он выйдет на тех же людей, что и я.

Я пребывал в глубокой прострации, судя по тому, что не мог ни на чем сосредоточиться, кроме телефонной трубки — беспрерывно звоня своим людям и дергая за все возможные ниточки, пытаясь вызволить арестованные деньги. Единственный, кого я не побеспокоил, был святой Иосиф.

В последнюю ночь я долго бродил по берегу, пыхтя сигарой и прихлёбывая ром из бутылки. Звёзды пылали над Варадеро. Они качались в черном небе и роняли на землю длинные колючие лучи. Созвездия тлели над крышами домов.

Низко, у самого горизонта, теплилась Полярная звезда. Она была чуть видна. Тусклый черпак Большой Медведицы, как часовая стрелка, описывал около неё широкие круги. Красноватый Арктур пересекал зенит. Похожее на старинный герб созвездие скользило над океаном — семь огней Ориона отражались в черной воде.

Купол неба поворачивался — и звёзды, как зерна, сыпались за горизонт.

Утром в небе появились изогнутые облачные нити. Они, как коготки, царапали голубой свод и медленно смещались к северу. Потом наползла хмурь — серые слоистые тучи заслонили солнце, протянулись до горизонта. Тонко завыл ветер. Небо потемнело. Ниже темных, насыщенных влагой туч, появились обрывки тумана. Они неслись уже над самой землёй.

Тонкий свист ветра превратился сначала в завывание, а потом в рёв. Хлынул дождь. Потоки воды не успевали достичь земли — их подхватывал вихрь. Белые струи изогнулись и помчались почти параллельно земле. Дождь лил не на крышу — сноп водяных брызг обрушивался на стены домов. Дождевые капли неслись над лужами, ударяясь о воду, подпрыгивая и улетая прочь.

Наш берег ураган задел крылом. Отбушевав, примерно к обеду он ушел. Океан штормило. Мрачные тучи нависли над океаном; тяжёлые, громадные волны вздымались к небу, огромные водяные валы равномерно, как удары часов, обрушивались на берег. Воздух был насыщен электричеством.

Прибрежный пейзаж запечатлелся в моей памяти с четкостью гравюры — низко нависшее пасмурное небо, ряд пальм, безжалостно бичуемых ветром с океана. Мне и так было плохо, а эта картина показалась мне символом ни с чем не сравнимого бедствия.

Страх подкрадывался, давил на сердце. Самая грандиозность природы вызвала во мне тревожное чувство моей слабости.

Глава 68,

Под крылом самолёта

Земля медленно ползла под крылом. Самолёт поднялся вверх, в высокое небо над безграничным зеркалом океана. С самолета мир казался не больше, чем хорошо представляемый в воображении глобус. Географические понятия стали волнующей действительностью; расстояния, казавшиеся лишь немного короче дороги до луны, внезапно превратились в быстро преодолеваемые отрезки пути. Кубу сменила Гаити — легендарная Эспаньола Колумба. И только когда кончилась и она, внизу бирюзово запылал океан.

По нему были разбросаны пятна островов, они блестели под нами, словно зеленые драгоценные камни. Белые пляжи окаймляли их. Они были все только с одной — наветренной стороны. Вечный пассат гнал по океану черные морщинки волн. Волны подходили к островам и замирали около них. Там неумолчный грохот прибоя. Столбами взлетает вверх пена. Океан выметывает длинные струи на серые камни. Между острыми каменными мысами — белый песок пляжей.

С подветренной стороны берега островов были черно-зелеными: это — царство мангров. Тут неподвижна вода, полчища крабов снуют между корнями деревьев, и ленивые черепахи, размахивая ластами, плывут над оранжевым, припорошенным илом дном.

Я чуть не свернул шею, заглядывая вниз. Где он, тот берег, на котором мы провели четырнадцать незабываемых дней? Где Мари-Бэль, подарившая мне столько приятных мгновений?!

До свидания, Куба — остров величественных королевских пальм и ярких полей сахарного тростника; земля революции, западающих в душу мелодий и магического очарования; романтический, пленительный уголок, полный тайн и противоречий. До свидания, Мари-Бэль!

Тёмные пятна островов медленно сваливались за горизонт. Самолёт качнул крыльями и стал набирать высоту. Океан уходил вниз. Первыми исчезли ниточки волн, затем померкли белые пенные кружева у берегов и, наконец, стали неразличимы сами берега.

Ровная синяя пустыня простиралась под нами.

Мои мысли обычно складываются мозаикой на высоте нескольких тысяч метров. В перелетах я обдумывал свои дела, придумывал новые бизнес-схемы. В этот раз, однако, ничего, кроме запоздалых сожалений, не приходило в мою голову. Как так получилось, что святой Иосиф так ловко обставил меня? Как произошло то, что я и в мыслях не допускал: сопротивление воле моей? В какие бессонные ночи и слишком просветленные дни я потерял нить своих трезвых раздумий? И куда исчезла моя осторожность? Разве я когда-нибудь доверял всецело даже себе? Почему же так безотчетно не усомнился в искренности заверений Давиденко со товарищи? В какой изменчивый час мои деньги и мои люди перестали на меня работать и моя финансовая машина покатилась в пропасть? Почему, обдумывая сложные ходы жизни, я не предугадал такую чудовищную возможность? Почему не задумывался, ради чего делаются инвестиции? Они делаются ради прибыли, а я уподобился своим бывшим компаньонам: Гордееву, который работал ради работы, по принципу «пофигу война, главное — манёвры»; Штейну, зациклившемуся на построении идеальной структуры. Не нужно быть семи пядей во лбу, не нужно заканчивать университеты, чтобы провести нехитрый аудит и финансовый анализ моего предприятия и увидеть, что наибольшую рентабельность имели проекты, в которые я не внёс ни копейки, либо внёс по минимуму, либо проехался на чужих деньгах. Их немного, но благодаря им я имею то, что имею: моя фирма Совинком (клиентская база наработана Штейном и взята мной в готовом виде); аптека в кардиоцентре (Халанский передал мне её бесплатно вместе с оборудованием и товаром на условиях отсрочки платежа и выдачи ежемесячных комиссионных — условия более чем гуманные, проходимость бешеная, обороты высокие); соучредительство в Экссоне (высокая рентабельность, стабильные заработки, между тем уставный капитал внесён чужими деньгами — я снял со счета оборотные средства, это была предоплата клиентов за товар). Это основные темы. Плюс множество мелких, подтверждающих общую закономерность. Мой талант стричь купоны из воздуха произвёл обильную жатву.

Тогда как все проекты, в которые я инвестировал свои кровные деньги и действовал по учебникам, «как надо правильно строить бизнес» — все они оказывались убыточными. А самым пагубным для моих карманов оказался аптечный проект.

Но откуда моему сознанию быть ясным, если я постоянно на кочерге?! Даже в эти кризисные дни, последние две недели я не просыхал, ежедневно накачиваясь ромом! Мало того, что добровольно забрался в лабиринт, так еще предпринимаю максимум усилий, чтобы навсегда в нём остаться! Я сам воздвиг себе шаткую лестницу — сомнительные предприятия и заранее обреченные финансовые проекты — по которой хотел забраться на вершину жизни… и вот результат. Чем упорнее я искал солнца, тем сильнее оказывалась гроза. И все мои близкие, которые находятся рядом со мной и зависят от меня, должны меня осудить.

Я посмотрел в иллюминатор. За стеклом — облака, клубящийся серый туман, за которым не видно ни океана, ни солнца. Так и всё сделанное мной расползлось в сером тумане.

Глава 69,

О том, как само провидение вмешалось в мою жизнь и в какой-то степени отодвинуло неприятности

Пробуждение было вполне себе абстинентное — я вновь познал горечь головной боли, сухости во рту и легких панических атак. В голове словно прибой шумел. Я изрядно отпил пепси, закинулся таблеткой от головной боли. Посмотрел в иллюминатор — всё та же облачность. Утро не только захлебнулось в серых туманах, но и затаило в себе те незримые силы, которые неизбежно развязывают большие события. Нерадостные думы владели мной: накануне Владимир с Артуром сказали, что по приезду в Петербург необходимо перечислить крупную сумму с расчетного счета во Внешторгбанке.

Когда самолёт приземлился, я сразу же включил трубку и позвонил Ренату. Он доложил, что те люди из ОБЭП, на которых ему удалось выйти, пообещали решить вопрос, но он в них не уверен — они могут взять деньги, а дело не сделать, либо решить вопрос наполовину, то есть вообще никак не решить, это обычная милицейская практика. Сам Коршунов сейчас за границей, на Гавайях, возвращается только в конце следующей недели, и по телефону напрягать магната, когда он на отдыхе, как-то не с руки.

— Что будем делать? — спросил Ренат.

Я вспомнил про святого Иосифа — ведь именно он выручил меня в прошлом году в этой истории с векселями, когда на меня завели уголовное дело и выставили в розыск. И я сказал об этом Ренату — что буду вынужден кланяться старому седому решальщику, в конце концов, это его недоработка, что меня плющат по уже решенному им вопросу.

— Ну да, — согласился Ренат. — Его работа — защищать тебя, он за это деньги получает.

Ни землетрясение, ни террористический акт не потрясли бы меня так, как это известие — о том, что у меня не получится снять арест счета и деньги будут списаны. У меня будут проблемы не только с компаньонами, но ещё и с правоохранительными органами, куда заявит Карман, не дождавшись от меня возврата денег. Всевышнему оказалось мало причиненных мне неприятностей, и он подкинул ещё одну. В аэропорту ко мне подошли Артур с Владимиром и сказали, чтобы я сегодня сразу по прибытию в Петербург, прямо из аэропорта поехал бы во Внешторгбанк, чтобы перечислить деньги поставщикам на общую сумму десять миллионов рублей и снять пару миллионов на текущие нужды. Они созвонились с нашими контрагентами, посовещались и в силу производственных необходимостей приняли такое решение. До конца рабочего дня я вполне успевал заехать в банк. Всё шло к тому, что сегодняшний день станет последним днём моей жизни. «Да, Андрей, горел ты ярко… но недолго», — сказал я сам себе.

Когда я услышал команду о срочном перечислении денежных средств со счетов Внешторгбанка, моё тело стало ватным, а рот будто забит огромной жвачкой, не позволявшей членораздельно произносить слова. Мне стоило огромных усилий держаться непринужденно и разговаривать с друзьями. Алкоголь на меня уже не действовал. Меня осаждали беспокойные мысли — как выкручиваться в Петербурге? Ну, допустим, я скажу, что якобы перевёл эти деньги поставщикам, но в понедельник они их не получат, и что дальше?! Опять же Карман — что говорить ему, как объяснять задержку возврата бюджетных средств?

Итак, мне пришлось обращаться к святому Иосифу. Я набрал его номер, и, услышав его голос, поздоровался, и, выслушав его приветствие и шутливое ворчание, типа, что так долго от меня ни слуху ни духу, приступил к делу. Без прикрас изложив суть дела, я напомнил прошлогоднюю историю с векселями и посетовал, мол, московские и питерские ОБЭПовцы имеют короткую память, коль скоро год назад меня выручили, а теперь вдруг плющат.

— Это другие люди, — убежденно сказал святой Иосиф. — Если бы дело попало в руки тех моих знакомых, что решили вопрос год назад, они бы обязательно мне отзвонились.

— Итак, давай ещё раз: банк получил решение о приостановлении движения по счету в тот момент, когда там оказались бюджетные деньги… — будничным тоном старый седой полковник стал разбирать ситуацию, и по его голосу я стал узнавать своего делового партнера, с которым переделал столько разных дел. Какая нелегкая развела нас по разные стороны?!

В конце разговора я попросил связаться с Карманом и как-то объяснить ситуацию, чтобы он лишний раз не дёргался. Старый седой полковник ответил, что позвонит лишь тогда, когда сам пробьёт ситуацию, то есть не раньше понедельника. А пока предоставил мне самому разбираться с начальником горздравотдела.

На том мы и порешили.

Я с горечью подумал о том, что теперь мне не удастся воспользоваться этими 24-мя миллионами бюджетных денег, в лучшем случае, если счёт разблокируют, мне придется их вернуть горздравотделу.

Вдруг, внезапно возникшая суета дала моим мыслям другое направление. Мимо нас пробежали трое полицейских. Засуетились служащие аэропорта. Заволновалась встревоженная, растерянная толпа пассажиров. В самом воздухе ощущалось беспокойство. И не только — я явственно почувствовал какой-то странный запах — то ли гари, то ли какого-то дыма. И тут я увидел, что на табло практически напротив всех рейсов появилась надпись «Delayed». В том числе напротив нашего рейса — Париж-Петербург. Моё сердце радостно забилось, хотя я ещё не понимал, что к чему. Мы всей компанией подошли к стойке справочного бюро, возле которой уже столпились возбужденные пассажиры.

— What happened? — этот вопрос был у всех на устах.

К самой стойке было не пробиться, мы узнали от впереди стоящих, что произошёл террористический акт — в зоне прилёта в тот момент, когда в зале стали появляться пассажиры, прибывшие рейсом из Тель-Авива. Прозвучали страшные слова: «арабские террористы». Эти слова вызвали у собравшихся многочисленные и наглядные представления — безжалостные головорезы в повязках, покалеченные тела в лужах крови, разбросанные взрывом оторванные конечности…

«Задержка рейса» — прозвучало раз двадцать, прежде чем это радостное известие достигло моего сознания. Я отвёл Мариам в сторону, подальше от друзей, не разделявших моей неземной радости. При ней я дал волю своему веселью. На её удивлённо-вопросительный взгляд я ответил, что мне нежелательно появляться в Петербурге до пяти вечера, поэтому задержка рейса оказалась весьма кстати.

— Бессердечный негодяй! — воскликнула она с ужасом в глазах.

Я буквально захлебнулся смехом — у меня появилась совершенно законная причина отсрочить платежи до понедельника! А там я что-нибудь придумаю. У меня зародилась надежда, переросшая в уверенность, что всё образуется. Я позвонил Карману и печальным тоном сообщил, что произошла задержка рейса и я канаюсь в парижском аэропорту. Поэтому смогу перевести деньги только в понедельник. Своим обычным деревянным и безэмоциональным тоном Карман сказал, что будет ждать моего звонка в понедельник.

Итак, наш рейс задержали. Сведения поступали самые разноречивые. Служащие за стойкой информации никак не комментировали происшествие, то место, где оно произошло, было перекрыто полицией, а обладавшие информацией люди, которые что-то видели и слышали, утверждали, что никакого взрыва не было, просто кто-то поджег дымовую шашку, только и всего. Были ли жертвы — неизвестно.

Всё, что нам оставалось делать — это ждать, смотреть на табло, когда там появится точное время вылета, и прислушиваться к тем пронырам, кто где-то что-то прознал про инцидент — то и дело в зале появлялись такие знатоки, мгновенно собиравшие вокруг себя толпу и рассказывавшие всякие подробности. Порой это были взаимоисключающие сведения, например, один солидный господин заявил, что имел место взрыв и скорая помощь вывозит раненых из здания аэропорта, но всё блокировано, поэтому по телевизору ничего не показывают; через несколько минут появился молодой хиппи, сообщивший, что в полицию поступил сигнал о том, что в таком-то секторе заложена бомба, и теперь её ищут с миноискателями и специально обученными собаками. Информационно изолированная толпа жадно слушала эти новости, приносимые добровольцами-разведчиками, импровизированными журналистами, пассажиры задержанных рейсов охали и ахали, теряли сознание, обменивались остротами, неполиткорректными замечаниями, ругали арабов и евреев, — виновников всех на свете бед.

В итоге, наш самолёт поднялся в воздух на четыре часа позже, чем было указано в билетах, так что в Петербург мы прилетели поздно вечером. Так закончилось это путешествие, которое я называл не иначе как «Карибский кризис».

Часть III

Начало конца

Глава 70,

День Рошаля

В понедельник утром, 24 января, я ехал на Балт-Электро в крайне удрученном состоянии. Мне очень не хотелось просить Рената раздобыть денег, но пришлось; по дороге на завод я позвонил ему, и он пообещал пошукать знакомых на предмет ссуды. Он располагал нужными связями, но посоветовал сто раз подумать, прежде чем занимать у этих людей. Я сказал, что всё обдумал, хотя куда там — меня занимало лишь то, как мне выкрутиться на Экссоне, страшнее всего для меня было потерять этот бизнес.

На счету Экссона находилось пять миллионов, на остальных фирмах, счета которых были во Внешторгбанке, должно было быть около двадцати, а на самом деле всего два, и сейчас Владимир с Артуром повторят распоряжение перечислить 10 миллионов с Техноснаба, и тогда мне крышка. У меня в запасе два-три дня, в течение которых можно оправдывать задержку платежа различными банковскими проволочками. Но если через два дня получатель не получит деньги…

В офисе меня ждала удача — Карина получила по Банк-Клиенту выписку из Международного Московского Банка, и оказалось, что на расчетном счете Экссона более 15 миллионов рублей — очевидно, клиенты перечислили эти деньги в пятницу, и в понедельник утром средства оказались у нас. Владимир распорядился перечислить запланированные 10 миллионов с Экссона, и мы впятером удалились на совещание в наш кабинет. То, о чем говорилось, меня в значительной степени приободрило: на ближайший месяц-полтора крупных расходов не планируется, и нам нужно придержать деньги, чтобы обеспечить поставки сырья на завод в марте, а на январь-февраль предприятие полностью затарено. То есть, существовала вероятность того, что компаньоны не потребуют от меня перечисления средств, находящихся на счетах наших фирм во Внешторгбанке, а за полтора месяца мне наверняка удастся что-то придумать.

Возможности у меня были такие: банковский кредит под разумный процент, крупные сделки (тендеры на крупные суммы, предоплатой которых можно воспользоваться), товарные кредиты не-стратегических поставщиков, отношениями с которыми можно пренебречь. Однако первым выстрелил совсем другой вариант.

В 9 утра во вторник я приехал в офис Северного Альянса — мне поручили снять два миллиона со счета Техноснаба во Внешторгбанке. К счастью, такая сумма была в наличии. В офисе на Большой Морской было как обычно — из коллектива 9 человек на месте были только двое: Урсула и Ренат. Я отправил их в банк за деньгами (Внешторгбанк находился через дом), а сам уселся размышлять о делах своих скорбных в кабинете с видом во двор-колодец. У секретаря на базе зазвонил телефон, никто не ответил, и через положенное количество гудков зазвонили все телефоны в офисе одновременно. Я поднял трубку: «У аппарата!»

Звонивший сразу узнал меня, мне же понадобилось некоторое время, чтобы распознать фальцет ростовского предпринимателя Тимура Гантимурова по кличке Горячий Медвежонок, с которым работал Рошаль.

— Вы подготовили спецификацию? — спросил он.

Я удивленно переспросил: «Какую?»

Минута расспросов, и мне стало известно, каким беспримерным по наглости крысятничеством занимается Рошаль за моей спиной. Оказалось, что Тимур (с которым я познакомил Рошаля вопреки моим сомнениям) вместе со своими партнерами открывает в Ростове частный медицинский центр, для которого планирует закупить оборудование на сумму более $400,000. Рошаль ничего не говорил мне об этом, хотя заказчики уже готовы сделать предоплату. Он сказал Тимуру, что данная сделка будет проведена не через Северный Альянс, а через другую фирму — «Медицинские деловые системы», и привёл аргументацию, с которой Тимур согласился. По своей природной тупости и нерасторопности Рошаль затянул с подготовкой коммерческого предложения и выставлением счета (на самом деле это вопрос пяти минут), и совсем непростительной ошибкой было то, что он держит свой сотовый телефон отключенным и Тимур, не дозвонившись ему на трубку, позвонил в офис.

— «Медицинские деловые системы» отменяются, — заявил я, и, узнав все детали и не раскрывая своей неосведомленности, озвучил название одной из своих подставных контор.

Тимур засомневался:

— Но МДС, я так понял со слов Родиона, официальный дилер Сименса.

Мягко, но с небольшим напором, я возразил:

— Он немного не в курсе, Медицинские деловые системы — это розничная сеть: аптеки, ларьки по продаже парафармации. Поэтому не может осуществлять поставки серьезного оборудования.

Чтобы развеять все сомнения, мне пришлось напомнить историю наших отношений — Тимуру меня рекомендовал замначальника УВД Ростовской области, которому, в свою очередь, по просьбе святого Иосифа звонил насчет меня начальник УНП (Управление по борьбе с налоговыми преступлениями) Волгоградской области. А уже я делегировал полномочия вести переговоры своему наймиту Рошалю.

— Поэтому «Медицинские деловые системы» отменяются, — с этими словами я окончательно похоронил затею Рошаля подлататься за мой счёт и пообещал, что до обеда выставлю счет от другой фирмы.

Когда Урсула и Ренат вернулись из банка, я сообщил им о сделанном мной открытии. Урсула сказала, что неоднократно слышала название «Медицинские деловые системы» в разговорах Рошаля и Тимощенко.

— Тимощенко!? — буквально закричал я. — Эта тварь тут тоже задействована?!

Я давно подозревал, что эти двое крысят бабки, беря с поставщиков откаты, но не думал, что они способны повести большую игру. Урсула с Ренатом порылись в компьютерах и обнаружили массу палева — коммерческие предложения и счета на бланках МДС, выставленные клиентам Северного Альянса и даже Совинкома. Какая непроходимая тупизна! Там в качестве директора был указан незнакомый человек, но Ренат через знакомых оперативно пробил учредителей МДС, оказалось, что это Рошаль и Тимощенко. Неужели эти двое всерьёз надеялись, что смогут у меня под носом заключать сделки с моими клиентами от своей фирмы?!

— Почему ты не сказал, чтобы Горячий Медвежонок заключал договор с Совинкомом? — спросил Ренат.

Я ответил, что святой Иосиф, очевидно, скоро перестанет быть моим гарантом, и, рано или поздно познакомит с ростовчанами Югмедсервис (=ЮМС), скорее всего в лице Паперно, поэтому долгосрочное сотрудничество с этим клиентом нам не светит. Поэтому пускай Горячий Медвежонок скидывает деньги на подставную фирму, а мы этими деньгами воспользуемся.

Мне уже позвонил Артур насчет денег, которые я должен привезти на завод, и я сказал, что немного задерживаюсь — решил доиграть эту тему с Рошалём и Тимощенко до конца. Я позвонил этому пидоргу на мобильный, но абонент по-прежнему был вне зоны доступа.

— Педрила слёг в больничку, — сообщила Урсула.

— Ещё на прошлой неделе, — хохотнул Ренат.

Я вопросительно на них уставился, мол, поясните! Они почти хором ответили:

— Он участвовал в параде жопошников, на котором его жестко отпиздили разъяренные добропорядочные граждане.

Пододвинувшись ко мне, Урсула открыла на моём компьютере Живой Журнал и разыскала блог Рошаля: «Полюбуйся!»

Последним в его ЖЖ красовался пост следующего содержания:

Posted at rodion-roshal.livejournal.com:

«Почему я завтра иду на гей-парад.

Я долго собирался написать этот текст. Слишком долго. Непростительно долго. Это я, Родион Рошаль, а это мой любимый парень:

(далее — фото Рошаля в обнимку с прекрасным женственным юношей).

Его зовут Никита, ему 31 год. Он финансовый аналитик по нефтегазу, у него 3 законченных высших и четвертое — в процессе, он любит меня, хаус, биржевые графики, мед, Вайнону Райдер, слонов и жару, очень смешно чихает — и я его люблю. Мы вместе 2 года. Познакомились, кстати, 28 мая — не на гей-параде, в кино. Через 2 недели съехались. Я не пожалел об этом ни минуты. Я хочу прожить с ним всю жизнь. Мы живем в однушке в Невском районе Петербурга. Снимаем. Никита просыпается в шесть тридцать утра и целует меня, спящего. Днем мы созваниваемся, чтобы узнать, как идут дела друг у друга. В 10 вечера, когда у него заканчиваются лекции в университете, он звонит мне и спрашивает, забрать ли меня с работы. Смысла в этом нет никакого — у нас нет машины, с его пересадками на метро он попадает домой на час позже, чем мог бы, но очень уж здорово ехать домой вместе. По дороге мы читаем учебники/книги и треплемся. Дома пьем чай, занимаемся любовью и засыпаем. Ну или просто — засыпаем. Когда у меня ночная подработка (в гей-клубе) он ложится спать один. Когда я уезжаю в очередную командировку, он скучает и пишет смешные смски в стихах. В выходные мы отсыпаемся за неделю, стираем, ходим по гостям и смотрим кино (Никита тот еще киноман). Это такое очень обыкновенное счастье. И я не думаю, что оно сильно отличается от вашего. Вы спросите, зачем вам это знать? А я отвечу, дорогие. Мы бы хотели зарегистрировать наши отношения. Нет, без всяких „бы“ и „ли“ — мы хотим. Мы — совершеннолетние дееспособные мужики, граждане Российской Федерации, которые хорошо и много работают, платят налоги, не нарушают законов и любят друг друга — хотим зарегистрировать наши отношения. Мы хотим, чтобы государство признало нас родственниками. Не просто родственниками — супругами, со всеми вытекающими. Мы хотим иметь возможность брать семейную ипотеку. Оформить семейную медстраховку и просто — страховку. Я хочу, чтобы мой любимый мужчина чувствовал себя защищенным в имущественном споре, который может начаться после моей смерти. Чтобы он имел возможность не свидетельствовать против меня в суде. И если однажды я окажусь в реанимации (а с моим здоровьем это более чем вероятно, к сожалению), я бы хотел, чтобы решения принимало он. У нас будут дети. Вы, дорогие мои гомофобы, можете изойти прямо сейчас дерьмом по ту сторону монитора, но у нас будут дети. И мы заранее их любим и очень ждем. И если потребуется, мы в лепешку расшибемся, чтобы наши дети были счастливы. И да — мы хотим, чтобы в свидетельстве о рождении наших детей были записаны мы оба. Мы хотим — оба! — представлять интересы наших детей в школе, в поликлинике и (не дай бог!) в больнице и суде. И еще мы очень хотим… Хотим — слишком слабое слово тут. МЫ ТРЕБУЕМ ГАРАНТИЙ, что в случае смерти биологической мамы наши дети не отправятся в детдом, пока родитель № 2 будет пытаться доказать ебучим российским органам опеки, что эти дети ему не чужие. Почти на все эти случаи есть хитрые юридические ходы, законные и не очень. Собрать сто бумажек в двадцати местах, дать взятку, договориться с опекой, вынести мозг нотариусу, начать судебное разбирательство… Подробности можете прочитать в тематических сообществах. Каждые пару лет эти процедуры нужно повторять по кругу. И это, согласитесь, унизительно и нечестно. Мы знаем, что многие гетеросексуальные пары живут в гражданском браке и не парятся по поводу регистрации. Но это их выбор. У нас этого выбора нет. И — вот честно — я не понимаю, почему. Почему мы — совершеннолетние дееспособные мужики, граждане Российской Федерации, которые хорошо и много работают, платят налоги, не нарушают законов и любят друг друга — не можем зарегистрировать наши отношения и прекратить эту поебень ОДНИМ ШТАМПОМ В ПАСПОРТЕ. Все написанное выше — к вопросу о вашем „зачем им парады, раз статью в УК отменили?“ и „ебитесь тихо по углам, и вас не тронут“. Извините, но мы хотим немного большего, чем безопасной „ебли по углам“. Мы хотим нормальной человеческой жизни. Страшно, да? Теперь о котиках. Без них, кажется, не обойтись. Сейчас в Интернете тонны говна и ненависти на тему „как неприятно дышать одним воздухом с пидарасами“. Дорогие гомофобы не стесняются выражать свои чувства. А я выражу свои. Мне неприятно, когда вы в комментах пишете „пидоры суки сдохните нахуй“. Вот вы реально хотите, чтобы я и Никита „сдохли нахуй“? Вот реально-реально? А не пробовали с этим желанием обращаться к соответствующим специалистам? Немотивированная агрессия по отношению к незнакомым людям лечится. Иногда хватает курса таблеток. Мне тем более неприятно, когда взрослые вроде бы люди с умным видом и хорошим русским языком начинают рассуждать о „пропаганде гомосексуализма“. Дорогие мои, вы серьезно? „Пропаганда гомосексуализма“ — это все равно что „пропаганда леворукости“. Либо правая рука ведущая, либо левая. Иногда обе, такое тоже бывает. Тяга к своему или чужому полу из той же серии. Либо так, либо эдак. Иногда и так, и эдак. Но во всех случаях это обусловлено биологически, какими-то непонятными штуками на уровне ДНК. А не „пропагандой“, блядь. Я понимаю, что вы не хотите читать эти скучные научные труды и исследования антропологов, социологов, психологов, сексологов, историков. ОК, это и правда скучно. Просто включите мозг. Абсолютное большинство российских гомосексуалистов родились и выросли в гетеросексуальных семьях в Советском Союзе, где даже секса не было, не говоря уж о геях. Откуда же мы беремся? (оттуда, откуда и все, понятно) Как так получается, что во всех странах и эпохах процент „гомосексуалистов“ остается неизменным? Боюсь даже предположить источник такой вневременной-внепространственной пропаганды. Марсиане? Сионисты? Вампиры? Меня бесит, когда невежественные камрады предлагают „гомикам идти лечиться“. От чего лечиться-то, блядь? Гомосексуальность официально исключена из списка болезней как на мировом уровне, так и в нашей стране. Это не болезнь, это „разновидность нормы полового влечения“, говоря их медицинским языком. Чтобы было понятно, разновидность нормы — это как с волосами: у кого-то черные, у кого-то вполне себе блондинистые, а кто-то рыжий. Рыжие совсем редко встречаются. Но ни один адекватный человек не посоветует другому „лечиться от рыжеволосости“. Как? И — главное — зачем? (Знаете, дорогие гомофобы, вы немного опоздали. В свои несчастные 16 лет я бы достал блокнотик и записал адрес, где лечат. И в лучшем случае попал бы к шарлатанам, в худшем — в секту. Исковеркал бы себе жизнь, но вы были бы довольны. Но теперь у меня есть любимый человек. И — да — теперь я счастлив, что я гей. Потому что иначе я бы никогда не встретил его, и не чувствовал сквозь сон, как любимый мужчина целует меня каждое утро). Некоторые мои вполне себе друзья говорят: „ты прав, но в этой стране…“ И дальше идет длинный месседж про национальную культуру, религию, общественную мораль и прочее, с намеком про эмиграцию в конце. И я не напоминаю, что в традиции „этой страны“ еще недавно были рабство и массовые расстрелы, и национальная культура и религия, а также общественная мораль с этим вполне себе уживались. Я не напоминаю, потому что верю, что наша страна достойна лучшего. Достойна, чтобы люди не травили людей просто за то, что они другие по какому-то параметру. Россия изменится. Она уже меняется. И это случится, даже если вы, ублюдки, сегодня проломите мне голову бейсбольной битой. Потому что любовь и здравый смысл хоть и не сразу, но всегда побеждают ненависть и хуету. Так устроен этот мир, и геи тут не при чем. Гей-парад начинается завтра в 13–00 — Площадь Восстания. По Суворовскому проспекту идём в сторону Смольного. Друзья — гомосексуальные, гетеросексуальные, всем, кому не похуй, приходите. И да — прошу перепоста».

Глава 71,

В которой вскрываются новые шокирующие подробности, касающиеся гомоэстета Рошаля, а также описывается мой разговор с ним

Прочитав пост, я прямо ахнул от удивления:

— Да что это Рошаль нынче делает? Просто непостижимо!

Пост собрал максимальное количество комментариев — 10000 — и более суток находился в топе Живого Журнала. Абсолютно подавляющее большинство комментариев, конечно же, было приблизительно такого плана: «Сдохни нахуй пидор!» То есть комментаторы положительно ответили на вопрос, содержащийся в тексте («Вот вы реально хотите, чтобы я и Никита „сдохли нахуй“?»)

В блоге Рошаля было что почитать и на что посмотреть: он писал о противоестественных порывах, дерзаниях, брожении ума — в общем, развернул исчерпывающую панораму своих педерастических пристрастий. Он обменивался с френдами комментариями о выделениях, выходящих из тела, об отверстиях в теле, анальных утехах, эротических сновидениях и тому подобном. Не обошёл он вниманием и свою работу, то есть Северный Альянс, представив её через призму гомосексуальности. Также там была прекрасная подборка фотографий, на которых раскачанные кони суют шланги друг в друга.

Сказать что я был вахуе — ничего не сказать. Почему нигде не сказано, ради чего столько пидарасов населяют эту землю?!

Урсула и Ренат рассказали мне подробности этого яркого, но недолгого события — гей-парада. В назначенный день и час на Площади Восстания собралось около тридцати пидоров в аутентичных нарядах, на макияжах и с радужными флагами, и плюс две лесбиянки, страшные, как атомная война. Их уже ждали более двухсот человек — репортеры, скинхеды, футбольные фанаты, святые хоругвеносцы, и просто граждане, возмущенные разгулом педерастии. Милиции не было видно, поэтому пидарасню стали кумарить без лишних проволочек. И пока милиция объявилась и прекратила справедливый акт наказания, граждане правильной ориентации успели как следует отоварить извращенцев.

Так Рошаль в числе прочих пидоров оказался в больнице. Его слова «Вот вы реально хотите, чтобы я и Никита „сдохли нахуй“?» оказались пророческими. Но тут такой вопрос начинался: он что, мазохист? Он же знал с вероятностью 100 %, что его отметелят, но всё равно попёрся на гей-парад. Но почему? В чём смысл? Захотелось славы?

Мне было пора ехать на Балт-Электро, но я медлил — вдруг этот педрила объявится.

Ближе к одиннадцати начал подтягиваться народ, одна за другой в офисе стали появляться полусонные физиономии менеджеров. Рошаль явился в половине двенадцатого — Урсула тотчас прислала мне СМС: «заявился этот педик в клоунских башмаках». О его приближении к моему кабинету оповестил скрип этих самых «клоунских башмаков». И вот, наконец, передо мной появилась напряженная, вечно кислая физиономия Рошаля, украшенная сине-зелеными синяками, которые он попытался скрыть под толстым слоем тонального крема.

Рукопожавшись с ним, я сделал ему комплимент по случаю обновки и заметил, что, судя по всему, туфли дорогие. Он ощерился, выставив вперед клыки:

— Приходиться идти на определенные жертвы. Я не настолько богат, чтобы покупать дешевые вещи.

Я понимающе кивнул и подумал про себя: «Неужели, чтобы купить новые туфли, ему пришлось продать свой любимый вибратор?» Заглянул Ренат, но я попросил оставить нас наедине — во избежание кровопролития. Склонив голову набок, изобразив мудрый ленинский прищур, я повёл задушевную беседу:

— Я всегда пытался облегчить жизнь моих сотрудников при помощи своего бизнеса, стремился помочь людям расширить перспективу, увеличить их угол зрения, помочь людям увидеть глубинную суть вещей. Но среди нас есть товарищи, которые забыли, что являются частью нашего общего процесса, что главное в твоей жизни не урвать доллар за чужой счет. Если у тебя нет чувства преемственности, чувства ответственности перед коллегами и перед обществом, понимания того, что твои действия напрямую определяют общее будущее, нет ощущения связи с прошлым и чувства локтя, ты неизбежно превращаешься в мелкого жадного ублюдка, который пытается захапать всё, что попадается ему в руки.

Я взял с тумбочки учредительный договор МДС и швырнул его через стол. Прокатившись по столешнице, документ замер на противоположном крае, прямо перед Рошалем.

— Тимур Гантимуров, «Медицинские деловые системы», поставка оборудования на сумму четыреста тысяч долларов в новый медицинский центр — хороший складывается пасьянс, а, Родя?!

Лицо руководителя отдела продаж Северного Альянса пошло малиновыми пятнами, и мне пришлось отвернуться — зрелище не для слабонервных. Вдруг он выкрикнул в пароксизме спонтанной отваги:

— А потому что я не имею морального права предлагать клиенту проблемные фирмы Совинком и Северный Альянс, у которых долги!

От такой шизофренической наглости я даже потерял дар речи — таких выпадов не позволил бы себе даже Расторгуев.

— На минуточку, в этом офисе, получая у меня зарплату, ты имеешь право выставлять счета МОИМ клиентам только от МОИХ фирм! — напомнил я ему.

У меня было сильнейшее желание размазать этого урода по стене, но пришлось сдержаться, расправа бы помешала осуществлению внезапно придуманного плана. Рошаль вскочил с места и что-то заблеял, но я, вытянув вперёд руку с раскрытой ладонью, покачивая ею, стал медленно её опускать, показывая, мол, успокойся и присядь. Он послушно сел.

— Послушай, Родион… Я потратил на тебя много времени, больше года. Надеюсь, что время, которое мы провели вместе, не потрачено впустую. Судя по всему, наш опыт не имеет никакого отношения к тому, что происходит сейчас, — тут я кивнул в сторону учредительного договора МДС и продолжил трансляцию своих потоков сознания. — Но надо позволить тому, что происходит вокруг, влиять на тебя. Ты должен быть открыт, ты должен чувствовать ценность того, что происходит, слышать магию, которая в этом заключена, и, может быть, годы спустя ты будешь составлять коммерческое предложение…

В этом месте я запнулся, потеряв нить мысли, и посмотрел на часы — нужно поторапливаться, а я еще не изложил свою идею. Воспользовавшись паузой, Рошаль вставил:

— Но мы должны сделать поставку в Ростов через «Медицинские деловые системы», я дал Тимуру слово и пообещал поставщикам оплатить заказанное оборудование!

Я не смог сдержать улыбку — господи, какой кретин!

— Послушай, пока мы тут разговариваем, на Совинкоме выставили счёт и передали по факсу в Ростов. Про МДС ни слова больше, ну, блин, не зли меня ради бога!

Рошаль попытался подняться, но я остановил его всё тем же жестом:

— Спокойно! Дослушай меня до конца, невысказанная мысль ничего не стоит. Уметь слушать, обращать внимание, быть открытым — это часть взросления. Давай будем открытыми и взявшись за руки, поработаем на перспективу.

Я вынул из тумбочки устав благотворительного фонда «Перспектива» и положил на стол так, чтобы Рошалю было видно. То была организация, зарегистрированная год назад на подставное лицо, расчетный счет был открыт в моём любимом Внешторгбанке, в банковской карточке стояла подпись этого левого учредителя, юридическая фирма, регистрировавшая контору, предоставила факсимиле, чтобы мы могли проставлять подпись на платежных поручениях и кассовых чеках. Технология была отработана, через эту юрфирму мы покупали все наши подставные фирмы, или «помойки», регистрация одного юрлица с левым учредителем (то ли это был бомж, то ли труп, не суть) стоила $350. Одно время я носился со всякими проектами, для которых необходима благотворительная общественная организация, но ничего толкового не вышло, и вот сейчас, наконец, пришло время.

— Для твоей информации, Родион: поставка пойдёт через «Перспективу». Вообще про Ростов забудь, можешь, конечно, общаться со своим другом Горячим Медвежонком, но на отвлеченные темы.

Сделав короткую паузу, я продолжил:

— Мы выиграли целый ряд тендеров в Волгограде, Краснодаре, Казани и Ставрополе. Но по новым правилам мы должны отгрузить без предоплаты. А бюджет расплатится с нами в течение трех месяцев. Договора подписаны, мы обязаны выполнить поставку. Не выполним — по условиям договора нам закатают неустойку. Кроме того, мы подмочим репутацию и не сможем больше участвовать в тендерах. Оборотных средств мало, наши поставщики не обеспечивают нам необходимых объемов без предоплаты. Что делать?

Дважды проговорив легенду — выигранные тендеры, подписанные госконтракты и невозможность быстро отгрузить товар — я выложил суть идеи:

— Нам нужен влиятельный человек, который бы поручился за нас перед поставщиками, чтобы они отгрузили нам товар без предоплаты. Таким человеком является Леонид Васильевич Казьмирчук, начальник службы снабжения Ленинградского военного госпиталя. У него солидная репутация, ему доверяют те фирмы, у которых есть необходимый нам товар. И он нам должен — его сын работает у нас.

Нервничая из-за того, что опаздываю на завод, я быстро проговорил суть вопроса:

— …Отсрочка платежа — сорок пять дней. Ну, плюс-минус… В общем… Да… Поставщики при этом не должны знать, для кого предназначен товар. Если они узнают, то сами влезут к нашим клиентам. Или, в лучшем случае, взвинтят цены — всё-таки конкуренты, враги, ух!.. Проверять номенклатуру, компоновать заказы, отгружать будет Сергей Казьмирчук. Тебе, как руководителю, надо будет контролировать процесс… чтобы Казьмирчук-старший созвонился с фирмами, попросил их дать товар для ЕГО ГОСПИТАЛЯ, но чтобы договор был заключен с «Перспективой», и, соответственно на неё отписан. Казьмирчук должен выступить гарантом этой сделки, за это мы пообещаем ему 10 % с суммы поставки.

Сделав несколько технических уточнений, я посмотрел в глаза своему собеседнику с доброй, бесхитростной и радостной улыбкой. Рошаль ответил бессмысленным молчанием и растерянными взглядами, и мне дважды пришлось повторить те же слова и объяснить, что бюджет будет оплачивать фонду только по факту поставок товара. Я был терпелив, и мой подопечный мало-помалу освоился с замыслом и даже безошибочно повторил то, что ему было сказано.

— Ты хочешь, чтобы Казьмирчук взял товар на госпиталь, передал его нам…

— …Фонду, благотворительному фонду «Перспектива», — поправил я.

— …передал фонду, а фонд передаст товар клиентам?

— Так точно, и тебе необходимо будет проверять каждую партию, чтобы по документам было всё в порядке. Получатель — военный госпиталь, плательщик — фонд. Получается как бы трехсторонний договор, но Казьмирчук свою подпись ставить не будет, а просто скажет СЛОВО, и поставщики ему поверят. Все документы ты отдаешь мне лично в руки. Клиентам товар пойдет с другими документами. Ты всё проверяешь, ну и… ставишь подпись: мол, все правильно, товар пошел…

Я попросил его организовать встречу с Казьмирчуком в конце рабочего дня, в районе 18–00, и стал собираться, по десятому разу проговаривая на ходу детали проекта.

Вечером мы встретились с Казьмирчуком-старшим в ресторане, где за едой я сумел продать ему такую идею: Северный Альянс выиграл в Южном федеральном округе очень крупный тендер на поставку медицинских расходных материалов для нужд железнодорожных больниц, тендер проводило Управление Нижне-Волжской РЖД. По условиям договора мы должны поставить товар на условиях отсрочки платежа. Но у нас не хватает оборотных средств на закупку необходимой продукции (сумма чрезвычайно велика — десятки миллионов), а наши поставщики не отпускают нам даже по предоплате, так как мы перебежали им дорогу в этом тендере и они приняли принципиальное решение не продавать нам товар пусть даже в убыток себе. Поэтому такое предложение: договориться с указанными поставщиками (я предъявил перечень фирм, которым задолжал Совинком, и у которых была необходимая мне продукция), взять у них товар на отсрочку платежа и передать его мне. Либо выступить перед указанными компаниями поручителем за стороннюю организацию (под это дело был учрежден благотворительный фонд «Перспектива»). Но ни в коем случае нигде ни при каких обстоятельствах нельзя произносить моё имя, Андрей Разгон… для успеха мероприятия… Комиссионные за участие в сделке — 10 % от суммы товара.

В отличие от предыдущих наших разговоров, когда Казьмирчук молча кивал и отделывался туманными обещаниями, тут он проявил живую заинтересованность и даже наметил звонки конкретным поставщикам. По всему выходило, что моя задумка воплотится в жизнь.

Глава 72,

О беспримерной эффективности святого Иосифа

Святой Иосиф сдержал слово — он решил вопрос с разблокированием расчетного счета Совинкома, что обошлось мне в 500,000 рублей. Конечно же, я был вынужден сразу вернуть находившиеся на счету деньги, 24 миллиона рублей, горздравотделу, который по ошибке мне их перевёл. Потому что старый седой полковник, вникнув в ситуацию и уразумев, что в происшествии есть доля и его вины, позвонил Карману, объяснил всё, как есть, и выступил перед ним гарантом возврата бюджетных денег. И если бы я эти деньги не вернул, он бы меня заплющил бы просто из принципа, чтобы не потерять лицо в городе. Тогда как, если бы обошлось без обращения к нему и я бы потихоньку увёл деньги и он бы узнал об этом от Кармана, то он бы сильно не осерчал, и, возможно даже, прикрыл бы меня, если бы я с ним поделился.

Теперь же, перечислив ему 500,000 рублей за его работу, я предъявил Блайвасу, чтобы он компенсировал мне хотя бы половину этой суммы, так как он являлся гарантом безопасности этого проекта и получил за это соответствующую долю. Но он был тот еще жлоб и крайне неохотно расставался с деньгами. Чтобы вытрясти с него лавэ, мне пришлось подтягивать Рената. Вдвоём с братом мы довольно жёстко поговорили с Блайвасом — он по своему обыкновению мотал своей квадратной башкой, хрюкал, сканировал нас, задавал по кругу одни и те же вопросы: «А что, ваш полковник, ёпта, решил вопрос?», и упирался, как баран. Хотя давно всё прекрасно понял — как облажался и просрал всю оборону, так что его самого чуть не замели, как одного из участников схемы — судебные приставы были уже готовы арестовать и его имущество, но благодаря вмешательству московских знакомых святого Иосифа противник был отброшен далеко нахуй.

— Радуйся, что это обошлось всего в пятьсот рублей, а не долларов, потому что у нас такие крутые прихваты, — резонно заметил Ренат.

Блайвас одобрительно хрюкнул — ему ли не знать все расценки. Он заговорил за помещение на Греческом проспекте, которое было арендовано по документам Совинкома, но аренду платил пока что он, сказал, что его тёща, главный бухгалтер Северного Альянса, готовит документы на получение кредита в Газпромбанке, и попытался увести разговор в сторону, типа, что он так много делает, а ещё больше везде платит, но Ренат вернул его к вопросу о половине от 500,000 рублей:

— Винц, когда мы получим 250 тонн?

Блайвас нехотя ответил: «Сегодня».

В тот же вечер он, как обещал (нарушать СЛОВО было табу), отслюнявил 250 штук.

Так закончилась эта эпопея с арестом счета. Я потерял 250,000 рублей, и, хотя и выиграл на вексельной схеме около 12 миллионов, но пребывал в печали, так как эти деньги давно ушли, как дети в школу, и, когда я был вынужден вернуть горздравотделу ошибочно перечисленные 24 миллиона, мучительный вопрос: где взять деньги? — с новой силой встал передо мной. Однако, предаваться огорчению и рефлексиям было некогда, нужно было действовать.

* * *

Когда я переводил деньги святому Иосифу, то в который раз подумал о том, какой это эффективный человек и как оперативно и результативно выполняет поставленные перед ним задачи. Он не надоедает жалобами, как трудно ему работается, не ноет и не скулит, как Рошаль и прочие ленивые ублюдки, не посвящает в детали — к кому обращается и через кого решает вопросы, а просто звонит и кратко докладывает: «Счет разблокирован, с тебя причитается столько-то столько-то». И никаких гвоздей.

Потом уже, при случае, за чашечкой кофе, он рассказал, что шишка из московского ОБЭП, которому платили фирмачи, которых мы шваркнули, потребовал 10 % от суммы, которую эти фирмачи должны были получить по суду, то есть 1,8 миллиона — за то, чтобы продинамить их и решить вопрос в нашу пользу. Но святой Иосиф попросил его умерить аппетит и пообещал оказать взаимообразную услугу — и его доводы оказались достаточно весомыми, чтобы москвич согласился (как они поделили 500 тысяч — это уже не моя забота).

И тут, помимо восхищения безграничными возможностями святого Иосифа, меня накрыла тревога и страх: если для него нет ничего невозможного, значит, ему ничего не стоит прихлопнуть меня, как надоедливую муху. Мысль эта не ахти какая новая, но она ухудшила и без того моё плохое настроение.

Глава 73

О том, как заработала схема с благотворительным фондом «Перспектива», то есть об одном из самых редкостных приключений, о которых идёт речь в правдивой этой истории

Этот душный тип, Казьмирчук, неожиданно легко повёлся. И весьма оперативно договорился с указанными мной фирмами насчет поставок на «Перспективу». На самом деле, трудности проведения тендеров в госучреждениях были кошмарные, и поставщики выстраивались в очередь, когда представлялась возможность отгрузить товар, минуя открытый конкурс. Тем более в такое солидное учреждение, как военный госпиталь. Итак, Казьмирчук выступил гарантом оплаты в оговоренные сроки (месяц после отгрузки), и поставщики отпустили товар, а мои подставные люди его приняли и пропечатали все документы печатями этой левой конторы — Перспективы (в документах был указан адрес: СПб, Большая Морская 35; собственно, договор аренды офиса был заключен с Перспективой, для ускорения процесса на фирмы были отправлены экспедиторы с доверенностями Перспективы, будет излишним подчеркивать, что в Петербурге главным и единственным экспедитором был Казьмирчук-младший). После чего товар был отправлен тем покупателем Совинкома, поставки которым задерживались из-за того, что их предоплатные деньги были израсходованы, чтобы закрыть финансовые дыры. Что касается Москвы (то есть московских фирм, с которыми договорился Казьмирчук), там был надежный человек, который вот уже пять лет выполнял поручения, в основном отгрузки аккумуляторов и экспедирование грузов, я предупредил его, что дело скользкое и чтобы он на всякий случай при получении товара показывал какое-нибудь левое удостоверение. Полученный товар сразу же отправлялся в Волгоград — с другими документами. Заявок было на восемь с половиной миллионов рублей, туда был включен самый ходовой товар, который из года в год закупали у нас наши основные клиенты — Волгоградский кардиоцентр и казанская больница № 6.

То, что Казьмирчук-старший так легко договорился с поставщиками, лишний раз указывало, что он водил меня за нос — работал с этими фирмами и совсем не собирался закупать товар у меня.

На своём ноутбуке в Excel-файле я вёл учёт всех расходов; просуммировав графы «Рошаль» и «Казьмирчук», я получил суммы — 384000 рублей за 16 месяцев и 48000 рублей за 4 месяца соответственно. Полученные результаты заставили меня заскрежетать зубами. А сколько еще голубец Рошаль намотал в командировках! Пассажиры! Едят мой хлеб! Однако мои мысли просветлели, когда я подумал о проектах с участием этих дармоедов — освоение крупных денежных сумм через Перспективу и открывающийся ростовский медцентр.

Через неделю после выставления счета и подписания договора Тимур Гантимуров стал переводить деньги. Условия пришлось скорректировать — вместо 100 % предоплаты было указано 50 %, всё-таки полная предоплата уходила в прошлое, почти все фирмы стали предлагать клиентам сотрудничество с 50 % или даже 20 % предоплатой. Сроки поставки оборудования были указаны «два месяца после получения 50 % предоплаты на расчетный счет», так что в начале апреля ожидались гонения со стороны святого Иосифа, до которого ростовская волна дойдет в течение нескольких минут. Но стрелы уже заранее переведены на Рошаля и Тимощенко, которые подписали все бумаги и даже вошли в попечительский совет благотворительного фонда «Перспектива» — за это им было обещано 50 % чистой прибыли… гы-гы-гы… Горячий Медвежонок, конечно, будет предъявлять, что лично от меня услышал требование заключать договор с Перспективой — ну что ж, это единственное слабое место в данной схеме, и, думаю, эта сложность преодолима.

Рошаль и Тимощенко приняли активное участие в проекте благотворительного фонда «Перспектива», в котором увидели для себя заманчивую перспективу — а личное участие в этой откровенно жульнической афере могло поощряться только глупостью в гигантских масштабах, какие только могли освоить гомосек и феминистка. Когда они стали заикаться по поводу получения процентов с перечислений Тимура Гантимурова, мотивируя тем, что это их клиент, я сказал:

— Забудьте о мелких заботах, двигайте крупное дело, работайте на Перспективу!

Глава 74,

В коей повествуется об одном значительном событии, которое произошло тогда, когда должно было произойти, а также о событии, которое могло бы произойти, но не произошло благодаря вмешательству Рената

Вечно равнодушная природа, не торопясь и не опаздывая, привела и этот день, когда произошло то, что неизбежно должно было произойти. Таня благополучно родила двойню — мальчика и девочку. Я находился в постоянном контакте с её матерью, Ариной, и Еленой Заплавной из роддома, был в курсе всех событий и следил за тем, как продвигаются дела с ДНК-анализом на отцовство, результатов которого так жаждал старый седой рогатый ревнивец святой Иосиф.

Постоянно прокручивая в мыслях, мог ли я поступить по-другому с Таней, я часто вспоминал случай, произошедший летом прошлого года в Волгограде, в одноименном ресторане «Волгоград», примерно через две недели после нашей с Таней судьбоносной встречи в ночном клубе Пиранья. Ресторан Волгоград находится на Аллее Героев, это советских еще времен пафосный кабак, я такие люблю — просторный холл с огромными зеркалами, из которого на второй этаж ведет широкая парадная лестница, там большой, размером с футбольное поле, зал, с высокими потолками, откуда свисают массивные хрустальные люстры, и в общем всё как надо: панорамные окна, зеркала, картины, красные бархатные портьеры, эстрада.

Мы пришли туда с Ренатом поужинать, и, разглядывая посетителей, я заметил Таню… она была со своим официальным мужем святым Иосифом, за столиком сидели еще несколько возрастных дядек и тёток, то были, видимо, его знакомые. Нас разделяло шесть столов.

Я долго крепился, мысли мои путались, Ренат предостерег меня от необдуманных действий, но, после двухсот грамм, я резко поднялся и направился к ней. «Его — в нокаут, её взять за руку и увести с собой!» — решил я. Вот я уже решительно приближался к их столику. Меня заметили. Я увидел, как резко побледнела Таня, как потемнели от страха её широко раскрытые глаза… Но тут сильная рука Рената сдавила моё плечо.

— Думай, что делаешь! — сказал он мне на ухо. — Если сейчас подойдёшь к ним, завтра Таню в ЗАГС должен вести!

Я напряг всю волю, чтобы удержаться на ногах. Мы вернулись за наш стол. Я плохо владел собой, кулаки сжимались, бешеная ревность тянула меня обратно — разобраться со старым седым развратником. Ренат усадил меня так, чтобы я не видел Таню с Иосифом.

— Нельзя так, она — не кепка, когда мешает — сбросил, когда нужна — голову закрыл… Какое тебе дело? Чужая сейчас…

Я застонал:

— Я тоже думал — чужая, а сердце голову не слушает. Клялась только моей быть, и вдруг к другому ушла.

— Ты сам виноват. Зачем не позвонил и не приехал к ней, когда она ждала тебя два месяца? Куда ей было в таком положении деваться?

— А ты, Ренат, такую отдал бы?

Он на мгновение замялся, потом сказал:

— Я? Я — другое дело. Простые парни могут, как хотят, а важная шишка должна, как необходимо. От твоих действий зависит коллектив двух фирм плюс твои компаньоны плюс куча деловых партнеров.

Я качнулся и закрыл руками лицо. Мелькнули глаза Алика — такие же, как у его матери, Мариам. Что за чертова головоломка! Выпрямившись, я с благодарностью посмотрел на Рената, налил в рюмки водки и поднял за него тост.

И только дома я дал волю ярости. Как, презренный старикашка обманом прокрался в доверие и благодаря навыкам обольщения похитил мою неповторимую ценность! Такая гордая и вышла за старпера! А может, назло меняет меня на моего двойника, но старше меня на двадцать лет? Арина должна быть довольна — сама хотела его окрутить, встречалась какое-то время, не получилось, так теперь дочь подложила. Ай-ай, что за хитрая мамаша! Почему нигде не сказано, как заставить девушку не слушать маминых советов?!

«Ничего, придёт и мой час…» — думал я, воображая себе, как перехитрю святого Иосифа и верну обратно мою Таню.

Глава 75,

О том, как продолжала работать хитроумная схема с Казьмирчуком и его знакомыми фирмачами, а также о том, что нашлись такие люди, которым не нравятся халявные деньги

Через неделю после прибытия в Петербург у меня предсказуемо вырубилась мобильная связь. Из-за границы с запозданием пришли счета за роуминг, и образовался овердрафт — рекордная сумма минус $3,270. Обычно за границей я наговаривал по сотовому не более $600. И, как обычно, я выбросил сим-карту и купил новую, сэкономив таким образом три тысячи двести семьдесят долларов. Что называется, сэкономил — значит заработал.

Вставив новую симку в трубку, я отзвонился всем друзьям и знакомым, чтобы они узнали мой новый номер. Самым эмоциональным откликом на мой звонок была реакция Арины — оказалось, она никак не может до меня дозвониться и обсудить важные вопросы: во-первых, Елена Заплавная реально помогла с ДНК-анализом, и святой Иосиф получил подтверждение, что родившиеся от Тани дети — его, и теперь, помимо денег, что полагаются врачам из лаборатории генетики, надо как-то отблагодарить Заплавную; во-вторых… есть один личный вопрос, и Арина спросила, когда я буду в Волгограде. Я сказал, что приеду в ближайшие два-три дня.

Очень своевременно кардиоцентр перечислил два миллиона рублей — почему-то на расчетный счет Волгопромбанка, так что я велел срочно отправить мне эти деньги в Петербург. Это было прямо счастье какое-то — компаньоны попросили снять со счета полтора миллиона, чтобы раздать комиссионные нужным людям на заводе, ну и немного себе на карман. Мне недолго пришлось ломать голову, где перехватиться — как раз подоспели указанные деньги из кардиоцентра. Заказанного Казьмирчуком товара как раз хватало, чтобы закрыть образовавшуюся перед кардиоцентром задолженность. Полученную от поставщиков под его гарантию продукцию мы отгрузили кардиоцентру. Как только в Волгоград был отправлен данный товар, я позвонил Ирине Кондуковой, чтобы обрадовать её и узнать, не нужно ли чего ещё, может, у меня не вся информация по клиентам, которым мы должны допоставить товар. Пока эти лохи-фирмачи ведутся и отпускают нам продукцию под гарантии Казьмирчука, надо по максимуму использовать эту тему. Но вместо благодарности я выслушал от Ирины поток брани:

— …какого хрена, всё уже заказано, надо только оплатить, а ваши отгрузки — я знаю, всё опять запутаете! Ты ломаешь все схемы, которые я выстраиваю с поставщиками! У нас распланирован график поставок, оговорены все скидки!

И прочая, и прочая…

Не слушая её, я строго приказал выставлять клиентам счета только на Внешторгбанк, а если что поступит в Волгопромбанк, немедленно перечислять мне в Питер. У неё были какие-то свои договоренности с менеджерами Эгамеда, Б. Брауна и Джонсона по поводу объемов закупок, и она была недовольна тем, что тот же товар берется у дилеров из других регионов и эти продажи не пойдут её знакомым в план. Кроме того, при уменьшении объемов был риск, что нам уменьшат скидку. Но в данный момент мы имели ситуацию, когда надо думать о спасении руки в целом, а не нагноившегося мизинца.

Ирина попыталась что-то сказать про договорённости и скидки, про то, что «Югмедсервис» ведёт переговоры со всеми нашими стратегическими поставщиками, про «карающую руку Иосифа Давиденко», но я холодно попрощался и положил трубку.

«Сумасшедшая», — подумал я и позвонил на всякий случай в Волгопромбанк. Поговорив с управляющей Кировским филиалом самым сердечным образом, я сообщил, что уволил Расторгуева, который так не понравился сотрудникам банка, уволил еще несколько человек, вредивших общему делу, и во избежание недоразумений попросил все платежи проводить только с личного согласия генерального директора, то есть моего.

— Вы будете звонить операционистке, и только потом она будет проводить платеж? — уточнила управляющая.

— Да, мы с ней знакомы, она знает мой голос, поэтому таким образом…

Закончив разговор, я поразмыслил немного и позвонил исполнительному директору Совинкома, Павлу Дурову, затем своему брату, Максиму, и продублировал сказанное управляющей банковским филиалом.

Вечером этого дня мне позвонил на трубку Максим, я как раз только вышел из авиакассы на углу Малой Морской улицы и Невского проспекта, куда заходил взять билет на Волгоград. Максим в красках сообщил мне последние новости. «Звезда» — так теперь все называли Ирину — после разговора со мной забрала у Юли (бухгалтера) чековую книжку, в которой оставалась последняя подпись генерального директора (то есть моя), и поехала в Волгопромбанк. Там она попыталась снять со счета 150 тысяч рублей, но операционистка, сославшись на соответствующее распоряжение управляющей, отказала в выдаче денег. Вернувшись в офис, Ирина учинила скандал. Оказалось, она хотела снять деньги и отвезти их святому Иосифу, которому был задержан очередной платеж. В таких тяжелых условиях, кричала она на весь коридор, смертельно опасно ссориться с Иосифом Григорьевичем, и сейчас, когда сорвался жизненно важный платеж, она умывает руки и уходит.

— Теперь Совинком уже ничто не спасет, — злобно бросила она в лицо Павлу, дико вращая глазами. — А вы! Вы ебитесь тут, как хотите! Я ухожу!

И она пошла, набирая на ходу старого седого полковника, а дозвонившись, принялась жаловаться на меня и моих «безмозглых прихвостней». Это слышали санитарки, стоявшие в коридоре и поспешившие обо всём рассказать всем, кто был готов это выслушать.

— Святой Иосиф пускай курит писю до тех пор, пока сам не позвонит и не объяснит мне своё поведение, — сказал я брату, — а Звезде было запрещено с ним общаться и вообще у неё нет полномочий решать финансовые вопросы.

— Надо говорить «не было полномочий». Она ушла, — напомнил Максим.

Я вздохнул почти что с облегчением.

— Ну что ж… умерла, так умерла… Я вылетаю в Волгоград, ждите меня послезавтра.

Закончив разговор, я бодро зашагал по Малой Морской в сторону Исаакиевской площади, где оставил машину. В последнее время меня ничто уже не изумляло, но сейчас я был изумлён… своей реакцией на уход одного из лучших сотрудников. Но, увы, из бизнес-леди она превратилась в ходячий кошмар. Она выкидывала номера один другого круче и непонятно, чего от неё ждать дальше.

Позже до меня дошло: сегодняшний её уход не был первым… и возможно, будет не последним. Этот Терминатор запросто может вернуться.

«Ну уж нет! Врёшь, не придёшь, а если придёшь, мы тебя назад не примем!» — решительно сказал я себе.

Глава 76,

О моей поездке в Волгоград, встрече с моими сотрудниками и главврачом кардиоцентра

В этот субботний день в офисе собрался весь коллектив Совинкома, за исключением фармацевтов, которые в тот момент находились на рабочем месте.

Итак, размышлял я, оглядывая собравшихся, отложились только протеже святого Иосифа и их «клоны», то есть непосредственно ими нанятые сотрудники. Единственным предателем оказалась Писарева, которую брала на работу и «воспитывала» Ирина. Тоже интересный факт.

Меня встретили настороженным молчанием. Когда я заговорил — спокойно, уверенно, то это сразу вызвало всеобщее удовлетворение. Я сделал вид, что не придаю большого значения произошедшим событиям. Сказал просто: доверился по доброте душевной непорядочным людям, они совершили подлый поступок, который я, как опытный руководитель, предвидел и предусмотрел все обходные маневры. Все бунтовщики уволены без выходного пособия, кроме того, изыскивается способ возмещения экономического ущерба. Когда я закончил говорить, поднялся невообразимый шум — одновременно все начали выражать свое возмущение действиями предателей, вознося хвалу своему директору. Заканчивая собрание, я поблагодарил всех за лояльность и тут же раздал конверты с премиальными, которые приготовил заранее.

Далее я стал разбирать дела, принял на работу двоих соискателей на вакантные должности, которых привел Павел — водителя и офис-менеджера, и познакомился с новым главбухом, 27-летним Михаилом Крыловым, которого также привёл Павел. Немного настораживало то, что парень, к тому же молодой, и вдруг главный бухгалтер, но послужной список говорил сам за себя, кроме того, Павел ручался за этого кандидата.

Я просмотрел банковские выписки — меня интересовали платежи кардиоцентра с того момента, когда я последний раз был в Волгограде и передавал главврачу комиссионные, после чего пересчитал приготовленные Халанскому деньги и направился в приемную.

Главврач кардиоцентра Станислав Халанский, как обычно, был обо всём осведомлен. Кто-то доложил ему о массовом исходе работников Совинкома. Версия, изложенная сотрудникам, сгодилась и для Халанского, с той лишь разницей, что в ней были озвучены факты увольнения исполнительного директора, дальнейшее тщательное расследование нарушений, вскрытие различных нелицеприятных фактов, и, как следствие, увольнение всех неблагонадёжных лиц.

Приняв от меня конверт, в котором было 300,000 рублей, пробежав глазами расшифровку платежей, Халанский усталым тоном, с напускной рассеянностью принялся выговаривать:

— Я же вас предупреждал, Андрей… Зачем вам столько народу? Для того, чтобы обслуживать наше учреждение, вам не нужен такой большой штат. Две-три девочки, водитель-экспедитор… А что было у вас?! Как ни зайдешь к вам в офис — куча народу, все шумят, бегают. Я ведь был прав?

Я опустил голову, кивнув в знак согласия.

— Теперь всё позади, я от них избавился.

— Ты говоришь — был какой-то ущерб?

— Как такового не было, — уклончиво ответил я. — Был несанкционированный перевод денег. Потом деньги вернули, виновный был рассчитан. Я приехал, разобрался в ситуации. Выяснил, что необоснованно принято на работу масса людей, ненужных, бестолковых, которые получали зарплату просто так. Вот и весь ущерб.

Вслед за этим страшным словом, — «ущерб», — наступила тишина, и только часы на стене тоненьким голоском пропели мелодию. Покачав головой, Халанский посмотрел в окно. Лицо его выражало крайнюю степень досады. Наконец, он нарушил свое молчание:

— Но ведь это какие деньги! Огромные деньги израсходованы впустую, пропали! Я не понимаю этого.

Потом он снова замолк и погрузился в обычную свою печаль. Когда речь шла о расходах, особенно о неразумных, Халанский всегда расстраивался и становился мрачнее тучи.

— Я бы не сказал, что… совсем пропали деньги, — отозвался я, жалея о том, что так некстати заговорил об убытках. — Нет! Утверждать это преждевременно. Как раз сегодня утром я слышал от своего заместителя, что клиенты, с которыми работали уволенные сотрудники, продолжат работу с нами. Согласно финансовому отчету за последние два месяца, который сделан с опозданием, и я с ним не ознакомился до конца, согласно этому отчету уволенные сотрудники оправдывали своё существование, они всё-таки продавали, приносили фирме прибыль! Вот какие до меня дошли сведения, это произошло буквально час назад. Значит, убытки были совсем незначительные, а может, их и не было вовсе!

— Не было убытков… Правда? — еле слышно проговорил Халанский и посмотрел в окно. Затем он сказал неожиданно твердо: «Все равно, если эти люди непорядочные, я слышал, что кто-то из них ходил по отделениям, предлагая нашим заведующим разные махинации — дайте мне их фамилии, я скажу на охране, чтобы их не пускали в кардиоцентр!»

— Хорошо, — ответил я.

Чтобы перевести разговор на другую тему, я вынул из папки коммерческое предложение на препараты фирмы Шварц-Фарма. До сих пор региональным представителем в этой немецкой компании работал Вадим Второв, устроившийся туда после увольнения из судмедэкспертизы. Работу выполняли различные сотрудники Второва, зарплату получал он. Его московский руководитель знал, что он имеет свой бизнес, получает доход, в десятки раз превышающий скромную зарплату представителя иностранной компании. Но продажи в регионе не уменьшались, и Второва никто не увольнял.

В конце декабря, занимая деньги у кого только можно, я обратился к Второву. Не дав отказа, тот денег не дал, а предложил очередную выплату процентов по уже существовавшему займу зачесть в общий долг. Кроме того, он предложил продать в кардиоцентр препараты Шварц-Фармы, а с вырученных денег через три месяца после реализации выплачивать ему проценты. То есть выручка останется на Совинкоме, а с руководством Шварц Фармы Второв брался урегулировать вопрос самостоятельно — чтобы компания не взыскивала с меня эти деньги через суд. Оказавшись в безвыходной ситуации, я согласился. И теперь, положив перед Халанским на стол коммерческое предложение, я давал необходимые пояснения:

— …Помните, год назад, мы поставляли дорогостоящие кардиологические препараты? По областной программе, деньги шли через облздравотдел…

Халанский наморщил лоб, пытаясь вспомнить. Я продолжил:

— …Был еще тяжелый больной, за два месяца на одни лекарства израсходовали миллион рублей, а он в итоге умер…

Халанский вспомнил, речь шла о родственнике одного высокопоставленного чиновника, и я обратил его внимание на цифру, написанную ручкой в углу листа — 25 %. Это был размер комиссионных по данной сделке.

— Откуда такие деньги? — спросил Халанский, и священный ужас застыл в его глазах. — Там всё в порядке?

Я заверил, что всё в порядке: цены, сроки годности, документы, и так далее. Высокая рентабельность обусловлена скидками, которые дает региональный представитель, школьный друг и однокурсник. Чтобы перевести разговор в конкретную плоскость, я спросил, кто даст заявку, и получил ответ, что этим займется лично главный врач.

— …Только если это… — он указал на цифру 25 % в верхнем углу коммерческого предложения, — не слишком накладно для вас. Вы же понимаете, лучше взять меньше, но чтоб было безопасно. Ибо сказано: жадность фраера сгубила. Мы бы взяли ровно столько, сколько вы сами сможете нам выделить, а препараты мы и так примем, если с ними всё в порядке.

Я поспешил заверить, что размер комиссионных 25 % совершенно разумна цифра, и что препараты в порядке, заведующая аптекой при приемке товара удостоверится в этом.

Успокоившись, Халанский сказал, что заявку можно будет забрать в приемной через два-три дня. Говоря об этом, он употребил любимую формулировку: «пусть кто-нибудь из ваших девочек заберёт». И тут же спросил про Ирину. По его испытующему взгляду я понял, что ему известно много больше, чем вначале могло показаться.

«Неужели Звезда к нему заходила?» — с тревогой подумал я и ответил, что в последний раз, когда Ирина звонила мне на мобильный телефон, её было плохо слышно, она что-то пыталась прокричать, связь прервалась, поговорить не удалось. Сегодня, через день после этого неудавшегося разговора, Ирины на работе нет, сотрудники по поводу её отсутствия дают разноречивые и путаные объяснения, её мобильный не отвечает, и необходимо самому разбираться, искать её, разговаривать с ней…

— Вы понимаете, Андрей… — сказал Халанский, поднимаясь со своего места и направляясь к длинному столу для переговоров у противоположной стены кабинета. Подойдя к нему, он надел очки и начал просматривать папки, грудой сложенные там.

— Смотри, Андрей… Алексеевич… — продолжил он, когда я подошел и почтительно встал рядом, — это заявки от отделений приблизительно на год. Мы планируем закупать у вас котировками, по-прежнему, но что-то мы обязаны будем вынести на открытый конкурс, — вынимая бумаги из папок и передавая их мне, он добавил, — посмотрите номенклатуру, подумайте, по каким товарам у вас сильные позиции, и мы тогда отдадим их на конкурс. Остальное будем закупать по котировочным заявкам.

— Кто у вас занимается нашими заявками? — спросил он, вернувшись за свой письменный стол.

— У нас есть соответствующие сотрудники, — ответил я и назвал несколько имён.

— Я бы посоветовал тебе разыскать Иру. Она грамотный сотрудник, хороший человек. Зачем разбрасываться такими кадрами? Вы справитесь без неё с этой заявкой?

Я ответил, непринужденно рассмеявшись:

— Мы ведь с вами работаем столько времени! Всё в организации происходит только с моей подачи. И если кто-то позиционирует себя как первопричину, как единственную движущую силу, то этот человек слишком много на себя берет. Выдаёт свои надежды за действительность.

Мне не пришлось развивать дальше идею собственной состоятельности, которой с каждым днем становилось все меньше. Сделав знак и посмотрев на меня хорошим, добрым взглядом, Халанский дал понять, что полностью доверяет моим деловым качествам.

— …Все же я хотел бы тебе посоветовать, — добавил он, — если берешь себе помощников, то бери женщин. Как правило, они не подводят, они более исполнительны и добросовестны. Они переживают за дело. Вот Ира…

По мере того, как продвигался его рассказ о достоинствах этой девушки, он всё больше и больше веселел. Рисуя её образ, он, очевидно, представлял его парящим в воздухе прямо перед собой. И он смотрел на этот воображаемый образ с большим любопытством, интересом и удовольствием, чем, быть может, это требовалось при обсуждении своих фантазий с посторонними. Судя по всему, воспевание оды субтильной блондинке было одной из его любимых рассудочных забав.

— …Так вы её отыщете, Андрей? Может, ей нужна какая-то помощь… — встрепенулся он.

Почтительно наклонив голову, тоном глубокого сочувствия я сказал, что непременно сделаю всё, что в моих силах.

— …Ей было так трудно одной заниматься всеми вопросами поставок, — заметил Халанский таким задушевным тоном, что прослезились бы камни, — …ей, бедняжке, нужно отдохнуть и успокоиться.

— Непременно! — подтвердил я тоном глубокого убеждения. Я почувствовал, как добрая искренняя улыбка озаряет моё лицо:

— Я так сочувствую Ире, будто она моя родная сестра. У меня к ней просто братская нежность. С таким чувством не совладаешь. Не знаю, чего бы я только не сделал для неё!

Прощаясь, Халанский, немного пригнувшись, широко улыбаясь, слегка прищурившись, двумя руками пожимая мне руку, произнес:

— Всего вам наилучшего, Андрей! Будем работать!

Выходя из приемной, я окончательно укрепился во мнении, что Ирина была у Халанского и наговорила много лишнего.

Глава 77,

О другой важной встрече, произошедшей в Волгограде

Со святым Иосифом в этот приезд я не встретился. Зато повидался с Еленой Заплавной из Центрального роддома, чтобы лично поблагодарить её за услугу — она договорилась с сотрудниками лаборатории генетики, и святой Иосиф получил на руки результаты ДНК-анализа, из которых следовало, что Таня родила детей от него.

Я позвонил Арине, и через полчаса заходил в столь знакомый мне двор. Позвонил в домофон, мне открыли, я поднялся на этаж и вошёл в квартиру, где не так давно был частым гостем. Мы с Ариной прошли на кухню.

Проходя по коридору, я заглянул в Танину комнату — всё та же обстановка, которая была свидетелем наших с Таней жарких встреч. Воспоминания, и горестные и сладостные, бурным потоком нахлынули на меня. Без неё жизнь теряет половину смысла.

Мы сидели на кухне, и, пока грелся чайник, разговаривали на посторонние темы. Арина с приязнью смотрела на меня, — видимо, время погасило вполне обоснованную злость, которую она должна была испытывать по отношению ко мне (с самого начала она была против наших с Таней отношений, и, конечно же, произошло то, чего мать больше всего боялась).

За чаем мы рассматривали фотографии младенцев.

— Такие пупсики, — с нежностью в голосе проговорила новоиспеченная бабушка.

На одной из фотографий я увидел святого Иосифа и машинально посмотрел на своё отражение на зеркальной поверхности стеклянной дверцы шкафа. Как будто совсем разные, но в чём-то совсем одинаковые. Я притворно улыбнулся, чтобы не заскрежетать зубами. Лицо Арины изменилось. Только что оно счастливо сияло, а теперь горькая усмешка таилась в уголках её губ.

Глазами, мимикой, едва уловимыми жестами, она дала мне знать, что догадывается о том, что я чувствую и что не могу выразить словами. «Я знаю, каково тебе сейчас», — молча говорила она. Мы молча сидели друг против друга, не нуждаясь в словах. Я слушал её безмолвный монолог каждой частицей своего существа, а она — мой. Я сурово молчал, словно сердце не сжимали раскаленные тиски, словно рыдание не теснило грудь и страшные ревнивые мысли не холодили голову.

Наконец, Арина нарушила тишину:

— Таня спрашивает, как бы ты хотел назвать малышей.

От такого неожиданного вопроса я поднялся, несколько раз прошёлся по кухне, потом, остановившись возле окна, посмотрел во двор, и, повернувшись лицом к Арине, сказал:

— Володя и Маша.

Мы обменялись долгим многозначительным взглядом. Арина сочла нужным кое-что добавить изустно.

— Что бы там ни было, вас с Таней слишком многое связывает. Она не из тех, кто, поднявшись по лестнице, убирает её за собой. Но это не значит, что ты можешь вдруг что-то себе возомнить. Просто Таня посчитала необходимым спросить мнение родного отца, как назвать детей, только и всего.

Когда я уходил, Арина сказала немного насмешливо:

— Давай, био-папа, не поминай лихом!

Я покидал квартиру Кондауровых в полном смятении. Давно не переживал я такого волнения. Очутившись у себя дома, я, наконец, дал волю ярости: вышел на застекленную лоджию и долго, не менее получаса, молотил руками и ногами закрепленную в кронштейне 50-ти килограммовую грушу, выплевывая страшные ругательства в адрес своего двойника святого Иосифа — старого седого развратника.

Я собирался пойти в ночной клуб, но передумал. Скоротал вечер дома, один на один с бутылкой водки, гоняя думы, одна мрачнее другой, и долго бушевал в ночной тиши, обуреваемый жаждой мести.

Глава 78,

В которой описывается моя встреча с Владиславом Коршуновым

В начале февраля произошло то, ради чего я замутил этот грёбаный Северный Альянс: меня представили самому Хозяину — Владиславу Коршунову.

Строго говоря, меня не интересовало это знакомство как таковое. Мне нужно было продвигать мой бизнес в Петербурге, в котором без знакомств не обойтись. Изначально я понятия не имел, кто такой Коршунов и через волгоградских знакомых вышел на Винцаса Блайваса. Который пообещал мне горы золотые, потому как он «в этом городе все вопросы решает». Оказалось, что в этой же структуре работает и мой двоюродный брат Ренат Акчурин. Они-то мне и растолковали, что почём и что из себя представляет Хозяин.

Я обращался к Блайвасу с просьбой вывести меня на руководителей здравоохранения в Петербурге (высокопоставленные чиновники департамента здравоохранения, главврачи больниц и другие лица, ответственные за закупки товаров медицинского назначения). Он организовывал кое-какие встречи (от которых было ноль результатов), но в основном пытался втянуть во всякие блудняки, чтобы развести меня на деньги. Все эти разводы мне давно известны, я сам одно время промышлял подобным образом. То, что я не повёлся, прибавило мне весу, Блайвас меня зауважал и предложил по дешевке офис в принадлежащем Коршунову здании, за которым присматривал.

Впрочем, не все предложения Блайваса были порожняковыми, но в целом, содержание Северного Альянса, этой левой убыточной конторы, было необходимо мне для создания видимости какой-то деятельности, чтобы оставаться в этом здании, принадлежащем Коршунову, в надежде, что когда-нибудь удастся выйти на него и начать, наконец, заниматься серьёзными делами.

Мне стало понятно, что от Блайваса проку мало, и я принялся плотно окучивать Рената на предмет обращения непосредственно к самому Коршунову. Но мой брат не нуждался в понуканиях, а сам по мере возможностей давил на Хозяина, на которого имел прямой выход. Тот в итоге действительно стал решать некоторые наши вопросы, самым серьёзным из которых стало знакомство с руководителем службы снабжения петербургского метрополитена — мы стали туда поставлять аккумуляторы и другую электротехническую продукцию.

Ренат был, разумеется, осведомлен, что мы завязаны с Сименсом, что весной в Волгограде состоится тендер на $5 миллионов, на который мы выходим с оборудованием этой немецкой компании. И он по своей инициативе нашёл людей, которые имеют влияние на руководство московского представительства Сименс. Главным действующим лицом, который мог решать вопросы, был некий Александр Маланюк, директор охранного агентства, которое работало с целым рядом немецких компаний (взыскание долгов, безопасность, и так далее). Но чтобы он стал с нами сотрудничать, он должен был получить одобрение Коршунова.

Ренат предложил мне поработать с Маланюком, но для меня это означало удорожание проекта. Зачем, рассуждал я, привлекать дополнительных участников, если у нас и так всё схвачено. Но обстоятельства сложились таким образом, что поддержка таких людей, как Маланюк, стала очень и очень нужна. Бунтовщики из Югмедсервиса (ЮМС) стали активно прозванивать моих стратегических поставщиков, которым рассказывали о том, будто дни Совинкома сочтены, теперь в Волгограде работает другая фирма, ЮМС, которой надо отдать полномочия Совинкома (то есть предоставить скидки, условия отсрочки платежа, включить в список официальных дилеров и так далее). А с Совинкомом работу прекратить. Как правило, во всех компаниях-производителях (таких как Джонсон и Джонсон, Б. Браун) им отвечали, что сперва надо показать свою платежеспособность, поработать год-два, наработать историю продаж, а потом уже вести речь о скидках и льготных условиях — собственно, таким образом было когда-то и со мной, и с сотнями других компаний-дилеров. Как можно всерьёз обсуждать особые льготные условия со сбродом, незаконно собравшимся в помещении, на которое не имеет никаких прав, и у этого сброда нет ни лицензии, ни клиентской базы, ни истории продаж, ничего! кроме только что выданного свидетельства о регистрации ООО «Югмедсервис» и крыши в лице Иосифа Григорьевича Давиденко. Который сам по себе ничего не решает, он должен иметь какие-то исходные данные, чтобы запустить свой механизм воздействия на тех или иных чиновников.

На инофирмах этих придурков из ЮМС никто не воспринимал всерьёз… кроме Алексея Вебера, регионального представителя Сименса. Марина докладывала, что доброжелательно настроенный к нам Вебер встречается с бунтовщиками и представителями фирмы Юнитекс — той самой, которой Расторгуев ссудил 250,000 рублей в ноябре прошлого года, за что был уволен. Действия Вебера были совершенно непредсказуемы, Марина опасалась, что он может отрицательно повлиять на заказчиков, для которых закупается оборудование — главврачей Михайловской ЦРБ, Областной клинической больницы (ОКБ) и Областного онкодиспансера. Они имеют решающее слово на тендере, результат в значительной степени зависит от них. В техзадании прописаны условия, под которые подходит оборудование других производителей, но это для отвода глаз, чтобы соблюсти правила, на самом деле изначально принято решение в пользу Сименса, поэтому не имеет смысла выходить на тендер с другим оборудованием, надо давить на Сименс, чтобы он дал Совинкому условия лучше, чем другим дилерам. И я дал Ренату отмашку — договаривайся с Коршуновым. (если бы я заранее, летом 2003 года, знал, сколько времени и денег ухлопаю на Северный Альянс, прежде чем пойдут серьезные дела, то никогда бы не ввязался в эту авантюру с созданием петербургского бизнеса за пределами Балт-Электро, и черт с ним, с этим Сименсом, возможно, это будет мой последний тендер… если еще я до него доживу).

Я не ожидал, что лично встречусь с Коршуновым. Оказалось, это произойдёт на дне рождения Рената, у него дома. Да, Ренат удостаивался этой чести — его приезжал поздравить магнат, миллиардер, входящий в двадцатку самых влиятельных предпринимателей страны.

Я приехал к Ренату с женой и сыном. Гостей было немного, не больше 15 человек — близкие друзья Рената и родственники. Все вели себя довольно скованно, застольный разговор шёл почти что принужденный, поздравления звучали как-то выспренно. Наконец, через полтора часа против назначенного времени, после второй перемены блюд, прибыл ОН.

С приездом Хозяина веселье вошло в дом. Заняв приготовленное ему место во главе стола, он сразу завладел всеобщим вниманием, и проговорил, не прерываясь, добрых три четверти часа. Дни надежды во время отсидок, часы жаркой борьбы, разнообразные сделки и проекты, увлекательные, как заговор, насыщенные страстями, как аутодафе — всё это вихрем пронеслось перед взорами восторженных слушателей.

— …неделю назад на Гавайях… летели на гидросамолете с одного острова на другой… штормило так, что волны перекатывались через крыло самолёта…

Мариам внимала его речам с предельным вниманием, всё время сохраняя тот наивный вид, который напускала на себя в обществе, где ей было неинтересно.

— …Разве можно сравнить с тем, что было сразу после выхода из ворот «санатория»?..

(«Санаторий» на жаргоне — это зона). С этими словами Коршунов, мужчина дородного телосложения благородной осанки встал и провел руками сверху вниз по своему модному костюму:

— Полюбуйтесь! Куда что девалось?! Всё спустил!

Он сделал полуоборот:

— Ничего не осталось! Всё ушло.

Сев на место, он продолжил монолог:

— А ведь какое брюхо впереди себя носил — всё в складках, хоть сам себя еби…

Мариам, вывела ребенка из-за стола:

— Отведу в туалет пописать…

Посмотрев на отца Рената, Коршунов взял минорную ноту:

— …Мой отец… был очень щепетильным человеком. Советская власть воспитала в нём честного… по-настоящему честного и порядочного человека… труженика. Он… он был рабочий на железной дороге. Однажды его обвинили в краже инструмента. Его оправдали, но он не вынес позора… Он бросился под поезд и погиб…

Уделив внимание общей беседе, Коршунов обратился к Ренату: «Ну что там у тебя?» Мы втроем вышли из-за стола и уединились в спальне для беседы. Сняв пиджак, Коршунов лёг на широкую кровать и, подперев голову рукой, сказал:

— Давай, Ренат, говори! Говори всё, что есть — я гораздо проще, чем ты думаешь!

— Это мой двоюродный брат и близкий друг, — присев на край кровати, начал Ренат, представляя меня и приглашая присесть рядом.

— Да, помню, он был у тебя на свадьбе, — кивнул Коршунов.

— …у нас есть бизнес, связанный с поставками медицинского оборудования…

И Ренат рассказал о том, чем занимаются компании Северный Альянс и Совинком. Историю взаимоотношений с Иосифом Григорьевичем Давиденко рассказал я, особенно подробно остановившись на событиях последнего месяца. Последний эпизод — телефонный разговор, произошедший два дня назад, завершил рассказ:

— …Мне позвонил Паперно и сказал, чтобы я набрал Иосифа. Я позвонил, и мы обменялись ничего не значащими фразами, как будто ничего не произошло. Потом, без длинных предисловий, Иосиф потребовал, чтобы я переоформил договор муниципальной аренды неработающей 19-й аптеки на Югмедсервис. Это перспективное помещение в центре города, до него пока руки не доходили… на самом деле банально нет денег, чтобы привести его в порядок и что-то организовать или пересдать, и оно, если честно, сильно тянет карман — 27000 рублей в месяц плюс «благотворительная помощь району», по сути завуалированная взятка, которую я так и не заплатил… ну да ладно. Отложившиеся бунтовщики заняли его. Я ответил Иосифу, что заплатил за это помещение и уступлю только после того, как мне, в свою очередь, возместят расходы. Он сказал, что гарантирует оплату через какое-то время, «пока они раскрутятся», и потребовал оформить документы немедленно. В общем, мы не договорились. Югмедсервис тем временем продолжает находиться в моём помещении.

Выслушав, Коршунов степенно произнес:

— Напрасно ты, Андрей, думаешь, будто «крыша» тебе не нужна, и что времена «крыш» давно прошли. Они только начинаются. Есть бизнес, а есть реальная жизнь. Если ты хочешь нормально развиваться, а не так… чтоб на тебя мочились все собаки. Другое дело, как ты выстраиваешь отношения со своим «седым полковником». Отдавать помещение даром — ни в коем случае. Где это слыхано, чтобы помещения отдавали даром?! Даром — за амбаром. Отдают яблоки и груши, а не помещения. Работай со своим полковником дальше по своим правилам, договорись об уменьшении ежемесячного платежа, чтобы не напрягало твой карман, а если он восстанет, звони Ренату, он отзванивается мне, и мы решаем вопрос. Или Ренат летит в Волгоград, встречается с полковником, звонит мне, и я с ним говорю. То, что я ему скажу, успокоит его. В этом будь уверен. Ничего не бойся, своего не уступай. Что ещё?

— Сименс, — сказал Ренат, почтительно наклонив голову, — помните, Владислав Семенович, у вас был человек, Саша Маланюк, работающий… по вопросам охраны с немецкими компаниями. Как-то раз шла речь о Сименсе. Мы участвуем в тендере, в котором проходит их оборудование, а представитель Сименса снюхался с Иосифом Давиденко и не даёт нам авторизацию. Когда представитель, Вебер его зовут, приезжал в Волгоград, Паперно организовал ему встречу с Иосифом. На встрече полковник полоскал нас, как помойных котов, и Вебер повёлся. А без поддержки производителя мы никак.

Коршунов понимающе кивнул и сказал:

— Завтра позвони мне и напомни. Мы решим эту проблему, Сименс будет ваш.

Посмотрев на нас с Ренатом, скромно примостившихся в разных углах большой кровати, он спросил:

— Ну что, всё?

— Да, Владислав Семенович, спасибо, — ответил Ренат.

— Тогда я пошёл, мне еще ехать.

Легко поднявшись, Коршунов забрал свой пиджак и вышел из комнаты. Перед тем, как уйти, он заглянул к гостям. Увидев меня, Мариам сказала, показывая на часы:

— Поехали уже, Алику пора спать.

Мы вышли вперед Хозяина. В подъезде дежурило пятеро охранников, и еще человек пять стояло на улице рядом с Геленвагеном и бронированным Хозяйским Мерседесом, который, со слов Рената, стоит полмиллиона евро.

Глава 79,

Полковнику никто не пишет

Итак, по поводу того, как выстраивать отношения со святым Иосифом, я получил совет от человека, который знает, что говорит, к словам которого, безусловно, стоит прислушиваться. К сожалению, я не мог посоветоваться со своими компаньонами — узнав о том, что на Совинкоме серьезные проблемы, они бы в первую очередь затребовали бы обратно свои инвестиции и, конечно, стали бы разбираться на месте. А посвящать их во все детали я не мог — увидев, в каком состоянии находится моя фирма, они бы поставили под сомнение мою дееспособность и наверняка постарались бы от меня поскорее избавиться. А основная причина, по которой я не мог обращаться к ним за помощью — недостача на Экссоне. Она бы наверняка вскрылась в ходе разбирательства.

Мне крайне не хотелось возобновлять сотрудничество со старым седым полковником, про себя я давно решил: война так война, но раз уж Коршунов рекомендовал продолжать использовать бывшего особиста, придется переломить себя.

Прежде чем назначить ему встречу, я переговорил с двумя близкими людьми: Мариной Маликовой и Вадимом Второвым.

Второва удивило существование феномена Давиденко и он высказался в таком ключе:

— …На хрена козе баян?! Зачем тебе крыша?! Плати мне, если ты такой богатый, и я буду устраивать встречи с любыми областными чиновниками, подписывать любые письма, а мои советы ты не увезёшь на трёх двадцатитонниках!

Разговор происходил на одной из еженедельных бань, на которых Второв собирал своих многочисленных деловых партнеров и друзей.

— …Любой из них, — сказал Второв, махнув рукой в сторону стола, где закутанные в простыни сотрапезники расправлялись с приготовленным в камине пловом, — отымеет твоего Иосифа, и фамилию не спросит. Ты говоришь — влияние… У тебя есть Халанский, он вхож в любые двери. Зачем тебе нужен кто-то ещё?! Тем более — зачем платить ежемесячно фиксированную сумму? Если нужно решить какой-то вопрос — обращаешься к человеку и платишь оговоренную сумму или оказываешь ответную услугу — один лишь раз. Улыбка — в подарок. Плюс общение. Посмотри на Михалыча…

Второв обернулся. В трех шагах от нас сидел Игорь Ракитский, полковник, крупный чиновник из областного УВД. В свое время он помог Второву приобрести участок, на котором и была построена эта баня, ангары и мастерские — прежнему хозяину инкриминировали налоговые преступления, и он уступил землю за одну пятую рыночной стоимости.

— …Он — один из тех, кто делает погоду в своем учреждении. Решает многие вопросы. Если я предложу ему деньги за то, что он для меня делает, он смертельно на меня обидится. Когда ему нужны дензнаки, он обует десяток таких лохов, как ты, но от меня не возьмет ни копейки. А почему?

Я пожал плечами:

— Отношения…

— Принципиальная позиция, дружище! Ты ведь не пользуешься услугами проституток, не содержишь платных женщин? Почему? Потому что у тебя…

И он высунул язык и поводил им в разные стороны.

— …у тебя есть язык. Твой шершавый друг. Ты добиваешься нужного результата от понравившейся тебе женщины посредством общения — звуковых колебаний, издаваемых твоим голосовым аппаратом. Посчитай часы, проведенные тобой с твоими дамами, умножь на тариф, предусмотренный за услуги девушек такого уровня. Ты увидишь, сколько денег ты сэкономил благодаря умению общаться. Почему в деловой жизни ты не следуешь этим правилам? Зачем тебе шлюхи в погонах?!

— …Михалыч сказал, что твой Иосиф — непростой парень, — продолжил Второв. — У него серьезное влияние во многих структурах. Решает для Волга-Трансойла серьезные вопросы — твоими, между прочим, деньгами. Ты ведь сам не вхож к тем людям, которым он носит деньги? Он берет с тебя сотню, отдаёт чиновнику пятерку, и за эту пятерку решает кучу своих вопросов, помимо твоего. Сейчас ты ему не платишь. Наверняка он готовит наезд. Чтобы не потерять бизнес, ты заплатишь тариф плюс неустойку. Он посадит тебя на качели, и будет кружить-доить до тех пор, пока ты не согласишься на очередное повышение тарифа.

Второв суммировал наш разговор таким образом:

— …Что тебе делать — не знаю. Мне трудно тебе советовать, ты всегда идёшь своим путем. У нас разные характеры. Я буду стоять на своём и буду показывать характер, несмотря ни на что. Ты выбираешь извилистые дороги. С другой стороны, у тебя получается уговаривать людей на такие дела… Я бы никогда так не смог. Сколько раз я пытался подковать Халанского — и не смог. Тебя же он пригрел и держит возле сердца. Если примешь решение бороться — я тебе помогу. Будем держать оборону!

Таково было мнение Вадима Второва. С одной стороны, он говорил разумные вещи. Но с другой… мне было точно известно, что мой школьный и институтский товарищ не всегда был таким брутальным, «стоял на своём и показывал характер несмотря ни на что». Он, так же как и я, в некоторых вопросах проявлял известную гибкость, ибо сказано: самолюбие в бизнесе — это дешёвый товар. И меня насторожило то, что он начал хорохориться передо мной — перед человеком, который знает его, как облупленного.

Решение, максимально удовлетворявшее моим интересам, подсказала Марина. Она считала, что незачем раскрываться перед посторонними и усмирять святого Иосифа чужими руками — себе дороже выйдет. Полностью проигнорировать старого седого полковника тоже не получится. Дело сделано: долгое время недобросовестные сотрудники намеренно действовали в ущерб интересам компании. Различные хозяйственные операции — закупка, продажа, опт, розница, экспорт, импорт, обналичивание — не были разнесены по разным юридическим лицам. Если что-то и делалось через подставные фирмы, то слишком неумело — будто специально для того, чтобы подвести хозяина под статью. На чистую фирму, Совинком, навешано всё: долги и лицензии, нарушения налогового законодательства и государственные контракты, огромные незакрытые суммы в подотчете и отличная история продаж, репутация, и многое другое. Сейчас у святого Иосифа на руках полный боекомплект, чтобы потопить Совинком в любое удобное время. Но он этого не делает.

Лицензия на обслуживание медицинской техники, необходимая для участия в пятимиллионном тендере, после года проволочек, будет получена в Федеральном агентстве по промышленности в ближайшее время, оформлена она также на Совинком. Быстро сделать лицензию на новую фирму не получится. Кроме того, представление нового юридического лица областным чиновникам — большой риск в настоящий момент, на фоне усиления разнообразных слухов. А слухи уже возникли, их активно муссируют. Каждый отдельно взятый чиновник понимает их беспочвенность и предвзятость, видит, что слухи навеяны банальным злопыхательством, но осадок остаётся…

Скорее всего, Расторгуев спутал карты своему патрону резкими непродуманными действиями. В обозримом будущем святой Иосиф не будет иметь с Югмедсервиса такой доход, какой он получал от меня. У ЮМС нет лицензии, поэтому для участия в областных тендерах им придется действовать через Юнитекс — то есть, выводить нового игрока. Получается слишком длинная цепочка. Ещё одна проблема — Георгий Анатольевич Махотин, директор Юнитекса, личный друг Вебера, регионального представителя Сименса. Они просто дружат — встречаются, общаются, обмениваются информацией, и за долгие годы дружбы Махотин не принёс Сименсу ни одного контракта. Юнитекс регулярно выставляется на конкурсы и регулярно проигрывает их. Махотин жалуется на жизнь, судится, он склонен к созерцательности и достоевщине, это трудолюбивый, беспорочный, нудный, ничтожный реднек. Святой Иосиф не может не понимать, что Юнитекс проиграет тендер даже при поддержке совета министров. Конечные потребители — главные врачи, они на стороне Совинкома. Поэтому заигрывание старого седого полковника со всем вышеперечисленным народом (ЮМС и Юнитекс) — не что иное, как скрытая угроза, попытка заставить меня приползти на коленях, чтобы посадить обратно на качели и кружить до тех пор, пока не окрепнет ЮМС, а потом слить. В преддверии конкурсов топить Совинком не имеет смысла — под рукой нет подходящих фирм, чтобы через них сыграть тендер и позолотить руки. Поэтому до сих пор в кардиоцентре нет гостей.

В данный момент имеет смысл выдержать паузу и нанести визит святому Иосифу, чтобы пробить ситуацию. Необходимо вступить в переговоры, пока противник не обозлён. Далее — действовать по обстановке. Что-то придётся заплатить, потому что старый седой вымогатель непременно вставит шпильку перед тендером — компрометирующие письма из УВД, вброс компромата, проверки, и так далее — механизм отработан. Лучше всего держать его на коротком поводке, кормить завтраками, выматывать жалобами и нудными просьбами.

— Расскажи ему сказку своим медоточивым голосом, директор, — в заключение сказала Марина, — у тебя получится!

Таково было мнение Марины, и я был полностью с ней согласен.

Глава 80,

О наиболее редкостной и наиболее изумительной из всех моих бесед со святым Иосифом, какие на протяжении наших отношений имели место

Я прилетел в Волгоград, как обычно, на выходных. Впервые за всё время нашего сотрудничества святой Иосиф назначил встречу за пределами своего кабинета в офисе компании Волга-Трансойл — а именно в кафе на первом этаже дома, в котором он жил. На самом деле то было пригламуренное заведение с ценами много выше средних, принадлежащее жене хозяина Волга-Трансойла, сочетавшее в себе салон красоты, бутик, и кофейню. Когда я вошёл в заведение, за пять минут до назначенного времени, старый седой полковник уже был на месте — он сидел за столиком у окна, недопитая чашка кофе стояла перед ним. Выглядел он немного уставшим и как-то по-домашнему в своём коричневом кардигане от Burberry. Я был настроен довольно недружелюбно, а при мысли о том, что пятью этажами выше в квартире старого седого пердуна томится Таня, мне хотелось наброситься на него и придушить. Но, памятуя наказ Марины, я изобразил в некотором роде приветливость.

— Я не знал, что здесь кафе, — сказал я, снимая пальто. — Салон красоты, пафосный магазин готовой одежды, а кафе на вывеске не значится.

— Мы часто находим нужные вещи там, где даже не думали их искать, — сентенциозно изрёк Иосиф Григорьевич. — Ты будешь кофе?

Тоном завсегдатая он подозвал официантку и сделал заказ.

Сперва мы обменялись незначительными фразами. Задав старому седому полковнику несколько вопросов о последних городских событиях, я убедился, что мой оппонент настроен миролюбиво. Отвечал он односложно, и разговор умолк, едва начавшись. Полюбезничав с официанткой, святой Иосиф посмотрел на меня покровительственным взглядом, означавшим: «рассказывай, с чем пожаловал». Итак, пришло время скрестить шпаги. Я начал говорить голосом тихим, медленным, и как бы идущим из неведомых далей:

— В настоящее время мы пришли к такой многосложной ситуации, в которой мне крайне трудно разобраться… Последствия печальны… Как приступить к этому вопросу, без того, чтобы не впасть в глубокую скорбь… Когда я начинал свой бизнес…

Вслед за этой фразой последовал рассказ о развитии Совинкома: трудовые будни, первые крупные сделки, частые командировки, расширение географии продаж. Было трудно, но усталости не чувствовалось. Коллектив был небольшой, но дружный. Работали все с удовольствием, на первом месте у всех были интересы компании. Приезжая на выходных в офис, можно было увидеть там коллектив в полном составе. Это были хорошие времена. Потом что-то изменилось. Уволилась Юля Чуприна, совмещавшая несколько должностей, при ней фирма делала самые первые шаги.

…В этом месте своего рассказа я вспомнил, что Юлю Чуприну выдавила Ирина — повесила на неё недостачу. Мысленно вздохнув, я продолжил рассказ:

— …Потом ушла в декретный отпуск Лена Николова, про которую можно было сказать, что она — это Совинком. Из отпуска она не вернулась по болезни. Я часто приезжал к ней домой, я знаком с её мужем. Затем уволилась Лена Гусева, лучший бухгалтер за всю историю фирмы. Ирина стала набирать сотрудников, один другого хуже. Взяв людей на работу, она не отвечала за них. Если что-то случалось, она обвиняла своих людей, а не себя. Но, надо отдать ей должное, будучи плохим руководителем, сама она работала за десятерых менеджеров по продажам, её КПД всегда был самый высокий на фирме. Главным показателем её работы являлись цифры продаж. Но потом она сломалась. Это произошло с появлением Паперно. Если поднять документы за прошлый год, то можно увидеть, что до апреля 2004 года баланс фирмы оставался положительным. В мае был небольшой минус, но, принимая во внимание текущие продажи, можно было с уверенностью прогнозировать нивелирование отрицательного сальдо в ближайшие полтора-два месяца. Но этого не произошло. Наоборот, к августу провал увеличился и достиг пятнадцати миллионов рублей. Паперно не смог внятно объяснить природу этого явления. Пришедший ему на смену Расторгуев еще больше усугубил ситуацию. Он не занимался развитием продаж, он начал административную реформу и полностью в ней увяз. Инвестиции в аптечный бизнес пока что не окупились. Экспортный НДС пришлось перечислять на Экссон из своих денег. Для получения бонусов менеджеры увеличивали объём продаж, реализуя товар почти по себестоимости, а в ряде случаев ниже неё. Непонятные махинации происходили в кардиоцентре с «возвратами». Все это было при полном попустительстве Расторгуева. Сейчас имеет место провал… затрудняюсь назвать точную цифру, но это больше двадцати миллионов рублей, не считая многочисленных займов и кредитов. То ли по своей природной тупости, то ли намеренно, Паперно с Расторгуевым даже не додумались вовремя сделать разделительный баланс и спрятать долги на левую фирму, они повесили это дерьмо на Совинком. Коллектив фирмы окончательно превратился в безмозглое стадо потребителей. Недоразвитые, малоумные, дикие люди, которые считали себя руководителями, не удосужились сделать элементарный экономический анализ, остановиться, разобраться и исправить ухудшающееся положение. Напротив, они запустили необратимый процесс, в котором взаимное сцепление следствий и причин привело к экспоненциальному росту убытков. Потом они технично соскочили.

Выдержав паузу, я продолжил:

— Теперь эти мошенники довели фирму своими тратами до разорения и вынуждают меня к поступкам… мягко говоря, незаконным… чтобы выйти из ситуации. Они думают, что отгородившись от меня, заставив меня разгребать сделанные ими благоухающие кучи… очернив меня перед поставщиками, клиентами, перед всем обществом, они будут благополучно цвести — как роза на помойке?! Отнюдь. Я не заплачу из своего кармана ни копейки по их долгам. Если у меня начнутся неприятности, я найду способ повернуть всё в свою пользу.

Я остановился, чтобы перевести дух. Я вошёл в роль, и картины мрака, нарисованные мной, так потрясли меня самого, что я не в силах был продолжать. Сделав над собой усилие, я все-таки продолжил:

— …Стоит ли терять время, обливая презрением этих недоумков, мозги коих объемом и содержимым подобны воробьиному яйцу? Давайте перейдем к предмету нашей беседы.

В первом полугодии намечаются три областных тендера на общую сумму пять миллионов долларов. Юнитекс и Югмедсервис на этом тендере отдыхают.

При этих словах святой Иосиф едва заметно кивнул.

«Марина была права! Ай да умница!» — подумал я. И продолжил.

— …Но дело не в этом. В преддверии конкурса эти людишки, движимые своими низменными инстинктами, начнут громко портить воздух — разглашать… некоторые порочащие меня сведения. Всем понятно, что «собака лает — ветер носит», но улаживание всех вопросов приведет к удорожанию проекта. Мне кажется, нам это не нужно.

Сделав акцент на слове «нам», я пристально посмотрел в лицо старому седому полковнику. Оно оставалось непроницаемым. И я продолжил с живостью:

— …Выиграв эти конкурсы, во втором полугодии мы приступим к другим, более масштабным. Это городские конкурсы, для успешного участия в них потребуется поддержка Кармана. К сожалению, волна сплетен, в которых пошлость сочетается с глупостью, и даже злость и недоброжелательство необычайно мелки — все эти россказни достигли ушей Евгения Владимировича. Вынужден отметить, что упомянутые истории затронули его за живое. Хороший человек Евгений Владимирович Карман, жаль, что тронулся умом…

И я добавил убедительным, почти конфиденциальным тоном:

— В самое ближайшее время ему растолкуют на Сименсе, что к чему. Хотелось бы еще иметь пророка в своем родном регионе…

Окончив речь, я откинулся на спинку стула. С чрезвычайной серьёзностью смотрел я на святого Иосифа. Он пребывал в глубокой задумчивости, большая мрачная складка пересекла его лоб. Смотря в упор на меня, он сурово и твёрдо изрёк:

— Руководствуясь своим всеведением, могу аргументировано сказать: ты до конца не осознал, что ты наделал. Помнишь наш уговор по Волжскому — шестьсот тысяч до конца прошлого года? А наши ежемесячные расчеты?! Ты задолжал мне две зарплаты. Так не делается. Ира не даст соврать: я ей показывал ведомость, в которую внесены все мои подзащитные. В ведомости видно, что все платят в срок. Все, кроме тебя. Я же разношу конверты по кабинетам — я тебе подробно рассказывал по каким. А вдруг меня кто спросит за тебя? Что я буду говорить? Что?!

Тяжелый немигающий взгляд старого седого полковника сверлил меня. Он продолжил натиск:

— …Молчишь… Была у меня мысль сломать тебя через колено… Не сидел бы ты вот так передо мной сейчас, не рассказывал бы свои истории… О разном… Думаешь, кто-нибудь стал бы возражать, если бы из твоего кооператива сделали пугало для всех любителей лёгкой наживы?! В городе крутятся три копейки, и каждый игрок знает, у кого в данный момент времени эти три копейки находятся. Ты знаешь, сколько оперов сидят без серьезных дел?! Лоточник пожаловался на ларёчника — а им разбирай! Выше не прыгнешь: этого не тронь, к тому не подходи, третий — депутат, четвертый — правозащитник. Сбор блатных и нищих, и у каждого свой защитник. А ребятам погоны как-то надо зарабатывать. Им только скажи, что есть такой расхититель бюджетных денег — беззащитный… К тебе придут в офис, а твое производство — мечта любого оперативника!

Во время этой речи, исполненной гражданских чувств, лицо старого седого полковника оставалось суровым и мрачным, но, по мере приближения к развязке оно стало приобретать более снисходительный вид. И, наконец, он заговорил голосом глубоким, идущим от сердца, с бьющей по морде добротой:

— …Но раз уж ты пришёл ко мне с объяснениями — я попробую тебя понять. Не могу обещать, что всё пойдет, как по маслу, но с людьми поговорю — может так случиться, они войдут в положение. Ты должен назвать мне чёткие сроки, когда принесёшь деньги. И мы сможем, проанализировав всю твою ситуацию, шаг за шагом выбраться из кризиса.

Он умолк с видом пастыря, все еще колеблющегося, отпускать или не отпускать грехи кающемуся грешнику.

Я изобразил покаяние:

— Иосиф Григорьевич, вы же видите, что не по своей вине я оказался в столь стесненных обстоятельствах. Во-первых, мне причинен огромный экономический ущерб. Деньги стали для меня предметом вечных забот. Во-вторых, своими инсинуациями Расторгуев и компания привели в замешательство многих моих клиентов. У меня берут товар и не спешат расплачиваться. Таким образом, своим скотством Паперно с Расторгуевым не только повергли в изумление всю здравомыслящую общественность, но и существенно расстроили мои дела. Назвать конкретные сроки я смогу не ранее, чем через две недели.

Он энергично возразил:

— А они показывают обратное — что ты контролировал каждую операцию, каждый денежный перевод. Они были связаны по рукам и ногам в своих действиях. Их показания совпадают с «письмами» Ирины Абдурахмановны.

(Святой Иосиф часто коверкал отчество Ирины Кондуковой и вместо «Алексеевна» говорил «Абдурахмановна»)

— Коллективный сговор, — уверенно ответил я. — Они находились тут, в центре событий, и я в своих действиях руководствовался их суждениями. Я делал только то, что они мне советовали.

Святой Иосиф не согласился с моими словами и стал спорить: а почему я, здравомыслящий человек, действовал по указке неразумных и недалёких сотрудников? Почему опутался их напевами? И вообще, по его сведениям, никто мне был не указ и я контролировал все денежные потоки, вплоть до копейки. Я парировал, сказав, что все руководящие должности были заняты его людьми, за которых он ручался как за себя самого, и мне ничего не оставалось делать, как подчиняться им, поскольку их слова — это его слова. Оправдываются только трусы, и старый седой полковник предпочёл проигнорировать мои доводы, вместо этого он потребовал выплатить уволенным бунтовщикам долги по зарплате, отпускные и выходные пособия в размере 300,000 рублей.

Я возмутился:

— Как интересно: они меня разорили, и я им еще за это должен заплатить! Может, мне пойти и сделать им всем оральное удовольствие?! Что-то они попутали в своих ролевых ожиданиях!

— Как ни странно, Андрей, после всего случившегося люди верят в тебя, они хотят работать с тобой. Ты бы лучше не иронизировал, а встретился бы с ними и поговорил. Может, вам удастся найти общий язык, договориться на новых условиях. Если перераспределить полномочия, изменить структуру твоего предприятия, возможно, его удастся спасти. Ты же не станешь утверждать, что в твоей епархии всё превосходно.

Я пожал плечами:

— Ничто не превосходно, но всё держится, одно другим подтыкается, одно другое подпирает. Было время, когда я хотел создать прозрачную управляемую структуру и нанимал одного за другим болванов-управляющих. Вовремя одумался, и оставил всё, как есть. Потом эта болезнь началась у Ирины. Она думала, что найдет таких людей, которые будут делать всю черновую работу, а она будет водить пальцами и заниматься только тем, что ей интересно. Всякий умник, приходивший на должность управляющего, вникнув в дела, удивлялся: «Не понимаю, как фирма держится». Каждый пытался сделать революцию, требовал исключительных прав и полномочий. Естественно, никому такие права не были даны — я дорожил своими людьми. Управленцев — пруд пруди, а грамотных исполнителей — по пальцам можно пересчитать. Вот и Расторгуев, придя на фирму, задрал нос, заложил руки за спину, и, расставив ноги, изрек: «Не понимаю, как фирма держится». А держалась она потому, что её не трогали, потому что я не шёл за советами ни к юристам, ни к аудиторам, ни к другим дипломированным обезьянам. Проблемы начались тогда, когда Расторгуев начал перетряхивать всю структуру, когда раздул штат и разрушил существующие взаимоотношения. Во все времена клиенты знали, что Совинком — отличная компания. Никто не может отрицать этого, спросите того же Расторгуева: что говорят в больницах?! «Надежность, имя, репутация». И сейчас, когда это перестало быть правдой, надо кричать об этом еще громче…

— Иначе говоря, всё держалось на честном слове, — сказал Иосиф Григорьевич с иронией в голосе, и добавил, подняв кверху указательный палец. — Хочу заметить: на твоем честном слове. А оно у тебя, как погода в твоей Северной Пальмире — меняется по десять раз на дню. А вдруг бы что случилось: сам понимаешь, все под богом ходим… И что тогда — как управляться, если все вопросы, даже самые мелочные, замыкаются на тебе?!

— Но позвольте! — запротестовал я, — какая мне печаль до того, что будет после того, как со мной что-то произойдёт?!

В ответ святой Иосиф энергично возразил:

— Позволь тебе не позволить. В твоих делах завязаны серьёзные люди, от твоего настроения, от твоего гормонального статуса зависит целое предприятие. Когда ты отправлялся на свои курорты, когда ездил по командировкам по всей России, у меня давление поднималось! В командировках ты ни в чём себе не отказывал… слухами земля полнится. Как представлю, что какая-нибудь клофелинщица подсыпет тебе в чай чего-нибудь несъедобное… А я тут цепочки выстраиваю, с людьми договариваюсь! У тебя должен быть преемник — брат, сват, или кто-нибудь еще — живой человек, который сидит на месте, чтобы к его руке был привязан тревожный чемоданчик с красной кнопкой.

— Ну-у, Иосиф Григорьевич… что касается командировок — да, было весело, всё девочки да рестораны, но это не значит, что я никогда и ни над чем не задумывался. Наоборот, после девочек и ресторанов, в тишине и одиночестве, вот тогда вспомнишь всё, и на душе особенно печально. Что касается преемников, то у меня есть брат — Максим, есть Ирина, есть Ренат из Петербурга, есть Марина! Полномочия равномерно распределены между несколькими людьми.

— Так, так… — проговорил святой Иосиф, явно заинтересованный, и принялся расспрашивать про Марину и Рената. Получив от меня самые общие сведения, он выразил желание встретиться с петербургскими сотрудниками в ближайший их приезд в Волгоград.

Я, в свою очередь, назвал ориентировочные сроки, когда эти встречи могут произойти (уже не стал напоминать, что Ренат приезжал сюда в декабре, звонил святому Иосифу, договаривался о встрече, но тот на встречу не явился, а вместо себя прислал омоновцев), и повторил дату, когда смогу предоставить график платежей. В ответ святой Иосиф удовлетворённо кивнул и выставил свои условия:

— Встреться с Расторгуевым и Паперно. Просто поговори — может, найдёте точки соприкосновения. Нет у них идеи фикс создать свою контору — люди просто хотят спокойно работать. И еще…

Подняв на меня дружелюбно-насмешливый взгляд, он сказал:

— …Перепиши ты на них это несчастное помещение, 19-ю аптеку. Ты же не заплатил району 100 тысяч благотворительной помощи, без которых твой договор будет расторгнут в самое ближайшее время. У тебя долги по аренде. Рано или поздно ты будешь вынужден оставить это дело, да еще с крупными штрафами.

— Нет проблем, Иосиф Григорьевич — пусть заплатят, и я им сделаю хорошо.

Мы заспорили. Святой Иосиф в который раз выставил своих шестёрок людьми с мозгами, думающих и самостоятельных, которые могут по своей инициативе пожаловаться на меня в прокуратуру; я отвечал, что мне их жалобы до фонаря, так как у меня есть такой надежный защитник, как он. Разговор зашёл в тупик. Старый седой полковник продолжал настаивать, чтобы я переписал 19-ю аптеку на ЮМС и выплатил бунтовщикам долги по зарплате, я же твердил, что, мол, пускай они возместят мне экономический ущерб, и долги по зарплате будут выплачены из этих денег; что же касается помещения, то пусть мне сначала компенсируют мои расходы, понесенные при передаче его Совинкому от горздравотдела, а там видно будет. Нет квитанции — нет белья. И хотя святой Иосиф говорил разумные вещи — по этому помещению я задолжал району более 200,000 рублей и в любой момент договор аренды мог быть расторгнут — всё же из духа противоречия продолжал сопротивляться.

Наконец, старый седой полковник не выдержал и сказал с плохо скрываемым раздражением:

— Ты, наверное, не понял до конца, что мой вопрос по помещению — это не просьба, и даже не требование. Это свершившийся факт, осталась маленькая формальность — переписать договор, и точка! Не будем больше возвращаться к этому, у меня уже голова болит от словопрений.

«Как его разобрало!» — подумал я и сказал шутливым тоном:

— Вопросов нет, Иосиф Григорьевич, это же я так, для поддержания разговора…

— …И с деньгами поторопись, — продолжил старый седой полковник, глядя в окно, — а то, как мне с людьми из УВД разговаривать?! Я им что-то говорю, а они смотрят на меня, клювики распахнуты…

Весело посмотрев мне в глаза, он поднял правую кисть и стал сближать большой палец с указательным, и удалять их друг от друга, изображая птичий клюв:

— …как галчата: дай, мол, покушать! Пока не сунешь в клювик чего-нибудь, не понимают, что им говорят, хоть плачь. Ей-богу, как дети малые!

Между тем непроницаемое лицо Иосифа Григорьевича хранило тайну его мыслей, лишь чуть прищуренный взгляд и едва заметная улыбка свидетельствовали, возможно, о каких-то приятных мыслях.

Я пообещал «придумать что-нибудь с деньгами». Некоторое время мы молчали, думая каждый о своём. Затем, беседа возобновилась, но тусклая, неоживлённая, и вертелась вокруг декабрьского «бунта». Вынужденный молча выслушивать уничтожающие реплики в адрес своих подзащитных, святой Иосиф отыгрался на Павле Дурове, которого он окрестил «Паша толстый».

…Расстались мы с дружеской непринужденностью.

Глава 81,

О моём разговоре с Паперно

Речи святого Иосифа, старого седого морализатора, заставили призадуматься над неуютной, трудной жизнью простых человеков, волею судеб вышвырнутых мной из Совинкома на обочину жизни испытывать горькую нужду и ледяной холод неотапливаемой аптеки № 19. Соблюдая договоренность, в тот же вечер я встретился с Паперно в одном из центральных кафе. Он был подчёркнуто деловит и официален, что выглядело довольно комично при его внешности — лоснящийся тип с лицом порноактера; от спиртного он отказался, говорил кратко, общими фразами, больше выспрашивал, чем рассказывал сам, пытаясь выудить максимум информации — сколько у меня осталось сотрудников, чем дышат основные sales-менеджеры — Ирина и Марина. Я вёл себя довольно развязно, глушил виски, много шутил, а в перерывах между сильно приперченными остротами предлагал Паперно пойти на мировую.

Подтрунивая над собеседником, я рассказал о выходке Расторгуева в приемной главного врача кардиоцентра. (бывший исполнительный директор Совинкома ввалился к Халанскому, и, угрожая наездом, ПОТРЕБОВАЛ заключить договор с ЮМС и начать, наконец, совместную работу). Нахмурив брови, глядя куда-то вдаль, Паперно важно произнес:

— Я и не знал, что всё так было. Ничего, мы разберемся с Расторгуевым.

Уже прощаясь, я немного заплетающимся языком предложил Паперно самому оформить бумаги по переуступке аренды 19-й аптеки и поручить поставить мою подпись секретарше, как это обычно делалось в отсутствие генерального директора (то есть меня). Паперно, внушительный, основательный и серьёзный, ответил с усмешкой:

— У нас теперь все серьёзно, Андрей. Бумаги должны быть сделаны так, как нужно.

Ни больше ни меньше. То есть работая у меня, они допускали любую несерьёзность, а в своем новоиспеченном кооперативе это уже непозволительно.

На следующий день я просмотрел договор на аренду помещения нежилого муниципального фонда № 3\2828 от 01.12.2003 года — трёхстороннее соглашение между ООО Совинком (Арендатор), Департаментом муниципального имущества Волгограда (Арендодатель), МУ «Жилищно-коммунальное хозяйство Центрального района» (Балансодержатель). Предмет договора — аренда нежилого помещения общей площадью 193,3 кв. метра, находящегося по адресу: улица Ленина, 25 (это и есть муниципальная аптека № 19). Сумма месячной арендной платы — 26454 руб плюс НДС 4761 руб. Кроме того, при подписании этого договора меня заставили заключить соглашение с администрацией Центрального района «Об участии арендатора в развитии благоустройства территории Центрального района», по которому я был должен перечислить в специальный фонд 100,000 рублей. По сути дела, то была кормушка, созданная главой районной администрации. Если бы он направлял на благоустройство района все деньги, выплачиваемые арендаторами муниципальных помещений данному фонду, то район давно бы стал восьмым чудом света.

Прошло больше года с момента подписания договора аренды, а я так и не решил, что с этим помещением делать (его мне навязали вместе с кустом из 15-ти других аптек). Делать аптеку не имело смысла — рядом парк, где гуляют отдыхающие. Сюда просилось бистро, казино или игровые автоматы; либо можно сделать ремонт и пересдавать по рыночной стоимости, а арендаторы пускай делают, что хотят. И, конечно же, нужно было оформить это помещение в собственность — «смоделировать» аукцион и выкупить у города по остаточной стоимости.

Однако, обстоятельства сложились таким образом, что у меня не было средств, чтобы развивать это помещение. Больше того, я задолжал за аренду более чем за полгода, и так и не перечислил 100,000 рублей на «благоустройство», и просто удивительно, как ещё со мной не разорвали договор аренды.

В сложившейся ситуации разумнее всего уступить 19-ю аптеку Югмедсервису, при условии, что святой Иосиф решит вопрос, чтобы район мне не вчинил иск за неуплату аренды. На том я и остановился, позвонил Паперно и попросил, чтобы он подъехал ко мне в офис для подписания соответствующих бумаг.

Глава 82,

В коей речь идёт о сделке, доход от которой мог бы положить конец моим злоключениям

Среди проектов, которые могли бы решить мои проблемы, особое место занимал проект оснащения Михайловской ЦРБ (Центральная районная больница города Михайловки Волгоградской области). На оборудование выделялось порядка 15 миллионов долларов (из федерального и областного бюджетов), и у меня были все шансы выиграть открытый конкурс.

Михайловкой занимались сразу несколько менеджеров. Сам я за прошлый, 2004 год, дважды туда съездил (Михайловка находится примерно в 200 км от Волгограда), познакомился с главврачом Михайловской ЦРБ, который оказался настолько любезен, что принял у себя дома. В мою пользу говорил тот факт, что Совинком находится в областном кардиоцентре, главврач которого, Халанский, ранее возглавлявший облздравотдел, является большим авторитетом для главврача Михайловской ЦРБ. У Совинкома уже сложилась история продаж с этой больницей, руководство которой получало комиссионные (через менеджеров), поэтому я сразу нашёл с ним общий язык. Главврач признался, что персонал недостаточно подкован и было бы неплохо привлечь грамотных специалистов к составлению спецификации.

Сказано — сделано, и я договорился с Халанским, чтобы тот командировал заведующих отделениями кардиоцентра в Михайловку для составления техзадания под оборудование фирм, с которыми Совинком имеет дилерские отношения. Поездка состоялась (все расходы оплатил я), и в течение прошлого года специалисты кардиоцентра составили техзадание (за что им было дополнительно уплачено).

В прошлом году по поводу денег на оборудование вопрос оставался открытым. Но в начале 2005 года главврач Михайловской ЦРБ, а также Халанский, располагали сведениями, что средства начнут выделять частями уже в первой половине этого года из областного и федерального бюджетов.

При составлении техзадания не обошлось без критики в адрес строителей, например, заведующий рентгенологией заявил, что архитектор, прежде чем проектировать здание, обязан был посоветоваться с производителем рентгенаппаратуры. Сверстать коммерческое предложение было поручено Рошалю и Тимощенко. Они должны были описать в цифрах то, что составили врачи, и с этой бумагой главврач Михайловской ЦРБ должен был пойти в облздравотдел (то была уже готовая заявка на оборудование), который, в свою очередь, составил бы смету и забил бы выведенную сумму в бюджет. Отталкиваясь от этих данных, начальник облздравотдела пробивал бы деньги на всех уровнях — областном и федеральном.

Другими словами — врачи в техзадании указали технические характеристики, которыми должно обладать оборудование для стационара, а мои сотрудники должны были окончательно дописать документ таким образом, чтобы под эти характеристики подходило бы оборудование тех производителей, с которыми мы сотрудничаем — так как врачи могут не знать тактико-технические данные последних моделей оборудования. Но вместе с тем, желательно так хитро составить документ, дабы не было заметно, что он написан под конкретного производителя. Хотя в целом, когда заранее договорено насчет победы на конкурсе, эти хитросплетения не имеют значения.

Не обошлось без сложностей. Тимощенко и Рошаль заявили, что им необходимо точно знать, для какого клиента готовится коммерческое предложение — потому что фирмы-производители, на которые отправляется запрос на цены на конкретную технику, якобы не дают информацию без данных, в какую больницу это пойдёт. Мне уже было известно, что эти крысы, Тимощенко и Рошаль, конкретно мухлюют, и я сказал им, чтобы не выёбывались, а делали свою работу. Если им назвать конечного потребителя, завтра же в Михайловской ЦРБ и волгоградском облздравотделе выстроится очередь из представителей московских и питерских фирм.

Поскольку эти двое крыс продолжали упираться, пришлось им сделать внушение:

— Послушайте, умники, специалисты кардиоцентра уже всё написали — все технические данные, от вас требуется покрасивше это оформить и подправить с учетом того, чтобы под эти параметры подходило оборудование нужных нам фирм: Сименс, Джонсон, и так далее. Но внешне должно выглядеть так, будто под техзадание могут подойти аппараты всех профильных производителей.

Включив дурака, Рошаль и Тимощенко продолжали упорствовать, и, поскольку из разговоров с волгоградскими сотрудниками им удалось пронюхать, что речь идёт о Михайловке, я терпеливо разъяснял: вам поручено составить техзадание, то есть сделать работу за врачей, эту бумагу, не проверяя, главный врач больницы подпишет и понесет в облздравотдел, в ней и не должно быть никаких сверх-подробностей, эти тонкости будут уже в нашем коммерческом предложении, которое мы предоставим, когда будет объявлен тендер (на основании подготовленного нами же техзадания), а все цифры надо округлять в большую сторону.

Действительно, то был уникальный случай, когда поставщик ведёт сделку с самого начала — от стадии замысла и формировании потребностей до поставки и обслуживания, как это было с поставками стерилизаторов Стеррад в Казанскую РКБ.

Рошаль с Тимощенко повели совсем уже серьёзную игру, ибо потребовали от меня письменное подтверждение, что техзадание требуется для Михайловки. Поэтому я, уже не церемонясь, указал им на их место, из которого они не должны высовываться:

— С бумагой за моей подписью с этим поручением сможет справиться мой волгоградский секретарь и даже водитель — любой человек, который владеет факсом и электронной почтой. Я лично займусь этим делом, и если выяснится, что техзадание можно сделать, не сообщая производителям конкретные данные потребителя, то будет поставлен вопрос вашего служебного соответствия.

В течение недели после этого финального внушения я действительно раздобыл информацию по ценам и комплектации конкретного оборудования, причем по самой сложной и дорогостоящей позиции — рентгенаппаратуре (стоимость около трёх миллионов долларов, что составляло примерно 1\5 всего михайловского проекта), за которую два квалифицированных специалиста, Рошаль и Тимощенко, верещали громче всего, что якобы фирмы-производители не начнут разговор за оборудование, пока им не предоставят всю подноготную вплоть до номеров страховки врачей, которые будут работать на этих аппаратах. Дело в том, что к этому времени очень хорошие отношения сложились с Сименсом, регионального представителя которого Ирина с Мариной очень грамотно развели. Проконсультированные мной, они применили приёмы челночной дипломатии — в Сименсе напели, что держат мазу по всему Южному региону, а ответственным чиновникам внушили, что Совинком является эксклюзивным дилером Сименса по Югу России. В итоге, куда бы ни обращался регионал Сименса: облздравотдел, некоторые волгоградские главврачи, ему везде кивали на Совинком — мол, хотели бы работать не напрямую, а с нашей родной местной компанией. Тогда, год назад, произошёл беспрецедентный случай: впервые за всю историю кардиоцентра платёж за обслуживание техники и за запчасти был отправлен не напрямую в Сименс, а прошёл через Совинком. Никакой нужды в этом не было, Халанский всю дорогу прекрасно получал комиссионные и на Сименсе, Сименс даже оплачивал учёбу сына главврача кардиоцентра в США, но Ирина так умело раскинула рамсы, что сбитый с толку Халанский подписал счёт и деньги вместо Сименса ушли на Совинком. Этому способствовал разлад между региональным представителем Сименса и сервис-инженером. Последний делал свой маленький гешефт на спекуляциях запчастями, мухлюя со счетами на рутинное обслуживание, особой нужды в котором не было (месячные издержки кардиоцентра на сервис-обслуживание техники Сименс составляли до $15,000); в то время как регионал считал, что такая политика вредит продажам нового оборудования. Очень кстати подвернулся Совинком, представивший несколько крупных проектов и наработавший историю продаж продукции Сименс (ультразвуковое оборудование в ОКБ и в городские больницы через горздравотдел). И регионал, чтобы насолить сервис-инженеру, не поленился позвонить Халанскому и порекомендовать сотрудничать с Совинкомом по всем вопросам, касающимся Сименса, в том числе по техобслуживанию.

Таким образом, Марине не составило труда выпытать у регионала нужную информацию по ценам и комплектации на составленную заведующим рентгенологического отделения кардиоцентра конфигурацию рентгенаппаратуры для Михайловской ЦРБ. Эти данные регионал передал по электронной почте, не требуя никаких бумаг и не интересуясь, для чего нужны эти сведения. Оказалось, что все конфигурации давно продуманы и забиты в компьютере, надо только открыть нужную страницу и пару раз кликнуть мышкой, тогда как Рошаль с Тимощенко утверждали, будто составление спецификации это адский труд, сопоставимый с написанием докторской диссертации по ядерной физике. (кстати, они умудрились внести сумятицу и на Сименсе, обратившись туда с какими-то невразумительными вопросами, в итоге регионал поинтересовался у Марины, с какого перепуга ему звонят от имени Совинкома из Питера, та ответила, что это какая-то подстава и происки конкурентов).

Конечно, я как хозяин Совинкома мог делегировать исключительные полномочия по ведению проекта как Рошалю с Тимощенкой, так и Марине с Ириной, но я выбрал последних, потому что те имели безукоризненную репутацию и за три года упорного труда заработали для фирмы столько денег, сколько Рошалю и Тимощенке не заработать, даже, если они, как кошки, имели бы девять жизней и все эти жизни посвятили бы Совинкому. Я швырнул им распечатанное письмо с данными по рентгенустановке со словами: «Учитесь, как надо работать!», но тут же забрал обратно, чтобы они не воспользовались информацией в своих личных целях. Тимощенко, по обыкновению, злобно поджала губы, а Рошаль не преминул возможностью лишний раз пожаловаться на Марину, которая «вечно всё портит». Я в ответ запретил соваться на Сименс и Джонсон и приказал срочно доделать остальные позиции по спецификации.

Это события прошлого года. Теперь, по состоянию на февраль-март 2005-го, когда техзадание утверждено в облздравотделе, пошли уже конкретные разговоры насчёт денег. И тут началась ожесточённая подковёрная борьба. Я был всерьёз обеспокоен, как бы меня не отодвинули от этого предприятия — это после того, как я сделал всю черновую работу и изрядно поиздержался. Начальник облздравотдела, хоть и наш человек, но у него обнаружился сын, занимавшийся тем же самым, что и я — продажами медицинского оборудования и расходных материалов. Я с ним нигде не пересекался, слава богу, его фирма базировалась в Волжском, в одной из крупных клиник, бюджет которой он осваивал, как и я в кардиоцентре, и за пределы которой он вылазки не совершал. Но Михайловский тендер был слишком лакомым куском, чтобы его проигнорировать, тем более что родной отец может запросто загробастать если не весь кусок, то хотя бы половину.

Появилось множество других желающих погреть свои нечистые руки на этом деле, и мне пришлось усиленно маневрировать, чтобы не прощёлкать клювом — на кону было не только моё благополучие, но и, возможно, даже жизнь (это учитывая недостачу на Экссоне и прочие проблемы, связанные с многочисленными кредиторами, некоторые из них уже намекали на то, что при взыскании долгов не ограничатся судом). Основными бойцами в этой схватке были Марина Маликова и Оксана Калугина (та самая сотрудница, которую Ирина во что бы то ни стало хотела уволить осенью прошлого года в связи со скандалом в Ставрополе). В итоге, именно благодаря Оксане мы не остались зрителями на празднике жизни под названием «Михайловский тендер», а были допущены к дележу пирога. Правда, банкующим оказался не Совинком, а государственное унитарное предприятие «Волгоградоблстройинвест» — застройщик, который возводил здание Михайловской ЦРБ. Что было вполне логично — точно так же при строительстве кардиоцентра поставщиком оборудования являлась строительная компания, которая кардиоцентр построила. «Волгоградоблстройинвест» тоже практиковал открытые конкурсы, но вопрос на них решался так же просто, как в кардиоцентре: собиралась комиссия из числа своих сотрудников, которые дружно поднимали руки за того, на кого заранее указал гендиректор.

И Оксана уже было договорилась с ним, но в последний момент материализовался альтернативный фактор в лице некоего Кости, «решальщика вопросов» из Краснодара, племянника заместителя Генерального прокурора в Южном федеральном округе. Костя работал примерно по такому же принципу, что и я: пользуясь административным ресурсом, влазил в тендеры, выигрывал их, раздавал конверты участникам и поставлял продукцию. Правда, диапазон его дарования был неизмеримо шире — он занимался всем подряд, не только медициной. Собственной фирмы у него не было — он тупо выигрывал тендеры, не разбираясь в поставляемой продукции, а уже по факту выигрыша начинал искать, через кого будет осуществлять поставку или оказание услуг. Работал Костя по всему ЮФО — в тех городах, где имел влияние его дядя.

Когда Оксане стало известно, что Костя может перебить нам всю мазу, она устроила нам встречу, на которой он поначалу пытался выкручивать мне руки наподобие Рафаэля из Казани. Но мне удалось убедить сотрудничать с нами на взаимовыгодных условиях. К тому же, по всем понятиям Совинком должен был участвовать в освоении этих денег, так как мы провели всю подготовительную работу, и если бы не оплаченные мной специалисты, этот проект застопорился бы на долгие годы, прежде чем было бы составлено грамотное техзадание и областная администрация утвердила бы проект и заложила соответствующую сумму в бюджет. На нас указывали на всех уровнях: куда бы ни обращался Костя, ему говорили, что хотят работать с Совинкомом.

— Коней на переправе не меняют, — сказал он, выслушав все доводы. Имея в виду то, что ему нет никакого резона, выиграв тендер, искать других поставщиков.

Обговорив условия, сколько процентов я ему буду должен откатывать со всех перечисленных сумм, мы ударили по рукам.

Первый государственный контракт с «Волгоградоблстройинвестом», который нам Костя подписал, был на небольшую сумму — всего шесть с половиной миллионов рублей. Он не делал мне погоду в плане решения основной задачи — закрыть недостачу на Экссоне и выпутаться из долгов — но прокладывал дорогу в светлое будущее. Я получил доступ к первым лицам «Волгоградоблстройинвеста», узнал всю их кухню и получил твёрдую уверенность, что если федеральный и областной бюджеты выделят те деньги, что запланировано выделить под этот проект, то все они достанутся мне.

Глава 83,

В которой рассказывается о следующей моей встрече с Владиславом Коршуновым

Нужда правит миром, и следующая моя встреча с Коршуновым снова была организована, вопреки моим ожиданиям, не для обсуждения каких-нибудь сверхприбыльных мега-проектов, а для того, чтобы решить очередную проблему.

Я был сильно озабочен. Дела мои не двигались. Кредит, который пообещал Блайвас, до сих пор не был получен. Внушительная задолженность таковою оставалась — деньги от клиентов не поступали. Словно почувствовав неладное, втайне от компаньонов, Владимир Быстров потребовал вернуть свои деньги, которые были инвестированы в Совинком.

Зажатый со всех сторон, я был вынужден занимать и перезанимать деньги: на полгода, на месяц, на неделю, на несколько дней. Чтобы поскорее получить наличные, приходилось соглашаться на любые условия.

Доверяя мне, как самому себе, Ренат вызвался поговорить о деньгах с Коршуновым. Располагая точными сведениями о текущих поступлениях, я согласился взять деньги на неделю.

Так, холодным февральским вечером, встретившись с Ренатом на Исаакиевской площади, мы отправились вместе с ним к Хозяину. В тот день у него была помывка — в его собственной сауне, находящейся в подвале дома по адресу Мойка, 70, вход со двора. Мы с Ренатом бывали тут едва ли не чаще Коршунова — смотрящий за зданием Блайвас, пользуясь отсутствием Хозяина, часто водил туда нас, а также других нужных ему людей.

Получасовое ожидание в комнате со сводчатым потолком показалось мне пыткой. Компания, состоявшая из едва знакомых мне людей, вела беседу о вещах будничных и банальных. Как я им завидовал — незакошмаренным людям, главной заботой которых является сочетание рубашки и галстука и выбор новых статусных часов. Эта беседа прошла мимо меня, и я обрадовался, когда Ренат возвестил о том, что «босс готов принять».

Мы прошли в массажный кабинет. Коршунов возлежал в кресле, им занимались две массажистки в белых халатах — прорабатывали голову, область шеи и плечи.

— Что там у вас? — безмятежно спросил он, когда мы с Ренатом разместились на оттоманках по обе стороны от него.

Следуя легенде, согласно которой друзья пришли за советом, Ренат рассказал о телефонных переговорах с представителями Сименса и разговоре с Иосифом Давиденко. Коршунов остался доволен результатами переговоров с немцами, но, услышав новости из Волгограда, неожиданно рассвирепел:

— Я не понимаю, тебе разве не ясно было сказано, как ты должен был ответить своему менту?! Мы же договорились обо всём, почему ты сделал всё не так?

С этими словами Коршунов резко повернул свою голову в мою сторону. Массажистка, поглаживавшая его лысину, испуганно одернула руки. Я почувствовал, как кровь бросилась мне в голову. «А не пошёл бы ты нахуй!» — подумал я, и в эту минуту ко мне на помощь пришёл Ренат:

— Владислав Семенович, на этой переуступке мы сэкономили больше двухсот тысяч рублей. У нас физически нет денег погасить долги по аренде и в любом случае мы это помещение теряем. Давиденко думает, будто он отжал что-то ценное, на самом деле он приобрел геморроя кусок. Вы сами говорили: нужен человек на месте, вот мы кинули ему кость с тем, чтобы действовать через него в дальнейшем.

Тем временем Коршунов запрокинул голову, и массажистка возобновила свою работу. Прикрыв глаза, он заговорил, голова его вздрагивала при движениях девушки в белом халате, и со стороны казалось, что его монотонная речь была предназначена мифологическим фигурам, парившим в лазури потолка.

Следя за его мыслью, я устремил свой взгляд туда же, к аллегорическим фигурам на потолке.

— …Андрей не наш… Он не жил этой жизнью… Я видел его на твоей свадьбе. На день рождения к тебе он также приходил с женой, с ребенком. Тебе с ним просто интересно, он нравится тебе, как человек. Не потому, что он такой хороший. Всё потому, что он умеет нравиться, он управляет твоими эмоциями. Он уступил, но он не должен был этого делать. «Мы сэкономили, бросили кость»… Это ерунда! Вы должны были сделать так, как мы договаривались. Вы должны были разложить всё по мастям этому мусору. Нет, Ренат, это не то, что ты думаешь. Не думай найти в нём что-то настоящее. Ты понимаешь, о чём я говорю. Человек человеку — волк. В жизни ты никому не нужен, кроме самых близких родственников. Жены предают, дети предают… Что взять с остальных?.. Я знаю, ты со мной не ради денег. Это большая редкость. Это меня радует, я ценю…

Массажистки меж тем уложили Коршунова на кушетку и принялись работать над задней поверхностью его тела. Мысль его продолжала работать, и он говорил:

— …Он тебя использует, вот увидишь.

Приподняв голову, он неожиданно сказал мне:

— Не вздумай выходить на меня напрямую! Все контакты — только через Рената!

Я воспринял это спокойно — я и не собирался искать встречи с Хозяином, минуя своего брата. Опустив голову на кушетку, Коршунов продолжал говорить:

— …И не вздумай трындеть по городу, что работаешь со мной. Таких клоунов уже полгорода, все мною прикрываются, как хотят. Конечно, я в ответе, за всех, кого приручил, но не надо хаметь! Вот охранники… Что там Винц c Богданом?!

Ренат засмеялся:

— Вы же знаете про них всё…

— …Знаю… А что поделаешь… Помнишь, как мы ехали вслед за ними по Обводному каналу, они на моём Субурбане, и я звоню Богданчику на сотовый и спрашиваю: «Ты где, хохломордый?». Он мне: «В офисе, шеф». Я ему: «Богдан, где Субурбан?» Он отвечает: «В гараже, где ж ему быть?» Мы тормозим этот сарай — они в Субурбан загрузили, наверное, всех шлюх со Староневского. Все работающее женское население собрали. Весь раздвигающий ноги профсоюз.

При этих словах Коршунов громко расхохотался и продолжил сочным голосом сытно пообедавшего человека:

— …Ну и что?! Они меня пытались обмануть, но я никого не прогнал, все на месте. Держу их всех, человек двадцать. Не нужно столько, оставить половину — и то много. На сэкономленные деньги можно было бы взять девочку, сводить к доктору… чтоб всё чисто было… подшаманить, как ту звезду… ладно, не будем… и вперёд — куда больше удовольствия, чем смотреть на эти деревенские рожи. Почему я делаю так, как делаю — потому что чувствую ответственность!

Таковы были мысли, гармонично группировавшиеся под лоснящимся черепом Хозяина. Шумно выдохнув после того, как массажистка двумя руками надавила ему на позвоночник, он спросил:

— …А сейчас — что вам от меня нужно? Почему я должен тратить на вас свою энергию?!

Ренат с готовностью ответил:

— Владислав Семёнович, всю арифметику по предстоящему тендеру мы сможем дать примерно через месяц. Сам тендер состоится не раньше мая. А на всё это время нам нужна поддержка. Мы просто хотели подтвердить — наш уговор по Давиденко остается в силе?

— Разумеется, — ответил Коршунов, — моё слово — закон. Только не надо больше самодеятельности. Что там ещё у вас?

Ренат подошел к изголовью кушетки, присел, и вполголоса принялся излагать основную цель визита. Не дослушав, Коршунов ответил, что у Юрия — охранника, дежурившего в холле, находится портфель, в котором лежит 45 тысяч долларов — чуть меньше требуемой суммы.

— …Скажешь, чтобы выдал тебе. Оставь мне пятьсот баксов на ужин.

С этими словами, окончательно устав, по-видимому, от умственного усилия, затраченного на общение с людьми, «не жившими этой жизнью», Коршунов закрыл глаза и широким зевком дал понять, что аудиенция закончена.

Ободренные, мы с Ренатом улыбнулись друг другу.

* * *

Насколько я уразумел сказанное Коршуновым, формат общения со старым седым полковником должен был выглядеть таким образом: жесткий пресс, выставление условий, которые были бы выгодны только мне, урезание ежемесячных платежей. Словом, нужно было сделать так, чтобы святой Иосиф летал бы у меня через хуй. Но к сожалению, у меня не было возможностей дрессировать его, собственно, не было даже поводов к нему обращаться — так получилось, что вопросы по всем текущим тендерам решались без него. В горздравотделе намечались серьезные изменения, у Кармана забирали финансирование, и всё указывало на то, что он не сможет больше командовать департаментом муниципального заказа и проталкивать своих поставщиков. Теоретически существовала вероятность, что на этих новых людей, которые будут рулить деньгами горздравотдела, можно наехать через святого Иосифа, но мне было совершенно недосуг заниматься этим.

В итоге, моё воздействие на него ограничилось тем, что я проигнорировал его требование погасить задолженность по зарплате уволенным бунтовщикам и не заплатил ему самому, посчитав, что это они мне должны, а не я им. В редких телефонных разговорах с ним я изображал сострадание к горемыкам из ЮМС, жаловался на собственную нестабильную ситуацию, и всячески крутил динамо.

Шло время, и было подозрительно тихо — ни наездов ОБЭП, ни арестов счетов, ни писем из налоговой инспекции. Очевидно, у святого Иосифа нашлись более серьёзные дела, и он на время забыл про меня.

Глава 84,

О чрезвычайном происшествии, которое уже само по себе могло похоронить весь мой бизнес

Ирина Кондукова ушла, что называется, для того, чтобы вернуться. Втайне от меня она захаживала к главврачу кардиоцентра Халанскому, который при каждом удобном случае просил меня, чтобы я её вернул для подготовки к предстоящим тендерам. В этом было рациональное зерно — после ухода Лены Николовой Ирина замкнула на себе вопросы поставок кардиоцентру, и кроме неё, никто не разбирался в этой сложной продукции — а это сотни позиций. И теперь, в свете того, что условия госзакупок менялись — что-то будет отдано на открытый конкурс, что-то будет закупаться по-старинке, по котировочным заявкам, что-то по письму губернатора без конкурса — в свете всего этого нужно было принять решение, как распределить все позиции по этим трем пунктам, чтобы обеспечить нам гарантированную победу на конкурсах. Халанский позволил нам самим установить нужные нам правила, и наше решение он в свою очередь представит в облздравотделе как своё.

Помимо кардиоцентра, Ирина держала другие важные нити — ростовские, краснодарские и ставропольские клиенты, которых она приобрела благодаря знакомству с сотрудниками компании «Джонсон и Джонсон». Я не имел доступа к этим клиентам. Можно было, конечно, познакомиться через руководство Джонсона, которое слушалось меня, а не моих уволенных сотрудников, но на это ушло бы не меньше месяца — объехать всех (а это три города), сходить с ними в ресторан, провести переговоры на нужном уровне. Времени у меня не было.

Ну и, наконец, Азимов, главврач больницы № 6 г. Казани. Он конкретно запал на Ирину и неоднократно в шутливой форме угрожал мне, что если она ему не даст, он прекратит сотрудничество с Совинкомом.

И она начала меня шантажировать своим влиянием на этих людей.

«Эта Звезда меня с ума сведет», — печально думал я, сбрасывая её звонки. Она наяривала Максиму, Ренату, Марине, Павлу и даже моим родителям, с одной-единственной фразой: «Андрей в опасности, я хочу ему помочь!» Потом она приехала в офис и, запугивая Павла угрозой разорения фирмы, требовала допустить её к делам, иначе, говорила она, «все тендеры пойдут по пизде».

Я не торопился возвращать её, всё ещё раздумывая, можно ли её кем-то заменить, одновременно прикидывая, как организовать её работу в офисе, чтобы она могла заниматься одним лишь кардиоцентром и своими иногородними клиентами и не имела бы доступа к остальным делам. Мои сомнения развеял Халанский: во время очередного телефонного разговора он прямо спросил, когда, наконец, его опечаленные разлукой глаза снова увидят Ирину. Мысленно чертыхнувшись, я ответил, что решу вопрос в очередной свой приезд в Волгоград.

Я прилетел в Волгоград в субботу в одиннадцать утра, как обычно, и в начале первого прибыл в кардиоцентр (в этот период мне еженедельно приходилось летать в Волгоград). В офисе находилось несколько сотрудников — помимо Павла, директора и главбуха Михаила, которым нужно было решить со мной ряд важных вопросов, несколько человек приехали на работу в выходной день по собственной инициативе.

— Звезда здесь! — с ходу обрадовал меня Павел.

Он дал обстановку. Ирина заявилась в половине десятого. В офисе ей никто не аплодировал. Обрадованные увольнением Ирины, сотрудники сторонились её, как налогового инспектора. Не получив аншлага, она пошла в приемную, где и получила требуемый заряд адреналина. Очевидно, она чем-то взбудоражила Халанского — он уже несколько раз звонил в офис и нервно спрашивал у сотрудников, когда я приеду, и, как только буду на месте, чтобы сразу же шёл к нему в приёмную.

Она приходила в кардиоцентр и на прошлой неделе — также побывала у главврача, кроме того, шастала по отделениям (эту историю я уже слышал, но не в подробностях). По некоторым признакам, она навела шорох, никакой конкретики пока нет, но Павел был уверен, что заведующим есть что мне рассказать.

Так получилось, что во время круиза Ирины по отделениям кардиоцентра к Халанскому приехал Расторгуев. Она увидела в окно, как он паркует машину на стоянке и поторопилась в административный корпус. Находясь в приемной, она приоткрыла дверь кабинета главного врача и слышала всё, о чем там говорилось.

Расторгуев заявил, что Совинком «прикроют» в самое ближайшее время, «есть распоряжение компетентных органов», и ПОТРЕБОВАЛ немедленно подписать договор поставки между кардиоцентром и Югмедсервисом. Тем более, продолжил он, весь коллектив Совинкома трудится в означенной фирме, а хозяин Совинкома, погрязший в махинациях, наделавший долгов, скоро предстанет перед судом.

Халанский внимательно выслушал Расторгуева и принял из его рук визитку, согласно которой тот значился как «генеральный директор компании Югмедсервис». Когда Расторгуев начал повторяться, Халанский попросил его освободить помещение.

Встреченный непониманием, Расторгуеев с места в карьер начал выкрикивать угрозы, среди которых прозвучало: «я знаю, чем вы тут занимаетесь», «вы тут берёте деньги», «за вами тоже придут».

В приемной он столкнулся лицом к лицу с Ириной и, посмотрев на неё с развязным и наглым видом, отпустил в её сторону несколько циничных высказываний. Она не осталась в долгу и обвинила его в махинациях с «возвратами», получении откатов от строительных компаний, награждая оппонента красочными эпитетами, обозначающими органы размножения различных животных. Расторгуев не полез за словом в карман; началась бурная полемика. Наполненные гражданским пафосом обличительные тирады, перемежающиеся просторечными высказываниями и пожеланиями, свистящим бичом рассекали воздух. В словесном поединке неоднократно прозвучала фамилия «Давиденко».

Прибывшие на место происшествия охранники выдворили Расторгуева. Ирина впорхнула в кабинет главного врача и плотно закрыла за собой дверь.

Обо всем произошедшем Павел узнал от Надежды, секретарши Халанского, с которой поддерживал отношения. Ей не удалось подслушать, о чем говорили Халанский с Ириной за закрытыми дверями.

…Меня эти новости буквально подкосили — выслушав Павла, я безвольно опустился на стул. Эта Звезда шагу не может ступить, чтобы не произошло какое-нибудь ЧП, у неё потребность постоянно находиться в эпицентре катастрофы. Да она сама уже превратилась в ходячую катастрофу. Да бог бы с ней лично — ей удалось охмурить Халанского, вот в чём проблема.

С тяжёлым сердцем я отправился в приёмную. Мы поздоровались с Халанским за руку, и он предложил пройти ко мне в офис, чтобы побеседовать там.

Я был полон дурных предчувствий, когда шёл рядом с Халанским по коридору, машинально поддерживая с ним разговор и здороваясь с докторами, идущими навстречу. Мы вошли в кабинет. Ирина была на месте — наряженная похоронной лошадью, она сидела на диване. Лицо её имело равнодушный вид, бесчувственный ко всему земному. Халанский красноречиво посмотрел на Павла, Михаила и других сотрудников, и они вышли из кабинета.

— Надо действовать, иначе будет поздно, — с комической серьезностью изрекла Ирина.

Халанский кивнул: «Да, для этого мы здесь собрались». Мы прошли на директорскую половину офиса, отделенную от людской высокими, под потолок, шкафами, и устроились за приставным столом, установленным перпендикулярно директорскому. Халанский с Ириной сидели друг против друга, я примостился с торца. Занимать своё директорское кресло было как-то не с руки.

Вообще, Халанский был чрезвычайно любезен с возмутительницей спокойствия, видимо, принимал всерьёз весь её многозначительный бред. Они обменялись какими-то таинственными фразами и загадочными взглядами, и я почувствовал себя участником заговора. Но я и понятия не имел, насколько всё плохо. Звезда заговорила с необычайной энергичностью, и по реакции Халанского (мрачное кивание головой, комментарии и поддакивания) мне стало ясно, что до этого она рассказала ему без утайки АБСОЛЮТНО ВСЁ — всю нашу кухню, всю чернуху-порнуху вплоть до подделки кредитной документации. Мне только и оставалось, что удивляться, что этот наш разговор состоялся в принципе, будь я на месте главврача, я бы немедленно разорвал все отношения с таким деловым партнером и выгнал бы Совинком из кардиоцентра к чертям собачьим. Его вовлеченность и участие было наигранным и объяснялось его дипломатичностью и склонностью решать проблемы путем компромиссов, дабы не наживать смертельных врагов. Он из тех, про кого говорят: «Послал нахуй, а глаза такие добрые-добрые». Благодаря этим способностям он довольно продолжительное время возглавлял облздравотдел, а когда открылся кардиоцентр (что стало возможным почти на 100 % благодаря его усилиям), перебрался на должность главврача нового стационара — здесь больше возможностей, так как учреждение получало, помимо областного, ещё и федеральное финансирование, кроме того — платные услуги. В облздравотдел был поставлен свой человек, так что Халанский ничего не терял, а только приобретал. А сейчас этот любитель женщин просто разыгрывал спектакль перед Ириной. Которая пересказывала то, что уже поведала ему до этого, расцвечивая некоторые детали, комментируя и давая экспертную оценку. Я сидел, как на иголках, и, находясь в фарватере беседы, подстраивал свою мимику в зависимости от того, куда повернёт течение.

Ирина, тем временем, описывала ситуацию, «которую мы имеем на сегодняшний день». Описание представляло собой один из вариантов «писем», которые она писала святому Иосифу. Складывалось впечатление, что такое «письмо» побывало в обработке студента экономического факультета, и к нему прилагались комментарии, сделанные студентом юридического факультета. В обрамлении напыщенного красноречия были произнесены словосочетания «моментальный снимок», «инновации в организации работы», «ошибки в построении централизации сбытовых сделок в системе общекорпоративного масштаба», «уголовно-наказуемые правонарушения»…

Обсуждение некоторых этапов развития фирмы, имевших отношение к нынешней ситуации, сопровождалось критическими высказываниями Халанского. При описании взаимоотношений со святым Иосифом и озвучивании сумм ежемесячных платежей главврач насторожился и лицо его, без того грустное, омрачилось. Он сказал:

— Я не понимаю, зачем?! Зачем вам понадобилось платить какому-то жулику 150 тысяч в месяц?! Если вам нужна была помощь силовиков, я же вам говорил не раз: пожалуйста! Руководство МВД на любом уровне — пожалуйста! Да-а… Вспомните, Андрей…, я никогда не отказывался вам помочь, когда нужно было кому-то позвонить, чего-то решить… Но зачем выбрасывать такие деньги?

— Так надо было… — произнесла Ирина тоном скорбной мудрости, лицо её приняло мученическое выражение.

Халанский не смог подавить вздох недовольства.

«Надо же, какая непроходимая дура!» — подумал я, поглядывая на часы.

Ирина тем временем с твердостью продолжала вести свою речь. Следуя извилистой тропинкой мысли по лабиринту её путаной учёности, я достиг, наконец, вершины главного умозаключения, которое она стремилась вывести. И на меня напала безграничная тоска. Халанский знает всю подноготную, ему раскрыли, что называется, всю анатомию. Рухнул образ непогрешимого директора компании Совинком, которому всегда везёт. Вера на слово, джентльменские соглашения, кредит доверия и другие атрибуты настоящих деловых отношений, складывавшихся годами, разрушены безвозвратно. В числе прочего оказались на виду те многочисленные уловки, «военные хитрости», благодаря которым поддерживались эти замечательные отношения. Пребывая в тени, этот механизм идеально работал. И тут, на мгновение озарённый разоблачительными лучами правды, он оказался вдруг залитым широкими потоками грязи, которые моментально привели его в негодность.

«И как плохой боксер, ты весь открылся…»

«Искусственно создав проблему, она предложит свой вариант её решения, выставив меня полным идиотом. И я ничего не смогу с этим сделать».

Так думал я, в то время как до моего слуха доносились, как будто издалека, слова Ирины. Страшная своим личным бескорыстием, она говорила, будто забивала гвозди:

— …Я вернулась, чтобы тебе помочь… Так надо… Надо было всё рассказать… Открытые отношения… Да, так надо, это нас спасет… Начнем сначала… Только я могу помочь…

Эти слова, повторяющиеся по кругу, уже начали напоминать бубнёж деревенской одержимой, когда я услышал, как Халанский что-то сказал про бюджетные деньги, перечисляемые со счета Совинкома в Петербург.

— …Деньги… в Петербург? — спросил я.

Прервавшись, Ирина пояснила:

— Ты перечисляешь деньги, поступающие от кардиоцентра, в Петербург, вместо того, чтобы оплачивать их поставщикам.

— …Зачем в Петербург? — вставил Халанский. — Нужно, чтобы деньги оставались здесь…

— …Да… — отозвалась Ирина. — Я могу помогать, только если буду видеть, куда уходят деньги, если я буду контролировать… Нужна новая фирма… Я уже открываю…

Она снова заговорила свои заклинания, но конец её монотонной речи потерялся в резком звуке телефонного звонка. Я ответил — звонила Марина, мы с ней договорились созвониться в это время, чтобы обсудить тендер по Сименсу. Я сказал, что перезвоню и отключил трубку.

— Ты всё сказала? — спросил я Ирину довольно небрежно.

Она скорбно покачала головой и со значением посмотрела на Халанского, мол, видите, директор-то мой совсем дурак несмышленный, не понимает всю серьезность сложившейся ситуации.

Встав со своего места, выпрямившись, я направил в сторону Ирины указательный палец и заговорил уверенным голосом, пренебрегая бесполезной осторожностью, презирая житейскую осмотрительность:

— Спасибо за интересную историю! Сразу видно, ты времени зря не теряешь — много сериалов смотришь и научно-познавательных передач.

Я вынул из портфеля подписанный главбухом кардиоцентра акт сверки взаимных расчётов, из которого следовало, что у кардиоцентра задолженность перед Совинкомом два миллиона рублей. Положив перед Халанским документ, я сел на место:

— Я уже отгрузил кардиоцентру товар на сумму более двух миллионов рублей, Наталья Владимировна подтвердила сумму и подписала акт сверки.

— Но где ты взял товар и сколько ты должен за него!? — вскричала Ирина.

Посмотрев на неё, как на пустое место, я сказал:

— Сейчас, не дожидаясь оплаты…

Выдержав эффектную паузу, я продолжил:

— …По согласованию с Дорецкой я отгружаю все необходимые для работы материалы сразу по заявкам заведующих отделениями. На складе имеется товар на сумму более чем на три миллиона рублей. В нашем петербургском филиале…

Тут Ирина, разглядывавшая акт сверки, изрекла:

— Какие-то буквы и цифры странные: написано одно, а по содержанию другое.

Я пояснил Халанскому насчет петербургского филиала:

— …У нас успешно работает петербургский филиал, в октябре к нам приезжала Чернова Нина Алексеевна, главный врач областной больницы, была в гостях у нас… Приезжал к нам главный врач железнодорожной больницы… На нашем складе в Петербурге есть необходимый товар, в том числе для кардиоцентра. В общем, не вижу никаких проблем… Деньги в Петербург… Ну так я живу в Питере, куда ж ещё деньгам идти? Хватит, наигрались… А Давиденко — есть такой знакомый у меня, я ему денег иногда даю взаймы. Возвращает не вовремя, подлец, но с кем не бывает?.. Все мы, исповедуя презрение к деньгам, забываем платить…

Я снова сделал многозначительную паузу, которая, впрочем, была нарушена громким голосом Ирины:

— Иосиф Григорьевич сотрёт тебя в порошок, если ты не сядешь с ним и не поговоришь! Своей беспечностью ты всех поставил на уши! Он, он…

Прерывая её, я обратился к Халанскому:

— Ни слова не понял из того, что она тут наговорила. Как рыба — открывает рот, а что говорит, непонятно.

Почувствовав, что назревает «семейный скандал», Халанский вспомнил о важных делах. Он встал, засуетился, и спросил меня, надолго ли я в Волгограде. Забрав портфель, я вызвался проводить главврача до первого этажа. Мы вышли в коридор. На кушетке напротив кабинета сидели мои сотрудники. Я сделал им знак, мол, заходите в кабинет.

— Что тут можно сделать… — печально сказал я, идя по коридору рядом с Халанским.

— Она честная, порядочная женщина, — сказал Халанский убеждённо, — может, она в чем-то заблуждается.

— Да у неё просто колоссальные заблуждения! — отозвался я.

Мы подошли к дверям. Я пропустил Халанского впереди себя, и мы стали подниматься по лестнице. Я продолжил:

— …да она сумасшедшая! Она придумывает небылицы и… я даже не берусь анализировать её душевное состояние… она как Ильичев…

Мы уже стояли в холле первого этажа. Халанскому нужно было направо, в сторону приёмной, мне — в противоположную сторону. Я напомнил ему историю его заместителя Ильичева, издавшего книгу, полную разоблачительного материала, касающегося главврача, в том числе некоторые пикантные подробности: «вездесущий главврач успевал всё — и деньги принять от поставщиков, и ухватить за попу медсестру», и всё в таком духе. В отсутствие Халанского он устроил презентацию на пятиминутке, и это были его пять минут славы. Через несколько дней он был уволен. То был совершенно непродуманный шаг — до пенсии оставалось всего два месяца. В те дни Халанский неоднократно вызывал меня к себе, чтобы высказать сердце: мол, проработали с Ильичевым всю жизнь, и всю дорогу Халанский его тянул за собой, оказывал поддержку, всё делили поровну, хотя Ильичев, дуб дубом, ни хрена ничего не смыслил и не делал, а в ответ такая неблагодарность! Главврач крыл бывшего заместителя и соратника последними словами, и я поражался — я и не подозревал, что у него такой богатый словарный запас.

— Так вы пока не уезжаете? — осведомился Халанский, когда я завершил свой краткий экскурс и провёл параллель, типа, в каждом коллективе бывают сумасшедшие, и как-то надо с этим справляться, в каждой избушке свои погремушки, то есть не надо принимать во внимание бред идиотов, выживших из ума товарищей.

Я ответил:

— Буду еще два дня. Если накопились заявки от отделений…

— Вы нас так спасаете, — извиняющимся тоном сказал Халанский, — даёте нам в долг, неужели мы задолжали вам два миллиона?

— Никаких проблем!

— Мы вам непременно всё оплатим, — заверил он.

Мы пожали друг другу руки и попрощались. Я вышел на улицу, прошёл по пандусу и повернул влево. Вынув трубку, я позвонил Павлу и сказал ему, чтобы шёл с Михаилом в бункер. Спустившись с пригорка, я перезвонил и попросил, чтобы кого-нибудь отправили в магазин за коньяком.

Сказать, что я был шокирован — ничего не сказать. В бункере до меня дошло: впервые за семь лет сотрудничества Халанский, повелитель моих надежд и держатель финансов клиента № 1 — кардиоцентра, не сказал на прощание своё традиционное «Будем работать!» Он всегда произносил эту фразу — во время личных встреч и в конце каждого телефонного разговора. Буквально физически я ощутил, как земля уходит из-под моих ног и повалился в кресло.

Глава 85,

Следующая за восемьдесят четвертой и повествующая о вещах, не лишних для правильного понимания этой истории

Мои дни в кардиоцентре были сочтены. С сотрудниками кардиоцентра, начиная от охранников и заканчивая главврачом, меня связывал жесткий кодекс, правила которого тщательно соблюдались. В биоценозах, таких, как коралловый риф, подобное поведение групп животных описывается как «врождённые инстинкты». Например, рифовый окунь открывает пасть, чтобы запустить внутрь рыб-чистильщиков, которые чистят пасть и жабры крупным рыбам, и когда клиент удовлетворён и хочет закрыть пасть, он извещает об этом особым движением: закрывает рот одним махом, оставляя маленькую щель, и сразу же открывает снова. После этого все чистильщики поспешно покидают его. Если кто-то из участников нарушит заведенный ритуал — в итоге пострадают все.

Точно так же в нашем случае — все всё друг про друга знают, но, связанные общими интересами, поддерживают друг друга, даже если имеют разногласия по некоторым вопросам. Сейчас Звезда нарушила все писаные и неписаные законы, все правила, понятия и приличия, сорвала все покровы. Она рассказала главврачу, что заведующие за его спиной берут дополнительные комиссионные и практикуют возвратные схемы — и всё это делается через Совинком. То есть призналась главврачу, что мы обворовываем кардиоцентр (и конечно же, его лично). В самом начале нашего сотрудничества Халанский сказал, что знает о махинациях заведующих, точно знает, где, как, и сколько они могут умыкнуть, и я так полагаю, что этот процесс находится под его контролем: если суммы невелики, он закрывает на это глаза, а если достаточно серьёзны, то наклоняет участников схемы и заставляет делиться. Ничто на 44,000 квадратных метрах этого учреждения не происходит без его ведома — потому-то он находится на своём посту уже десять лет, каждый год ходят слухи о том, что скоро его «попросят», но вот уже «попросили» не одну генерацию предсказателей, а Халанский по-прежнему руководит кардиоцентром.

Иру нельзя было разубедить в том, что «нужно жить не по лжи — только так победим режим»; она наивно полагала, что раскрыла глаза Халанскому на творящиеся безобразия и он наведет порядок. И будет ей благодарен за рассказанную ею правду. Ха-ха-ха… доносчику — первый кнут… Было бы очень смешно, если бы не было так грустно. У Халанского с каждым заведующим свои особенные отношения. Многие устроены в кардиоцентр по знакомству, за многими сотрудниками стоят серьёзные люди, в том числе из областной администрации и УВД. Халанский, опытный дипломат и мастер компромиссов, соблюдает паритет интересов, является гарантом установившегося баланса. Он не будет устраивать разборки по навету какой-то шизофренички, а скорее избавится от проблемных людей — от Совинкома. И, конечно же, постарается сделать это с наименьшими потерями.

Еще одна сделанная ею глупость — она рассказала про «крышу», про святого Иосифа. Можно себе представить, в каком шоке находится главврач крупного областного стационара, узнав о том, что за ним следит бывший начальник ОБЭП, весьма непростой силовик с мощным административным ресурсом. И, конечно же, Халанский понял, что визит Расторгуева напрямую связан с моими просчетами. Если бы не откровения Звезды, можно было бы выставить выходку новоиспеченного директора ЮМС просто как очередной демарш конкурентов (бывает всякое, и произошедший инцидент еще не самое страшное из того, что уже было). Но эта дура сама раскрыла подоплеку событий, поэтому угрозы Расторгуева «я знаю, чем вы тут занимаетесь», «вы тут берёте деньги», «за вами тоже придут» в свете её признаний выглядят совсем небезобидно.

Итак, она запустила необратимый процесс, направленный на уничтожение фирмы. Ещё вчера имело смысл бороться. Внешние признаки неблагополучия ещё не видны — баланс со стратегическими поставщиками либо в нашу пользу, либо наблюдается небольшая непросроченная задолженность. Бремя основных долгов лежит на поставщиках, которыми можно пренебречь; и на банках. Возможны два сценария: а) создать новую структуру, на которую оперативно сделать все лицензии и переоформить все необходимые договора, а Совинком обанкротить, похоронить вместе с долгами; б) сделать разделительный баланс, по которому Совинком превращается в две структуры, на одной из которых остаются активы, на другой — долги. Первый сценарий предпочтительнее, так как уничтожаются все следы, тогда как во втором явно просматривается умысел скрыть криминал и видно, что из чего следует. Друзья и компаньоны — отдельный разговор. Наш основной клиент, кардиоцентр, задолжал нам два миллиона и продолжает брать в долг, так что козырять перед Халанским своей несостоятельностью по меньшей мере глупо. Азимов, второй по значимости наш клиент, тоже не в претензии, хотя я до сих пор не отвёз ему комиссионные за перечисления, сделанные им под Новый год. Самое главное, что мы отгрузили ему продукцию и закрыли дебиторскую задолженность. Комиссионные я отвезу ему в самое ближайшее время.

Таким образом, внешне всё выглядит довольно благопристойно, ну а внутренние наши дрязги никак не отражаются на наших взаимоотношениях со стратегическими партнёрами. Уверенные в нашей состоятельности, главврачи будут без опаски делать нам предоплату, которая нам жизненно необходима — на этих деньгах можно крутиться, гасить ими проблемные долги, а чтобы закрывать задолженность перед госучреждениями, можно добывать товар, применяя разнообразные схемы наподобие той, что я замутил с Казьмирчуком и Гантимуровым. И так, шаг за шагом, можно было бы выправить ситуацию… за полгода, может больше, во всяком случае в обозримом будущем.

А что теперь?! Халанский будет с радостью брать у меня товар на отсрочку платежа, не спеша при этом расплачиваться. Он не может не предвидеть, что Ирина, этот пиздлявый ящик, не остановится на достигнутом, а погонит волну разоблачительного поноса дальше; поэтому, во избежание кривотолков и обвинений в том, что руководитель кардиоцентра отмывает бюджетные деньги через подконтрольную фирму, он не допустит ситуации, при которой Совинком будет должен кардиоцентру, и будет сохранять такое положение, при котором в дебиторах будет находиться кардиоцентр. В случае проверки главврач может наглядно доказать, что блюдет интересы родного учреждения: оно кредитуется у частников, что является очень хорошим признаком, за это его только похвалят. Ну и само собой, Халанский будет опасаться, как бы перечисленные им на Совинком средства не зависли, коль скоро у меня такие проблемы; поэтому предоплату делать не будет.

Для меня это означает крах моих планов перехватиться предоплатными деньгами. Возможности мои резко ограничены, продолжать кредитовать кардиоцентр я не смогу, соответственно, наше сотрудничество само собой заглохнет. Возможно, Халанский протащит через конкурсы новый договор на небольшую сумму, опять же, на условиях отсрочки платежа, а потом заявит, что условия госзакупок изменились и выставит всё на открытый конкурс, оправдываясь, будто уже не может контролировать ситуацию. К тому времени он наверняка подыщет мне замену, а я не смогу проверить, обманывает он меня или нет, и таким образом он в моих глазах останется чистеньким и мы расстанемся без обид — Халанский никогда не оставляет за собой хвостов в виде рассерженных партнеров, которые смогут чем-то навредить. И вроде как он сто раз прав — ведь в других областях бюджетополучатели давным-давно потеряли контроль над финансовыми потоками, всеми госзакупками занимаются специальные департаменты при администрациях (города и области). И это просто чудо, что у нас до сих пор сохраняется такое положение, что все вопросы можно решить через одного человека — главврача.

Итак, я потерял основной источник живых денег, которыми мог бы закрыть недостачу на Экссоне. Вслед за этим следует ожидать потерю остальных. А чем другие главврачи хуже Халанского?! Так начнётся цепная реакция, которая неизбежно приведет меня к катастрофе. В марте компаньоны потребуют, чтобы я перечислил остатки находящихся во Внешторгбанке средств, которые, по их расчетам (и согласно поддельным выпискам) там находятся, а я не смогу это сделать. И тогда ВСЁ!!!

…За этими невесёлыми мыслями меня застали Павел с Михаилом, явившись в бункер с бутылкой коньяка, прохладительными напитками и лёгкими закусками. Они не владели всей ситуацией, поэтому не могли предвидеть все события, о которых я только что размышлял. Весело перешучиваясь по поводу выходок Звезды, они устроились за столом, накрыли поляну.

Перед тем, как потопить печаль в вине, я вышел позвонить одному из немногих людей, с кем мог откровенно обсудить ситуацию и получить дельный совет — Марине.

Глава 86

Операция «С»

Между моими чаяниями и реальными возможностями образовался разрыв: крайний срок, когда мне необходимо было полностью закрыть недостачу, ограничивался, по моим прогнозам, 15 марта; тогда как кредит в Газпромбанке, со слов Блайваса, дадут в начале апреля; и единственный источник больших денег, которыми я бы смог заткнуть дыру, тендер по Сименсу, состоится в мае, ну а деньги по нему начнут поступать не раньше середины июня. Такая противоречивая и трагическая загогулина.

Я уже считал эти деньги своими, однако за них еще предстояло побороться. И я, засучив рукава, бросился в бой.

Со слов Рената я понял, что мне организуют встречу с главой представительства Сименса, но в итоге меня представили всё тому же Веберу, с которым я уже был знаком. Хмурым пасмурным днём мы с Ренатом приехали в Москву, и, добравшись до представительства Сименс (Медицинский департамент) на Дубининской улице, стали ждать. Мы прибыли заранее, и ждать пришлось долго, около часа. Начался дождь. За десять минут до назначенного времени пришел Вебер, а ровно в 11–00 подрулил чёрный Пассат и заехал на служебную стоянку, водителю достаточно было посигналить, чтобы охранник открыл шлагбаум. Из автомобиля вышел задумчивый чубатый буйвол — полноватый мужчина лет 35-ти с крупными чертами лица, одетый во все чёрное: пуловер, брюки и остроносые туфли. Не закрывая дверь, он сосредоточенно всматривался в небо, видимо решая, одевать ли верхнюю одежду, при этом его густая светлая шевелюра от ветра вздыбилась, как ирокез.

— Это Саша Маланюк, — объявил Ренат.

Мы поздоровались и прошли в здание. Если нам с Ренатом потребовались документы для оформления пропусков, то Маланюк прошёл так. Он уверенно провёл нас к Веберу в его кабинет. Который в свою очередь провёл всю компанию в комнату для переговоров и попросил секретаршу, чтобы принесла нам кофе.

Свет пасмурного дня уныло струился вместе с дождём за потускневшими окнами комнаты для переговоров. Одетый в светло-серый костюм-тройку, Вебер сидел напротив троих своих гостей, которые, будто сговорившись, были одеты во все чёрное. На его лице запечатлелось скорбное упрямство, а в своих выхоленных пальцах он нетерпеливо вертел дорогую зажигалку.

После непродолжительного обмена любезностями Маланюк без околичностей предложил приступить к делу. Вебер кивнул в мою сторону: мол, чем обязан?

Я изложил суть вопроса. Проговорив заезженный текст о возглавляемой мной компании, я сказал, что желаю участвовать в интересующих меня тендерах в Михайловской ЦРБ, ОКБ и онкодиспансере и выиграть в них.

Не ожидая, что собеседник будет столь краток, Вебер некоторое время молчал, собираясь с мыслями. Затем он сказал, тонко улыбнувшись, обращаясь больше к Маланюку, чем к остальным:

— В особом представлении компании Совинком я как бы и не нуждаюсь. Это известная фирма, мы работаем с ней уже продолжительное время, на базе этой фирмы создано что-то наподобие сервис-центра по обслуживанию нашего оборудования. С Мариночкой Маликовой мы хорошо дружим. И я был несколько удивлен, когда мне позвонил господин Ермилов, мой бывший шеф, и стал просить за Совинком.

На бледном продолговатом лице Вебера появилась кривая ухмылка. Он покачал головой и развел руками:

— Не стоило так беспокоиться. Что касается участия в замечательном тендере — пожалуйста, участвуйте, выигрывайте!

Теперь задумался я. «Говори, что тебе нужно!» — подбодрил меня Маланюк.

Мобилизовавшись, я сказал:

— Условия, Алексей! Для участия в конкурсе нам нужны хорошие условия, отличающиеся от наших конкурентов, и авторизация. Сейчас такие преимущества имеет Юнитекс. У нас этого нет, мы не можем выходить на конкурс в таком виде.

Маланюк удовлетворённо кивнул и устремил свой суровый взгляд на Вебера, который, в свою очередь быстро заговорил:

— Авторизация — не вопрос, от вас почему-то никто не звонил и не спрашивал её…

Посмотрев на Маланюка, Ренат покачал головой и скорчил брезгливую физиономию, что означало: «Вот брешет!».

— …Марина улетела в Лондон, Андрей не звонит… — продолжил Вебер. — Юнитекс подсуетился, я им и дал авторизацию. А условия — они для всех одинаковые. Сейчас ко мне обратятся десяток фирм, и я им всем должен буду предоставить одинаковые условия. Согласно моей должностной инструкции… А дальше — договаривайтесь с чиновниками, играйте конкурсы… От меня не зависит решение конкурсной комиссии, я всего-навсего представитель производителя. Хочу подчеркнуть: одного из производителей! Не забывайте, что под техзадание подходит множество аппаратов. Я уверен: на тендер вылезет Филипс и куча азиатов.

— За авторизацию спасибо, сегодня же заберём, раз уж мы сюда приехали… — поблагодарил я, — а вот с условиями… Роль Сименса в общем процессе велика. Оборудование надёжное, доктора его знают, любят. Очень высок авторитет, всем известно, что эту технику можно обслуживать в Волгограде, а не гоняться за инженерами по всей стране. Поэтому…

— Поэтому какова ваша роль как нашего дилера? — перебил Вебер. — Мы можем с таким же успехом сами выйти на конкурс.

Я продолжил, проигнорировав реплику:

— …поэтому на тендер мы выходим с этим оборудованием, а не с каким другим… С подачи Халанского мы провели в техзадание по Михайловке Сименс за свой счёт, воткнули Сименс в Волжский тендер. Когда тендер был проигран, его результаты объявили незаконными. Прокуратура помогла — и всё это за мои деньги. Тендер перенесли, техзадание переписывают под Сименс. Если у нас кто-либо спрашивает за оборудование, я всегда показываю…

Тут я поднес указательный палец к своим губам:

— …читайте по губам: Си-менс! Да, между прочим, если в областной больнице техзадание можно смотреть и так и сяк, то в онкодиспансере и Михайловке, где основные деньги, более четырёх миллионов долларов, оно написано строго под Сименс, никаких левых на конкурсе не будет. Опять же, Нина Алексеевна, главврач ОКБ, была у нас в Петербурге, и когда мы с ней обсуждали… различное оборудование, то само собой получилось, что темой обсуждения стал Сименс. Любим мы немцев, чего уж там! Дело не в этом. Дело в том, что, уравнивая нас со всеми левыми пассажирами, которые звонят вам сюда на базу от нечего делать, ковыряясь в носу, вы, таким образом, перечеркиваете все наши заслуги и продвигаете наших конкурентов. Вот и всё.

Выдержав паузу, я добавил:

— Мы тратим на вас всю нашу нерастраченную любовь…

— Ваша история заслуживает всяческой похвалы, но, — возразил Вебер, — что творится сейчас?! Со мной встречался некий господин Давиденко, он утверждал, что у вас серьезные проблемы. У вас огромные долги, на вас ополчился ОБЭП, вас привлекает УНП…

— Кто такой Давиденко? — спросил Маланюк у Рената.

В ответ Ренат презрительно скривил губы и махнул рукой — мол, «никто». Маланюк понимающе кивнул.

— …Госнакркоконтроль… — тем временем продолжал Вебер. — В облаздравотделе при упоминании вашей фирмы как-то странно на нас смотрят. Складывается впечатление, что положение Совинкома сильно пошатнулось, вот-вот арестуют счет. И что тогда?!

— Давиденко — мелкий жулик, фигляр, — парировал я, — какое-то время был у меня на содержании, выполнял разные поручения. Когда я отказался от его услуг, он создал конкурирующую фирму — Югмедсервис. И теперь пытается вести свою игру. Шарахается, спотыкается, хромает на обе ноги — в общем, играет, как может. У Югмедсервиса нет пока лицензии, поэтому Давиденко временно проталкивает дружественный Юнитекс. Как только Югмедсервис получит лицензию, Юнитекс вышвырнут, как использованный презерватив.

Сделав паузу, я докончил:

— Но, опять же, дело не в этом. Пускай себе канаются, как хотят. Зачем тебе, Алексей, этот проходимец, который тебе сам, лично, ничего не сделал? И никогда ничего не сделает. Что он может?! Подарить улыбку на ладони?!

— Охотно тебе верю, Андрей, — воодушевляясь, произнес Вебер, — но как ты объяснишь реакцию облздравотдела? Не забывай, что все три тендера — областные.

— Алексей, ты ведь встречался с заместителем облздравотдела, с Филипповым?

Вебер утвердительно кивнул. Я продолжил:

— Так ничего удивительного в этом нет. Филиппов — политическая проститутка, он снюхался с Паперно, они даже чем-то похожи внешне. При этом Филиппов ничего не решает, он — обычная промокашка, офисный планктон. Всё решает начальник облздравотдела Анищенко. Вот он — наш человек.

— Хорошо, Андрей, а как ты мне можешь объяснить вот это? — с этими словами Вебер вынул из портфеля листок и положил его передо мной. Лицо Маланюка, сидевшего рядом, осветилось любопытством.

Это было поддельное письмо (копия) от Сименса, в котором удостоверялось, что принадлежащий ООО Совинком на правах собственности ультразвуковой сканер «Acuson 128 XP» действительно имеет стоимость триста тысяч долларов — эту бумагу мы сделали для того, чтобы взять кредит в Волгопромбанке. Каким-то образом оно попало в руки Веберу, который решил меня скомпрометировать перед Маланюком.

— Это письмо, причем с живой печатью, — пояснил Вебер, — я видел у госпожи Литвиненко, председателя правления Волгопромбанка. Меня к ней водил директор компании Юнитекс, чтобы показать свою состоятельность.

И он победно посмотрел на нас. Я сделал знак своим друзьям, означавший: «совсем забрехался». Они понимающе кивнули в ответ. И я сказал:

— Алексей, я проживаю в Петербурге. Моими делами в Волгограде какое-то время занимался Давиденко вместе со своими шестёрками. Так получилось, что кредит в Волгопромбанке оформляли они. Коль скоро эту справку тебе показали…

На последней фразе я акцентировал внимание, так как был уверен, что этот документ Вебер получил из рук Расторгуева.

— …в банке, вероятно, она была сделана Давиденко, или кем-то из его шайки именно для кредита. Теперь ты понимаешь, с кем связался? Они же махровые жулики. Надо же! Показали себя во всей своей красе!

Вебера не так-то просто было переубедить. Он выложил очередной козырь:

— Но твои долги, Андрей! Пятьдесят миллионов — откуда такая задолженность? Может ли Сименс заключать договор с компанией-без-пяти-минут-банкротом?

В свете этого убийственного довода я оказался на редкость невосприимчивым к эмоциям. Я ответил:

— Знаешь, Алексей… утверждение, что Совинком близок к банкротству, превышает всё, что может вообразить дурной человек с богатой фантазией.

Вебер, доставая из рыжего кожаного портфеля какие-то бумаги:

— Хорошо, Андрей, ты хочешь сказать, что все документы, предъявленные Давиденко…

Я напрягся в ожидании новой порции компромата, которым, очевидно, Расторгуев и Паперно снабдили Вебера под завязку. Но тут Маланюк бросил несколько веских фраз, под давлением которых спор прекратился. Он сказал, что крепко держит в руках «дружественные Сименсу фирмы», что сумеет внушить господину Давиденко правильный взгляд на вещи и что…

— …Незачем принимать строгие меры против старательных ребят, пользующихся любовью областных чиновников у себя в регионе и незаменимых с точки зрения продвижения Сименса.

Шумно выдохнув, он добавил:

— Алексей, давай с тобой сейчас определимся, как мы можем помочь ребятам выиграть тендер! Дать им эксклюзивную авторизацию и отозвать все остальные, или дать нормальные цены. Давай решать, чего, как… потому что нам нужен результат.

С удрученным видом укладывая бумаги в портфель, Вебер ответил:

— По ультразвуку для областной больницы не могу дать цену ниже, чем дана Юнитексу. Уже как бы всё. Но есть один вариант: в качестве бонуса отдать восстановленный ультразвуковой аппарат — бывший в употреблении. Заплатив вам за один аппарат, заказчик получит целых два. Такая возможность у нас имеется. Другим компаниям мы не дадим таких условий. Это раз. По онкологии я подготовлю соответствующее предложение, тут ещё есть куда двигаться. Кроме этого, помимо вас, я могу уделить внимание господину Патрушеву, главному врачу онкодиспансера, в размере… скажем… 50 тысяч долларов. Я поставлю в прямую зависимость этот знак уважения от того, какая компания победит в конкурсе. Вот…

Он развел руками:

— …Чем могу… Что еще… Поработайте хорошенько с облздравотделом. Когда я буду на приёме у Анищенко, я обязательно задам вопрос, какую компанию он рекомендует для этого конкурса. Это мне самому необходимо для подстраховки. Я не буду говорить «читай по губам». Как он скажет, так и будет. Строго, по гамбургскому счету.

— Строго говоря, — вставил щепетильный Ренат, до этого молчавший, — гамбургский счёт — это выяснение истины после того, как всё произошло. Разговор среди своих, чтобы каждый знал, кто чего стоит. На события он не влияет.

Печально улыбнувшись, Вебер поднял руки:

— Всё, сдаюсь. Вас трое, и все вы в чёрном. Men in black.

Он вдруг спохватился:

— Кстати, Андрей, ты ведь едешь в Вену! Марина передала твой загранпаспорт, он в работе. На конференции будут все, кто нам нужен. Насчет Анищенко, правда, ничего не известно, зато остальные ответили: «Да». Никто из твоих конкурентов не едет, у тебя огромное преимущество. Так что мы с тобой — производитель и дистрибьютор — сможем спокойно поработать с людьми.

— Ты поедешь на конференцию, док? — спросил меня Маланюк с неподдельным уважением в голосе.

Поднявшись, Вебер сказал жалобным голосом:

— Теперь, господа, вы меня отпустите…

Стороны пожали друг другу руки. После этого все покинули кабинет. Кофе и десерт остались на столе нетронутыми.

Маланюк подбросил нас с Ренатом до метро, по дороге пожелал мне удачи в предстоящей поездке в Вену, и попросил позвонить ему после поездки. К этому времени Вебер подготовит коммерческое предложение, и надо будет всем вместе встретиться и обсудить, что там получается по деньгам. Ренат напомнил про Коршунова, и Маланюк сказал, что эту очередную встречу надо провести у Хозяина.

Глава 87,

О превратностях человеческих отношений вообще, и в частности о том, что многие люди в трудную для меня ситуацию повели себя совершенно не так, как я хотел и рассчитывал

Итак, Вебер наглядно продемонстрировал, что мои противники не сидят сложа руки. Все их происки не особенно волновали меня, а на регионала из Сименса всё это произвело глубокое впечатление. Очевидно, святой Иосиф не слишком утруждал себя задачей уничтожить меня, наверное, полностью посвятил себя заботам о потомстве — а он-то как раз и представлял главную угрозу, сами по себе его шестёрки ничего не значили.

Как это ни парадоксально, моим главным противником был я сам, а точнее мои внутренние демоны, подсказывавшие мне одно неправильное решение за другим, а также те люди, от которых никаких подвохов как бы не ожидалось. Они-то и предприняли самые ощутимые действия, чтобы столкнуть меня в пропасть.

Год назад мы с Таней гостили у Василия Кохраидзе в Абхазии, и как-то он, разоткровенничавшись, сказал:

— …Никому нельзя верить — вообще никому. Человек — самое гнусное животное. Больше того — человек хуже животного. Ни одно животное не станет вредить другому ради удовольствия. Только в силу необходимости, в целях выживания. Гадить ближнему и таким образом возбуждать центры удовольствия головного мозга свойственно лишь человеку с его высшей нервной деятельностью, которую следует назвать низшей нервной деятельностью. Не то, чтобы я не любил людей — просто немного их знаю. Успех никому не прощают. В трудный момент от тебя все отвернутся — даже самые близкие, включая жену и ближайших родственников. Останутся родители. Те, кто явно не отвернётся, помогут тебе свалиться в пропасть — так, чтобы ты никогда не смог оттуда выбраться. Когда ты окажешься на самом дне, тебя начнут жалеть. Только от этой ядовитой жалости тебе захочется полезть в петлю. Если найдёшь в себе силы подняться, начнёшь выкарабкиваться — тебя перестанут жалеть, набросятся всей кодлой и приложат все усилия, чтобы столкнуть обратно в дерьмо. Для некоторых ты станешь смертельным врагом — окажется, что они всю жизнь тебя ненавидели, и это будут такие враги, которые будут вредить тебе даже в ущерб себе. А когда ты, стряхнув с себя всех, наконец поднимешься, все, включая смертельных врагов, примутся лизать твою задницу и будут терпеть любые унижения, чтобы ты обратил на них свой благосклонный взор и стал решать их вопросы. При этом будут плести за твоей спиной интриги и распространять грязные сплетни.

— …Я никогда не был с людьми особенно ласков. С подчиненными жестоко обращался. Но оказалось — мало свирепствовал, ибо… ты помнишь мою историю. Надо было гнуть и давить всех — так, чтобы трещали хребты. Только тогда начнут уважать, по-хорошему никто не понимает, сразу начинают думать что ты лох.

— …Вот когда со мной случилась беда — помнишь ведь, как было дело, а? И кто мне помог, а? Помогли те, от кого я меньше всего ожидал увидеть помощь — бывшая моя жена, которая столько натерпелась от меня, врагу не пожелаешь. И ты — совершенно посторонний человек, с которым меня связывала одна поездка на юг да плюс кое-какие деловые отношения. А ты ведь мог запросто швырнуть меня, и я бы ничего не смог тебе сделать. Или мог заплатить дебиторку на Медкомплекс, а меня послать куда подальше и был бы прав, потому что ты торчал фирме, а не мне, бывшему исполнительному директору. Но ты меня выручил — отдал мне деньги и взял на себя неприятности — получил геморрой с учредителями Медкомплекса. Да ещё ссудил меня пятью тысячами долларов — ну это ты вообще не обязан был делать. На такие поступки способны немногие — далеко не многие люди. Я считаю, только таких и можно называть людьми — кто молча делает добро и не просит ничего взамен.

Таковы были откровения человека, на долю которого выпали очень серьезные испытания.

Что касается меня, то со мной всё обстояло следующим образом: повинуясь какому-то нечеловеческому чутью, Владимир Быстров потребовал вернуть свои деньги, 3,5 миллиона рублей, инвестированные им в мою фирму Совинком. Одновременно с ним то же самое потребовал Вадим Второв — на тот момент мой долг перед ним составлял 4 миллиона рублей. Если с последним мне удалось утрясти щадящий график возврата средств, то Владимир довольно жестко заявил, что деньги ему нужны немедленно. Он сделал это втайне от остальных компаньонов, но я был на 100 % уверен, что, как только он получит свои деньги, аналогичное требование выставит его брат Игорь, а примерно через месяц — братья Ансимовы. Далее Владимир потребует от меня закрыть Совинком, потому что «моя левая деятельность вредит общему аккумуляторному бизнесу и ущемляет его личные интересы» — так уже бывало в 2001–2002 гг, он успокоился лишь тогда, когда стал получать ощутимый доход от Совинкома. И сейчас, когда он перестанет получать доход с моей фирмы, то возобновит свои нападки.

Очевидно, от меня исходили некие отрицательные флюиды, и мои друзья перестали мне доверять. И своими действиями усугубили и без того отчаянное положение.

Мне перестал платить Халанский, мой основной клиент (он только брал товар в долг, обещая вот-вот расплатиться, и на конец февраля долг кардиоцентра составил более 4 миллионов рублей), так что мне не удалось решить самую острую проблему — закрыть предоплатными деньгами недостачу на Экссоне. Касаемо денег, полученных от Тимура Гантимурова и благодаря схеме с Казьмирчуком: Тимур вместо ожидаемых двенадцати миллионов перечислил всего пять, остальное по договору он должен был заплатить по факту поставки (я сказал, что по вопросам поставки следует контактировать с Рошалем, который подписал договор); а по схеме с Казьмирчуком мне удалось выручить чуть больше шести миллионов рублей. И большая часть этих денег была пущена на текущие расходы — проценты по займам, офис, платежи стратегическим поставщикам, возврат срочных ссуд, и так далее. С этих денег я вернул три миллиона Блайвасу, у которого занимал в начале января, чтобы перечислить на ЗАО Балт-Электро за тестя, который зажал полученную от наших клиентов предоплату. Поскольку завод получил от меня деньги, то отгрузил нам батареи, которые по документам тестя были затаможены и отправлены нашим прибалтийским клиентам. Узнав, что поставка состоялась, тесть совсем успокоился и динамил меня больше месяца. Он лепил какие-то смехотворные отмазки, но под моим нажимом перевёл деньги… но не на мой расчетный счет, а на Балт-Электро, как это было указано в договоре. Видимо, я был настолько неубедителен, что мои слова совершенно ничего не значили. В итоге я не смог воспользоваться этими деньгами, чтобы закрыть недостачу, и был вынужден объяснять компаньонам, чтобы они провели взаимозачёт, чтобы я смог вытащить свои три миллиона. Ну, и конечно, по закону подлости это дело затянулось.

Выждав месяц со дня отгрузки прибалтам, мои компаньоны стали требовать прибыль с этой сделки — то есть заложенные 15 % плюс экспортный НДС. Тут меня ждал ещё один удар: я позвонил тестю и напомнил про деньги, но насчет прибыли он заявил, что «вся она ушла на налоги», а насчет экспортного НДС — что мы его поделим пополам, но лишь когда налоговая инспекция возместит ему, а это, по его словам, не раньше, чем через полгода. То было чудовищное кидалово. Разговор проходил при компаньонах, и Владимир с ухмылкой заявил, что мы с моим тестем мухлюем, и стал требовать, чтобы я заплатил в кассу фирмы из своего кармана и не морочил голову. Никто не поверил, что меня кидает мой тесть, все подумали, что это мои махинации. Артур вступился за меня и позвонил тестю, чтобы лично выслушать его объяснение. Тот начал что-то говорить, и после двух минут разговора Артур, не дослушав его, попросил выслать по факсу платёжные поручения и другие документы, подтверждающие расходы, сожравшие всю нашу прибыль. Через минуту тесть вместо документов прислал листок, на котором в одну строку был написан расчет, буквально таким образом: «0,15 х 3,650,000 = 547,500 (налоги)». Артур скомкал полученную бумажку и бросил в мусорную корзину:

— Блядь, Андрей, твой тесть, что, держит тебя за полного идиота?!

Владимир заявил, что его не волнуют все эти перипетии и что фирма должна получить зафиксированную у него в блокноте прибыль — то есть 547,500 рублей плюс экспортный НДС — 18 % от 3,650,000 руб; и что я лично отвечаю за получение этих денег, а мои взаимоотношения с тестем никого не интересуют. То есть под Новый год, когда мы обсуждали эту сделку, я гарантировал, что можно провести её через фирму тестя, а насчет вознаграждения ему было сказано: «свои люди — сочтемся», имелось в виду, что мы дадим ему столько, сколько сочтем нужным (собственно, это были его слова, и я так и передал компаньонам, что его устроит ровно столько, сколько мы сочтем нужным ему заплатить). Владимир рассчитывал отделаться суммой пять тысяч долларов. И если бы с самого начала речь шла о том, что фирма сработает в убыток и возникнут такие кошмарные сложности, то мы бы не стали связываться с моим тестем!

Это был резонный довод, и Быстровы потребовали, чтобы я четко назвал сроки, когда возмещу деньги, которые зажал мой тесть. Мне пришлось назвать дату, которую Владимир зафиксировал в своём блокноте. Он закрыл этот вопрос и больше к нему не возвращался, остальные — Алексей, Артур и Игорь ещё долго возмущались по поводу крысятничества моего тестя, не удосужившегося даже прислать хотя бы поддельные платёжки и документы, подтверждающие его расходы. Хотя версия с налоговыми перечислениями в размере 15 % от сделки выглядела довольно нелепо. Чтобы окончательно развеять эту брехню, Артур повёл меня к Николаю Руденко, директору ООО «Балт-Электро», кабинет которого находился по соседству на нашем этаже. ООО «Балт-Электро» являлось официальным торговым домом аккумуляторного завода (ЗАО «Балт-Электро»), через которое гендиректор завода проводил некоторые сделки, в основном экспортные. Руденко популярно объяснил и показал на бумагах, что его средняя рентабельность по экспортным операциям составляет 10 % (рентабельность завода-производителя сюда не входит), плюс возврат экспортного НДС 18 %, налоговые платежи не рассчитываются как процент от суммы сделки, а совершенно другим образом, и он даже удивился — мы вроде не первый год в бизнесе, а задаём такие элементарные вопросы. НДС он возмещает максимум за два месяца после отгрузки за рубеж, полгода — это слишком затянутые сроки; кроме того, через полгода после совершения сделки заканчивается срок подачи заявления на возврат НДС в налоговую инспекцию. (впоследствии я пробил через ОБЭП реальное положение дел и получил доступ к официальной налоговой отчетности тестя и убедился в том, что он нагло врал мне. Деньги он мне так и не вернул — ни 15 % прибыль, ни даже обещанную им самим половину от экспортного НДС).

Итак, к моим многочисленным проблемам добавилась ещё одна: мне нужно было срочно раздобыть около 1,200,000, чтобы компенсировать причиненный тестем убыток.

На тот момент единственным деловым партнером, который продолжал со мной нормально сотрудничать, был Азимов, главврач казанской больницы № 6. Он сделал очередную предоплату, несмотря на то, что я задолжал ему комиссионные по предыдущим платежам. Помещение в Казани, покупку которого Мухаметова оплатила вопреки моему приказу, зависло, оно было выставлено на продажу, но никто не торопился его приобрести (в начале января Ренат отправился в Казань и, наехав на Мухаметову, забрал документы, выяснил, что крыса собиралась оформить помещение на себя. Совершенно невообразимая метаморфоза произошла с этой скотиной, до этого это была покладистая и предельно корректная сотрудница. Очевидно, она нутром почуяла, что у меня проблемы и настал момент чего-нибудь отщипнуть без ущерба для своего здоровья. Но не рассчитала силёнки, к тому же не хватило мозгов понять, что такой, как я, может быть вдвойне опасен, будучи зажат в угол). Мне удалось наскрести товар, чтобы закрыть дебиторскую задолженность перед 6-й больницей, а с комиссионными снова вышла проблема — наличности не оказалось. То есть, как только деньги Азимова появились на моём счету, я их тут же пустил на то, чтобы закрыть самые горящие вопросы. А через неделю стал решать, как закрыть проблему с 6-й больницей. На комиссионные было никак не наскрести, и я поехал в Казань с пустыми руками. Встретившись с Азимовым, я сказал, что в ближайшие день-два решу вопрос с наличными, и как бы вскользь упомянул про это злосчастное помещение, стоимость которого примерно равнялась сумме долга по комиссионным. Он понял намёк и сказал, что готов забрать недвижимость — но с дисконтом не менее 15 %, ввиду того, что ему не удастся её быстро реализовать по себестоимости. Пришлось согласиться на эти условия — вообще Азимова не должны были интересовать мои сложности, он должен был получить живые деньги, а не какие-то помещения, с которыми хлопот не оберёшься, другой бы на его месте потребовал бы дисконт не менее 50 % и был бы прав. Мы выполнили все полагающиеся формальности. Азимов расспросил меня о моих проблемах, я вкратце рассказал — конечно, умолчав об истинных масштабах катастрофы. Он пообещал, что выберет по предоплате полагавшуюся по договору продукцию (он протащил через тендер госконтракт на сумму 34 миллиона, это почти на год работы) и заключит новый договор. (и свое слово он сдержал).

Итак, всё происходило почти по такому же сценарию, что и у Василия; и меня огорчила метаморфоза, которая произошла с людьми, среди которых я жил, работал и преуспевал. Из всех моих многочисленных деловых партнеров единственным на 100 % порядочным человеком оказался лишь один. Совсем недавно я ощущал твёрдую почву под ногами, а теперь подо мной словно трясина — тёмная, коллоидная, не имеющая дна гуща.

Глава 88,

Посвященная Рошалю, последовательному в своём коварстве

Последнее время Рошаль — как приготовленный на заклание ягнёнок — пользовался особенным моим вниманием. Ещё не подозревая о том, что на его голову водружен венец терпилы, он развил необычайно бурную деятельность. Он давно просился в командировку в Ростов, и, в конце концов, я смилостивился и выделил необходимые деньги, к тому же, это было в интересах дела: он же должен был пообщаться с Горячим Медвежонком и своим личным присутствием как бы подтвердить, что наша фирма работает над поставкой оплаченного ростовчанином оборудования.

Рошаль слетал на три дня в Ростов, а по возвращению накатил на Ирину Кондукову и Марину Маликову и даже написал докладную, в которой обвинил их в том, что они «не соблюдают субординацию, перебегают дорогу, срывают сделки», и вообще, — …я не могу в таких условиях работать!

Всё свидетельствовало о том, что руководитель отдела продаж Северного Альянса за более чем полгода работы по Ростову добрался таки до ростовских клиентов и обнаружил, что пока он пишет туманные доклады о трудностях пробивания контрактов, эти клиенты вовсю сотрудничают с компанией. А результатом лично его деятельности стали не упавшие на расчетный счёт деньги, а маловразумительная писанина.

Я подыграл ему, чтобы выслушать некоторые подробности, чем же не угодили господину Рошалю более активные сотрудницы, а потом резко отбрил:

— Ладно… ступай… и это… когда же ты, наконец, придёшь ко мне молча, без обвинений и толстых докладов, а просто войдёшь и бросишь на стол копию банковской выписки: вот мои клиенты перевели, например, пять миллионов!

Сконфуженный Рошаль вышел, и я за прочтением докладной набрал Марину, чтобы выяснить, что там на самом деле произошло. Оказалось, что по Ростову ничего особенного — просто Рошаль прибыл в тамошнюю Областную клиническую больницу, представился руководителем отдела продаж Северного Альянса, и предложил сотрудничество. Его приняли, но, просмотрев коммерческие предложения, сказали, что по Джонсону, Б. Брауну и остальной предлагаемой продукции больница уже работает с официальным дилером, а именно с компанией Совинком. Рошаль заявил, что Совинком — это дочерняя фирма и филиал Северного Альянса по Югу России, и он, как руководитель отдела продаж, рулит всей темой и намерен перезаключить договора на петербургскую фирму. Когда он, проговорив текст, удалился, принявшая его главная медицинская сестра пошла к заместителю главврача и передала состоявшийся разговор. Заместитель позвонил Марине и спросил, в чём дело. Та ответила, что не понимает вообще о чём речь, и вероятно, это самозванец какой-то, левый чёрт и злобный конкурент. Рошаль, в свою очередь, ей тоже позвонил и заявил, что так и так, с этого дня он будет работать с ростовской Областной больницей, потому что у него договорённости с областным комитетом по здравоохранению, который в случае чего «подтвердит его полномочия». Марина выслушала и ничего не ответила, а на следующий день Рошаль снова нанёс визит главной медсестре ОКБ, но та его даже не стала слушать. В итоге он пригрозил, что пожалуется кому следует, и, поскольку обнаружил осведомлённость о служебной иерархии Совинкома, сотрудница больницы сделала вывод, что визитёр действительно имеет какое-то отношение к поставщику — дилеру Джонсона, и сообщила имена тех, с кем общается по закупкам: Ирина Кондукова и Марина Маликова. Мол, идите и разбирайтесь там сами между собой, мне приказано работать с Совинкомом, больше ничего не знаю.

Если с Ростовом всё более менее понятно — Рошаль бездарно профазанил свой шанс и зря прокатал хозяйские деньги, то казанская ситуация попахивала откровенным вредительством. Так получилось, что некоторое время назад он помогал Ирине готовить документы на тендер в казанской больнице номер шесть. Там была крупная заявка более чем на 30 миллионов рублей, обеспечивающая работой нашу фирму до конца года, и необходимо было срочно подготовить все бумаги с учетом некоторых специфических моментов — завысить цены на продукцию, которая будет выбрана, и максимально занизить на то, что по предварительной договорённости выбираться не будет. Это нужно для того, чтобы общая сумма лота была ниже по сравнению с конкурентами. Данная схема всё ещё работала в Казани, тогда как в других регионах уже играли конкурсы по каждой позиции — комиссия рассматривала каждый пункт заявки, даже если их тысячи. Рошаль выполнял чисто техническую, бумажную работу, и не был знаком с казанскими клиентами. Когда документы были готовы, Ирина передала их Азимову, главврачу «шестёрки». И теперь выясняется, что кто-то слил конфиденциальную информацию о готовящемся конкурсе (его проводили без объявления в СМИ) и сразу несколько московских и петербургских компаний пожаловались в высокие инстанции о нарушении. Азимову, конечно, на это плевать, он работает с Минздравом Татарстана (берёт 25 % на круг), они быстро переиграли все даты открытого конкурса — одни задним числом отменили, другие назначили и тут же объявили победителя. Он даже извинялся перед Ириной за беспокойство — просто не знал, откуда всплыло говнецо, грешил на своих. А Ирина выяснила, что утечка произошла по вине Рошаля — ей об этом сказали на московском представительстве Джонсон и Джонсон.

Я удивился: «На московском Джонсоне? А при чем тут московский Джонсон и Рошаль?»

Ирина пояснила:

— А вот так — на Джонсон обратились питерские и московские фирмы за авторизацией конкретно на этот тендер. У меня была авторизация с открытой датой без указания для какого конкурса — я договорилась с регионалом, поэтому в Москве никто ничего не знал. И тут звонят дилеры и конкретно называют фамилию Рошаля. Когда ты уволишь эту гомосятину? Везде, куда бы он ни влез, он гадит и срывает сделки!

Переговорив с Ириной, я вызвал Рошаля в свой кабинет. И потребовал объяснений.

— А потому что не надо было посвящать в это дело волгоградский офис! — запальчиво выкрикнул Рошаль.

Я усмехнулся:

— В каком смысле? Ты, наверное, имел в виду, что «не надо было посвящать в это дело петербургский офис»?

— Письмо по авторизации было написано не по установленным правилам, и я обратился на Джонсон, чтобы его переделали как надо!

Я схватился за голову:

— Бляяяяяядь…

— Кроме того, должна быть указана дата публикация в газетах, а этого не было. Нас могут привлечь за нарушение установленных правил. Этим грешат волгоградские сотрудники, и я здесь как руководитель Северного Альянса намерен…

Я поднял правую руку:

— Внимание, Родион! Всё, хватит, помолчи. У тебя удивительная способность усложнять разговор и чем дальше, тем…

Но Рошаль не унимался и принялся доказывать, что в существующих проблемах виноваты Ирина с Мариной, и что дальше так продолжаться не может. Мне не хотелось вступать в идиотскую полемику, а грубо посылать его было не с руки — скоро сама жизнь окунёт его в такое дерьмо, что нынешнее недоразумение покажется ему сказкой.

Впрочем, вполне возможно, Рошаль включил дурака и сознательно вредил компании, чтобы продвинуть свою контору. Но это уже не имело никакого значения, потому что дни его были сочтены.

Глава 89,

Апокалипсис здесь и сейчас

Ни события в своём безудержном ходе, ни участие отдельных людей не поддержали моих замыслов одним рывком выбраться из кризиса. Неделя, предшествовавшая поездке в Вену, тянулась, как кошмарное видение. Я жил словно в грозовой туче, каждую минуту готовой разорваться. Всё это время я продолжал перехватываться, занимать и перезанимать, чтобы затыкать дыры. Я мобилизовал все свои резервы, но, даже если меня самого продать, это не решило бы проблему. О реализации недвижимости не могло быть и речи — во-первых, это не закрыло бы недостачу (при срочной продаже пришлось бы сделать большую скидку); во-вторых, в случае наступления катастрофы мало того что я становился банкротом, это не так уж и страшно, но ещё и бомжом.

Бремя долгов в конечном счёте легло на поставщиков, которые отгружали Совинкому в кредит. Так, собственно говоря, этот колоссальный долг и образовался: изначально деньги снимали на какие-то нужды из сумм, перечисленных покупателями за продукцию, которую, в свою очередь, брали на условиях отсрочки платежа. А когда подходил срок оплаты, то платили с очередной предоплатной суммы, и так далее по нарастающей. Павел и Михаил наняли юристов, чтобы грамотно сделать разделительный баланс и кинуть самых безобидных поставщиков. Обанкротить Совинком не было никакой возможности до тех пор, пока не будет выигран тендер в ОКБ, онкодиспансере и Михайловке. Чтобы вернуть Владимиру Быстрову его деньги, мне пришлось снова запустить руку в общественную кассу — я снял со счета во Внешторгбанке два миллиона. И полтора для Вадима Второва. Это был, конечно, идиотский поступок, учитывая то, что и так уже снято очень много, но на меня оказывалось беспрецедентное давление, и я плохо чего соображал. Вообще Быстровы себя совершенно не контролировали, когда речь шла о деньгах. Если я задерживал ежемесячный процентный платёж хотя бы на один день, с ними случалась жуткая истерика. Они угрожающе размахивали руками, орали, выли как зловещие мертвецы, угрожали, требовали немедленно вернуть все свои инвестиции, покинуть Экссон и убираться в Волгоград, словом, вели себя неадекватно. И это в те благополучные времена, когда у меня не было проблем и задержка была вызвана каким-нибудь незначительным сбоем. Чего уж говорить про ситуацию, которую я имел в феврале 2005-го. Владимир вцепился в меня мёртвой хваткой, не оставляя в покое ни на минуту. Он доставал меня на заводе, а когда мы уезжали с работы, то беспрерывно звонил на трубку. А если я пропускал очередной звонок, то, дозвонившись до меня, он начинал истерить. И успокоился лишь тогда, когда я отдал ему все деньги… но ему на смену тут же пришёл его брат Игорь…

Ежечасно, ежеминутно мне грозило разоблачение — как только понадобятся деньги, я был обязан их перечислить. При общении с компаньонами я чувствовал себя, как живой петух на вертеле. Система Банк-Клиент (Международного Московского Банка) была установлена только по Экссону, и компаньоны в офисе видели все деньги, счета остальных фирм находились во Внешторгбанке, выписки которого никто не проверял (но я на всякий случай их подделывал).

Меня поддерживали обломки решительности, алкоголь и антидепрессанты, которыми меня пичкала Мариам. Я забросил спорт и вечерами, когда уже мне не грозила опасность разоблачения, я лежал в своей комнате, укрывшись «тревожным халатом» (так Мариам называла огромный узбекский халат, подаренный кем-то на день рождения), и размышлял о своих скорбных делах. Я жил и двигался точно окруженный лёгким туманом, лишавшим предметы и людей резкой отчетливости контуров; засыпал и просыпался с этим ощущением тревоги и предчувствия катастрофы.

Итак, я перестал заниматься делами — у меня просто не было возможности. Мне ежечасно приходилось оправдываться перед компаньонами, кредиторами, поставщиками, перед всеми, кому я был должен. Долги росли. Я уже не просматривал отчёты, пересылаемые по электронной почте из Волгограда. Единственное, что меня интересовало — это движение по расчетному счету. В пять часов, перед закрытием банков, я давал распоряжения о платежах таким образом, чтобы как-то продержаться следующие полдня, и ехал домой. Дома я ложился на диван и смотрел в потолок, не в силах сосредоточиться, чтобы что-то предпринять. Единственный, кто мог вывести меня из мрачного оцепенения, сковавшего по рукам и ногам, был сын. Когда он подходил и просил поиграть с ним, я безропотно вставал с дивана и шел за ним, семенившим по квартире с проворством юркого мышонка.

На фоне принимаемых антидепрессантов у меня начались галлюцинации. Смутные и тягостные видения кружились в воздухе, часто я не понимал, что со мной происходит. Голова горела, зубы стучали, меня знобило и тут же бросало в жар. Я видел какие-то страшные лица, проплывавшие мимо, и не успевал разобрать, кто передо мной. Чего от меня хочет толпа чужих людей, наряженных, как в маскараде? Что-то горячее и тяжелое давило мне на грудь, я тяжело дышал и в ужасе отбивался. И сквозь окружавшую меня муть до меня доносился требовательный женский голос, и нестерпимый блеск проступал через эту плотную муть. То был знакомый голос, в нём было нечто вроде необъяснимого, почти электрического очарования, но раздавался он не из прежней жизни, а из нового существования, в которое я плавно перетекал. Это бытие проходило в каком-то ином пространстве, ритм которого не соответствовал внешним обстоятельствам; и в этом сравнительно спокойном существовании было чрезвычайно мало вещей, имевших одинаковое значение, одинаковую ценность, одинаковую протяженность во времени, словом, некоторую аналогию с тем, что происходило вне меня. Жизнь представлялась проходящей в трёх измерениях, в каждом из которых она была иной, но, попадая в одно, я ничего не привносил туда из другого.

В первом я — всё ещё преуспевающий делец, успешный человек, в модной одежде на дорогой машине, денди, супермен, эмблема выплеснутой сексуальности. Находясь рядом со мной, люди чувствовали себя гораздо более остро, эрегированно, эмоционально, уверенно — как крепко сжатый кулак. Моего расположения всё ещё искали многие люди, просились на работу, уговаривали, чтобы я решал им вопросы, составил протекцию.

Другое измерение — это мир мгновенных и сильных сожалений, в котором я — мятущийся неуверенный слабак, спрятавшийся за ширмой мнимого благополучия, пытающийся купировать приступы гамлетизма алкоголем, транквилизаторами, и разными сомнительными удовольствиями. Мне не давали покоя постоянно допускаемые мной просчёты, о которых никто не знал. Я понимал последствия своих ошибок, и это усиливало мою депрессию. Чтобы скрыть истинное положение дел, мне приходилось прибегать к подлогам, фальсификации; а запутавшись в расчетах, я утрачивал связь с реальностью. Со временем разница между внешним шиком и реальным состоянием становилась ошеломительной, выражение лица становилось всё более уверенным по мере того, как денежное положение делалось безнадёжнее. Все видели мощный подъём вместо стремительного падения по спирали. Я понимал, что нужно выкарабкиваться, но выбирал таких спасителей, что всё становилось ещё тяжелее. Некоторые люди, которых привлекала моя харизма, полагали, что смогут превратить хаос моей жизни в надёжное капиталовложение; но узнав даже малую часть моих проблем, рвали со мной все связи и распространяли слухи, которые вредили моей репутации. Моё существование — это существование в бесформенном и хаотическом, часто меняющемся мире, который приходиться чуть ли не ежедневно строить и создавать, в то время как люди разумные живут в мире реальном и действительном, давно установившемся и приобретшем мертвенную и трагическую неподвижность, неподвижность умирания или смерти.

Ощущение существования в этих двух измерениях — чувственное и бурное, в отличие от третьего. Я развил способность преподносить окружающим смоделированную действительность, и благодаря умению оперировать воображаемыми, никогда не происходившими вещами, был создан этот мир. И, всё происходящее в этом мире обладало соблазнительностью, несвойственной двум другим измерениям; это словно оазис покоя после пустыни волнений. Единственной реальностью этого мира был купленный мной участок в Абхазии — до которого, наверное, я никогда не доберусь.

Я подробно представлял всё, что меня окружало в этом воображаемом мире, особенно дом. В архитектуре дома отчетливо видны элементы модернизма: плоские кровли, гладкие поверхности наружных стен, большие стеклянные плоскости, лаконичность объема. Что касается материалов, то это нестандартное сочетание дерева, стекла и камня. В рисунке фасада читается определенная суровость. Дом ориентирован на окружающий ландшафт и приоритетный вид из окон. Так как дом стоит на участке со сложным рельефом (в горах) с большим перепадом высот, то распределение функций по этажам отличается от обычного. Центральную часть занимают лестничные холлы, объединённые винтовой лестницей. Таким образом, лестница является центральным элементом, на который нанизаны все этажи и мансарда. Несущая колонна облицована гранитом, ступени сделаны из беленого дуба. Функциональные зоны распределены по вертикали: на первом этаже находятся бассейн, сауна, технические помещения и гостевая комната, на втором — личные апартаменты членов семьи, а третий этаж предназначен для дневного пребывания и приёма гостей. Перемещение людей по дому осуществляется не снизу вверх, как это бывает в домах с обычной планировкой, а сверху вниз. В интерьерах жилых комнат важную роль играет цвет. Из всей палитры выбраны самые чистые, локальные цвета: голубой, розовый, желтый, красный, зеленый. Особенно экстравагантно выглядят апартаменты хозяев. Часть этого помещения, выполняющая функцию мини-гостиной, выкрашена в голубой цвет, а стены в зоне спальни — ярко-розовые. Зато интерьер гостиной почти монохромен. Стены сложены из тонированного кирпича, на полу — паркетная доска из бука. Гостиной свойственна гигантомания: гранитный портал камина и гигантские воздуховоды поражают своими циклопическими размерами, отделка стен местами выполнена из цельных мраморных плит. Третий этаж дома имеет два уровня, благодаря чему столовая и кухня воспринимаются в едином пространстве гостевой зоны достаточно обособленно. Кухня, встроенная в своеобразную нишу, имеет линейную композицию. Пол в столовой и кухне облицован плиткой из бразильского сланца, этот камень имеет красивую «шелковистую» текстуру с перламутровыми прожилками. Палитра детской комнаты построена на контрастном сочетании желтого и цикламенового цветов.

Дом расположен на склоне, поэтому на каждом этаже предусмотрен выход на террасы.

Со стороны подъездной дороги дом выглядит двухэтажным. А со стороны искусственного пруда, к которому обращен главный фасад, он трёхэтажный. Гараж сделан в виде пристройки, ворота смотрят на подъездную дорогу.

Для работы в апартаментах хозяев оборудована студия, окно между ней и спальней подчеркивает интимность творческого процесса. Перегородки, ограждающие студию, светлые, а несущие стены выкрашены в темно-серый цвет, мебель — темно-бордовая в сочетании с ярко-красным. Это настоящая медиатека, здесь можно не только писать книги, но и снимать реалити-шоу. Многим людям интересно и приятно общаться с Андреем Разгоном, так почему не увеличить аудиторию общения за счет книгопечатания, видео, и интернета?! Реальным людям нужны реальные истории: как заработать и потратить деньги — весело и в своё удовольствие. Ведь не зря гуру современного менеджмента заявляют, что для человека главное — это ходить по магазинам и трахаться.

Кроме студии, есть другая, гораздо более обширная творческая лаборатория — это завораживающая природа вокруг. Дом находится в лесу, но при строительстве ни одно дерево не пострадало. Лесные красавцы обступили усадьбу со всех сторон, их вершины теряются в синеве. Из окон главного фасада, и с террас открывается вид на горы — высокие хребты виднеются за лесом в глубоком отливе неба. Их вершины, окутанные полупрозрачной дымкой, выглядывают из-за пологих отрогов. Всюду видны глубокие провалы, нагромождения разрушенных скал. Облака пристают к вершинам, как сказочные корабли, и бороздят синь, сдавленную мрачными утесами. Золотом блестят туманы, сползающие с крутых отрогов, точно волна волос.

Вокруг хребта шумят множество рек и речек, вытекающих из вечнотающих снегов. Шумные потоки вырывают в земле глубокие ложбины и силой разрывают цепи лысых и чёрных гор, образуют ущелья, а вырвавшись на раздольную плоскость, своевольно катят по ней свои струи.

…Вот такие видения роились в моей голове, и эти мечты о спокойной жизни в горах на природе стали своеобразным наркотиком, спасавшим мой мозг от обрушения, не позволявшим мне сломаться под гнётом внешних обстоятельств.

…4 марта, в день отъезда, с неба сыпал мокрый снег, и в промозглой сырости под порывами леденящего ветра я шел утром из дома на остановку, не будучи уверен в том, что поездка в Вену состоится. На следующий день, в субботу, которая была объявлена рабочим днем, я должен был снять со счета во Внешторгбанке три миллиона рублей и передать Владимиру для расчетов с клиентами. Денег на счете не было, значит, оставаться в Петербурге я не мог. Ехать тоже не хотелось — на конференции в Вене должны были присутствовать клиенты из Ростова и Ставрополя, которым Ирина пообещала, что я передам им комиссионные. С другой стороны, ехать было необходимо, так как от предстоящей поездки зависел выигрыш в тендере, а от этого выигрыша зависело всё на свете.

Больше всего мне хотелось отключить телефон и поехать в Волгоград, на свадьбу к брату, которая, по совпадению, была намечена на следующий день. Кое-как отработав на заводе, я поехал в офис Северного Альянса, разгрёб самые горящие дела, затем пошёл во Внешторгбанк и снял себе немного денег на дорогу. После чего поужинал в греческой таверне «Олива» на Большой Морской улице в компании Рената и Урсулы, и отправился на Московский вокзал. Приехав туда в половине восьмого вечера, взяв билет на восьмичасовой поезд до Москвы, я сел на лавочку напротив касс и задумался.

«…Марина!» — вдруг вспомнил я. Завтра утром она будет ждать меня в Шереметьево. Вебер настолько расщедрился, что оплатил поездку нам обоим. Она не поймёт, если я не поеду, а победа на тендере зависит от неё почти на 100 %: ОКБ и онкодиспансер — это её клиенты, Чернова и Патрушев, главврачи этих медучреждений, доверяют ей. Так что без вариантов — я должен ехать. Дрожащими руками, вынув из кармана телефон, я стал набирать номер Владимира. В голове стоял мрачный сумбур, обрывки неясных мыслей проносились, как в тумане. Я не знал, что говорить. Если Владимир не разрешит мне ехать — мне крышка! А он имел право запретить мне прогуливать рабочий день.

Услышав в трубке бодрый голос Владимира, я на мгновение лишился дара речи.

— …Алло, витиеватый! — кричал Владимир. — Ты чем там занимаешься? Тёлочек снимаешь на Невском?

Настенные часы показывали 7-40. Я нашел в себе силы пошутить:

— Семь сорок, Вов. Твое любимое время. Я звоню с вокзала, мне надо ехать в Вену…

Беззлобно выругавшись, Владимир напомнил о завтрашнем съёме денег и потребовал объяснений.

Голосом ясным, сильным, неузнаваемым мной самим, я дал желаемые объяснения, намекнув, что возврат заёмных средств Игорю во многом зависит от сделки, судьба которой, в свою очередь, зависит от поездки. На замечание о том, что следовало заранее позаботиться о доверенности на съём денег для другого человека, я возразил, что виза получена только сегодня, и до последнего момента было неясно, состоится ли поездка.

Владимир разозлился:

— Вечно ты всех ставишь раком! У тебя всё решается в последнюю минуту, на подножке поезда.

Смягчившись, он добавил:

— Стопудово ты едешь к брату на свадьбу, как я раньше не догадался!

Я принялся убеждать, что это не так — и откуда только взялись доводы и силы, чтобы донести эти доводы до адресата.

Часы показывали 7-52.

— Позвони ему, скажи, что приедешь на свадьбу в воскресенье, — не унимался Владимир. — Завтра снимешь деньги и вечером спокойно уедешь в Волгоград.

— Володь, виза! Виза и билет Москва-Вена!

— Ты уверен, что у тебя есть виза и билет Москва-Вена?!

Я решил использовать присущий Владимиру азарт игрока:

— Давай забьёмся: если у меня не будет этого, ты получишь тысячу долларов!

— Покажешь паспорт с отметкой вместе с посадочными талонами, — оживился Владимир, — а то вдруг ты никуда не полетишь, имея на руках билеты!

…Я уже бежал по перрону. Проводница закрывала дверь, когда я подлетел к вагону. Стоя в тамбуре, я позвонил Мариам и сказал, что уезжаю. Выдержать её упреки оказалось так же сложно, как недовольство Владимира. Поговорив с женой, я зашёл в свое купе, лёг на полку и мгновенно заснул.

Выйдя в начале пятого утра из вагона, я не мог понять, куда попал. Вокруг была какая-то непривычная обстановка, и я засомневался, в Москву ли приехал. (Просто так уже бывало — однажды я умудрился сесть не в тот самолёт, и, только оказавшись на борту, обнаружил ошибку. Пришлось выбираться и бежать бегом через всё лётное поле обратно к терминалу). Сейчас, выйдя в город, я прочитал вывеску на здании вокзала: «Курский вокзал», увидел машины с московскими номерами, и успокоился. (обычно я ездил поездами, прибывающими на Ленинградский вокзал). Я подошёл к таксистам и спросил, сколько стоит добраться до Шереметьево-2. Мне зарядили такую сумму, что я невольно отшатнулся и мои ноги сами собой зашагали прочь от этих наглых бомбил. Вдогонку мне понеслись крики, что, мол, в это время никто не повезёт меня в аэропорт за меньшую сумму, что в этом глухом месте совершенно невозможно поймать мотор, и так далее. Я дошёл до Садового кольца, и, едва поднял руку, как передо мной остановился частник, который довёз меня до аэропорта и взял за извоз в четыре раза меньше, чем с меня попросили таксисты на вокзале. В аэропорту я первым делом поменял рублёвую наличность на евро в обменном пункте, устроился в кафе и стал ждать Марину.

Глава 90,

Сказки Венского леса

В самолёте мы с Мариной уговорили бутылку коньяка (большую часть выпил я), а когда прибыли в Вену и вышли из здания аэропорта, я стал звонить в петербургский офис, чтобы узнать о движениях по расчетному счету. Урсула доложила о приходе денег (на расчетные счета аффилированных с Экссоном фирм, то есть это были общественные деньги) и я стал давать указания по перечислениям, чтобы до часа дня она успела их перевести. На Совинком по-прежнему ничего не поступило, и я опять распоряжался средствами компаньонов, втайне от них. В первую очередь надо было снять наличные, чтобы вернуть долг Коршунову.

«Пять дней я могу быть спокоен! Целых пять дней, до десятого марта!» — обрадовался я. Что будет потом, об этом я уже не задумывался. Впервые за последние полтора месяца я мог успокоиться больше, чем на полдня. (что касается денег, которые я потратил в этот день — их планировалось возместить перечислениями казанской больницы № 6, Азимов обещал перевести в середине следующей недели не менее 3,5 миллионов рублей, что касается основного долга, об этом стоило хорошенько подумать).

Здесь было холоднее, чем в Петербурге. Сырость и прохлада понемногу пронизывали нас. Мы нашли свободное такси и отправились в Renaissance hotel.

Оказавшись в номере, я увидел на комоде бутылку красного вина.

«Как интересно! Это подарок от заведения, или как?!»— подумал я, откупоривая бутылку. К моему уху была прижата телефонная трубка — я уже звонил в Петербург, чтобы проконтролировать денежные переводы, лихорадочно думая о том, как буду выкручиваться 11 марта. По окончанию телефонных переговоров бутылка была пуста. В изнеможении я опустился на кровать. До встречи с клиентами в вестибюле гостиницы оставалось четыре часа — Марина созвонилась с Вебером и предупредила, что общий сбор назначен на 18–30.

…Было уже темно, когда я проснулся. Посмотрев на часы, увидел, что опоздал на пятнадцать минут, а ведь ещё нужно привести себя в порядок!

В начале восьмого я спустился в вестибюль. Десять минут ушло на то, чтобы выяснить у швейцара, куда уехало такси с группой русских туристов полчаса назад. Слава богу, удалось связаться с тем таксистом, который сообщил название ресторана, куда отвёз указанных гостей. На очередной машине я поехал следом.

В ресторане, длинное название которого я даже не смог прочесть, мне не без труда удалось найти своих. Они расположились в отдельном зале, за большим овальным столом. Карман приветствовал меня слегка раздраженным, пьяным голосом:

— Уволю! Совинком уволю, прямо сейчас!

За столом собрались: моя сотрудница Марина Маликова; Карман Евгений Владимирович — начальник волгоградского горздравотдела; Чернова Нина Алексеевна — главврач ОКБ; Ткаченко Евгений Иванович — заведующий рентгенологическим отделением волгоградского кардиоцентра; Алексей Вебер из Сименса — наш спонсор; а также незнакомый мне мужчина (позже Марина пояснила, что это рентгенолог из Краснодара, клиент Вебера). Все собравшиеся были задействованы в предстоящих в этому году тендерах по Сименсу, за исключением Кармана — он своё отработал в прошлом году (поставки Сименса волгоградским городским больницам шли через Совинком; повезёт ли мне с ОКБ и онкодиспансером, медучреждениями областного подчинения — всё зависело от того, как я поведу себя во время этой поездки).

Поздоровавшись за руку со всеми присутствовавшими за столом мужчинами, я сел на отведенное мне место рядом с Карманом. Кое-как мне удалось справиться со штрафной рюмкой и произнести тост, после чего я умолк и в общей беседе практически не участвовал, за меня отдувалась Марина. Рядом со мной висело зеркало, и периодически я посматривал в него, отмечая свой бледный осунувшийся вид, выделявшийся своей унылой задумчивостью среди квадратных краснощеких физиономий людей более деловых и практичных, чем я.

«Вы ведь никогда не попадёте в такой цейтнот, как я! Как я вам завидую!» — думал я не без грусти, обводя стол неопределённым взглядом из-под полуоткрытых век. Меня оставили в покое, и лишь потом ночью Марина сказала, что моя озабоченность не осталась без внимания и Чернова поинтересовалась, всё ли у меня в порядке. Марина ответила ей, что у меня простуда и я плохо перенёс авиаперелет — стреляло в ушах и всё такое. Чернова поверила и участливо посоветовала принять ударную дозу витамина С. Кстати говоря, к ночи я более менее отошёл, и Марина оценила и мой героиновый шик, и мою неослабевающую длань, а заодно обогатила мой слух полезной информацией и в какой-то степени развеяла обуревавшие меня мрачные мысли (наше деловое совещание, по традиции, происходило в постели). Оказалось, что предназначавшееся для Михайловки оборудование достанется кардиоцентру — Халанскому удалось перетянуть одеяло на себя. Кардиоцентр получит новый томограф, а свой передаст Михайловской ЦРБ. Инженеры Сименса сделают техобслуживание аппарата, подшаманят его и он будет как новый. В связи с чем возникли дополнительные сложности — поведение Халанского было самым непрогнозируемым. Удивительно, но в этот момент я меньше всего доверял самому надёжному своему деловому партнеру, с которым пройден достаточно долгий путь. Основания для подозрений были весомые — в свете того, что он затаился и перестал платить.

Моя роль в этой поездке свелась к сопровождению докторов в прогулках по улицам, походах по магазинам-ресторанам-музеям-операм, ну и само собой на конференции. Конференция рентгенологов была организована компаниями-производителями рентгенологического оборудования, проводилась в экспо-центре и была совмещена с выставкой соответствующего оборудования (собственно конференция была устроена ради этой выставки). О пафосе мероприятия свидетельствовал «официальный автомобиль конференции» — установленный на входе Ламборджини, на капоте которого была соответствующая надпись. Оставалось загадкой, что значит «официальный автомобиль конференции рентгенологов» и как это связано с лекциями и выставленным оборудованием, но сама машина никого не оставила равнодушным. Я съездил на конференцию всего один раз, в день открытия — побродил по залам, посетил стенд Сименса, сфотографировался с нашими докторами на фоне оборудования Сименс. Меня впечатлил масштаб мероприятия — столько участников, столько всякого оборудования, заблудиться можно! Ездить туда каждый день не имело смысла — доктора посещали доклады, выступления европейских профессоров, что для нас, торгашей, было совсем неинтересно. Даже Вебер отлынивал, хотя по статусу ему было положено посещать все доклады и знать все новости рентгенологии. Обычно мы встречались с освободившимися после конференции докторами в городе, как правило, в районе Stephansplatz, и оттуда отправлялись по намеченным маршрутам. Я не вёл никаких разговоров о делах совершенно — как бы само собой подразумевалось, зачем хозяин компании-дилера Сименса находится в этой поездке. Активными переговорами занималась Марина — это днём, а по ночам она мне отчитывалась в проведенной работе.

По её мнению, на Вебера рассчитывать нельзя, он мутный тип и может дать нам условия хуже, чем нашим конкурентам — и это несмотря на обещания и на сам факт поездки (хотя казалось странным, что оплатив поездку нам, а не конкурентам, он ясно дал понять клиентам, на чьей стороне находится). А мне же ещё, в отличие от конкурентов, которые лезут на тендер на шару без договоренности с главврачами, еще 10 % платить этим самым клиентам-главврачам! Так что мне кровь из носу нужны лучше условия, чем конкурентам. Теперь всё зависело от того, насколько сильно Вебер боится Маланюка и Ермилова.

Карман улыбался мне в лицо, а за моей спиной вовсю полоскал меня, жалел Марину, типа «связалась с банкротом», и всячески подчёркивал мою несостоятельность и прогнозировал скорое банкротство Совинкома. Ничего хорошего я от него и не ожидал — учитывая то, что это человек святого Иосифа. И слава богу, что он никогда больше мне не пригодится — у него плавно отбирали финансирование и он уже не имел прежнего влияния на городские закупки. И тем более не имел никакого влияния на предстоящем областном тендере. Спрашивается, зачем ему было вредить мне — видимо, по просьбе старого седого полковника, а также в силу каких-то своих тёмных наклонностей.

Чернова была настроена по отношению ко мне положительно и заявила Веберу, что на тендере решит вопрос в пользу Совинкома. И что конспирологиченские выкладки про «всесильного представителя спецслужб Иосифа Давиденко», который потопит Совинком — это чушь собачья.

Но для Вебера и Кармана это не было чушью, и наедине они с удовольствием муссировали эту тему — мол, если не удастся устроить победу Юнитексу, то святой Иосиф отменит результаты тендера по примеру Волжского и переиграет тендер, и тогда на повторный конкурс Сименс выйдет самостоятельно, а не через дилеров. (Правда, они не уточняли, за чей счет старый седой полковник будет отменять результаты тендера, на котором прокатят Юнитекс; по Волжскому-то он отменял конкурс за мои деньги).

Что касается главврача онкодиспансера Патрушева — Чернова сказала, что он будет закупать у того, кого порекомендует начальник облздравотдела Анищенко; а тот однозначно за Совинком. Поэтому происки наших конкурентов совершенно бессмысленны, на тендере их прокатят по полной программе. Про ВОКЦ (Волгоградский областной кардиологический центр) даже никто не вспоминал, Совинком воспринимался как структурное подразделение кардиоцентра, и, не зная внутренней кухни, все были абсолютно уверены, что Халанский за нас горой. А если главврач кардиоцентра за Совинком, то автоматически и Анищенко, начальник облздравотдела.

Оставалось поражаться двуличию Вебера, который любезничал с Карманом, а за глаза посмеивался над его лоховатостью (чисто внешней — я так подозреваю, что начальник горздравотдела мог не напрягаясь купить и продать регионала из Сименса). Как-то раз мы с Вебером стояли на Kärntner Straße в ожидании наших спутников, которые разбрелись по магазинам. Он довольно презрительно процедил, провожая взглядом Кармана, который вышел из одного ювелирного магазина, чтобы тут же зайти в другой:

— Не понимаю его, зачем так злоупотреблять скромностью?! На нём костюмчик за пятьдесят зелёных, а сам выбирает себе часы за несколько тысяч. Вон он, затаривается ювелиркой.

Я возразил:

— Костюм госслужащего ни в коем случае не должен выдавать, какие взятки он получает.

Сам Вебер хорошо затарился шмотками, в основном от Hugo Boss, напрягая остальных, чтобы помогли с выбором костюмов, рубашек и галстуков. В отличие от моих спутников, я ничего не покупал, только самое необходимое (поскольку выехал, не собравшись): нижнее бельё, носки, бритвенные принадлежности и чёрную водолазку, и все пять дней ходил, как лох, в одном и том же — осенние ботинки Hugo Boss, немнущиеся чёрные брюки (полиэстер, вискоза, эластан) от Trussardi, универсальный пиджак от Jil Sander (коттон + полиэстер + эластан), водолазка Kenzo, осеннее полупальто Pal Zileri.

Вебер предложил мне поучаствовать в наших прогулках финансово — то есть наряду с ним оплачивать рестораны. Предложение неадекватное, так как ему все представительские расходы оплачивались из кассы Сименса, а я был вынужден тратить свои кровные. Интересно, смог бы он предложить подобное Махотину — своему другу-нищеброду из Юнитекса. Я достаточно проработал на инофирмах, устраивал конференции и заграничные поездки для дилеров и opinion-лидеров и ни разу не видел, чтобы представители иностранных компаний клянчили деньги у дилеров. А если это изначально совместное мероприятие, то заранее утверждается бюджет и оговаривается, кто сколько платит — а взамен производитель, конечно же, даёт гарантии в плане поддержки на тендерах, либо даёт скидки и выгодные условия закупок. Здесь же меня тупо доили, гарантируя при этом одни лишь подставы.

Мне пришлось согласиться, но Вебер повёл себя опять же половинчато: выбил с меня обещание платить 50\50, а сам позволил расплатиться лишь в двух самых недорогих заведениях, в которых мы побывали — кафе Mozart и каком-то безымянном греческом ресторанчике, довольно затрапезном, но с превосходной кухней. В остальных местах, включая пафосный Griechenbeisl, он расплачивался сам.

В застольных беседах он, как правило, солировал, начиная со второй половины трапезы или после 300 гр шнапса. О чём бы ни шла речь, даже при обсуждении только что просмотренной оперы, всё у него сводилось к женскому вопросу. Разговор за оперу, кстати, плавно перетёк в обсуждение еще одного моего волгоградского конкурента, директора компании БИМК-Кардио-Волга, с которым Вебер также, как с директором Юнитекса, дружил, хотя эта компания конкурировала и с Сименсом, являясь дилером японских и корейских производителей медоборудования и с этой продукцией планировала выйти на предстоящий тендер. Беседа началась с заздравия… какой это чудесный человек, директор БИМК-Кардио-Волга, и какой приятный собеседник, однажды Вебер встретился с ним «не поверите где — на Бали!»… а кончилось повествование эротическим рассказом о том, как на этом самом Бали Вебер пошёл в массажный салон и по окончанию сеанса полез к массажистке целоваться и всё такое с подробностями… собравшиеся зачарованно слушали… ну а что оставалось делать — спонсор!

Наши посиделки не заканчивались в заведении, а продолжались у кого-нибудь в номере, расходились, как правило, далеко за полночь. При мне ничего не говорилось за тендер, но Марина и Вебер, каждый по отдельности, докладывали мне о настроении Черновой и Кармана. Вебер делал вид, что полностью на моей стороне, пытается переубедить Кармана (зачем? Если он не имеет никакого влияния на решение конкурсной комиссии!), но я уже убедился, что ему не стоит доверять на 100 %.

Таково было моё времяпровождение в австрийской столице. До вдумчивого осмотра достопримечательностей дело так и не дошло.

Глава 91,

В таксомоторе музыка играет

Это произошло в последний вечер нашего пребывания в Вене. Мы вчетвером — Марина, я, Чернова и Карман — собрались в гости к Ткаченко, который остановился в другой гостинице. Из номера позвонили на ресепшн вызвать такси. Когда спустились, машина стояла у входа — Мерседес Е-класса. Я сел вперёд. За рулём была девушка с очень броской романской внешностью. (по ходу выяснилось, что она из Албании). Я сказал, куда нам надо ехать — назвал гостиницу (весь разговор проходил на английском). Таксистка спросила: «Это где?».

Я говорю: «На Ринге». (Ringstrasse — это бульварное кольцо в центре города, а конкретно нам надо было на Кернтнер Ринг).

Она: «Не выёбывайся, покажи пальцем!»

То есть буквально было сказано не так, но конечный смысл был именно таков.

Я говорю: послушай, детка, это очень известная гостиница. (не помню названия, но невозможно проехать мимо этого крупного исторического здания, как невозможно, двигаясь по Невскому проспекту, прозевать гостиницу Европейскую).

Она безапелляционно парировала: «В Вене сотни гостиниц, я вам не обязана все помнить!»

Между тем, она отъехала от отеля и повернула не в ту сторону. (на самом деле, там было ходьбы минут 20, и мы бы с удовольствием прогулялись, но погода была очень холодная, с пронизывающим ветром).

Албанка лихо рысачила по улице, и по её уверенной езде мы подумали, что дорога ей известна. Мы с Карманом предсказуемо завели с ней беседу: как дела, откуда такая взялась, не давит ли руль на грудь…

При такой езде мы очень быстро оказались в местном Купчино. И в том месте разговора, где речь шла уже за личную жизнь, все, кто находились в такси, за исключением одной лишь таксистки, осознали, что борт улетел к чёрту на куличики и стремительно продолжает удаляться от пункта назначения. Девушка увлеклась мужским обществом, обходительные манеры двух приличных мужчин совершенно растопили её сердце. Мне стало ясно, что её уровень развития не позволяет ей одновременно заниматься двумя разными делами. Именно так: либо строить мужикам глазки… либо не заниматься этим важным делом. (кстати, английский она знала гораздо лучше, чем Вену).

…Ей осторожно намекнули на то, что борт сбился с курса. Она стала возвращаться к своим шофёрским обязанностям. Это заняло какое-то время. Плавно снижая скорость, она в итоге остановила транспорт вообще в какой-то тьмутаракани. Тут даже до неё дошло: мы приехали. В смысле заблудились.

Она вышла на улицу узнать, где же мы находимся. Просканировав окружающую среду, и вернувшись в салон, она достала карту и попыталась сориентироваться. По её стеклянному взгляду стало ясно, что она ни хрена не смыслит в этой тарабарщине. (а глаза у неё были изумительно красивые! Она включила в салоне свет, и я её подробно рассмотрел… объект был ещё тот).

Отложив карту, красотка прибегла к другому способу навигации: позвонила диспетчеру и попросила инструкций. Начался мучительный путь туда, куда мы должны были доехать куря полчаса назад — не отрывая трубку от уха, албанка сообщала диспетчеру, какие места мы проезжаем (буквально: «красный дом с вывеской», «такой красивый парк», и т. д), а диспетчер командовал, куда дальше ехать.

На одном из светофоров, продолжая разговор по телефону, она отпустила педаль тормоза, и машина стала наезжать на зебру. Я уже по-русски заорал: «Стой, дура, красный свет!!!»

Но было поздно: на капоте распластался какой-то чувак. Реакция албанки была просто потрясающей, сразу видно, в какой стране получала права: она опустила стекло, высунула наружу свою прелестную головку и заорала на потерпевшего. Бедолага убрал с капота своё туловище и убрался восвояси, довольный уже тем, что может это сделать на своих двоих. Остальные пешеходы испуганно обходили Мерседес, стоявший на зебре всеми четырьмя колёсами.

Сзади посигналили. Я говорю: «Green light, come on!» Амазонка руля снова опустила стекло, высунула наружу уже всю свою прекрасную головогрудь, и заорала благим албанским матом на тех, кто там сзади сигналит. После чего, возвратив свои неповторимые прелести в салон, рванула с места на поздний жёлтый свет. Те, кто были сзади, остались, как лохи, стоять на светофоре.

С грехом пополам мы доехали до Ринга. Необходимо отметить, что саспенса албанка добилась совершенно полнейшего: мы переживали за неё, как переживали бы, наблюдая за первыми неуверенными движениями своих детей, впервые вставших на коньки.

По бульварному кольцу она поехала уже гораздо увереннее. Аж два круга нарезала, дважды проехав мимо нужного места. Мы думали, она хочет каким-то хитрым способом въехать прямо на ресепшн, но по её отмороженному взору поняли, что она вообще не врубается, и что ей нужна помощь.

Она вышла на третий круг, и мы, издалека завидев нужное здание, хором закричали: «Вон тот дом, видишь, светится!» Она очень по-детски огрызнулась: «Да вижу, блин, раскомандовались!»

И, подрезав, резко перестроилась в нужный ряд. Сзади посигналили. Мы недовольно повернули головы, кто-то даже показал средний палец.

…Так закончилась эта поездка. Мы с Карманом неохотно выбирались из мотора. Лично я бы с удовольствием покатался ещё, не столько на мерине, сколько на евойной водительнице. Уверен, Карман подумал о том же. Отдать ей должное, она была прекрасна. Особенно мне запомнились её глаза. Миндалевидные, зелёные, неповторимо красивые — изумрудные с карим оттенком. В её глазах не было ни малейшего проблеска мысли, и от этого она выглядела ещё желаннее. Не понимаю, зачем она с такими данными пошла в таксомотор. Стриптиз, эскорт, сфера услуг — вот её тема. Возможно, её логика была такова: работая в такси, прикинувшись приличной девушкой, вернее подцепить воздушного мужика, особенно если брать заказы от пятизвездных отелей. Возможно, и с курса она сбилась не случайно.

* * *

Встретившись с Ткаченко, мы погуляли по Рингу, посидели в кафе, потом устроили вечеринку в его номере. Во время беседы один на один Ткаченко сказал, что Халанский будет лоббировать Совинком на тендере, но после подписания государственного контракта будет неукоснительно соблюдать все его пункты. То есть, сделает предоплату 25 %, оставшиеся деньги заплатит по факту поставки оборудования. (по закону полагалось прописывать в договорах именно такие условия, но на практике мало кто их выполнял. Обычно, работая на доверии с проверенными поставщиками, бюджетополучатели пропечатывали приходные документы, якобы они получили товар, чтобы перечислить всю сумму предоплаты, и только после этого фирмы делали поставку. Это было связано с тем, что производители, как правило, не отгружали продукцию без предоплаты, а фирмы-посредники не имели достаточно оборотных средств, чтобы сделать предоплату, особенно если речь об оборудовании стоимостью свыше $1 млн).

Таким образом, по всему выходило, что Халанский перестал мне доверять — раньше он всегда спокойно перечислял мне 100 % предоплату по всем нашим контрактам.

Итак, по итогам поездки стала известна точная спецификация предстоящего тендера: Sonoline Antares G50 ultrasound system — для ОКБ, 7333250 E.CAM Var. gamma camera — для онкодиспансера, Siemens MAGNETOM Verio — для кардиоцентра.

В целом, настрой заказчиков по отношению к моей компании можно было охарактеризовать как положительный, никто из тех, кто принимал решение, не был намерен разрывать со мной отношения, катастрофой здесь не пахло. Теперь всё зависело от Вебера — поведётся ли он на провокации Паперно, который, судя по всему, взял курс на перерезание пуповины, связывавшей его со святым Иосифом. А в конечном счете всё замыкалось на Маланюке — сможет ли он наклонить Вебера, чтобы он дал мне самые лучшие условия и убедил Сименс отгрузить оборудование без 100 % предоплаты.

Глава 92,

О том, что происходило по возвращению моему в Петербург

В соответствии с договорённостью, после поездки я предъявил Владимиру посадочные талоны как доказательство того, что ездил в Вену, а не в Волгоград. Но он технично заволокитил выплату проспоренных им $1000. Сразу по приезду я выбросил сим-карту — это стало доброй традицией. На этот раз овердрафт составил чуть более $400. На расчетный счет Совинкома поступили обещанные Азимовым 3,5 миллиона рублей, и с этих денег я обналичил 3 миллиона и отдал Владимиру (оказалось, что 5 марта он расплатился с клиентами своими деньгами, фактически кредитовал компанию на 5 дней, так что снятые мной 3 миллиона он забрал себе).

Я воодушевлённо рассказывал компаньонам о своей поездке, но внимательно меня слушали одни лишь Ансимовы, Быстровы же воспринимали мои речи с явным скепсисом, а их фирменную ухмылочку на этот раз можно было истолковать только в одну сторону — типа, мели Емеля, твоя неделя. Владимир втайне от Ансимовых вытряс с меня свои деньги и передал эстафету Игорю. Всё шло по плану — как я и предполагал, так что Быстровых мой волгоградский бизнес уже никак не интересовал. Следовало ожидать, что через некоторое время после того, как Игорь получит свои деньги, за дело возьмутся Ансимовы. Я прогнозировал такой сценарий: если я не буду заниматься Совинкомом в рабочее время и перестану ездить по будним дням в Волгоград, то всё обойдётся и Владимир не станет верещать, что моя «левая деятельность ущемляет его интересы». Но если ему вдруг что-то не понравится, он индуцирует Ансимовых, и они потребуют от меня свои деньги, после чего они всей компанией дружно начнут всячески вытеснять меня из Экссона.

Мне повезло, что компания пока что обходилась теми деньгами, что обращались по расчетному счету Экссона в Международном Московском Банке, лишь иногда требовались мелкие наличные, не более трехсот тысяч рублей, которые я снимал с оборотных средств Совинкома. На расчетный счет Совинкома периодически поступали деньги от клиентов (волгоградских, ставропольских, ростовских и так далее), и даже от петербургских клиентов Северного Альянса что-то приходило, и большую часть возникшей дебиторской задолженности удалось закрыть товаром, полученным через Казьмирчука, соответственно, полученные деньги я акцептировал и распоряжался ими по своему усмотрению, в том числе выдавал Игорю в счет возврата долга. Я даже умудрился внести очередные сто тысяч на ремонт новой квартиры на Васильевском острове и досрочно погасить кредит, взятый год назад на покупку квартиры на Фонтанке. Иногда случались накладки, но я уверенно обходил все острые углы.

Между тем, настало время бросить офис Северного Альянса на Большой Морской улице — эта фирма отработала свой ресурс. Благодаря проекту с Горячим Медвежонком, который перечислил предоплату за оборудование, и Казьмирчуку, выступившему гарантом перед фирмами, отгрузившими мне товар без предоплаты, я вернул, причем с прибылью, те деньги, что вбил в эту унылую контору. Очень удачно, что договор аренды офиса был заключен на благотворительный фонд «Перспектива» (с левым учредителем), в попечительский совет которого вошли Рошаль и Тимощенко. За март арендная плата была внесена, а в апрельском финансовом плане этот платёж уже не был предусмотрен. Блайвас был предупреждён и заранее съехал, в офисе иногда показывалась Надежда Васильевна, его тёща, главный бухгалтер Северного Альянса — она готовила документы для получения кредита в Газпромбанке.

В первой половине марта зашевелился Горячий Медвежонок (aka Тимур Гантимуров) — забеспокоился насчет оплаченного им товара. Он не мог до меня дозвониться (вернувшись из Вены, я сменил телефон) и пытался достать через Рошаля, тот, в свою очередь, пытался связаться со мной через Марину, Рената и Урсулу, но не тут-то было. Урсула была переведена на особое положение — работала дома и в офисе показывалась редко, Марина в принципе никогда не была частым гостем на Северном Альянсе — она работала в основном с иногородними клиентами, ну а Ренат тоже стал появляться в офисе лишь изредка — на разведку. Как-то раз святой Иосиф спросил меня за Тимура — ненавязчиво и вскользь, и я так понял, что старый седой полковник не очень дорожит своими ростовскими знакомыми. Я ответил, что все вопросы к Рошалю, который подписывал договор, по которому Тимур перечислил деньги.

Что касается «военного проекта» — когда после поставки товара вышел срок, а оплаты не последовало, компании предъявили Казьмирчуку, а он попытался мне. Он приходил в офис Северного Альянса, чадил в холле своими папиросами в ожидании денег, и его преисполненный печалью взгляд блуждал по помещению, пробиваясь сквозь табачный дым. Компанию ему составлял Рошаль, они вместе пили кофе, курили, обсуждали «ветреного директора без царя в голове» и ждали денег… ну или меня. Ждать приходилось долго — в офис СА я был не ходок. Я передал Казьмирчуку через Рената, что все вопросы опять же к Рошалю, подписавшему договора поставок и приходные документы.

Анализируя свои действия за последние три месяца, я в принципе мог себя похвалить — я оказался хорошим кризисным менеджером… тут, правда, такой вопрос начинался: а как меня назвать после того, как я довёл фирму до этого кризиса?

…Реально на Совинкоме я не мог делать резких телодвижений — выхватить сразу крупную сумму, чтобы закрыть недостачу на Экссоне. Уже пошли предарбитражные письма от поставщиков-кредиторов, надо было лавировать, платить всем мелкими суммами, чтобы показать динамику платежей и максимально отсрочить арбитражные суды и арест счетов. Что называется, пятью хлебами накормить пять тысяч едоков. А говорят, что чудес не бывает! Нужно было сохранить компанию, с которой пока что работали серьёзные клиенты и которая приносила доход — в конце концов, продолжала работать розничная аптечная сеть, и только на эти деньги можно было спокойно жить (Павел и Михаил уже работали над тем, чтобы переоформить лицензии на новую структуру). Предстояли тендеры на крупные суммы, которыми как раз можно было закрыть недостачу. На Совинком оформлялся кредит в Газпромбанке — этой суммой также можно было закрыть недостачу; правда, по договорённости с Блайвасом полученные в Газпромбанке деньги я должен был инвестировать в аптеку на Греческом проспекте… но тут я бы как-нибудь выкрутился: инвестировал бы частично, постепенно… как-то так. На этот кредит у меня была главная надежда — его обещали дать уже в марте. Я встречался с сотрудниками кредитного отдела в дополнительном офисе на улице Седова, а начальник службы безопасности волгоградского филиала уже осмотрел залоговое имущество… всё те же принадлежащие кардиоцентру ультразвуковые сканеры Acuson 128XP, которые уже выступили залогом для кредита в Волгопромбанке. Дело осталось за малым — утрясались детали, готовились недостающие документы.

И если раньше я упрекал себя в том, что слишком разбрасывался и занимался своим медицинским бизнесом в ущерб аккумуляторному, то теперь считал, что в целом мною выбрано правильное направление. Конечно, не обошлось без ошибок, но, как любил повторять мой волгоградский сотрудник Тишин: «не ошибается лишь тот, кто ничего не делает». Весьма закономерно мои компаньоны пришли к выводу, что я им больше не нужен. В 2001 году они втолкнули меня на аккумуляторный завод как ширму — получится\не получится. Артур и Владимир уводили аккумуляторный бизнес у Фарида Зарипова, своего шефа, хозяина фирмы Базис-Степ, на которого работали в качестве наёмных сотрудников. И официально перешли на Экссон, лишь когда эта новая компания достаточно поднялась. Игорь Быстров, вчерашний кардиохирург, и Алексей Ансимов, мелкий предприниматель, не имели достаточного опыта, чтобы в сжатые сроки развернуть офис и организовать работу фирмы. И моя роль как раз к этому сводилась: бухгалтерия, учёт, приход-расход, отгрузки, обналичивание, прочие организационные вопросы. Я был как человек-оркестр, одно время мне даже приходилось сидеть на телефоне в качестве секретаря. Мы находились на оборонном предприятии, и не могли принимать на работу случайных людей и экспериментировать с кадрами — на каждого работника оформлялся пропуск и начальник отдела охраны пробивал всех, кто приходил к нам в офис. Я намучился с петербургскими кадрами на Северном Альянсе и могу себе представить, что́ ждало моих компаньонов, если бы они вместо меня взяли бы десяток имбецилов-офисных-планктонов по объявлению. Как говорил классик: «…Ибо одно надо помнить и не забывать: большинство никогда не может заменить собою одного. Большинство не только всегда является представителем глупости, но и представителем трусости. Соберите вместе сто дураков и вы никак не получите одного умного. Соберите вместе сто трусов и вы никак не получите в результате героического решения»; или, говоря по-простому: «Количество говна никак не влияет на качество». И на первоначальном этапе развития нового бизнеса Артур с Владимиром сочли разумным платить мне 1\5 чистой прибыли компании (я, конечно, наравне со всеми внёс соответствующую долю в уставный фонд).

Но когда мы раскрутились, они пересмотрели своё мнение. Владимир начал возмущаться, что у меня до сих пор не закрыт волгоградский бизнес, с которого я получаю дополнительный доход (хотя, строго говоря, у него самого этих дополнительных источников доходов было гораздо больше, чем у меня), он стал требовать, чтобы я занимался продажами аккумуляторов, как и он, и пытался поставить размер моих доходов в прямую зависимость от моих личных продаж — хотя изначальная договоренность была такая, что в мои обязанности входят только организационные вопросы, бухгалтерия и учёт. То была конечно, инновация: финансовый директор и менеджер по продажам в одном лице!

Он подуспокоился, лишь когда навязал мне деньги под процент и стал получать с моего волгоградского бизнеса сумму, сопоставимую с моим доходом на Экссоне. К маю 2004 года то же самое сделали остальные компаньоны — внесли деньги в Совинком и стали получать проценты. Алексей Ансимов полностью перетянул на себя мои функции, только в одном у меня остался эксклюзив — доступ к счетам Внешторгбанка. Фактически я уже не нужен был на Экссоне. У меня не было клиентской базы — то, без чего нет бизнеса, а в моих административных навыках уже никто не нуждался. Мои компаньоны бы только выиграли, если бы вернули мне мой уставный взнос (на начало 2005 года составивший $400,000) и стали бы делить прибыль не на пятерых, а на четверых. И начиная с апреля-мая прошлого года они стали мне прямо говорить, что в принципе я могу свободно заниматься своим медицинским бизнесом, ездить куда хочу и на какой угодно срок, мол, «тут в Питере мы тебя прикроем, развивай свою медицину, нам интересно диверсифицировать наш бизнес, если у нас не пойдут аккумуляторы — твой бизнес будет хорошей подстраховкой». Но это были всего лишь слова. Как настоящие бизнесмены, мои компаньоны должны были двигаться в сторону максимизации прибыли.

Итак, в марте 2005-го я пришёл к выводу, что должен сделать всё возможное, чтобы сохранить Совинком, бизнес, который создал с нуля и который был мне так же дорог, как аккумуляторный бизнес для Артура и Владимира. Последнее время я не осознавал этой значимости и стремился сохранить Совинком вынужденно как единственный источник средств для закрытия недостачи на Экссоне. И делал только то, что предотвращало наступление катастрофы в ближайшие два-три дня, рассчитывая впоследствии бросить волгоградский бизнес и жить в Петербурге спокойной жизнью рантье. Но теперь, когда компаньоны затребовали обратно инвестированные в Совинком средства, после всех разговоров о том, что «мы тут без тебя справимся» я осознал, что никто не позволит мне тут расслабиться и они не успокоятся до тех пор, пока не начнут делить прибыль Экссона на четверых, а не на пятерых.

Но всё же в глубине души я надеялся, что это не так, и что я не до конца понял своих компаньонов. Особенно вспоминая наши совместные поездки и футбольные матчи. Я чувствовал, что, хоть и не имею на Экссоне ключевых позиций, но это такое же моё дело, как и Артура, Алексея, Владимира и Игоря — ведь я посвятил ему столько времени и сил! И, как в случае с Совинкомом, не смогу бросить аккумуляторный бизнес.

Что же мне делать? Только один путь: доказывать компаньонам свою необходимость и незаменимость! Я набросился на дела, хотя моё участие в большинстве из них и не требовалось. Выяснилось, что по многим вопросам я уже не в теме и даже кардиохирург Игорь Быстров разбирается лучше меня в вопросах, которые недавно входили в мою компетенцию: новые условия перевозчиков, изменения в кадровом составе сотрудников Главных материальных складов в Управлениях железных дорог, и так далее. На моё счастье, появилось дело, за которое я мог взяться и преуспеть в нём — поставка медного проката на Октябрьскую железную дорогу и организация вывоза отходов с Октябрьской железной дороги. На самом деле мы поставляли медный прокат на Балт-Электро, и это было чрезвычайно муторное дело. Нашим основным поставщиком был Кировский ОЦМ (завод по обработке цветных металлов), куда надо было платить предоплату, а потом ждать по полгода продукцию, и сколько мы работали с ним, столько имели геморроя — постоянная пересортица, недогруз и срыв сроков поставок. Всегда приходилось перехватываться у петербургских посредников. Сотни позиций, всего понемногу, а рентабельность низкая. Но имея нескольких потребителей, можно организовать склад и наладить нормальные поставки. С централизованным вывозом отходов (в основном отработанные аккумуляторы со всех депо Октябрьской железной дороги и продажей на свинцово-перерабатывающие предприятия) также была головная боль, и не случайно эта ниша вдруг оказалась свободной. Владимиру предложили заняться этим и срочно дать ответ: «Да» или «Нет», и если он откажется, то эти разделы будут предложены другим поставщикам. Владимир понимал, что, возможно, овчинка выделки не стоит, но был склонен согласиться, чтобы увеличить присутствие на Октябрьской железной дороге. Я ухватился за это дело, и он познакомил меня с ответственными исполнителями в Управлении Октябрьской железной дороги на Фонтанке, 117. Основным из которых, с кем мне предстояло взаимодействовать, оказался душный тип по фамилии Лейнер. Дело и так было достаточно сложным, а он достал меня своими придирками, мало того, взял моду жаловаться на меня — причем через своего начальника, который, в свою очередь, высказывал всё это Владимиру. Тот сразу понял, что к чему, зная Лейнера и меня, что мне несвойственно то, что мне инкриминирует этот нудный чинуша, предложил сунуть ему тысяч десять рублей в конверте, и он, мол, сразу сменит гнев на милость и в значительной степени облегчит мою работу. На том и порешили.

Ситуация на тот момент была спокойная. На удивление, Игорь не дёргал меня с возвратом денег, он получил 1,200,000 рублей из своих трёх миллионов и затих, удовлетворившись моим расплывчатым обещанием «вернуть оставшиеся деньги в течение ближайших двух-трёх недель». Время от времени меня просили обналичить во Внешторгбанке небольшие суммы, до 300,000 рублей, которые я мог выдернуть из оборота Совинкома. Таким образом, постепенно недостача уменьшалась, пусть и маленькими порциями. Я молился, чтобы не было авралов, когда понадобится сразу крупная сумма. И я уверовал, что, раз уж мне удалось продержаться два с половиной месяца, то две… три недели как-нибудь выдержу… а там будет получен кредит в Газпромбанке, либо удастся раскачать Халанского, чтобы погасил долг (на самом деле я его постоянно теребил с оплатой, сумма задолженности кардиоцентра достигла пяти миллионов!) или соберется крупная сумма от других клиентов — в общем был виден какой-то просвет.

И тут начался АД!

Глава 93,

О событиях, которые произошли потому, что не могли не произойти

Уже две недели говорилось об этом. Мне было поручено заплатить со счетов Внешторгбанка пять миллионов рублей на Рязцветмет за свинец и три миллиона на Элтасс в Уфу за полипропилен, и на вопросы компаньонов я отвечал: «да, перевожу с разных счетов». Последняя версия была такая: «для того, чтобы закрыть несколько „воздушных сделок“, деньги перечислены на расчетный счет Совинкома в Волгограде, оттуда они будут перечислены в Рязань и Уфу».

Я сделал всё от меня зависевшее, чтобы добыть деньги. Нужную сумму было никак не собрать. Кардиоцентр задолжал более 5 миллионов, и Халанский расплачивался небольшими суммами, которые тут же тратились на текущие нужды. И тут же снова просил в долг (хотя мне докладывали, что кардиоцентр располагает деньгами и делает предоплаты другим поставщикам). Я злился, но ничего не мог поделать. Получение кредита в Газпромбанке также затянулось. Блайвас оправдывался, объясняя задержку тем, что Надежда Васильевна, его тёща и главбух Северного Альянса, затянула подготовку документов в связи с больничным. Я позвонил в кредитный отдел Газпромбанка — там ответили, что всё в силе, вопрос встал за несколько незначительных бумажек, которые должна привезти Надежда Васильевна.

От ставропольских и казанских клиентов были перечислены авансы на сумму около двух миллионов рублей на расчетный счет Совинкома в «Альфа-банке». Зная, что я давно забыл про этот счет, Ирина Кондукова переделала реквизиты на договорах и отправила их клиентам в таком виде. Полученными деньгами она расплатилась с поставщиками, с которыми имела какие-то свои договорённости. По рассеянности она забыла бумаги в офисе, и мне сразу же обо всём доложили. Тишин, как всегда, самый осведомлённый из всех, рассказал, что Ирина открыла на своё имя фирму под названием «Совинком-плюс» через юриста, с которым её познакомил Иосиф Григорьевич Давиденко. Она оказалась такой дурой, что поручила Тишину (который всегда мне обо всём докладывает — и все об этом прекрасно знали) заняться открытием расчетного счета для новой фирмы и восстановлением свидетельства о постановке на налоговый учет, которое она забыла в такси вместе с ноутбуком и кучей разных документов; а он соответственно позвонил мне, чтобы подтвердить приказ.

— Ничего не делай, а какие бумаги остались — спусти в унитаз!

Так я ответил Тишину и стал звонить Ирине. Я предъявил ей за самоуправство, пригрозил настоящим, а не игрушечным увольнением и напомнил о своём приказе перечислять все деньги в Петербург, а товар клиентам отгружать строго через меня. Вопя с интонациями ведьмы, она принялась надрывно доказывать, что «это всё ерунда, надо делать так, как она придумала». По параллельному телефону я позвонил Павлу, отчитал его за недостаточный контроль над Ириной, и приказал закрыть все счета, кроме того, на котором был кредит (то есть в Волгопромбанке) и петербургского во Внешторгбанке. Свидетели разговора докладывали, что с Ириной случилась истерика с разрыванием писем в клочья, метанием канцелярских принадлежностей и хлопаньем дверей.

Оставалось дивиться, сколь причудливо уживались в Ирине пафос гласности и правды с тайными махинациями и тягой к запрещённым веществам (уже не только сотрудники, но даже Халанский и Азимов заметили это и обеспокоенно спрашивали, «не балуется ли Ирина какими-нибудь наркотиками»).

Рухнули все надежды спасти положение. С каждым днём я чувствовал приближение неумолимой судьбы. И вот, этим хмурым мартовским днём осуществилось то, к чему я был внутренне готов и ждал неизбежное по-философски спокойно, как обездвиженный в станине гильотины человек в тот момент, когда нож её срывается вниз.

Я сидел в кафе «Онтромэ» на Большой Морской улице и задумчиво смотрел на двери Внешторгбанка; в нём находились расчетные счета фирм, с которых я должен был две недели назад перевести восемь миллионов рублей по поручению компаньонов. Утром я позвонил и сказал, что еду на Фонтанку, 117, к Лейнеру по поводу отгрузки отходов, а сам отправился в банк в надежде, что поступит хоть какая-то сумма, которую я смогу перечислить нашим поставщикам. На счетах было пусто, и я зашёл в кафе — не знаю, может подождать, а вдруг я сейчас позвоню операционистке, и она обрадует, что на корсчету повисла крупная сумма.

Почему-то вспомнилась квартира в соседнем с банком доме, которую я чуть не купил в 2002 году. Вход во двор — с Большой Морской, сам дом находится на Гороховой улице. Квартира была трёхкомнатная, площадью около 100 кв м, потолки около 4 метров — на метр больше, чем на остальных этажах этого дома. Странная аномалия — этаж не последний, стало быть, он не достраивался, почему же этот срединный этаж был выстроен с более высокими потолками, чем остальные? Квартиру продавали тогда по смешной цене — 36 тысяч долларов. Я отказался от сделки, потому что это была коммуналка — нужно было расселить две семьи, их претензии уже тогда оценивались примерно в пятьдесят тысяч, а не в тридцать шесть, как утверждал риэлтер. Я выбрал «Морской фасад». Впоследствии я узнал, что покупатель квартиры потратил на расселение жильцов как раз эту сумму — 50 тысяч долларов.

«Надо было подсуетиться, и купить еще и эту квартиру. Что такое сейчас 50 тысяч долларов? — думал я, потягивая латтэ. — Владимир с Артуром очень правильно делают, что покупают недвижимость, инвестиции в которую окупаются быстрее, чем в этот чёртов медицинский бизнес. И в итоге, что я имею?! Единственной правильной моей инвестицией была покупка двух квартир — на Фонтанке и на Морском Фасаде, и абхазской недвижимости; тогда как у каждого из моих компаньонов этих помещений и земель — десятки!»

Позвонил Артур. Уже по его тону мне стало ясно, что это начало конца. Без околичностей был задан вопрос, деньги переведены, или нет — с Рязцветмета и Элтасса не отгружают, потому что средства от нас так и не пришли.

— Я перевёл деньги в Волгоград. Максим отвёз платежку в Волгопромбанк, — безжизненно ответил я.

— Дай телефон Максима и этого грёбаного банка! — сказал Артур.

Продиктовав телефоны, я вышел из кафе, зная, что не успею дойти до Исаакиевской площади, как начнутся звонки. Вступил в действие «аварийный план» — версия о том, что деньги, перечисленные в Волгопромбанк, были арестованы налоговой инспекцией. Максим должен был рассказать Артуру, что «это только что случилось», а в банке были предупреждены, что по телефону никаких сведений не давать. Этот план давал оттяжку недели на три-четыре.

Звонок прозвенел, когда я проходил мимо окон «Астории».

— Ты где?

— Буду через двадцать минут.

— Ждём.

На Исаакиевской площади я поймал такси и поехал на Балт-Электро.

Явившись в офис, я выразил на лице предельную озабоченность тем, что так всё плохо получилось с отправленными на Совинком деньгами.

Руки никто не подал. Веронику и Карину выпроводили «погулять».

— Где наши бабки? — спросил Артур. — Ты же понимаешь, что если ты не скажешь всё, как есть, лучше тебе самому начать шахсей-вахсей, прежде чем я начну с тобой разбираться…

Посмотрев в зеркало, я отметил, что выгляжу, как пионер-герой перед лицом расстрельной команды. Не моргнув глазом, я ответил:

— В Волгопромбанке. Ты же звонил, всё знаешь.

— Ты звонил… Там все куплены тобой. Признавайся, пока мы не… — Владимир не закончил предложение. Он позволил своим словам, произнесённым в его особенной, резкой манере, повиснуть в воздухе.

Я держался с нарочитым спокойствием, хотя внутренне содрогался — мои компаньоны были способны на всё. Я посмотрел ему в глаза:

— Мне не в чем признаваться. Моя ошибка была в том, что я отправил туда деньги. Надо было закрывать все помойки и даже Совинком, и выстраивать новые схемы. А я думал, что всё это будет ещё работать долгое время, поэтому гонял деньги по счетам, закрывая всё липовыми договорами.

Напряженная тишина воцарилась в кабинете, нарушаемая легким позвякиванием — Игорь, стоя в углу, помешивал кофе. Алексей отвёл глаза и принялся рассматривать свои записи. Артур с Владимиром стояли на расстоянии вытянутой руки от меня, буравя меня взглядами. Первым заговорил Артур:

— Это стоимость твоей квартиры. С учетом подорожания и ремонта.

— Плюс джип и волгоградская квартира, — добавил Владимир.

Я понял, что в первом раунде меня не нокаутируют. И ответил, опустив глаза:

— Я разблокирую счет. Очень быстро.

— Сколько у тебя там осталось денег? — спросил Артур. — Которые не арестованы…

За него ответил Алексей:

— На Техноснабе во Внешторгбанке должно остаться 1702599 рублей.

Артур приказал:

— Срочно переводи эти деньги на Рязцветмет и езжай в Волгоград! Завтра мы позвоним в Советскую налоговую — чтоб ты там сидел в приёмной! После обеда счет должен быть разблокирован!

Уступая место за компьютером, Игорь отвёл глаза. Печатая платежное поручение, я замешкался, перепутал цифры, и был вынужден дважды переделывать документ. Меня поторапливали:

— Бегом… твою мать! Из-за тебя мы остановили завод по свинцу!

Я почувствовал, что меня заливает краской. Отпечатав платёжку и поставив факсимильную подпись, я стремглав выбежал из кабинета.

— Оригинал платёжки привезешь! — услышал я на выходе.

* * *

Алексей всё точно посчитал по Техноснабу. Но и этих денег на счете не было. Все было израсходовано на текущие проценты и дивиденды, а также на частичный возврат Игорю его денег (пока что втайне от Ансимовых). Именно поэтому Быстровы не начали углубленный допрос, по глазам было видно, что ситуацию они видели глубже, чем Артур. Но это временная передышка. Через несколько дней, если ситуация никак не разрешится, Владимир поделится своими опасениями с компаньонами.

(Странно, но Алексей сообщил всем остатки по одному только Техноснабу, упустив из виду другие наши конторы в количестве трёх штук, на которых тоже должны были оставаться деньги, и которые тоже, как на Техноснабе, отсутствовали).

Доехав до Исаакиевской площади на такси, я пошёл в сторону банка. Я увидал Исаакиевский собор, гостиницу Астория, набережную Мойки, Мариинский дворец, вспомнил, что иду по Исаакиевской площади — площади-мосту, самому широкому в Петербурге, а может даже, во всей России, мосту. И эти привычные предметы внезапно показались мне необычными. Мои ноги вдруг отвыкли от мостовых, по которым я так часто и так долго ходил — то отяжелевшим шагом, когда был грустным или усталым, то более лёгкой походкой, когда думал о чём-то приятном или забавном. Город, вздымавший в серое небо свои купола и разноцветные крыши, казался мне чужим и далёким, полуреальным, не столько городом, сколько миражом города. И этот мираж всё сокращался. Люди и предметы представлялись мне далёкими и маленькими. Двое иностранцев, группа студентов, охранник бизнес-центра, попавшиеся мне навстречу, прошли мимо меня, словно на экране кинематографа, настолько казались они мне нереальными, живущими в какой-то другой жизни.

Поддавшись на несколько минут этим странным ощущениям, я опомнился.

«Ну вот, — подумал я, — город, где я прожил пять лет, вдруг показался мне чужим, потому что я собираюсь отсюда уехать на несколько дней, но что-то мне подсказывает, что дата возвращения остаётся открытой. Этот город утратил для меня свою реальность. Он больше не существует, поскольку перестал быть моим городом. Он пустое видение. „Город, которого нет“. И причина в том, что находящиеся здесь многочисленные и существенные предметы интересовали меня в той мере, в какой они меня касались. Как только я отдалился от них, они вышли из круга моего восприятия. Словом, и эти здания, и река Мойка, прикрытая подо мной площадью, перечеркнутая далеко впереди на уровне Гороховой улицы серой полоской моста и пропадавшая в том лабиринте гранитных набережных, необъятном нагромождении крыш, колоколен и куполов, имя которым — Санкт-Петербург; весь этот многолюдный город я ставил в связь только с одним собой и считал существующим только для меня одного. И если я уеду, он испарится. Я не подозревал, что мой разум доходит до такого безумия в своей субъективности. Не знаешь сам себя и можешь быть чудовищем, даже не подозревая этого».

Так я анализировал, обнаруживая примерную искренность. В два часа я зашел во Внешторгбанк — на автопилоте, по привычке, и поинтересовался у операционистки насчет движения денег. Она сообщила, что на корсчете висят два миллиона рублей, поступившие от Управления Октябрьской железной дороги. О которых компаньоны пока не знали.

«У меня есть ровно полдня!» — обрадовался я, восприняв это как удачу, за которой обязательно последуют другие более значительные события.

(Обычно исполнители с Октябрьской ж-д информировали Владимира о денежных переводах через полдня-день после того, как их бухгалтерия проведёт платёж. И я подумал, что если мне повезёт, они позвонят ему завтра, когда я уже уеду, а уж там в Волгограде я обязательно что-то решу).

Пропечатав платёжку, я вышел из банка в хорошем расположении духа. На завод доехал на такси, быстро добежал до офиса и вручил платёжку Алексею. Артур с Владимиром уже уехали.

— Присядь! — сказал Алексей.

Я сел на стул.

— Ты знал, что у тебя проблемы с твоим «святым Иосифом». Какого хрена ты загнал в Волгоград все наши деньги? Ты уверен, что ты их быстро вытащишь? Что он там задумал? Какие у него подвязки? Что он хочет? Арест счета — это же его рук дело, я правильно понимаю?

Тщательно подбирая слова, я отвечал на эти и множество других вопросов. Я порадовался за свою дальновидность: если бы история про «угрозу Иосифа Давиденко» не была в своё время рассказана, то моё сегодняшнее объяснение не прошло бы так гладко.

Когда я, ответив на все вопросы, проходил мимо Игоря, уткнувшегося в свой журнал, то почувствовал что-то наподобие стыда — пожалуй, первый раз в жизни. Ведь это он меня привёл в эту компанию, выступив гарантом, и если со мной возникнут проблемы, с него как с гаранта спросят.

«У меня есть две-три недели. Потом — всё…».

Так думал я, покидая офис.

* * *

Приехав домой, я пообедал и стал собираться в дорогу. Мариам не на шутку встревожилась — такой у меня был обреченный вид. Она знала о проблемах лишь в общих чертах и стала меня допрашивать, насколько всё серьёзно. Я спокойно ответил, что всё очень плохо, и она поразилась моему спокойствию, решив, что я сломался и спросила:

— Что ты задумал? Ты никогда такой не был. В тебе всегда была уверенность, ты даже в трудных ситуациях говорил, что всё в порядке. Сейчас ты выглядишь так, будто тебя повели на расстрел, как будто ты пришел попрощаться…

Я внимательно посмотрел в глаза жены, где с некоторых пор притаилась какая-то дума. Она была права. Во мне что-то сломалось, я устал бороться. В моих действиях чувствовалась вялость, в мыслях — безнадёжное уныние. Моральная болезнь, затаившаяся внутри, стала делать успехи под влиянием жизненных невзгод, и чуткая Мариам не могла этого не заметить. Она дала мне какие-то новые таблетки — транквилизаторы-антидепрессанты, я послушно положил их в портфель, но решил, что принимать их не буду.

В десять вечера я отправился на вокзал.

Глава 94,

О том, какие действия мне пришлось предпринять, чтобы оправдаться перед компаньонами

Прибыв в Волгоград, я первым делом отправился к святому Иосифу. Он встретил меня полушутливым ворчанием:

— Давненько не виделись. Что-то никто ко мне не ходит, передачки не носит…

Я передал ему 60 тысяч рублей и пообещал «в скором времени» занести остальное. Он с лёгким удивлением посмотрел на непривычно тонкую пачку банкнот и спрятал деньги в тумбочке.

У меня была к нему единственная просьба, но предисловие к ней было очень длинным — я рассказал о том, как идёт подготовка к тендеру, что на Сименсе всё схвачено и Вебер даст нам лучшие условия, так что конкуренты в пролёте, и в довершение пожаловался на Югмедсервис — что они шастают по моим клиентам, пытаясь переманить их на свою сторону. Я попросил старого седого полковника, чтоб нахлобучил бунтовщиков, и без них проблем хватает.

Улыбаясь открытой, искренней улыбкой, святой Иосиф отвечал:

— Да не конкуренты они тебе! Я держу их под контролем. Ковыряются потихоньку, ничего серьёзного. После твоей жалобы приструнил я Расторгуева, не работает он там больше.

Я сделал вид, что поверил в эту ложь. На самом деле никто Расторгуева не увольнял, он сам ушёл. Марина кантачила с некоторыми сотрудниками ЮМС, которые рассказали, что Паперно совершил какой-то промах, а виноватым перед Давиденко выставил Расторгуева, и тот ушёл, громко хлопнув дверью. Также выяснилось, что на Совинкоме в ноябре прошлого года всё произошло точно так же: Паперно принял решение ссудить Юнитексу 250,000 моих денег, а когда я учинил разборку и наехал на Расторгуева как на исполнительного директора, он призвал Паперно к ответу, мол, давай вместе отдуваться, но тот умудрился улизнуть, и Расторгуеву пришлось отвечать одному. В итоге он был уволен, а Паперно вышел сухим из воды.

Меня обрадовало, что святой Иосиф держит возле себя Паперно, который подставляет всех вокруг, и, очевидно, сам Иосиф не станет исключением и еще хлебнёт дерьма с этой крысой. Мои эмоции отразились на моём лице — я улыбнулся.

Посмаковав детали виртуальной расправы с Расторгуевым, старый седой полковник в который раз посетовал на то, что долги по зарплате уволенным бунтовщикам остались непогашенными, пригрозил жалобами в трудовую инспекцию и прокуратуру, после чего затянул свою песню про $20,000, которые надо отнести мэру Волжского, чтобы решить вопрос с тендером на $2,5 млн. Это была такая же сказка, как предыдущая — с увольнением Расторгуева: как мог мэр Волжского договариваться насчет тендера, сроки которого неизвестны, и еще неясно, состоится ли он вообще. Но я сделал вид, что меня всё это интересует, просто в настоящий момент нет возможности раздобыть $20,000.

Старый седой вымогатель попытался выбить с меня обещание заплатить эти деньги, но я уклончиво ответил, что в принципе могу у кого-нибудь занять под будущую прибыль, которая будет получена, когда мы этот тендер выиграем, но ведь людям надо указать конкретные сроки возврата денег, а этого мы не знаем. На этом разговор за Волжский тендер прекратился.

И тогда я озвучил свою просьбу: обратимо заблокировать расчетный счет Совинкома, для чего нужно договориться с налоговой инспекцией Советского района, в которой Совинком стоит на учете, чтобы она отправила в Волгопромбанк решение о приостановлении операций по счету или решение об аресте счета, всё, что угодно, чтобы банк на законном основании не проводил платежи. И чтобы впоследствии точно так же по звонку можно было бы разблокировать счет.

Святого Иосифа удивила эта просьба:

— Тебя не поймёшь: то ты кричишь, что надо снять арест и разблокировать счет, теперь наоборот — арестовать-заблокировать, чёрт знает что!

Я ответил, что мне это крайне необходимо, и он стал звонить начальнице Советской налоговой. Дозвонившись, сказал, что его подопечный, известный ей директор фирмы Совинком, попросил срочно арестовать расчетный счёт, все детали объяснит при встрече. Договорившись о времени приема, он положил трубку:

— Езжай, она тебя примет.

Попрощавшись со святым Иосифом, я отправился в налоговую инспекцию Советского района, находящуюся недалеко от кардиоцентра. Меня приняла начальница, и, выслушав мою просьбу — спокойно и без удивления — некоторое время расспрашивала о моих кадровых перестановках (к ней неоднократно обращались по звонку старого седого полковника по поводу решения разных вопросов, так что, хотя мы ни разу с ней не встречались лично, были знакомы заочно). Пока мы обсуждали бухгалтерию, у неё созрела мысль, и она позвонила своему заместителю и попросила сделать решение о приостановлении движения по расчетному счету для ООО Совинком и озвучила основания, которыми данное решение может быть обосновано. Положив трубку, она предупредила, что аналогичные бумаги налоговая инспекция обязана выслать во все банки, в которых Совинком имеет расчетные счета.

Я отправился к заместителю, который при мне напечатал нужный документ для Волгопромбанка, и, проставив подписи и печати, отдал мне, также предупредив, что в остальные банки будут отправлены такие же решения по почте. Забрав бумагу, я вышел в коридор. И в это время позвонил Артур, чтобы поинтересоваться, как идут дела.

Я отрапортовал:

— Я в налоговой инспекции, решаю вопрос.

Он пожелал мне успехов, сообщил, что на Рязцветмет и Элтасс перевели деньги с Экссона, и отключился. И снова я испытал что-то наподобие стыда и угрызений совести. А также чувство собственной неполноценности — мои компаньоны занимаются настоящими делами, а я страдаю откровенной хернёй, выкручиваясь и подделывая документы. Что называется, одни пиздячат, а другие косячат. Странно, откуда это у меня вдруг появилась совесть? Раньше-то я никогда не жаловался на её тиранию.

Из налоговой я поехал в Волгопромбанк и лично передал полученную бумагу управляющей. Она была изрядно напугана — вчера и сегодня в банк названивали разные люди и довольно агрессивно интересовались состоянием расчетного счета Совинкома, а также тем, сколько на счету денег. Звонившие представлялись сотрудниками ФСБ и требовали информацию на том основании, что имеют полномочия всё знать, поэтому все обязаны предоставить им любые интересующие их сведения. (Я узнал почерк Ансимовых и Быстровых, они могут так вцепиться в ухо, что хрен отвертишься). Никто ничего им не ответил, так как это конфиденциальная информация, но все сотрудники банка встревожены и только это сейчас обсуждают. А теперь ещё и арест счета.

Я успокоил управляющую филиалом и объяснил события происками конкурентов, которые спят и видят, как бы мне навредить, увести моих клиентов и помешать выиграть тендеры. Она стала расспрашивать, что у меня за проблемы с налоговой инспекцией и почему арестовывают счет, и я, уходя от ответа, перевёл разговор на другую тему.

Глава 95,

Посвященная моим хозяйственным вопросам; а упомянутые в этой главе события станут известны тому, кто о них прочтет, если только он будет читать со вниманием

У себя в офисе я провёл ряд энергичных обсуждений, дел была куча: переговоры с поставщиками, возможные проблемы с трудовой инспекцией и прокуратурой, возможные проблемы перед тендерами, реализация со склада зависших позиций, ликвидация казанских аптек, закрытие нерентабельных волгоградских аптек, возврат экспортного НДС. Сумма долга перед поставщиками достигла 67 миллионов рублей, не было возможностей перечислять всем небольшие суммы хотя бы для того, чтобы показать динамику погашения долга и отсрочить арбитраж, и мы решили посадить на телефон грамотного переговорщика, чтобы он отвечал разъярённым кредиторам специально сочиненный стандартный текст: на фирме орудовала банда мошенников, которые похитили колоссальную сумму и отделились, образовав свою компанию — Югмедсервис; оставшиеся честные сотрудники распутывают узел хищений, по данному эпизоду работает прокуратура и ОБЭП, которые, взыскав с мошенников похищенные деньги, возвратят их кредиторам. Потребность в переговорщике давно назрела — своими звонками кредиторы нервировали сотрудников и мешали работать, и мы, посовещавшись, выбрали на эту роль спокойного и стрессоустойчивого человека. Звонящим кредиторам он будет наговаривать специальный текст, а если позвонят по делу, будет переводить звонок нужному сотруднику. Что касается возможных проблем перед тендерами — всё зависело от настроения святого Иосифа. Ренат успокаивал — он был уверен, что если старый седой полковник будет бузить, Коршунов его усмирит либо по телефону, либо во время личного визита в Волгоград в апреле (!!! Хозяин должен был приехать в Волгоград — не из-за меня конечно же, а по каким-то своим делам).

На складе Совинкома накопилось неходового товара на сумму около 8 миллионов рублей. Проблема зависшего склада всегда тяготела надо мной (строго говоря, все торговые компании сталкиваются с подобными сложностями. Как известно, согласно универсальному закону 20\80, 20 % позиций склада делают 80 % продаж, оставшиеся 80 % позиций необходимы для ассортимента, и очень часто со временем эти ассортиментные позиции накапливаются и висят балластом, замораживая оборотные средства). У меня были сильные подозрения, что Паперно и компания получали откаты от поставщиков, которые стремились любыми путями распродать свои зависшие склады и навязывали неходовой товар, предлагая большие комиссионные (все сотрудники отдела закупок и фармацевты в аптеках берут от поставщиков комиссионные в размере 5 %, это стандартная такса, и с этим, к сожалению, ничего нельзя поделать, но настоящая катастрофа начинается тогда, когда продавцы предлагают 10 и более процентов за неходовой товар и жадные сотрудники приходуют его на родную фирму. Если человек мотивирован, то всегда найдет способ обосновать свои действия перед руководством, и сотрудники отдела закупок нагораживают целые потёмкинские деревни, объясняя начальству, зачем взяли вагон снятого с производства димедрола или бракованный хирургический инструментарий отечественного производства. Я и сам промышлял подобным образом, сбагривая зависший товар больницам или оптовым компаниям). В моём случае острота проблемы в какой-то степени смягчалась тем, что у меня висел долг перед поставщиками — большая часть товара бралась в долг, это означало, что Паперно и прочие крысы недополучили свои откаты, ведь обычно поставщики выплачивают комиссионные по факту оплаты товара. И теперь предстояло разобраться, у каких поставщиков взят зависший товар, и если Совинком кому-то из них должен, то надо вернуть им назад их продукцию и таким образом уменьшить сумму долга и соответственно снизить риск судебных разбирательств.

Как я себя ругал за то, что не уволил всю эту шайку год назад, когда впервые узнал о существовании коррупции на фирме! Одно время должность исполнительного директора и руководителя аптечного направления занимал Дмитрий Ярошенко. Первое время он очень позитивно проявил себя, но резко снизил обороты после того, как ему было отказано в централизации закупок для всей аптечной сети. У нас сложился такой порядок: в каждой аптеке заведующий самостоятельно заказывает товар у поставщиков и ведёт как бы свой собственный бизнес, получая премии за перевыполнение плана по выручке. Зная о системе поощрения фармацевтов, которую практикуют оптовики-дистрибьюторы фармацевтических препаратов, я не считал нужным ломать существующие традиции и считал, что гораздо эффективнее дать заведующим аптеками больше свободы и мотивировать их таким образом, чтобы они были заинтересованы в получении максимальной выручки. И тут появляется Ярошенко, знакомый с этой кухней не понаслышке — до этого он возглавлял волгоградский филиал компании Катрен (крупный дистрибьютор фармпрепаратов). Он стал разбираться с заведующими аптеками, пытаясь разоблачить их и изменить существующий порядок. Он упорно добивался разрешения единолично распоряжаться закупками для всех аптек, но я отказал ему, так как подозревал, что он хочет отнять у фармацевтов их 5 %, чтобы забрать их себе (это в лучшем случае, а судя по его аппетитам, он намеревался работать по-крупному). При этом заведующие не будут мотивированы выполнять и перевыполнять план по выручке и начнут филонить, воровать и так далее.

Ещё при трудоустройстве Ярошенко было сказано, что аптечное направление не является основным на нашей фирме, и перед ним были поставлены более серьёзные задачи, которые являлись приоритетными. Но он зациклился на этих аптеках, и, получив отказ в централизации, завалил основную работу. Вместо того, чтобы работать в офисе, исполнительный директор целыми днями ошивался в аптеке на улице Ерёменко, заведующая которой, как оказалось, была его любовницей, и в аптеке на улице Ухтомского, заведующая которой была его протеже, и, как потом выяснилось, он получал комиссионные от фирмы, делавшей в этой аптеке ремонт и проводившей сигнализацию. Пришлось понизить его в должности, а на его место по рекомендации святого Иосифа был взят Паперно.

Далее Ярошенко стал проявлять признаки служебного несоответствия: допустил растрату, появился в пьяном виде перед клиентами, и так далее. Я приказал Паперно взыскать с Ярошенко компенсацию за причиненный ущерб и уволить. Но он принял решение оставить провинившегося на работе, чтобы вычитать компенсацию с зарплаты. И моей ошибкой было то, что я не настоял на своём, а согласился с таким решением.

Через некоторое время Ярошенко вновь проявил себя, выяснилось, что он получал откаты от строительных фирм, а в ходе разбирательства Паперно проговорился, что Ярошенко предлагал ему ту самую схему с централизацией аптечных закупок, и при воплощении этой идеи в жизнь они бы делили откаты поставщиков 50\50. Паперно рассказал об этом походя, как бы случайно вспомнив в контексте разговора и отключил трубку и исчез, когда я разбирался с Ярошенко. Мне нужен был свидетель, чтобы вывести крысу на чистую воду, но Паперно испарился и появился лишь тогда, когда всё было кончено и я лично уволил Ярошенко. Уж не знаю, какое на меня нашло затмение летом прошлого года, но до меня только сейчас дошло: надо было принять меры и наказать Паперно за попустительство, и, возможно, соучастие. Ведь он должен был немедленно поставить меня в известность, как только услышал от Ярошенко предложение обуть меня.

Бывший сотрудник милиции Паперно, госслужащий Расторгуев и ресторатор Бунеев плохо разбирались во всех хитросплетениях фармацевтического бизнеса, но Ярошенко приоткрыл им глаза, а переметнувшаяся на их сторону Писарева значительно расширила их кругозор. Тупая, как брянский лес, в плане продуктивной работы, она оказалась сильна в получении откатов. Все вместе они организовали инициативную группу, нацеленную на хищения. А руководил ими святой Иосиф.

Аналогичным образом действовала Мухаметова в Казани: вместо того, чтобы работать продуктивно и интенсивно, наращивая обороты и получая проценты с продаж, она выбрала экстенсивный путь — хапнуть один раз и посадить фирму на мель.

Так образовались эти гигантские запасы неликвида. Аптечное оборудование казанских аптек было по дешевке продано на месте, а товар отправлен в Волгоград удивлять фармацевтов, которые даже не знали, как это барахло распродать.

Ответственность за провал казанского аптечного проекта полностью лежала на Галимулиной, которая впутала меня в этот блудняк. Судя по всему, она получала деньги от своей протеже Мухаметовой и это была заранее спланированная акция: Галимулина устраивает Мухаметову ко мне на работу и далее они начинают проворачивать свои делишки. И это не всё. Галимулина получала комиссионные еще и от девелоперской компании, которой принадлежали помещения. Она настояла, чтобы я взял именно их, всячески торопила меня, обещая обеспечить потоки пациентов по целевым программам. А в итоге оказалось, что здание на Профсоюзной улице, в которой находилась одна из аптек, вообще идёт под снос летом 2005 года, и на этом месте будет построен торговый центр. Застройщик — всё та же девелоперская компания, которой принадлежит весь квартал, и при сдаче в аренду год назад они должны были меня предупредить о своих планах (я думаю, такие вещи планируются минимум за 10 лет вперёд), и Галимулина не могла не знать об этом, коль скоро директор означенной фирмы её хороший знакомый. Если бы мне это было известно год назад, я бы не стал арендовать помещение в этом здании, делать там ремонт, вешать вывеску, тратить деньги на рекламу и так далее. Я дал поручение Ренату просуммировать убыток по казанскому проекту и даже не спрашивал результат калькуляции, чтобы лишний раз не расстраиваться.

Михаил Крылов благодаря своей активности из главбуха постепенно превращался в замдиректора. Он просчитал рентабельность всех аптек и установил, какие приносят прибыль, а какие убыточные. Последние в количестве четырёх точек были закрыты, а соответствующие договоры муниципальной аренды расторгнуты.

Что касается НДС — наконец, были поданы соответствующие заявления в налоговую инспекцию, и я с ужасом узнал, что по многим экспортным сделкам сроки подачи заявлений уже истекли. Мой личный убыток составил свыше десяти миллионов рублей — ведь мне, как материально ответственному, приходилось возмещать на Экссон из своего кармана. Владимир рассуждал так: если я дал слово и взялся за дело, то ДОЛЖЕН получить результат. Ведь он делает свою работу и гарантированно приносит прибыль, значит и остальные должны. Я и не подозревал, что споткнусь на возмещении экспортного НДС. Собственно, это дело было провалено всё теми же Ярошенко, Паперно и Расторгуевым. По двум сделкам заявления были поданы своевременно, и налоговая ответила отказом. Расторгуев и Паперно не занимались этим вопросом, хотя должны были решить его через святого Иосифа, имевшего выход на начальника налоговой инспекции Центрального района, в которой Экссон состоял на учете. Они полностью заволокитили это дело, и теперь оставался один путь: судиться с налоговой и возмещать НДС через суд. Даже при наличии знакомств это обойдётся минимум в 10 % от общей суммы (заплатить в арбитражном суде), а по времени займёт не меньше года. По информации Михаила, налоговая инспекция отказывает в возврате НДС всем без исключения экспортёрам, такова установка Федеральной налоговой службы, и компании первый раз возмещают НДС только через суд, после чего получают статус «традиционных экспортёров» и уже работают в нормальном режиме.

Для меня это стало настоящим ударом: во-первых, сумма экспортного НДС, который еще предстояло возместить плюс к тем десяти миллионам, приблизилась к отметке шесть миллионов, и эти деньги я должен был выбить из госбюджета для Экссона либо перечислить в компанию из своих средств; а во-вторых, нужно было идти на поклон к святому Иосифу, который занял по отношению ко мне откровенно враждебную позицию.

Итак, я активно занимался делами своей фирмы, координируя действия своих помощников — Павла, Михаила (который взял себе в подмогу еще одного бухгалтера) и других. Периодически встревала Ирина и что-то протяжно мяукала насчет своего любимого святого Иосифа, видимо, он её основательно накрутил и она требовала, чтобы я погасил задолженность перед ним и перед бунтовщиками, а не то он «сотрёт меня в порошок и потопит Совинком». Со мной он общался корректно и прямо не показывал своё недовольство, зато, оказывается, при ней давал волю чувствам, ругаясь матом и презрительно называя меня «долбаным дебитором» — так, по крайней мере, говорила Ирина. Для начала я напомнил ей, что у неё давным давно нет полномочий общаться со старым седым полковником, пригрозил ей увольнением, поскольку мне тут не нужны агенты влияния, что касается дебиторской задолженности — тут я разразился издевательским смехом и заявил, что в сложившейся ситуации не я ему, а он мне должен платить пожизненное содержание. Я нарочно довольно глумливо развил эту тему в расчёте, что Ирина передаст мои слова святому Иосифу. Она, как обычно, принялась истерить, и, поскольку это не произвело на меня никакого впечатления, стала писать заявление об увольнении — уже бог знает какое по счету. Написав, бросила мне на подпись. Я спокойно ответил: «А с каких это пор для твоего ухода требуется моя подпись? Ты можешь уйти сама — как ты это обычно делаешь!»

Тут она схватила меня за руку и с кликушескими интонациями завопила:

— Ставь подпись! И добавь: «С удовольствием!», как Расторгуев. Обязательно напиши: «С удовольствием!»

После этого выпада, соперничавшего по своей злобности с самыми страшными фильмами ужасов, меня, наконец, проняло. У меня не было ни малейшего желания копаться в её разрушенном сознании, и я сделал всё, что она просила, лишь бы поскорее ушла.

Глава 96,

О последних пакостях Рошаля

Как только Ренат начал вывозить из офиса Северного Альянса оргтехнику, все сотрудники мигом испарились, забрав свои трудовые книжки. Сам он появлялся лишь для того, чтобы показать потенциальным покупателям офисную мебель, о продаже которой разместил объявления в газетах и в интернете.

Ренат докладывал, что в офисе тусуется Рошаль. Как призрак, блуждал он по пустому помещению своей подпрыгивающей походкой и жестикулируя, без содержания, поддерживаемый идеями, самоуглубленным анализом, и сосредоточенными раздумьями. Периодически компанию ему составляли Казьмирчуки.

Во избежание ненужных расспросов со стороны хозяев бизнес-центра Ренат не стал менять замки и аннулировать пропуск Рошаля, весь этот цирк с его офисными пантомимами должен был прекратиться сам собой 1 апреля, когда заканчивалась аренда офиса на Большой Морской.

В один из дней Ренат появился в офисе, чтобы принять Надежду Васильевну — она приехала просмотреть документы Северного Альянса и некоторых других фирм и дать указания, что сохранить, а что можно выбросить. Её привёз Блайвас. Она стала заниматься с документами, Ренат с Блайвасом ходили по кабинетам, болтали о том о сём, не обращая внимания на истомленного печалью Рошаля, трогательный образ которого уже давно никого не трогал.

В какой-то момент Блайвасу позвонили, и он вышел из офиса, чтобы с кем-то там встретиться на Исаакиевской площади. Ренат уточнил у Надежды Васильевны, сколько времени ей понадобится, чтобы рассортировать документы, и тоже на время ушёл.

Когда они вернулись обратно, то обнаружили Надежду Васильевну в полуобморочном состоянии. Она не могла объяснить, что с ней происходит, лишь хваталась за сердце и причитала: «Какой ужас!» Наконец, справившись с волнением, она рассказала, что случилось. Как только её зять и Ренат вышли, в её кабинете материализовался Рошаль и обратился к ней с обличительной речью, в которой рассказал о моих проблемах: о том, что у Совинкома колоссальные долги, компания фактически прекратила деятельность, не за горами арбитражные суды… в общем поспешил уложить в её бухгалтерскую голову все «приятные» новости, которые только знал, присовокупив свои соображения о том, что кредит, документы к которому она готовит, уйдёт на погашение долгов и вряд ли будет возвращен. Засим, устранив беззаконие, выпрямив кривду, загладив несправедливость и искоренив злоупотребления, Рошаль откланялся.

Кое-как успокоив тёщу, Блайвас отвёз её домой, после чего позвонил мне и потребовал объяснений (он не знал о масштабах моих проблем). Предупрежденный Ренатом, я выдал ему порцию успокоительных объяснений: всё в порядке, Совинком — благополучная компания, а Рошаль — мелкий пакостник, урод и пидарас. С последним утверждением трудно было не согласиться, но Блайвас был обеспокоен за судьбу кредита, который получает через знакомых, а также за будущее проекта с помещением на Греческом проспекте. Он был особенный человек и не понимал длинных объяснений, поэтому вместо уговоров я выбрал другую тактику:

— Послушай, Винц: если тебе что-то не нравится, давай закроем эту тему. В конце концов, это тебе было нужно. Ты меня уговаривал взять в аренду помещение, ты обещал платить за него, ты обещал сделать мне этот кредит. Между прочим, последний раз Надежда Васильевна выманила у меня деньги на аренду. Сказала, тебя найти не может…

Это подействовало, он пообещал, что заставит тёщу сделать недостающие для кредита документы как можно скорее, а когда я немного наехал на него за то, что она ставит меня раком и я вынужден был заплатить за помещение, за которое по уговору должен был платить он, то он извинился и сказал, что вернёт мне эти деньги.

На этом пакости Рошаля не закончились. Мне позвонили из московского представительства Джонсон и Джонсон и сообщили, что он общается с региональными представителями компании и активно поносит фирму Совинком во главе с её директором, — в общем, всё то же, что с Надеждой Васильевной: он скармливает им мешанину из инсайдерской информации, разбавленной собственными грязными инсинуациями. Я невозмутимо заявил, что не отвечаю за действия давно уволенных сотрудников, и что если бы стал собирать все сплетни, распространяемые конкурентами Джонсона и передавать их руководству Джонсона, то у меня бы не осталось времени на работу. Этого оказалось достаточно, чтобы прекратить все ненужные разговоры. Рошаль принялся наяривать в другие фирмы и медучреждения, с которыми у нас пока что сохранились хорошие отношения, их руководители испуганно звонили мне и спрашивали, что случилось, и приходилось объяснять, что Рошаль — глубоко дефектный товарищ, имбецил, набравшись где-то антиобщественных воззрений, теперь кликушествует, смущая добропорядочных граждан. По природе горячий Ренат предложил грохнуть этого гомика… тут необходимо отметить, какое множество чувств боролись в моей душе, но гнев в итоге уступил место горечи и презрению к трусливому подонку Рошалю, и я сказал:

— Послушай, Ренат… но как же мы грохнем нашего терпилу?! Мы же приготовили его для принесения в жертву Тимуру из Ростова и кредиторам «Перспективы», с которыми договаривался Казьмирчук.

Глава 97,

Продолжение агонии

Пробыв в Волгограде неделю, я вернулся в Петербург по требованию компаньонов — на таможне застрял вагон с казахским свинцом и возник риск непредвиденных расходов за СВХ (склад временного хранения), а также застопорилась отгрузка отходов с Октябрьской железной дороги. С одной стороны меня обрадовало, что я востребован в компании, ушли в сторону тревожные ощущения, что от меня хотят избавиться; но с другой — появился страх: за неделю я разжился всего тремя миллионами (которые перечислил Азимов и под которые удалось наскрести товар без предоплаты), а этого явно недостаточно. Кредит Газпромбанка подвис, и непонятно, когда Надежда Васильевна соберётся с духом, чтобы доделать все документы. Хорошо, если распорядители финансов, Артур и Владимир, будут требовать снимать со счетов Внешторгбанка наличные небольшими суммами, как это происходило последние три месяца, — тогда я продержусь до кредита. А если потребуют всю сумму сразу?!

Вернувшись в Петербург, я предъявил решение Советской налоговой об аресте счета Совинкома и изложил ситуацию таким образом: налоговая инспекция Советского района затеяла выездную проверку моей фирмы, в офисе сидят четыре налоговика и ковыряют документы, и пока они не закончат, счет не будет разблокирован. Для решения вопроса я вышел через знакомых на заместителя начальника областной налоговой (Управление Федеральной налоговой службы по Волгоградской области), который со дня на день надавит на Советскую налоговую и заставит её отозвать решение о приостановлении операций по расчетному счёту. Мне было велено «держать руку на пульсе» и беспрерывно теребить Волгоград, чтобы поскорее вызволить наши восемь миллионов.

Однако, шли дни, а результатов не было. Халанский не платил, другие крупные клиенты-бюджетополучатели — тоже. Если кто-то что-то заказывал, то требовал товар на отсрочку платежа. Расчетный счет Совинкома был пуст, поэтому разблокировать его пока что не имело смысла.

Беспокойство компаньонов тем временем нарастало. Владимир потребовал, чтобы я передал все полномочия Алексею и посвятил всё своё время решению проблемы с зависшими восемью миллионами. Игорь вспомнил про свои деньги и стал с меня их требовать. Одновременно с ним проявился Второв — он разговаривал со мной почти угрожающим тоном и требовал если не деньги, то «какие-то гарантии», прозрачно намекая на какой-нибудь дорогостоящий залог. В итоге мне пришлось поделить между ними очередную полученную на Экссоне зарплату — 500,000 рублей. Это были копейки по сравнению с моей задолженностью перед Игорем Быстровым и Вадимом Второвым, но на некоторое время успокоило их и предотвратило резкие телодвижения.

Хотя меня буквально трясло от волнения, при общении с компаньонами я демонстрировал чудеса самообладания и выдержки. Внешне я выглядел уверенно, излучал оптимизм, что в последнее время являлось верным признаком того, что в действительности всё совсем не так. Но Артура и Владимира не удовлетворяли мои объяснения. Они чувствовали беду и прямо высказывали свои предположения относительно того, куда исчезли деньги — Артур в несколько шутливой манере, а Владимир безапелляционно и грубо, прямо говоря о том, что Советская налоговая мной куплена и решение об аресте счета — это фикция. Я защищался с большим искусством, сохраняя при этом вид глубоко оскорбленного человека, голубиная чистота души которого не выдерживает даже малейших намёков на причастность к каким-либо махинациям.

После Волгограда я пробыл в Петербурге неделю, в конце которой, не увидев результата, Артур с молчаливой поддержки остальных потребовал, чтобы я передал Алексею все дела, отправлялся в Волгоград и не возвращался до тех пор, пока не разблокирую счет Совинкома и не верну наши восемь миллионов.

Мне повезло, что при передаче документов и детальном объяснении того, что надо сделать на таможне и о чем говорить с Лейнером с Управления Октябрьской железной дороги — во время этого разговора Алексей упустил из виду вопрос о доверенности на управление расчетными счетами Внешторгбанка. Если бы он спросил меня об этом, мне бы пришлось эту доверенность сделать, и тогда уже через день компаньоны бы обнаружили недостачу и открыли бы на меня сезон охоты. Но меня в который раз пронесло, и я получил небольшую передышку. Было бы вполне логично, если бы мои компаньоны потребовали бы перегнать все находившиеся во Внешторгбанке деньги на счет Экссона в ММБ (то есть деньги, которые должны были во Внешторгбанке находиться согласно подделанным мной выпискам, но которых там не было). Однако такой команды не последовало, всё выглядело так, будто компаньоны знают о моих махинациях, но дают мне последний шанс выправить положение и спасти лицо.

Передав Алексею дела, я поехал во Внешторгбанк снять со счета немного денег на текущие расходы и забрать банковские выписки, чтобы передать их главбуху Совинкома, Михаилу Крылову.

Последнее дело, которое я сделал как соучредитель Экссона, был визит к Лейнеру в Управление Октябрьской железной дороги. Я приехал на Фонтанку, 117, поднялся на пятый этаж, нашёл нужный кабинет, постучался и вошёл внутрь. Слева от входа располагался сам Лейнер, у окна друг против друга находились столы его коллег, соседей по кабинету. Я устроился на стуле против Лейнера, вынул из портфеля бумаги, среди которых находился приготовленный конверт с десятью тысячами рублей. Мы занялись. Мой собеседник с деревянным выражением лица чиновника, которому осточертели наглые фирмачи, просматривал документы, которые я передавал ему по очереди, делал пометки, и большинство этих бумаг возвращал мне как неправильно оформленные. Так уж сложилась наша работа, что он почти автоматически заворачивал все подготовленные мной документы, чтобы потом пожаловаться на меня руководству — и своему, и моему.

Перед тем, как передать очередной документ, я приподнял всю стопку и засветил конверт — красивый фирменный конверт с логотипом Совинкома, в котором лежали деньги. Лейнер протянул руку и забрал все документы. Просматривая их, он поглядывал в сторону своих коллег, и, убедившись, что те заняты своими делами, незаметно скинул конверт в раскрытый ящик тумбочки. После чего сказал:

— Да, в этот раз вы всё сделали правильно. Позвоните завтра — мы дадим вам дополнительные объёмы.

Глава 98,

О том, как я использовал овертайм, который дали мне мои компаньоны

В Волгоград я поехал через Москву вместе с Ренатом — подошло время встречи с Коршуновым и Маланюком, о которой последний говорил во время визита в представительство Сименса. Мы с Ренатом прибыли в Москву в восемь утра, не спеша позавтракали в Сбарро на Тверской, потом отправились в офис Коршунова на Цветной бульвар.

Мы подъехали, как нам было назначено — к половине одиннадцатого к нужному зданию, но нам пришлось ждать еще полчаса. Наконец, в одиннадцать, к ажурным воротам, ведущим во двор, подъехал лимузин в сопровождении двух джипов.

— Приехал, — сказал Ренат, — пойдем, через пару минут он будет в своем кабинете.

— У него столько охраны, они, наверное, шагу ему не дают спокойно ступить, — сказал я, провожая взглядом кортеж.

Ренат ухмыльнулся и сделал жест, будто онанирует:

— Да уж, тут не уединишься, чтобы спокойно передёрнуть затвор!

Охранник провел нас в приемную. Здесь Ренат был свой человек, он деловито устроился в кресле и предложил мне сесть рядом. Я же, изумленный богатством убранства просторного холла, принялся рассматривать картины. Их было не меньше десяти, все большие, в золоченых рамках, и на всех один сюжет: волки. Это были одиночные портреты, групповые портреты, семейные портреты, охота на лося, волчья свадьба. Волки всех мастей, возрастов, за самыми разнообразными занятиями.

Коршунов принял нас в своём кабинете, обставленном в стиле ампир с поистине царской роскошью, сидя за массивным столом. На стене позади него висела огромная, от пола до потолка, картина с изображением беседующих на опушке леса старца и юноши в средневековых нарядах. Мы обменялись дежурными приветствиями, и Коршунов позвонил Маланюку — узнать, когда он подъедет. Тот ответил, что минут через тридцать. Я подивился смелости Маланюка, который опаздывает на встречу к самому Хозяину.

Пока мы ждали, он рассказал о перипетиях ремонта (оказалось, это помещение приобретено недавно), о том, что только на отделку и обстановку офиса было выложено три миллиона долларов, и, что удивительно, содержание офиса в Москве, оказывается, дешевле, чем в Петербурге. При этих словах Ренат тонко улыбнулся (потом он сказал мне со смехом, что, очевидно, после окончательного отстранения от дел Блайваса стоимость содержания московского и петербургского офисов выровняется). Коршунов продолжал своим сочным голосом:

— …полюбуйся, моя новая забава…

С этими словами он протянул Ренату фотографию с изображением трёх импозантных девиц, выступающих на сцене.

— …это группа «Основной инстинкт». Сейчас их начали раскручивать.

— Которая из них?.. — спросил Ренат.

— Да никого пока… Красивые девчата, да?! Все девственницы, между прочим. Никак не доберусь кого-нибудь из них оприходовать, всё некогда, — сказал Коршунов безразличным тоном.

Я посмотрел на фото. Группа нимфеток из разряда поющих трусов. Тощенькие, в моём вкусе, я бы вдул.

Приехал Маланюк. Беседу провели в переговорном зале, смежным с рабочим кабинетом. Мне дали слово, и я рассказал о поездке в Вену, о достигнутой договорённости с главными врачами, что на конкурсе они будут голосовать за Совинком. Кроме того, руководитель облздравотдела Анищенко рекомендовал Веберу для этой сделки именно Совинком (об этом мне накануне сообщила Марина).

— …уже перед отъездом из Вены, в последний вечер, мы сидели в кафе, и кто-то из врачей спросил Вебера, являюсь ли я официальным дистрибьютором Сименса. Вебер кивнул головой в знак согласия, и все были удовлетворены этим ответом. Но, по его лицу было видно, что его продолжают мучить сомнения, — такими словами я закончил своё выступление.

— Ермилов звонил Веберу при мне, я слышал разговор по громкой связи, — сказал Маланюк. — Ему было прямо сказано, что твоя фирма должна выиграть конкурс. Не было разговора об авторизациях и прочей мутатени, разговор шёл за конечный результат. Как он это сделает — его проблема. Связей у него достаточно, это он при тебе прикидывается овечкой. Ломается он из-за того, что сговорился с твоими конкурентами, и теперь по этой сделке у него отсос получается. Но это его проблема — надо было думать раньше, на чьей стороне играть.

— А как ваш мент? Чем он дышит? — поинтересовался Коршунов.

— Он ведет себя миролюбиво, — отвечал я. — Денег я ему дал самую малость, ровно столько, сколько услуг он мне оказал за это время. А услуги были очень нужные — так, мои хозяйственные нужды. Но, опять же, он поддерживает конкурентов, он в свое время подстрекал Вебера против меня, и я не уверен, что накануне тендера он не подложит мину.

Маланюк закивал, колыхнув своим чубом, и поинтересовался, кто такой Карман, за которого Вебер прожужжал всем уши, и который распространяет слухи о банкротстве Совинкома. Я вдохновенно заговорил, — и мои слова дышало самой правдивой правдой, — о том, что руководитель горздравотдела Карман ходит в шестёрках у Иосифа Давиденко и это гнусный выжига, интриган и взяточник, смотрящий на коммерсантов, как на дойных коров и распространяющий обо мне слухи, наполненные презренной ложью и выдумкой.

— В общем, так, Ренат, — важно сказал Коршунов, — я буду в Волгограде в течение ближайшей недели. Ты созвонишься со Шварцем, он скажет тебе, какой рейс. Организуете мне встречу с этим мильтоном.

Ренат кивнул: «Хорошо!»

Маланюк предложил обсудить экономику проекта, и я стал рыться в своем портфеле якобы затем, чтобы найти бумаги, а на самом деле, чтобы выиграть время. У меня не было точных цифр, Вебер хоть и пообещал мне скидку 40 %, но до сих пор не прислал мне официальное коммерческое предложение.

Пауза затянулась. Маланюк заговорил тоном дружеского участия:

— Обычно они дают скидку 15–20 процентов. Процентов пять-десять ты должен отнести клиенту в конверте. Если мы распилим десять процентов на троих — Владислав Семенович, я и ты — это будет нормально. Ермилову я отдам из своей доли, это моя забота.

— Нашел, — сказал я, положив на стол проект коммерческого предложения. — Общая сумма трёх тендеров — сто сорок девять миллионов рублей. Мы выставляем наши цены ниже, чтобы покупатели, выбрав нас, могли сказать, что сэкономили бюджетные деньги. Значит, около пятнадцати миллионов мы делим на троих.

Маланюк одобрительно наклонил голову, колыхнув своим чубом «а-ля Элвис Пресли». Лицо Коршунова оставалось непроницаемым. Я почувствовал облегчение оттого, что ожидания моих партнёров оказались вполне приемлемыми и мне удастся уложиться в бюджет.

Тут в зал вошел Вячеслав Тимофеев, петербургский компаньон Коршунова, держа подмышкой портфель:

— Я не вовремя?

Повернувшись к нему, Коршунов протянул руку для приветственного рукопожатия:

— В самый раз, мы уже заканчиваем.

— Тогда мы пойдём, не будем вас отвлекать, — сказал Маланюк, поднимаясь.

Покидая офис, я уже мысленно набивал платёжное поручение, чтобы перечислить на Экссон полную сумму недостачи. Разговор на таком уровне вселял уверенность, что сделка состоялась. Осталось лишь дождаться прихода бюджетных денег на расчетный счет. «Всего-навсего»…

По дороге в аэропорт Ренат воодушевлённо говорил, что, как же это здорово: после успешного завершения этой сделки можно будет искать новые темы, влазить в любые тендеры, выигрывать их с помощью Коршунова (а точнее Маланюка, сам Хозяин не будет заниматься подобной мелочёвкой). Мой брат намекнул, в который раз, что хотел бы стать соучредителем компании — учитывая свою ключевую роль в данной теме, которая может стать для нас основной и по прибыльности превзойдёт продажи продукции Джонсон и Джонсон. Этот вопрос давно витал в воздухе, и пора бы его решить, и я пообещал брату, что в ближайшее время продумаю, как всё это будет выглядеть на практике.

Глава 99,

О моём прибытии в спасительный Волгоград, и о событиях, о которых невозможно не рассказать

Мы прилетели в Волгоград, где я мог находиться в относительном покое. Теперь, самое ужасное для меня было быть в Петербурге, где компаньоны в любую минуту могли меня дёрнуть и потребовать обналичить деньги или перечислить энную сумму с одного из счетов во Внешторгбанке (куда никто, кроме меня, пока не имел доступа). Покуда я тут, за две тысячи километров от них, они управлялись теми деньгами, что были на Экссоне. Они по несколько раз на день звонили мне и интересовались, как дела, в ответ я отмахивался отговорками. Разумеется, я не сидел сложа руки, изыскивал средства где только можно, но всё тщетно.

Мне пришлось, к моему неудовольствию и неудовольствию коллектива Совинкома, оставить на работе Ирину — так как она вдруг стала иметь совершенно недопустимое влияние на Халанского, и опять же, к моей величайшей досаде, всё еще имела влияние на Азимова и полностью контролировала ростовских и ставропольских клиентов, до которых мне недосуг было доехать, чтобы лично познакомиться и впредь только самому с ними вести дела. Все эти клиенты продолжали работать с нами, и даже Халанский, наконец, перечислил миллион рублей — и остался должен ещё 4,5. К моему приезду в Волгоград на счету Волгопромбанка накопилось 3,5 миллиона — перечисления кардиоцентра, волгоградских больниц, а также ростовских и ставропольских Ирининых клиентов. Я взял в налоговой инспекции Советского района документ, отменяющий решение о приостановлении движения по расчетному счету Совинкома, отвёз его в Волгопромбанк и разблокировал счет. Два миллиона было отправлено на Внешторгбанк в Петербург в счет покрытия недостачи, оставшиеся полтора — указанным Ириной поставщикам, чтобы сделать поставку её клиентам. Также были сняты наличные для того, чтобы раздать комиссионные всем указанным клиентам.

Несмотря на проблески деловой активности, состояние Ирины вселяло беспокойство в окружающих. С какого-то неуловимого момента выражение её красивого лица навечно приобрело кисло-презрительный и несчастный вид, а глаза выражали ту же концентрацию печали, что у раненой лани. На работе она много курила, временами подолгу разговаривала сама с собой на два голоса, устраивала нечто подобное суду, приговаривала к расстрелу, говорила только шёпотом, совершала странные телодвижения, мотала головой из стороны в сторону, заявляя при этом, что «так меньше действует». Потеряв ноутбук (она забыла его в такси), она перестала работать на компьютере в принципе, мотивируя тем, что как только она начинает делать документы, ей «всё портят». Повторяла: «Они печатают впереди меня». Пришлось закрепить за ней секретаря, так как её работа была связана с подготовкой большого количества документов. Тут возникли специальные сложности — она постоянно меняла место, требуя каждый час-два переходить на другой рабочий стол, объясняя: «Они не могут за мной угнаться, так как я меняю каждый раз свою позицию».

Как-то раз, когда мы с Ренатом сидели в бункере, туда явилась Ирина вместе с офис-менеджером, чтобы поработать на компьютере. Диктуя, что печатать, она параллельно завела разговор с Ренатом — перейдя в режим исповеди и в очередной раз выпустив наружу тараканов из своей головы.

— …ГУЗ Ставропольская краевая клиническая больница, именуемая в дальнейшем «Государственный заказчик», в лице главного врача Кошель В. И., действующего на основании… потому что не надо перечислять все деньги в Петербург на Экссон, так как интродьюсер 504-606XA Avanti Plus Introducer 6Fr 11cm по цене 841 руб в количестве 100 штук, а также Amplatzer оклюдер ASD/PFO/VSD по цене 87000 руб количество 3 штуки… долг поставщикам 50 миллионов я не понимаю куда Андрей потратил эти деньги… потому что только открытые отношения могут сделать… да, в этой тусовке только крутые мужики собираются: директор Петрокоммерцбанка, руководитель коллегии адвокатов… и всегда надо говорить только правду…

Как бы ни был абсурден произносимый ею бред, но говорила она столь убедительно, что смутила Рената, моего 100 % сподвижника. Когда мы остались вдвоём, он высказал свои опасения за исход сделки с Сименсом, в которой по сути дела выступил гарантом. Я ответил, что он в курсе всех дел, больше того, находится в гуще событий, поэтому способен самостоятельно оценить все риски. Никто не планирует закрывать 50-миллионный долг деньгами Сименса, ну а сумма недостачи на Экссоне сопоставима с моей чистой прибылью по этой сделке, так что у меня нет никакого резона брать основную сумму.

Хитро подмигнув, Ренат сказал:

— Как ты ведешь дела — я знаю… Можешь мне всё не объяснять, делай так, как считаешь нужным. Просто я не хочу быть крайним, если деньги, которые тебе придут по контракту, пойдут куда-то налево. В этом случае Семёныч вызовет меня к себе и скажет, чтобы я шёл и разбирался во всём, это же я тебя к нему привел. Не придётся ли мне идти к твоему Вове за деньгами — вот что меня волнует.

Я невозмутимо ответил, что Сименс работает по предоплате — поэтому, как деньги уйдут налево? Не будет денег — не будет и товара. А дивиденды я вытащу в первую очередь, как только пойдут платежи.

Позже мы уединились с Павлом Дуровым и Михаилом Крыловым в бухгалтерии, чтобы обсудить ряд важных вопросов. Самыми горящими были вопросы возврата экспортного НДС и состояние бухгалтерии Экссона. Получив заявление на возврат НДС и пакет соответствующих документов, Центральная налоговая инспекция инициировала проверку и затребовала огромный список документов, чтобы проверить корректность начисления налога на добавленную стоимость за первое полугодие 2004 года. Нужно было решить, что предоставлять, а что нет, и, судя по всему, мы не могли показывать отчетность в том виде, в котором она существовала на тот момент. Павел с Михаилом подошли к этому вопросу гораздо более серьёзно, чем их предшественники, и беспрестанно тормошили сонную Муху Тамару Александровну, директрису аудиторской фирмы Аудит-Стандарт, чьей прямой обязанностью было ведение бухгалтерии Экссона. Очень странно, что профессиональный аудитор уменьшал налогооблагаемую базу фирмы, штампуя липовые договора «информационного обслуживания». Этот способ списания денежных средств с целью оптимизации налогов использовали в начале 90-х, да и то не все, а только самые недалёкие предприниматели. Но в 2005 году подавать в налоговую инспекцию договора на «маркетинговые исследования» и «информационное обслуживание» на миллионные суммы — это равносильно чистосердечному признанию в совершении налогового преступления.

Михаил показал мне один из таких договоров — договор между ООО Экссон и ООО Неон-Стиль, по которому поставщик услуг Неон-Стиль обязуется предоставить Клиенту, Экссону, следующую информацию: «о товарах народного потребления в Санкт-Петербурге; о ценах, размерах оптовых партий, условиях поставки медицинских товаров; о наиболее крупных, надёжных и солидных фирмах, занимающихся оптовой торговлей товарами народного потребления; о фирмах, предоставляющие транспортные услуги по отправке и доставке вышеупомянутых товаров». Сумма договора — 897,000 рублей (!!!) Ни один руководитель, находясь в здравом уме, не станет заключать подобный договор, а тем более платить $30,000 за информацию, которую можно за пять минут наковырять в интернете. К тому же, для составления договора взята фирма с названием, увидев которое, даже первокурсник следственной школы поставит диагноз: прокладка! Больше того, эта подставная контора давно брошена, не функционирует, отчётность по ней не сдаётся и соответственно на запрос по встречной проверке никто не ответит.

Мы достаточно долго, с 1997 по 2003 год, проработали с Мухой, она консультировала моих бухгалтеров, подстраховывала в дни авралов, и у меня никогда не было с ней сложностей. Поэтому я доверил ей бухгалтерию Экссона. Остаётся лишь догадываться, что за беда с ней приключилась, почему она порет такую чушь и производит впечатление человека, двадцать лет просидевшего в пещере с комиксами по бухгалтерии. Вместо того, чтобы решать насущные вопросы, она предложила провести «проверку бухгалтерского и налогово учета», многостраничный план которого включал сотни пунктов, таких, как «аудит учредительных документов», «аудит методологии учета», «аудит кассовых операций», «аудит основных средств», «аудит расчетных счетов», «аудит налоговых проверок» и так далее.

— Что имеется в виду под «аудитом учредительных документов» и «аудитом основных средств»? — поинтересовался я. — Согласно учредительного договора, уставный фонд составляет 8000 рублей и внесён учредителем в виде компьютера и офисной мебели. Больше ничего на фирме не числится. Какой тут может быть аудит?

Михаил пытался заставить Муху приступить, наконец, к решению реальных задач, но наталкивался на бешеное сопротивление — она кричала, что не в состоянии работать в таком бардаке и требовала, чтобы к ней приезжал хозяин, то есть я, вместо того, чтобы присылать всяких шнурков. Всё это мы уже проходили. Я разговаривал с ней по телефону, она говорила то же самое, жаловалась, что ей не доставляют оригиналы документов, требовала моего личного присутствия в офисе Аудит-Стандарта, словом, устраивала мудовые рыдания, а когда я приезжал к ней из Петербурга, она, после продолжительных эмоциональных сцен, понизив голос до полушёпота, спрашивала, разрешаю ли я ей прибегнуть к некоторому «обману государства», например, использовать подставные фирмы, чтобы документально закрыть некоторые сделки. А все жалобы на несвоевременную доставку были совершенно беспочвенны — недостающие документы, отсутствие которых мешало ей вовремя сдать декларацию по НДС, в итоге оказывались под задницей одной из сотрудниц Аудит-Стандарта, просто кому-то было лень оторвать жопу от стула и поискать их.

В общем, дело зашло в тупик, Муха зациклилась на мелочах и через год после подписания с ней договора требовала проведения «проверки бухгалтерского и налогово учета» (за дополнительную плату), без этого, мол, она «не сможет нормально работать», мы, прекрасно зная, что из себя представляют эти проверки, проводимые учеными обезьянами, требовали решения неотложных задач, в первую очередь возврата экспортного НДС. И я проклял тот день, когда связался с Аудит-Стандартом. Год назад я требовал всё то же самое, и Муха покорно со всем соглашалась. Если бы она в самом начале сказала, что будет ебать мне мозг вместо работы, то я бы потратил время, чтобы найти другого бухгалтера.

В итоге, разложив всё по полочкам, мы с Михаилом и Павлом решили, с учетом диагноза, выставленного директрисе Аудит-Стандарта, какую работу ей можно доверить, а какую нельзя, и распределили текущие задания. Я попросил Павла найти для Экссона адекватного главбуха.

В конце нашего совещания Михаил спросил за выписки Внешторгбанка и документы, подтверждающие мои командировочные расходы — железнодорожные и авиабилеты, гостиничные квитанции, и так далее. Я вынул из портфеля конверт, в котором были сложены требуемые документы. Михаил взял его в руки, раскрыл… и сказал:

— Это что, взятка?

И вернул мне конверт. Я заглянул в него — там были деньги. Десять тысячерублевых купюр. Что за чертовщина?! И тут я вспомнил: Лейнер! Меня прошиб холодный пот. Я стал лихорадочно рыться в портфеле, но безрезультатно — другого конверта, с банковскими выписками и билетами, там не было. Вспомнив шаг за шагом свои действия и перемещения, я вычислил, что вместо денег отдал Лейнеру конверт с означенными документами. Рассказав об этом Павлу и Михаилу, я сорвал бурные аплодисменты. Это же материал для фельетона! Но мне было не до смеха — я с ужасом думал о том, что будет, если выписки попадут в руки компаньонов — а Лейнер обязательно пожалуется на меня Владимиру и отдаст ему конверт. Если у сильного игрока не оказывается достойных противников — он побеждает себя сам. У меня были все… скажем так, достаточно шансов выйти с честью из данной ситуации, но я самолично заблокировал все выходы. Как сложатся взаимоотношения с Лейнером, равно как судьба проекта с отходами и цветными металлами на Октябрьской железной дороге — меня это уже совершенно не волновало. Надвигалась гораздо более серьёзная опасность.

Глава 100,

О злополучном конце и исходе моих плутаний

Вебер прилетел в Волгоград вслед за нами. Мы с Ренатом пересекались с ним в кардиоцентре, и я ехидно поинтересовался у представителя Сименса, не слишком ли много времени отнимает у него Волгоград (Вебер как-то жаловался, что у него большой регион и во многие города он просто не успевает заехать). Он лишь чертыхнулся в ответ. И надо же такому случиться, что регионал Сименса позвонил мне на трубку и назначил встречу в день приезда Коршунова. Стрела была забита в вестибюле гостиницы «Волгоград», в которой проживал Вебер. Мы втроём устроились в баре. Он вёл себя необычайно энергично, с напускной деловитостью: долго устраивался на стуле, рыскал по портфелю, смотрел бумаги, что-то проверял на своём мобильном телефоне, откашливался, прополаскивал рот минералкой, настраивал челюсть. Наконец, вскинув голову, Вебер положил передо мной отпечатанный лист бумаги.

— Это что? — спросил я недоверчиво.

Он произнес с особой лихостью, присущей трусам:

— Ознакомься!

Пожав плечами, я принялся изучать документ. Ренат подвинулся ко мне поближе, чтобы посмотреть. По мере того, как я вникал в смысл написанного, всё моё существо наполнялось негодованием.

Вот полный текст:

«ООО „Совинком“, в лице генерального директора Разгон А. А., ООО „Юнитекс“ в лице генерального директора Махотина Г. А., и ООО „Югмедсервис“ в лице коммерческого директора Паперно П. И., заключили соглашение о нижеследующем:

1. ООО „Совинком“ обязуется не принимать участие в открытых конкурсах на поставку медицинского оборудования в волгоградскую Областную клиническую больницу, Волгоградский областной кардиоцентр, и в волгоградский Областной онкологический центр, в течение всего 2005 года. Допускается участие в этих конкурсах на условиях, согласованных с участниками данного Соглашения.

2. ООО „Юнитекс“ и ООО „Югмедсервис“ обязуются не участвовать в открытых конкурсах на поставку медицинских расходных материалов в волгоградский Областной кардиологический центр, в течение всего 2005 года. Допускается участие в этих конкурсах на условиях, согласованных с участниками данного Соглашения.

3. Исполнение данного соглашения контролируется г-ном Давиденко И. Г.»

В разделе «Подписи сторон» свои автографы и печати уже поставили руководители «Юнитекса» и «Югмедсервиса». Иосиф Давиденко свою подпись пока не поставил. Когда я поднял свой удивлённый взгляд на Вебера, тот нетерпеливо спросил:

— У тебя печать с собой?

Мы с Ренатом даже не нашлись, что сказать — столько ругательств и непристойностей пришло на ум, сложно было выбрать самое едкое и непристойное.

— А позволительно спросить: руководство Сименса знает, чем тут занимается его представитель? — Ренат всё же нашел в себе силы оставаться в рамках приличия.

Вебер начал медленно заливаться краской. По его носу прошла судорога. Пытаясь придать голосу угрожающие нотки, он спросил меня:

— Ты не будешь подписывать? Ты внимательно прочитал?

Ответил опять же Ренат:

— Пойдёмте-как снимем копию, а еще лучше сразу передадим по факсу на Сименс! Копию — господину Ермилову и господину Маланюку!

Вебер выхватил у меня из рук Соглашение, над составлением которого, очевидно, долго трудились указанные в нём лица, и, отшвырнув к стене стул, побежал на выход и через секунду скрылся за дверью — под наше с Ренатом улюлюканье и задиристые выкрики.

Некоторое время Ренат хохотал и комментировал поведение представителя Сименса, украшая речь ласкающими слух сравнениями. Я сказал: «Не понимаю, как мог святой Иосиф так низко пасть, все эти блудни со всякими придурками — это же совсем не его уровень! ЮМС, Юнитекс — эти нищеброды никогда не будут ему платить 150 тысяч в месяц. Да они и денег-то таких никогда не держали в руках! И как они втянули Вебера во всю эту клоунаду — просто уму непостижимо!»

Отсмеявшись, Ренат скомандовал:

— Святой Иосиф за Паперно думает, потому поглупел. Ладно, звони ему, поедем пообщаемся.

Было около двух. Коршунов прилетел утренним рейсом, но сопровождавшие его люди, которые должны были позвонить Ренату и назначить время и место встречи, еще не вышли на связь. И Ренат позвонил сам. Ему ответили, что вся компания в данный момент находится в районе Камышина, на территории исправительного учреждения — Коршунов навещает на зоне некоего друга.

Мне позвонил Артур Ансимов и тоном, не терпящим возражений, сказал, что мне нужно срочно быть в Петербурге — снять три миллиона наличными, сделать Алексею доверенность на распоряжение всех счетов во Внешторгбанке, находящихся в моём ведении, и возвращаться обратно в Волгоград разблокировать счет Совинкома… и что-то тревожное, леденящее сердце, было в его тоне. Я ответил, что завтра буду в Питере, и конечно же, выполню всё что нужно; и отключился. Для человека, которому грозит расправа, я выглядел на редкость жизнерадостным.

Скрыв беспокойство, с притворной веселостью я поехал с Ренатом в офис Волга-Трансойл — официальное место работы Иосифа Григорьевича Давиденко, шакала, почему-то зовущегося начальником юридического отдела. Он был сама учтивость — вышел из-за стола для приветственного рукопожатия, предложил чай-кофе. Ренат знал о нём почти всё, но лично столкнулся с ним впервые. Представившись «другом Андрея», он заговорил со старым седым полковником с той непосредственностью, которая могла сойти за тонкую насмешку. Изложив своё видение ситуации, в котором победа Совинкома на предстоящем конкурсе выглядела неоспоримой, мой брат добавил:

— …в этой сделке я представляю интересы одного известного в стране человека. Сейчас он в Волгограде, хотелось бы, чтобы вы с ним встретились, раз уж есть такая возможность.

— Отчего же не встретиться, — кивнул святой Иосиф, и мне показалось, что он немного побледнел и как-то вдруг сник.

Ренат продолжил так, будто отказ во встрече был просто невозможен:

— …и ещё, Иосиф Григорьевич… Мы только что встречались с одним кексом, по фамилии Вебер, уж не знаю как его на Сименс принимали. Он вздумал с нашими конкурентами корефаниться, Юнитексом и Югмедсервисом, про вас говорит, что вы за них мазу тянете. Дал он нам на подпись соглашение, по которому мы должны отказаться от участия в тендере по Сименсу. Если подписываем, его кенты не лезут в кардиоцентр с поставками расходников. На бумаге стоит ваша фамилия с припиской: «соглашение контролирует господин Давиденко». Я так понимаю, что за базар они ответят?!

Не слишком убедительно изображая удивление, старый седой полковник ответил:

— Впервые слышу. Не играю я в такие шуры-муры.

Ренат развёл руками, мол, «я так и думал», и добавил:

— Собственно, это всё, что я хотел выяснить. А так, по текущим вопросам, мы будем к вам обращаться.

Святой Иосиф не только подтвердил, что можно обращаться, но и развил целый проект долгосрочного продуктивного сотрудничества. Строя это воздушное государство, он придумывал для него справедливые законы, приумножал его богатство, ревниво защищал его границы… к этому его толкали обязанности, которые он вынужден был принять на себя, ибо образ жизни его в том и заключается, что он ищет несправедливости, борется с ними, выпрямляет кривду и заступается за обиженных.

Нет, я не ошибся: старый седой полковник заметно побледнел, голос его дрожал, да и речь эта, напоминавшая стук в открытые ворота, была совсем ни к чему. Отрекшись от ЮМС, он зачем-то его вспомнил и объяснил свои контакты с этой организацией желанием «быть в курсе дел, творящихся в стане врага». Слушая его, я удивлялся: два месяца не плачу ему деньги, мы в состоянии открытой войны, о каком сотрудничестве может идти речь?!

В аэропорт мы отправились на нашей офисной машине. Святой Иосиф так горел желанием в интересах дела поскорее встретиться с «одним известным в стране человеком», имя которое ему было неизвестно, что, казалось, задержаться в пути значит лишить Совинком и всех, кто в нём, старом седом полковнике, нуждается, защиты и покровительства. За рулём служебной машины сидел водитель Совинкома. Непривычно было видеть святого Иосифа в стареньком Форде — сам он ездил на таком же, как у меня Паджеро, да и служебные машины Волга-Трансойл были сплошь лимузины-мерседесы. Я всё больше поражался: как, оказывается, легко его запугать! Ведь мы даже не назвали имя того, с кем предстоит встреча! Святой Иосиф начал было отказываться от поездки в аэропорт, мол, вам надо, вот вы везите ко мне своего таинственного господина, но Ренат жестко отрезал: «Нет, мы сядем в машину и все вместе поедем в порт!» И старый седой полковник послушно сел в наше авто, не побоялся — а вдруг мы сейчас вывезем его в лес и там грохнем! Старый иезуит, человек-спрут, учитель всех разведок мира, повёлся на дешёвый понт. Как велика сила внушения! Сидя в своём кабинете, разглагольствуя и запугивая, он внушал благоговение и мистический ужас, а теперь, лишенный поддержки мрачных стен, как Дракула без родной земли, он казался серым, незначительным, совсем безобидным.

Водитель остановился на стоянке напротив входа в здание аэропорта. Ждать пришлось долго. Коршунов задерживался. Мы успели купить билеты на Москву (прямого рейса на Питер в тот день не было) и попить чаю в кафешке. Коршунов прибыл за десять минут до окончания регистрации. Один охранник побежал в здание аэропорта сдавать оружие, второй остался рядом. Пока Коршунов отдавал распоряжения, святой Иосиф рассматривал лимузин с волгоградскими номерами, на котором привезли Хозяина.

«Номера запоминает, милицейская душа», — подумал я.

Коршунова и Давиденко представили друг другу, для переговоров они отошли в сторону. В зеркальных стёклах здания отражались их фигуры — коренастая упитанная и высокая худощавая. Чуть поодаль виднелись два других отражения — двое громил охраняли Хозяина.

Встреча была коротка. Закончив беседу, Коршунов пружинистой походкой, не обращая ни на кого внимания, прошел мимо нас, и скрылся за стеклянными дверьми аэропорта.

Подойдя к старому седому полковнику, я обнаружил его в обычном его расположении духа, и поневоле обрадовался: земляк провёл встречу на уровне. Всем своим видом он показывал: «не таких видали».

— Что могу сказать — поговорили мы. Колоритный персонаж. Как, говоришь, его зовут? Владислав Коршунов, значит… Просил помочь тебе выиграть этот тендер. Что ж, помогу. Думаю, всё у нас получится. Вброшу, пожалуй, небольшую горчинку, чтобы не казалось тебе всё таким сладким…

С этими словами он пожал мне руку: «Вернешься, поговорим…» и направился к машине.

Долго ощущал я это сухое холодное рукопожатие, потом мысли о компаньонах вытеснили все остальные переживания. Я решил долететь до Москвы, а там уже определяться с дальнейшими действиями.

В аэропорту Домодедово Коршунова встречала высокая эффектная девушка, обладательница never end’s legs. В которой я узнал одну известную телеведущую. Её волосы были убраны платком, половину лица закрывали тёмные очки. Охранников было человек шесть. Перемещаясь по залу во главе своей свиты к наземным средствам передвижения, Коршунов рассказал о состоявшемся в волгоградском аэропорту разговоре:

— Ты что там натворил в Волгограде, мошенник? Тянет на тебя твой мент, но мне всё это до одного места. Я даже слушать не стал весь этот компот, прямо сказал ему: мне нужно, чтоб у моих ребят всё было в порядке. Я даже не стал представляться ему, кто я, что я. Зачем?! И так всё ясно. Сказал, что если будет дёргаться, дам ему свободу выбора: еб@ть его через Госдуму, через МВД, или по профессиональной линии — через его нефтяников. Так что всё нормально, работайте.

Погрузившись в очень дорогие машины, Коршунов и его свита умчались, мы с Ренатом пошли на другой конец порта, сели в электричку Авиаэкспресс, и через полтора часа были на Ленинградском вокзале. Не заходя в кассы, проследовали на перрон. Ренат договорился с проводниками ближайшего поезда на Питер — нам давали места. Я так долго обдумывал, как мне себя вести в час Икс, у меня были сотни вариантов, а теперь никак не мог решить, что мне делать.

— Ты чего загрузился? — весело окликнул меня Ренат. — Гоняешь, что мог такого Иосиф сказать Семёнычу? Забей, всё в порядке! Окружил себя хвостопадами, а потом думаешь, как их с хвоста срубить!

Обняв меня за плечо, Ренат подтолкнул меня к вагону:

— Айда! Сейчас водочки накатим, и в люлю!

Я не сдвинулся с места и объявил, что возвращаюсь в Волгоград. Ренат выронил сумку: «Ты в порядке, brother-fucka?» Я попытался улыбнуться:

— Настроение Иосифа мне что-то не понравилось. Надо оставаться в центре событий, как бы чего не произошло.

Логика моего поведения никак не укладывалась в голове Рената:

— А смысл перелёта в Москву?! Оставался бы в «центре событий»!

Ощущение холода внутри непонятным образом мешало мне говорить. Кое-как я объяснился, мол, всю дорогу думал, только сейчас до меня дошло. Мы попрощались. Ренат запрыгнул в отходящий поезд, я поплёлся на второй этаж вокзала в зал ожидания. Около часа, стимулируя мозги алкоголем, я пытался размышлять. За истекшие полдня я миллион раз прокрутил последний разговор с Артуром, в котором он приказал мне срочно вернуться в Петербург. Я проанализировал каждое его слово и его тон. Это был тон чужого человека. Что это означает и почему мне так страшно?! Лейнер передал им злосчастный конверт с банковскими выписками, и они увидели, как я оперирую общественными деньгами. И что в офисе Экссона лежат поддельные выписки. Теперь компаньонам известно всё, и они, конечно же, догадались, что арест счета Совинкома в Волгопромбанке — это ложь.

Но что мне сейчас делать? Всё что угодно, кроме возвращения в Петербург с пустыми руками. На Экссон я могу приехать только с деньгами. Собрать необходимую сумму, чтобы закрыть недостачу, и только потом отправляться в путь.

Я ничего не смог придумать, кроме как вернуться в Волгоград, где, симулировав смертельно опасную хворь, залечь в больничку… а может, договорившись с ментами, укрыться в СИЗО, и там дожидаться кредита Газпромбанка либо прихода денег от клиентов. Возвращаться в Питер можно только с деньгами, иначе никак. Приняв решение, я позвонил знакомому таксисту, работавшему в Домодедовском аэропорту.

В ожидании транспорта я позвонил Мариам. Наговорил ей витиеватый текст: всё плохо, но есть надежда и уверенность в том, что всё будет хорошо; мне угрожает опасность, но ничего страшного; скоро я потеряю оба бизнеса, но моё положение достаточно устойчиво… и так далее.

Её реакция была обескураживающей:

— Ты не мужик! Тебе оказалось непосильным то, что я вправе от тебя ожидать как женщина, как твоя жена, и поэтому твоя жизнь носит в общем такой случайный и беспорядочный характер. Это же предопределило твой финансовый крах.

Я хотел, как обычно, завершить разговор чем-то неопределённым, пространными речами, то есть определённо ничем, но меня вдруг прорвало:

— Вот так, да?! Содержать семью — я не мужик? Переезд из деревни в Петербург — я не мужик? Покупка приличного жилья и машин — не мужик? Заграничные курорты два раза в год — не мужик?

— Ты меня попрекаешь своими деньгами?

— Мариам, включи воображение, ты же психиатр, и придумай, наконец, что-то новое! Десять лет слушать одно и то же, мягко говоря, уже надоело.

— Что мы будем делать, если ты потеряешь бизнес?

Тут я решил её немного разыграть:

— А что делать… я буду сидеть дома, устрою себе творческий отпуск, буду искать себя. Может, стоит подумать о карьере врача, а то меня слишком далеко занесло от специальности, зафиксированной в дипломе. А может, взяться за перо, начать писать книгу, в общем, вариантов много может быть разных, надо осмотреться, подумать как следует.

— Что ты несёшь, а кто будет работать? — злобно спросила она, не уловив моего ироничного тона.

Я продолжил в том же ключе:

— Конечно, ты! Я буду домохозяйкой, буду присматривать за домом, за ребёнком.

— Совсем обалдел!?

— Ну а что, я заслужил. Поменяемся ролями на время.

— Ах, значит вот так ты заговорил!

Я придумывал, чем бы ещё поддеть не на шутку рассерженную Мариам, но она отключила трубку. Попробовал перезвонить, но она не отвечала. Мне вдруг подумалось, что я знаю о проблемах и радостях женщин чуть больше, чем среднестатистический 32-летний засранец. Могу с уверенностью сказать, что женщины очень охотно разделят со своим партнёром все выпавшие на его долю радости, и откажутся разделить с ним его проблемы.

Итак, путаясь в предположениях, что предпримут (или уже предприняли) Ансимовы и Быстровы, и не зная, что предпринять самому, я решил вернуться в Волгоград. Было около часа ночи, когда мы выехали с площади трёх вокзалов в направлении Каширского шоссе. Водитель потирал руки от удовольствия: Москва-Волгоград — хороший заказ!

Устроившись на заднем сиденье, я стал продумывать план действий. Легенда, которую я расскажу утром компаньонам, будет такая: накануне вечером мне стало плохо, я задыхался, и меня увезли в торакальное отделение областной больницы с диагнозом «спонтанный пневмоторакс». Планируется хирургическое вмешательство, ориентировочный срок выписки — через две недели. Когда-то (а конкретно в 1996 году) я всё это перенёс, поэтому прекрасно знал всю симптоматику и течение заболевание. Дело за малым — чтобы компаньоны мне поверили. Можно инсценировать абсолютно всё, вплоть до полостного вмешательства, сделать все необходимые документы, но невозможно обмануть четырёх умудренных жизнью людей, которые, к тому же, знают тебя, как самих себя. Наше дело спаяло нас, и мы отлично знали, кто на что способен.

Мои размышления были прерваны звонком. Побеспокоил тесть (очевидно, Мариам только что позвонила ему). Полушутливым тоном он принялся выспрашивать, что у меня за проблемы. Я кратко пояснил: «проблемы с компаньонами». Он стал морализаторствовать в духе «на двух стульях не усидишь», «за двумя зайцами погонишься, ни одного не поймаешь», и в самом начале надо было определиться: раз уехал в Петербург, волгоградские дела надо было сворачивать и не мотаться взад-вперёд между двумя городами. А теперь что — провинился перед компаньонами, сам виноват, сам и разъёбывайся.

…Так говорил человек, пять лет назад резко выступивший против нашего переезда в Петербург и требовавший, чтобы я сосредоточился на волгоградском бизнесе и больше ни на что не отвлекался.

Я смиренно ответил, что это неоднозначная проблема, и здесь не может быть простых решений. «Сколько ты им должен?» — спросил он.

— Семнадцать миллионов недостача плюс шесть миллионов инвестиций в Совинком, — ответил я. — Итого двадцать два миллиона рублей, приблизительно восемьсот тысяч долларов.

— Сколько стоит заказать человека?

— Ну не знаю, Реваз Самвелович… услуги профессионалов от двадцати тысяч долларов, — спокойно ответил я, так, будто каждый день заказываю людей.

— Двадцать тысяч умножь на четыре, сколько будет?

— Восемьдесят.

— Восемьдесят тысяч долларов больше или меньше восьмисот тысяч долларов?

— Меньше.

— Вот тебе решение твоей проблемы! — сказал мой тесть, человек, который задолжал мне крупную сумму денег. Он вложил в свои слова столько светлого энтузиазма, столько доброго и страстного призыва, что я прямо-таки воспрял духом: он и его замечательная дочка — это та самая опора, которая мне сейчас так необходима.

Я сказал, что заказать компаньонов — это очень интересная идея, и я обязательно над этим подумаю. Вот в таких вот крутых решениях, которые я только что услышал, был весь мой тесть Реваз Авазашвили — реальный джигит, предпочитающий жаркие слова опасным действиям.

Глава 101,

Последняя в этой истории

Машина вырвалась из города на трассу. Из колонок доносился шансон — любимая музыка водителей. Я испытывал почти физическое ощущение, которое не мог сравнить или смешать с другим и которое не мог бы назвать иначе, как ощущением уходящего — сейчас, сию минуту уходящего — времени. Я слушал эту музыку и, не отрываясь, смотрел на дорогу, и чувствовал сквозь эту мелодию медленный, далёкий шум, и всё роилось и текло перед моими глазами.

Я вспомнил Таню и задумался, как мне вернуть её и как исправить все мои ошибки. Казалось, решение этой задачи было потеряно год назад и теперь оно не существует, но мысли об этом всё равно меня преследовали, какими бы бесплодными они не были.

Сейчас я, создатель своего собственного ада и рая, создал себе такое существование, при котором терабайты моей оперативной памяти полностью заняты заботами, где бы раздобыть денег, чтобы избежать катастрофы и неминуемой расправы. И, казалось, для моих тягостных и бесплодных размышлений о том, как вернуть Таню, уже не останется места. Но те редкие моменты, когда меня не долбили кредиторы и я немного отходил от напряжения, становились самыми мрачными моментами моей жизни, потому что я не переставал ощущать присутствие того волшебного нашего с Таней мира, в котором находился некоторое время тому назад, и не переставал думать о нём; со временем мне становилось всё труднее и труднее отделаться от него и совершать обратный переход к реальной жизни. У меня возникло императивное желание уехать, сбежать от проблем, забыться, и то, что я сказал Мариам насчет «поисков себя», стало отражением моих подспудных желаний.

За годы кочевой действительности я привык к частой смене картинок. По инерции я думал, что динамика роста доходов должна ускориться, хотя её скорость давно поменяла знак — с плюса на минус. Под конец мне стало казаться, что в этом перемещении есть какой-то личный смысл — и что я сам остановлю это путешествие, когда почувствую усталость или вдруг увижу, что нет ничего прекраснее того, в чём я живу сейчас, в данный период времени. И вот однажды, а именно год назад, это остановилось — в Абхазии, куда мы приехали с Таней, и не вопреки, а благодаря моему желанию. Мной была проделана большая работа, и я оказался там, куда всеми силами стремился — в гиперреальность, зону предельной концентрации бытия. Но я сам всё сломал и испортил.

После этого настало время неизменных неудач во всём, что я предпринимал, так же, как в моей душевной жизни. До Абхазии я мог ВСЁ, а после того путешествия — уже ничего. И ничего нельзя было с этим поделать.

И надо же такому произойти, что в силу невероятного стечения обстоятельств мои блуждания — судебно-медицинский морг, кидалово, беспредел, барыжничество, инофирмы, бесконечные командировки по Южному региону, всевозможные излишества и перверсии, Петербург, жизнь на два города и перманентные размышления на высоте 11,000 м и в вагонной тряске, прозрачные весенние ночи в Абхазии, тропические острова, лунное сияние над океаном, долгий бег ночной волны и смутная прелесть джазовой импровизации, звучавшей в моих ушах, и беззвучно струящееся время — это невозвратное и безмолвное движение, которое я уловил последний раз именно тогда, в ночном клубе «Пиранья», во время последней встречи с Таней, глядя на туманное в ту минуту и неповторимо прекрасное её лицо, — в силу этого невероятного стечения обстоятельств всё это множество чужих и великолепных существований, весь этот бесконечный мир, в котором я прожил столько далёких и чудесных жизней, свёлся к тому, что я очутился здесь, на неудобном заднем сиденье «девятки», несущейся в Волгоград по ухабам трассы имени сломанной передней подвески. Но денежный вопрос не был ни единственным, ни самым важным. Мне всё чаще и чаще начинало казаться, что та беззвучная симфония мира, которая сопровождала мою жизнь, нечто трудноопределимое, но всегда существующее и меняющееся, огромная и сложная система понятий, представлений, образов, движущаяся сквозь воображаемые пространства, — что она звучала всё слабее и слабее и вот-вот должна была умолкнуть. Я ощущал, думая об этом, почти физическое ожидание того трагического и неизвестного молчания, которое должно было прийти на смену этому громадному и медленно умиравшему движению. Всё, в чём я жил, и всё, что окружало меня, теряло всякий смысл и всякую убедительность. И тогда у меня появилось странное желание исчезнуть и раствориться, как призрак во сне, как утреннее пятно тумана, как чьё-то далёкое воспоминание. Мне захотелось забыть всё, что я знал, всё, что составляло, собственно, меня, вне чего нельзя было, казалось, представить себе моё существование, эту совокупность абсурдных и случайных условностей. Просто взять и исчезнуть… попросить водителя остановиться — выйти до ветра, дойти до какого-нибудь дерева, снять ремень… Думая об этом, я уже не ощущал себя настолько, что потерял представление о своих собственных очертаниях.

…Но всё же я продолжал мыслить и что-то вспоминать, и был окружён точно чувственным океаном неисчислимого множества воспоминаний, мыслей, переживаний и надежд, которым предшествовало и за которыми следовало смутное и непреодолимое ожидание. И под конец подобное состояние так утомило меня, что всё начало путаться в моём воображении; я смотрел на освещенную фарами дорогу перед мчащимся автомобилем, стараясь сосредоточить внимание на какой-нибудь одной спасительной идее. Василий говорил, что прожил не одну жизнь, а несколько, ну так почему бы мне не завершить эту нынешнюю и не начать другую, ведь тем, в чём я живу сейчас, вовсе не ограничены мои возможности. Я видел, в теоретической и умозрительной перспективе, целую последовательность постепенных моих превращений. Неизменным было моё сопровождение — Таня.

Она представляла себе только одну возможность счастья, ту, которую она отдавала мне, одному лишь мне, и к которой остальное было лишь случайным дополнением. И даже теперь, когда возможность нашего совместного счастья исчезла, даже теперь этот юношеский разгон сильнейшего чувственного мироощущения доходил до меня мощным всплеском. Она помнит и любит меня — для меня это было так же очевидно, будто бы она была сейчас рядом со мной и говорила бы мне об этом.

В моей жизни было несколько вещей, которым я никогда не мог сопротивляться: это был предпринимательский зуд, страсть к организации новых бизнесов; это были непреодолимо притягивающие меня море и горы; это была ночная жизнь — нестихающее веселье ночных заведений; и это было, наконец, лицо Тани, которое неизменно — где бы я ни находился — появлялось передо мной, едва я закрывал глаза. Она долгое время занималась музыкой, и то, что она играла мне на пианино, когда я бывал у неё дома, наполняло мою душу неповторимым очарованием, которое бесконечно шло точно по звуковой музыкальной спирали и с каждым новым кругом проходило мимо тех же чувств, которые были задеты раньше и которые словно стремились следовать за удаляющейся, медленно улетающей мелодией. Нечто похожее, мне казалось, было в тех тонких деревьях, которые гнулись на ветру и всё точно пытались лететь за ним — когда бывает буря и когда всё, что не создано неподвижным, уносится непреодолимым движением воздуха. После этой музыки наступали минуты особенного, чувственного бессилия и беспредметного исступления, не похожего ни на что другое. После этого можно было совершить поступок, которого не следовало совершать, сказать слова, которых не нужно было говорить, и сделать какую-то неудержимо соблазнительную и непоправимую ошибку. И, возможно, если бы Таня не играла бы передо мной эту музыку, и не отдавала бы мне всю себя без остатка, то я бы вёл себя по-другому, умнее, и, возможно, всё было бы совсем иначе. Получается, что я слабый и несознательный человек, и мной нужно управлять. А я-то считал себя сильным и сознательным.

Глядя на ночную дорогу, я думал о смутно-тревожном смысле событий последних двух лет, размышлял о том немом и разрушительном потоке, который пересекал мой путь к успеху — и который нёс с собой всё усложняющиеся проблемы, и понял, что теперь буду видеть всё это иными глазами; и, как бы мне ни пришлось жить и что бы ни сулила мне судьба, всегда позади меня, как сожжённый и мёртвый мир, останется хаос чужих нерешённых проблем и неприятностей, мною причинённых (я вдруг почему-то решил, что свои неприятности я как-то смогу преодолеть).

Я амбивалентный тип, среднее между интро— и экстравертом. Есть люди, которые могут сосредоточиться, принимать решения и работать исключительно в одиночестве, есть другой тип — те, кому для принятия решения нужна компания, всестороннее обсуждение вопроса; я же попеременно действую то так, то этак. В эту ночь, двигаясь в трясущейся «девятке», я, отключившись от моих проблем, оказался вдруг окруженным смутным движением некоего воображаемого мира, которое неудержимо увлекло меня с собой и за которым я едва успевал следить. Это был зрительный и звуковой хаос, составленный из множества разнородных вещей, переплетение обрывков воспоминаний, предположений о том, как могли бы развиваться события, будь я немного поумнее, и просто мечтаний. Я пытался отогнать мысли о своих сложностях, следуя рецепту: отключись, отпусти проблемы, и нужное решение само придёт. И я попытался подумать о чём-то приятном — сначала беспредметно и созерцательно; потом в этом бесформенном движении мыслей стали появляться более определённые очертания, и я начал вспоминать, что было в это же время год назад. Теперь я еду, и ровно год назад, 27 апреля 2004 года, мчался по междугородней трассе. Сейчас, ослушавшись компаньонов, удираю в Волгоград, а тогда, во время согласованного с ними отпуска ехал на море вместе с Таней.

Таня…

Она спросила меня, как назвать наших детей. Она не любит святого Иосифа, а продолжает любить меня. Эта мысль повлекла за собой её логическое и бесспорное продолжение: мы должны быть вместе! Это же так очевидно. Действительность и очевидность одержали победу над воспоминаниями и воображением.

Я попросил водителя остановиться. Выйдя из машины, я сделал несколько шагов в темноте. Упал, отжался 20 раз на кулаках, пробежался до деревьев и обратно, сделал приседания. После чего вернулся в «девятку».

Давно я не чувствовал себя, как сейчас. Это было почти забытое, счастливое состояние физического и душевного равновесия, и это было настолько неожиданно, что я не верил своим собственным чувствам. Всеми клетками я ощущал неудержимое движение времени.

Далёкое лицо Тани возникло перед моими глазами и исчезло. Случилось то, на возможность чего я почти потерял надежду. Что произошло, что вернулось из небытия? И как то, чего я хотел во что бы то ни стало достигнуть, на что я безрезультатно употреблял такие страшные усилия воли во время «мозговых штурмов», пытаясь придумать спасительное решение и рывком вырваться из паутины проблем — вдруг явилось само собой с такой чудесной несомненностью, за эти несколько часов поездки? Я не только не боялся теперь наступления утра, я ждал его с нетерпением. Наступил момент, когда я ясно понял невозможность отдалить от себя то, что так давно уже приближалось ко мне, то, о чём мне не хотелось бы думать, потому что я не знал ничего более тягостного и печального. Это начиналось с прощальной Таниной фразы, которая преследовала меня: «Прощай, кукушка!» И сейчас же после этого до меня доходил голос, который сказал это и который я слышал в последний раз в июле прошлого года. И этот голос, и эти слова возникали сквозь сожаление и сознание непоправимости, напоминая мне мой добровольный и бессмысленный отказ от единственной возможности возврата во времени. Как я мог думать тогда о чём-то другом, кроме того, что представляло собой действительную ценность — весенние вечера, близость Тани, её голос, её глаза и прозрачная её любовь? И почему моя внезапно возникшая нерешительность, неверность моей интуиции и качающаяся зыбкость моей жизни могли мне казаться настолько непреодолимыми, что, испугавшись этой неизбежной призрачности существования, я ушёл в отвлеченную темноту, оставив там, по ту сторону ненавистного пространства, этот голос и эту любовь? Зачем я это сделал? Никто не мог знать заранее, что я непременно буду побеждён в этой борьбе. Даже сейчас, когда меня положили на лопатки, даже сейчас ещё ничего не известно. В конце концов, неужели моего воображения было недостаточно, чтобы придумать какое-то промежуточное решение, устроившее нас обоих, — создать условную и соблазнительную модель действительности, и неужели у меня не хватило бы возможностей воплотиться в тот образ, который видела Таня, который она любила и который звала?

«Прощай, кукушка»…

И вот я ушёл, чтобы медленно исчезнуть из её жизни и из её снов. Она ни в чём не была виновата, и не она ушла от меня. Только теперь мне стала ясна абсурдная неправдоподобность событий того июльского дня — гулянка в обществе примитивных девок, к которым никто из парней даже не притронулся, авария и пьяные разборки в ночном клубе, и в итоге я оказался настолько неадекватен, что не смог договориться с Таней и не смог её удержать. А ведь она ждала от меня каких-то нужных слов — именно за этим пришла в ночной клуб. В этом неправдоподобном соединении пьянства, пристрастии к куражу, убогих тёлок с мертвенно-животной глупостью в глазах, возникла ситуация, в которой я выглядел настолько тускло, что Таня, пришедшая на встречу со мной с вполне определенной целью, Таня, беспредельно любившая меня, увидев меня при таких обстоятельствах, прониклась ко мне предельным презрением и вычеркнула меня из своей жизни.

Я не знал, как теперь она отреагирует на моё появление, дрогнет ли её голос, когда она ответит на первые слова, которые я ей скажу. Конечно, она уже не та, что была раньше, и было бы, конечно, неправдоподобно, если бы она всё это время ждала моего проблематического возвращения — учитывая печальные обстоятельства нашего расставания. Было абсолютно ясно, что даже наша любовь уже не имеет никакого значения: Таня стала матерью, и её обязательства перед её нынешним мужем имеют гораздо большее значение, чем когда-то существовавшие чувства, эти призраки прошлого. Но это не останавливало меня; и побуждения, заставившие меня сделать эту отчаянную попытку вернуться к Тане, были слишком повелительны, чтобы им могли помешать какие бы то ни было соображения. То множество чувств, которое возникало во мне, когда я думал о ней или когда я ощущал рядом с собой её присутствие, не могло быть заменено ничем. В теперешнем хаотическом мире, которому мне было, в сущности, нечего противопоставить, так как всё, чем я сейчас располагал, оказалось вялым и неубедительным или недостижимо далёким, её существование возникало передо мной, как единственный воплощённый мираж. Её жизнь, заполнявшая моё воображение, перерастала его и возникала там, где всё мне казалось чуждым или враждебным. Я чувствовал вокруг себя пустоту, и твёрдо знал, что никто, кроме Тани, не заслонит меня от неё. Я искал у Тани моральной, чисто женской поддержки, я, хоть и находился в окружении не чуждых мне людей, очень устал от одиночества и отчаяния, — ведь никто из окружающих меня женщин не был близок мне на 100 %. У всех существовали какие-то запасные варианты, а также присутствовала готовность в любой момент этими вариантами воспользоваться. На 100 % верна мне была лишь Таня. И я думал, что теперь, почему-то именно теперь, я заслужил право на её прощение.

«Врага прежде всего надо лишить жизни», — так говорят настоящие воины. Я пока не знал, приду ли к Иосифу, чтобы предъявить права на Таню, либо сначала согласую с ней свои действия, но был уверен, что так или иначе она перестанет быть его женой, чтобы стать моей.

И когда я смотрел на дорогу, на чёрные силуэты деревьев, проносящиеся за окном, я вдруг подумал, что смысл всех произошедших со мной потрясений последнего года только в этой нынешней поездке, которая, положа руку на сердце, напоминает бегство. Я вздрагивал при мысли о том, что меня ждёт утром — что предпримут мои компаньоны, когда узнают, что я ослушался их и остался в Волгограде. Я познал власть страха, леденящего дыхание и парализующего волю.

Близился рассвет. На востоке ширилась оранжево-алая полоса. Словно мираж, таяли видения этой ночи. Радио «Шансон» продолжало транслировать песни «бардов»:

«Белла, не ломайся,

Не рассказывай мне майсы!

Помнишь, Белла, как в Херсоне

Мы давали изумительный гастроль?!

„Хрусты“ летели и летели,

А мы с тобой давно вспотели,

Мы танцевали нежный танец „карамболь“.

А потом прощались

Темными ночами.

Надо было что-то где-то

И кому-то вставить в бок.

Но мой знакомый опер — сука

Меня замел в тот день у Дюка,

И нам пришлось с тобой расстаться —

Вышел срок».

Опереточный вздор этой песни, воспевающей псевдоромантику блатного мира, напомнил мне о воздушном замке грёз, растворяющихся во мраке действительности. Опускался занавес, похожий на красные бархатные портьеры ресторана «Волгоград», куда я не заглядывал после той встречи с Таней и её мужем, гасли свечи, банкноты превращались в пепел, игра подходила к концу.

Эпилог

В этом месте записи Андрея Разгона прерываются. Последнее, что было описано им — это события ночи с 27 на 28 апреля 2005 года, а именно автомобильная поездка из Москвы в Волгоград. Утром 28 апреля произошло то, чего он больше всего боялся и что он всеми силами пытался предотвратить, начиная с декабря 2004-го, когда он воспользовался общественными деньгами Экссона, чтобы спасти свой волгоградский бизнес.

Конец восьмой книги. Продолжение следует.

Примечания

Произведение имеет самостоятельное значение, но в то же время является очередной книгой романа «Реальные истории»: «Карибский кризис» с предыдущими семью книгами связывает общность героев и преемственность сюжетных линий.

История, обошедшаяся автору в $10 миллионов!

Роман «Реальные истории» — это реальная, sorry тавтология, история петербургского предпринимателя, в 2006 году обанкротившего фирму с долгами свыше 400 миллионов рублей (с учетом бюджетных недоимок); список кредиторов составил более 100 компаний, среди них такие известные, как «Джонсон и Джонсон», «Сименс», «Альфа-Банк», «Газпромбанк», «Волгопромбанк», «Б. Браун»… При этом личные потери хозяина составили более $10 миллионов. В отношении директора возбуждено несколько уголовных дел (предъявлены обвинения по 22 эпизодам): по статье 159 ч4 УК РФ (Мошенничество в особо крупных размерах), ст. 196 УК РФ (преднамеренное банкротство), ст. 30 УК РФ (приготовление к преступлению и покушение на преступление), ст.176 УК РФ (незаконное получение кредита).

Повествование основано на реальных событиях, которые происходили с 1996 по 2006 год.

В первой книге, «Тёмные изумрудные волны» (издана и поступила в продажу) рассказано, как санитар волгоградского судебно-медицинского морга (главный герой по имени Андрей Разгон) увольняется с работы и устраивается в иностранную фармацевтическую компанию (точнее, одновременно в три компании), и начинает собственный бизнес. Через некоторое время с двух фирм пришлось уволиться, так как иностранные компании создали объединенную базу данных сотрудников для улучшения работы своих HR-служб.

Андрею приходится решать проблемы, связанные с прошлой деятельностью. Одно время вместе с другом он занимался продажами микросхем. Магазинам предлагалась на реализацию купленная за копейки и упакованная в дорогую упаковку радиодеталь, которая якобы улучшает работу телевизора. Затем подставные покупатели раскупали весь товар, создавая ажиотаж. Когда хозяевам магазина становилось ясно, что товар востребован, коммивояжеры предлагали брать продукцию по предоплате. Продав крупную партию никому не нужных микросхем, коммивояжеры исчезали. В очередном магазине директор, уже наслышанный об этой схеме работы, попытался их задержать, но был по неосторожности убит.

Таким образом Андрей Разгон и его друг Роман Трегубов оказываются замешанными в уголовном деле. Но благодаря связям им удается выпутаться.

Другая сюжетная линия первой книги — расследование убийства влиятельного бизнесмена, Виктора Кондаурова. У следствия имеются доказательства вины не причастных к делу (уже погибших) людей и дело собираются закрыть, но начальника ОБЭП (отдел по борьбе с экономическими преступлениями), Иосифа Давиденко, который близок к семье убитого, это не устраивает, и он добивается проведения более тщательного расследования. В итоге находят настоящих исполнителей и заказчиков преступления.

Ещё одна сюжетная линия — взаимоотношения двух учредителей крупной торговой компании. Основатель которой, Артур Ансимов, привлек к делу своего однокурсника, Николая Моничева, но тот, когда бизнес образовался, решил устранить друга и забрать предприятие себе. С этой целью он выходит на начальника ОБЭП, Иосифа Давиденко, и предоставляет ему компрометирующие материалы, которых достаточно, чтобы упрятать Ансимова за решетку. Но начальник ОБЭП применил к просителю традиционную схему «качели» — вынудил ежемесячно платить за услуги «крышевания», а просьбу закрыть Ансимова заволокитил.

Друзья намекают Ансимову, что его компаньон ведет нечестную игру, и он проводит проверку. Выяснив, что Моничев его обманывает, Ансимов, применив силу, забирает свою долю, выходит из бизнеса и уезжает в Петербург.

Во второй книге, «M&D» — одновременно с работой на инофирме главный герой (Андрей Разгон) развивает собственный бизнес, скидывая заказы клиентов на созданную им карманную дистрибьюторскую фирму (под названием «Совинком») и завязывается с компанией, выпускающей конкурентную продукцию (это Johnson & Johnson) — для ассортимента, примерно так же, как розничная точка продает одновременно Пепси и Кока-колу. Причем с Джонсоном получается удачнее, чем с родной фирмой — удается стать официальным дистрибьютором.

Уволиться с инофирмы пришлось по следующей причине — клиент, руководитель одного из крупных медучреждений, сдал Андрея Разгону его руководству (как известно, сотрудникам инофирм запрещено заниматься бизнесом, тем более связанным с реализацией конкурентной продукции), планируя устроить на эту должность свою жену. Увольнение состоялось, но жену главврача не взяли на лакомую должность менеджера по регионам (оклад $1500 + бонусы), а устроили просто совместителем на жалкие $200. Чтобы продуктивнее получился диалог с работодателем при обсуждении условий увольнения, Андрею Разгону пришлось взять в залог принадлежащее инофирме оборудование на сумму $75000.

Но и без этих мер на момент увольнения был создан устойчивый бизнес — хорошие условия у основного поставщика (Johnson & Johnson) плюс клиентская база. Основным клиентом становится Волгоградский областной кардиологический центр, который, обходя открытые конкурсы, ежемесячно закупает на Совинкоме дорогостоящие расходные материалы. Постепенно Совинком становится для кардиоцентра поставщиком номер один. Этому способствовало то, что фирма обосновалась в самом кардиоцентре — арендовав склад и офис. Кроме того, Андрей завязывает тесные отношения с ведущим хирургом, заведующим кардиохирургическим отделением Игорем Быстровым. Родной брат которого, Владимир Быстров, проживает в Петербурге и вместе с упомянутым в первой книге Артуром Ансимовым создал успешный бизнес по продаже промышленного оборудования и уговаривает Игоря бросить медицину и вступить в его компанию. Игорь делится с Андреем своими сомнениями. Эти сомнения постепенно превращаются в твердое желание уволиться из кардиоцентра и уехать в Петербург.

Во второй книге, «M&D», продолжается сюжетная линия, связанная с начальником ОБЭП Иосифом Давиденко и предпринимателем Николаем Моничевым. Постепенно у них складываются дружеские отношения. Давиденко решает Моничеву множество вопросов, связанных с развитием бизнеса, в частности, помогает стать акционером и официальным дилером Волгоградского химического комбината. Однако Моничева не устраивают оговоренные платежи, и, улучив момент, он скрывается с крупной суммой денег, кинув многих людей, перед которыми Давиденко выступал за него гарантом. Заводится уголовное дело, Моничев выставлен в федеральный розыск, но поиски не дали результатов. Совершенно случайно он обнаруживается в Будапеште. Узнав об этом, Давиденко договаривается об отправке в столицу Венгрии специалистов по взысканию долгов.

Во второй книге, «M&D», описывается жизнь Татьяны, дочери погибшего Виктора Кондаурова. Андрей Разгон, будучи женатым, заводит с ней роман.

Третья книга, «Татьянин день», повествует о переезде Андрея Разгона в Петербург. Игорь Быстров уговаривает его вступить в бизнес, который организовал его брат. Дело связано с поставками сырья на аккумуляторный завод и продажами аккумуляторных батарей (преимущественно управлениям железных дорог). Игорь Быстров увольняется из волгоградского кардиоцентра и переезжает в Петербург, Андрей же не решается бросить свой налаженный бизнес, и фактически живет на два города. В петербургской компании (названной Экссон), учредителями которой стали братья Быстровы, а также Артур Ансимов и его брат Алексей, он отвечает за организационные вопросы и получает за свою работу одну пятую прибыли. Чтобы стать равноправным партнером, ему пришлось взять кредит в Волгопромбанке.

В третьей книге также описываются непростые отношения Андрея Разгона с Татьяной Кондауровой.

В четвертой книге, «Избыток целей», рассказывается о деловых буднях Андрея Разгона. Ему приходится работать в двух городах (это не считая командировок, связанных с его собственной фирмой, которая работает по всему Южному региону России). В Петербурге он выполняет рутинную работу, связанную с делопроизводством — то, что на его собственной фирме делают исполнители, а его больше привлекает творческая деятельность, деловые встречи, переговоры, — то, к чему он привык. Две проблемы постоянно его преследуют — он не может подобрать персонал и наладить учет. И если первую он в конце концов решает, приняв на работу грамотных добросовестных сотрудников, то вторая так и остается. На Экссоне, петербургской фирме, дело хорошо поставлено, а на Совинкоме экономика хромает, несмотря на миллионные обороты. Андрею не хватает квалификации, чтобы наладить управленческий учет, а все тонкости он не может доверить исполнителям, так как это конфиденциальная информация (комиссионные клиентам — высокопоставленным чиновникам).

Другая сюжетная линия — венгерская полиция расследует убийство Николая Моничева. Алексей Моничев, его 16-летний сын, признается в убийстве отца и ещё пятерых человек, и следователи принимают эту версию как основную, и не берут во внимание многочисленные нестыковки, а также явную неправдоподобность признания юноши. Несколько человек ведут собственное расследование, и выясняется, что следы преступления ведут в Россию. Орудовали профессионалы, это ясно всем, кроме будапештской прокуратуры, которой удобнее посадить Алексея Моничева, чтобы не проводить сложное широкомасштабное расследование, заранее обреченное на неудачу. Впоследствии Алексей делает заявление, что его отца убили ворвавшиеся в дом люди в черных масках. Расправившись со всеми, кто находился в доме, они забрали нужные им документы, после чего пригрозили Алексею, что убьют оставшихся в живых его родственников, если он не возьмет вину на себя. Говорили люди в масках по-русски.

В деле принимает участие журналистка, бывшая подруга Андрея Разгона (он познакомился с ней, работая в иностранной компании, их отношения описаны во второй книге, «M&D»), которая, не имея детей, решает удочерить оставшуюся в живых двухлетнюю дочку (от второго брака) погибшего Николая Моничева, сводную сестру Алексея.

Следствие тянется два года, и в конце концов, несмотря на заявление обвиняемого и явные улики его невиновности, суд признает его виновным в убийстве отца и ещё пятерых человек, однако назначает неожиданно мягкое наказание. Тем самым судьи косвенно подтвердили крайне малую степень участия Алексея Моничева в убийстве своего отца. Но при этом дали ясно понять: связываться с русскими в Венгрии никто не желает.

В четвертой книге также описывается расследование жестокого убийства сотрудника УБОП (управление по борьбе с организованной преступностью). Следователи прокуратуры находят исполнителя, но начальник следственного комитета, живущий по принципу «ценность события не в самом событии, а в том, какую пользу из этого можно извлечь», рассматривает дело под определенным углом зрения и посредством проводимого расследования решает несколько других вопросов.

«Сбывшееся ожидание» — это пятая книга романа Фёдора Московцева «Реальные истории».

Сюжетные линии романа «Сбывшееся ожидание»:

— Выйдя на свободу, гендиректор Стройхолдинга Александр Капранов заказывает Андрея Разгона (через силовиков пытается подставить и упрятать за решетку). Причина — ревность и месть: Капранов узнаёт, что его погибшая любовница спала с Андреем, и в момент гибели в ДТП находилась с ним в одной машине (она погибла, он чудом уцелел).

— Андрей Разгон недружелюбно обращается с журналисткой, явившейся к нему в офис, чтобы собрать материал для статьи о том, что принадлежащая Андрею компания Совинком пилит бюджетные деньги. Журналистка, посчитав себя оскорбленной, подает в суд (статья 130 — «Оскорбление»), выигрывает, но суд апелляционной инстанции отменяет решение мирового судьи. Тяжба длится более чем полгода. Между тем, Андрей обходится без судов, когда примерно в таких же выражениях оскорбляют его девушку…

— Чтобы поправить свои дела и расплатиться с долгами, Андрей пускается в авантюру — знакомится с людьми, связанными с Центробанком, которые располагают информацией о том, у каких банков в ближайшее время отзовут лицензию и могут выписать необеспеченные вексели этих банков. За 50 % номинала и на условиях отсрочки платежа они предоставляют липовые векселя известных и уважаемых банков, о надвигающихся проблемах которых рядовому обывателю пока ничего не известно. Задача Андрея — собрать пул поставщиков, чтобы набрать у них ликвидный товар на сумму не менее миллион долларов, расплатиться с ними липовыми векселями, и оперативно реализовать товар, чтобы вытащить деньги.

— Деловые будни Андрея Разгона, являющегося хозяином фирмы, торгующей медицинскими расходными материалами и оборудованием, и являющегося соучредителем компании, занимающейся продажами свинцово-содержащего сырья и аккумуляторных батарей (тендеры, взаимоотношения с клиентами, чиновниками, силовиками). Высокопоставленный чиновник предлагает Андрею воспользоваться услугами И. Г. Давиденко, бывшего начальника ОБЭП, чтобы отжимать конкурентов и гарантированно выигрывать городские и областные тендеры, и Андрей принимает предложение.

— Андрей исследует темные стороны своего подсознания и пытается побороть внутренних демонов, но в результате совершает поступки, которые многим могут показаться запредельными и нецивилизованными.

Шестая книга, «Конвейер» — это история молодежной бригады, терроризировавшей нерусское население Петербурга (основано на реальных фактах). Акции записывались на видео, которые выкладывались в интернете. Преступное ремесло не давало сбоев — благодаря уникальным способностям бригадира, Виктора Штрума, а также тому, что многие жертвы были нелегалами, и такие эпизоды не попадали в милицейскую статистику. Безнаказанность породила ещё больший беспредел, бригадир стал чувствовать себя дежурным по стране и первым обязанным перед Родиной, задача которого — установить расовое единство государства. Фактически он встал на путь политического экстремизма. Ему удалось организовать массовые беспорядки в центре города в день футбольного матча с кавказской командой. Итог получился трагическим как для основы бригады, так и для многих ни в чем не повинных граждан. А получившимся общественным резонансом воспользовались ловкие коммерсанты и политики.

Одним из таких коммерсантов оказался Андрей Разгон, разместивший на своём сайте указанные видеоролики и сумевший монетизировать медийный шум, поднявшийся вокруг деятельности бригады Виктора Штрума, с которым Андрей познакомился через общих друзей.

Помимо основной деятельности (продажа медицинского и промышленного оборудования), Андрей развивает розничную аптечную сеть, в которую инвестирует средства, заработанные на схеме с необеспеченными банковскими векселями (описанной в романе «Сбывшееся ожидание»). Эта история получает неожиданное продолжение: находятся люди, которые используют этот компромат, чтобы свести счеты с Андреем. Но ему удается избежать неприятностей благодаря поддержке прикрывающего его силовика, Иосифа Григорьевича Давиденко. Который, помимо сиюминутных вопросов, решает важные стратегические задачи, связанные с основным бизнесом: обеспечивает отсев конкурентов на тендерах по закупкам медоборудования, в которых участвует принадлежащая Андрею фирма «Совинком».

Седьмая книга, «Он Украл Мои Сны»: Таня встречается с очень деловым и очень женатым Андреем. В то же время она принимает ухаживания влюбленного в неё Рената — с целью досадить Андрею, вызвать его ревность. Чтобы развести его с женой и женить на себе, Таня прибегает к распространенному способу: выбрасывает противозачаточные таблетки. Ей легко удается осуществить первую часть плана, забеременеть от Андрея, но насчет создания с ним семьи вышли сложности. Он, хоть и проникается к ней страстью, но его устраивает существующее положение вещей. Дело должно двигаться — либо вперед, либо назад. И тут в игру вступает еще один участник, появление которого стало для всех полной неожиданностью. Он-то и поломал существующий любовный многоугольник и скроил свою фигуру. События разворачиваются на фоне производственных будней. Андрей является совладельцем фирмы-дилера крупного промышленного предприятия, кроме того, ему принадлежит компания по продаже медицинского оборудования. Его «прикрывает» бывший силовик, который использует свой административный ресурс для решения вопросов в различных госструктурах. В частности, он обеспечивает отсев конкурентов на тендерах, в которых участвует фирма Андрея. Непродуманная финансовая политика, инвестиции в нерентабельные проекты угрожают Андрею банкротством, и чтобы спасти ситуацию, он берет кредит и занимает деньги у друзей под высокий процент. Перед ним стоит задача: выбрать одно-единственное центрообразующее направление деятельности, отсечь нерентабельный бизнес, чтобы спасти тот, что приносит реальный доход. Но это достаточно нелегко, потому что всё увязано в один узел. Положение осложняется тем, что отношения Андрея с прикрывающим его силовиком вдруг оказываются невосстановимо разрушенными.

Восьмая книга, «Карибский кризис»:

Новогодние каникулы 2005 года на Кубе обернулись для Андрея Разгона кошмаром. Ему принадлежит компания по продаже медицинского оборудования и аптечная сеть, также он является соучредителем фирмы-дилера крупного промышленного предприятия. Долгое время ему везло, однако некоторая склонность к парадоксам в какой-то момент увлекла его на опасный путь. Лето 2004 года стало тем рубежом, когда лимит авансов судьбы был исчерпан, в колоде фортуны для него остались одни лишь плохие карты и без козырей. Авантюрная финансовая политика, а также конфликт с «прикрывающим» его силовиком привели бизнес Андрея на грань катастрофы. Завистники и недоброжелатели помогли столкнуть запутавшегося коммерсанта в пропасть — как известно, редко случается, чтобы люди, получившие доступ к большим деньгам, разошлись тихо и с миром. Неприятности, преследовавшие Андрея с середины 2004 года, достигли апогея в январе 2005-го, когда он вместе с друзьями отправился на две недели на Кубу. И во избежание катастрофы за время отдыха он должен эти проблемы решить.

Роман состоит из трёх частей: в первой части под названием «Как всё началось» рассказывается о том, как Андрей начал и развивал свой бизнес, даётся характеристика тем людям, которые приняли активное участие в событиях начала 2005 года; во второй части под названием «Карибский кризис» описывается пребывание Андрея на Кубе — как он пытался решить свои проблемы на расстоянии; в третьей части, «Начало конца», повествуется о событиях, которые происходили по возвращению Андрея с Острова Свободы. В частности, описываются рискованные шаги, предпринятые им для того, чтобы быстро получить крупную сумму денег: взятие кредита одновременно в двух банках под залог одного и того же, причём чужого, оборудования; использование проштрафившихся сотрудников в качестве гарантов при заключении договоров поставок с фирмами, которые впоследствии были опрокинуты; и другие хитроумные ходы.

Все сюжетные линии романа «Реальные истории» тесно связаны. В книге описываются взаимоотношения предпринимателя Андрея Разгона с поставщиками, клиентами, компаньонами, представителями силовых структур; а также личная жизнь главного героя, его друзей и близких.

Продолжение следует. Впереди — банкротство компании и связанные с этим уголовные дела. Следить за новинками можно на сайтах: razgon.su, razgon.us, razgon.name, razgon-culture.com, razgon.biz.

Content

Федор Московцев, Татьяна Московцева
Карибский кризис

Пролог

На книгу об Андрее Разгоне

Часть I Как всё началось

Глава 1, Повествующая о том, как проходило моё путешествие по маршруту Петербург-Гавана, в которое я отправился в первых числах января 2005 года, волоча за собой из прошлого года груз кошмарных проблем

Глава 2, В которой содержится описание начала моей трудовой деятельности, а также раскрывается стиль моей работы

Глава 3, В которой рассказывается, как я вывел свою фирму на рынок медицинского оборудования и расходных материалов

Глава 4, О дальнейшем развитии бизнеса и о том, как сложились мои взаимоотношения с компаньоном

Глава 5, Описывающая завершающую стадию моих взаимоотношений с Штейном

Глава 6, О том, как Штейн обошёлся с «интеллектуалкой» Алёной

Глава 7, Завершающие аккорды в нашей со Штейном истории

Глава 8, Повествующая о том, как я нашёл новых компаньонов и как стремительно развивались наши деловые отношения

Глава 9, Повествующая о том, как начинался наш аккумуляторный бизнес

Глава 10, О том, как дальше развивался наш аккумуляторный бизнес

Глава 11, О моих финансовых затруднениях в связи с участием в новом бизнесе

Глава 12, Из которой следует, что не всё то солнышко, что встаёт, касаемо земных дел — о том, что вослед за удачами в нашу жизнь врываются проблемы, и в моих отношениях с компаньонами периодически возникали трения, так же как с другими деловыми партнерами

Глава 13, Не только подтверждающая сентенцию о том, что когда коту делать нечего, он яйца лижет, но также дающая представление о таких случаях, когда кот вовлекает в это увлекательное занятие дополнительных участников

Глава 14, О том, какие бизнес-схемы практиковались на Экссоне

Глава 15, Раскрывающая мой взгляд на понятие «деловое партнерство» и повествующая о моих взаимоотношениях с руководством Волгоградского областного кардиологического центра — клиента, делавшего моей фирме около 50 % ежемесячного оборота

Глава 16, О том, что нереализованные жизненные амбиции — страшная сила, обладателя которой, впрочем, можно использовать в своих интересах

Глава 17, В которой рассказывается, как была поставлена работа Совинкома с Волгоградским кардиоцентром, а также описаны случаи сбоев этой отлаженной работы

Глава 18, Где рассказывается о казанских клиентах Совинкома

Глава 19, Посвященная моим взаимоотношениям с оборотнями в погонах

Глава 20, Подтверждающая закон о том, что на всяком производстве есть издержки, равно как и вредный побочный продукт

Глава 21, В которой продолжается рассказ о моих взаимоотношений со старым седым полковником — описание этапа, на котором над нами стало хмуриться небо

Глава 22, Где раскрываются причины, толкающие предпринимателя брать кредиты подчас под неразумный процент, и где мудрый читатель призадумается над метким изречением: «Кредит — это афера»

Глава 23, В которой анализируются причины, подтолкнувшие меня взять у компаньонов деньги под высокий процент

Глава 24, Посвященная сотрудникам Совинкома, каждым из которых я мог гордиться. Основным методом управления ими было самоустранение, чтобы не мешать им делать их работу. Всё, что мне оставалось — это радоваться достигнутыми ими успехами

Глава 25, О людях, достойных упоминания

Глава 26, Из которой мы узнаем, что мир состоит из электронов, протонов, нейтронов и долбоёбов. Только при условии понимания этих основ мироздания предприниматель может открывать своё дело

Глава 27, Из которой мы с изумлением узнаём о существовании пидарасов «в хорошем смысле слова»

Глава 28, В которой я анализирую своих внутренних демонов

Глава 29, Повествующая о реальном человеке

Глава 30, Посвященная Тане Кондауровой

Глава 31, Продолжение нашей с Таней истории

Глава 32, Татьянин день

Глава 33, Продолжение нашей с Таней истории

Глава 34, В которой повествуется, как дальше складывались наши с Таней отношения

Глава 35, Окончание нашей с Таней истории

Глава 36, Наш с Таней последний разговор

Глава 37, О том, что было после Тани, о моих отношениях с Мариам и о других, достойных упоминания вещах

Глава 38, Про то, как самый честный и преданный становится причиной больших несчастий; а также о других вещах, которые нельзя обойти вниманием

Глава 39, В которой со всей возможной правдивостью повествуется о женщинах в целом и по отдельности

Глава 40, В которой описываются события осени 2004 года

Глава 41, В которой рассказывается, чем закончилось недоразумение с врачами Ставропольской краевой больницы, и упоминается о других достойных упоминания предметах

Глава 42, О начале и развитии кризиса на Совинкоме

Глава 43, Повествующая о кризисных событиях на моей фирме в декабре 2004 года

Глава 44, О принятых мной рискованных решениях, о которых мне потом пришлось пожалеть

Глава 45 О том, как у меня появилась возможность избавиться от Северного Альянса, а я эту возможность не реализовал

Глава 46, О том, как прошла предновогодняя встреча со святым Иосифом

Глава 47, О писательском даровании Ирины Кондуковой

Глава 48, О том, во что превратилась одна из лучших моих сотрудниц

Глава 49, О том, как прошла моя встреча с Ириной Кондуковой

Глава 50, Об одном из моих редких визитов в офис стратегического партнера Экссона

Глава 51, В которой рассматривается поведение на фирме аутентичного носителя гей-культуры

Глава 52 О пользе, которую может принести компании эксперт во всех областях гомосексуальности

Глава 53, Об инвестициях — правильных и неправильных

Глава 54 О новогодней вечеринке, которая фактически стала объявлением войны

Глава 55, Повествующая об итогах 2004 года, а также о моих действиях по улучшению ситуации

Глава 56, В коей рассказывается, как был отпразднован новый, 2005 год

Глава 57, О том, как моя жена в нужный момент умеет расставлять все точки над «i»

Часть II Карибский кризис

Глава 58, В которой рассказывается о главном богатстве кубинской земли, а также о том, о чём обязательно нужно рассказать

Глава 59, Повествующая о событиях, омрачивших мой отдых

Глава 60, Повествующая об удивительных местах, которые я повидал на Кубе, а также доносящая до читателя сентенцию о том, что тело нужно держать в строгости, а голову — в трезвости

Глава 61, О том, как наши футбольные традиции продолжились и на Кубе

Глава 62, В которой мы с удивлением узнаём, что кубинский дух ощущается не на всей территории Кубы, а также повествуется о достойных упоминания событиях, произошедших на Острове Свободы

Глава 63, О моём решении не поддаваться на провокации и не начинать открытую войну со старым седым полковником

Глава 64, О том, как неповторимые красоты природы в какой-то степени отвлекали меня от моих мрачных дум

Глава 65, Повествующая о событии, вполне правдоподобном при всей его видимой нелепости

Глава 66, В коей речь идёт о телефонном разговоре с Таниной матерью, Ариной Кондауровой, а также об одном из величайших потрясений, которые когда-либо случались в моей жизни

Глава 67, В которой выясняются причины ареста расчетного счета Совинкома

Глава 68, Под крылом самолёта

Глава 69, О том, как само провидение вмешалось в мою жизнь и в какой-то степени отодвинуло неприятности

Часть III Начало конца

Глава 70, День Рошаля

Глава 71, В которой вскрываются новые шокирующие подробности, касающиеся гомоэстета Рошаля, а также описывается мой разговор с ним

Глава 72, О беспримерной эффективности святого Иосифа

Глава 73 О том, как заработала схема с благотворительным фондом «Перспектива», то есть об одном из самых редкостных приключений, о которых идёт речь в правдивой этой истории

Глава 74, В коей повествуется об одном значительном событии, которое произошло тогда, когда должно было произойти, а также о событии, которое могло бы произойти, но не произошло благодаря вмешательству Рената

Глава 75, О том, как продолжала работать хитроумная схема с Казьмирчуком и его знакомыми фирмачами, а также о том, что нашлись такие люди, которым не нравятся халявные деньги

Глава 76, О моей поездке в Волгоград, встрече с моими сотрудниками и главврачом кардиоцентра

Глава 77, О другой важной встрече, произошедшей в Волгограде

Глава 78, В которой описывается моя встреча с Владиславом Коршуновым

Глава 79, Полковнику никто не пишет

Глава 80, О наиболее редкостной и наиболее изумительной из всех моих бесед со святым Иосифом, какие на протяжении наших отношений имели место

Глава 81, О моём разговоре с Паперно

Глава 82, В коей речь идёт о сделке, доход от которой мог бы положить конец моим злоключениям

Глава 83, В которой рассказывается о следующей моей встрече с Владиславом Коршуновым

Глава 84, О чрезвычайном происшествии, которое уже само по себе могло похоронить весь мой бизнес

Глава 85, Следующая за восемьдесят четвертой и повествующая о вещах, не лишних для правильного понимания этой истории

Глава 86 Операция «С»

Глава 87, О превратностях человеческих отношений вообще, и в частности о том, что многие люди в трудную для меня ситуацию повели себя совершенно не так, как я хотел и рассчитывал

Глава 88, Посвященная Рошалю, последовательному в своём коварстве

Глава 89, Апокалипсис здесь и сейчас

Глава 90, Сказки Венского леса

Глава 91, В таксомоторе музыка играет

Глава 92, О том, что происходило по возвращению моему в Петербург

Глава 93, О событиях, которые произошли потому, что не могли не произойти

Глава 94, О том, какие действия мне пришлось предпринять, чтобы оправдаться перед компаньонами

Глава 95, Посвященная моим хозяйственным вопросам; а упомянутые в этой главе события станут известны тому, кто о них прочтет, если только он будет читать со вниманием

Глава 96, О последних пакостях Рошаля

Глава 97, Продолжение агонии

Глава 98, О том, как я использовал овертайм, который дали мне мои компаньоны

Глава 99, О моём прибытии в спасительный Волгоград, и о событиях, о которых невозможно не рассказать

Глава 100, О злополучном конце и исходе моих плутаний

Глава 101, Последняя в этой истории

Эпилог

Примечания