Елена Усачева

Дева. Звезда в подарок

1. Река, палатка и гороскопы

«Типичная Дева (если, конечно, не вмешались какие-нибудь плотно сбитые предки) обладает стройной, худощавой фигурой, большой гибкостью, красивыми, умными и ясными глазами. В чертах лица читаются спокойствие и уравновешенность. Большинство Дев на редкость привлекательны».

Линда Гудмен

Речка журчала, перекатываясь по камням, крошечными водопадиками прыгала по крутым уступам, взбрызгивала, ахала и бежала вперед, бросаясь в притихшую тайгу солнечными бликами. Глядя на веселые перекаты, начинало казаться, что вода теплая. Ведь только в теплой воде могла отмыться эта перепачканная кашей миска. Но это все был обман. Вода оставалась ледяной, не способной снять жирный налет с эмалированных боков.

Юля вынула из кармана кусочек мыла — она с самого начала поделила свое мыло на две части: одну для себя, для умывания, а вторую для посуды, и этот маленький обмылок, завернутый в целлофановый пакет, всегда клала в мешок с миской и кружкой. Вместе с мылом она достала несколько больших жестких листьев какого-то кустарника, росшего около палатки. Травой мыть удобней. Она острая, хорошо снимает грязь. А еще лучше песком. Только потом все равно надо прополаскивать посуду с мылом. И руки еще долго остаются противно-липкими. Но травы здесь нет, песка тоже. Остаются листья.

— Чаруша! Ты уже здесь? — На Юлю сначала полетели камни, потом послышались шаги-оползни, и вот уже сверху свалилась-приехала толстая Ирка Харина. — Чем моем? — Ярко-оранжевая миска с отбитой эмалью плюхнулась в воду. Юлину тарелку подхватило набежавшей волной, качнуло и снова вынесло на камни. — О, листики!

Ирка двумя быстрыми движениями вытряхнула из своей посуды прилипшие кусочки еды, промахнула миску листьями, поболтала ее в воде. Остатки листьев зелеными ошметками вернулись на прежнее место рядом с кусочком мыла.

— А у мальчишек палатка уехала. — Харина рассматривала ложку — мыть, не мыть? Она была вылизана до блеска и в особой помывке не нуждалась. Или все-таки ополоснуть? Мыть было лень — вода студеная, и еще холоднее было смотреть, как Юля, склонившись, медленно водит в ней рукой.

— Им вчера говорили, что палатку так не ставят, — с как можно большим презрением отозвалась Юля. Листьями она уже пользоваться не стала. Скребла миску камешками с песком, от чего рукам было особенно зябко, и это рождало еще большее раздражение.

— Царицын рюкзак из-под тента стал вытаскивать, она и поехала. — Ира расстройство подруги не замечала — ее миска была кое-как вымыта, и этого, казалось, было достаточно, чтобы почувствовать себя счастливой.

— Надеюсь, Царицын полетел вслед за рюкзаком, — недовольно поджала губы Юля.

— Чего ты на него взъелась? Оттяжки у тента порвались, вот она и поехала. — Ирка уперла руки в бока, но тут же уронила их. «Как баба на чайнике», — вспомнились слова Юли. Подруга умела сказать резко, но очень точно.

Юля фыркнула, отвернулась и засмеялась в голос.

— Чего смешного? — растерялась Ирка. — Палыч сказал, что следующую ночь они вообще без палатки спать будут, если эту не починят. — На каждое ее слово Юля взрывалась новым приступом смеха. — Ну, что ты смеешься? Где они новые веревки возьмут?

— Дураки! — простонала Юля, успокаиваясь. — А зачем рвали, если новых нет?

— Так кто же думал, что так получится? — Харина растерянно развела руками. — Они вчера хотели место покрасивее найти. Там, и правда, с обрыва вид хороший открывается.

— Они ее красиво не закрепили, вот все и полетело, — мстительно закивала Юля. — Когда мозгов нет, новые оттяжки не помогут.

Юля резко выпрямилась, посмотрела на звенящую реку. Всю ночь этот звук катился-переливался у нее в голове и поначалу ей нравился. Но когда ворочаться с боку на бок не было уже никаких сил, когда камень (или корень?), попавший под пенку, извел окончательно, ее стал раздражать и этот звук. Как бесконечный поезд, гудит и гудит, временами налетая, временами убегая прочь. Но неизменно возвращаясь.

Ирка глянула на тонкую фигуру подруги, и ее в который раз кольнула зависть. О чем еще можно мечтать, имея такую фигуру и такое лицо? Будь у Ирки хоть десятая доля Юлиной красоты, она бы песни пела от восторга, а эта все время молчит, сторонится мальчишек, слова лишнего из нее не вытянешь.

Ирка разозлилась. Нет, взбесилась! Она шарахнула миской о берег и гневно топнула ногой:

— Сама говорила, что тебе Ткаченко нравится, а теперь ругаешься!

— У каждого в жизни бывают ошибки, — пробормотала Юля, не отводя глаз от противоположного берега.

— Ничего себе ошибки! — Ирка сделала два шага по склону, но тут же поехала вниз, окатывая подругу фонтаном камешков. — Мы из-за тебя тут ноги ломаем, я спать не могу — пенка эта чертова такая тонкая, что мне кажется, я лежу на голой земле… Каша манная поперек горла встала. Запах дыма мне везде мерещится. А рюкзак? Сама понесешь мой рюкзак, раз такая умная!

— Не шуми, — Юля всего лишь поморщилась на эту длинную обвинительную речь.

— Нет, я буду шуметь! — кипятилась Ирка. — Кто нас затащил в эту тмутаракань? А расписывала-то — Алтай, красота, птички, цветочки, компания веселая! Ничего себе веселая! Один кривой, другой косой, и ни один костер развести не может!

— Никто не знал, что так получится. — Юля упрямо сверлила взглядом реку. Она была такая легкая, такая веселая, все в ней было правильно. И камни, и перекаты, и звон струи, и даже солнце отражалось строгим красивым рисунком. И только Иркин крик тут был лишним. — Ты вместе со мной ходила на сборы. Все сама слышала.

— Я слышала? — Харина метнулась туда-сюда по берегу.

Она бы разнесла здесь все к чертовой бабушке — и эту глупую речку, и бестолковые горы, и даже солнце ее сейчас бесило. Лучше бы дождь, честное слово. Ой, мамочки, о чем она?

Ирка хлопнула себя ладонью по губам. Не надо дождь! Не надо! Еще недельку без дождя. Им дойти до этого чертова озера, а там, говорят, до людей рукой подать, через ледник перебраться — и все. Не надо дождя! Вообще ничего не надо!

— Олег Палыч обещал легкую прогулку по пересеченной местности! — не менее сердито, но уже гораздо спокойней заговорила она. — А мы уже второй день идем через какое-то болото. И если кто-нибудь опять заболеет, я больше с места не сдвинусь! На меня нагрузили все Катюхины вещи. Она выздоровеет, я на нее свой рюкзак повешу.

— Болеть плохо, — качнула головой Юля. — Тем более в походе. Ты разве не видишь, как она расстроена? Да если бы не Палыч, она так и волокла бы свой рюкзак. А ей нельзя. Больным лежать надо, а она с нами идет.

— Что ты ее защищаешь! — Ирка уперла руки в бока, и ей было плевать, как она при этом выглядит. — Ты на себя посмотри! Мы зачем в этот поход пошли?

— Может, не надо? — Даже птицы замолчали, собираясь услышать ответ на этот вопрос.

— Что? Жалеешь? — затанцевала от нетерпения на месте Ирка.

— Ничего я не жалею, — отмахнулась Юля.

— Жалеешь! — противно тянула Харина. — Разлюбила уже, да? Ах, Петечка, ах, какой хороший, ах, какой красивый, ах, как пишет! Лучше бы ты с ним в городе встретилась! А то потащилась черт знает куда!

— Он ведь, правда, другим был! — От этих слов Юля словно проснулась. — Ты же видела! И писал так… хорошо. Я на него давно внимание обратила. Он первым был, кого я там заметила. Скажешь, не красивый?

— Подумаешь, красивый! — не сдавалась Ирка. — Ходить не умеет! Чего он в первый день ногу подвернул? Тоже мне — походник! — сказала, как выстрелила, она.

— А перед кем он вперед бежал? — разозлилась Юля. — Ты первая стала считать, кто больше придорожных камней найдет! — Она засопела, чувствуя, как ее раздражение начинает разливаться по всей долине, гася солнце, убивая шум реки. — Не знаю, что с ним сталось. В чате он совсем другим был.

— В чате! — орала Харина. — Не могла в приличном месте познакомиться с парнем. На дискотеке или на улице — хоть видишь, с кем разговариваешь. А в чате все козлы! Он небось фотку Брэда Питта повесил или Орландо Блума!

— Своя у него была фотка, — снова отвернулась Юля и только сейчас заметила, что солнце, и правда, погасло, что речка больше не блестит, а журчание из веселого превратилось в настороженное. — Но мне кажется, что это был не он. Понимаешь, он так хорошо писал, так все правильно объяснял. Я поэтому его и заметила. Все чушь несли, а он… девчонке одной помог. У нее с родителями проблема была. Потом еще кое-что. Я сначала только следила — что он делает, как себя ведет…

— А потом увидела, как он организовал группу этого чертового похода, и помчалась к ним в клуб. — Ирка тоже успокаивалась, с тревогой поглядывала на небо, прислушивалась к тому, что происходит на горе. — И зачем я только дала себя уговорить!

— А он какой-то странный, — вздохнула Юля. — Вроде те же слова говорит, а приглядишься… все не то.

— Их вместе сложить надо, Ткаченко с Царицыным, тогда дело получится, а так… — Ирка утомленно сползла с обрыва, подобрала миску, пощелкала по отколотому краю. — Один хромает. Другой болтает. Оса его еще эта укусила. А вдруг Мишка ослепнет. Что тогда?

— Тогда ты будешь водить его через дорогу за руку и рассказывать, какого цвета небо.

— Всю жизнь?

— Половину. — Юля тоже подняла свою миску, вложила мыло в пакетик. — Вторую половину он будет спать. С тобой.

— Чаруша! Хватит уже! — вспыхнула Ирка и опять начала карабкаться наверх. Навстречу ей обвалом полетели камни, она замахала руками и остановилась.

— Ну, чего вы? — мчался сверху Мишка Царицын. — Дождь собирается, а у вас еще вещи не собраны! Палыч сказал, уходим. Будем тучу обгонять!

Мишка был долговязым чернявым парнем, с узким остроносым лицом. Когда он клонил голову вбок и чуть вниз, то начинал походить на галчонка, высматривающего в земле червячка. Сейчас это сходство было не очень заметно, потому что половина лица у Мишки опухла, около левого глаза краснело воспаление, из-за чего еще недавно веселый темный глаз полузакрылся, заставляя своего хозяина разворачивать голову влево, чтобы хоть что-нибудь увидеть. Неприятная встреча с осой, случившаяся вчера днем, нисколько не смущала Царицына. Что с укусом, что без него, он все так же носился по тайге, поддевал девчонок, не давал жить Ирке Хариной и влипал в бесконечные истории.

— Толстая, шевелись! — подгонял он Ирку сзади. — Без нас весь дождь пройдет.

— Отвали! — кинула Харина в Мишку камешек, но Царицын увернулся, забежал вперед, чтобы, в свою очередь, осыпать противницу порцией песка и камней и снова скатиться вниз.

— Не стой на месте! Горы развалишь, — крутился Мишка.

Подруги поднялись наверх. Шум воды отступил, первые же деревья смягчили шипящую реку, превратив ее голос в постоянный навязчивый гул улицы за окном.

Небольшая площадка, где уместились три палатки на десять человек, притулилась около обрыва. Две палатки были собраны, и только одна, небольшая двухместная с потертым зеленым тентом, обвисла над пропастью, раздумывая, свалиться ей прямо сейчас или подождать, когда кто-нибудь отважится к ней подойти близко. Около палатки толпился народ, звучали противоречивые советы. Все сводилось к тому, что складывать палатку придется, что ее надо как-то вытянуть на ровное место. Тяжелые вещи, оставшиеся внутри и перевалившиеся через кручу, осложняли задачу.

— Будете тянуть, порвете днище.

Даже среди рослых подопечных руководитель группы Олег Павлович выделялся, обгоняя всех в росте на голову, а то и на две. Крепкий, с шапкой густых кудрявых волос и в паганелевских очках, он на всю эту суету смотрел со снисхождением. Что скажешь — дети! Что бы ни случилось сейчас с палаткой, вечером эти черти снова ухитрятся все сделать так, чтобы утром решать очередную глобальную проблему. Если не с палаткой, то с оставшимися консервами — кто их понесет и в каком количестве; если не с консервами, то с водой — для перехода набирали три пластиковые бутылки воды, чтобы пить по дороге, чтобы делать дневной чай, и опять же — кто понесет, у кого рюкзак тяжелее. Болеет Катя Ивашкина, и, кажется, кое-кто еще начинает хлюпать носом. Все это было привычно, все это было знакомо — поход не первый и, дай бог, не последний. И если удастся расшевелить эту инертную компанию, то они тронутся в путь до дождя, если нет, то вечером пара спальников мокрыми окажутся, натертые в сырых кроссовках ноги, потерянные кепки, забытые миски, сломанные перочинные ножи… Да мало ли чего! А поэтому обращать внимание на все это не стоит. Сами разберутся. Причем решение будет самое сложное, самое бестолковое, но это будет их решение. И пускай колупаются с этой палаткой, которую поставить ровно несложно. Но мальчишки ведь не ищут легких путей.

Олег Павлович многопалубным лайнером проплыл мимо ребят к своему рюкзаку. Вещи заболевшей Ивашкиной до сих пор были распределены среди ребят, но кое-кто уже возмущался, и надо было хотя бы спальник ее пристроить у себя. А рюкзак и так был тяжелый. Олег Павлович чувствовал это не потому, что его трудно было поднимать или неудобно долго нести. Рюкзак всегда с ним был одним целым. Но уже вчера появилось стеснение в груди, а это верный знак, что рюкзак перегружен, сердце начинает пошаливать, и кого-то из мальчишек надо просить помочь. А это опять крик…

Споры вокруг палатки разрастались. Хохмач и бездельник Сережка Даушкин предлагал обрубить оттяжки, все еще удерживающие ее на площадке, дать ей упасть, а потом уже собирать вещи внизу. Основательный Инвер Мустафаев советовал подпихивать палатку снизу, но была опасность, что завязки не выдержат и вся махина придавит незадачливого спасателя собой. Самым простым способом было вытянуть палатку наверх — и вещи будут спасены, и падать никому не придется. Но перспектива порванного днища, а значит, постоянных сырых ночевок, не устраивала насупленного Петро Ткаченко. Он стоял около входа в палатку, смотрел на обвисший край, словно взвешивал все плюсы и минусы сложившейся ситуации. Он был высокий, худой, с лохматыми светлыми прямыми волосами, с большим, но не портившим его лицо носом и растерянной улыбкой.

— Походники! — презрительно бросила Ирка.

Пока они ругались с Бочарниковой у речки, их палатку сложили, все вещи вытряхнули на землю. И если Чарушин рюкзак таинственным образом оказался собран, то ее спальник лежал на пенке, пакет с одеждой под сидушкой, свитер, из которого она делала на ночь подушку, распластался по земле. И как это у Бочарниковой получается так легко и быстро собирать вещи? Вроде бы вместе сидели около костра, завтракали, Юлька на секунду раньше ушла к речке мыть посуду — и вот уже у нее все готово. У, тихушница! Молчит, молчит, вроде даже не шевелится, а потом оказывается, что у нее сделано лучше всех.

Второе утро подряд Ирка давала себе слово делать все быстро, но время с ней играло злую шутку — для Юльки оно растягивалось, а для Ирки сжималось, так что ничего не получалось сделать. Совсем ничего!

— Стой! — пронесся мимо нее Мишка. Ира не успела повернуться, как раздался треск, над поляной метнулось испуганное «ах!» и наступила тишина.

— Петро! — запоздало крикнул Царицын. В ответ ему раздалось глухое шебуршание.

— Идиоты! — расталкивая всех, пробежал Палыч. — Кто там?

— Ткач. — Царицын бестолково гнул голову, пытаясь рассмотреть хоть что-то.

Случилось страшное. Палатка сорвалась. А все потому, что Ткаченко полез в нее доставать вещи.

— Мы хотели ее вытащить, но чтобы без дырок, — лепетала запоздалые объяснения бледная Оля Лебедева. — Вы же сами сказали!..

— Да что вам говорить, — отмахнулся Палыч, ногами вперед прыгая с обрыва. — Лучше бы вы вообще без палатки спали! — Шорох оползня отозвался далеким криком: — Всем быть на месте!

Царицын, уже готовый прыгнуть за другом, покачнулся, взмахнул руками, задел Инвера, за что получил тычок в спину и съехал чуть вниз.

— Чего он туда полез-то? — задыхаясь, спросил Мишка — на шум он прибежал от реки, где прикладывал холодные камни к своему пострадавшему глазу.

Никто толком не мог вспомнить, как Петька оказался в палатке и за какой ценной вещью он туда полез. Все оставались на обрыве, топтались, сбрасывая землю и камни вниз, вглядывались в качающиеся маленькие елочки — палатка укатилась далеко, и за деревьями ее не было видно. Слышалось только странное уханье, да завывал в вершинах кедрача ветер.

— Ну, чего там? — Мишка все пытался забраться на устойчивое место, коварный оползень стаскивал его обратно.

— Эх! — не выдержал низенький крепкий Инвер и прыгнул прямо на елки. Через секунду он уже исчез, и за деревьями вновь послышалось его «Эх! Эх!».

Народ в панике отшатнулся назад, чуть не сбив с ног Юлю. Пока все суетились на обрыве, она отвязала оборванные оттяжки от палатки и тента. Было их немного, порцию веревок от переднего угла утащил с собой куст, к которому была привязана палатка. От несчастного растения остался корень и одинокая ветка.

Юля погладила вывернутую землю.

Ей было жалко всех. И этот неправильно вывернутый куст, и эти зачем-то оторванные оттяжки, и глупого Петро, и Палыча, который вынужден сейчас карабкаться наверх и вместе с ребятами тащить неудобную перепачканную палатку. Жесткий негнущийся материал палатки будет вырываться из рук, ботинки и штаны окажутся испачканными… А впереди целый день ходьбы. Все это было неправильно. И главное — совершенно непонятно, что делать дальше. Надо было все обдумать, взвесить. Но эти горы, этот воздух, этот всю ночь непрекращающийся шум реки — они мешали сосредоточиться, внося в некогда стройные мысли разброд.

И что Ирка ругается? Ведь еще ничего непонятно.

Юля спрятала веревки в боковой карман рюкзака. Все-таки хороший ей достался рюкзак, небольшой, зелененький, с клапаном, похожим на пасть крокодила. В него так удачно все помещается — спальник, вещи, миски, ложки, продукты. А под клапаном есть надежный карманчик. У Юли там лежит зеркало. Конечно, на себя в походе смотреть — занятие неблагодарное. Дым от костра быстро пачкает волосы, кожа лица обветривается и начинает шелушиться, сохнут губы. Но зато глаза за два дня налились синевой неба и заискрились на солнце. И хоть от постоянного прищура в уголках глаз появились морщинки, они нисколько не портят ее. Наоборот, взгляд от них кажется веселым.

Юле нравилось смотреть на себя в зеркало, и своему отражению она неизменно улыбалась. Тогда ее худое лицо переставало быть таким угловатым. Тонкие губы и тонкий нос чуть округлялись. Нет, она определенно была хороша, особенно в профиль. И прозрачно-серые глаза, в которых сейчас была готова отразиться вся тайга с бескрайними алтайскими горами, были неплохи.

И почему ее Ирка зовет Чаруша? Есть в этом что-то от чары, чешуек и чебурашки. Ее фамилия Бочарникова. Красиво и просто. Хотя нет, лучше уж Чаруша, чем Бочка. А пусть бы и Бочка, все равно эта кличка к ней не клеится. Ну, какая она бочка? Высокая, тонкая, с изящными красивыми кистями рук, с пропорциональным телом. И грудь у нее ничего себе. Конечно, не такая, как у Ирки, Харину никто не переплюнет, но все равно красивая.

— Уф, все живы! — Ирка шумно прошла у Юли за спиной, так что она успела заранее сложить и спрятать зеркало. — Ткаченко опять свою больную ногу ушиб. Говорит, за фотиком полез. Прикинь, у них теперь вся палатка в смоле.

Ирка начала запихивать в рюкзак свои вещи. Спальник мешался со свитерами и футболками, кроссовки по отдельным пакетам разошлись один на дно, другой под клапан. Харина знала, что будет потом их искать. Что один непременно запрячется так, что его уже будет не достать и придется все выворачивать. А если дождь? А если темно? Но чего сейчас об этом думать, если до дождя далеко, а до темноты и того больше?

Над головой заворчал гром. Юля вытянула из рюкзака дождевик, положила его сверху. И зачем все-таки Ткаченко полез в палатку?

Она нашла его глазами. Петро стоял над обрывом, склонившись к пропасти, словно пытался там что-то рассмотреть. Инвер с Палычем выворачивали палатку. Палыч торопил, предупреждая о грядущем дожде.

— Не за фотиком он полез, а за вещами, — рядом с ними присела Ивашкина. — Хотел все вытащить, а потом палатку достать. Хотя могли бы и так тащить, нет там острых камней. — Темноволосая Катя болезненно прикрывала глаза и все норовила к чему-нибудь прислониться — в общей суете она участия не принимала, заметно выделяясь на фоне бестолковой спешки своим тяжелым болезненным равнодушием. Катя чувствовала неловкость оттого, что так некстати заболела, что заставила всех думать о себе плохо, что озаботила собою, что теперь ее рюкзак по частям разобран, и как она будет потом собирать вещи, неизвестно.

Юля смотрела на Петро, в который раз задавая себе вопрос: как же все это произошло?

Она его, и правда, увидела в чате. Ничего особенного. Парень как парень. Ну, симпатичный. У них в классе таких симпатичных найдется достаточно. Сфотографирован он был вполоборота со спины. Словно шел и его кто-то окликнул. Широкий шарф на шее, серая куртка с капюшоном. Выложил пару своих стихотворений. Коротеньких, в четыре строчки. Неплохие. Что-то в нем Юлю зацепило. Она долгое время не могла отделаться от этого взгляда через плечо, от шарфа, от серых глаз. Были и еще фотки. Он стоит на парапете — рубашка, джинсы, кроссовки с толстыми язычками, — смотрит вниз, в камеру наставлена только его лохматая макушка.

Она долго за ним наблюдала. А потом вдруг сообщение, что он собирается идти на Алтай в поход с клубом «Буревестник». Идея пришла мгновенно — вот он, шанс встретиться и все узнать. Ирку даже уговаривать долго не пришлось. Лето в городе — тоска. А это настоящее приключение.

Харина согласилась.

Первый же день родил вопросы. Петро оказался молчаливым и хмурым. Сидел в стороне, был отрешен от всего, вокруг него вился Мишка, назойливо садилась рядом Настя Федина. В их группе все уже некоторое время ходили в клуб, были знакомы, и только они с Иркой оказались новенькими.

— Знаете, что такое поход? — пытался экзаменовать их Палыч, когда подруги первый раз пришли на сбор.

— Ну, — задумчиво повела глазами Ирка. В ее представлении поход был схож с увеселительной прогулкой. Приехали, палатки поставили, а дальше все гуляют по окрестности, любуются видами. — Знаем, — наконец решила она сознаться.

Юля молчала. Ее познания о походах заканчивались на просмотре фильмов «Высота» и «К-9». И в том и в другом герои, обвешанные веревками, карабкались вверх по обледенелым отвесным скалам, тащили на себе друзей, срывались, погибали, перед этим успев сказать несколько проникновенных фраз. Рюкзак, спальник, пенка и походные ботинки были уже куплены, все это по нескольку раз паковалось и перепаковывалось. Второй день Юля бродила по квартире в трекинговых ботинках, проверяя свои ноги на выносливость. Нигде ничего не натирало. Все было хорошо. Несколько часов на поезде, и вот они уже были в Барнауле, оттуда в Горно-Алтайск, потом тяжелый шестичасовой переезд через Чекетаманский перевал в Чибитскую долину…

Молчаливый Петька сначала ей очень понравился. Как вдруг!

— Я ничего к себе не возьму!

Уже в поезде стало понятно, что Ивашкина заболела, поэтому первым делом стали «разбрасывать» ее рюкзак. Брали все. Кроме Ткаченко. Уперся, сел в сторонке, сложил на груди руки. Крику было много, но Петро был неприступен. Особенно наступала Федина, но именно на нее Ткаченко реагировал странно — фыркал и отворачивался. Насильно впихивать не стали. Палыч оставил крупу и тушенку около рюкзаков приятелей и ушел. Они долго шептались, Петро упрямо качал головой, и Мишка положил продукты к себе. На переходе через мелкую речку Царицын поскользнулся, ухватился за идущего впереди приятеля и плашмя рухнул в воду. Петро полетел следом, сильно ушиб колено. Пришлось останавливаться, бинтовать пострадавшую ногу, вставать на ночевку раньше времени.

И вот сейчас Ткаченко перебирает вещи, торчит на обрыве, словно что-то потерял. Палатка сложена и упакована в рюкзак Инвера. Мустафаев, как всегда, посмеивается, щуря свои большие карие глаза. Вот спокойный человек. Спокойный и такой… надежный.

Юля смутилась собственным мыслям. Не то все это было, не то. Откинула клапан рюкзака и стала в который раз проверять укладку — спальник внизу, пенка закреплена сбоку, с другой стороны бутылка воды, пакет с вещами на спальнике, папка-конверт с тетрадкой…

По пальцам пробежали неприятные мурашки.

Не может быть…

Спальник, вещи, звякнувшие миска с кружкой. Конверта с тетрадкой и книгой не было. Юля оглянулась, пытаясь вспомнить, как она укладывала рюкзак. Было это так — она подошла к нему сзади и стала по очереди все складывать. Спальник, куртка, вещи, конверт, кроссовки, шлепки… Неправильно! Куртка лежала на дне, и было это вчера. Вчера утром она клала конверт в рюкзак. А сегодня… Сегодня она конверт не видела. Утром Юля встала, достала миску с кружкой, потом упаковала спальник, вещи. Все. Конверта не было. Как же она могла о нем забыть? Последний раз она держала его в руках вчера вечером. Да, вчера… Записала события прошедшего дня, убрала дневник в прозрачную папку и?.. Кажется, она положила конверт на рюкзак, потом ее отвлекла Харина. Все.

Неприятно заколотилось сердце. Погодите, этого не может быть! Конверт просто выпал. Вот прямо сейчас взял и выпал!

Юля перекатила своего зеленого крокодила с боку на бок. Недовольно скрипнула пенка.

Конверта не было. Большого прозрачного конверта с дневником, любимой книжкой с гороскопами и… и распечаткой разговоров в чате.

2. Покровитель тропы

Труд для Девы главное. Следуя за своей планетой, Меркурием, она ищет знаний, чтобы подчинить вещественную природу своему уму. Однако также Дева может стать сплетницей, критиковать и высмеивать людей, которые отстают от нее по своему уровню развития.

Накрапывающий дождик делал шагающих людей одинаково серыми. Даже Юлина зеленая куртка от измороси потемнела и посерела. Рюкзак с каждым шагом становился тяжелее, но еще тяжелее были Юлины мысли.

Кто?

Как в дурном детективе. Десять человек, и каждый мог зачем-то залезть к ней в рюкзак. Два вечера она сидела около костра, заполняла дневник, и ни у кого даже вопроса не возникло.

Вчера он еще был, а потом растворился в воздухе.

Десять человек! Кто?

Харину с Олегом Павловичем можно вычеркнуть. Взрослому ее дневник не нужен. Ирка тайны хранить не умеет, проговорится тут же. Да и зачем ей конверт? Что она с ним будет делать? Прочитает, что про нее думает Юля, ну и что? Ничего нового там нет. Дружат они давно, двадцать раз ругались, расходились и вновь становились закадычными подружками. Ирка для Юли была чем-то вроде щита. За ее шумностью, разговорчивостью и повышенной активностью можно было легко спрятаться, подумать, оценить ситуацию. Только Ирка могла согласиться на такую аферу, как поход. Она мгновенно загорелась этой идеей, тут же купила все, что нужно, и опомнилась лишь здесь, на Алтае, когда бежать уже было некуда, когда автобус, привезший их к веселой речке Чуя, упылил прочь.

Не станет Ирка красть дневник. Если бы он ей понадобился, она бы взяла в открытую — схватила бы с Юлиных колен и начала бы бегать по всему лагерю, демонстративно потрясая тетрадью. К тому же, узнай она из него что-нибудь неожиданное, сразу бы дала знать. Обиделась бы, подняла крик или начала тыкать пальцем в возмутившие ее места. Не обиделась, не подняла, не начала, значит, не трогала она папку.

Ирка пыхтела впереди, прежде чем ступить на камень, старательно подпрыгивая на одной ноге — шел затяжной подъем в гору.

Не было у нее дневника, точно не было.

Харина остановилась, собираясь с силами, чтобы подняться на новый приступок. Юля машинально подставила ладонь под днище ее рюкзака, рывком помогая подруге вздернуть себя наверх.

— Ты чего? — испуганно оглянулась Ирка.

— Ничего, — опустила глаза Юля. И как можно было подумать на подругу?

Юля на секунду задержалась, окидывая взглядом всю колонну, но сзади ее тут же догнал топот Инвера, и она снова пошла.

Десять человек… Может, потерялся? Право же, кому интересно знать, что она Дева, что сделала себе несколько расчетов гороскопа, что увлекается она хиромантией и гаданием по «Книге Перемен». Что такой же расчет она сделала и на Петьку. Да кому вообще интересно знать, что ей понравился Ткаченко? Мало ли кому кто нравится…

Она представила узкий пятачок поляны. Три палатки. Одна маленькая, стоит около обрыва. В ней спят Петро, Мишка и Инвер. Мустафаев присоединился к этой компании позже остальных. Поначалу он держался около Сережки, но тот быстро уболтал его, и Инвер после первой ночи прибился к друзьям. Просторная высококупольная белая палатка «Зима» — Олега Павловича. Сначала думали, что все мальчишки будут спать там, но Мишка притащил свою палатку, поэтому под широким белым тентом теперь обитали руководитель, Сережка да Катя — Палыч взял ее к себе, чтобы она не заразила никого в палатке девчонок.

В их палатке с оранжевым тентом было тесновато. Лебедева места много не занимала, Настя тоже, а вот Ирка любила спать с шиком, раскидывалась ночью, так что ее никакими силами невозможно было сдвинуть. Первую ночь терпели, на вторую стали делать замечания. Но Харина только скалила большие крепкие зубы — за себя в сонном состоянии она не отвечала.

Юля пыталась представить перемещение дневника со вчерашнего вечера и… ничего необычного не вспомнила. Убирала она его. Точно убирала! Перед глазами четко вставала картинка, как кладет она папку на пакет с вещами, как прикрывает курткой, чтобы в случае сильного дождя не промокла…

Первым в колонне шагал Олег Павлович. Он чуть косился на тропу поверх очков, словно не доверял тому, что видел. Рюкзак у него был огромный, однако нес он его легко, даже вперед не клонился, как будто за спиной у него не было этих килограммов. Не нужны ему Юлины гороскопы.

За ним, чуть покачиваясь на узкой тропе, шла Ивашкина. Когда Катина нога встречалась с неровностью, девочка чуть отводила руку в сторону, словно искала невидимые перила для опоры. Она с таким трудом взбиралась на малейший уступ, так сильно сгибалась, что, казалось, вот-вот ляжет. Но Катя не ложилась, а упрямо двигалась вперед, низко надвинув капюшон непромокаемой куртки себе на нос. Она вполне могла спрятать конверт под курткой, чтобы потом где-нибудь в укромном уголочке все прочитать. Зачем? Ну, узнает она Юлину тайну. И что будет с ней делать? Побежит обо всем рассказывать Ткаченко?

Бочарникова снова подняла глаза на черную Катину куртку. Все утро она просидела около Юлиного рюкзака, думала что-то. Вот и надумала?

Легко прыгая с уступа на уступ, постоянно налетая на Катю, следом идет Сережка. Кажется, он всю дорогу сдерживается, чтобы не расхохотаться. Ему что дождь, что солнце — все равно. Он идет в своих неизменных кедах, которые давно промокли, в кепке и джинсовке нараспашку. Его грязно-зеленые штаны темны до колен от воды, но Юля была уверена, что Сережка этого не чувствует, как не чувствует за своими плечами рюкзака и вообще не замечает каких-либо трудностей похода. Сережке точно не нужны чужие конверты. Что ему с Юлиных тетрадок? Он кажется настолько открытым, что обман в его веселой душе не уживется.

За Сережкой шли Петька с Мишкой. Не так — Петро с Мишкой. Федина сразу же предупредила Юлю, что все его зовут именно так. Ткаченко здорово хромал, но старался не отставать от приятеля. Он перекидывал из руки в руку палку, словно не мог решить, какая нога у него болит больше. Они? Снова не похоже. Зачем мальчишкам что-то красть?

Оставались еще две девчонки. Жгучая брюнетка Настя Федина и бледная Оля Лебедева. Лебедева вообще казалась не от мира сего. Бесцветная, неразговорчивая, она молчала не потому, что много думала, а потому, что мыслей своих у нее не было. Ей и в голову не придет у кого-то что-то воровать. Федина? Эта может. Они с Юлей сразу не понравились друг другу. Активная Настя тут же продемонстрировала новеньким, что на присутствующих парней они могут не рассчитывать, все давно разобраны. Чутье у Насти было феноменальное. Юля старалась никак не показывать своего интереса к Ткаченко, специально отходила подальше, но что-то ее постоянно выдавало, и Федина начинала сверлить ее недовольным взглядом.

Шагающего сзади Инвера Юля считать не стала. Он был простой, как ровная дорога. Такому тетрадь точно не понадобилась бы.

Оставалась Федина. Да, больше некому. Теперь надо было все точно разузнать и попытаться вернуть свои неосторожные записи до того, как о них узнает вся группа, включая Ткаченко.

Юля недовольно сверкнула глазами в сторону голубой Настиной куртки.

— Иди уже, да! — привычно подогнал ее Мустафаев.

В ответ Бочарникова даже не подумала обидеться. Наоборот, она была благодарна Инверу. Хорошо, что он идет замыкающим. Хорошо, что именно его Палыч поставил в конец колонны. Не Сережку или Мишку, и тем более не Петро. Иди за ней Ткаченко, она не знала бы, куда себя деть, а так, рядом с Мустафаевым, можно было ни о чем не думать.

Хотя думать и так не получалось. Тяжелая дорога, ускользающие из-под ног камни, оттягивающий плечи рюкзак и методичное переставление ног. Правая, левая, правая, левая, раз, два, раз, два… И только сопящая перед ней Ирка вызывала глухое раздражение. Своим рюкзаком она загораживала Юле весь мир. И Петро в том числе.

Непогода заставляла идти без привала. Маленькие десятиминутные остановки только расстраивали, надевать рюкзак с каждым разом становилось все сложнее и сложнее. Он тянул к земле, предлагая задуматься: а стоит ли идти дальше?

Куда еще можно спешить, если и здесь было невероятно красиво! С каждой кедровой иголочки свешивалось по дождинке, они, как маленькие драгоценные камешки, украшали дерево, готовые в любую секунду спрыгнуть на проходящего мимо человека мелким дождем. Облако село на макушки высоких елок, невесомой ватой легло на плечи деревьев. Дождь больше не шел, но сам воздух был наполнен водой. Она оседала на лице, на руках, на куртке, казалось, еще чуть-чуть, и дышать станет нечем.

— Ну, чего топчешься? Вот ведь Дева, блин! — раздалось за спиной сразу же, как только Юля остановилась, чтобы удобней перехватить лямки рюкзака.

— Почему Дева? — медленно повернулась она, пристегнутой пенкой задев замешкавшегося Инвера.

— Потому что такая же, как моя сестра. Думаешь много. — Мустафаев щелкнул пальцем по кепке, сбивая дождинки. — Она как уставится в одну точку, ничем ее не проймешь.

Юля тряхнула головой, прогоняя некстати забредшие туда мысли, а заодно и капли с козырька капюшона на куртке. Чего она вдруг так испугалась? А, из-за гороскопов…

— Когда родилась твоя сестра? — От разговора дыхание сбилось, Юле пришлось остановиться, чтобы перевести дух.

Что-то она нервная стала с этой тетрадкой, готова теперь всех подозревать.

— 28 августа. — Инвер недобро улыбнулся. — И нашла когда родиться! Вроде еще каникулы, но народ уже вернулся в город, можно шумно праздник отмечать. А меня из дома каждый раз выпирают.

— Конец августа, сосна, — машинально определила Юля. — Она, наверное, в школе хорошо учится.

— Зануда, — согласился Мустафаев. — И не сосна, а дуб. Хоть бы что полезное когда сделала. Носится все со своим бисером.

Юля кивнула и зашагала вперед. Ей тоже нравилось все мелкое — вышивание, плетение, макраме…

Она обогнала остановившуюся передохнуть Ирку, прибавила еще шаг, дернула за хлястик Лебедеву, заставляя ее притормозить, и в два широких шага догнала быстроногую Федину.

Какое-то время они шли друг за другом, Юля ухитрилась подстроиться под широкий Настин шаг. Ей даже показалось, что она дышит с ней в такт.

— Смотри, колокольчик! — Остановилась вдруг Бочарникова, показывая на высокий зеленый стебелек с сиреневыми опущенными чашечками.

— Ой! — споткнулась на ровном месте Настя. — Ты чего здесь делаешь? — зло посмотрела она на Юлю. — Ты же в конце шла.

— Догнала, — дернула плечами Юля, не в силах отвести взгляда от Настиного рюкзака. Дневник был там! Она его чувствовала. — Колокольчик, цветок Близнецов.

— Ну и что? — Настя пошла быстрее прежнего, стараясь оторваться от Бочарниковой.

— А ты кто по знаку Зодиака? — Ни скользкая дорога, ни тяжелый рюкзак сейчас не могли помешать Юле идти рядом с Фединой. У нее к Насте был разговор.

— Скорпион! Дальше что? — бормотала Федина себе под нос, надеясь, что таким отношением отгонит назойливую собеседницу. Но Юля не сдавалась.

— А какого числа? — шла она вперед.

— Одиннадцатого. Дальше что? — Настя так посмотрела на Юлю, что та попятилась.

Одиннадцатое ноября! Рожденным в этот день покровительствует орхидея, самый таинственный цветок. Сомнений больше не было. Это Федина.

Демонстративно сильно наступив в маленькую лужицу и обдав Юлю фонтанчиком брызг, мимо протопала Лебедева. Тихая, тихая, а вон как обиделась, что ее обогнали.

— Фу, черт! — Ирка обрадовалась возможности остановиться. — Ноги не идут. Я хочу, чтобы они шли, а они не шевелятся.

— Ну, вы идти собираетесь? — снова налетел на них Инвер. — Чего трепаться! Гора не ждет!

— Шел бы ты сам! — парировала Ирка.

— От твоих криков сил не прибавится, — разозлилась наконец и Юля. — Сколько можно шуметь! Поставили замыкающим, вот и иди замыкающим. А если не можешь…

— Болтовню вашу слышать не могу, — выпалил Мустафаев и ушел вперед.

— А то потеряемся без тебя! — крикнула ему вслед Харина, подняла кулак, чтобы погрозить, но сразу же опустила руку. — Знаешь, какая у меня родилась идея? — повернулась она к подруге. — Вот бы сесть на рюкзак, а он бы меня понес. Взлетел так над тропой и плавненько поплыл. А я бы сверху сидела.

Юля хмыкнула, глядя вслед исчезающему в серой измороси Мустафаеву.

— Или пошли бы ноги отдельно от меня, — фантазировала Харина. — Они бы так налегке быстренько пробежали, а я бы к ним потом присоединилась. Ведь если без ног, то и тяжести никакой нести не надо, да?

— Чего ты выдумываешь! — Казалось, Юля только сейчас расслышала слова подруги.

— А чего мы все идем и идем, а вокруг одно и то же?

Теперь они шли рядом. Иркина болтовня заметно облегчала дорогу.

— Мимо этой елки мы уже проходили. — Харина махнула рукой, заставляя еловую ветку обрушить на них маленький дождик. — Вот ведь! — Ира резво отбежала в сторону только для того, чтобы получить новую порцию дождинок с другой ветки. — Я уже вся намокла!

— Если бы мы здесь проходили, то ветка была бы сухая, — усмехнулась Юля и вдруг заметила слева высокую зеленую былинку с фиолетовыми чашечками. — Колокольчик, — одними губами произнесла она.

— Стоило ехать так далеко, чтобы встретить все тот же колокольчик, — проворчала Ирка.

Колокольчик уже был. Она на него еще Фединой показывала.

— Цветок Близнецов, — так же машинально пробормотала Юля.

— Ой, и откуда ты только все это знаешь?.. — тут же подхватила новую тему разговора Ирка.

— Читала, вот и знаю, — Юле не казалось это таким уж удивительным.

— Ой, подумаешь! Грамотная нашлась! — закатила глаза Харина. — А то мы как будто бы на «Букваре» остановились. «Cosmo» читаем ежемесячно. Ты мне лучше вечером мое созвездие покажи. Я хоть посмотрю, как оно выглядит.

— В сентябре посмотришь, — покачала головой Юля. — Сейчас осенние знаки хорошо видны.

— Ну, хоть осенние, — согласилась Ирка. Ей было безразлично, на какие созвездия смотреть. Все равно, кроме Большой Медведицы, она ничего не увидит. Даже Малую найти не могла.

— Федина эта какая-то странная, — Юля потупилась. — Неприятная.

— Дура потому что, — легко вынесла свой приговор Ирка.

— Не то… Какие-то они на пару с Лебедевой… — Бочарникова растопырила пятерню, посмотрела на испачканную ладонь, на собравшуюся в морщинках грязь и стала вытирать руки о штанину. — Тебе не кажется, что они все что-то скрывают?

— Главная их тайна, что будет приготовлено на ужин, — довольно хихикнула Ирка.

— Не то… — повторила Юля.

— Ты думаешь, они заныкали батон колбасы и трескают его по ночам? — От неловкого движения Ирка чуть не растянулась на скользкой тропе, резко качнулась и вдруг захохотала. — Да все они здесь… с шоколадками под подушкой!

Юля тоже рассмеялась. Они немного постояли, собираясь с силами, чтобы идти дальше.

— Мне порой кажется, что мне в рюкзак кирпич подбросили, — вздохнула Ирка, собираясь с силами, чтобы сделать первый шаг. И Юля не выдержала:

— Тебе моя тетрадка не попадалась? Ну, та, что я все время в конверт такой прозрачный клала?

— В конверте своем и смотри. — Харина сделала несколько шагов, как вдруг смысл сказанного дошел до нее. — Ты потеряла дневник?

— Делся куда-то, — Юля уже начала жалеть о своих словах. — Я думала, может, к тебе сунула?

— Ща глянем. — Ирка лихо сбросила рюкзак на склон.

— Пойдем, после, — потянула Юля подругу дальше, но Харину было не остановить.

Не обращая внимания на капающий с веток дождь, Ирка отщелкнула клапан и стала распускать веревки. Конечно, там ничего не было. Но для того чтобы убедиться в этом, пришлось перевернуть весь рюкзак — сверху оказался спальник, не достав который никак нельзя было добраться до дна. Потом у них уехала по склону вниз миска, потом ложка провалилась в рюкзак под ботинки. На вынутый спальник капали дождинки.

— А чего я свой рюкзак переворачиваю? — возмутилась Харина. — Сейчас будем твой смотреть! — Она потянула к себе Юлиного зеленого крокодила.

— Нету там, я все перекопала, — Юля положила сверху ладонь, не давая подруге коснуться клапана.

— А чего сразу не сказала? — Ирка задрала голову, с удивлением посмотрела на хмурое небо, словно ей обещали прямо сейчас включить солнце да обманули. — Мы бы всех на уши поставили.

— Не надо на уши. — Юля с тревогой покосилась на пустую тропинку. Она не слышала ни шагов, ни разговоров ушедших вперед. Были только деревья, горы и шум ветра. — Сам никто не признается, только разговоры пойдут. Давай двигаться, а то все ушли давно.

— Куда они отсюда денутся? — отмахнулась Ирка, с трудом запихивая спальник в неожиданно раздувшийся рюкзак. — Будут идти, пока не остановятся. Там мы их и догоним.

Юля с сомнением посмотрела вокруг. Вряд ли кто-то их будет ждать. Если только Палыч не настучит Инверу по башке за то, что он их оставил. А до тех пор будут идти в полной уверенности, что все в порядке.

— А чего у тебя такого в дневнике, что ты всполошилась? — Клапан не застегивался, и Харина натужно пыхтела, стараясь соединить две части замка.

— Кому какое дело, что я там пишу! — В нетерпении Юля надавила сверху, заставив замок защелкнуться.

— Разведут твоим дневником костер — на этом все и закончится. — Ирка поморщилась, примеряясь, с какой стороны подойти к внезапно перекосившемуся рюкзаку.

Юля была другого мнения, но высказывать его не стала. Колокольчик, вздрагивающий от редко падающих дождинок, смущал ее. А ну, как и правда заблудятся?

Но тропа была одна. Она упрямо карабкалась вверх, подставляя под ноги для удобства туристов крупные камни.

— А Ткаченко говорил, что камни вдоль дороги не просто так стоят. — После отдыха Ирка зашагала бодрее. — Он говорил, что в этих камнях живут духи дороги, и если к ним обращаться, то они будут помогать в пути.

— Дорожку стелить? — Юля поправила выбившийся из-под капюшона светлый локон.

— Дорога может быть легкой или сложной, — Ира взмахнула руками, оскальзываясь на подъеме. — Ну, идти может быть тяжело или не очень. И если у духов просить помощи, то дорога всегда будет легкой. — Она охнула и сползла на коленках по склону.

— Плохо просила, — Юля подставила под ногу подруги свой ботинок, и та перестала съезжать. — И Ткаченко твой тоже плохо просил, раз хромает на обе ноги.

— Не успели попросить. — Харина протянула руку, чтобы Юля помогла ей встать. Рука была в свежей грязи, с ладони коричневая жижа сползала за рукав куртки. — Мы сначала просто камни искали, ну, кто больше застолбит, а потом… — Юля подхватила подругу под локоть и рывком поставила на ноги. — А потом Петька упал.

— Дурак твой Петька, — вынесла свой приговор Бочарникова. Прямо перед ней торчал большой валун, наполовину затянутый напитавшимся влагой мхом.

— Разлюбила, что ли? — Ирка махнула руками по штанам, еще больше размазала грязь и обреченно смирилась со своей участью идти дальше в мокрой одежде.

— Надоел.

Юля стояла около валуна, вглядываясь в изъеденные морщинами бока. Мох прикрывал макушку камня, зеленым париком огибая острые выступы. От этого валун становился похож на человека, спрятавшего глаза в тяжелые русалочьи волосы. И эти глаза очень внимательно смотрели на Юлю. Смотрели неотрывно. Смотрели пристально. Бочарникова отступила. Взгляд переместился, снова остановившись на ней.

— Здравствуйте, — неловко кивнула она. То ли свет так лег, то ли промелькнула быстрая тень, но Юле показалось, что камень кивнул в ответ. — Мы пойдем, да? — Юля запнулась на ровном месте, коснулась ледяного бока. — Ой, простите, — прошептала она, отдергивая руку. — Спасибо!

— Мой следующий будет, — протопала мимо Ирка.

Юля пошла было следом, но оглянулась. Валун больше на нее не смотрел. Он задрал свой каменный нос вверх, хмуро изучал низкое небо, как бы спрашивая, когда эта непогода закончится.

— Мне кажется, я знаю, кто взял, — заторопилась следом за подругой Юля. — Настя. Она так странно на меня смотрит.

— Федина? Ей-то зачем? Я понимаю, кто-нибудь другой.

— Кто?

— Ну, кто… — Ира, натужно сопя, ползла вверх. — Я, например. Это было бы понятно, мы подруги. Какая польза Фединой? Там про нее ни слова.

Юля остановилась, глядя, как серый рюкзак рывками поднимается наверх. Про Федину там, может быть, и есть парочка упоминаний, но зато много всего остального. О том, что нравится ей, Юле Бочарниковой, например. И вот это Федину точно заинтересовать не могло.

Какое-то время они шли молча. Дорога перестала подниматься и теперь скользила вдоль густого леса. Поддерживаемый редкими елками, склон катился вниз, достигал низшей точки и так же неспешно взбирался наверх, переходил в каменистую россыпь и заканчивался огромным плато, от которого видны были только ровный край да начинающаяся за кромкой зелень.

Идти было неудобно. Тропа, как и весь склон, была опущена влево, отчего ногу все время приходилось ставить неровно.

— Ну, и где все? — Ирка вскинула рюкзак выше на спину. — Сколько еще идти?

Юля с неудовольствием вспомнила валун. Кто сказал, что дух дороги должен помогать? Может, он вредный? Специально вылез на тропу, чтобы портить настроение туристам?

— Давай кто-нибудь сбегает вперед, попросит, чтобы нас подождали? — с тревогой спросила она. Вокруг стояла подозрительная тишина, даже птицы не пели. Шоркнуло в кустах. Юля обернулась. Никого. Деревья стояли притихшие. И только туман медленно полз с ветки на ветку.

— Да чего тут бегать туда-сюда? Идем. — Ирка снова подкинула рюкзак и нехотя сдвинулась с места. — Сама говорила — деться им некуда.

Дорога петляла, то поднимаясь вверх, то спускаясь вниз. Они уже шли довольно долго, хотелось отдохнуть, снять рюкзак, привалиться к его боку и закрыть глаза. Впереди никто так и не появлялся. И даже голосов слышно не было. Тропа казалась бесконечной. И уже не ноги шли по ней, а она сама бросалась под каблуки ботинок, ударяла в подошвы, заставляла напрягаться колени. Казалось, что невидимый колдун разворачивал перед ними волшебный огромный клубок стежки, а за их спинами его помощники сворачивали уже ненужную затоптанную нитку в такой же гигантский клубок. И не было всему этому конца. Дорога петляла, заворачивала, по сторонам мелькали одни и те же елки, Юле все мерещился фиолетовый колокольчик на тонкой ножке. Туман наседал, жался к земле. Убегающий вверх склон был уже не виден. Тропу грозило вот-вот затянуть белесым облаком.

— Надо их искать, — Юля сбросила рюкзак, глянула на медленно сползающую с дорожки подругу. — Ты подожди меня, я сейчас вернусь.

Ира вяло кивнула, надвигая уже бесполезный капюшон ниже на глаза.

Без рюкзака идти оказалось легко, гора словно сама отталкивала ее ноги. Рождалось ощущение, что вот-вот взлетишь. Ира пробежала вверх, вглядываясь в молочную даль, и только через несколько шагов опустила глаза.

Земля перед ней была сильно размыта дождем, почва набухла, нога чуть тонула, оставляя после себя глубокий, долго не заживающий след. Но были эти следы только у Юли за спиной. Перед ней следов не было. Никто по дорожке не проходил. Недавно по крайней мере. Означать это могло только одно — они заблудились.

3. Звезда, догоняющая солнце

«Дева просто не может спокойно сидеть на месте. Будет ходить по комнате, передвигать стулья, всем своим видом выказывая, что ей некогда и у нее масса неотложных дел. При этом лицо ее будет хранить невозмутимое, почти безмятежное выражение».

Линда Гудмен

Вспомнился камень на тропе. Юля попросила у местных духов помощи. Это они ей так помогли?

Бочарникова оглянулась, боясь вновь увидеть знакомую елку и колокольчик на зеленой ножке-былинке. Конечно, леший — это сказки. Без сомнения — сказки! Сидя дома, только так и кажется. В лесу же невинные легенды переставали быть мило-прекрасными, превращаясь в тревожную правду. Происходящее здесь и сейчас среди этих бесконечных кедров очень смахивало на то, как если бы их вокруг трех сосен, а вернее, одного колокольчика, водил такой вот леший.

Юля побежала обратно. Не хватало еще потерять Ирку!

— Ну, чего? Нашла? — Харина с трудом разлепила глаза — она начинала дремать. И если бы не озноб, пришедший на смену тяжелой ходьбе, она непременно заснула бы.

— Сейчас.

Запугивать подругу не хотелось. Паникерша она, еще раскричится, побежит куда глаза глядят, ищи ее потом под елками неизвестно где.

Юля прошла по тропе обратно. Их следы были здесь. Тяжелые смазанные — Ирки, четкие — ее.

Что произошло? Группа впереди них шла, шла, а потом… полетела? И порхая с ветки на ветку, большой тяжелой стаей потянулась к Шавлинским озерам? Если поторопятся, то через час будут на месте. Вот она — мечта Хариной в действии.

Бред! Но другого объяснения не было. Юля не помнила, когда дорога перестала быть растоптанной. Ирка шла впереди, Юля от усталости могла смотреть только на ее ноги и в то, что там творится со следами, не вглядывалась.

Без злого духа здесь явно не обошлось. Потому что они на пару ухитрились пройти мимо остановившейся группы и ничего не заметить.

Или «походники со стажем» договорились и решили их разыграть? Попрятались за деревья и с беззвучными смешками наблюдали, как они идут мимо? Да, особенно она в этой роли видит Палыча. Вот он стоит за елкой и, поблескивая стеклами очков, выглядывает из-за косматой лапы.

Спокойно! Сейчас все разрешится!

Юля силой заставила себя не думать ни о чем плохом. Истерично биться головой о ствол ближайшего кедра рановато. Найдутся! Никуда не денутся. Восемь человек — это же толпа! Их так просто в тайге не потерять. К тому же таких шумных, как Царицын и Даушкин. Эти весь Алтай на уши поставят своими приколами.

Она прошла еще немного назад, вгляделась в белесую тишину.

Где-то говорят? Нет?

Звуки могли идти откуда угодно. Горы легко подхватывали малейший шум и мячиком забрасывали непрошеных гостей на свои вершины.

Деревья придвинулись, показалось, что воздух сейчас закончится. Страх заставил остановиться. Сейчас Бочарникова почему-то боялась идти назад. Нет, туда нельзя, только вперед, дальше, к перевалу. Они рано остановились. Надо было пройти еще немного, пять минут, десять…

«Тише, тише», — попыталась сама себя успокоить Юля. Возможно, какие-то духи у этой тропы и есть. Возможно, они помогают путешественникам. Но никакие духи не способны сделать людей прозрачными, так, чтобы восемь человек не заметили проходящих мимо двоих. А значит, остальные просто с этой тропы сошли. И по следам она определит, где это произошло.

Теперь Юля не отрывала взгляда от дорожки. Размазанные — Иркины, четкие — ее. Размазанные — Иркины, четкие — ее. Размазанные…

Скорчившуюся темную фигуру она увидела сразу. Ярко-черный цвет куртки бросался в глаза, выделяясь на фоне поблекшей зелени.

— Катя? — Юля стала идти медленней. — Катя, что случилось?

Фигура шевельнулась, у нее появилась голова с торчащим из-под капюшона козырьком кепки. В первую секунду глаза у Ивашкиной были пустые. Она то ли не узнавала Юлю, то ли вообще не понимала, где находится.

— Ноги промокли, а другие ботинки у тебя в рюкзаке, — вяло пробормотала она. И вдруг нахмурилась: — А почему ты оттуда идешь? — Она потянула руку к голове, задела козырек и замерла.

— Где все? — Страх отпускал, и Юлю начинало легонько трясти — все-таки она здорово перепугалась. Одна, в горах, где за тысячи километров можно не встретить ни одного человека.

— Наверху. Палатки ставят.

Бочарникова подняла голову. За рядом кустов слышались тихие голоса. Да, они действительно сошли с тропы, и Юля с Иркой были здесь как раз в то время, когда все отдыхали, не в силах не то что говорить, но и двигаться. Вот почему они ничего не заметили!

— А мы мимо проскочили. — Ноги дрогнули, и Юля опустилась на корточки. — Не увидели вас… Там Ирка ждет. — Она неопределенно махнула рукой, чувствуя, как ей не хочется идти обратно, не хочется вновь оказаться одной среди молчаливых кедров.

— С вами же Инвер был! — Убедившись, что с ее головой все в порядке и никакой путаницы в том, что она ждала Бочарникову с одной стороны, а она заявилась с другой, нет, Катя снова поскучнела, улыбка ее поблекла.

— Он ушел вперед. — Судьба коварного Мустафаева, бросившего их на этой дурацкой тропе, Юлю не волновала.

— Палыч ругается, — вздохнула Ивашкина, готовая снова опустить голову на колени. — Говорит, что если мы и завтра так идти будем, он нас развернет.

— Вот и хорошо, — согласилась Юля то ли с решением руководителя, то ли с собственными мыслями. Честно говоря, она и сама была бы рада прервать поход. — Ты нас подожди здесь, я за Иркой сбегаю. Только не уходи, а то мы опять мимо пройдем.

Сгорбленная черная фигура неопределенно шевельнулась. Даже если бы Катя и хотела, идти ей было некуда, да и сил совершать лишние движения не осталось.

На этот раз они точно не проскочили бы мимо.

В лагере стоял шум на всю тайгу. На истошно-звенящей ноте верещала Федина. «Разойдись! Разойдись!» — орал Мишка. И в редкие секунды тишины слышался смех Даушкина.

— Что там? — спросила Юля у Ивашкиной, чувствуя, как неприятно заколотилось сердце, а в душе поднимается тревога. Она вытянулась в сторону криков, словно заранее пыталась узнать, какие дела творятся наверху.

Катя сидела на куске пенки, сжавшись, уткнув козырек кепки в колени. На шум она даже не подняла головы.

В груди Юли метнулось нехорошее предчувствие, что все это неспроста, что это как-то связано с ее дневником. И, забыв усталость, она побежала к лагерю.

— Куда? — утомленно отозвалась Ирка, но идти следом не стала. Сбросила рюкзак и тяжело опустила на него свой зад. — Не, ну, чего все сегодня бегают? — пожаловалась она скорчившейся Ивашкиной. — Ноги, они вообще-то для ходьбы, а не для бега.

Катя соглашаться с ней не спешила.

В высоких ветвях кустарника еще держался туман. Громкие крики гнали его прочь. За кустами открывалась узкая поляна, прикрытая с двух сторон высоким, раскидистым кедрачом. Две палатки уже стояли. Оранжевый тент полыхал среди зелени, высокая белая «Зима» смотрелась снежным сугробом. Третья, с зеленым тентом, лежала бесформенной грудой. Около нее копошились.

Высокий Мишка хватал кого-то, лежащего на земле, в бессильной попытке приподнять. Его постоянно отталкивали, и он был вынужден отступать. При этом Сережка, сидящий поблизости на своем рюкзаке, начинал хохотать, запрокидывая голову.

— Прекратите! Ну, прекратите вы! — негромко просила Оля, не отрывая ладоней от лица.

— А ну, отвали! — вновь кидался вперед Мишка.

— Олег Павлович, Олег Павлович! Мальчики дерутся! — истерично орала Настя.

Ее вопль тонул в хохоте Даушкина, в криках Царицына, в уханье и стонах.

— Вы чего? — Юля сбросила рюкзак.

Дрались Петька с Инвером. Крепкий Мустафаев подмял Ткаченко под себя и колотил его кулаком в бок. Придавленному к земле Петро оставалось только сучить ногами, пытаясь выбраться из-под тяжелого Инвера. Он отталкивал его от себя, но Мустафаев ловко уворачивался, вновь налегая на противника. При этом он еще ухитрялся отмахиваться от налетавшего на него сзади Царицына.

— Палыч где? — крикнула Юля.

— Ушел куда-то, — отозвался Сережка, скаля в улыбке зубы. — А эти, прикинь, из-за палатки подрались.

— Что у них с палаткой? — Юля успела задать вопрос, прежде чем сообразила, что шум мог подняться из-за пропавших оттяжек. А они лежали у нее в рюкзаке, в кармане. — Сделаю я вам палатку, — присела она рядом с сопящими мальчишками на корточки. — Веревки у меня есть. Пришью все!

Увидев ее, Инвер перестал махать кулаками и фыркнул.

— Только попробуй сказать, — прошипел Петро, получил еще один тычок и зашипел от боли.

— Нужен ты кому, — зло выдохнул Мустафаев, садясь на землю. Ткаченко перевернулся на бок, полежал так мгновение и с трудом поднялся.

— А если не нужен, то не лезь! — бросил он в сторону противника.

— Катись отсюда! — метнул в него горсть хвоинок Инвер. Желтые былинки дождем осыпались ему на колени. — Псих!

В душе у Юли заскреблась тревога. Неспроста все это было, ой, неспроста. Она вернулась к своему брошенному рюкзаку, повернула его, посмотрела на испачканный крокодилий бок. Волнение неприятными колючками шевелилось внутри.

С чего она решила, что это как-то связано с дневником? Мальчишки и сами могли подраться. Повода у них, что ли, не нашлось бы? Знают они друг друга давно, сколько уже вместе в туристический клуб ходят.

Иголка, воткнутая в катушку толстых белых ниток, лежала в косметичке вместе с лекарствами. В них пришлось долго копаться, скользкие блистеры с анальгином и но-шпой соскальзывали с колен. Не мешало бы еще найти наперсток. Материал толстый, просто так иголку в него не воткнешь. Нужно что-то твердое, желательно железное, чтобы было во что упереть иголку, протолкнуть ее… И тут Юле на глаза попался топор. Да, топор ей как раз подойдет.

Подстелив пенку, Бочарникова уселась около палатки, разложила перед собой веревки. Пришивать здесь было особенно и нечего. Ну, одну она зашьет, остальные придется как-то связывать.

— Чего у них было-то? — спросила Ирка, усаживаясь рядом с подругой.

— Все уже закончилось, — пожала плечами Юля.

— А дрались из-за чего? — ерзала на месте Харина.

— У них и спроси, — огрызнулась Юля. Надоело ей об этом думать. Все равно ничего непонятно. И тут же спохватилась: — Просто так подрались. Из-за того, что Инвер нас одних оставил, — неумело соврала она.

— Инвер? — Ирка мгновенно обо всем забыла — и об усталости, и о том, что хотела еще немного покемарить, пока готовился ужин. Несмотря на повышенную вредность, Мустафаев ей нравился.

Юля работала, не поднимая головы. Тревога заставляла ее колоть себе пальцы, ошибаться, спутывать нитку.

— Нашли работника! — Олег Павлович появился около разоренного лагеря, высоким знаком вопроса постоял, наблюдая за Юлиной работой. — Возьми ножницы, — посоветовал он. — Топором неудобно. — Потом он оглядел притихших подопечных, заметил ссадину на лице у Петро, перепачканный в смоле рукав куртки у Мишки и по тому, как Инвер демонстративно отворачивался от Ткаченко, понял, что без драки не обошлось. И хоть было уже поздно что-то исправлять, привычно стал разводить своих подопечных по разным заданиям. — Царицын, Даушкин, за дровами. Мустафаев, отвечаешь за костер. Ткаченко, собирай продукты на ужин, сегодня у нас гречка с тушенкой.

— Почему опять я с костром? — недовольно протянул Инвер. — Всем отдыхать, а я?

— По кочану! И по кочерыжке! — сорвался Палыч. — Еще раз девочек одних оставишь, тут же отправишься в обратную сторону без сопровождения! Юля, Ира, где вы были так долго?

Юля вскинула глаза и тут же поняла, куда ходил Олег Павлович. Он искал их. Ходил по тропе сначала в обратную сторону, потом, увидев их следы, прошел вперед. Ботинки у него были перепачканы, одно колено мокрое. Видимо, дальше дорога становилась совсем разбитой.

— Мы не увидели, где вы остановились, — пробормотала Бочарникова, чувствуя, как у нее в душе рождается неожиданная жалость к руководителю. Компания у них подобралась непростая.

— Понятно. — Олег Павлович морщился, словно у него что-то болело. — Ткаченко, что у тебя с лицом?

— Я упал, — хмуро отозвался Петро, старательно отворачиваясь.

— Иди тогда за водой. — Олег Павлович достал из своего рюкзака два котелка. — Спустишься ниже тропы, найдешь ручей. Поднимись вверх по течению, там подход удобней.

Петро, мрачно глядя себе под ноги, побрел вниз. Ирка ткнула Юлю в бок.

— Иди за ним! — зашептала она на весь лагерь.

— Зачем? — спросила Юля. Она опять уколола палец. Было больно и обидно. И правда, чего она мучается?

— Поговори хотя бы! — теребила ее Ира. — А то третий день на него смотришь и молчишь.

— Не пойду я никуда. — Юля еще ниже склонилась над работой.

— Такой случай! — не сдавалась Ирка. — Когда он еще будет один?

— Не пойду! — Юля сдвинула колени, словно ее собирались тащить за Ткаченко силой.

— Что это ты здесь сидишь? — Федина опустилась рядом на разбросанную палатку.

— А где я должна сидеть? — Не завершив второй строчки, Юля стала закреплять нитку. Надоело ей изображать из себя белошвейку. — Харина, шла бы ты стелить пенки в палатку! — прогнала она подругу. Она догадывалась, о чем хочет говорить Настя, поэтому этот разговор лучше всего было вести без свидетелей.

— Петька знает, что ты его любишь? — склонилась Федина.

Иголка больно вошла в палец, но Юля уже не чувствовала этого.

— Это ты взяла дневник? — Бочарникова пристально смотрела на обидчицу.

— Значит, есть еще и дневник? — лукаво улыбнулась Настя.

— Отдай! — Юля перегнулась через колени, хватая Настю за руку. — Воровка!

— Ненормальная! — дернулась в сильном захвате Федина. — Нет у меня ничего!

— Отдай! — клонилась вперед Юля. Топор соскользнул с колен и острым углом задел Настю по ноге. Федина взвыла, хватаясь за голень.

— Девчонки сцепились! — Сережка не успел поменять наблюдательный пункт. Ему надо было лишь немного повернуться, чтобы снова стать зрителем в партере. — Давай! Зажигай! Уважаемая публика! — Он сложил руки раструбом. — Сегодня на арене разъяренные тигры.

— У вас-то что произошло? — обреченно всплеснул руками Палыч, выбравшись на шум из палатки.

— Придурочная! — выла Настя. Она закатала штанину и теперь всем показывала набухающую кровью ранку на ноге. — Влюбилась, а теперь на людей с топорами кидается!

Юля поджала губы, перекинула тент, примерила оттяжку к следующему уголку и, еще ниже склонившись над работой, воткнула иголку в ткань.

— Сама заткнись! — накинулась на Федину прибежавшая на шум Ирка. — Первая полезла! Никто тебя не трогал.

Секунду она ждала, что подруга что-нибудь добавит, но Бочарникова молчала. Словно все это к ней не имело никакого отношения.

— Дура лохматая, — добавила Харина в сторону Насти.

— На себя посмотри! — пошла в ее сторону Федина, забыв о своей ране. — Ты чего из себя тут возомнила? — Она пнула ногой полог, и он соскользнул на землю. — Расселась как у себя дома! Ждешь, что спасибо скажут? Ты тут на фиг со своей благотворительностью никому не уперлась!

— Ты что сказала? — пошла на нее грудью вперед Ирка. И они непременно сцепились бы, но тут Палыч решительно пошел в их сторону.

— Хватит орать! — приказал он, и девчонки словно опомнились. — Что вы сегодня как с цепи сорвались? Кругом тайга, а они кричат как в городе! Здесь нельзя шуметь. Алтайские духи шума не любят.

Его слова сразу заставили всех вспомнить, кто они и где находятся.

— Ладно, принцесса! — Настя медленно расправила штанину. — Я тебя предупредила. К Ткаченко близко не подходи. Занят он, понятно? А дневничок мы твой найдем и с удовольствием почитаем. Я даже знаю, у кого он.

— Глаза не сломай! — кинула ей в спину Ирка, но Федина ушла, не оборачиваясь. — Ненормальная! — Харина села рядом с подругой. Она хотела, чтобы Юля ее поддержала, что-то сказала, но Бочарникова опять молчала — безостановочно перебирала обрывки завязок, смотрела перед собой и ничего не говорила.

— Да ну тебя! — рассердилась Харина, вскакивая.

А Юля тем временем думала о том, что Настя обо всем этом могла узнать, например, от Инвера или от Лебедевой. Но главное — Ткаченко тоже все знал, и это было самое страшное. Знал — именно поэтому они и подрались с Мустафаевым. Не зря она волновалась — все из-за этого дурацкого дневника! Надо было его срочно искать, иначе он выплывет, и тогда уже слухи и сплетни станут страшной правдой.

Юля смахнула некстати набежавшие слезы, сбросила с колен тент. Ей навстречу от тропы с полными карманами воды поднимался Петро. На его щеке багровел синяк. Ткаченко прихрамывал и через шаг кривился, как от зубной боли. По Юле он мазнул взглядом, тут же снова опустил глаза вниз.

Все знает и поэтому не хочет с ней разговаривать? Или ему про нее соврали, и теперь он даже смотреть в ее сторону не хочет?

Вечер прошел в напряженном молчании — то ли дождь всех утомил, то ли предупреждение о духах подействовало. Юля вглядывалась в каждое лицо, пытаясь понять, откуда ждать следующий удар. Федина копила злобу. Она демонстративно ушла из их палатки в белую к Палычу. Катя спала. Мальчишки дружным рядком сидели на бревне и на тонких палочках над костром жарили хлеб. Харина с грустью изучала пустую миску — еды ей, как всегда, было мало. Ольга сонными глазами смотрела на огонь. Царицын хмуро глянул наверх.

— И почему здесь такие неяркие звезды? — ворчливо произнес он.

Все машинально задрали головы. После костра и подавно ничего видно не было.

— Чего-то вообще ничего нет, — снова сообщил о своих наблюдениях Мишка.

— Ага, фигня какая-то, — поддакнул Сережка, собираясь рассмеяться, но тишина тайги и здесь взяла свое: посмотрев по сторонам, он промолчал.

— Ну, почему же? — Олег Павлович утомленно моргал. — Вон три звезды видите? — Он ткнул пальцем куда-то в небо, так что все снова начали вглядываться, а Царицын от старания свалился с бревна. — Это созвездия Лебедя, Орла и…

— И Щуки, — хохотнул Сережка.

— Лиры, — Юля с вызовом посмотрела на Даушкина, но ему было все равно, как и что там на небе называется.

— Да хоть балалайка, — устало согласился он.

— Это летний треугольник, самые яркие звезды в созвездиях! — добавила Юля, но никого это снова не впечатлило.

— Правильно, — один Палыч смотрел на нее с любопытством.

— Подумаешь, самые яркие… — недовольно протянул Инвер. — Большую Медведицу и я покажу. Чего тут такого?

Это был вызов! Юля окинула взглядом небо, и, словно специально делая ей удобней, костер треснул и угас, оставив вместо огня переливающиеся уголья.

— Звезду большую видишь? — она ткнула пальцем в небо. — Последнюю звезду в ручке ковша Большой Медведицы видишь? Веди дальше прямую линию и чуть опускайся вниз. Вон та яркая точка. Это Арктур, альфа Волопаса.

— А там что за червяк? — Мишка как свалился с бревна, так и лежал на спине — ему сейчас было удобней всех смотреть.

— Кассиопея, наверное, — зевнул Палыч.

— Опять баба, — возмутился Царицын. — Лучше мой знак покажи, я — Овен.

— Этого созвездия сейчас не видно, оно осенью будет. В октябре.

— Ну, чего за фигня! Как чего нужно, так не видно! А чего тут видно?

— Вон там над горизонтом… — Юля показала вдаль, где сходились две горы и куда совсем недавно укатилось солнце. В распадке висела одинокая звездочка. — Это Спика, альфа Девы. Но она скоро уйдет вслед за солнцем. Деву хорошо в марте смотреть.

— А кроме баб, там кто-нибудь есть? — уныло вздохнул Царицын, и все вокруг засмеялись. — Не, давайте что-нибудь взрослое, Льва там или Гончего. Не, лучше Льва — у нас Ткач — Лев. Чего молчишь, Петро? — Он толкнул приятеля, тот безвольно качнулся, задел Мустафаева, Инвер отпихнул его обратно.

Они стали толкаться, и Юля заторопилась.

— Олег Павлович! — намеренно громко попросила она. — Дайте мне, пожалуйста, вашу руку.

— И сердце, — хохотнул Сережка.

— Ой, а потом мне! — оживилась Ирка, откладывая миску.

— И мне! — Над бревном показалась лохматая Мишкина голова. — А чего дают?

Но ему никто не ответил, потому что все придвинулись к костру, наблюдая за тем, что делает Юля. Она покрутила кисть левой руки Олега Павловича туда-сюда, так что он сконфуженно закхмекал.

— А вы будете долго жить, — наконец произнесла она. — Видите, какие у вас короткие и толстые ногти. Еще вы, наверное, спорите часто.

— Случается, — заулыбался Олег Павлович.

— А еще вы очень влюбчивы, — Юля быстро вскинула глаза. — Ну, то есть… — не подобрала другого слова и опять развернула ладонь руководителя к себе. — Не попадаете ни под чье влияние, — бормотала она. — Кисть овальная, видите? Смотрите, какой у вас большой палец, верхний и средний суставы одинаковые — значит, воля и ум у вас в равной мере развиты.

— По-твоему выходит, что я совсем идеальный человек, — Олег Павлович попытался вытянуть свою ладонь из Юлиных пальцев, но она не отпускала.

— Линия жизни у вас короткая, — не слушала возражений Бочарникова, разглядывая теперь саму ладонь.

— Что же я, скоро умру? — усмехнулся Олег Павлович. — А говорила, что все с жизнью у меня хорошо.

— Нет, вы проживете долго, если будете беречь силы. И сердце, — добавила она, заметив нехороший знак, но тут же ушла от него, развернув ладонь руководителя ребром. — А еще у вас будет одна сильная любовь и два увлечения. И дети у вас будут. Два мальчика. — Здесь Юля окончательно стушевалась, и Олег Павлович с облегчением сунул свою руку в карман.

— А еще что тут можно увидеть? — Вновь забравшийся на бревно Мишка старательно мял свою левую ладонь, пытаясь хоть что-то на ней рассмотреть.

— Можно увидеть, вор человек или нет. — Юля оглядела ребят. — Если он что-то украл, у него крестик появляется внизу ладони. Прямо около основания холма Венеры. И чем больше он украл, тем больше крестиков.

Теперь уже в свои ладони уставились все.

— А чего ты мне раньше об этом не говорила? — с тревогой изучала свою руку Ирка. — Что, и конфеты в детском саду тоже покажет?

— Там последнее ярко отразится. Если это произошло недавно, то крест будет особенно заметен.

— Погодите, погодите! — засуетился Мишка. — А если я украл, но сейчас верну, что будет? Ткаченко, слышишь? При всех признаюсь, твой фонарик у меня.

— А то я не видел, как ты вчера с ним бегал, — мрачно отозвался Петро. Он внезапно опустил руки, словно устал их держать перед собой.

— Слушайте, у меня ничего нет. — Сережка готов был вывернуть свою ладонь наизнанку, чтобы хоть что-то в ней увидеть. — А я в первом классе целую упаковку мела из учительской стащил. Что-то это по руке не заметно.

— Я говорю, нужны недавние события, — напомнила Юля.

— Ну, у меня их тут целая корзина, — смеялся Инвер. — Я что, супермаркет ограбил? — Он протянул ладонь, но ничего уже видно не было. Брошенные в костер ветки прогорели, и на поляну снова опускалась ночь.

— Значит, ограбил. — Юля пристально смотрела на него, надеясь если не на раскаяние, то хотя бы на признание.

— Ты за своими руками следи, — начал закипать Мустафаев.

— Кстати, Инвер, давно хотел тебе сказать, — попытался прекратить внезапно вспыхнувшую злобу Палыч. — В США есть город Инвер в штате Миннесота. Целиком называется Гроут Хайнс Инвер. По-моему, красиво.

— Круто! — восторженно подпрыгнул на бревне Мишка, отчего все, сидящие на нем, скатились на землю. — Это круче, чем созвездие.

— Еще раз шевельнешься! — взвыл Мустафаев. Упал он на кочку и теперь шипел, потирая ушибленный бок.

— А у меня ничего нет, — расстроенно открыла свои ладошки Лебедева.

— А у тебя? — Юля посмотрела на Настю. По поводу городов она ничего не знала, но эксперимент прерывать было рано.

— Так я тебе и показала! — фыркнула Федина. — Вон у Ткаченко своего разлюбезного посмотри!

Петро как раз поднимался с земли.

— Да идите вы! — устало бросил он и побрел к палатке.

4. Невеста без места

Дева, возможно, один из самых сложных знаков Зодиака. Это скептики, нередко верящие в откровение и интуицию. Девы думают, что видят мир вокруг слишком ясно, часто относят все на свой счет, критикуют, пытаются все упростить, очистить.

Утро пришло с треньканьем, бреньканьем и птичьими перекличками. Солнце с удивлением заглянуло под кедры и обнаружило там три палатки. Одна, со скособоченным зеленым тентом, застыла в неудобной позе, размышляя, падать ей сейчас или еще немного подождать. Вторая, белая, посерела от утренней влаги. Ветка склонилась над третьим, оранжевым, тентом, по хвоинкам сбегала редкая капля, падала вниз, с настойчивостью дятла отбивая свой неспешный ритм.

Ирка снова заняла полпалатки, заставив Юлю и Лебедеву забиться в углы. Оля спала, свернувшись калачиком, блаженно запрокинув голову.

Бочарникова смотрела, как тент наливается краснотой, как с веселым щелканьем падают на него длинные хвоинки. С внешней стороны палатки полз жук. Он деловито переставлял ножки, ощупывая дорогу усиками. Перебравшись через шов, жук исчез. Зазвенел, зачувыркал зяблик. Что-то ухнуло, и в наступившей тишине полила свою песню пеночка. Закряхтели верхушки деревьев. Юля легко представила, как все это выглядит снаружи — и палатки, и кедры, освещенные ранним солнцем, и капельки вчерашнего дождя на кончиках листьев, и ясные, чистые вершины гор, и сладковатый воздух, от которого поначалу кружилась голова. Такое праздничное, такое отмытое, такое готовое жить и радоваться утро. И среди всей этой красоты, у подножия гор, около кедров, под перекличку зябликов и пеночек, в Юлиной душе рождалась тяжелая тоска.

Все неправильно. И этот поход, и этот насупленный Петька, которого почему-то все зовут Петро, и вчерашний дождь, и сегодняшнее тепло, и пропавший конверт. События требовали разъяснений. И Юля никак не могла понять, с чего начать.

Лежать было неудобно. Под спину попалась то ли кочка, то ли сучок. Юля всю ночь изгибалась вокруг него, и все равно в лопатку что-то упиралось. Дальше продолжать эти мучения не хотелось, надо было вставать. На утреннем солнце просушить штаны, попробовать постирать футболку. Она, конечно, не такая грязная, но и не такая чистая. Переложить вещи в рюкзаке. Привести в порядок ботинки.

Размышления об этом немного разогнали грустные мысли. Юля выбралась из палатки, сходила к речке умыться, отдраила оставшиеся со вчерашнего вечера грязные котелки, набрала воды, сполоснула свою миску, Иркину, Ткаченко. Низачем. Петькина миска просто попалась под руку. Постирала футболку, отчистила ботинки, выставила их на солнце. Повертела в руках перепачканные в земле после вчерашнего перехода штаны и решила, что сначала она их высушит, грязь можно будет потом оттереть.

Бочарникова настолько увлеклась хозяйственными делами, что не сразу заметила на себе внимательный взгляд. Пара темных недовольно сощуренных глаз уже некоторое время следили за ней: какая была взята миска, что сделали с котелками, что стирали. И только когда, достав из косметички зубную щетку и пасту, Юля опять пошла к ручью, Настя не выдержала.

— Зря стараешься! — высунулась она из палатки. — Он на тебя внимания не обратит!

— Это ты взяла мой дневник? — Юля не повернулась. Она стояла на вытоптанной за вчерашний вечер тропинке и только крепче сжимала в кулаке футляр со щеткой, чувствуя, как острый край впивается в ладонь.

— И без твоего дневника все понятно! — выкрикнула Настя. — Зачем еще можно было пойти в этот поход, если не из-за Петечки?

Юля вспыхнула, но сдержалась. Досчитав до семи, медленно повернулась.

— Странное утверждение. — Она следила, чтобы голос ее не дрожал. — Ты так говоришь, как будто сама только из-за него в поход и пошла!

— Больно надо! — Федина и бровью не повела. — Я его сто лет знаю. А вот ты за каким чертом здесь оказалась?

— Захотелось.

Настя вылезла из палатки и теперь стояла перед Юлей в гламурненьких розовых спортивных штанах, свитере и розовых шерстяных носках. Круто! Раньше Юля думала, что в поход стоит брать только темные вещи, а тут вдруг такой праздник цвета.

— Олег Павлович приглашал всех желающих, — с вызовом произнесла Юля и отвела глаза. Нет, зрительную дуэль она никогда у Фединой не выиграет, слишком жесткий у Насти взгляд.

— Ну и как там, звездочки на ладони от вранья не появляются? — хмыкнула Настя. — Или это только на воровство?

— Отдай конверт!

— Ага, у нас уже целый конверт пропал! — Настя походкой хищницы обошла Бочарникову. Та упрямо смотрела себе под ноги, что особенно бесило Федину. Она бы сейчас предпочла хорошую ссору глухой обиде. — Что же ты там хранила? Письма с признаниями в любви?

— Нет! — Юля переложила щетку в другую руку, вытерла вспотевшую ладошку о штаны. — Это моя вещь, и я хочу, чтобы она ко мне вернулась!

— Тоже надо будет поискать, интересно, что ты там прячешь. — Федина сузила глаза, пытаясь лазером своего взгляда распилить Бочарникову пополам. — А Петюню не трогай. Он у нас травмирован морально.

— Вы на него шкаф презрения уронили? — Юля непроизвольно нашла глазами косую палатку с зеленым тентом.

— А ты у него сама спроси. Глядишь, он тебе что и расскажет…

Нет, говорить с Ткаченко об этом Юля не будет, незачем. К чему ей все эти разговоры? Она и сама все хорошо понимала. Но Настя… Эта самоуверенная Настя, убежденная, что именно она может командовать и что-то решать в их маленькой компании. Надо было Федину поставить на место.

— Тоже мне секреты. — Бочарникова попыталась вложить в свой голос побольше презрения, и, судя по напряженному лицу Фединой, у нее это получилось.

— Да пошла ты! — вдруг вспылила Настя.

— Уже сходила и вернулась!

— Ой, какие мы смелые, — Федина от ярости начала краснеть.

— А чего бояться? Я грязные сплетни не распространяю.

Настя испепелила ее презрительным взглядом и нырнула обратно в палатку.

Юля сунула щетку в карман и снова повернулась к тропинке. Только сейчас она поняла, что на самом деле поражена.

Почему она сразу не догадалась, что у нее может быть соперница! Это же очевидно! Ткаченко красив. Ладно, не красив, симпатичен. Но это и неважно, на такого кто угодно обратит внимание. Соперница есть, и что-то там с этой соперницей произошло. Иначе никак не объяснить, почему он один. Палыч еще в городе говорил, что компания собирается большая, но в итоге поехали только десять человек. Может, в отсеявшихся был некто, из-за кого Петро постоянно молчит, из-за кого отказывается помогать Ивашкиной с вещами? У многих в их группе есть симпатии. Лебедева неслышной тенью ходит за Инвером. Сережка с сочувствием поглядывает на Катю. Даже Ирка начала жалеть Царицына. И только Петро один, словно вокруг него возвели стену отчуждения. А значит, все знают, что произошло. Знают и молчат.

А ведь все было бы по-другому, если бы она вместо этого похода написала ему в чате или поговорила с ним в клубе. Но она не могла это сделать.

Нет, конечно, идея с походом ей поначалу казалась простой. Где еще можно узнать человека, как не в горах? И что же она узнала? Ничего не узнала. Только еще больше запуталась. Почему она не родилась в апреле? У Овнов все так просто. Если Мишке что-то не нравится, он сразу об этом говорит. Если он что-то захотел, об этом тут же узнает весь лагерь. И пусть он ничего не добился, но никто ему и претензий никаких не выдвигает. Или вот Ирка. Если ей кто-то понравится, она непременно добьется его внимания. Он даже сам не заметит, как окажется около ее ног. Тельцы, они такие, своего никогда не упустят. А Федина? Все кругом будут виноваты, но только не она. Скорпионы — это Скорпионы. С упертым Козерогом Мустафаевым и так все понятно. Чуть что не по нему, уйдет в себя, хлопнув дверью. Близнец Сережка будет хохотать до упаду, но никогда не позволит обстоятельствам повернуться против него. И только дурацкий характер Девы заставляет ее скрытничать и искать во всем происходящем какую-то логику. А логики здесь нет. Надо было вчера сразу сказать, что пропал конверт. И он бы тут же нашелся. Палыч заставил бы всех перетряхнуть рюкзаки. Тетрадка не иголка, ее так просто не спрячешь. И даже если бы ничего не нашлось, слухов было бы меньше. По крайней мере, стало бы понятно, что первый сказавший об этом выдал бы себя. Кто еще может знать подробности дневника, как не тот, кто украл?

Теперь способ разрешить все это был один — вернуться в лагерь и поговорить с Ткаченко. Но этот разговор настолько невозможно было представить, до такой степени он был непредсказуем, что и затевать его не стоило.

Юля выплюнула зубную пасту, провела языком по зубам, проверяя их чистоту, зачерпнула ладошкой беловатую, с горными примесями воду. Умылась. Холодная вода обожгла лицо, но теплый воздух стал тут же согревать кожу. Юля посидела, закрыв глаза, всем телом ощущая блаженное тепло, прислушалась к еле слышному журчанию ленивого ручья, к несмелому стрекоту кузнечиков. Раствориться бы во всем этом, стать воздухом, травой, ветром, водой. Стать духом. Местным духом, чтобы жить здесь и ни о чем не заботиться. Идти рядом с Петро, заглядывать ему в глаза. И ни перед кем не отчитываться за то, что делаешь.

Мысли эти заставили ее заволноваться и открыть глаза.

Пора идти. Пора все расставить на свои места.

Лагерь жил своей неспешной утренней жизнью. Проведя свою утреннюю инспекцию, солнце скрылось за облако, но дождь вроде как не собирался, а потому никто никуда не торопился. От земли парило.

Около разгорающегося костра сидел мрачный Инвер, тыкал в ветки палкой, пытаясь расшевелить засыпающий огонь.

— А, явилась, невеста без места. — Сам себе он казался очень остроумным.

— Не надоело еще? — поморщилась Юля.

— Нет! — покачал головой Мустафаев. — Только начали!

Костер не горел. Он подкладывал в дымящую закопченную кучку веточки, дул, низко склоняясь к земле, щурился на едкий дым.

Харина стояла около палатки, зябко подсунув ладошки под мышки.

— Вода небось ледяная? — ворчливым тоном поинтересовалась она. — Не подогрели с утра? От холодной воды кожа грубеет.

— От холодной воды улучшается кровообращение. — Юля забралась в палатку, встряхнула свой спальник. Оли здесь уже не было, можно было собирать вещи. Она быстро скатала и упаковала спальник в непромокаемый мешок, сложила свитер, футболку. На секунду замерла, чувствуя, как болезненно застучала в голове какая-то жилка.

Полог зашуршал, откидываясь, в дверном проеме появилась Ирка.

— Опять не выспалась, — продолжила она перечислять свои недовольства. — Кочки эти. А еще кто-то в палатке мальчишек так храпел… Спорим, это твой Ткаченко.

Оттолкнув подругу, Юля выбралась из палатки, прижала к себе вещи. Очень хотелось уйти отсюда куда глаза глядят. Собрать рюкзак и пойти прямо наверх, без пути, без дороги, чтобы наконец-то избавиться от всех этих недосказанностей.

Костер весело трещал. Шустрый огонь лизал подмокшие ветки, шипел, возмущался, но не сдавался. Котелок с кашей приятно подымливал, обещая хороший завтрак. Какой Мустафаев молодец, развел-таки костер. Нервный Инвер только немного. Почему-то к ней постоянно цепляется. А ведь у него были все шансы стать в ее глазах хорошим парнем. А так…

При появлении Бочарниковой Мустафаев вскочил, замялся, перекидывая палку, которой только что подправлял ветки, из рук в руки, сделал два быстрых шага, загораживая костер.

— Что там с водой для чая? — невпопад спросил он и почему-то оглянулся на огонь, словно хотел убедиться, что тот не погас. Не погас, наоборот, становился только сильнее.

Инвер ее когда-нибудь посылал за водой? Что-то Юля не помнила такого. Кажется, перед этим они успели только поругаться.

— Почему ты у меня спрашиваешь? — раздраженно буркнула Юля.

— Принеси воды, а? — Инвер заметался. Среди груды мисок котелка не было.

Только сейчас Юля заметила, что до сих пор прижимает к себе спальник. Надо же, как ее все это захватило, она уже не понимает, куда идет и зачем.

— Харину пошли, а то ей делать нечего, — посоветовала Бочарникова, собираясь уже вернуться к палатке, чтобы убрать вещи в рюкзак, но бросила последний взгляд на огонь… и застыла.

— Хорошо, — суетился Мустафаев, размахивая своей палкой. — Позови ее. А я тут пока с костром…

Костром?

Мгновение Юля стояла на месте, а потом резко шагнула к огню.

— Стой! — прыгнул к ней Инвер, но она уже все увидела.

Толстые ветки, старая головешка бревна, быстро прогорающая бумага, а над ней кукожилась от жара знакомая коричневая клеенка обложки. Обложка оплывала полиэтиленовыми слезами, чадя и недовольно потрескивая. Это был ее дневник!

Юля протянула руку. Она не видела огня, не чувствовала жара.

— Совсем рехнулась!

Бочарникова не успела коснуться тетради, а вернее — того, что от нее осталось. Сильный тычок отбросил ее в сторону, заставив выронить спальник. Тяжелый запах горелой резины ударил в нос.

— Офонарела? — надрывался над ней Инвер, замахиваясь чадящей палкой. Как же он сейчас ненавидел Бочарникову. За ее везучесть, за способность постоянно оказываться в нужный момент в нужном месте. — Так и до свадьбы не доживешь! Пойдешь под венец калекой!

— Мустафа! — Ткаченко несся по тропинке от ручья, вода из котелка плескалась ему на ноги. — Достал уже!

— Петро! Да брось ты! — мчался следом Мишка, но тут он резко остановился, потому что полотенце, которое он держал в руке, зацепилось за куст. Царицын потянул, но полотенце вырвалось, и Мишка убежал, оставив его висеть белым флагом.

— Эй, котелок не опрокиньте! — приподнялся со своего места Сережка. Все это время он сидел на бревнышке и довольно жмурился, задрав лицо к небу. Он ждал завтрака. Больше его в этом мире ничего не интересовало.

— Ты кого толкнул? — Ирка пулей вылетела из палатки.

— Сам достал! — побежал вокруг костра Инвер, сжимая палку, как меч. Конец ее дымился, набухал красным огнем уголек.

— Палку убери! — рвался вперед Мишка.

— Ну, давай! Давай! — хорохорился Ткаченко, отставляя котелок. Между ним и Инвером были костер, высокая тренога и закипающая каша. — Только скажи!

— Что ты мне тут указываешь? — клонился вперед Мустафаев.

— Палку убери! — пытался перекричать их Царицын.

— Прекратили! — Олег Павлович выглянул из палатки. Юле показалось, что он одного цвета с пологом — серым и помятым.

— Да пошел ты! — выскочила вперед Ирка, подпихнув Инвера вбок. Конец палки прочертил по воздуху красный зигзаг и ткнулся в сторону Ткаченко. Мишка прыгнул вперед, рукой подсекая палку снизу, и все тут же потонуло во взметнувшемся паре.

— Ай! — завопил ошпаренный Царицын. Забыв о котелке, он задел треногу, опрокинув кашу в костер.

— Идиоты! — запоздало взвыла Федина.

— Кретин! — отпихнул прыгавшего на одной ноге Мишку Инвер. — Сам теперь будешь костер разводить.

— Я ничего не вижу! — верещал перепуганный Царицын.

— Ты-то куда полезла? — накинулся на опешившую Харину Мустафаев.

Но Ира не ответила. Завороженным взглядом она смотрела, как белый рис расползается по затухающему черному костру. Это было неожиданно красиво. Стремительно гаснущий костер недовольно потрескивал.

— Это все из-за нее! — выкинула руку в сторону притихшей Юли Настя.

— Вот и позавтракали… — Сережка впервые не улыбался. В глазах его сидело изумление, словно ему только что сообщили, что Деда Мороза на самом деле не существует. — Ну, чего застыли? — подпрыгнул он на бревне. — Берем ложки, наворачиваем, пока не остыло.

— На себя посмотри! — крикнул Ткаченко, с ненавистью глядя на Федину. Проморгавшийся Мишка потянул его прочь от костра. — Пусти! — рвался из его рук Петро. Инвер вскинул руку в неприличном жесте и отвернулся.

— Что у вас опять стряслось? — Морщась, словно от неприятного запаха, Олег Павлович вышел к костру.

— Да тут… — начал Инвер, но Петро, избавившись наконец от наседающего на него приятеля, бросился к нему.

Мустафаев выставил вперед палку. Ткаченко отбил ее и уже схватил противника за грудки, когда заговорила Юля:

— У меня тетрадь пропала… — Она оглянулась на костер. Остатки корешка потонули в каше.

— Придурок! — захохотал Инвер, отталкивая от себя Ткаченко. — Какой же ты!.. — Он растопырил пятерню, собираясь ударить Петро, но лишь напряженно помахал ею в воздухе и опустил руку. — Тихо не мог все это сделать?

— Что пропало? — Взгляд Олега Павловича стал тяжелым.

— Дневник. — Юля смотрела на Мустафаева. — Вчера утром. А сегодня его сожгли.

Петро сделал шаг, чтобы уйти, но качнулся и остался на месте.

Олег Павлович опустился на бревно, глянул на присевшую около костра Лебедеву.

— Оля, не надо ничего собирать. Завтрака сегодня не будет.

— Как не будет? — взметнулся Даушкин.

Олег Павлович снова поморщился.

— Так куда же делся дневник? — устало спросил он.

— Нужна кому ее макулатура! — фыркнула Настя.

— Тебе не нужна? А кому нужна? — Олег Павлович поворачивался очень медленно и говорил нехотя, словно ему тяжело было это делать.

— Не фига было кирпичи с собою брать! — надрывалась Федина. — Говорили же, ничего лишнего!

— Тебя забыли спросить! — шагнула вперед Ирка. — Не тебе нести.

Инвер, Мишка, Ира и Настя с ненавистью посмотрели друг на друга, словно у каждого была своя Большая Военная Тайна, и сейчас наступал ответственный момент — выбирался Мальчиш-Кибальчиш, который эту Тайну должен был хранить. Петро медленно повернулся.

— Вот Ткаченко ей и помог, — презрительно бросил Инвер, с улыбкой глядя на Петро. Ткаченко зло глянул на него, на что Мустафаев только еще больше осклабился.

— Петр, — утомленно произнес Олег Павлович. — Что произошло?

В душе у Юли натянулась тонкая болезненная струна. По телу прошел протяжный, печальный звук.

Этого не могло быть. Нет, нет! Не было никакого дневника! Ничего в костре не горело! Это чей-то злой розыгрыш.

Но обвал уже летел по склонам, и ничем остановить его было нельзя.

— А чего сразу Петро! — не унималась Настя. — Незачем было свои тетрадки по всему лесу раскладывать.

— Ткаченко! Ты взял тетрадь?

Повисла тишина. Лишь в верхушках кедра надрывалась пеночка-теньковка, вытренькивая свою бесконечную песенку.

— Я.

И больше ни слова, как будто звуки кончились. Как будто благодарные духи гор лишили всех способности говорить.

Юля выпрямилась, чувствуя, как лопается внутри нее та струна, что своим звоном мешала ей жить последние дни, что так больно натягивалась, не давая возможности вдохнуть.

Поляна замерла. Три палатки. Еще стелется дым от погасшего костра. Сережка Даушкин сидит на корточках, держит в руках котелок, пальцем пробует оставшуюся кашу. На него с любопытством смотрит Лебедева. Под кедром, привалившись к стволу, сидит Ивашкина. У Ирки от изумления открыт рот. Настя кривит губы в злой ухмылке. Лохматый Мишка расстроен — и из-за каши, и из-за друга. Инвер откровенно улыбается. И только Петро спокоен. Абсолютно.

— А сжег зачем? — Голос Олега Павловича долетает откуда-то издалека.

— Сжег я, — Мустафаев был все такой же уверенный, словно таблицу умножения читал на бис. Он ни секунды не сомневался в правильности своих действий. С самого начала похода его до странности раздражало все, что творилось вокруг этой загадочной Юли. Может, поэтому он и заглянул в ее дневник? А когда понял, что про него там не сказано ни слова, то, обидевшись, решил сделать так, чтобы этих записей и вовсе не было. Нет про него — пускай не будет ни про кого вообще!

— Зачем? — Палыч тяжело вздохнул.

— Суеты потому что много! — Инвер сунул руки в карманы. Он очень хотел выглядеть независимым, показать, что ему все равно. Но его улыбка с каждой минутой становилась все более рассеянной, он избегал с кем-либо встречаться глазами.

— Зачем взял у Ткаченко?

— Смешно! — звонко откликнулся Мустафаев, хотя лицо его радости уже не выражало.

— Петро, ты объяснишь что-нибудь? — Олег Павлович перевел печальный взгляд на Ткаченко.

Ни сердиться, ни наказывать, ни кричать он не собирался. Спрашивал, уточнял, пытаясь установить правду, не более того. Это было так странно, так ненормально! Как будто в походах каждый день костер дневниками разводят.

— Не буду я ничего объяснять, — хмуро мотнул головой Ткаченко. — Надо было, вот и взял. Подумаешь! У меня причина была. Вчера палатка кувыркнулась, я думал, он потерялся. Я не знал, что дневник у Мустафы.

— Какой недогадливый! — Инвер наконец выбросил свою палку, она ткнулась обожженным концом в кашу и застряла. — Фантики, цветочки. Влюбилась и писала всякую галиматью!

Движения Лебедевой никто не заметил. Поднялась она мгновенно и, коротко размахнувшись, врезала Мустафаеву неуклюжую пощечину. Как он мог? Тот, кто ей так нравился! Кто… кто… Влюбился в эту новенькую!

Инвер замахнулся в ответ, но поднялся гвалт. Сережка отбросил котелок и растопыренной пятерней, перепачканной в каше, оттолкнул Мустафаева в сторону.

— Да ты чего! Прекратите! Что ты творишь? — неслось над поляной.

Юля попятилась. Так вот в чем дело! Вот почему Ткаченко вчера нырял в палатку — хотел незаметно достать ее дневник. Но его опередил Инвер. Из-за этого они вчера дрались. Мустафаев что-то рассказал Фединой, но не все, иначе Настя растрепала бы гораздо больше. А она-то все думала, почему Инвер так на нее смотрит, ухмыляется. Но Ткаченко…

Голову накрыло тяжелым покрывалом. Кровь больно застучала в ушах. Юля задохнулась, внезапно выступившие слезы резанули по глазам.

Петро… Она еще пыталась удержать в голове тот образ, к которому привыкла. Внимательный, заботливый, осторожный — все это она в нем видела. И это было, хоть и тщательно скрывалось самим Ткаченко. И вот сейчас этот образ неумолимо разваливался, шел трещинами и опадал в сухие кедровые иголки звонкими осколками.

Если встать за кедр, все закончится, весь этот ужас пройдет, и все вернется вспять.

— Юля? — начала приподниматься со своего места Ивашкина — со стороны ей лучше всего было видно происходящее.

Сил осталось только на короткую улыбку. Нажать бы на паузу и обо всем подумать. Чтобы никто не трогал. Чтобы включили свет в зале.

— Чаруша, ты что?

Потом!

Юля шагнула за деревья. В голове больно запульсировала жилка.

Сейчас, сейчас. Она остановится. Ей нужна всего минута. Она просто ничего не понимает. Это же люди, с которыми они столько прошли, столько проехали. Они не могли так поступить.

Хаос, ее окружал хаос. В беспорядке растущие деревья, колкие кусты, хрустящие под ногами хвоинки. Это надо было как-то все собрать, упорядочить.

Тяжело дыша, Юля остановилась. Мир перестал кружиться. Деревья остановились.

— Бочарникова!

— Юлька!

Эхо бросало голоса ребят по верхушкам деревьев.

«Тише! — хотела сказать этим голосам Юля. — Здесь нельзя шуметь! Это неправильно. Духи гор не любят крик. Должно быть тихо. Очень тихо».

Она закрыла уши руками. И стало тихо. Пускай так и будет. Будет тихо.

Юля опустила руки. Треск веток слышался совсем близко. Она последний раз посмотрела вокруг, вдохнула сладковатый алтайский воздух и повернула обратно.

— Идем! — Юля выпрыгнула из-за кустов, схватила Ирку за руку. — Пора складывать палатку!

— Как ты? — Глаза Хариной были полны ужаса. Она заглядывала Юле в лицо, боясь увидеть там то, что сама себе успела напридумывать, — что Бочарникова от отчаяния сбросится со скалы, что она уйдет жить к диким зверям, что они ее никогда не найдут. И вдруг такое — сухие глаза, ни слова о случившемся. Да какая палатка, если все стало известно?

— Хочешь, я помогу тебе собрать рюкзак? — Юля говорила нервно, резко, словно разрывала нити, натянувшиеся между ней и остальными.

— А что?.. — начала Ирка, но тут на них вылетел Даушкин.

— Как каша? — Юля улыбалась.

— Так ведь недоварилась, — растерялся Сережка. — И не посолили.

— Понятно, — Юля бежала дальше, прыгая с уступа на уступ. Осторожная Ирка отстала, Сережка съезжал на пятках в бесцельных попытках затормозить. — Что говорит Палыч, дождь будет?

— Так ведь это… — начал Даушкин. — Разбежались все. — И кувыркнулся на камне.

Юля первая выбралась на поляну. Встретила полный боли взгляд Олега Павловича, отвернулась. Над лагерем полз неприятный запах горелого риса.

Катя на пенке резала хлеб и сыр. На треноге висел котелок для чая. Мальчишек не было. Фединой тоже.

Бочарникова повернулась к палатке, увидела на своем рюкзаке зеленый пластиковый конверт. Некогда пухлый, теперь в нем лежала только книга гороскопов. Больше ничего. Юля выдернула из конверта книгу. Пока шла к костру, не глядя, бросила конверт под кедры. Сунула томик в огонь.

— Лучше бы на потом оставила, — покачала головой Ивашкина. — Костер скоро разводить будет нечем.

Юля вспыхнула, хотела ответить, секунду постояла, покачиваясь, и, как слепая, побрела к своей палатке.

Через пару минут на щедром огне вода для чая закипела.

5. Пророчество кукушки

Девы — горячий лед, они не изливают свои чувства и любовь, доказывая делом больше, чем словами.

На этот раз никто не отставал. Шагали молча. Юля не чувствовала своего рюкзака. Она все тянулась вперед, пытаясь обогнать Харину, налетала на нее, отскакивала назад и снова торопилась. Замыкающим у них теперь был Сережка. До первого привала он шел молча, переживая скудный завтрак, а после короткой передышки развеселился, стал комментировать все, что видит вокруг.

— Про кукушку анекдот есть! — притормозил он Юлю за хлястик рюкзака. — «Кукушка, кукушка, сколько мне жить осталось?» — «Ку…» — «А почему так ма…?» — И тут же сам заржал своей шутке. — А ты знаешь, что кукушки по весне поют и к дождю.

— Не каркай, — чуть повернулась к нему Юля.

— Тогда уж не кукукай! — хмыкнул Сережка. — Хотя кукукай не кукукай, дождь все равно пойдет.

— Не пойдет, если о нем не говорить. — Разговор сбивал с дыхания, поэтому отвечать Бочарникова старалась короткими фразами.

Даушкин поскользнулся, бухнулся на колени, громко шлепнул ладонями о землю. Но тут же поднялся, с удивлением посмотрел на перепачканные руки.

— А чего вчера с крестиками было, я не понял. — Длинноногий Сережка в два шага догнал Юлю.

— Ничего не было. — Бочарникова пошла быстрее.

— Это ты так дневник искала, да? — Сережка не замечал, что Юле неприятно говорить на эту тему. — А мне можешь что-нибудь сказать? Я в детстве банку кока-колы из магазина стащил.

— Да нет там никаких крестов, — Юля притянула к себе развернутую Сережкину ладонь, провела пальцем, стирая грязь. — Ты писателем будешь. Или журналистом. У тебя есть вилка творчества.

— Может, ложка? Я бы что-нибудь съел, — не удержался от комментария Даушкин.

Но Юля сейчас не была расположена к шуткам.

— Видишь, линия сердца у тебя начинается развилкой? — Она снова провела пальцем по морщинке, бегущей у Сережки под подушечками пальцев, как раз под указательным она давала ярко выраженное раздвоение. — Это говорит, что ты будешь хорошо писать.

— Чего, и сочинения тоже? — изумился Даушкин, который выше трояка за сочинения не получал.

— Может, не сочинения, а стихи, — выпустила его руку из своей Юля.

— Круто! — вскинул удобней на плечах рюкзак Сережа. — «Я памятник себе воздвиг нерукотворный…»

— Опоздал, — Юля пошла догонять далеко ушедшую Ирку. — Это уже написали.

— Никогда не поздно повторить!

Юля хмыкнула, мыслями невольно возвращаясь к утренним событиям. Для себя она уже все решила. Что было — то было. С Ткаченко они так ни разу и не поговорили, и это было неважно. В конце концов, это была ее проблема, ее любовь, которая как это ни печально, но закончилась. Никто больше к этой теме не возвращался. Все молчали. Упавшую в кусты папку Олег Павлович сам поднял и положил в костер. К тому времени все успели дожевать свои бутерброды, поэтому противный запах горелого пластика никого не смутил.

Шагавшая впереди Ирка остановилась, заставив Юлю в очередной раз отпрыгнуть назад.

— Стоим, — бросила через плечо Харина. Но не успела спустить рюкзак, как вдруг зайцем скакнула вперед.

— Что такое? — заорала она, и Юля, уже пережившая сегодня потрясение, почувствовала, как сердце ее болезненно сжимается.

«Кукушка, кукушка, сколько мне жить осталось?» Их поход не задался сразу, все у них было неправильно, поэтому они были обречены на постоянные остановки.

Начал накрапывать дождик. Впереди загомонили.

— О! Никак клад нашли! — обрадовался Сережка и, не снимая рюкзак, пошел наверх.

— Черт, черт, черт! — донесся голос Инвера.

— Юлька! — неслась обратно Ирка. Глаза у нее были бешеные. — Палыч помирает.

— Что? — Юля побежала вперед и, только сделав несколько шагов, поняла, что рюкзак она тоже не сняла. Спешно сбросила его на землю, не глядя, куда кладет.

Сначала она увидела убегающего вверх по склону Мустафаева. После сегодняшнего срыва и без того накрученный, новое потрясение он должен был перетоптать ногами. Инвер просто не мог сейчас стоять на месте. Остальные столпились вокруг лежащего на земле Палыча. Большой зеленый рюкзак валялся в стороне.

— Да разойдитесь вы! — стал разгонять народ Петро, и все с готовностью качнулись назад.

Олег Павлович полулежал на пригорке, лицо его было бледно до синевы, глаза закрыты, губы еле слышно шевелились. Лебедева сидела перед ним на коленях и рыдала в голос. Петро с Мишкой топтались неподалеку. Сережка смотрел растерянно, словно, побежав на шум, он ожидал увидеть нечто другое, а тут вдруг…

— Должны быть лекарства! — Юля склонилась над рюкзаком Палыча, попыталась его повернуть, поразилась, как туго он набит и какой он невероятно тяжелый. Она тянула лямки, в ответ рюкзак покачивался, не желая слушаться ее неубедительных усилий. Но вот за ремешки его перехватила еще пара рук.

— Сейчас! — пробормотала Катя. Лицо у нее было сосредоточенно, на лбу собрались бисеринки пота. — Шел, шел, а потом упал, — шептала она. — Хорошо рюкзак успел сбросить.

— Что это может быть? — Замки легко отщелкнулись. Бочарникова заглянула под клапан.

— Либо ногу подвернул, либо с сердцем что-нибудь, — Катя тоже с сомнением смотрела на упакованную сверху крупу. — А еще бывает давление. От этого, наверное, сознание теряют.

«С сердцем!» — мысленно ахнула Юля, вчера, как нарочно, об этом говорили. Накаркала…

— Значит, валидол или что-то похожее, — Бочарникова взяла себя в руки и стала внимательно просматривать содержимое рюкзака.

— Еще есть валокордин, больше я ничего не знаю, — покачала головой Ивашкина и прислушалась — около Олега Павловича было тихо.

— Он с утра себя плохо чувствовал, — вспомнила Юля. — Лекарства должны быть сверху!

— Или в кармане, — быстро глянула на нее Ивашкина.

Юля перекинула рюкзак Кате на руки и пошла обратно. Перед ней почему-то все расступились. Она остановилась около Палыча, посмотрела в его вытянувшееся лицо.

— Холодную тряпку надо на лоб, — Юля присела на корточки, осторожно запустила руку в карман штормовки. — И вообще, несите воды.

Мишка, до этого стоящий в немом оцепенении, помчался к своему рюкзаку, вытащил из боковой сетки бутылку, на ходу начал отворачивать крышку.

— Не урони! — успела предупредить Юля, но Царицын уже споткнулся о брошенные вещи и нырнул к ногам застывших ребят. Никто даже не повернулся.

Ткаченко подсунул под голову руководителя свернутую куртку, присел рядом, осторожно снял очки. На широкий лоб Олега Павловича капал дождь.

В кармане штормовки нашелся пузырек. Обыкновенный коричневый аптечный пузырек без этикетки.

— Куда Мустафаев потопал-то? — словно пришел в себя Сережка. — Нам бы не разбегаться.

— Заорал и пошел, — отозвалась молчавшая до этого Настя. Она если куда и смотрела, то все больше на небо и елки. Опускать взгляд было боязно.

Юля сидела, пытаясь представить, как она будет давать руководителю эти непонятные таблетки. Надо как-то разжимать зубы, всовывать таблетку под язык. Но ничего этого делать не пришлось. Олег Павлович шевельнулся, открыл глаза и уставился на нее ничего не видящим взглядом.

— Ой, Олег Павлович! — всхлипнула Лебедева.

— Живем! — засуетился Сережка. Он приподнял руководителя за плечо, за другое взялся Петро. Вдвоем они помогли ему сесть.

— Лекарство, — протянула пузырек Юля. — Царицын! Неси, что там осталось!

— Так… — тяжело произнес Олег Павлович.

— Вы упали… — опередила его вопрос Ивашкина.

Олег Павлович ладонью провел по лицу, потом опустил ее рядом с собой, ощупывая землю.

— Вот, — догадался Ткаченко, отдавая очки.

— Спасибо, Петя, — пробормотал Олег Павлович и снова коснулся пальцами лба.

— Вам надо накрыться. Дождь идет, — напомнила Катя.

— Что-то я… — Олег Павлович оглянулся, поднял руку. Сережка шагнул вперед, подставляя под нее свой локоть, помогая подняться. Палыч стоял, покачиваясь, тяжело глядя себе под ноги. — Надо идти дальше. Искать место для ночевки.

— А как же вы? — изумленно открыла рот Лебедева. Слезы текли у нее по лицу вперемежку с дождем.

— Прихватило что-то, — Олег Павлович прижал ладонь к левой стороне груди.

— Ну чего? — прибежала от рюкзаков Ирка.

— Идем дальше. — Юля с тревогой вглядывалась в лицо руководителя.

— Где Инвер? — Олег Павлович поднял на нее глаза, словно сейчас мог ориентироваться только по звуку.

— Пошел освежиться, — не удержался от шутки Сережа.

— Надо идти, — Олег Павлович качнулся, но шага не сделал, остался стоять на месте. — Разобьем лагерь, там видно будет. Кто-нибудь… Настя? Сходи за Инвером.

— Скажи, что трупов пока не предвидится, — зло добавил Даушкин.

— Сбежал? — Вопрос снова был задан Юле.

— Я не знаю, — покачала она головой. Вот уж кто ее сейчас совсем не волновал, так это Инвер. С ним и так все было понятно. — Олег Павлович, а как же ваш рюкзак?

Инструктор беспомощно посмотрел вокруг себя.

— Дотащим мы его! Какие вопросы! — с готовностью подскочил к рюкзаку Царицын.

Юля отвернулась. Дальше можно было не смотреть, и так понятно, чем все это закончится, Мишка рюкзак с места не сдвинет.

За ее спиной что-то крякнуло, ухнуло, заржал Сережка.

— Рюкзак придется нести. — Олег Павлович поморщился, и все шагнули вперед, готовые поддержать его, если он начнет падать. Но инструктор отстранил их рукой.

Вернулся Инвер, мрачно посмотрел на всех и ничего не сказал.

— Полегчало? — поддел его Даушкин.

— Мустафаев, — прервал Сережку Олег Павлович. — Ищи Настю и вместе с ней идите по этой тропе вперед. Часа через два будет стоянка. Мимо не пройдете, увидите ее. Тропа упрется в речку, вы ее по камням перейдете, и на пригорке увидите костровище. Поставите лагерь, вернешься по тропе обратно.

Федина незаметно скользнула из-за кустов, глянула зло, словно кто-то был виноват в том, что она не нашла Инвера.

«Как же она одна!» — успела сообразить Юля, но Олег Павлович и сам догадался, что Федину одну в лагере оставлять нельзя. Так же как и Инверу идти обратно одному не стоит.

— Царицын, Харина, пойдете с ними. Ира, когда ребята уйдут, ты останешься с Настей.

— Какое! — возмутился Мишка. — Я рюкзак понесу! — И он снова попытался приподнять рюкзак, но взлетев на воздух, тот плюхнулся обратно, отдавив Царицыну ногу.

— Понесешь, когда вернешься. Смените Ткаченко с Даушкиным. — На Мишкины страдания Олег Павлович даже не посмотрел. — Ребята, собирайтесь. Ира, засеки время. Через час надо сделать пятиминутную остановку.

Харина хмуро кивала. Она не понимала, что происходит, почему выбрали именно ее. Но это было необходимо. Олег Павлович видел, что в группе зреет очередной скандал, и только так он мог хоть как-то разрядить обстановку, убрать самых взрывоопасных, Инвера с Настей, присоединив к ним нейтральных, Мишку и Иру. Если бы Мустафаев или Федина остались, новых разборок вряд ли бы удалось избежать.

— Как же мы пойдем одни? — Лицо Фединой все больше мрачнело.

— А вы Царицына вперед пустите — прямиком куда надо и попадете! — довольно хмыкнул Сережка.

— Я тебя сейчас самого пущу! — сжал кулаки Инвер.

— А чего я? — не догнал Мишка.

— Струсил, что ли? — дернул бровью Даушкин. Кажется, ему доставляла удовольствие эта игра. — Сбегай, освежись еще!

— Да пошли вы! — Мустафаев вскинул свой рюкзак на плечи, с раздраженным щелчком закрепил поясной ремень. — Чего застыли? — повернулся он к опешившим девчонкам. — Сказано идти, значит, идем! Шевелись! — накинулся он почему-то на Федину. — Или тебе уже дождь не дождь?

Мустафаев зашагал вверх, ногами яростно разбрызгивая жижу на дорожке. Петро дернул за куртку Мишку.

— Царек, идешь замыкающим!

Мишка мелко закивал, оглядываясь. Он не помнил, где бросил рюкзак. Мимо пробежала Ирка. За своим рюкзаком ей надо было спуститься вниз.

— Харина, — Юля пыталась поймать подругу за руку, но та дернулась, не давая себя задержать. — Ты там не потеряйся. Держись Царицына.

Ирка остановилась, лицо ее странно перекосило. Она вдруг всхлипнула и разревелась.

— Он ведь умрет, — ткнулась она носом в мокрый рукав куртки. — Что мы будем делать? Тут же на сто километров вокруг никого, одни бурундуки. И сотовые не берут.

— Не придумывай того, чего еще нет, — жестко оборвала ее Бочарникова. Сейчас было не время возиться с чувствами и переживаниями. — Все будет хорошо.

— Это из-за твоего дурацкого дневника! — Харина задрала лицо, но остановить слезы не могла. — Зря только шум подняли. Подумаешь, какая-то тетрадка. Федина права: нечего было ее с собой брать. Тоже мне — писатель!

— Хватит реветь! — разозлилась Юля, разворачивая рюкзак подруги так, чтобы было удобней надевать. — Чего теперь-то об этом говорить? Чего было, чего не было! Случилось и случилось! Иди отсюда! — Она сама уже жалела, что произошла вся эта история с дневником. Жалела, что так повела себя, когда увидела сгоревшую тетрадь. Все могло остаться нераскрытым. Это она понимала лучше Хариной. И не надо было ее лишний раз в этом упрекать. Она сама себя прекрасно могла в этом обвинить. Но делать этого она не собиралась. Утренний скандал к сердечному приступу не имеет никакого отношения.

Рюкзак был надет. Бочарникова стукнула ладонью по натянутому брезентовому синему боку. Ирка опустила голову, немного прошла вперед, остановилась.

— Как вы тут будете одни? — Она быстро спустилась обратно, во все глаза посмотрела на подругу.

— Мы-то тут при чем? — удивилась Юля. Она не понимала, о чем тут можно говорить. — Это вы уходите!

— А вы остаетесь! — Ира всплеснула руками. Это же так просто! Они в два счета дойдут до этой реки, переберутся через нее, поставят палатки, и единственной их заботой будет ждать. В то время как оставшиеся будут брести, тащить тяжелый рюкзак. А вдруг с Палычем опять что случится?

— Уходи! — оттолкнула подругу Юля. — Мы скоро вас догоним. — Она ни на секунду в этом не сомневалась. Сложности в дороге не было никакой.

Харина растерянно кивнула, сделала несколько шагов вперед, остановилась.

— А ты не обидишься? — громким шепотом спросила она. Ответить Бочарникова не успела, сверху на них свалился Мишка. Его еще перекошенное после укуса лицо было тревожно.

— Ну что, пошли, что ли?

Не дождавшись ответа, Ирка махнула рукой и зашагала вверх, Царицын пристроился сзади.

Юля проводила их взглядом. Мишка непутевый, но Ирку не бросит. А они скоро придут. Очень скоро. Поднимутся, а за рекой их будет ждать лагерь. Никаких сложностей! Палатка у Инвера, палатка у Мишки. У Палыча белая «Зима», но ее они поставят быстро.

Ира ушла, неловко оскальзываясь на затоптанной тропе. Мишка неудачно бухнулся на колени, но это уже было даже не смешно.

Юля подняла свой рюкзак и прошла к остальным. За это время никто так с места и не сдвинулся.

Сережка, Петро, Катя, Оля, она. Их гвардия смотрелась кисло. Все поглядывали на «зеленого крокодила» Олега Павловича, понимая, что далеко эту неподъемную ношу они не унесут.

Дождь припустил с новой силой. Ветра не было, поэтому он падал вниз отвесно, заставлял вздрагивать иголки кедров, шелестел по листве. Жижа под ногами неприятно чвакала, шустрый ручеек уже проложил дорогу между рытвинами и стремился вниз, туда, где осталась утренняя речка. Серая пелена отгораживала ребят от внешнего мира, делая их беду еще более трагичной, более неразрешимой.

Первой сдвинулась с места Ивашкина. Она подняла свой невесомый рюкзак, откинула клапан.

— Давай сюда все, что лежит там сверху, — махнула она Сережке. Тот послушно залез в рюкзак руководителя и стал передавать Кате пакеты с крупой, упаковки с сухарями, банки тушенки. Ее черная куртка блестела от дождя, отчего каждое движение казалось маленькой быстрой молнией.

Олег Павлович молчал. Он не смотрел на оставшихся. Провожал взглядом давно ушедших, глядел на истаявший в моросливой дымке след.

Ивашкина затянула веревку на рюкзаке. Это стало сигналом. Все засобирались, начали подтягивать ближе рюкзаки, одергивать на них защитные чехлы, стряхивать воду с плеч.

— Лебедева, Ивашкина — вперед, — скомандовал Сережка. — Олег Павлович, вы за ними. Потом мы с Петькой. Все остальные — за нами.

В остальных значилась Юля. Ее ставят в конец? Они не боятся, что она отстанет или потеряется?

Бочарникова оглянулась. За спиной была только залитая дождем тропа да небольшой камень, торчащий из земли. Остальные, говоришь?..

Сначала она сбежала вниз, а потом сообразила, что делает. Быстро присела, положив руку на мокрый серый бок.

— Духи! Сделайте так, чтобы все закончилось хорошо, — попросила она. Камень под ладонью начал нагреваться. Ее услышали?

Она попыталась встать, но тяжелый рюкзак потянул назад. Она уже видела, как заваливается в грязь, как пачкается ее новый чехол, как от воды промокают штаны, как ей потом будет тяжело идти… Дальше придумать она не успела. Руками машинально взмахнула вперед и вверх, и кто-то ее за эти руки поймал. Она еще ничего не сообразила, а Петро уже уходил. Не останавливаясь, подхватил свой рюкзак за лямку, вскинул его на спину, взял рюкзак Олега Павловича за лямку, дождался, когда Сережка сделает то же самое, и вдвоем они натужно зашагали вперед.

Двигались медленно. Палыч то и дело останавливался, восстанавливал дыхание, стоял, опершись на колено. Тогда мальчишки опускали рюкзак руководителя на землю, трясли руками, прогоняя неприятное онемение в пальцах, менялись местами. Юля с недоумением смотрела на сосредоточенное лицо Ткаченко и не понимала, что происходит. Он менялся. Ни в инетовской переписке, ни в первые дни похода он таким не был. Это был третий, неизвестный ей Петро, и наблюдать за ним было очень интересно.

Она даже забыла, что впереди их ждет та самая неизвестность, что так страшила Харину. Олег Павлович шел и не собирался больше падать. Да, он слегка покачивался, часто останавливался, но двигался вперед. Так что можно было не сомневаться — скоро перед ними покажется река, а за ней — палатки, костер. И горячий чай. Мысленно она уже сидела переодетая во все теплое около костра, держала в ладонях теплую кружку. От этих фантазий, от маячившей перед ней спины Ткаченко, от того, что он так близко и что он стал другим, Юля улыбнулась.

— Ну, я так и подумал! — не преминул заметить Сережка, когда они устроили очередной пятиминутный привал и грызли сухари. — Бочарникова! Все же от тебя зависело! Стоило тебе обняться с камнем, как погода улучшилась.

Дождь прекратился, начало парить, сквозь облака стало чувствоваться солнце. Все с удовольствием сняли непромокаемые куртки и из разноцветных гномиков превратились сами в себя. Юля погладила камень, на котором сидела.

Олег Павлович задумчивым взглядом отследил ее движение, сухарик выпал у него из руки.

В это же время группа, ушедшая вперед, в очередной раз остановилась. Мустафаев вновь сцепился с Фединой. Они ругались, не в силах сами для себя решить, почему все так получилось, почему поход, обещавший легкую прогулку, вдруг оказался таким опасным.

Но вот они наконец добрались до реки. После дождя она стала полноводной, возмущенно шумела, гудела бесконечными водопадиками. Мишка навернулся с первого же камня. Вода была обжигающе ледяная, но неглубокая, по щиколотку. Царицын первым выбрался на противоположный берег, забрался на взгорок и остановился, потому что из-под ближайшего куста на него глянул белесый череп то ли лошади, то ли оленя. А может, и коровы. Сумасшедшей коровы, потому что только ненормальный зверь мог забраться в такую даль да еще помереть около речки под кустом.

— Приехали, — прошептал он и недовольно присвистнул. Харина ойкнула, зажмурившись.

— Подумаешь! — прошагал мимо Инвер, поддев череп ногой.

Кострище, большая удобная поляна с оставшейся от предыдущих туристов перекладиной для котелка — все это их ждало за кустами.

Ирка еще секунду постояла, переводя дыхание после тяжелого подъема, а когда открыла глаза, то ничего перед собой не увидела. Череп исчез. Дорога была свободна.

— Вот и хорошо, — прошептала она, медленно снимая с себя рюкзак.

6. Твой кусочек звездного неба

«Для характера Дев важно, что им, кроме Меркурия, покровительствует другая планета — невидимый Вулкан. Открытие этой планеты позволило понять те черты в характере Дев, которые долго оставались загадочными. Как только Вулкан приблизится к Земле на такое расстояние, с которого его можно будет увидеть, у Дев исчезнут некоторые черты, придаваемые ей Меркурием (например, некоторая нервозность, более свойственная Близнецам), и проявятся более характерные для Дев качества — мужество и уверенность».

Линда Гудмен

Вторая группа почти догнала первую. Присоединившимся к ней Инверу с Мишкой оставалось только перетащить рюкзак через набухшую речку.

Ничего из того, что представляла Юля во время их волнительного перехода, не было — ни палаток, ни костра. Харина сидела на своем рюкзаке и с тоской смотрела в ближайшие кусты. Фединой не было. Она появилась, когда поляна ожила голосами вновь пришедших.

— Это у них семейное, — Сережка кивнул в сторону появившейся из-за деревьев Насти. — С Мустафаевым на пару выгуливают чувства.

— Может, мы отойдем? — жалобно спросила Юля, наблюдая, как Ткаченко с Царицыным вертят в руках свою многострадальную палатку, пытаясь представить, как ее удобней поставить. — Здесь скелет.

— Где скелет? — подскочил Даушкин. Лебедева в ужасе закатила глаза.

— И никакой это не скелет. — Мишка только обрадовался предлогу бросить бестолковую палатку. — Это череп.

Он нашел его в кустах и задрал над головой.

— О! Я его узнаю! — Высокий Сережка легко отнял у него череп, крутанул его в воздухе. — За те годы, что мы не виделись, он слегка изменился, осунулся, отощал, а в целом… — Он развернулся к остальным и торжественно произнес: — Череп коня Вещего Олега — прошу любить и жаловать.

— Брось! Укусит! — шарахнулся в сторону Мишка. Череп полетел на землю, с сухим шелестом прокатился по опавшим иголкам, подпрыгнул на корне.

— Змеи нет, — присела над черепом Катя — неспешная прогулка и перенос тяжестей ей явно пошли на пользу. Выглядела она теперь вполне здоровой.

— К Вещему Олегу этот зверь не имел никакого отношения. — Ткаченко тоже был рад на время отложить решение сложной проблемы с установкой палатки. Он вгляделся в пустые глазницы. — Это была корова.

— Крошечка-Хаврошечка, — радостно хлопнула в ладоши Ивашкина.

— Да! — кивнул Петро. — И если его закопать, то вырастет яблоня. Сажаем? — Он вопросительно оглянулся.

— Не корова и не лошадь, — фыркнул Инвер. — Олень это. Видите, какая узкая переносица.

— Где же тогда рога? — Сережка отнял череп у Ткаченко. — У оленя рога должны быть.

— У коровы, кстати, тоже, — напомнила Юля.

— Опс, — хлопнул себя ладонями по бокам Петро. — Остались без яблок.

— Я же говорил — лошадь! — торжественно потряс над головой черепом Даушкин. — А змею мы сейчас найдем. Палыч говорил, что змей здесь предостаточно.

— И кого она у вас кусать будет? — хмуро поинтересовался Мишка, понимая, что в числе претендентов стоит первым.

— Лучше положите череп обратно. — Олег Павлович вытянул из своего рюкзака белую палатку и теперь сидел на ней, отдыхая. — Он не так просто здесь лежал. Стоянку охранял.

— О! Хорошо алтайцы устроились — на каждом повороте охранник. — Даушкин повернулся к Юле. — Бочарникова, иди, обнимись со скелетом, он для тебя должен быть как родной.

Юля с места не сдвинулась, но на череп посмотрела внимательней. Выходит, на Алтае каждая вещь обладает магической силой. Как интересно!

— Клади, клади, нечего трясти, — подогнал Сережку Олег Павлович. — Это оберег. Дух лошади защищает это место от недобрых людей и злых шаманов.

— Мустафаев! Беги отсюда, пока тебя не затоптали! — заржал Сережка.

— Иди ты знаешь куда? — разозлился Инвер и, правда, пошел прочь от лагеря.

Сережка же бухнулся на колени, качнул над головой черепом и стал медленно всем корпусом нагибаться к земле.

— Поклонимся же великому Духу дороги, беспощадному Стражу рек, ручьев и озер, могучему Хранителю нашего покоя и Навевателю приятных снов.

Череп осторожно положили под куст.

Мишка хихикнул и тоже плюхнулся на мокрую землю.

— Ура! — воскликнул он и ударился лбом о землю, удачно встретившись с прикрытым опавшей хвоей корнем. — Ой! — тут же раздалось следом, и все весело попадали на колени, вознося хвалу всем духам, что сейчас витали у них над головами. Юля постаралась выбрать место посуше, подложила под колени ладошки, осторожно присела, склонила голову.

— Помогите! — попросила она небо над головой. — Это же вам ничего не стоит.

— Обормоты, — довольно проворчал Палыч.

И тут же все неприятности сегодняшнего дня отправились в прошлое. И страшная ссора около костра, и дождь, и сердечный приступ. А главное — на время можно было забыть все то, что их ждало впереди.

Но пока опускались сумерки, пока горел костер, пока закипала в котелке вода для чая, а на пенке были щедро выложены пакет сгущенки и упаковка сухарей, все было не так уж и плохо.

Их охранял сам дух Алтая, так что можно было ничего не бояться. Олег Павлович спал в большой белой палатке. Две остальные палатки пристроились рядом. Пока было светло, Юля прикрепила хлястики к зеленому тенту, и теперь палатка стояла более-менее ровно, даже натянута была как следует. Проблема осталась одна — кто будет спать с Палычем в «Зиме».

— Я мертвых боюсь, — прошептала Лебедева, которой и так пришлось мириться соседством с черепом.

— Ага, совсем мертвый! — хихикнул Сережка, делая страшные глаза. — Слышишь, храпит? Только мертвые так умеют!

— Чего вы заладили — «мертвый, мертвый», — одернула их Катя. — Никто пока не собирается умирать!

Ей было страшно, но деваться некуда. В палатке девчонок места не было, туда без предупреждения вернулась Федина. Постелила свою пенку, кинула спальник, давая понять, что эту ночь она проведет здесь. Ивашкиной место было только в «Зиме». Да и Сережке тоже. Но это его, кажется, совершенно не волновало.

— А если он все-таки помрет? — не унималась Лебедева.

— Не каркай! — напустился на нее Мишка. — Он еще тебя переживет. Посидим пару дней, Палыч оклемается, мы обратно пойдем…

— И по дороге съедим самых говорливых, — поддакнул Сережка. — Ты посчитай, сколько нам спускаться нужно! Никаких продуктов не хватит.

— А мы экономить будем, — со значением произнес Царицын, пряча в кулаке четыре кусочка сахара. Чай вскипел, и все потянулись к своим кружкам.

Какое-то время слышались только громкие прихлебывания — чай был обжигающе горяч, но именно такой и хотелось пить сейчас, когда со всех сторон обступает тьма.

Юля смотрела на свою желтую кружку с фазанами на боку, на белесый парок, поднимающийся над пахучим чаем, и ей снова вспомнились слова Хариной: «Это все из-за тебя! Если бы не твой дневник!»

Виновата, виновата… Но Палыч ведь и до этого плохо себя чувствовал. Раньше это как-то не бросалось в глаза, но сейчас ясно вспоминалось — бледность, частые остановки, ленивые движения. Конечно, утренний скандал сыграл свою роль. А значит, все-таки виновата.

Она оглядела ребят, говорящих о всякой ерунде, лишь бы случайно не затронуть самую страшную тему — что делать дальше. Сейчас вечер, тучи разошлись, их ждет холодная, пронзительно-звездная ночь. За ней придет утро, когда решать этот вопрос придется. Об этом знают все, но молчат. Говорят о мертвых, о привидениях, еще немного — и начнут страшилки рассказывать. Но ни слова о завтрашнем дне. Конечно, можно рассчитывать, что за них все решит Палыч. Проснется, скажет, что выздоровел, и можно в том же темпе топать вперед к Шавлинскому озеру, пройти мимо красивых рек Чуя, Орой, Шабага, Шавла. Они совсем немного не дошли до перевала Ештык-Коль. А за ним где-то далеко-далеко Зеркало Красавицы, озеро, в котором отражаются снеговые шапки гор, где вода холодная, потому что речки, впадающие в озеро, берут начало на снежниках. Вода там стального цвета оттого, что быстрые реки размывают камни и их известковый налет попадает в реку. На озере будет хорошо, и только вечный шум священной реки станет нарушать его тишину.

Но они туда не попадут, не увидят, как гора Красавица по утрам и вечерам отражается в озере, не будут глохнуть от постоянного грохота горной реки. Им надо возвращаться. Даже не так, кому-то надо идти вниз и просить помощи. На этот раз не у алтайских духов, а у местных жителей. Чудес не будет. Олег Павлович не выздоровеет за один день. Ему вообще нельзя ходить, ему надо лежать. Двое должны спуститься в поселок Чибит за подмогой. Тот путь, что они проделали за три дня, преодолеть за один, к вечеру быть уже в поселке, чтобы утром вернуться сюда со взрослыми и желательно с врачом. Это было нереально, но это надо было сделать, и сделать именно Юле с Иркой. Кроме Хариной, на этот план никто не согласится. Будут шуметь, ругаться, но наверняка решат ждать утра, ждать решения руководителя, а значит, они потеряют день. Ценный день! Надо идти завтра на рассвете. С Палычем неизвестно что, может стать и хуже, тогда точно медлить нельзя. Еще вариант — подняться на перевал и ждать, когда там пройдет какая-нибудь группа. Но ждать помощи от других походников? Что они могут сделать? Помочь с лекарствами? Но лекарства у них есть свои. Нет, Палыча надо спускать вниз. Лошадь, машина… надо искать какой-нибудь транспорт. И на перевале транспорта они не найдут. Только в Чибите. И хорошо бы идти парням. Двое мальчишек пойдут, двое останутся в лагере с девчонками и Палычем — нормально, если что, будет кому защитить от непрошеных гостей. Но кто ее послушает? Никто на это предложение не согласится. Особенно после утреннего скандала. Не потому, что идея плохая. Потому что озвучит ее чужая всем Юля Бочарникова…

— Включись! — щелкнула перед ее носом пальцами Ирка. — Уснула? Твоя очередь!

— Какая очередь? — не поняла Юля.

Вокруг костра захохотали.

— Страшилки рассказывать. Проспала все! — замахал руками Сережка, заранее готовый рассмеяться всему, что Юля скажет.

Да, именно так она и сделает. Утром налегке пойдет вниз. Осталось только договориться с Иркой.

— Я знаю одну страшилку. Только она короткая. — Юля села удобней. — Однажды на город пришла страшная-престрашная ночь. «Почему страшная?» — спросите вы. А потому что она быстро закончилась, все проснулись и пошли в школу!

Мишка по инерции заржал, но остальные только скривились. Вспоминать о школе никому не хотелось.

— Бочарникова, не выпендривайся! — недовольно скривилась Федина.

Юля быстро глянула на нее и решилась.

— Я думаю, что завтра надо кому-то спуститься в Чибит за помощью, — быстро, скороговоркой произнесла она. — Пойду я и Харина. За день мы спустимся до поселка и на следующее утро вернемся с помощью. Лошадей приведем или с машиной договоримся. Вы нас только дождитесь.

Не ожидавшие такой «страшилки», ребята удивленно молчали.

— Бежать, что ли, намылились? — не понял Сережка.

— Струсили! — заголосила Федина. — Не пускайте их!

Лица остальных стали напряженными и злыми. Попытки забыть о том, что случилось сегодня, были напрасны. Она была права — ей не доверяют и никогда не поверят.

— Чаруша, ты чего? — Ирка от удивления чуть кружку не выронила.

Юля снова обвела всех взглядом. Ничего объяснять она не собиралась. Она знала, что так нужно сделать, этого было достаточно. И даже Палычу об этом говорить не надо. Нечего его лишний раз беспокоить.

Поднялся крик. Инвер настаивал, чтобы они стояли на месте, ждали, когда Палыч выздоровеет. Сережка предлагал всем вместе спускаться вниз. Медленно, осторожно, но вместе.

— Вы потеряетесь! — пытался он перекричать визжащую Настю.

— Чаруша, ты чего? — все трясла и трясла ее Ирка, не в силах понять, зачем подруге это нужно. Все сидят, и ей бы сидеть.

Юля поднялась.

— Если выйти с рассветом и идти, не останавливаясь, то все получится, — жестко произнесла она. — Спускаться — не подниматься. Сегодня мы вообще ничего не прошли, вчера из-за дождя все время останавливались, а первый переход Палыч специально сделал легким, чтобы мы сильно не устали. Тут идти-то нечего.

— Зачем тебе это? Не надо, — молила у нее за спиной Ирка.

— Ты думаешь, он умрет, и бежишь первая, — не унималась Настя.

— Еще раз так скажешь, я тебе врежу, — не выдержал Ткаченко. — Что ты как попугай заладила «умрет, умрет!». Никто здесь умирать не собирается.

— Тогда зачем она сбегает? — не могла остановиться Федина.

— Это ты у нас бегаешь зайцем, — вскочил со своего места Мишка, готовый в очередной раз защищать своего друга, и в очередной раз ногой попал в костер. Взлетели вверх возмущенные искры.

— Не надо расходиться, — качала головой Лебедева. — Надо быть все время вместе. Мимо нас кто-нибудь пройдет, и тогда…

— Погладит по головке и пойдет дальше, — перебил ее Ткаченко. — Что они могут сделать? Его в больницу надо, к врачам.

— Вот мы и спустимся к этой больнице, — Сережка нагнулся через затухающий костер.

— Да какое спустимся! — хлопал себя ладонями по коленям Инвер. — Вы его рюкзак поднимали? — И смотрел на Петро, словно не он перед этим несколько часов волок всю эту тяжесть.

— Вещи можно бросить, — предложила Катя. — Спрячем в кустах, потом за ними вернемся.

— Ага, — вскочил на ноги Инвер, — а охранять их поставим твой череп. Да и когда ты за ними вернешься? Когда медведи все растащат?

— Ждать нельзя, — негромко произнесла Юля. — Неизвестно, до чего досидимся. Если пойти, то послезавтра днем все уже будем в Акташе, там есть больница. Если пойдем вместе, Палыч может не выдержать.

— Самая умная? — презрительно бросила ей Настя. — Мы уже видели, какая ты умная. Если хочешь, иди одна или со своей чокнутой подругой, никто плакать не будет. С самого начала было понятно, что вы сбежите. Можно было ставки делать, как быстро это произойдет!

С кем она говорит? О чем? Они ничего не понимают и не хотят понимать!

Юля отошла в сторону.

Пускай шумят. Разбудят Палыча — больше ничего.

Она вышла к реке. Оглушительный Орой прыгал по камням. И сейчас он был никакой не веселый, а жестокий. Такой же жестокий, как и эти Алтайские горы, не пожелавшие пустить их в себя, не позволившие пройти дальше. Юля привычно посмотрела на небо, в то место, где еще теплился свет севшего солнца и куда уходила ее звезда Спика, альфа Девы.

Она скорее почувствовала, чем услышала, что сзади кто-то стоит.

— Вот, моя звезда там. Спика в переводе с латинского означает «колос». Колос — знак плодородия и любви, — произнесла она, все еще глядя в небо.

— Везет! Своя звезда на небе есть! — Сережка топал через кусты, из-под ног летели камни. Стоящий рядом с Юлей Ткаченко сразу шагнул в сторону. — Я тоже себе звезду хочу.

— Извини, но твоего знака Зодиака сейчас не видно, — пожала плечами Юля.

— Вот так и проведешь всю жизнь без звезды, — хохотнул Сережка.

— Лучше я тебе подарю вон ту звезду. — Юля посмотрела на север, где на самом темном участке неба, как раз между горами в белесом Млечном Пути, пряталась целая россыпь звезд. — Знаешь миф о Персее? Он спас Андромеду от морского змея. Это созвездие Персея. Выбирай любую звезду, она будет твоя. Андромеда правее, но ее сейчас из-за гор не видно.

Сережка с изумлением открыл рот, уставившись на щедрый подарок.

— А мне вон то! — скатился с пригорка Мишка. — Вон крест торчит, мне оттуда давай. Ты вчера говорила.

— Денеб, альфа Лебедя, забирай, — по-царски, не скупясь, раздавала Юля звездное богатство.

— Петро, не тормози, — подтолкнул молчащего приятеля Мишка. — Бери ту, что рядышком. Будем на своих звездах жить и в гости друг к другу летать.

— Это Вега, альфа Лиры, — напомнила Юля. Голубоватая звезда в небе замерцала, соглашаясь с таким выбором.

— А мне давай из Орла. — Инвер сел около куста на взгорке, спустил вниз ноги. — Как она там?

— Альтаир, переводится с арабского как летящий ястреб.

— Вот-вот, как раз для меня. — Мустафаев посмотрел вверх, но с непривычки ничего там не увидел.

— А Большую Медведицу кому отдадим? — Мишка так старательно крутился на берегу, что не удержался и шагнул в воду.

— А давайте ее подарим Олег Палычу, — предложила неслышно подошедшая Катя. — Вдруг она поможет? И найти Медведицу ему будет несложно даже без очков.

— Ну и какая из них Альфа, если все яркие? — Инвер уже жалел, что выбрал созвездие со всего одной яркой звездой.

— Их считают по порядку, начиная с ковша. Берите вон ту, самую крайнюю.

— А мне тогда соседнюю, — попросила Катя.

— Нет, тебе мы найдем свое созвездие! — И Юля вновь повернулась к распадку, где точно на севере около самого горизонта мерцала желтоватая звезда. — Бери Капеллу, альфу Возничего. Это очень красивая звезда.

Катя подняла вверх руки, посадив свою звезду в ладошки, сложенные лодочкой.

— Ну, а про меня, значит, уже забыла? — тяжело засопела Ирка.

— Твоя — Кассиопея. Ты сама знаешь, где она находится.

— Чего, вся, что ли? — изумилась такой щедрости Харина и быстро нашла на небе созвездие, похожее на перевернутую букву «М». — Их же там пять штук.

— Вот и бери все пять, может, с кем-нибудь поделишься.

Ирка уперла руки в бока, прикидывая, с кем бы она могла поделиться таким богатством. Выходило — ни с кем, ведь у Юли уже была своя звезда.

— Все разобрали, да? — Федина презрительно хмыкнула и косо глянула на небо, словно на каждой звезде уже висела бирка: «Мое, не трогать».

— Тебе оставили самую знаменитую, — покачала головой Юля.

— Это Полярную, что ли? — скривилась Настя, хотя в душе была довольна таким подарком.

— Арабы Полярную звезду называли козленком. — Юля не стала показывать, где находится эта звезда. Она вспомнила, что еще один человек у них остался без дара — Лебедева. От Полярной звезды, которая находилась в ручке ковша Малой Медведицы, она скользнула взглядом вниз к ковшу Большой Медведицы, а от него по ручке опустилась еще ниже и заметила яркую, пульсирующую звезду, о которой она вчера говорила, но сегодня как будто бы забыла о ней. Арктур, альфа Волопаса, древние его еще называли Преданным Небесным Пастухом — эта звезда очень подходила тихой Оле.

Все разбрелись вдоль ручья, чтобы лучше рассмотреть свои новые владения, за Юлиной спиной вновь возникла бесшумная фигура.

— Тебе нравится твоя звезда? — спросила она робко.

— Завтра пойдем вдвоем. — Петро подошел совсем близко, чтобы его слова больше никто не услышал. — Никого больше не буди. Я будильник в телефоне часа на четыре поставлю. Серый пообещал завтра всех удержать на этом месте. Но на следующее утро мы должны вернуться.

— Мы вернемся, — пообещала Юля, не отрывая глаз от Спики.

Любовь, говорите? Кто сказал, что любви не бывает?

Всю ночь Юле снилось, что вокруг их лагеря ходит лошадь. Цокают по камням копыта, глухо звучат тяжелые шаги. Лошадь фырчит и вздыхает. И от этого звезды на небе чуть тускнеют, запотевая.

Когда Юля с Петро утром вышли из лагеря, последние звезды гасли за их спиной.

7. Без связи

«Дева способна нудно выговаривать за самые незначительные проступки (что, естественно, приводит в бешенство), но, видя, что кто-то попал в трудное положение, незамедлительно придет на помощь».

Линда Гудмен

Шли молча. Петро сразу взял хороший темп, шагал широко, размашисто, при этом не забывал на каждом крутом спуске оглядываться, подавать руку. Ладонь у него была широкая, с крепкими короткими пальцами. Теплая. Выпускать ее из своей руки не хотелось.

«Широкая ладонь, значит, надежный», — машинально отмечала для себя Юля. И зачем она изучала хиромантию? Разве и без этого не видно, что Ткаченко человек верный?

Юля смотрела на его упрямый затылок, на взлохмаченные волосы, на острые вскинутые плечи и пыталась понять, почему он молчит. Такая возможность объясниться, рассказать, что произошло, почему он взял дневник и вообще все это затеял. Но Петро молчал. Шагал вниз и молчал. И от этого ее молчание становилось только напряженней.

Юля поправляла и без того хорошо сидящую на голове шляпу, вцеплялась в лямки своего рюкзака, опустила голову и начинала смотреть под ноги.

Правая, левая, правая, левая.

«И-дем. И-дем. Ку-да? За-чем?» — вот такая песенка у нее в результате получилась. Она страшно раздражала, но выкинуть ее из головы было невозможно.

Ничего брать с собой не стали. Юля была уверена — за день они доберутся до поселка. Погода им помогала, чистое небо без намека на облака, нежаркое солнце. Еще с вечера она вытряхнула из рюкзака все вещи, положила кружку, пакетик сухого черного хлеба, немного сухофруктов и шоколадку — лагерь от этого не обеднеет, а им нужны силы. Нож, спички. Себе она взяла куртку, запасные носки, футболку. В боковой карман сунула бутылку с водой. Петька пошел с пустыми руками. Чуть дернул бровью, увидев Юлькин рюкзак, но ничего не сказал, побежал вперед. Ничего не скажешь, нога у него прошла вовремя.

Интересно, почему Ткаченко согласился с ней идти? В конце концов, она бы уломала Харину. Ирка всегда сначала противится ее идеям, а потом соглашается. Конечно, с Петькой надежней. И это правильно, что он сам предложил пойти с ней. Она бы ни за что не решилась его позвать. Он сам так решил. И это после всего, что произошло, после того, как все встали против нее с Иркой? Или Петро нечего терять? Или он тоже считает себя виноватым в случившемся? Но разве мальчишки чувствуют свою вину за что-либо?

Вопросы бились в Юлиной голове, и ни на один не было ответа.

Они останавливались каждый час. Ткаченко четко отслеживал время по сотовому. Юле, конечно, хотелось быстрее оказаться внизу, среди людей, чтобы сегодня же найти тех, на кого можно будет переложить эту страшную ответственность — знание о случившемся, — и больше ни о чем не думать, но она понимала, что остановки нужны. Если они загонят себя с утра, к вечеру будут еле плестись.

— Стоим! — сурово произнес первый раз Петро и бухнулся на траву. Юля потянула из рюкзака сидушку — небольшой кусочек пенки, чтобы не пачкать свои серые брюки.

Лес вокруг был совсем другой, не такой, как вчера. Вместе с туманом и изморосью исчезла сказочная тайна, кедровые иголочки больше не переливались от сотни дождевых капелек, не шелестела вода по деревьям. Это утро звенело и искрилось, еще не поднявшееся солнце бросало шахматные тени на горы. Воздух был насыщен звуками и запахами. Он был такой плотный, что, казалось, его можно сжать в горсти.

Место своей вчерашней ночной стоянки они прошли на втором переходе. Прошли быстро, не останавливаясь. Юля только голову повернула, чуть сбавив шаг. Здесь тоже все изменилось. Напитавшийся водой ручей шумел, кедры на солнце загорались ярко-красным и оранжевым, в них не было вчерашней таинственности и настороженности. Поселившиеся здесь воспоминания попытались напомнить о себе — разговоры, хруст опавшей хвои под ногами, неприятный запах горелой обложки. Но все это скрылось за первым же поворотом. Юля привычно коснулась рукой придорожного камня и прибавила шаг, догоняя Петро.

Прощай, дневник! Извини, что так получилось.

Они спустились еще ниже, где их накрыл шум мчащегося поезда. Давнее землетрясение навалило поперек реки камни, но веселая вода и не думала останавливаться, она перепрыгнула преграду, каскадом обрушилась вниз и побежала дальше. Деревья глушили шум, но стоило из-за них выйти, как грохот наваливался всей силой.

— Стоим! — Петро в очередной раз посмотрел на часы.

Юля скинула рюкзак, пробежала по камешкам, присела на корточки.

Как же здесь было красиво! Вода переливалась и искрилась на солнце. Казалось, что она теплая, но на самом деле была ледяной. Она жалила руки, неприятной судорогой сводила пальцы. Юля смыла усталость с лица, сквозь ресницы прищуренных век покосилась на солнце. Робкое тепло грело замерзшие пальцы, и это было хорошо.

Она резко поднялась. Внезапно закружилась голова, река качнулась, стремительно приближаясь. Но Петро вовремя ухватил ее за рубашку, оттаскивая в сторону.

— Какого лешего тебя на Алтай потянуло! — недовольно буркнул он, и радость солнечного дня померкла.

Чем она отличается от всех этих «походников», чтобы он ей говорил такое?

Ткаченко уже склонился над рекой, широкими горстями черпал воду.

Подумаешь, какой путешественник нашелся! Палатку угробил, а туда же — ее по лесу ходить учит.

Ткаченко пил громко, заразительно. И Юле тоже захотелось так же склониться, и чтобы вода весело переливалась в горсти, чтобы ее было много, она лилась через край, брызгала в лицо.

Юля снова присела, секунду собиралась с силами, чтобы опустить руки в воду.

— Держи!

«Пиньк, пиньк», — запели быстрые капли. Перед собой Юля увидела сложенные ковшиком ладони, пальцы от холода покраснели. Солнце искрилось в плещущейся воде.

— Ну, чего ты? Пей!

Ткаченко качнул ладонями, выплескивая воду на камни и свои кроссовки. Ошарашенная Юля быстро опустила лицо. Солнце вспыхнуло в глазах и погасло.

— Еще?

От волнения она толком не смогла напиться, но все равно упрямо замотала головой. На что Петро усмехнулся и снова склонился к воде.

Неужели ему не холодно?

— Давай!

Он чуть наклонился, чтобы ей было удобней, и Юля стала пить. Ей казалось, что вода вкусная, напитанная травами и перезвонами сегодняшнего утра.

— Садись!

Петро скинул с себя ветровку, бросил на взгорок, а сам тут же сел на землю, не давая Юле возможности даже возразить, демонстративно отвернулся и стал смотреть на серо-голубую линию гор, на небо, на макушки кедров, тем самым разрешив Бочарниковой спокойно, без стеснения устроиться на его ветровке и сколько душе угодно сверлить взглядом его затылок. Что она и сделала — села и стала глядеть на него. Чтобы опять, в который раз за этот поход, убедиться, что не понимает Ткаченко. Вместе с этим осознанием пришло убеждение, что все, бывшее до этого, никакая не любовь. Все ее вычисления, построения таблиц совместимости по знакам Зодиака — все это было не то. Весь ее дневник оказался глупым и бесполезным, и правильно, что он сгорел. Туда ему и дорога, в костер.

От этой мысли стало грустно. Юля потупилась, вспомнила, что в рюкзаке у нее лежит кружка, и можно было не морозить руки, а спокойно пить «со всеми удобствами». Там же в рюкзаке лежит пенка, поэтому ни в чьей помощи она, Юля Бочарникова, не нуждается. Без чужой ветровки обойдется.

Юля встала, поправила сбившуюся штанину, спрятала шнурок на ботинке, этим жестом как бы отрезая все, что было раньше, от себя сегодняшней.

Монотонная ходьба прогнала из головы ненужные мысли. Солнце поднялось, идти стало тяжелее. И только смутное ощущение чего-то недосказанного заставляло вздыхать и внимательней вглядываться в упрямый затылок идущего впереди Петро.

— Стоим! — услышала Юля привычное. Ткаченко странно дернул ногой, присел на кочку.

Юля потянула с плеч рюкзак. Вроде бы ничего не несет, а спину уже ломит, Петро же ни разу не предложил свою помощь. Как ветровки на землю бросать, так он готов, а взять рюкзак…

Петро возился со шнурками. Юля достала шоколадку. Хорошо бы сейчас чайку, но с их суровым руководителем вряд ли это получится. Разведение костра отнимет полчаса драгоценного времени.

Ткаченко зашипел, и Юля испуганно оглянулась. Он уже снял с себя ботинок и теперь осторожно стягивал носок. Сам носок был светло-серый, но пятка казалась чем-то испачканной. Чем-то темным. Темно-красным.

Кровь местами запеклась, носок приходилось отдирать, отчего Петро, чтобы было не так больно, с силой втягивал в себя воздух.

Секунду Бочарникова сидела, не понимая, что происходит.

— Воды дай! — сквозь зубы процедил он.

Юля засуетилась, не в силах мгновенно догадаться, где она сейчас может взять воду. Та речка, из которой они пили, осталась давно позади, вокруг тишина, не слышно ни одного ручья. И трава, как назло, высохла.

— Из бутылки! — напомнил Петро.

Точно! Они же набирали воду!

Юля дернула пластиковую бутылку из бокового сеточного кармана. Петро намочил носок и стал смывать подсохшую корочку.

— Как же ты пойдешь? — удивилась Юля такому странному жесту, ведь мокрые носки вдвойне будут натирать.

— Без них обойдусь, — зло выдохнул Ткаченко. Видимо, ему было очень больно.

— Но как же?.. — Юля оглянулась. Аптечка! Она о ней даже не подумала. Хоть бы пластырь взяла.

— Вон тот красный лист дерни, — мотнул головой Петро. Юля оглянулась. Вокруг них росла странная трава, похожая на невысокие заячьи уши, круглая, чуть вытянутая, крепенькая. Почти вся она была ярко-зеленая, но нижние листочки кое-где уже краснели, виднелись скукоженные коричневые сухостои.

Юля дернула ближайший лист, протерла его пальцами, зачем-то дохнула, словно пыталась поделиться с ним частичкой своего тепла и здоровья.

Петро отбросил в сторону носок, приложил лист к ране, дернулся от боли, но промолчал.

— Посидеть надо. Сейчас затянется. — Петро глянул на Юлю, словно проверял, не испугалась ли, не ширит ли глаза от испуга или брезгливости. Но лицо Бочарниковой было полно сочувствия.

— Это подорожник?

— Бадан. — Ткаченко выпрямился, вытягивая пострадавшую ногу. — Из него чай хороший получается.

— Может, чаю? — встрепенулась Юля.

— В ладонях ты его будешь кипятить, что ли? — скривился Петро.

— Зачем? — улыбнулась Бочарникова, в первый раз за сегодняшний день, чувствуя свое превосходство. — Есть кружка. Есть вода. Большого костра не понадобится!

Она с готовностью придвинула рюкзак, вытащила свою любимую кружку с фазанами, достала спички. Пальцы наткнулись на шуршащий пакет.

Носки и футболка, взяла для себя про запас. Носки хорошие, трекинговые, у них какое-то мудреное переплетение, нога в них никогда не натирается. Секунду Юля колебалась. Носки могли понадобиться ей самой — это раз; их было немного жалко, все-таки для себя берегла, а не для ворчащего парня, не умеющего по горам без увечий ходить, — это два. Ладно, сто рублей не деньги! Юля сунула носки в карман и пошла за ветками.

Странно, но Петро ничего не сказал. Лежал на спине, вытянувшись во весь рост, угрюмо молчал.

Юля принесла растопку, подложила немного бумаги, чтобы лучше разгорелось. Огонь с готовностью облизал бока кружки, фазаны стали пропадать под налетом копоти.

Надо было догадаться взять с собой маленький котелок, так она испортит кружку! Опять жалко…

Юля тут же одернула себя, заставляя думать о том, что их ждет впереди. Кружку, в конце концов, можно будет отмыть. А если не отмоется… Ерунда, отечественная промышленность по производству кружек еще не остановилась.

— А как его заваривают? — Юля глянула на зеленые ушки бадана.

— Бери коричневые, подсохшие, — Петро сел ближе к костру. — Вода закипит, накроши листик и дай настояться.

Окруженная со всех сторон огнем, кружка закипела мгновенно. Юля протянула руку, но тут же отдернула, понимая, что обожжется.

Вода булькала, убегая и расплескивая драгоценный кипяток.

— Ветки раскидай! — Петро не шевелился.

Юля подняла палочку, собираясь раздвинуть обжигающие угольки.

— Ногами! — раздалось за спиной.

Юля сжала зубы и начала разбрасывать огонь. Быстро гаснущие палочки задымились.

Накрошенный бадан плавал сверху, не желая тонуть. Юля мешала его веточкой, но он упорно всплывал.

— Не колдуй! Вкуснее не станет.

Бочарникова снова вспыхнула и снова ничего не сказала. Она посмотрит, как Петро запоет, когда ему придется хромать дальше.

Над кружкой поднимался парок. Юля отломила шоколадку, ожидая услышать очередной комментарий, но Петро подсел ближе, рукавом куртки подхватил кружку.

— Откуда ты узнал про эту траву? — спросила Юля.

Ткаченко со смаком громко затянулся, чуть дернулся, глотая обжигающе горячий чай, и довольно улыбнулся.

— Палыч на занятиях говорил. — Он отломил добрую треть шоколадки и отправил ее в рот. — У нас был курс молодого бойца: «Как выжить в тайге без еды».

Юля хмыкнула. Нашлись бойцы! Чуть что — сразу в панику впадают.

Брать у Петро кружку с рукавом куртки было неудобно. Она достала из кармана платок, перехватила кружку, поднесла к губам. Так получилось, что отпила она в том месте, где перед этим пил Петро, словно поцеловалась с ним. Или он нарочно так отдал ей кружку?

От смущения Юля не сразу почувствовала вкус. Чай был жидковат, с еле уловимой сладковатой ноткой. Горячая волна приятно смыла шоколад с языка, прогрела желудок. Правда, что ли, силы придает?

— Как ты думаешь, что там делают наши?

Юля блаженно щурилась на солнце. С каждым шагом лес все больше и больше оживал. Стали чаще встречаться цветы — веселые желтые цветочки курильского чая, желтые маки, голубые незабудки, колокольчики, опять же…

— Чего тут думать? — Ткаченко перехватил у Юли кружку. — Ругаются!

Петро оказался прав. Обнаружив, что Юля ушла с Ткаченко, Инвер страшно разозлился. Он сам хотел пойти с Бочарниковой. Или — вообще вместо нее. Всю ночь не спал, прислушивался к разговорам в палатке девчонок — Федина вернулась, и теперь под оранжевым тентом опять стало тесно, там долго не спали, вяло переругивались. Девчонки говорили обо всем, но только не о завтрашней вылазке. Харина, еще недавно возмущавшаяся очередной бредовой идеей подруги, почему-то замолчала, и Мустафаев в тайне понадеялся, что от плана отказались. Что утром Палыч сам решит, что делать. И, скорее всего, никто никуда не пойдет. А если уж и пойдут, то явно не Юлька. Нечего этой городской по лесу шастать, тайга не любит новичков. Она останется в лагере. Это пускай Ткаченко ломает ноги на камнях.

Но они ушли вдвоем, Инвер даже не заметил, как они договорились, и теперь вымещал на окружающих свое раздражение. Особенно досталось оставшейся одной Ирке.

— Ну, чего сидишь! Иди за дровами! — налетал он на нее. — Ты чего принесла? — кричал он, стоило Ире вернуться. — Не можешь дров собрать, хоть за водой сходи! Чего набрала? — орал он, когда Ира только еще шла от реки. — Не видишь, котелок грязный, чаинки плавают. — И вода с шумом вылилась в ближайшие кусты.

— Дурак ты, и шутки у тебя дурацкие! — Сережка вырвал у Мустафаева из рук котелок и сам пошел к реке.

Расстроенная Ирка шмыгнула носом, забралась в палатку и решила не выходить оттуда до возвращения Бочарниковой. Ну, или хотя бы до завтрака.

Олег Павлович выбрался из палатки на солнышко, тяжело вздохнул, оглядывая разоренный лагерь — миски и кружки со вчерашнего дня валялись вокруг костра вперемежку с пустыми консервными банками, пакетом из-под риса, не убранными на ночь сухарями. Ночные алтайские жители нашли чем здесь поживиться.

— Их надо вернуть! — Инвер сел рядом с руководителем, отпихнул подвернувшийся под ногу сухарь. — Пустите меня, догоню в два счета.

— В два счета не надо, — покачал головой Олег Павлович. — Завтракай, ищи себе пару и поднимайся на перевал. Там должна появиться сотовая связь.

— Позвоним, чтобы они вернулись? — с готовностью закивал Инвер.

Олег Павлович снова поморщился, похлопал себя по карманам, словно искал что-то.

— Если они дойдут до Чибита, то телефоны у них заработают только вечером. А если не дойдут, то будем искать их завтра. Сейчас они вне зоны доступа.

— Я догоню, — подался вперед Мустафаев.

— Нет. Завтракай, иди на перевал. — Олег Павлович поддел палочкой открытую консервную банку и пододвинул ее ближе к огню. — Зарядка в твоем телефоне есть? — Инвер закивал, вспоминая, где сейчас может лежать его мобильник. Что бы ни говорил Палыч, первый звонок он все равно собирался сделать Ткаченко. Он его достанет и без связи…

— Не ловит, — Петро протер экран сотового телефона, надеясь убрать сообщение «Поиск сети». В ответ мобильный выдал сообщение, что аккумулятор почти сел. Это было плохо. К вечеру сотовый сдохнет.

Юля спрятала обертку от шоколадки в рюкзак. Ее телефон тоже молчал, и она его благоразумно выключила. Зарядку надо было беречь.

Ткаченко подтянул к себе кроссовки, с тоской заглянул в их черное нутро.

— Держи! — Юля уже вскинула рюкзак на плечи, поэтому получилось, что носки она отдала по ходу, между делом, как само собой разумеющееся.

— О! Хорошая вещь! — Петро повертел в руках подношение. — Мишка такие в первый вечер на костре сжег. Типа, сушил. — Он не стал ни отказываться для приличия, ни выделываться, а по-деловому сразу натянул их на ноги, втиснулся в кроссовки. И только потом, как бы вспомнив о чем-то, добавил: — Спасибо.

— Пожалуйста, — прошептала Юля, стремительно шагая вперед. Теперь она жалела, что так поступила. Это был слишком очевидный поступок, а ведь еще час назад она убедила себя, что никакой любви нет, что они просто идут вместе и уже завтра все это забудется. Ведь Петро никак не показывает, что она ему хоть немного нравится. Говорит с ней так же, как с Иркой, с Настей или Ольгой. И это так… несправедливо, так обидно.

Они шли и шли по тропе, она услужливо выводила их к бревнам, перекинутым через речки, к удобным переправам. Заблудиться здесь было невозможно. Хорошо утоптанная дорожка не терялась в кустах, не пряталась в непроходимых зарослях и не обрывалась в траве. Она бежала и бежала вперед, рождая уверенность, что когда-нибудь ей наступит конец, что, превратившись в широкую дорогу, она приведет их к поселку, где будут люди.

Постепенно лес начинал редеть, появились колючие кусты акации, Петро все чаще стал смотреть вниз вправо и прислушиваться, а потом и вовсе сошел с тропы.

— Ты куда? — перепугалась Юля. С дорожкой было так надежно, а акация была такая колючая, что даже сомнений возникнуть не могло, куда идти.

— Срежем. — Ткаченко уверенно махнул рукой куда-то вниз. — Если пойдем кругом, будет километров десять, а по прямой через Чуйский мост через час будем на месте.

— Откуда ты знаешь, что там есть мост? — Юля с тревогой вглядывалась в акацию.

— Мы обратно должны были через него идти. — Петро смело продирался через колючки. — Говорят, алтайцы за него даже деньги берут. Никому не хочется идти кругом, а за удобную дорогу надо платить.

— Но у нас нечем платить. — В горах о таких мелочах, как деньги, быстро забывалось. Здесь не за что было платить, палатки с семечками по тайге не стояли.

— Разберемся! — Ткаченко с хрустом ломился сквозь кусты.

Юля перехватила удобней лямки рюкзака. И почему она раньше считала, что с Петро идти надежней? Ему вон макушку напекло, он через бурелом пошел, а ей что теперь делать? Даже если они дойдут до моста, их без денег через него не пустят.

Но Ткаченко ушел вперед, спорить было не с кем, и Юле пришлось подчиниться. Она осторожно шла среди кустов, стараясь поменьше цепляться за колючки, отводила ветки руками. В воздухе стояло змеиное шипение — так странно здесь стрекотали кузнечики. Отпрыгивая в сторону, кузнечик открывал между задними лапками бордовый плащик, надеясь отпугнуть слишком больших и слишком непонятных существ, появившихся на его территории. Наверное, это все-таки был не кузнечик, а саранча.

В охоте за кузнечиками Юля не сразу заметила, как они вышли на заимку. Большой развалившийся деревянный дом, выцветшее от дождей и солнца сено, загончик для животных. Отсюда стала хорошо видна широкая, мутная, бурная река. Она с силой напирала на берег, взбрасывала в небо недовольные брызги, с яростью бурлила на перекатах. Юля с нетерпением ждала, когда же появится мост, потому что мощь воды пугала ее. И вообще, пора было уже куда-нибудь прийти, а то они все шли и шли, и конца их дороги видно не было.

Акации кончились, густой перелесок ненадолго приглушил ревущую реку, но только для того, чтобы обрушить на них все эти звуки, как только они вышли из-за деревьев.

Возможно, когда-то этот мост был хорошим. Можно было даже предположить, что когда-то за него брали деньги. Но сейчас стоило приплатить, чтобы просто постоять рядом. Потому что даже стоять здесь было страшно, не то что идти через него. От моста осталась только железная перетяжка. Стальные тросы, некогда укрепленные на надежных столбах, провисли. С той стороны, на которой стояли ребята, мост был завален непонятно откуда здесь взявшейся огромной железной арматурой, за ней начинались редкие доски, и только ближе к другому берегу вся эта конструкция становилась похожа на что-то отдаленно напоминающее мост. По крайней мере, на дальнюю его часть смотреть было не так страшно, как на нагромождение железа с этого берега.

Одного взгляда на мост было достаточно, чтобы понять, что им просто необходимо идти в обход. Лишний час в дороге — не такая большая плата за безопасность. Слишком уж яростно бушевала под мостом вода, слишком недовольно грызла берег, словно только и ждала того, когда это недоразумение рук человеческих подарит ей жертву.

— Ну и где те самые алтайцы, что берут за этот мост деньги? — недовольно поинтересовалась Юля.

— Ушли на обед. — Ткаченко потрогал тросы, коснулся ногой ближайшей арматурины. — Проскочим бесплатно. Я первый, ты за мной.

Юле оставалось только хлопать ресницами, потому что слов от возмущения у нее не было. Он собирается идти?

— Ты не пройдешь. — На секунду Бочарниковой показалось, что у нее что-то со зрением. Может, это только она видит этот мост таким разваливающимся? Может, на самом деле это широкая надежная магистраль, по которой может проехать трактор? Она пару раз моргнула, но картинка осталась той же — скрипучие тросы, арматура, редкие доски.

— Наши в прошлом году тут ходили, — задумчиво произнес Петро. — Говорили, нормальный мост.

— Думаешь, он за год так изменился? После того, как здесь прошли ваши? — Юля все больше и больше убеждалась, что Ткаченко перегрелся. Здесь нельзя переправляться через реку!

— Чему тут меняться? — дернул плечами Петро. — Мост как мост.

Он вскарабкался на ближайшую баррикаду из железа, поднырнул под низковисящей балкой, держась за трос, прошел по бортику и ступил на первую доску. От ужаса у Юли подкосились колени, и она медленно сползла на землю.

Петро оглянулся; секунду нахмурившись, глядел на одинокую Юлькину фигуру на берегу.

— Наверное, надо было у тебя рюкзак взять! — крикнул он, пытаясь перекрыть шум воды.

Юля слабо махнула рукой. Зачем он стоит? На этом мосту нельзя стоять. Пускай переходит скорее!

Ткаченко и пошел. Пошел, легко касаясь ногами досок, прыгая через широкие трещины. Еще мгновение, и он стоял на другом берегу. Так далеко, что фигура его казалась Юле совсем маленькой.

На секунду замолчав, кузнечики вдруг с новой силой зашипели вокруг. Они словно подталкивали Юлю в спину, заставляли встать и идти вперед. Идти не хотелось. Ноги отяжелели, изнутри шел неприятный озноб, словно Юля замерзла. Замерзла и больше никогда не согреется.

— Иди! — приказал со своего далекого берега Ткаченко. С перепугу Бочарниковой показалось, что он крикнул ей: «Умри!» Умирать она не собиралась, тем более оставаться на этом берегу вечно, поэтому силой заставила себя подняться.

Петька смог, и у нее получится.

Арматура под руками оказалась шершавой и холодной. Как только Юля коснулась ее, вода внизу с новой силой налегла на берег, словно хотела выгрызть закрепленные в камне столбы.

«Конечно, упадет», — мелькнула у нее мысль, и Юля ярко представила, как летит вместе с мостом в неприветливую чуйскую воду. Она сделала шаг, тросы заскрипели, качнулось незакрепленное железо.

Пройти ей удалось ровно до середины. Пока лезла сквозь железные нагромождения, пока ступала на первые доски, все было еще ничего. Но как только ее взгляд упал на бурлящий поток, стоило ей один раз промахнуться, пытаясь ухватиться за трос, как силы изменили ей. Она застыла на железном бортике, прижалась к холодному тросу и закрыла глаза. Она все ждала, что вот-вот успокоится дыхание, вот-вот перестанет так сильно колотиться сердце, вот-вот перед глазами прекратят плясать зеленые искры. Но перед мысленным взором продолжала бежать веселая вода, отчего кружилась голова, к горлу подкатывала тошнота, трос выскальзывал из вспотевших пальцев.

Может, обратно? Но там была та же река, тот же трос, и ноги так же отказывались сделать хотя бы шаг.

Потом Юле показалось, что она падает, потому что мост задрожал.

«Ну, вот и все!» — успела подумать она, ожидая, что сейчас рухнет в воду. Но тут сзади ее подхватила сильная рука.

— Не торопись, — прошептал ей на ухо Петро. — Наступай туда, куда показываю.

— Я не могу, — сквозь сведенные зубы прошептала Юля.

— Можешь! — Ткаченко силой отодрал ее руку от троса, за плечи развернул в сторону противоположного берега. — Доску перед собой видишь? Шагай!

Легкий толчок в спину заставил ее качнуться, нога сделала шаг инстинктивно.

Петро встал рядом, просунул руку под рюкзак, крепко обнял за талию. Юле оставалось только схватить его за плечо и пойти вперед.

Доска, еще доска. Юля смотрела не на свои ноги, а на Петькины. Шнурок на левой кроссовке был развязан. Он болтался, и Юле все хотелось сказать, чтобы он его завязал, но Ткаченко раз за разом заставлял ее двигаться, не давая возможности говорить, останавливаться, бояться.

Шаг, еще, еще. Скрипит доска, свистит ветер в тросах, вспенивается выброшенная на камни вода. И вот под ногами уже ничего не качается, но они продолжают дрожать, и так не хочется, чтобы Петро разжимал объятия. Потому что с ним так надежно, так… правильно.

— Не отпускай, пожалуйста, — прошептала Юля, развернулась и со всей силой прижалась к опешившему Ткаченко.

— Тише, тише, — пробормотал Петро и осторожно погладил Юлю по голове.

8. Перевал

Девы беспокойны, хотят все обдумать, прежде чем начать действовать. Страх разочарования объясняет осторожное отношение Девы к любви. В личных отношениях Девы довольно холодны и сдержанны. Они нечасто щедры на похвалу, не склонны к сочувствию и сердечности, но тверды, последовательны и дают искренние советы.

— Странная ты. — Ткаченко поднял мелкий камешек и бросил в мутно-стальную воду.

— Ничего не странная! — вспыхнула Юля, отлично понимая, что странная, да еще какая!

Долгую минуту она не могла оторваться от Петро, руки словно окаменели. Она прятала лицо у него на плече, чувствуя, что краснеет, но не в силах была прервать объятия. Но и Ткаченко хорош — если ему все это так не нравится, мог бы и оттолкнуть. Нечего изображать из себя статую. Но он держал ее, гладил по голове и еле слышно шептал: «Тише. Тише. Тише».

И вот теперь они сидели на берегу, Юля боялась смотреть в его сторону. Вода перед ней шумела и пенилась, словно возмущаясь упущенной возможности поживиться.

— Тебя не поймешь! — Еще один камешек взлетел в воздух.

— Олег Павлович говорил, что в воду ничего бросать нельзя, местные духи обидятся. — О чем она говорит? Какие духи? Надо признаться в любви, а не нести всякую чушь о священных алтайских реках.

— Камни бросать нельзя, а миски мыть можно? — усмехнулся Петро, поднял следующий камешек, покрутил его в руке, положил рядом с собой. — Тебя как будто заморозили в детстве.

— Что? — Нет, она не могла больше сидеть. Сидеть и спокойно все это слушать.

— Ты как партизан. По тебе ничего непонятно. Ты все время молчишь.

— О чем я должна говорить? — Юля прошла вверх. К основанию моста был прислонен лист картона, на нем черным углем было выведено: «Ушел в Акташ. Вася». — Пожалуйста. — Она повела рукой в сторону «записки». — Эсэмэска. Какой-то Вася ушел в Акташ.

Петро с силой метнул камень, и он упал у далекого противоположного берега.

— Ладно. — Ткаченко легко поднялся, прыгнул с ноги на ногу, прогоняя оцепенение. — Я первый скажу. Это же ты была в чате под именем «Снежинка»? Ты когда в клуб пришла, я почему-то сразу об этом догадался.

— Догадался? — Юля в замешательстве стала заправлять локон за ухо, а он все выпадал, заставляя ее еще больше нервничать.

— У тебя взгляд, как у Снегурочки, — холодный. Ты особенная, не такая, как все. Смотришь, словно оцениваешь. С тобой иногда заговорить страшно — скажешь что-то не то, и все, испепелишь взглядом.

— Тогда уже скорее заморожу, — усмехнулась Юля. Никогда она не думала, что ее молчание может вызывать такие эмоции. Это она боялась подойти, боялась заговорить первой. А выходит… Боялись… ее? — Ты поэтому взял дневник? — догадалась она.

Петро качнул головой.

— У Фединой есть подруженция. Машей зовут. А брат у нее Коля. — Ткаченко пнул картонку с сообщением о перемещении таинственного Васи. — Симпатичная девчонка. К нам в клуб ходила. Как-то мы сидели с парнями… — Петро отвернулся, посмотрел на реку, на медленно поднимающийся склон, на видную еще отсюда заимку, на зеленые горы. — Колька там был. Я так понимаю, это он передал своей сестре, что я считаю ее симпатичной. Она решила, что это признание в любви.

— Она тебя любила? — Юля удивилась, как легко произнесла последнее слово.

— Не знаю, — пожал плечами Петро. — Может, для нее это была любовь. Но только на следующий день все уже знали об этом. Она завела дневник в Интернете и стала каждый день вывешивать записи на всеобщее обозрение.

Ткаченко неприятно было вспоминать об этом. Он бы перекидал все камни Алтая в веселые воды реки Орой и Чуя, лишь бы рассказывать вообще было нечего, лишь бы той истории не произошло. Он пытался с Машей разговаривать, но она его не слышала, каждое его слово, каждый взгляд воспринимая как знак внимания. Эти безобразные рассказы с подробностями, которых не было, эти ее бесконечные восторги… Они мгновенно стали звездами. Вся школа несколько недель обсуждала только их отношения. Ткаченко оставалось только беситься, молча снося ухмылки и комментарии. Петро был готов каждому объяснить, что это вранье, что если он по всей школе ищет Машу, то не за тем, чтобы в очередной раз признаться в любви, а чтобы объяснить ее бестолковой кудрявой голове — то, что она делает, гадко и пошло. Но уже наутро он получал новый рассказ о том, как стоял перед Машей на коленях, как держал за руку, как обещал свернуть горы, а заодно шею противному физруку.

Его спасли летние каникулы. В последний день он даже на занятия не пришел, взял палатку, спальник, сел на электричку и вышел на первой же остановке, где был лес, где можно было спрятаться от людей. В поход его уговорил пойти Олег Павлович. В группе собралось слишком много девчонок, их необходимо было разбавить парнями. Федина появилась в последний момент. Если бы он знал об этом раньше, точно бы не пошел.

— Когда я увидел, что ты пишешь дневник, решил, что все повторится. Даже когда Катюха заболела, я решил, что все это нарочно подстроено, поэтому и не стал никому помогать. Они мне помогли? Нет! Вот пускай сами и несут свои вещи. Глупость это, конечно, но в тот момент я по-другому не мог.

Петро смотрел на Юлю. Странно, но он не отводил взгляда, не прятал глаза — ведь сейчас звучали признания, которых многие бы стыдились.

— Я писала для себя, — растерянно пробормотала Юля. И отвернулась. Все это было слишком неожиданно.

— В первый же день ты разговаривала с Фединой. — Петро со злостью утопил мысок кроссовки в землю, взлетела мелкая крошка, с шипением ушла в воду. — Я подумал, она тебе все рассказала. Хотел с тобой поговорить, но ты даже подойти к себе не давала, так странно на меня смотрела. Вот я и взял этот дурацкий дневник. Честное слово, я был уверен, что это очередной розыгрыш. Ведь Федина знает, что у меня на дневники аллергия! Ну а Мустафа потом закончил это дело. — Ткаченко помолчал, глядя себе под ноги. — Ты ему нравишься.

— А тебе? — Это было с ней впервые, слова произнеслись раньше, чем Юля успела что-то сообразить. Но на испуг времени тоже не было.

— Все, что было в дневнике, правда?

— В дневниках обычно пишут правду, — прошептала Юля.

— Не всегда.

Ткаченко с откровенным удовольствием рассматривал зардевшуюся Бочарникову. Ее такую неуместную в горах шляпу, чистенькие, несмотря на целый день перехода, брюки, выбившиеся из хвостика, но все равно какие-то аккуратненькие пряди волос, тонкое лицо. Носки еще эти…

— И откуда ты только взялась? — буркнул он, осторожно беря Юлю за руку.

— Из Интернета, — пробормотала она.

Увидеть Юля так ничего и не успела. Заметила только, как к ней приблизилась стремительная тень, а в следующую секунду задохнулась в крепких объятиях.

— Глупая, — прошептал Петро ей в макушку. Юля замотала головой, а получилось, как будто потерлась щекой о его плечо. — Ты, если что, лучше сразу говори. Я недогадливый.

— Чего уж теперь говорить? — От счастья хотелось плакать.

— Теперь самое время. — Он чуть отстранился, глядя Юле прямо в глаза.

— Ты мне нравишься… — Произнесенные слова заставили зажмуриться, но Юля с силой открыла глаза. Хватит бояться, ведь теперь все встало на свои места.

— Ты мне нравишься, — услышала она эхо своих слов. Петро улыбался.

— Очень, — робко добавила она, и Ткаченко расхохотался.

— Очень — это мало, — не согласился он, и Юля вдруг подумала, что впервые видит Петро таким веселым. До чего же ему идет улыбка! — «Очень» не подойдет. — Он попятился, развернулся к горам, раскинул руки и вдруг крикнул: — Я люблю Юлю Бочарникову!

Эхо шарахнулось в хрустальном горном воздухе, застряло в длинных кедровых иголках, искупалось в ледяной воде, повисло в колючках акации.

— Как громко, — взвизгнула Юля, испуганно приседая.

— Бояться нечего, идем! — Он взял ее за руку и потащил к реке. — Повтори.

— Я не смогу, — сжалась Юля, чувствуя, как привычно немеют ноги, как неприятные мурашки начинают бежать по рукам. Совсем как на мосту. И как на мосту Петро сильно сжал ее ладонь:

— Сможешь!

За плечи он развернул ее к горам. Юля глянула на зеленый ковер, на столбики кедров, вдохнула побольше воздуха.

— Я! Люблю! — Только сейчас она заметила, что темно, что от страха зажмурилась, а потому заставила себя снова посмотреть вокруг.

На нее глядели добрые глаза Главного Алтайского Духа. Шум он, конечно, не любил, но ради таких слов можно было потерпеть. И еще ей казалось, что любое ее желание сейчас будет исполнено. Неожиданно пришедший восторг прогнал страх.

— Я люблю Петю Ткаченко! — крикнула она, и короткое эхо метнулось от одного склона горы к другому. А вслед за этим откуда-то сверху покатились камни.

От дороги к ним шел человек. Он был в шортах и футболке, невысокий, кряжистый, шел мягкой походкой спортсмена-борца.

Это было неожиданно. Юля до того свыклась с мыслью, что в горах из людей только они, что в первую секунду решила — у нее начались галлюцинации.

Мужчина стремительно приближался.

— Ага! — воскликнул он издалека. — Вы тут никого не видели?

— Никого, — Петро встал перед Юлей, прикрыл ее своей спиной. — А вы заблудились?

— Не я! Парнишка у нас один отстал. Сказал, что догонит. Второй день ждем.

— Никого не было. Мы в Чибит идем.

— Здесь недалеко. — Мужчина оказался словоохотливым. — Подниметесь на эту горку, и внизу будет поселок.

Петро повлек Юлю за собой. Они уже прошли мимо мужчины, когда Бочарникова негромко предположила:

— А вашего друга не Васей зовут?

— Васька, — с готовностью повернулся к ней мужчина.

— Он вам записку около моста оставил, что в Акташ пошел.

— Да? — Мужчина с интересом посмотрел на Юлю, но Петро уже тянул ее вверх, и мужчине ничего не оставалось, как побежать к мосту.

— Почему ты ему не сказал, что нам нужна помощь? — удивилась Юля. Это же было так просто — взрослый человек, он наверняка мог бы что-нибудь подсказать.

— На месте разберемся, — заверил ее Петро, и, взявшись за руки, они пошли наверх.

На этой стороне реки деревьев не было, шла бесконечная выжженная степь. Широкая, укатанная машинами дорога пылила. С пригорка открывался красивый вид на долину. Под холмом бежала неожиданно узкая, но такая же мутно-белесая река Чибитка. Через село проходила дорога, но домики стояли не вдоль нее, а были хаотично разбросаны. Солнце быстро садилось, отчего все вокруг приобретало буровато-тревожные оттенки. Около поселка их встретила неожиданная лужа — большая, со стоптанными глиняными краями. После бесконечного солнечного дня она была здесь совершенно неуместной.

Залаяла собака.

Юля сначала не обратила на это внимания, но уже на середине поселка стала замечать, что не видит людей. Домики казались пустыми. И только одинокая корова около здания администрации говорила о том, что ее хозяева где-то есть, просто они отошли на время.

— Пусто как-то, — словно прочитал ее мысли Петро.

Он подергал закрытую дверь. Корова подняла голову на звук бряцающего замка, равнодушно шевельнула ушами, сонно прикрыла глаза. Ткаченко сошел с крыльца, заглянул в пыльное окно.

— И никогда никого не было, — добавил он. На полу комнаты за окном валялись бумага, битые кирпичи, но ни стульев, ни столов, ни всего того, что должно быть в присутственном месте, видно не было.

— Может, они урожай собирают?

— Пасленовых, — раздраженно кивнул Петро и пошел к магазину. Юля бежала следом. Почему-то ей казалось, что магазин тоже будет пуст. Корова разве только заглянет.

Но люди там были. Двое покупателей, бомжеватого вида мужички, и застывшая около прилавка продавщица. А за ее спиной продукты. Море продуктов.

На секунду Юля забыла, зачем пришла, желудок булькнул, напоминая, что сегодняшний обед нельзя было назвать обильным, а завтрак был незаметно пропущен. Неужели есть такие места, где можно не экономить на сыре и сухарях, где никто не вымеряет количество крупы ложками «по норме»? Несколько дней похода, и все это ей уже кажется фантастическим сном.

— Здравствуйте, — обратился Петро к продавщице. — Не подскажете, где можно найти кого-нибудь из администрации? — И он махнул рукой в сторону виднеющегося из окна здания, около которого стояла задумчивая корова.

— А чего? — лениво спросила женщина, не меняя позы.

— Их можно где-нибудь найти?

Мужички в дальнем углу магазина оживились. Юля заметила, какой они бросили на нее взгляд, и попыталась встать ближе к Ткаченко. Почему-то она не чувствовала ни радости, ни облегчения от того, что они достигли цели своего путешествия. Сейчас ей совсем не казалось, что на этом их проблемы закончились. Кажется, они только начинались.

— Зачем? — Женщина не проявляла к ним интереса. — Рабочий день кончился.

Петро привычно вскинул руку с часами, потер их, словно пытаясь заставить время пойти вспять.

— Вы не подскажете, кто нам сможет помочь? Наша группа сейчас в горах, руководителю стало плохо с сердцем. Его надо как-то спустить вниз, к врачу.

На лице женщины снова ничего не отразилось, зато мужички подошли ближе. От них пахло спиртным.

— Из леса, что ли? — У говорящего были большие печальные глаза и далеко не однодневная щетина, на долговязую фигуру были надеты грязный пиджак и спадающие тренировочные штаны.

— Мы немного не дошли до перевала Ештык-Коль.

— А чего не помочь? Помочь можно! — оживился стоящий за первым второй, невысокий, заросший по самые глаза редкой кустистой растительностью. — Лошади вам нужны. Это тут рядом. Зайдем?

— Пойдемте! — согласился Петро.

Юле очень хотелось, чтобы они никуда не шли, тем более с этими неприятными людьми. Но другого выхода не было.

Вслед за мужичками они оказались на улице, завернули в ближайший двор. Мужички тут же скрылись за дверью дома, но Юля вцепилась в руку Петро, не давая ему пойти за ними.

— Они помогут, — потянул ее за собой Ткаченко.

— Нет, — упрямо замотала головой Юля. Она не знала откуда, но была стопроцентно убеждена, что уж эти-то двое им точно помогать не станут.

— Ну что ты, в самом деле!

Здесь бы, наверное, и произошла бы их первая ссора, но тут на крыльцо вышел невысокий крепкий алтаец, у него было круглое, улыбчивое лицо, веселые сощуренные глаза.

— Помощь, да? Лошади, да? Денег сколько дадите? — не сходя с порога, начал он.

Деньги! Черт возьми! Они совсем не подумали о деньгах.

— А сколько надо? — Петро старательно делал вид, что его не смущает этот разговор, хотя от ярости внутри у него все клокотало. У них беда! У них человек умирает, а они стоят и разговаривают о деньгах!

— По тысяче за лошадь в день. День подниматься, день спускаться. Вас сколько? — Лицо алтайца, как маска, не выражало ничего. Он только улыбался.

«Десять тысяч?» — ахнула про себя Юля. — Нет, двадцать! Да где же они возьмут такие деньги?

— У нас с собой нет. Поднимемся в лагерь, заплатим.

Алтаец скользнул взглядом по Юле, его улыбка стала еще шире.

— Твоя? — кивнул он в сторону Бочарниковой, и ее словно что-то ударило в грудь. Мгновенная паника лишила возможности соображать. Сейчас Ткаченко скажет, что она ему никто, просто знакомая, и тогда… тогда… эти трое…

Кажется, она успела дернуться, но Петро задержал ее.

Он переводил взгляд с одного лица на другое, как бы оценивая, насколько сильны его соперники. Или представлял, за сколько ее можно здесь продать?

А потом она осознала себя шагающей прочь от страшного дома. Петро держал ее за локоть, не давая обернуться.

— Вот козлы! — шипел он. — Придурки! Ребята спустятся, мы здесь устроим такой раздел собственности!

— Что случилось? — Юля вырвалась, чувствуя, как закипают в переносице злые слезы.

— Доставай телефон! Звонить будем! — рявкнул вместо ответа Петро.

— Кому звонить? — В растерянности Юля не могла вспомнить, куда дела трубку. В карман положила? В рюкзак? А если в рюкзак, то куда?

— Маме! — вскрикнул Ткаченко и остановился.

Юля понимала, что сейчас заплачет. Но она не должна была этого делать! Не имеет права! Не сейчас! Не здесь…

— Прости. — Петро быстро сжал ее руку и сразу же отпустил. — Нам здесь не помогут. Надо звонить в милицию или в «Скорую помощь». Кого еще можно звать?

— Девять-один-один, — прошептала Юля. Да, телефон лежал у нее в кармане рюкзака.

— Вызовем МЧС. Давай сотовый!

Бочарникова достала мобильный, протерла пальцем экран.

— Нет связи, — расстроенно пробормотала она.

— Как нет связи? Это же поселок! — Петро выхватил у нее аппарат, проверил, нажал на кнопку вызова. Телефон пропиликал сигнал отбоя. — Этого не может быть! — прошептал он. — Здесь близко дорога, машины ходят…

— А твой где? — Катастрофа неслась на них лавиной, но Юля еще надеялась, что они справятся.

— Аккумулятор сел, — хлопнул себя по карману Ткаченко. — Может, симкарты поменяем?

— Эй, ребят! Вы чего? — К ним бежал бородач. — Мы ж ничего…

Юля вцепилась в локоть Ткаченко.

— Вы зачем это? — Мужик протягивал руку к Юлиному телефону. — Вы это куда?

— Испугался, что мы в милицию позвоним, — догадался Петро.

— Не надо этого! — Мужик был в двух шагах от них. — Мы ж… пошутили.

Петро толкнул Юлю себе за спину, сжал кулаки.

— Ушел отсюда! А то я тоже пошучу! — с яростью произнес он.

— Э, э, э! Не надо! — погрозил ему пальцем бородач. — Не шали тут.

Из ворот дома показались алтаец и высокий.

— Уходи, — прошептал Петро.

— Я? — не поняла Юля.

— Быстро!

Он пихнул ей в руки мобильный.

— Иди и делай вид, что разговариваешь по телефону! Встретимся около моста!

Юля пошла, не совсем понимая, почему она должна уходить и почему Ткаченко хочет остаться. Но через два шага все стало на свои места. Первым желанием было вернуться. Встать рядом и, если что-то произойдет, быть вместе с Петро. Но она только прибавила шаг. Сейчас главное было не мешать. С ним ничего не случится. Если же она вернется, то ему не себя придется спасать, а защищать ее. А это намного сложнее.

Бочарникова бегом преодолела последние метры до границы поселка, перепрыгнула лужу, помчалась на взгорок. Сумерки опустились стремительно, как это всегда бывает в горах. Белая наезженная дорога засветилась в полумраке, шум реки наступал.

И вдруг на холме, там, где еще час назад никого не было, Юля увидела костер. Он трепыхал на ветру, словно боялся, что его не заметят, пройдут мимо. Он был такой знакомый, такой родной, что Юле сразу захотелось подойти, сесть рядом, увидеть знакомые лица: Мишку, Инвера, Олега Павловича, Ольгу, Ирку.

Но она стояла на месте, понимая, что здесь, за много-много километров от своих, она не может подойти ни к кому.

— Потерялась, что ли?

От неожиданности Юля подпрыгнула, крепче сжав телефон.

— Я домой звоню, — прошептала она, поднимая сотовый повыше.

— Из леса? — Это был молодой парень. В руках у него была буханка хлеба, пакет пряников, под мышкой была зажата бутылка газировки. Он шел из магазина к костру и заговорил только потому, что Юля оказалась на его пути.

— Я друга жду, — на всякий случай ответила Юля, делая шаг в сторону. Не хотелось стоять на чужой дороге.

— Я вас видел, — кивнул парень. — В магазине говорили, у вас что-то случилось.

Юля дернулась, заколебалась — сказать, не сказать? «Никто не поможет!» — вспомнились ей слова Петро.

— Так чего у вас там? — Парень кивнул в сторону огня, как бы приглашая Юлю пойти с ним. — Что-то серьезное?

То ли теплый свет костра на нее так подействовал, то ли такая домашняя буханка хлеба в руках у парня напомнила ей о том, что она голодна и устала, но Юля вдруг шагнула к нему и начала рассказывать. Даже дневник свой вспомнила.

Парень выслушал ее, не перебивая, кивнул, посмотрел на вершины темных гор.

— Сегодня машина уже ушла, вернется завтра, часам к пяти утра. Мы были на перевале, там проехать можно…

— Только у нас денег нет, — внезапно выпалила Юля.

— А нам жалко, что ли? — усмехнулся парень. — Машина-то не наша, от фирмы. Мы геодезисты, смотрим рельеф, карту составляем. Здесь хотят гидроэлектростанцию делать. Чего стоишь? Пойдем к костру, — позвал он. — Надо позвонить, чтобы машина пораньше пришла. Переночуете, и завтра будете у своих. Только у нас палатки нет, так спим. Вон, кстати, твой друг идет…

Петро шел не от дороги, а со стороны взгорка, видимо, от мужиков он уходил огородами.

— Петя! — подбежала к нему Юля. — Это геодезисты, они нам завтра помогут. — Юля оглянулась. — Это Петро, — представила она Ткаченко, забыв, что сама еще не познакомилась с парнем, но это сейчас не имело никакого значения. — У них сейчас машины нет, она завтра придет.

Ткаченко с сомнением посмотрел на парня, но тот лишь усмехнулся на его настороженный взгляд, перекинул буханку хлеба в другую руку и легко протянул открытую ладонь.

— Петр, — представился он.

— Петро, — смутился Ткаченко.

— Ночь перетерпите, а завтра к семи будете на своем перевале. Пошли к костру.

Геодезистов было четверо. Они с неожиданной радостью встретили новоприбывших. Петр сразу стал звонить, требуя машину раньше, «как можно раньше, с рассветом». Юле выделили оранжевую спецовку, и они с Петро устроились на ней в сторонке, чтобы не мешать. Несмотря на все отнекивания, их все равно накормили. После каши с тушенкой пили чай с баданом, который Юля прихватила с собой из леса.

А потом были звезды. Много-много звезд. Все те, что Юля так щедро вчера вечером раздарила своим друзьям, и тысячи других, которые еще можно было кому-нибудь подарить. Созвездие Девы укатилось за горизонт, утянув вместе с собой Спику. Зато были все остальные — и голубоватая Вега, и мерцающий Денеб, и желтая Капелла, и летящий Альтаир, и яркий Арктур, и все семь звезд Большой Медведицы.

Юля лежала, устроившись головой на коленях Ткаченко, и думала о том, что вот оно, счастье, о котором она никогда не смела даже мечтать.

Петро тоже смотрел на небо, с твердым намерением всю ночь, не смыкая глаз, охранять эту странную девчонку, из-за которой еще совсем недавно он готов был сцепиться с местными жителями. Звезды мерцали и были для него такими же далекими и загадочными, как Юлька.

Он глядел вверх, надеясь среди серебряной россыпи найти созвездие Девы, но не помнил, как оно выглядит и где находится. Он вглядывался в каждую звезду, надеясь получить объяснение, как этой хрупкой на вид, совершенно городской девчонке удалось сделать то, что ему бы и в голову не пришло. Ведь он думал, им придется идти в Акташ. И вдруг все так просто разрешилось! Жаль, что глупый влюбленный Инвер сжег дневник. Может быть, там нашлись бы какие-то ответы. Но подсказок не осталось. Теперь он сам должен был во всем разобраться. И главное — больше никогда и никому не давать в обиду эту смелую девчонку, этого любимого теперь человека.

В это же самое время в лагере в горах на звезды смотрели притихшие ребята. Весь день Инвер провел на перевале, пытаясь дозвониться до Юли, но ее телефон был недоступен. Сотовый Ткаченко тоже молчал. Тогда он вытащил из палатки перепуганную Ирку и заставил ее тоже идти наверх, чтобы она звонила подруге домой. Выяснилось, что Юлин телефон не подключен к роумингу, и за пределом города пользоваться им бесполезно. Юлин папа собирался завтра же все подключить. А еще он дозвонился до спасателей, которые с рассветом обещали начать поисковую операцию, а потом заехать за ними на перевал. Машина должна была прийти из Акташа, того самого поселка, куда ушел таинственный Вася.

Но утром их разбудили не спасатели. Первой от далекого машинного гудка проснулась Харина. Она выскочила из палатки, спросонья не сразу найдя под тентом свои кроссовки.

— Машина! — торопилась она. — Вы слышите? Машина!

Она побежала по тропе наверх. Инвер снова проспал, и теперь ему на ходу приходилось всовывать ноги в ботинки. Как назло, язычок заминался, пятка западала, ему долго пришлось прыгать на одной ноге, теряя драгоценные секунды.

— Юлька! — орала Харина далеко за деревьями. — Чаруша!

Ей казалось, она уже видит подругу, видит, как из-за кедра появляется ее тонкая фигура…

Всю долгую трехчасовую дорогу в машине Ткаченко с Бочарниковой нещадно кидало на жестких лавках, на что веселый Петр только довольно жмурился и принимался рассказывать, что «это еще ничего, вот в прошлый раз…». Петро лишь крепче прижимал к себе Юлю. Он действительно не спал всю ночь, и сейчас у него немного гудело в голове да начинало подташнивать от жуткой тряски. Зеленый «уазик» довез их до самого перевала и остановился, уткнувшись носом в непроходимые заросли карликовой березы. До лагеря отсюда было рукой подать.

— Давайте зовите своих, — подбодрил их Петр, и они побежали по тропе вниз. Юля еще какое-то время опасалась, что место лагеря они определили неправильно. Но тут она услышала Харину, и все сомнения исчезли.

За ее спиной призывно загудела машина. Хриплый звук повис в густом утреннем воздухе, прогнал с гор сонное оцепенение. Снизу от лагеря долетали голоса. Юля с Петро бежали вниз, у них за спиной в молочной дымке таял силуэт машины, словно все это было сном, наваждением. И только хриплый сигнал говорил о том, что их непременно дождутся.

Золотые правила Девы

Первый совет

Ты можешь одновременно думать о нескольких вещах, не в состоянии долго сидеть на одном месте, твои руки и голова постоянно заняты. Ты все время находишься в нервном напряжении, которое скрываешь под маской равнодушия, и от этого может сильно пострадать твой желудок. Выхода два — либо научиться расслабляться, что у тебя вряд ли получится, либо правильно и вовремя питаться. С едой у тебя вообще отдельная история. Девы самый привередливый знак по части еды — она всегда должна быть вкусной, полезной и свежей. И если твой организм тебе еще об этом не напомнил, опереди его — займись своей диетой сама.

Второй совет

И вновь о здоровье. Ты ответственный человек, если уж берешься за дело, то доводишь его до идеального состояния, и тебе очень важно, чтобы тебя достойно оценили — и все это сказывается на нервах. Здесь попереживаешь, там понервничаешь. А там и нервный срыв не за горами. Учись вовремя заканчивать дела — и забывать о них, получать удовольствие от результата работы, а не только от самого процесса.

Третий совет

Ты человек пунктуальный, бережливый, благоразумный. Для тебя нет ничего страшнее слюнявой сентиментальности, грязи, вульгарности, неряшливости и безделья, и ты готова все это ежесекундно замечать в окружающих людях. Но ни люди, ни мир не станут лучше только от твоих комментариев. Поэтому время от времени стоит выключать талант критика и просто общаться с друзьями. Возможно, кто-то из них сможет рассказать тебе что-то интересное или полезное.

Четвертый совет

Тебя удивляет, что нередко люди рядом с тобой не задерживаются? Но ничего странного в этом нет — твоя любовь к комментариям прогонит прочь кого угодно. Мир изменчив, и лучше учиться принимать его таким, как есть, чем ежесекундно подмечать мелкие недостатки. И давай посмотрим правде в глаза: сплетни — это не очень хорошо. Порой свое мнение о другом человеке лучше держать при себе и уж тем более не делиться им со всеми вокруг.

Пятый совет

Согласись, ты часто упускаешь нечто важное — а все потому, что настолько погружена в процесс, что можешь забыть о результате. Так даже обыкновенный поход за хлебом грозит превратиться в целое событие. Ведь, десять минут провыбирав самый свежий батон, ты потом можешь не донести его до дома. Где оставила? Да кто ж его знает! А все потому, что цель неважна. Четко держи ее в голове, думай о том, как хорошо, когда дело сделано. Мир вокруг тебя станет гораздо организованней.

Шестой совет

Так уж получилось, что большинство людей не умеют читать мысли друг друга, природа не одарила их таким талантом. Поэтому парень, который тебе нравится, никогда не догадается, о чем ты думаешь, пока ты сама ему об этом не скажешь или не намекнешь на свои чувства как-то иначе. Это невероятно сложно, но человечество придумало массу способов для общения — телефон, почту, Интернет. Еще есть верное средство любой кокетки — томные взгляды и вздохи. Но если ты будешь все время сидеть в углу и страдать, о твоих тайных мыслях точно никто не узнает.

Седьмой совет

Природа наделила тебя недурной внешностью, но в нагрузку к ней — застенчивостью и трудолюбием. Поэтому ты часто остаешься одна, не любишь шумные компании, скорее проведешь вечер с книгой, чем на дискотеке, а если тебе кто-то и понравится, то ты постараешься побыстрее об этом забыть или спрячешься в тень, чтобы все как следует обдумать. Но ведь жизнь состоит не только из логично выверенных поступков и правильно распланированных дел. Невредно иногда побыть безрассудной, включить интуицию. Она у тебя есть, просто громкий голос разума часто заглушает для тебя ее тихий шепот.

Как дружить с Девой

Совет первый

Дева — самый загадочный знак Зодиака, и разгадывать его, по большому счету, не стоит. Тем более пытаться изменить или перевоспитать. Деву надо принимать такой, какая она есть, не торопить, не давить, не пытаться влиять. На Деву это не действует, а все потому, что она сама о себе все знает. А главное — она знает, как делать, чтобы было правильно. Поэтому смирись с тем, что рядом с тобой обитает отдельная Вселенная со своими законами. Выслушивай советы, соглашайся, но если тебе что-то не нравится, просто делай по-своему. Часто это принесет меньше проблем, чем бесконечные споры.

Совет второй

Чтобы сделать Деве приятное, не надо приглашать ее на дискотеку, в шумную компанию или на веселый пикник человек на пятьдесят. Дева любит одиночество или небольшие компании, тишину, размеренность — словом, все ситуации, в которых можно быть самим собой, спокойно думать, адекватно оценивать события. Концерт классической музыки, театр, музей. Если все это для тебя скука смертная, вспомни, что есть еще обыкновенные прогулки по парку. Дева любит поговорить, поучить и посплетничать — не упускай своего шанса, будь хорошим собеседником.

Совет третий

Девы внимательно и аккуратно относятся к своим словам и одежде — и очень не любят, когда другие люди вульгарно одеты или неправильно говорят. Поэтому идя на встречу с Девой, внимательно посмотри на себя в зеркало. Фиолетовый с оранжевым не сочетается, волосы, мелированные зелеными перышками, скорее подойдут попугаю, чем человеку. И, наконец, запомни, что в слове «звонишь» ударение падает на последний слог. Конечно, если постоянные упреки Девы тебе нравятся — делай как хочешь. Но будь готов к тому, что терпение Девы не бесконечно…

Совет четвертый

Девы — верные друзья. Если уж они возьмутся тебе помогать, то, поверь, сделано все будет как надо. Они смогут найти удачное решение в самой безвыходной ситуации. И не потребуют взамен ничего, кроме… верности. Ложь, обман и предательство не нравятся никому, но только Дева воспримет небольшое искажение фактов как личное оскорбление. И никогда не простит тебе даже маленькую ложь во спасение. Потому что все должно быть честно!

Совет пятый

Дева любит и умеет думать, анализировать, от этого у нее создается впечатление, что она все знает. Она, действительно, знает многое, а уж о себе-то — тем более. Поэтому, если случилось страшное и Дева в чем-то ошиблась, не стоит делать ей замечаний. Себе самой она уже давно сделала выговор, причем похлеще, чем твой.

Из-за привычки Девы все оценивать и обдумывать может показаться, что ее дела и чувства словно покрыты тонкой корочкой льда, пронизаны бесконечным анализом, а не эмоциями. Не надо пытаться ее расшевелить — скорее всего, тебе это просто не удастся. Лучше принять ее холодность как есть и записать в положительные качества (тем более что иногда это действительно может оказаться полезным).

Совет шестой

Девы любят постоянство, свои привычки и правила, и не надо заставлять их с ними расставаться. Пусть лучше общение с тобой станет еще одной привычкой Девы, вписанной в тщательно выверенный график ее жизни. Если это произошло, старайся соответствовать — не стоит резко меняться или совершать внезапных поступков, непонятных Деве. Девы довольно категоричны. Если им что-то не нравится, они разрывают отношения. Правда, перед этим будут долго оценивать и взвешивать каждое слово. Но если решение принято, ничего сделать уже нельзя.

Совет седьмой

Девы любят порядок, чтобы вокруг все было правильно (в их понимании), они не терпят хаоса и неразберихи. Поэтому-то они обожают учиться и чертовски наблюдательны. От этого Девы часто пребывают в нервном напряжении, да и желудок у них часто пошаливает. Отвлекай Деву почаще от разных дум, подкидывай в топку ее любознательности новые полешки, и дружбе вашей не будет конца. По натуре Дева добра, склонна к сочувствию, если она возьмется решать твою проблему, будь уверен: она ее решит. Дева всегда пожалеет братьев наших меньших, ее дом может быть полон кошечек, хомячков и птичек. Прояви и ты сочувствие к беспомощным созданиям, тогда любовь и уважение Девы к тебе будут безграничны…

Content

Елена Усачева
Дева. Звезда в подарок

1. Река, палатка и гороскопы

2. Покровитель тропы

3. Звезда, догоняющая солнце

4. Невеста без места

5. Пророчество кукушки

6. Твой кусочек звездного неба

7. Без связи

8. Перевал

Золотые правила Девы

Первый совет

Второй совет

Третий совет

Четвертый совет

Пятый совет

Шестой совет

Седьмой совет

Как дружить с Девой

Совет первый

Совет второй

Совет третий

Совет четвертый

Совет пятый

Совет шестой

Совет седьмой