Вокруг Света

Журнал «Вокруг Света» №01 за 1972 год

Ангара меняет берега

Действует Братская ГЭС. Растет город на берегу нового моря. Усть-Илимская ГЭС, Всесоюзная комсомольская стройка набирает темпы. Создается Ангарский энергетический каскад. Масштабность преобразований диктует необходимость сохранения памятников истории и культуры края.

Мы вышли в широкое открытое русло Ангары. Позади осталась плотина Братской ГЭС. Но память цепко держала скалистый разлет берегов, связанных пятикилометровой плотиной-мостом, филигрань проводов и вышек, бело-зеленую клубящуюся воду, глыбы серого льда, застрявшего в шандорах плотины... Реальные, ощутимые связи шли от ГЭС к берегам, где стоял новый город и дымили трубы лесопромышленного комплекса и алюминиевого завода. И где тайга была уже не тайгой, а просто лесом вдоль жаркого асфальтового шоссе, ныряющего вверх и вниз по распадкам, и воды Ангары были уже не просто водами, а потенциальными киловаттами... Все это носило емкое и многозначительное имя Братск. Плотина воспринималась как новая точка отсчета времени, и именно это время требовало от нас сегодня плыть вниз по Ангаре.

Черная стремительная вода несла катер мимо красно-коричневых скальных берегов, каменных осыпей с голубыми пятнами лишайников, мимо плоских, перерезанных протоками островов, где мелькали в траве огненные жарки, — навстречу синим таежным сопкам. Сопки, приближаясь, раздваивались, меняли очертания, превращались в цепь увалов, и все сгущалась, темнела их синева. Река резала эту синеву уже низкими лесистыми берегами...

За островерхими елями мелькнули крыши деревни. Катер приткнулся в устье речки, спускавшейся к Ангаре коричневыми перекатами и топкими берегами.

...Их было много потом на нашем пути от Братска до Усть-Илима, русских сибирских деревень, с названиями такими же старинными, как и они сами. Дубынино хранило память о первых Дубыниных, вожах через ангарские пороги; это они основали деревню в конце XVII века. Подъеланка (елань — поляна, расчищенная под пашни, огороды, выпасы) напоминала о русских переселенцах, что топором отвоевывали у тайги нужный для жизни простор. Да и сам Братск сохранил в своем имени говор русских служилых людей начала XVII века: «браты», «брацкие люди», «брацкая землица» — так твердо произносили первые русские, пришедшие в эти места, непривычные для них слова — «буряты», «бурятская земля». Так вошли эти названия и в старинные официальные документы. «А хотят тоби, великому государю, брацкие люди поколонитися и ясак платить и (со) служилыми людьми торговати», — доносил царю русскому атаман Максим Перфильев, один из тех, под чьим предводительством енисейские казаки проникали в Приангарье, ставили сторожевые посты — остроги на крутых берегах рек, как поставили и Братский в 1631 году на Ангаре.

От старого Братска с его приказной избой, церковью, пороховыми и водочными погребами осталась сегодня лишь сторожевая башня. Она стоит среди сосен на мысе Пурсей, на окраине поселка Падун. Башня немногим выше избы: около 20 венцов до облама, до выступающей верхней части, и венцов пять в обламе. Потемневшие бревна рубленных «в обло» (1 Рубить «в обло», или «в угол», — связывать бревна в венец, оставляя выступающие концы. Рубить «в лапу» — соединять бревна, не выпуская их концов.) стен, узкие волоковые оконца (их задвигали, «заволакивали» доской изнутри), крыша с простым узором — словно свешиваются наконечники копий... Суровые линии башни воскрешают далекую жизнь землепроходцев с ее опасными переходами, кровавыми стычками, восстаниями, от которых трещали порой изнутри стены острога, как это было в 1696 году, когда Дмитрий Кириллов и Григорий Бессонов подняли жителей острога против приказчика Кафтырева.

Сторожевую башню спасли во время заполнения Братского моря, спасли и реставрировали, чтобы не канул бесследно XVII век... А в трех шагах от башни плещутся, забегают на низкий берег холодные волны нового моря. На горизонте — синий от леса и туманов хребет, слева — ленточка плотины. Естественно вливается она в берега, легко и спокойно держит воды целого моря...

Два рубежа, две точки истории братской земли. Между ними — триста с лишним лет, наполненных борьбой, трудом и жизнью многих поколений. Протопоп Аввакум, первый политический ссыльный в эти края; Радищев и декабристы; исследователи Мессершмидт, Гмелин, Миллер, Чекановский, Обручев; ссыльные революционные демократы и большевики; герои гражданской войны — Зверев, Бурлов, Дворянов, Якушев — за каждым именем стоит своя история, тесно сплетающаяся с судьбой Приангарья. Один лишь штрих: на поселение в Братск попал декабрист Петр Муханов. Здесь он изучал местные говоры, чтобы составить академический словарь, десять лет вел наблюдения над водным режимом Ангары (кстати, его записи были учтены в наши дни при проектировании Братской ГЭС), выдвинул проект постройки обводного канала в обход ангарских порогов...

Не на пустом месте возник сегодняшний Братск. Хотя тем, кто приехал в 1955 году к Падунскому порогу, приходилось, как и землепроходцам, рубить лес и ставить в тайге опорные пункты — палаточные городки. И были в этой эпопее свои судьбы, и были события, которые останутся в памяти, такие, как перекрытие Ангары зимой. Впрочем, это тоже уже история.

Удивительно ли, что люди задумали создать музей освоения Ангары и тем самым заполнить разрыв во времени между точками-рубежами: башней острога и плотиной ГЭС?

Наша экспедиция, организованная Братским отделением Всероссийского общества охраны памятников истории и культуры, и плывет за историей. Точнее, лишь за одной ее страницей — памятниками русского деревянного зодчества и народного быта, которые находятся в зоне затопления Усть-Илимской ГЭС.

В шесть утра звонит рында. Над рекой клочьями висит туман. Небо серое. Капитан торопится: предстоит пройти Дубынинский порог. Берега становятся круче. Кажется, что от гула мотора верховые камни отвесных скал колышутся и вот-вот сорвутся с высоты в прозрачную воду. Над скалами, пронзительно свистя, носятся стаи стрижей. По воде идут широкие круги, водовороты сливаются, вода бурлит, закручивает воронки, и серая пена клочьями летит по волнам. Катер идет, петляя между бакенами, пересекая порой реку от берега к берегу. Уже не серая пена, а белые гребни, белые вихри скачут по воде и вдали — белая кипень...

На обратном пути, когда мы поднимались вверх по течению, через этот порог нас тащил туер. Огромная махина, в чреве которой лязгали мощные механизмы, шла, держась за проложенный по дну Ангары стальной трос, а катер цепко держался за туер. Каково же было тем, кто жил здесь когда-то, не зная мотора и стальных тросов? Они выдалбливали лодки из цельного ствола лиственницы — длинные остроносые долбленки или шили их тоже из дерева — шитики и не боялись ходить на этих вертких лодках по быстрой холодной Ангаре. Они рассчитывали только на себя — свое умение и свою силу. Нередко приходилось тащить лодки и суда волоком по тропам, которые и сейчас по старой памяти зовут бичевниками.

Долбленки и шитики лежат теперь на берегу, возле деревень, брошенные, почерневшие от времени. Их заменили моторки, и теперь они нужны разве лишь музею, чтобы рассказать о постоянном единоборстве между человеком и рекой, которое во многом определяло быт приангарской деревни.

...Деревня Подъеланка вытянулась цепочкой домов вдоль Ангары. Избы обращены лицом друг к другу, смотрят окошками на единственную улицу — дорогу. Тропки сбегают к берегу, тропки уходят через поля к лесу, к сопкам, связывая воедино дом с миром воды и тайги. Да, есть в расположении сибирской деревни и красота и целесообразность. С реки приближающаяся деревня открывается тремя цветами: зеленые берега, коричнево-серые избы и синяя стена леса за ними.

Без леса здесь, верно, не было бы жизни. Дом, тепло, пищу, одежду — все давала тайга. Великое понимание и знание леса, традиционные приемы рубки дворов переселенцы принесли из западного Зауралья и северных великорусских областей. Потому-то и кажется, что ты идешь по северной русской деревне...

Кряжистые избы под высокими двускатными крышами. Избы во много венцов, рубленные в обло. Глухие ворота, словно сшитые из дерева полотнища. Амбары, подогнанные друг к другу так, что один продолжает другой, и оттого боковые улочки кажутся коридорами, стены которых выложены бревнами. Тонкие деревянные слеги-струны огораживают загоны для скота и огороды; низкие бревенчатые бани на крутом берегу, плахи-скамейки возле домов, поленницы, сложенные у ворот...

Последний дом на длинной деревенской улице. Дом Федора Шаманского, охотника и приемщика пушнины. Эту усадьбу Октябрь Леонов, шеф нашей экспедиции, заприметил еще в предыдущих поездках. Виктор Ливанцов, архитектор, быстро, привычно набрасывает план-схему усадьбы. Леонов веревочной линейкой производит замеры, сообщает Виктору:

— Длина амбаров — тридцать один метр, ворот — семь с половиной, дома — двенадцать...

Несколько таких изб — вот и квартал! Эта работа еще не окончательная, прикидочная: когда дом будут перевозить, потребуется точность до сантиметра, иначе не соберешь потом, не врастишь в землю, как он врос сейчас.

Художник Игорь Шандро, расположившись на бревнах, переносит на белый лист строгий рисунок усадьбы. Дом в шесть окон (ставни еще с ночи закрыты наглухо), двое ворот под двускатными крышами — слева и справа от дома, амбары, торцом выходящие на улицу, — замкнутый деревянный четырехугольник, острог в миниатюре, отгороженный от мира, независимый от него: все хозяйство внутри крепких стен. Тяжело приоткрылись ворота — к нам навстречу вышли пожилая женщина и двое белоголовых мальчишек. Черно-рыжая лайка лениво высунула нос и тут же спряталась: на улице было знойно. Елизавета Константиновна присела на завалинку, сбитую из досок, сложила руки под выцветшим передником и стала расспрашивать — кто мы и откуда? Вопрос за вопросом, хозяйка разговорилась и рассказала свою нехитрую, но так часто слышанную потом в других деревнях от таких же, как она, пожилых женщин историю...

Родом она из Пашина. Вышла замуж за дубынинского парня и помнит, как проходил через Дубынино Бурлов с отрядом.

— Красивый был Бурлов, ох, хорош был. Все радовались ему. Помню, свекор тогда отдал отряду четырех коней да пять овец зарезал, чтобы накормить всех. А муж мой на гражданской все годы отвоевал. Скольких коней под ним поубивало, а он жив! А в эту войну на трудфронт ушел: рыбу фронту давал старик мой. Да вот лет двадцать как утонул. Я одна с мальцом осталась. Сама тогда с испорченной рукой рыбачить стала. Сын подрастал, кормить надо было. Кончил он пять классов, пошел на тракториста учиться. Сейчас в лесничестве работает, а это, — она махнула рукой на белоголовых мальчишек, — сыновья его. А коль домом интересуетесь, заходите... Лет сто стоит, а может, и более. Хороший был охотник Федор Шаманский, дак и умер в тайге...

Прощаясь, сказала слова, от которых зашлось сердце:

— Спасибо, что поговорили со мной...

Усадьбе действительно лет сто. Дом обшит сосновой дранкой. Так, на городской манер, отделывали дома в конце прошлого века зажиточные крестьяне. Именно своим точным социальным адресом и интересна эта усадьба. На ней появляется первая за нашу экспедицию табличка: «Памятник народного зодчества. Охраняется государством. Братский музей».

Потом такие таблички появились в Подъеланке на доме конца XVIII века, и в соседнем селе Владимировке на избе начала XVIII века, и на типичной усадьбе середняка в Пашине, и в Нижней Шаманке на доме XVII века с подклетью и заплотом. Очень старую избу нетрудно выделить глазом, стоит лишь присмотреться внимательней: «кондовые» лиственничные бревна (каждое — до полуметра толщиной) потеряли свой теплый золотисто-коричневый цвет, потемнели, осели у фундамента; свес крыши поддерживают повалы-кронштейны, или резные выступы, и «курицы» — корень целого ствола ели, выведенный из-под крыши наружу; массивное бревно — охлупень, или конек, — прижимает крышу сверху; на бревнах зарубки, счет венцам велся снизу; изба сработана топором, и концы бревен шершавые, неровные; на одном из верхних бревен по углу дома вырублено углубление — старинный водосток. Ставни простые, без орнамента, гвозди и крюки кованые. Да и внутри избы очень низкие притолоки и маленькие окошки (их затягивали бараньей брюшиной или слюдой — «окончины слюдяные с железом»); печь глинобитная, а не кирпичная, покоится на лиственничной плахе, «корзине»; пол и потолок — из мощных плах, колотых надвое вдоль стволов лиственниц... Порой дом стоит на подклети, словно в два этажа, и подклеть защищает жилой верх от холода. Деревянный заплот, как вторая стена, только наклонная, прикрывает избу снаружи.

Сибирская изба. Хранит ли она еще смолистый запах дерева или уже утратила его, впитав стойкий дух домашнего очага («Я еще маленькая была, а она уж черная стояла» — так частенько датировали старожилы возраст построек), она без слов поведает, как жили здесь люди. Она расскажет, что земли в этих местах испокон веков было много и потому строились свободно, широко. Что края эти в прошлом были неспокойные, «каторжные», и отгороженность от внешнего мира — высокие глухие заборы, два наулочных окошка, а пять во двор — не была лишь следствием сурового и замкнутого характера живших здесь людей; что крытый двор с переходами, по которым можно попасть во все амбары, так же как прочные стены, высокие крыши и небольшие окна были естественной защитой от сибирских морозов и снегов.

Но не только о рациональности зодчих говорит сибирская изба, она передает их понимание красоты. Они клали бревна просторно и видно. Не прикрыты тесом даже конструктивные элементы — торцы слег, углы зданий. Человек ощущал, что тело дерева, когда оно свободно, не зажато, прекрасно, что серый цвет сосны и золотистый лиственницы, таинственное переплетение волокон передают прелесть тайги с ее густыми запахами хвои, светом бьющего сквозь кроны солнца, с ее мрачными буреломами... Сибирские избы просты, лаконичны и строги, как прост и строг был весь быт их обитателей. И если бы не резные подзоры на домах и воротах, если бы не витиеватые наличники, они казались бы суровыми, какими и кажутся самые старые избы. В них ощущаешь одно желание того, кто строил, — иметь крышу над головой, выжить, выжить во что бы то ни стало здесь, в глухой тайге. Но вот научился человек хозяйничать в этих когда-то новых для него краях, богаче и надежнее стала его жизнь — и захотелось ему украсить свой дом, сохранив его прежнюю простоту. И он стал резать топором фигурные повалы — кронштейны, украшать резьбой охлупни и наличники. Позже наличники стали выпиливать. Фантазия художников словно выплеснулась вся, без остатка, в сложное деревянное кружево. И от этой пышности, ажурности наличников еще более заиграл скупой бревенчатый фон стены...

Деревня Гарменка смотрит окнами на Ангару. Так нередко стоят здесь деревни — лицом к водной дороге, к погоде, к удачной ловле. Жарко пахнет полынью и пылью. Ветра нет, и все-таки председатель сельсовета выбрал крайнюю избу, на отшибе. Огонь лижет столетние бревна, трещит сосновая дранка. Языки пламени коснулись веселых наличников, побежали к высокой крыше. Говорят, меж бревен клали раньше деньги на счастье. Был ли счастлив этот дом? Рухнула крыша, искры столбом взметнулись к небу. Пламя гудит, шкворчит. Остов дома серо-черный, графичный, просвечивает насквозь: огонь полыхает внутри. Последней падает матица — балка, что держала потолок. Падает с человеческим стоном...

Кинооператоры работают метрах в ста от горящей избы. Ближе не подойдешь. На берегу сидят мужики, бабы, дети из соседней Нижней Шаманки и смотрят на огонь. Скоро судьба этого дома станет судьбой многих домов: надо готовить ложе водохранилища. Уже опустело немало деревень. Заброшена и Гарменка. Заросла травой улица.

Забиты двери изб. Забиты окна. Другие, напротив, открыты настежь — из пустого дома на пустую улицу... Люди разъехались — кто, получив пособие, строится на землях новых совхозов, кто перебрался в городские квартиры Братска и Усть-Илима, кто, не пожелав расставаться с домом предков, перевозит его на новое место. Вот увезли дом, и осталась печь посреди деревни...

Молча смотрят люди из Нижней Шаманки на огонь. Изредка перебрасываются словами:

— У нас как пожар был, так полдеревни как растаяло...

— Дом-то строили, когда деду лет десять было, а он, почитай, лет сорок как помер.

— Так уж не проживем, как жили. Поедем на огонь, в большие города, будем на железной дороге кататься.

Где-то внутренне для них уже все решено, отрезано, и они, привыкшие к нелегкой таежной жизни, знающие цену своим рукам, не боятся будущего. Может быть, пройдет год-другой, и их дети с любопытством горожан будут смотреть тот фильм, что снимают сегодня Борис Оппельдт, Виктор Никифоров и Геннадий Приезжев. Они увидят костер на берегу Ангары. Силуэты коней. Девчонка с волосами цвета огня вскакивает на коня, и тот уносит ее в белую пелену тумана. Ночное... Увидят женщин, чьи лица закрыты платком по глаза — попробуй поработай в поле, в лесу, где воздух серый от комаров. Увидят рыбаков, что выходили когда-то на ночной лов. Качается лодка, горит смолье в зубьях кованой «козы», освещая реку и стаю рыб над холодным дном; задубленные руки рыбаков перебирают сеть... Возможно, эта жизнь покажется удивительной: на расстоянии то, что невозвратимо, всегда выглядит романтичнее.

Прошлый быт уходит с берегов Ангары под натиском Братска и Усть-Илима. Идея освоения энергетических богатств Ангары и, следовательно, преобразования края нашла свое отражение еще в планах ГОЭЛРО. И когда в 50-х годах была построена первая ГЭС каскада — Иркутская — и потянулись от нее в тайгу, на север, линии электропередачи, — это означало: быть Братску. Интересно взглянуть сегодня с вершины поросшего пихтой хребта на Братск — он начинался с «зеленого городка» у Падунского порога. Море, глубокие заливы, светлая полоса пляжа и неподалеку от берега, среди неоглядной тайги, на расчищенной от леса плоскости, прямые нити асфальтированных улиц, белые черточки домов, квадраты площадей, трубы заводов... Город большой и уже вросший в эту землю. Это ощущаешь по потоку машин на улицах и на шоссе, что связывает в единый организм южную, теперь основную, часть города с поселками Падун, Энергетик, Осиновка... По широким «столичным» витринам магазинов, по часто меняющимся рекламам кинотеатра, по сказочному деревянному кукольному театру и многоэтажному — из стекла и бетона — зданию гостиницы «Тайга». Пляж, закрытый телами загорающих, гул моторных лодок, запах краски и дерева на краю залива, где готовят к плаванию самодельные катера и катамараны. Связки серебристой сороги, вывешенные на балконах; тропинки, пробитые пешеходами в обход дорог, через газоны; яркое цветение петуньи на клумбах. Люди обживают город. Будущий центральный проспект узнается сегодня по шлейфу пыли, что тянется над улицей-просекой; к морю ведет еще наполовину выложенная плитами дорога. По старой памяти один из районов Братска называют Палатки; так и говорят: «Пошли к Палаткам». А там пятиэтажные дома... А через несколько лет архитектурными ориентирами города станут 9- и 16-этажные здания, построенные по современным техническим и эстетическим нормам. Перспективы у города обещающие, да почему бы не быть им, когда земли в избытке, воды, электроэнергии вдоволь. Сегодняшней Сибири нужен братский индустриальный форпост. Осознав себя городом, Братск почувствовал необходимость ощутить себя логическим продолжением всей своей истории, новым ее звеном. Нетрудно понять, сколь серьезна необходимость создания музея освоения Ангары, сколь велик смысл в музейном овеществлении прошлого. Как многое сможет понять человек, если своими глазами увидит Братский острог, эвенкийский и бурятский чумы, сибирскую деревню и рядом — живой, реальный, новый Братск. Если увидит лица (пусть отлитые в бронзе) тех, кто жил ради освоения Приангарья — от енисейского казака Максима Перфильева до строителей Братской ГЭС. Если сам прочтет документы — будь то челобитные или завтрашние строки о родившемся Ангарском энергетическом каскаде и сквозном водном пути через Ангару. Братский музейно-мемориальный комплекс не должен быть аналогом создающегося Иркутского заповедника деревянного зодчества. Это будет музей труда: его главным, самым впечатляющим экспонатом должна стать плотина Братской ГЭС. Ее строила вся наша многонациональная страна, и молодежь держала на этой Всесоюзной ударной комсомольской стройке экзамен на прочность. Десятки тысяч человек приезжают в Братск, чтобы взглянуть на город — символ меняющейся Сибири; 200 тысяч человек 59 национальностей считают его своим домом. Они хотят и должны видеть, знать, понимать, как и почему «брацкая землица» превращается сегодня в Братский территориально-производственный комплекс.

Складывается любопытная закономерность: масштабная стройка рушит прошлое, но именно благодаря масштабности преобразований возникает необходимость его сохранения. Нельзя, невозможно допустить, чтобы при создании Усть-Илимской ГЭС погибли лучшие памятники народной культуры, как это случилось со многими во время заполнения Братского моря. Они нужны, чтобы глубже осознать настоящее и будущее...

Тело плотины словно вписано в берега надежно и четко: бетонная светлая стена глубоко врезана в темные диабазовые кручи. А внутри плотины, в одном из многочисленных залов, перед пультом управления — огромными светящимися табло — сидят ДИС (дежурный инженер станции) и его помощник. Апельсиновым цветом пылают на столе жарки. Тихо, тепло и уютно. В огромном окне синеет Ангара. Как-то не верится, что отсюда, из этой сосредоточенной тишины, уходят в дальний путь миллионы киловатт энергии...

С рождением второй станции Ангарского каскада и промышленного Братска стала осязаемой судьба Усть-Илима, замелькало в разговорах название — Богучаны, где предполагается воздвигнуть четвертую ГЭС каскада. Заполнение Усть-Илимского водохранилища намечено на 1974 год. Около 2 тысяч квадратных километров земли станет дном моря. Поэтому торопятся, спешат экспедиции, работающие на берегах Ангары от Братска до Усть-Илима. Торопятся лесоустроители дать рекомендации, какой лес необходимо вывезти в первую очередь. Торопятся гидрологи, исследуя пороги и стараясь предугадать, как изменится их характер с образованием нового моря. Торопятся биологи, изучая ангарские породы рыб, которые смогут акклиматизироваться в морских условиях. Торопится и наша экспедиция: слишком близок срок заполнения водохранилища, да и атмосфера в деревнях, где дома бросают, разбирают, сжигают, перевозят, не способствует сохранению памятников.

Бакены плясали в кружеве водоворотов. Мелкое злое кипение воды подгоняло катер. Мы проходили Закурдаевскую шиверу. Вдруг береговые сопки расступились — гигантский корабль, рассекая скальным носом уже широкую воду, двигался нам навстречу. То был остров Кораблик. Уткнувшись в его каменную корму, мы простояли ночь: радист долго запрашивал туер Ершовского порога, который нам предстояло миновать, — свободен ли фарватер. С туера ответили — завтра утром, сейчас через порог, вверх, шли суда из Усть-Илима.

Это была самая короткая ночь в году, и она так и не наступила. Сумерки, не успев спуститься, часа в два-три ночи начали таять. Дым костра уходил столбом в серое небо, небо без звезд, с одной лишь зеленоватой Венерой. Плыли над рекой темные облака, полыхала красная зарница, и река, широкая, такая же серая, как небо, с черными берегами и черными пятнами островов, казалось, спала не засыпая... Шумела вода на пороге, но — странно — ее ровный гул сливался с тишиной, не нарушая ее. Изредка всплескивала рыба да коростель едва слышно скрипел в березняке... В такую ночь легко вспоминается.

...Какая славная баня была у бабки Пелагеи, у Пелагеи Дмитриевны, в селе Аникино! С березовыми вениками, пропаренными в кипятке, с густым горячим паром на скользком полке (плеснешь воды на раскаленные камни — и пар перехватит дыхание), с холодными сенями и ледяной водой Ангары, на берегу которой — только сбеги по тропке — и стоит бревенчатый сруб баньки с волоковым оконцем.

А водяная мельница, что спряталась в густом ельнике неподалеку от деревни Закурдаево? По желобу, выбитому в целом бревне, течет прозрачная сильная струя-ручей, крутит деревянное колесо, и его движение передается другому колесу, скрытому внутри сруба. Гигантские, ослизлые от воды бревна, рубленные топором и уже обросшие мхом колеса, мощные жернова — эта мельница под стать тем, кто здесь работал.

Хорошо представляешь быт сибирской деревни по таким вот черным банькам да мельницам, по сработанным руками предметам быта — будь то туес из бересты или острога кованая, с которой ходили на тайменя да осетра, прялка, резанная из дерева, или паняга, деревянная пластина с ремешками, — ее надевали на спину охотники, привязывая к ней мешок с едой, белку или соболя, добытого в тайге.

Как любопытно было постучаться в тяжелые ворота приглянувшейся избы и ждать, когда их откроют и впустят тебя в прошлое столетие... Просторный двор, поделенный обычно домом на две части. С правой стороны двухэтажная стайка, сложенная из слег: внизу стоял скот, вверху хранили сено; задняя стенка двора с навесом, а под навесом — и ступа деревянная, в пояс человеку, и морды, плетенные из лозы, — рыбу ловить, и корыто, из дерева долбленное. Хорошо летом под навесом хозяйничать — прохладно и места много. А с левой стороны двора амбары...

Легко расставалась Агафья Егоровна Шаманская из Подъеланки с содержимым амбаров. В музей на постоянное хранение отдала она (получив в обмен бумагу — акт приемки номер один) два кованых огромных — в руке не удержишь! — ключа от «анбаров», седло деревянное, грабли кованые, биток из бересты, чтоб голубицу с кустов как совком снимать, мездрилку — нож на длинной ручке — шкуры скоблить... Да всего и не перечислишь, что погрузили мы на катер, который сразу стал походить на запасники музея. С пониманием, без насмешки относились люди к тому, что мы собираем ненужную уже утварь. В глубине души, может, и было удивление: и кому интересен валек деревянный, которым всю жизнь белье гладили? Верно, льстило самолюбию: все это наши отцы и деды делали, своими руками, сильные и умелые люди были. Но главным было понимание: не вернется на эти берега жизнь, когда в тайгу на зверя ходили и тем лишь кормились да губой (наростом с лиственницы) вместо мыла домотканые рубахи стирали... Пусть хоть люди узнают, как жили на этих землях раньше. А для ребятишек вся эта утварь, хоть и лежит еще в амбарах, уже точно экспонаты музейные. И с радостью, с готовностью тащат они к нашему катеру кто икону полустертую, кто самолов с крючками, кто турсучок, еще брусникой пахнущий...

Хранительницы этого быта — крепкие, белозубые старухи с темными мозолистыми руками.

Вот сидит Мария Капитоновна со своей подругой Катей в доме с заплотом, что отметили мы табличкой в Нижней Шаманке, и, толкуя без умолку, работает на кроснах. Мелькают детали ткацкого станка — набилки, сережки, подножки, — мелькают сморщенные старушечьи руки с медным колечком, протягивая челноком поперечные нити. Они ложатся вплотную друг к другу между верхней и нижней нитями основы, пропущенными через набилку как через гребешок. Малиновая, с зелеными полосами дорожка бежит в руки мастерицы. Катя занята прялкой: пальцы вытягивают из кудельки нить и наматывают ее на веретешку. Из маленьких оконцев льется свет, он ложится на кроены, на пол, застланный домоткаными половиками, на глиняную печь, что делит избу на две половины. Длинные прохладные сени, низкая притолока дверей, стол и лавки, рубленные топором, — хорошо в этих стенах слушать незамысловатые рассказы Марии Капитоновны...

Яркие голубые глаза под цветастым платком смеются, радуются, когда вспоминает она истории разные про охотников и рыбаков, да про попа «командировошного» из Карапчанки — как возили его на крестины, свадьбы и похороны аж за сто километров по Ангаре; мало в каких деревнях свои церкви были...

С церквами мы действительно встретились только после Ершовского порога, после Боярских ворот — низких холодных берегов, прикрытых серым пористым снегом. Казалось, что весна здесь только начинается. Но у деревни Воробьево, в устье Эдучанки, притока Ангары, снова было лето. Пахло пылью разъезженных дорог и смолой: лесовозы уходили один за другим по проселочной дороге куда-то за деревню, видно, на трассу Братск — Усть-Илим.

На деревенской улице, продолжая ряд бревенчатых изб, стояла церковь. Она удивляла простотой: казалось, к длинной избе пристроили высокую колокольню, заканчивающуюся скромной луковичной главкой. Никаких украшений, только легкие фестоны над окнами да узорно положенная дранка на шейке луковицы. И тем не менее церковь была по-северному красива, и секрет ее красоты заключался, наверно, в точно найденной пропорции — длины прируба и высоты трехъярусной колокольни, — и в видимой, не прикрытой ничем фактуре серых бревен. Этой церкви было лет шестьдесят, а той, которую мы увидели в деревне Карапчанке, лет сто пятьдесят, и она, пожалуй, была еще проще, словно связали воедино несколько изб с двускатными крышами и одна из изб, средняя, была выше других. Неровную линию крыш, должно быть, подчеркивал и уравновешивал бревенчатый сруб звонницы, стоявший на крайней «избе». Но сейчас звонницы не было — были только глухие бревенчатые стены и одно-единственное окно посередине. Звонницу мы нашли на другом берегу Ангары, напротив Карапчанки: ее приспособили в свое время под зимовьюшку...

Да, надо торопиться с вывозом памятников. Это стало осязаемо ясно, когда, миновав Бадарминское сужение, мы остановились у Толстого мыса. Рядом с нашим катером, над палубой которого, как древко знамени, торчала ржавая острога, швартовались баржи с металлоконструкциями: они тоже шли из Братска. Плыли невдалеке Лосята — три острова, и никак не могли уплыть. Одного из них, того, что ближе к правому берегу, прочно привязала к плотине ленточка перемычки. Конструкция эстакады просвечивала насквозь, и можно было представить реально, какая металлическая сила нужна, чтобы противостоять Ангаре. На левом берегу, долгий, разбросанный в пыли дорог и грохоте стройки, лежал новый город. Гул стоял над шоссе: один за другим шли цементовозы. На Всесоюзной ударной комсомольской стройке стояли горячие дни. Но в скором времени они обещали быть еще жарче: на левый берег, на строительную площадку, вот-вот должна была прийти железная дорога Хребтовая — Усть-Илим, а вместе с ней новый цемент, новое оборудование...

Усть-Илим был последней точкой нашей экспедиции.

Проплыла, прозвучала деревянная мелодия приангарских деревень. Она нужна всем, кто живет сегодня и будет жить завтра...

Фото О. Леонова, Г. Приезжева, Г. Тафинцева

Л. Чешкова, наш спец. корр.

Жизнь и разум иных миров

«Если бы астрономы-профессионалы постоянно и ощутимо представляли себе чудовищную величину космических расстояний и интервалов времени эволюции небесных светил, вряд ли они могли успешно развивать науку, которой посвятили свою жизнь».

И. С. Шкловский

Лет десять назад люди с удивлением обнаружили, что способны установить радиосвязь с ближайшими звездами. И тогда осенью 1960 года американский радиоастроном Дрэйк направил 27-метровое зеркало Грин-Бэнкского радиотелескопа в сторону Эпсилон Эридана и Тау Кита, в чьих планетных системах, согласно наметкам теории, могла находиться разумная жизнь. Прослушивание велось несколько месяцев, но искусственные сигналы обнаружены не были.

Неудача первой попытки никого не обескуражила — трудно было ожидать, что человечество сразу, буквально на соседних звездах найдет ясные доказательства, что оно неодиноко. Отсутствовал какой бы то ни было опыт, проблема была столь же не изучена, сколь и грандиозна. Ни с чем таким человечество вообще раньше не сталкивалось. Шли годы, новые и новые ученые включались в исследования, многие лучшие умы астрономии, физики, биологии, математики, социологии, антропологии, химии стали задумываться над тем, что еще недавно было сюжетом фантастических романов, которые мало кто принимал всерьез. Назревала нужда в коллективном осмыслении уже не только на национальных конференциях. И в сентябре 1971 года в Бюраканской обсерватории (Армения) состоялся международный симпозиум, посвященный темам существования и поиска цивилизаций других миров.

Сегодня мы пригласили в нашу Кают-компанию нескольких участников этого симпозиума. Первое, во что упирается вся проблема, — это, очевидно, вопрос: велики ли шансы существования жизни на планетах других звезд? Его мы задали кандидату физико-математических наук Льву Михайловичу Мухину, который в Бюракане докладывал свою модель того, как именно могла возникнуть жизнь на Земле.

— Я не могу считать себя знатоком проблемы жизни других миров и тем более проблемы поиска инопланетных цивилизаций, — сказал Л. М. Мухин. — Поэтому я просто сделаю обзор того, что говорилось об этом в Бюракане. Ну, примерно как человек, который вернулся из интересного путешествия и рассказывает о том, что видел и слышал.

Своим вопросом вы коснулись едва ли не самой жаркой дискуссии, которая разгорелась на симпозиуме прежде всего между американским экзобиологом К. Саганом и английским биохимиком Ф. Криком. Оба — солидные ученые с мировым именем, оба глубоко разбираются в проблеме, но их позиции оказались противоположными. Если отбросить детали и тонкости, то речь идет вот о чем: можем мы или нет более или менее достоверно оценить вероятность возникновения жизни и разума в галактических просторах? Крик считает, что коль скоро мы имеем жизнь всего в «одном экземпляре», то попытки оценок, сколько же в Галактике населенных миров, не дадут приближения к истине. Ведь если мы примем допущение, что везде и всюду возможна жизнь лишь строго земного типа, нас ждет картина весьма пустынного космоса. Если же мы согласимся, что на других планетах, и не только планетах, способна возникнуть жизнь совершенно иного типа, то картина резко изменится. Какое, однако, допущение более правомочно? А неизвестно. Достоверность обоих допущений примерно одинакова.

Саган же считает, что, хотя объективных критериев действительно нет, такая оценка все же возможна. Не стоит сбрасывать со счетов способность исследователя создавать правдоподобную модель действительности, основываясь на недостаточной информации. Древнегреческие мыслители, например, опирались лишь на силу своего ума и наблюдательность, однако многие их теории оказались верны.

— Вы что-то сказали о возможностях появления жизни не только на планетах. Как это понимать?

— Планетная система нам известна пока тоже в единственном экземпляре — наша солнечная. Что же такое планетная система — уникальное явление космоса или общее правило? В последнее время астрономы получили косвенные данные о существовании возле нескольких звезд массивных спутников. Особенно интересна в этом отношении звезда Барнарда. На симпозиуме было высказано довольно доказательное предположение, что звезда Барнарда может иметь планетную систему, состоящую по меньшей мере из трех планет. Однако, повторяю, это лишь косвенные данные — наблюдать планеты других звезд мы пока не можем.

Но — тут мы возвращаемся к спору Сагана с Криком — почему обязательно жизнь должна возникать лишь на землеподобных планетах и, так сказать, по земному «сценарию»?

Для возникновения белковой жизни и ее развития, очевидно, нужны определенный интервал температур; постоянный приток энергии, которая, строго говоря, не обязательно должна быть звездной; наличие воды, газов и богатого ассортимента атомов, определенный уровень радиации... Ну и так далее, не буду перечислять все общие ограничительные условия. Саган как раз доказывал, что если мысль отвлечется от нашей Земли и будет считаться только с общими ограничительными условиями, то мы должны будем признать, что зарождение и развитие белковой жизни возможно вблизи звезд не только солнечного типа. Например, в системах карликовых звезд. Планета, вращающаяся вокруг карлика примерно на расстоянии орбиты Меркурия, будет обладать условиями, подходящими для жизни.

Наши соотечественники В. Слыш и Н. Кардашев пошли еще дальше. По их мнению, жизнь теоретически возможна на некоторых звездах, а также на планетах без звезд. Но об этом они лучше расскажут сами.

— А что вы докладывали на симпозиуме?

— Сейчас загадка возникновения жизни на Земле отчасти уже прояснилась. Достаточно понятен и ход ее эволюции. Что пока полная загадка, так это возникновение механизма наследственности на самой ранней стадии эволюции и возникновение языка на самой поздней ее стадии, когда формировался разум. На симпозиуме как раз говорилось о непознанности этих двух ключевых моментов становления жизни и разума. А поскольку на симпозиуме было много ведущих ученых, то, значит, так оно и есть, — мировая наука сейчас более или менее разобралась, как возникла живая материя, как она эволюционировала, как сформировался разум, но то, как возник механизм наследственности и появился язык, ей неясно.

Однако и знание чего-то в общих чертах — это, как говорится, полдела. Да, мы сейчас неплохо представляем, как именно совершился переход к сложным биологическим молекулам, под влиянием каких факторов двинулся этот процесс на Земле, отчасти мы его можем даже воспроизвести. Вот факторы, которые могли обусловить синтез сложных органических молекул из более простых, будь то на Земле или другой планете, где были сходные условия: это ультрафиолетовая радиация, затем термическая энергия, энергия ионизирующей радиации, атмосферных разрядов и ударных волн (это доказано экспериментально). А как все конкретно происходило? Мы, скажем, знаем, что наиболее действенный возбудитель планетарного процесса синтеза сложных органических молекул, без появления которых невозможна жизнь, это ультрафиолет. Но следует ли отсюда, что и на Земле, и на других планетах толчок жизни дал именно ультрафиолет, только ультрафиолет? Не обязательно. Скажем, на планетах-гигантах типа Юпитера ультрафиолет задерживается верхними слоями атмосферы и, следовательно, ниже облачного слоя действовать практически не может. На древней Земле он пронизывал воздух беспрепятственно. Но сам по себе ультрафиолет да и любой другой источник энергии не более чем спичка для зажигания костра: огонь не разгорится, если нет топлива. Значит, мы должны искать на древней Земле такое сочетание условий, чтобы был н приток энергии, и вещество для синтеза, и среда, благоприятная для процесса.

Вот я и рассмотрел на симпозиуме модель, которая имела бы соответствие в действительности и в то же время отвечала всем названным условиям. Это модель подводного вулкана. Такой вулкан дает устойчивый и мощный поток термической энергии, которая — я уже говорил — может действовать почти так же, как ультрафиолет. Одновременно вулкан выносит из глубин необходимое для синтеза вещество. Водная же среда, в которой находится вулкан, наиболее подходит для развития процесса. Условия, таким образом, соблюдены, а сами подводные вулканы, конечно же, были на древней Земле.

— Вы упомянули о Юпитере в том смысле, что и там мог начаться процесс возникновения жизни. Разве ученых не оставила надежда найти жизнь в пределах солнечной системы?

— Судя по симпозиуму, нет. Серьезно никто не отрицал, что мы можем найти жизнь и на Марсе или на Юпитере. Я лично думаю, что жизнь на Юпитере более вероятна.

— Но ведь Юпитер — это планета-гигант, которая, однако, в сущности, гигантский газовый пузырь. Скорей уж Марс...

— Я не стану уверять, что жизнь на Юпитере существует. А возникнуть... Почему бы ей там не возникнуть? Исходный материал для синтеза биологических молекул там имеется; источник энергии тоже — внутренний; кроме того, в глубинах атмосферы Юпитера скрыт самый разный набор сред — вещество там находится и в газообразном, и в жидком, и в твердом состоянии. Короче, на Юпитере есть все, что нужно для зарождения и эволюции жизни.

— На других планетах обязательно должна быть белковая жизнь? Или на симпозиуме рассматривалась возможность углеродно-аммиачной или, скажем, кремниевой жизни?

— Практически нет, хотя говорилось не только о солнечном «шовинизме», но и «шовинизме» белковой, точней — водно-углеродной жизни. О «солнечном шовинизме» я уже говорил: ниоткуда не следует, что жизнь обязательно должна быть только на планетах, вращающихся вокруг звезд типа Солнца (обратное допущение, впрочем, тоже ниоткуда не следует). Но к аммиачно-углеродной или кремниевой жизни отношение сейчас довольно прохладное. Ибо кремний, судя по всему, не может заменить углерод в органических молекулах.

Тем не менее о неорганических формах жизни речь на симпозиуме шла. М. Минский, едва ли не крупнейший американский кибернетик, предполагает, что высокоразвитые цивилизации могли срастить свой мозг с машиной. Более того, он считает, что симбиоз естественного и искусственного разума наиболее перспективный путь развития. В том, что направляемая эволюция технических систем может дойти до стадии разума, он не сомневается. И тут он привел любопытные данные.

В его лаборатории была создана самообучающаяся машина, которую он поместил в «детскую» среди игрушек. Машину учили отличать, скажем, кубик от шарика, прямоугольник от овала. При этом машина могла из всех этих детских кубиков, треугольников и тому подобных фигур строить что ей заблагорассудится. Помимо прочего, с машиной можно было разговаривать.

И вот в 1970 году неожиданно для человека произошел такой диалог:

Человек:

— Есть ли среди твоих построек пожарная каланча?

Машина:

— А что такое пожарная каланча?..

Но я уклонился от темы, вообще, занял чересчур много времени. Академик Виталий Лазаревич Гинзбург в своем докладе на симпозиуме упомянул о возможности существования живых систем на основе не атомов, а элементарных частиц. .Это поинтересней кремниевой жизни!

Доклад академика ВИТАЛИЯ ЛАЗАРЕВИЧА ГИНЗБУРГА оказался труднопереводимым с «языка физики». Посоветовавшись с Виталием Лазаревичем, как быть, мы решили вместо пересказа дать нечто вроде составленного нами резюме, сообщить те выводы, которые были сделаны, — и только.

Вывод первый. Большая часть доклада была посвящена анализу, существует ли где-то во вселенной «иная физика», другие законы физики и иные значения физических констант. Та физика, которую мы знаем, строго говоря, не может быть заранее распространена на всю безбрежную вселенную, так как нами изучена лишь ничтожная доля имеющейся в ней материи. У исследователей не раз появлялись сомнения, всюду ли выполняются те или иные физические законы, действие которых незыблемо в доступной нам части природы. Однако мы не имеем пока никаких фактических данных, которые бы указывали, что где-то законы физики имеют другой облик. Мы можем с достаточной долей вероятности предположить, что во вселенной всюду господствует «одна и та же физика». Правда, теоретически допустимо, что в условиях сверхвысоких плотностей вещества и энергии все же действуют иные, чем в обычных условиях, физические закономерности.

Вывод второй. Древнегреческий мыслитель Анаксагор выдвинул положение, смысл которого был темен для его современников, да и сейчас его понимание связано с большими трудностями: «Сущее не просто бесконечно, но бесконечно бесконечно. Все во всем». Успехи ядерной физики подводят нас сейчас к выводу, что в микромире за неким порогом сложность вновь открываемых частиц и процессов, возможно, не уменьшается, а возрастает. Теоретически возможно существование таких частиц (фридмонов), которые воспринимаются нами как микрообъект, хотя на самом деле внутри фридмона заключена целая вселенная со своими галактиками и звездами. Сколь ни фантастична эта картина, она тем не менее оправдана и нисколько не противоречит законам природы, наоборот, логически вытекает из их анализа, хотя, конечно, это не более чем гипотеза. Странность, диковинность нас тут не должна смущать: обычный свет, как известно, одновременно и волна и частица — тоже фантастическая реальность, но она факт.

Поручиться, конечно, нельзя, но, возможно, поэт Валерий Брюсов был уж не столь далек от истины, когда писал:

Быть может, эти электроны —

Миры, где пять материков,

Искусства, знанья, войны, троны

И память сорока веков!

Еще, быть может, каждый атом —

Вселенная, где сто планет;

Там все, что здесь, в объеме сжатом,

Но также то, чего здесь нет. Нелишне, однако, повторить, что фридмоны сейчас не более чем гипотеза!

Вывод третий. Число открытых ныне элементарных частиц превосходит число известных нам атомов. Их свойства столь разнообразны и сложны, что в этом качестве частицы ничуть не уступают атомам. Отсюда можно предположить, что частицы, подобно атомам, в принципе могут создавать цельные и сложные системы, способные к дальнейшему усложнению, накоплению информации и саморазвитию. То есть, опять же в принципе, возможна жизнь на основе уже не атомов, а частиц. Никаких фактических доказательств этого мы не имеем, но нет и запретов, которые бы не допускали самую возможность существования подобных систем.

Вывод четвертый. В предыдущих двух разделах речь идет если не о чисто фантастических гипотезах, то о гипотезах далеко идущих. Скорей всего мы столкнемся вне Земли с жизнью на «атомно-молекулярном» уровне, в основе которой лежат те же атомы и молекулы, что и на Земле. В этом случае фундаментальные законы физики, конечно, не будут отличаться от «земных». Важно подчеркнуть, однако, что формы жизни и «материалы жизни» могут и при этом сильно отличаться от нам известных, ибо имеется огромное сочетание из атомов и молекул, которые в известных нам условиях (в земной природе или лаборатории) не существуют либо еще не получены. Таким образом, даже без отказа от известных нам фундаментальных физических законов, жизнь на других планетах может оказаться существенно иной, чем на Земле.

...Сколько ученых — столько мнений о том, много ли в нашей Галактике развитых цивилизаций: миллионы или одна-единственная — наша земная. В шутку даже говорят, что мнений больше, чем специалистов... Мы еще выслушаем соображения «оптимистов» и «пессимистов», но прежде завершим начатый разговор о том, где во вселенной возможна жизнь. Интересные соображения на этот счет развивает кандидат физико-математических наук Вячеслав Иванович Слыш.

— Вячеслав Иванович, вы полагаете, что в принципе жизнь возможна не только на планетах, но и на звездах. И другая противоположность — на планетах, лишенных звезд. Каким образом это возможно?

— О планетах без звезд ничего особенного сказать нельзя. Нам неизвестны такие планеты. Просто наблюдаемое разнообразие космоса нам подсказывает, что, видимо, допустим и такой случай: планета или система планет, существующие без центрального светила. И если где-то в пространстве действительно имеются одиночные массивные планеты вроде Юпитера, то жизнь на них в принципе могла возникнуть без какого-либо участия звездной энергии. Ведь наш Юпитер — это в некотором роде «недоразвитая звезда». Она обладает мощными внутренними резервами энергии и набором элементов, пригодных для синтеза сложных органических молекул. А коль скоро есть необходимое для жизни вещество, есть подходящие для ее развития условия, есть энергия, которая способна вести процесс жизнедеятельности, то мы вправе предположить, что массивные планеты-одиночки даже без участия центрального светила не обязательно мертвые шары. Но, повторяю, это, в общем, чисто умозрительная модель, так как планеты-одиночки нам неизвестны.

Иное положение со звездами, которые по нашей гипотезе могут быть носителями жизни. Допускаю, что эта мысль выглядит странной, так как звезды в обычном представлении — это, конечно же, раскаленные тела!

Тем не менее жизнь на звездах возможна — обычная белковая жизнь. Дело в том, что не все звезды нагреты до высоких температур. В последнее время открыты темные, холодные, так называемые инфракрасные звезды (их существование было предсказано теорией). Температура поверхности некоторых инфракрасных звезд благоприятна для существования белковой жизни. С другой стороны, спектральный анализ показывает наличие там двух и даже трехатомных молекул такого состава, что они могли дать начало и сложным органическим молекулам. Вода тоже обнаружена на этих звездах.

Таковы факты. Сейчас мы вместе с Львом Михайловичем Мухиным как раз думаем над тем, не могут ли инфракрасные звезды быть источниками органического вещества, которое затем распространяется по межзвездному пространству и, кто знает, участвует в возникновении жизни, скажем, на планетах.

— Как это? Ведь звезды, в том числе инфракрасные, обладают сильным полем тяготения. Как могут из этого поля вырваться достаточно сложные, а потому массивные молекулы?

— Не знаю. Но факт тот, что с инфракрасных звезд наблюдается истечение вещества. Понимаете? Тут есть над чем задуматься. Еще в девятнадцатом веке возникла «гипотеза панспермии», согласно которой «споры жизни» покидают оболочку планет, рассеиваются по межзвездному пространству и «дают всходы», попадая в миры с благоприятными условиями. Бывает так или нет, сказать пока никто не может. Но то, что вещество покидает поверхность инфракрасных звезд, — это факт. А с веществом может уходить и органика. Вообще инфракрасные звезды, судя по всему, очень интересные образования. Установлено, например, что некоторые из них излучают, как мазеры.

— Но ведь мазер — это новейшее, недавно созданное радиотехническое устройство, которое, подобно лазеру, способно создавать интенсивный, очень «чистый» пучок электромагнитных волн...

— Верно. Сначала мазеры появились в лабораториях, а затем были открыты естественные радиоизлучения мазерного типа. Они наблюдаются в некоторых газовых туманностях, а теперь вот еще инфракрасные звезды. Возникло даже предположение — с инфракрасных звезд поступают искусственные сигналы. Но...

— Но?

— Гипотеза, что это естественные радиосигналы, объясняет явление лучше.

— Вы говорите это так, словно нет уверенности в способах, как отличить естественный сигнал от искусственного.

— Примерно так оно и есть. Недавно мы полагали, что обладаем критериями такого различия, знаем, что природа может, а чего нет. Но были открыты объекты, которые излучают так, как «положено излучать» искусственным передатчикам. Тем не менее эти астрономические объекты, безусловно, имеют естественную природу. Нельзя, кроме того, недооценивать «интеллектуальной изощренности» в оценке любого нового явления. Как только находится критерий оценки, что «природное», а что «искусственное», и этот критерий оказывается неуязвимым для прежних критических нападок, немедленно отыскиваются новые доводы, которые разрушают и это построение. Очень полезное соревнование, но перевес пока на стороне критики.

— Но если по характеру сигнала нельзя различить, кто нам сигналит — скопище молекул, звезда или радист, — то ведь искусственный сигнал несет осмысленную информацию. Значит, оценивая информацию, мы точно можем установить, кто или что находится на «другом конце линии».

— Так, да не совсем. Не стоит, однако, монополизировать тему, пусть разговор продолжат мои коллеги.

Высказать свое мнение мы попросили доктора физико-математических наук Владимира Гдалевича Курта, который хотя и не занимается проблемой поиска космических цивилизаций, но хорошо осведомлен в ней и, как мы слышали, принадлежит к числу скептиков.

— Владимир Гдалевич, вы действительно относитесь к поискам других цивилизаций с изрядным пессимизмом?

— Да.

— Почему?

— Причина первая. Вероятность множественности внеземных цивилизаций подсчитывается на основе вычисления произведения других вероятностей — астрономических, биологических, социальных. Астрономическая вероятность более или менее однозначна. Все прочие — это вероятности, выводимые из других расплывчатых вероятностей, то есть нечто крайне субъективное. Собственно, тут речь идет о мнениях. Мое мнение — цивилизации во вселенной большая редкость. Во многом этот мой вывод определяет вторая причина. Вся наша техническая цивилизация возникла за ничтожный срок времени. Еще сотня-другая лет в том же темпе, и мы будем способны творить «чудеса» уже в масштабах Галактики. Если внеземных цивилизаций достаточно много, то среди них, разумеется, должны быть сильно обогнавшие нас. Но тогда мы должны видеть в космосе «чудеса», плод их инженерной, уже астрофизической деятельности. А «чудес» мы не видим. Следовательно, внеземных циливизаций либо нет вообще, либо их ничтожно мало; тогда допустимо, что мы случайно оказались лидером. Обратное допущение требует «чудес», которых мы не наблюдаем.

Вообще же, выяснить, есть ли другие цивилизации, сколько их, можно сравнительно быстро. Лет за двадцать. И все будет ясно.

— Как так?

— В приеме радиосигналов мы достигли сейчас предела чувствительности, положенного самой природой. Конструктивные усовершенствования уже ничего не дадут, — все, что можно тут было выжать, мы выжали. Значит, если мы настойчиво будем прослушивать космос с целью обнаружения чужих сигналов лет двадцать, то мы либо их обнаружим, либо убедимся, что космос пуст.

— Вы исходите из того, что любая цивилизация на любом уровне использует для связи только электромагнитные колебания. Почему? Может быть, для этих цепей куда лучше подходят, скажем, гипотетические гравитационные волны или такие излучения, о которых мы еще понятия не имеем.

— Придумать можно любые икс, игрек, зет излучения. Однако, то, с чем мы не можем экспериментировать даже мысленно, то, что заведомо не поддается проверке, — это не наука. Этим должны заниматься фантасты, нам тут делать нечего. Допускаю, может выясниться, что какие-нибудь неожиданно открытые «каппа-пси» излучения более подходящи для межзвездной связи. Тогда и будем исходить из нового положения вещей.

Не думайте, однако, что я против поиска других цивилизаций, хотя и отношусь к их существованию скептически. Искать надо на основе точных критериев распознавания, какие сигналы естественные, а какие искусственные. Важно найти эти критерии.

После слов В. И. Слыша и В. Г. Курта в пору было кое над чем задуматься. А именно: если у нас нет очевидных способов различить, какое космическое явление имеет искусственную природу, а какое — естественную, то как мы можем отличить «чудо» от «нечуда»? И что считать «чудом»? Заколдованный круг!

Мы попросили взять слово кандидата физико-математических наук Льва Мироновича Гиндилиса, чей доклад в Бюракане был посвящен способам «вызова» и связи с другими цивилизациями.

— Хочу для начала заметить, — сказал Лев Миронович Гиндилис, — что сейчас, как и столетия назад, гипотеза множественности обитаемых миров вселенной все еще остается гипотезой. Принципиальная разница, однако, в том, что теперь у нас есть средства и возможности для ее проверки. Мы недавно вышли в космос, но заметить нашу деятельность извне можно уже с очень большого расстояния. Когда мы, скажем, лоцируем планеты солнечной системы, то поток этих радиоволн ощутим на расстоянии десятков и сотен световых лет от Солнца. Его можно обнаружить на других звездах с помощью приемной аппаратуры той же степени совершенства, что и наша. Наоборот, если где-то в радиусе десятков, даже сотен световых лет существует цивилизация, достигшая нашего уровня, то и мы можем случайно заметить признаки ее «радиодеятельности». Ну, а если цивилизация гораздо более развита, чем наша, то возможности обнаружения, естественно, увеличатся.

Радиус такой «слышимости» будет непрерывно расширяться. Верно, что наша приемная аппаратура, как сказал В. Курт, усовершенствована почти до естественного предела чувствительности. Однако «чуткость» радиотелескопов можно существенно увеличить за счет большего размера антенн. Сейчас мы и тут подошли к естественному пределу, ибо дальнейшее увеличение антенн ограничивается силой земного тяготения, которое будет сильно деформировать антенны, если мы станем пытаться строить более крупные. Но тут есть выход. Мы можем вынести радиотелескопы в космос, в состояние невесомости. Если защитить их от тепловой деформации, что, в общем, несложно, то в космосе можно строить гигантские антенны. Это достаточно сложная, но чисто техническая задача, которую со временем, думаю, удастся успешно решить. Тогда радиус «слышимости» резко возрастет.

Но как отличить естественный сигнал от искусственного? Действительно, это корень проблемы. Как уже говорил В. И. Слыш, мы сейчас практически не в состоянии распознать природу сигнала. Но ведь передача иных цивилизаций должна нести осмысленную информацию. На первый взгляд это обстоятельство дает нам четкий критерий: кто или что ведет передачу? Но только на первый взгляд...

— Понятно. Мы до сих пор не можем расшифровать некоторые земные мертвые языки...

— Это уже другая проблема — проблема дешифровки! Мы знаем, что мертвый язык — это язык, а не шорох ветра в листве, хотя сам язык не поддается расшифровке. Нет, тут дело в другом.

— Другие разумные существа могут иначе воспринимать мир? Мы воспринимаем в основном с помощью зрения, а они, допустим, с помощью обоняния. И нет точек соприкосновения. Так?

— Такое тоже возможно, и, конечно, подобное несходство может сильно затруднить обнаружение и контакт. Но все гораздо глубже. Обычно мы считаем, что коль скоро законы природы всюду, одинаковы и объективны, то и отражаются в умах они примерно одинаково. Круг, скажем так, для всех цивилизаций круг, а число «пи» одно и то же, что на Земле, что в Туманности Андромеды. А коли так, то опознать чужую передачу, найти общий язык с другой цивилизацией в принципе не так уж сложно. Однако некоторые ученые сомневаются в правомерности подобных рассуждений. Это очень сложная проблема, но в двух словах она выглядит примерно следующим образом. Да, законы природы одинаковы и объективны; но одинаково ли их воспринимают несхожие типы разума? Под одним или разными углами зрения могут рассматриваться те или иные природные закономерности? Может быть, другие разумные существа так познают природу, что их знания не перекрывают наши и даже не соседствуют с нашими? Пользуются ли они той же самой логикой?

— Сложно. Хотя... Неисследованная природа подобна темному полю. Разум, словно прожектор, выхватывает те или иные его участки. Тогда не исключено, что наш разум освещает одни участки, а разум иных существ выхватывает другие, и «пятна света» друг с другом почти или совсем не пересекаются. Тогда опознание и контакт действительно проблематичны.

— Подходящее сравнение.

Именно так: «пятна света» могут не пересекаться, так как «направление», в котором «светит» ваш «прожектор», зависит от его устройства и «технологии изготовления». Правда, я думаю, что наиболее характерные черты «ландшафта» оказываются в луче любого «прожектора». Кроме того, с развитием знания размер «пятен света» растет, и вероятность их пересечения увеличивается. Так это или нет, мы не узнаем до тех пор, пока не попытаемся войти в контакт с другим разумом.

— Лев Миронович, не могли бы вы рассказать о своем докладе?

— Тема его довольно специальная, но попытаюсь. Если совсем упрощенно, то поиск цивилизаций, которые находятся неизвестно где, напоминает... ну, скажем, игру в шахматы. Вообще игру. Но с одной существенной поправкой. Если в обычной игре партнеры стараются помешать друг другу, то ищущие друг друга цивилизации, наоборот, стараются помочь.

Вроде бы это допущение ничего нам не дает. Все равно неизвестно, кто нам стремится помочь и кому мы хотим облегчить задачу. Все может быть различным — понимание мира, техника связи, уровень развития. Где же тот «мостик», на котором могут встретиться вслепую протянутые руки? Такой общий «мостик», однако, существует. Это сам канал межзвездной связи. Ясно, что, выбирая канал для связи, мы стремимся найти участок, максимально свободный от космических помех, участок, наиболее подходящий для передач. Но то же самое будет стремиться сделать и любая другая цивилизация, потому что, скажем, помехи — они для всех помехи. В связи с этим я выдвинул тезис, который в вольном изложении можно сформулировать так: любая цивилизация, которая ищет контакта, будет стремиться убрать со своей стороны как можно больше «завалов» (сократить неопределенность) .

Что это значит? Интенсивность сигналов убывает прямо пропорционально квадрату расстояния. Это закон природы, ни мы, ни другие его «устранить» не могут, хотя он, конечно, мешает связи. Но кое-что другое устранить в наших силах. Мы не знаем, какая у них там атмосфера, какие волны она пропускает, а какие нет. И они не знают, какова наша атмосфера. Это резко затрудняет задачу выбора оптимального для всех канала связи. Но ведь это не принципиальная трудность, так как передатчик можно вынести за пределы атмосферы. Вот я и думаю, что развитые, ищущие контакта цивилизации будут стремиться облегчить «игру», устраняя такого рода непринципиальные трудности.

В случае, если их атмосфера не пропускает оптимальные волны, они не поленятся «для нашего удобства» вынести передатчик с поверхности планеты в космос. Ну, а если наша атмосфера не прозрачна для этих волн, нам придется вынести свои средства связи. Когда же речь идет о выборе оптимального канала, и мы и они должны действовать в соответствии с «правилами игры», то есть принимать во внимание только принципиальные, неустранимые трудности. Этим правилам партнеры должны следовать и в других случаях.

Мы находимся в положении, когда неизвестно, где, в каком направлении и на какой частоте искать сигнал. Задача обнаружения сильно упрощается, если удастся устранить поиск по частоте. Для этого сигнал вызова должен целиком перекрыть весь оптимальный диапазон частот. Можно ли этого достичь? Я изложил способ., технически доступный нам, в общем, уже сейчас, как перекрыть сигналом весь канал, чтобы абоненту не надо было искать частоту. Благодаря этому способу одновременно резко возрастет вероятность, что сигнал будет услышан.

— И такое «перекрытие» выявит искусственную природу сигнала?

— Не обязательно. Но особенность способа такова, что он скорее всего удивит и заинтересует имеющих «радиоуши».

— Вы говорили о цивилизациях, «которые стремятся к контакту». Но ведь в принципе могут быть цивилизации, которых контакт не интересует, — замкнутые цивилизации. Скажем, на Земле в истории китайской цивилизации (да и не только китайской) были века, когда она вовсе не стремилась к контакту с внешним миром.

— Этот вопрос обсуждался на конференции, и некоторые зарубежные ученые считают, что потеря интереса к внешнему миру вполне возможна, даже у человечества, коль скоро устранены все трудности и нет стимула для дальнейшего развития. Но такой путь не является фатально неизбежным.

Взять хотя бы гипотезу Н. С. Кардашева о путешествии сверхцивилизаций во времени. Суть ее вот в чем. Теоретически возможно сжатие некоторых звезд или звездоподобных до такого состояния, при котором с поверхности звезды из-за сильного тяготения за пределы некоторой сферы (сферы Шварценшильда) не может уйти ни один вид излучения. Звезда не светит, «не греет», не излучает ни радиоволн, ни частиц — она только притягивает тела, оказавшиеся в ее мощном гравитационном поле. Настоящая «черная дыра»! По предположению Н. С. Кардашева, «черные дыры» могут открыть «вход» в другие пространственно-временные миры. Как показывают расчеты, звездолет, попавший в эту «дыру», при определенных условиях может вынырнуть обратно, но при этом он окажется... в другой вселенной! Потому что прежняя успела завершить свою историю, хотя космонавтам будет казаться, что прошло всего несколько мгновений.

— Но это же своеобразное путешествие в «машине времени»!

— Да, но только в будущее (путешествие в прошлое невозможно принципиально). И лишь на бесконечно большие интервалы времени.

— Все равно фантастика. Пожалуй, даже сверхфантастика.

— Нет, это никакая не фантазия, это строго научное предположение.

— Вот и возникает вопрос: откажется ли когда-нибудь человеческий ум, пусть даже сгинут все материальные заботы, от пытливого изучения природы, которая столь удивительна и захватывающе интересна? Но мы слегка уклонились от главной темы разговора. Лев Миронович, а как симпозиум оценивал возможные последствия контакта с высокоразвитой цивилизацией? Ведь это только в примитивных фантастических романах контакт ограничивается криками восторга, взаимными любезностями и передачей нам со стороны более развитой цивилизации, допустим, секрета термоядерной энергетики. Все ведь куда сложнее и противоречивее. Не подавят ли они нас своими знаниями, не испытаем ли мы психологического шока?

— По этому поводу высказывались разные мнения. Но в целом ученые были настроены оптимистично. Известный американский радиоастроном Ф. Моррисон высказал мысль, что переданная нам другой цивилизацией информация не превзойдет нашу, составит лишь небольшую ее часть. Сходные взгляды развивали и некоторые другие ученые. Здесь дело, по-видимому, не только в абсолютном объеме информации, которая может значительно превосходить наши знания, а в том, что мы из всего этого сможем переработать, усвоить, включить в нашу систему культуры.

Значение контактов скорей в другом. Это грандиозная революция в наших собственных знаниях и представлениях. Сразу и невероятно расширяются все горизонты. Другой путь эволюции, другой путь разума! Пока имеется жизнь всего в одном, «земном» экземпляре, некоторые принципиальные для человека и человечества выводы строятся в некотором роде по «одной точке», через которую, как известно, можно провести сколько угодно прямых. А тут — материал для сравнения. Уже сама постановка проблемы поиска иных цивилизаций заставляет нас по-новому взглянуть на важнейшие вопросы. Что такое жизнь? Какие она может принимать формы? Неизбежно ли в ходе эволюции возникновение разума? И так далее. Это заставляет исследователей глубже, иначе подходить к чисто земным проблемам. Космические цивилизации, которые пока неизвестно где и как искать, уже работают на земную науку...

...Осталось еще немало вопросов, которых мы не успели рассмотреть в кают-компании. Но «нельзя объять необъятное». А проблема поиска иных цивилизаций поистине необъятна. Сейчас наши автоматические аппараты уже достигли других планет солнечной системы — Венеры и Марса. Человечество начало обживать планетную систему своей звезды. Что дальше? Межзвездные расстояния сейчас кажутся непреодолимыми (высказываются даже весьма веские соображения, что полеты к дальним звездам вообще неосуществимы). Но слышать, во всяком случае, где-нибудь на пороге двадцать первого века мы сможем всю Галактику, а возможно, и другие галактики. И подать сигнал на другой конец Галактики мы тоже сможем. В нашей же Галактике порядка ста миллионов звезд... Открывающаяся перспектива столь грандиозна, что вряд ли мы в силах охватить ее сейчас полностью. Нова и грандиозна сама проблема поиска других цивилизаций. Но возникла она недавно, поэтому все еще впереди. Участники Бюраканского симпозиума зафиксировали в своем решении, что, хотя среди них имеются расхождения, «...участники согласны с тем, что перспективы контакта с внеземными цивилизациями достаточно благоприятны для того, чтобы оправдать развертывание ряда хорошо подготовленных программ поиска; они также согласны с тем, что существующая технология дает возможность установления контактов с цивилизациями... Попытки установления такой связи заслуживают существенных усилий».

Некоторые усилия уже прилагаются. Недавно советские радиоастрономы начали прослушивание ряда звезд солнечного типа. Пока безрезультатно. Пока...

Записал Д. Александров

Ураган без ветра

В декабре 1970 года в Пакистане впервые в истории независимого развития страны состоялись всеобщие выборы в Национальное собрание. Среди других политических партий и группировок в них участвовала и наиболее представительная партия Восточного Пакистана — Народная лига («Авами лиг»), возглавляемая видным политическим деятелем Муджибуром Рахманом.

На выборах эта партия завоевала абсолютное большинство депутатских мест (167 из 313) и могла стать партией большинства в новом правительстве. Однако логика политических событий в Пакистане после выборов была внезапно нарушена. Военная администрация, возглавляемая президентом Пакистана генералом Яхья Ханом, усмотрела в политической программе Народной лиги угрозу целостности страны.

На самом же деле Народная лига, как и некоторые другие партии Пакистана, выступала с обычными демократическими лозунгами. Она требовала осуществления в Пакистане прогрессивных социально-экономических преобразований и, в частности, ограничения крупного помещичьего землевладения, национализации банков, важнейших отраслей промышленности и т. д. Внешнеполитическая платформа Народной лиги предусматривала развитие дружественных отношений Пакистана со всеми странами, в том числе и с соседней Индией, борьбу за выход Пакистана из агрессивных военных блоков СЕНТО и СЕАТО и т. д.

Народная лига выступила за претворение в жизнь «шести пунктов» Муджибура Рахмана, выдвинутых еще пять лет назад. Существо этих «шести пунктов» сводилось к предоставлению Восточному Пакистану — одной из ведущих провинций страны — широкой политической и экономической автономии в рамках пакистанского государства, в ведении которого по-прежнему оставались бы вопросы обороны и внешних сношений. (Автор репортажа называет провинцию Восточный Пакистан Восточной Бенгалией, поскольку большинство населения в ней — бенгальцы; ныне ее также называют Бангла Деш.)

Центральные власти Пакистана не пошли навстречу требованиям Народной лиги, и в Восточном Пакистане родилось движение «Неповиновения».

В результате в Восточном Пакистане разразилась трагедия, которую нельзя сравнить даже с жесточайшим стихийным бедствием — наводнением и бурей, обрушившимися на него в ноябре 1970 года. Около 10 миллионов восточнопакистанских беженцев вынуждены были покинуть свою родину и искать убежища на территории Индии.

«На индо-пакистанской границе происходят военные столкновения, — говорилось в заявлении ТАСС от 6 декабря прошлого года. — Хорошо известно, что главной причиной напряженности, которая нарастала в последнее время в отношениях между Пакистаном и Индией, является положение, создавшееся в Восточном Пакистане в результате действий пакистанского правительства против населения этой части страны... Советский Союз выступает за безотлагательное прекращение кровопролития и осуществление политического урегулирования в Восточном Пакистане на основе уважения законных прав и интересов его народа».

Энтони Маскаренхас, журналист из пакистанской газеты «Карачи морнинг ньюс» и корреспондент лондонской «Санди таймс», был командирован центральным правительством Пакистана в Восточный Пакистан для написания репортажа о «возвращении к нормальной жизни» в этих районах, а также для отображения действий пакистанской армии, «расправляющейся с мятежниками». Однако Энтони Маскаренхас написал то, что увидел в действительности. В результате он был вынужден вместе с семьей покинуть страну.

Абдулу Бари, портняжке из Дакки, не повезло. Подобно миллионам своих бенгальских соотечественников, он совершил роковую ошибку, бросившись бежать при виде патруля пакистанской армии.

Теперь он стоял в окружении солдат и дрожал, потому что его должны были пристрелить.

— Так бы мы его убили, когда он кинулся бежать, — любезно пояснил мне майор Ратор из 9-й дивизии. — Мы придержали его для вас. Вы ведь новенький здесь, и это должно на вас подействовать.

— Зачем же его убивать?

— Есть предположение, что он индиец или сепаратист. Они знают, что мы их вылавливаем, и удирают, тем самым выдавая себя.

— А за что вы убиваете индийцев?

— Неужели мне надо напоминать вам, что индийцы хотели уничтожить Пакистан? — строго спросил Ратор. — Теперь, когда идут бои, мы можем по случаю избавиться от них. Но, само собой, мы убиваем только мужчин.

История событий такова. В ночь на 25 марта военизированные отряды бенгальцев сделали попытку вооруженного выступления. Были жертвы. Об этом мне было позволено рассказать, ибо пакистанское правительство желало придать эти факты огласке. Но в тайне оставалось другое: уже на следующий день, 26 марта, военное правительство Яхья Хана послало войска для «окончательного решения вопроса».

Именно этим занимается сейчас западнопакистанская армия в Бенгалии. Жертвами погромов стали не только индуисты, составлявшие 10 процентов 75-миллионного населения Восточной Бенгалии. Тысячи мусульман, студентов, профессоров, политических деятелей были убиты. Та же участь постигла военных и полицейских, попытавшихся 26 марта провозгласить республику Бангла Деш. В общей сложности погибло 250 тысяч человек, не считая умерших от голода и эпидемий.

В течение шести дней, что я двигался по Восточному Пакистану с офицерами 9-й дивизии, я мог своими глазами оценить размах учиненной резни. Я видел, как индуистов выгоняли из деревень и пристреливали на месте, предварительно раздев их и убедившись, что они не обрезаны, как положено мусульманину. Я слышал вопли тех, кого забивали насмерть дубинками в полицейском участке в Комилле. Я видел, как под покровом ночи уезжали набитые трупами грузовики. Не веря своим ушам, я слушал за ужином похвальбу офицеров о том, сколько у них набралось убитых за день.

И все это совершается, как скажет вам любой офицер, во имя «сохранения единства, целостности и идеологического сплочения Пакистана». На самом деле военная акция, задуманная как средство сближения обеих территорий страны, лишь углубила идеологическую пропасть. Бенгалию держат в составе Пакистана лишь армейские штыки. А армией руководят пенджабцы, издавна презиравшие и ненавидевшие бенгальцев.

Военные репрессии идут в две фазы. Первая зовется «чисткой» — это слово служит обозначением резни. Вторая — «восстановлением порядка», что означает превращение Бенгалии в послушную колонию Западного Пакистана. Эти расхожие выражения вместе с терминами «неверный» и «иностранный агент» предназначены для того, чтобы ломать комедию перед остальным миром. Здесь, на месте, очищенные от пропагандистских напластований, они означают трагедию уничтожения и колонизации.

Кроме того, понадобилось оправдать геноцид по отношению к проживавшим в Бенгалии индуистам. «Индуисты с помощью своей агентуры разложили мусульманские массы, — сказал мне полковник Наим в столовой штаба 9-й дивизии в Комилле. — Они дочиста грабили провинцию и все переправляли через границу в Индию. Они составляли почти половину общего числа учителей, но своих собственных детей отправляли в калькуттские школы. Дошло до того, что бенгальская культура переродилась в индийскую культуру, а дельцы из Калькутты нещадно эксплуатировали Восточный Пакистан! Нужно очистить эту землю и отдать ее народу, а народу возвратить его веру».

Майор Башир, хваставшийся тем, что лично застрелил двадцать восемь человек, объяснил мне, потягивая зеленый чай, как он представляет себе ситуацию:

— Идет война между правоверными и отступниками. У здешних людей в большинстве мусульманские имена, и они считают себя мусульманами. Но в глубине души они остаются индусами. Трудно поверить, но местный мулла объявил в мечети, на молении в пятницу, что правоверные попадут в рай, если убьют западных пакистанцев! Мы ликвидировали этого негодяя и всех остальных тоже. Те, что останутся, будут истинными мусульманами. Мы их научим говорить на урду!

Подобные вымышленные доводы, основанные на собственных предрассудках, приводили все солдаты и офицеры, с которыми я разговаривал. Им нужно было найти козлов отпущения для того, чтобы оправдать, хотя бы в собственных глазах, кошмарное решение возникшей политической проблемы.

Геноцид вершится с легкостью необыкновенной. Утром 19 апреля я находился в кабинете майора Аги, председателя военного трибунала в Комилле, когда вошел полицейский инспектор со списком задержанных. Ага пробежал его и небрежно пометил карандашом четыре фамилии.

— Этих доставить сюда и к вечеру ликвидировать. — Потом еще раз взглянул на список. — Добавьте-ка к ним и этого воришку.

Смертный приговор был вынесен за стаканом кокосового молока. Я выяснил, что двое из обреченных были индуистами, третий — «студент», а четвертый — активист Народной лиги. Что касается «воришки», то им оказался паренек по имени Себастьян, задержанный в момент, когда он нес домой вещи своего приятеля-индийца.

Вечером пятерых арестованных привели со связанными за спиной руками в участок. Ровно в шесть вечера, когда настал комендантский час, вспугнутые грифы кинулись на глухие удары деревянных дубин, обрушившихся на головы обреченных.

Капитан Азмат, адъютант командира 9-й дивизии генерала Шовката Раза, был постоянной мишенью для саркастических шуток своих коллег. Оказывается, он единственный офицер части, не убивший ни одного человека! Майор Башир не уставал повторять: «Ну, Азмат, завтра мы сделаем из тебя мужчину. Посмотришь завтра, как они у тебя запрыгают».

Башир стал рассказывать, как утром к нему пришел бородач справиться о своем брате, известном активисте Народной лиги, арестованном несколько дней назад. «Дхор гайя» («Он удрал»), — ответил ему Башир. Старик никак не мог взять в толк, как это его брат мог убежать с перебитой ногой. Я тоже — до тех пор, пока Башир, подмигнув, не объяснил, что эта фраза означала: «Убит при попытке к бегству».

Я так и не узнал, удалось ли капитану Азмату открыть счет своим жертвам. Дело в том, что бенгальские повстанцы, укрепившиеся в Фени, по дороге на Читтагонг, разрушили все мосты и застопорили продвижение частей 9-й дивизии. Дивизионное командование приказало спешно обойти Фени, чтобы закрыть границу, но бенгальские повстанцы, несмотря на интенсивную бомбежку, сумели все-таки пересечь индийскую границу.

Трудно представить себе, сколько жестокости обрушилось на этот благодатный край. Когда я приехал в Комиллу в конце апреля, повсюду распускались цветы. В зеленом ковре рисовых полей рдели красные «гол мохоры» («лесное пламя»). Кокосовые и манговые деревья сгибались под тяжестью плодов. Вдоль дороги прыгали козы.

Все лагеря для беженцев и все больницы в индийских приграничных с Пакистаном городах одинаковы. Штат Трипура... Когда-то жизнь здесь была налаженной и хоть не для всех легкой, но все же устоявшейся, обещавшей лучшее завтра. Сегодня штат затоплен эмигрантской волной. Местный лагерь для беженцев всего в 160 километрах от столицы Восточного Пакистана Дакки, и сюда за два месяца, едва волоча ноги от усталости, после тяжелейшего пути по полузатопленным джунглям собралось пятьдесят тысяч несчастных. В их глазах неугасшие пожары, зияющие глазницы окон, танки, тяжело переваливающиеся по вымоинам дорог, солдаты, бьющие женщин и детей... Больницы Трипуры заполнены ранеными и больными холерой. Самая большая больница, когда-то гордость столицы штата Агарталы, рассчитана на 240 коек, сейчас здесь 500 человек — многие лежат прямо на земле.

Рассказы беженцев тоже одинаковы и безрадостны...

«...Я находился в углу под лестницей, когда в дом ворвались солдаты. Я видел, как они убили мою мать, жену, дочь, сына, братьев и сестер... Сколько раз я видел, как они связывают свои жертвы и пускают им кровь — она нужна их госпиталям для переливания. Потом людей оттаскивают к дороге и пристреливают. Солдаты не убивают только девушек — их отправляют в армейские дома терпимости...» (Шестидесятилетний Эдвин да Коста, католик.)

«Я кормила грудью ребенка, когда в меня выстрелил солдат. Пуля задела мне руку и через нее попала в ребенка...» (Хадзара Бегум, мать трехмесячного сына.)

«Мы едва отплыли от пакистанского берега, когда появился патруль пакистанских солдат. Хладнокровно, как на учениях, установив пулемет, они выпустили очередь по нашей лодке. Я видел, как рядом со мной корчились в предсмертных муках люди, как падали они на дно лодки. Меня спасла мать, уже смертельно раненная, она каким-то нечеловеческим усилием дотянулась до меня и закрыла собственным телом. Вот так я и попала в Индию...» (Райма Хатун, четырнадцать лет.)

«Я дошел уже до самой границы, когда неожиданно из засады выскочили солдаты. Индийские пограничники стояли совсем рядом, но чем они могли мне помочь? Я не выдержал и закричал пакистанскому солдату, взявшему меня на прицел: «Не стреляй! Прошу тебя, пожалей! Я целый месяц добирался до границы, ну что тебе стоит, пропусти меня!» Солдат в ответ рассмеялся: «Ты не умрешь, так и быть. Но и себя я не хочу обидеть», — с этими словами он выпустил очередь мне по ногам». (Ритон Базур, мусульманин.)

...Их много здесь, специально раненных в руку, ногу. Не только в Трипуре, но и в других штатах Индии, где есть лагеря для беженцев. Калеки, чья судьба зависит от щедрости приютившей их страны, которая сама ведет давнюю затяжную войну с голодом.

Но в этом, еще недавно едва ли не самом густонаселенном районе мира не видно было ни единого человека.

— Куда подевались бенгальцы? — спросил я несколько дней спустя, глядя на опустевшие улицы Дакки.

— Разбежались по деревням. Но и в деревнях не видно было бенгальцев.

Зато там были солдаты, сотни солдат, суровые, с неразлучными автоматами на шее. По дорогам беспрестанно сновали патрули, чуть что открывая огонь. И повсюду, где была армия, не было видно бенгальцев.

Согласно законам военного времени, твердилось в печати и по радио, саботаж карается смертью. Если дорога оказывалась разрушенной или поврежденным мост, все дома в радиусе ста метров сжигались, а их обитателей расстреливали.

Как выглядит карательная акция, мы увидели утром 17 апреля под Хаджигани. В нескольких километрах от города повстанцы, весьма активные в этом районе, испортили мост. Тотчас был послан взвод учинить расправу. По обе стороны дороги поднялись столбы дыма.

Несколько часов спустя мы вновь увидели Хаджигани на обратном пути. Дождик тихонько стегал по корпусу «джипа». Перед мечетью стояло семь грузовиков с солдатами в походной форме. Двое из них под командованием третьего обрубком бревна выбивали дверь соседней лавки. Майор Ратор остановил машину:

— Что это вы делаете? — закричал он им.

Третий, наблюдавший, обернулся:

— А ты как думаешь?

Это оказался старый товарищ Ратора, майор Ифтикар из 12-го пехотного полка.

— Я думал, здесь грабят, — сказал Ратор.

— Нет, мы производим «чистку».

И он показал жестом, что они собираются снести все лавки на улице.

— Сколько мерзавцев ты ухлопал? — спросил его Ратор.

Ифтикар изобразил скромную улыбку:

— Только двенадцать. Да и с теми повезло — мы бы их упустили, не пошли я часть отряда в обход...

На следующий день Ифтикар с сожалением сказал мне:

— Вчера удалось сжечь лишь шестьдесят домов. Проклятый дождь помешал, иначе сожгли бы весь квартал.

Майор Ифтикар занимался карательными функциями: жег и убивал. После того как армия изгоняла из района повстанцев, каратели получали «карт бланш» и могли расстреливать всех индуистов, а также «сочувствующих».

На эту постоянную угрозу терроризированные бенгальцы реагировали двояко. Те, кто мог убежать, скрываются в джунглях, оставляя армии опустевшие города и поселки. Те, кто остался, вели себя с рабской покорностью, добавляя унижение к обрушившимся на них испытаниям.

Я проехал многие обезлюдевшие города, в том числе и Чанд-пур. В прошлом это был оживленный порт на реке Мегна. По ночам тысячи суденышек при свете неверного пламени сновали по реке. 18 апреля Чандпур был пуст: ни единого человека на улицах, ни одной лодки на реке. Остался едва один процент населения. Остальные бежали.

Они оставили после себя тысячи пакистанских флагов, которые висели над каждым домом, каждой лавкой. Казалось, мы попали на праздник невидимок. Разнесся слух, что армия разрушает дома, не помеченные пакистанским флагом.

Когда мы вошли в город Пактам, по улицам бродили одни лишь солдаты да трепетали флаги. Со мной был телевизионный оператор, которому надлежало снять фильм о «нормализации» — с митингами и собраниями. Я не представлял себе, кого отыщет майор Ратор в этом безлюдье, но он ответил, что это не проблема.

Из приведенных на допрос он выбрал бородатого старика и спросил, как его зовут. Маулана Сайдул Хук, ответил тот, добрый мусульманин и преданный пакистанец.

— Я доставлю вам за двадцать минут шестьдесят человек, — божился он. — А если вы дадите мне два часа, то и все двести.

Старик сдержал слово. Мы едва успели освежиться стаканом кокосового молока, как издалека послышались: «Да здравствует Пакистан! Да здравствует пакистанская армия!» Показалась странная процессия: полсотни оборванных изможденных стариков и колченогих малышей, кричавших нестройными голосами.

В несколько минут был собран «стихийный» митинг — с микрофонами, громкоговорителями и ораторами.

Некто Махбуб-ур-Рахман, назвавшийся учителем английского и арабского языков, усердствовал больше всех. После «митинга» я спросил майора, что он думает о произнесенной им речи.

— Речь правильная. Но этому мерзавцу я ни на грош не верю. Помечу-ка я его в списке...

Агония Восточной Бенгалии не закончена. И случиться может еще многое. Армия полна решимости до конца выполнить поставленную задачу. Две дивизии — 9-я и 16-я — были переброшены на самолетах из Западного Пакистана, чтобы усилить части 14-й дивизии, ранее расквартированной в Бенгалии. Это немалое достижение для страны с ограниченными возможностями. Надо было перебросить 25 тысяч человек, не пролетев при этом над индийской территорией. Семь «боингов» пакистанской авиакомпании на две недели прекратили все торговые перевозки и установили воздушный мост Карачи — Дакка через Цейлон.

20 апреля подполковник Баиг из 9-й дивизии сказал мне, что прочесывание территории займет два месяца. Но его предвидение не оправдалось. Повстанческие силы, используя партизанскую тактику, ловко уклонялись от прямого столкновения. А начавшийся муссон на три месяца лишил армию возможности проводить крупномасштабные операции.

До начала дождей пакистанское правительство получило от Китая девять речных канонерок небольшого водоизмещения. Еще несколько должны поступить в ближайшее время. Эти суда водоизмещением 80 тонн с мощным вооружением возьмут на себя задачи, которыми до того — в сухой сезон—занимались авиация и артиллерия. Сотни гражданских шаланд и барок, реквизированных у населения и усиленных моторами, дополнят флотилию. Армия намерена преследовать повстанцев и на воде.

Над страной веет призрак страшного голода. В нормальное время в 17 из 23 округов Восточного Пакистана завозили пшеницу и рис. В этом году из-за гражданской войны поставок не ожидается. Кроме того, было разрушено шесть крупных и несколько тысяч мелких мостов, что нарушило всякую связь в стране. Железнодорожная линия тоже бездействует, хотя власти и утверждают, что она «функционирует почти нормально».

Центральное правительство отказывается признать, что Бенгалии грозит голод. Бывший военный губернатор Бенгалии генерал Тикка-Хан вначале сказал, что он озабочен продовольственными вопросами. Но с тех пор правительство старательно камуфлирует опасность. Ибо ясно, что голод, подобно наводнению, вызовет массированный приток помощи из-за границы. Но помощь обычно сопровождается контролем за ее распределением. В этом случае не удастся скрыть подлинного размаха учиненной резни. Людей поэтому оставят умирать с голоду до полного завершения «чистки».

Сидя в своем комфортабельном кондиционированном кабинете в Карачи, мистер Карни, президент Банка сельскохозяйственного развития, резко сказал мне:

— Голод — прямой результат действий саботажников. Пусть же теперь мрут с голоду. Может, это образумит бенгальцев.

Совершив первоначально ошибку и применив силу, пакистанское правительство оказалось меж двух огней.

С одной стороны, режим террора не смягчается. А следовательно, ежедневно против правительства выступают тысячи новых людей, и пропасть между двумя крыльями Пакистана все углубляется. С другой стороны, всем ясно, что подобная политика в результате не приведет к успеху. Просто по той причине, что в Западном Пакистане не хватит людей для того, чтобы постоянно контролировать Бенгалию. Исходя из административных и экономических интересов — в частности, для того, чтобы сохранить заграничную помощь, главным образом из Соединенных Штатов, — правительству придется как можно скорее искать политическое решение проблемы.

Мне довелось слышать заверения руководителей в Западном Пакистане и видеть, что они творят на деле в Бенгалии. Я уверен, что намерение у них все же одно — превратить Восточный Пакистан в колонию. Перво-наперво армия занята тем, чтобы подавить автономистские тенденции в Восточном Пакистане. Военные власти не останавливаются ни перед чем ради этого.

Таким образом, военные фактически оказались вершителями судеб Пакистана. Армия действительно заплатила за операцию тяжелую цену, много убитых и раненых. В Дакке ходят упорные слухи, что среди убитых гораздо больше офицеров, чем солдат, и что общие потери в Бенгалии превосходят потери в войне с Индией в 1965 году.

Остановить операцию на нынешней стадии с точки зрения военных уже невозможно. В связи с тем, что финансовые возможности страны не позволяют затягивать ее до бесконечности, военные делают ставку на китайское военное снаряжение, доставляемое через перевал Каракорум. Кроме того, правительство выделило миллион долларов наличными в уплату за боеприпасы.

В армейском штабе в Дакке мне сформулировали следующие положения правительственной политики:

1) бенгальцы оказались «ненадежными» и должны отныне управляться западными пакистанцами;

2) бенгальцев следует «перевоспитать» в духе правоверного ислама. «Исламизация масс» покончит с сепаратистскими тенденциями и выкует прочные религиозные связи с Западным Пакистаном;

3) когда с индуистами будет покончено — то есть их перебьют или они убегут сами, — их имущество будет распределено среди верноподданных мусульманских слоев, на которые в дальнейшем можно будет опереться.

Эта политика проводится со свирепой жестокостью. В армию больше не берут бенгальцев; офицеров авиации и флота бенгальского происхождения перевели «из предосторожности» на второстепенные посты в глухих углах. Пилоты-бенгальцы, среди которых были и асы, несут теперь службу на земле. Костяк полиции составляют бихарцы под командованием прибывших из Западного Пакистана офицерских чинов.

Сотни западных пакистанцев — чиновников, врачей, радиотехников, почтовиков — были присланы в Бенгалию. Одних сманили обещанием быстрого продвижения по службе, других просто перевели в приказном порядке. Мне сказали, что отныне все мэры округов и их заместители будут бихарцы или выходцы с Запада.

Но процесс колонизации идет далеко не так быстро, как того хотелось бы военным. Майор Ага, председатель военного трибунала в Комилле, хорошо это знает. Он говорит:

— От них (бенгальцев. — Э. М.) трудно ждать работы, пока мы убиваем и разоряем их страну. Мы вынуждены терпеть последствия того, что происходит.

Капитан Дуррани, командир роты охраны Комиллского аэропорта, применяет собственные методы:

— Я предупредил их, что пристрелю всякого, кто мне покажется подозрительным или в ком я заподозрю саботажника.

И это не пустые слова. Один бенгалец, ночью оказавшийся в районе аэропорта, был застрелен на месте. «Он мог оказаться мятежником», — объяснили мне.

Капитан Дуррани имеет на своем личном счету более шестидесяти человек убитых во время прочесывания окрестных деревень.

Бенгальцы с презрением относятся к коллаборационистам, и те, кто сотрудничает с военными, как правило, стараются не выходить из дома. Среди них 31 активист Народной лиги, избранные в Национальное собрание и местные органы власти. Сейчас их держат под охраной в Дакке, изолированных от всех, в ожидании дня, когда будет создано «представительное правительство» Восточного Пакистана. Пока же они не представляют никого, кроме себя самих.

Абдулу Бари, портняжке-мусульманину, которого не убили на бегу из-за того, что я оказался рядом, было 24 года. Это возраст Пакистана. Мечты тех, кто в 1947 году хотел создать единую нацию на двух равноправных территориях, рухнули. Сейчас мало шансов на то, что пенджабцы Запада и бенгальцы Востока будут чувствовать себя гражданами одного государства.

Энтони Маскаренхас, пакистанский журналист

Перевел М. Сыневин

Мы все «люди с гор»?

Памир. Эту горную страну называют «Подножием смерти» и «Крышею мира». Может быть, в названии «Памир» соединено иранское «бам» — крыша, с тюркским «яр» — земля. Может быть, это название пошло от древнеиранского «Па-и-Михр», что означает подножие Митра, бога Солнца. Толкований и переводов названия «Памир» очень много. Памир — одно из величайших нагорий мира и самое высокое в нашей стране. На востоке, уже за пределами Советского Союза, Памир смыкается с Куньлунем, одной из значительных горных цепей Центральной Азии; на юге соприкасается с Гиндукушем. Северный рубеж Памира — Заалайский хребет с пиком Ленина (7134 метра).

Большая часть Памира находится в пределах СССР. Высшая точка советского Памира — пик Коммунизма; высота пика 7495 метров (по уточненным данным — 7482 метра).

Основные хребты Памира — хребет Петра Первого, хребет Академии наук, Ванчский, Язгулемский, Рушанский, Шугнанский, Ишкашимский, Шахдаринский, Ваханский, Южно-Аличурский, Северо-Аличурский, Музкол, Сарыкольский и другие. Долины рек Памира, Гунта с Шахдарой. Бартанга, Язгулема, Ванча соединяются с долиной Пянджа. Далеко пределами Памира Пяндж, после впадения в него Вахша, получает новое имя — Амударья.

Советский Памир принято делить на Западный (Бадахшан) и Восточный (собственно Памир). Памир (большая его часть) входит как Горно-Бадахшанcкая автономная область в Таджик скую ССР. Центр Горного Бадахшана город Хорог.

Существуют гипотезы: горы непосредственно связаны с развитием жизни планеты; горы — прародина человека.

Многие географы полагают, что на земном шаре есть такие параллели и меридианы, где особенно интенсивно проявляются деформации земной коры. К этим же районам обращен и пристальный взгляд антропологов.

Небезынтересно, что за право называться родиной человека уже давно «спорят» именно горы Центральной и Южной Азии и горы и плоскогорья Центральной Африки... Совсем не исключено, что прародина человека действительно горы. И даже более конкретно — Лунные горы. По их склонам спустился он, отступая, наверное, перед более сильными противниками, — на холмы предгорий, на равнины. Я пишу, разумеется, не о горах на Луне: хотя там все горы лунные, но такого имени собственного нет. Лунные горы — или Рувензори — находятся в центре Африки, и с востока к ним подступают холмистые равнины, на которых недавно обнаружены как будто бы самые древние стоянки человекоподобных существ, умевших пользоваться примитивными орудиями труда.

Название «Лунные» можно признать удачным, если мысленно переводить его как «Загадочные горы», а вид их... Не буду фантазировать насчет не открывшихся мне заснеженных вершин, но я на всю жизнь запомнил оловянный, залитый водою тропический лес с его скользкими, едва различимыми тропинками, нежно-зеленые, но красные в обрывах холмы, удивительно чистую синеву озера Танганьики, омывающего южные отроги этих гор. Что уж тут «лунного»!.. А горы, которые можно было бы по справедливости назвать Лунными, я видел в нашей Средней Азии: это высокогорье Тянь-Шаня (так называемые «сырты») и Восточный Памир. Пальму первенства я отдал бы Восточному Памиру: на Тянь-Шане влажнее, там ниже спускаются ледники, нарушая своей белизной лунность пейзажа, там богаче растительность. На Восточном Памире все жестче, суровей, «лунней», если так можно выразиться, и черное небо, не отраженное, как на Тянь-Шане, блеском низких ледников, опускается прямо на палатки или дома редких селений.

Здесь я позволю себе чуть-чуть отступить от темы «Человек и горы» и взглянуть на горы более широко. Горы, очевидно, непосредственно, но еще не совсем понятным образом связаны с развитием жизни на нашей планете.

Наукой уже давно подмечено совпадение во времени фаз горообразования на планете с периодами массового вымирания прежних и возникновения новых флор и фаун. Казалось бы, какая тут может быть взаимосвязь?

Объяснить ее попытался крупный советский исследователь, ученый очень широкого профиля Б. Л. Личков. Он утверждал, что эволюция жизни на суше была бы предельно затруднена или даже невозможна, окажись материки идеально ровными. В этих условиях каждому участку поверхности доставалась бы только вода, падающая сверху, но, что особенно важно для понимания проблемы, эта вода постепенно вымыла бы из почвы все питательные вещества и захоронила бы их в глубине планеты. Растениям, а вслед за ними и животным нечем было бы питаться.

Процесс вымывания мелких минеральных частиц и питательных зольных веществ из почвы протекает постоянно, но, как известно, жизнь на Земле отнюдь не находится в угнетенном состоянии. Дело в том, объяснял Б. Л. Личков, что на материках существуют горы и они-то, в геологическом масштабе времени непрерывно разрушаясь, столь же непрерывно поставляют на равнины дополнительное вещество, компенсируя потери.

Очевидно, что, чем больше на земном шаре гор и чем они выше, тем интенсивнее протекает процесс их разрушения и тем интенсивнее обмен веществ между горами и равнинами. Интенсивный же обмен веществ создает благоприятные условия для развития жизни, и на земном шаре сформировываются оригинальные формы флоры и фауны. Но горы постепенно снижаются, обмен веществ замедляется, и постепенно ухудшаются условия для жизнедеятельности организмов. Особенно тяжелы они в последней фазе разрушительного цикла, когда рельеф снивелирован и чрезвычайно замедлен обмен веществ. В этот период и происходят массовые горообразования, которые, повышая интенсивность обмена веществ, позволяют жизни воскреснуть, набраться свежих сил и расцвести.

Точка зрения Б. Л. Личкова — пока лишь гипотеза. Но о ней нельзя было не вспомнить, размышляя о горах...

А теперь вернемся к Лунным горам и человеку. Переведя для себя название африканских Лунных гор как «Загадочные горы», я обратил внимание на любопытную подробность: в пределах Лунных гор я встречался с самыми низкими людьми на Земле — с пигмеями племени бамбути, и с людьми, относящимися к числу самых высокорослых, — батутси. Мне было, конечно, известно о миграциях различных племен, о смешении народов, и я понимал, что скотоводы батутси в отличие от пигмеев не могли быть аборигенами Лунных гор. Но я вспомнил еще, что в лесах Лунных гор обитают самые крупные на планете человекообразные обезьяны — горные гориллы, и тогда горы эти представились мне своеобразной природной лабораторией, в которой на практике выверялись различные виды древних приматов... Вполне вероятным казалось допущение, что более мелкие приматы — наши предки были побеждены главным образом в борьбе за пищу могучими предками горных горилл и отступили в саванну, на холмистые равнины Восточной Африки... Уйдя побежденными, они в конечном итоге оказались победителями: менее благоприятные условия в саванне с ее многомесячным сухим периодом заставили наших бесконечно далеких предков взять в руки, освобожденные от лазания по деревьям, палку и камень, заставили думать о завтрашнем дне.

Современная наука все настойчивее склоняется к признанию моноцентричности происхождения человеческого рода, — иначе говоря, наши предки появились в одном конкретном месте планеты. Поэтому вполне правомерно предположение, что, фигурально выражаясь, все мы спустились с Лунных гор.

О том, что человек мог стать человеком лишь в условиях гористой безлесной местности, писал еще в 20-х годах крупнейший советский зоогеограф академик П. П. Сушкин. Он, правда, отдавал предпочтение горам и среднегорью Азии. Но, в чью бы сторону ни решился спор, вполне вероятно, что мы все — «люди с гор».

Сотни тысячелетий длился потом сложнейший процесс расселения наших предков по Земле. Далеко не все племена и народы сумели в дальнейшем освоить суровые «лунные» высокогорья. В нашей стране, на Памире, это сумели сделать горные таджики и горные киргизы — выше их у нас никто постоянно не живет. Попробуем проследить, как и почему осваивали люди высокогорный, трудный для жизни Памир...

И. Забелин, кандидат географических наук

В поисках истории гор

По золотому лучу, прорвавшему мглистое холодное небо, спускаются из поднебесья всадники... Разносится в ночной тишине по ущельям и долинам грозный голос Чингисхана... Таинственным светом горит пещера Ранг-Кул, ворочаются в озерах огнедышащие драконы... Сколько легенд помнит Памир! Не все предания лишь плод фантазии тех, кто кочует со стадами по холодным плоскогорьям или собирает по каплям воду на поля, расчищенные от камней. Много, много событий видела эта горная страна...

«Я вижу, как медленно течет время по высочайшим горам, как заблудилось оно в сплетении глубоких скалистых теснин, — писал Павел Лукницкий, советский писатель, изучивший Памир не только по книгам. — По узкой тропе, над отвесами исполинских обрывов тянется караван. Снова и снова надо развьючивать лошадей, взваливать вьюки на спину и, обвязываясь шерстяными арканами, карабкаться на скалы, нависшие над разъяренной рекой, а потом на тех же арканах протаскивать через опасное место напуганных высотой, дрожащих, исцарапанных острыми камнями лошадей. Снова завьючивать их и опять вести растянувшийся караван, пересекая ниспадающие в бездну, неверные, зыбучие осыпи.

Порою мне кажется, что три всадника, едущие впереди меня, — это Маффео, Николо и Марко Поло, что я сам, русский человек, примкнул где-то здесь в горах к каравану венецианцев и теперь делю с ними все прелести и все трудности медленного пути. Мне кажется так потому, что семь веков в этой стране высочайших гор не имеют никакого значения, время здесь мерится иными мерками и трудно отличить год от века на шкале Вечности, по которой исчисляют свою жизнь эти миллионолетние горы».

Памир — словно высокогорный мост, перекинутый меж Азией афганской, китайской, индийской и Азией Бухары и Самарканда, откуда путь шел дальше, на запад; испокон веков манил он тех, кто шел с оружием или с товаром. Недавно советский исследователь А. Н. Зелинский на основании античных и древних китайских источников, результатов археологических работ, а также личных изысканий составил карту древних путей, проходивших через Памир и Припамирье во времена расцвета международной торговли, в Кушанскую эпоху (I—IV века нашей эры). Почти все основные пути пролегали в широтном направлении. Это прежде всего путь Птолемея через Центральный Памир и Великий Памирский Путь через долину Вахана. По-видимому, Великий Памирский Путь был главным отрезком Великого Шелкового Пути в пределах Памира и Припамирья. И еще одна, тоже главная дорога шла по Северной окраине страны гор; и был еще единственный меридиональный путь — через Восточную окраину Памира. Главные пути ветвились, и их побеги разбегались по долинам и горным кручам. В узел переплетались пути, ведущие с юга Памира в северную Индию, и он был очень важен, этот узел, если говорить о древних культурных контактах. Укрепленные крепости стояли вдоль памирских путей. Особенно мощные крепости были в долине Вахана, на главном русле Великого Шелкового Пути. Кушанская империя (Памир был ее восточной окраиной) воздвигла их, чтобы стоять на страже древних путей и охранять себя от военной угрозы Ханьского Китая.

Веками по памирским путям странствовали буддийские паломники — благодаря им многие народы Азии сумели познакомиться с буддийской культурой Индии. Во все времена шли торговые караваны, и любознательные купцы приносили в чужеземные страны не только многоцветные товары, но и рассказы о стране гигантских гор. Один из таких рассказов венецианца Марко Поло, прошедшего через памирскую высь в конце XIII века, дошел и до нас. Долгое время его записки были чуть ли не единственным документом о Памире.

На Памир, на четырехкилометровую высоту, под самые облака, меня привело изучение истории горного промысла. Человек приходил и приходит в горы за полезными ископаемыми — горы в этом смысле неизмеримо щедрее низменностей...

В 1962 году Кух-и-Лальская геологическая партия обратилась в наш институт с предложением провести археологические исследования в районе кишлака Кух-и-Лал, на правом берегу Пянджа (Западный Памир). Когда-то здесь добывали лалы, знаменитые бадахшанские лалы, благородную шпинель. Послушайте, что пишет Марко Поло: «В той области водятся драгоценные камни балаши, красивые и дорогие камни; родятся они в горных скалах. Народ, скажу вам, вырывает большие пещеры и глубоко вниз спускается так точно, как это делают, когда копают серебряную руду; роют пещеры в горе Шигхинан (Шугнан. — М. Б.) и добывают там балаши по царскому приказу, для самого царя; под страхом смерти никто не смел ходить к той горе и добывать камни для себя, а кто вывезет камни из царства, тот тоже поплатится за это головою и добром...»

Месторождение Кух-и-Лал (гора лалов) оказалось удивительно интересным, хотя бы уже потому, что сохранило свыше 450 древних выработок. Но... мало знать, что они заброшенные и древние. Надо установить этапы эксплуатации рудника. А вот это оказалось трудным: не сохранилось самых надежных свидетельств прошлой жизни — поселений рудокопов. Тогда-то я впервые четко поняла, что искать следы древних оседлых поселений на Памире, а они, безусловно, были, очень трудно. Обвалы и сели сделали свое дело. Пришлось осмотреть наиболее доступные выработки Кух-и-Лала и, как говорят, «выжать» из них все, что можно. Особенно интересно было обследовать выработку, значащуюся у геологов под № 410.

Страх и восхищение владели нами, когда мы осматривали этот памятник человеческому труду и терпению. Ползком пробирались мы по коридорам, сечение которых в лучшем случае было метр на полтора. Горизонтальные и вертикальные выработки объединяли 30 залов — самый большой имел площадь 12 на 22 метра при высоте 8 метров. Общая глубина отработанного пространства по вертикали составляла 40—50 метров. До 10 тысяч кубометров породы было вынуто из выработки! И это лишь часть, правда большая часть, всей выработки: древние рудокопы закладывали по мере необходимости отработанное пространство. Безусловно, размах работ был колоссальным.

По следам, которые остались на стенках выработок, удалось восстановить, чем работали горняки Кух-и-Лала. Это были кайло, клин, долото и инструмент типа шила. Любопытно, что путешественник XV века Рюи-Гонзалес де Клавихо, описывая добычу бадахшанских лалов, тоже упоминает долото: «Каждый день отламывают кусок скалы, чтобы их искать (кристаллы шпинели.— М. Б.), и если находят руду, то умеют отделить их очень чисто, берут камень, в котором они находятся, и понемногу обламывают кругом долотом...»

Но и эти детали не могли помочь датировке: одни и те же орудия сопутствовали горнякам сотни и даже тысячи лет. Только значительно позже, перевернув изрядную гору литературы, собрав все, что известно о бадахшанских лалах, удалось восстановить картину жизни рудника. Расцвета рудник достиг в IX—XII веках. К этому времени относятся и работы в выработке 410. Но рудник жил и в более поздние времена: в XIII—XV веках и в XVII—XIX.

Не знаю, насколько вообще приемлемо к научным поискам выражение «зацепишь нитку — вытянешь клубок». Но в данном случае Кух-и-Лал действительно оказался «ниточкой», если говорить об истории горного промысла, о средневековой истории, наиболее слабо изученном звене всей истории Памира: слишком мало свидетельств IX—XII веков дошло до нас. В 1963 году с просьбой прислать археолога обратилась Токуз-Булакская геологоразведочная партия. В районе Токуз-Булака, левого притока Гунта, они нашли давние «серебряные» выработки, а при установке компрессора наткнулись на древнее захоронение. И это на высоте 4100 метров!

Токуз-Булак (Шугнанский район Западного Памира) оказался живописным уголком. Зеленые заросли вдоль реки, зеленые лужайки у склона хребта. Лагерь геологи разбили у подножия хребта. Мне показали неподалеку от лагеря, на берегу безымянного ручейка, участок со старыми шлаками. Здесь мы и заложили маленький шурф. Тяжелый грунт, мощный каменный завал — работать было трудно. С одним рабочим, которого мне выделили геологи, снедаемые вполне понятным любопытством, мы рыли шурф, осматривали выработки и погребения. Но увы... материал был очень бедным. Безусловно, перед нами были остатки древнего поселения металлургов, которые с большим искусством обрабатывали местный камень, делая из него «кирпичики» треугольной и прямоугольной формы для металлургических печей. Но время, когда они работали и добывали руду, установить не удалось. Токуз-Булакское месторождение пока «повисло» в воздухе. А как хотелось, чтобы Токуз-Булак приоткрыл тайну серебряных Ваханских рудников, о которых упоминает ал-Истахри, автор X века: «В Вахане богатые серебряные рудники». В IX—XII веках Средняя Азия славилась своим серебром. Письменные источники сообщают нам о трех горнорудных областях. Местоположение двух сейчас установлено: средневековый Илак соответствует теперешнему Карамазару; Шельджи — Таласской долине, неизвестно только местоположение Ваханских рудников...

А между тем клубок разматывался дальше.

Зимой 1963 года в институт пришла геолог Людмила Идрисова. На стол легли находки: материал был ярко выраженный средневековый, привычный для археологического глаза. Среди находок были две монеты. Определили время и место их чекана. Одна — Фергана, 987 год, вторая — Кашгария, 1005 год. Людмила рассказала, что они обнаружили древние выработки и остатки построек. Выработки меня заинтересовали, так как появилась возможность рассчитывать на точно датирующийся материал. Но постройки... Ведь это значит — поселение. И где — на Восточном Памире! Весь мой археологический опыт заставлял усомниться в этом. Дело в том, что история древних областей Западного Памира — Вахан и Шугнан, насчитывает не одно тысячелетие: уже давно известны крепости, начало существования которых относится к III веку до нашей эры. Природные условия Западного Памира, территории хотя и высокогорной, никогда не вызывали у исследователей сомнений, что человек здесь мог жить. Но Восточный Памир? Это холодная, высокогорная пустыня с суровым, резко континентальным климатом, замкнутая со всех сторон высокими горными хребтами... Естественно было думать, что Восточный Памир был малопригоден для оседлой жизни. Это подтверждали и археологические исследования крупного советского ученого A. Н. Бернштама, — он пришел к выводу, что Восточный Памир можно связывать только с кочевниками. Так вошло в науку положение «Восточный Памир — кочевники», и как будто с достаточно реальной основой. Но... В свое время тот же А. Н. Бернштам высказал предположение, что на Восточном Памире могут быть следы первобытного человека. Это предвидение блестяще оправдалось работами археолога B. А. Ранова. Им установлено, что первые люди жили на Памире примерно 10 тысяч лет назад (1 Недавно таджикские археологи во главе с В. Рановым обнаружили близ кишлака Шугноу стоянку первобытны» охотников, живших в 12-м тысячелетии до нашей эры. Время жизни человека в горах с каждым новым открытием все более отодвигается в глубь веков. — Прим. ред.). Вот вам и природные условия! Но 10 тысяч лет — это все-таки внушительный отрезок времени. А может быть, в то время климат Восточного Памира был теплее? Именно это и утверждают В. А. Ранов и Л. Ф. Сидоров.

Далеко не все исследователи согласны с ними, но мы не будем вдаваться в подробности дискуссии, так как у нас речь идет в лучшем случае о возможности жизни, и именно оседлой, всего тысячу лет назад. Как утверждают специалисты, современный климат на Восточном Памире установился на рубеже нашей эры.

Да, археологам вряд ли пришло бы в голову специально искать остатки оседлых поселений, да еще времени IX—XII веков. Поэтому уместно высказать слова благодарности геологам Памирской геологоразведочной экспедиции: все памятники древнего горного промысла на Памире открыты ими. Им мы обязаны первыми страницами средневековой истории Памира...

Все-таки после Людиного рассказа сомнения остались и не давали покоя. Летом 1964 года небольшой отряд археологов отправился в долину реки Базар-Дары, левого притока Мургаба, на открытые геологами рудники и поселение.

Прежде, чем перейти к открытиям в долине Базар-Дары, я хочу поблагодарить тех, кто на протяжении трех лет были моими неизменными помощниками. Теперь я могу рассказывать о древних рудокопах Восточного Памира, об истории высокогорных серебряных рудников...

Пока мы ехали машиной до Аличурской долины, откуда могли попасть в долину реки Базар-Дары, все было легко, просто и приятно. А вот вьючный путь через перевал Ак-Джилга в Северо-Аличурском хребте до места назначена — всего 20 километров пешего пути! — потребовал большой выдержки, выносливости и терпения. Рубить тропу в снегу на высоте 4890 метров, чтобы провести ишаков и лошадей с вьюками, — тяжелое испытание. Наконец мы вступаем на улицу первого средневекового города, затерявшегося среди снежных гор на Крыше мира.

Казалось, забытый город оценил наши труды — щедрость его не знала границ. Первые шурфы, раскопки первых помещений удивляли и настораживали. Обрывки тканей от одежды, высохшая кожура от ломтика дыни, первый клочок бумаги с обрывками слов, и все прекрасно сохранившееся... Было отчего потерять голову. Сомнения терзали ежечасно: «Не может быть, здесь что-то не так».

А наутро мы находили косточки винограда, или кусочки меха, или опять документы. Прошло немало дней, было раскопано не одно помещение, проведена самая тщательная разведка местности, с пристрастием допрошены геологи. Кстати, они довольно скептически отнеслись к нашим раскопкам на первых порах. Геологов можно было понять: не каждый день вынимаешь из древней выработки деревянную лопатку, или кусок хорошей мешковины, или железный клин с клеймом мастера.

Не стоит рассказывать перипетии трех полевых сезонов. Каждый из них нес свои радости и огорчения. Но город не подвел нас ни разу. А можно ли называть его городом? По сей день идут споры, город это или только поселение. Город (я сторонница этой точки зрения) расположен на узкой каменистой террасе, площадь которой была использована максимально. Его центральная часть, обнесенная каменной стеной (все постройки в городе из камня), занимает площадь около 360 квадратных метров. Территория рабада — район города, где жили ремесленники, — равна 30 тысячам квадратных метров и отделена от центральной части открытой площадью. За пределами города простирается кладбище; мы насчитали около 500 видимых на глаз погребений. Как показали материалы раскопок, город возник в X веке, а прекратил свое существование в XII. Для археологов, не одно десятилетие раскапывающих и изучающих древние города Средней Азии, установились определенные критерии города. Привычно, если площадь его занимает несколько десятков гектаров, если он расположен в долинах или на равнинах, удобных для жизни, развития торговли, ремесел, сельского хозяйства. А Базар-Даринский памятник не укладывается в эти рамки. По площади его можно отнести к разряду городов-малюток. Но где было взять больше места — в узкой горной долине на высоте 3800 метров? Время его существования более чем короткое — каких-то 200—250 лет. И условия для жизни с натяжкой можно назвать сносными...

Может быть, его возникновение можно связать с серебряным кризисом XI—XII веков в Средней Азии? Истощение рудников Илака, стремление каждого правителя любым путем увеличить добычу серебра, военные походы, предпринятые с целью присоединить область Шельджи, богатую серебром... Возможно, и Памир не остался в стороне. Но скорее всего это только стимулировало активную эксплуатацию серебряных рудников. Потому что наладить «вдруг» работу рудников в непривычных условиях не только трудно, но просто невозможно. В район нужно вжиться. Так вот, «вживание» памирских горняков, вероятнее всего, происходило постоянно. Из поколения в поколение переходили и накапливались их знания и опыт. Примером может служить Кух-и-Лал.

С момента первых раскопок на Базар-Даре прошло всего восемь лет. А границы горных разработок Восточного Памира вышли за пределы базар-даринской долины. Геологи — опять геологи! — открыли новый район. Им оказался правый приток реки Мургаб — Западный Пшарт с притоками. В 1970 году Памирский археологический отряд провел там раскопки и обнаружил три небольших поселения рудокопов, лежащих непосредственно в районах добычи серебра. Самый высокогорный из рудников, осмотренных нами, расположен в верховьях Сасыка на высоте 4900—5000 метров. Существовали эти поселения и рудники тогда же, когда и «серебряный» город в долине Базар-Дары.

Наши сегодняшние знания об истории Памира представляют цепочку со многими недостающими звеньями. Я уверена, что постепенно их будет становиться все меньше.

В 1971 году мы вторично вернулись в Токуз-Булак, тот самый, который «повис в воздухе», и провели, насколько возможно при каменном завале, тщательное обследование. Теперь Токуз-Булак было с чем сравнить, датировка его прояснилась: по времени он объединяется с Восточно-Памирской группой.

Работы 1971 года начинают уводить нас если не в сторону Вахана, то, во всяком случае, в Шугнан. Возможно, в конце концов будут найдены материалы, которые помогут решить и загадку «Ваханских серебряных рудников».

Поиски новых свидетельств давней жизни человека в горах продолжаются.

г. Душанбе

М. Бубнова, сотрудник Института истории имени А. Дониша АН Таджикской ССР

Горы — уникальная лаборатория

Заглянув в литературу, нетрудно узнать, сколько человек было в той первой научной экспедиции, возглавляемой А. П. Федченко, которая немногим более ста лет назад пришла на Памир. А вот чтобы выяснить, сколько людей исследуют Памир сегодня, потребовалось бы специальное статистическое исследование, охватывающее десятки научных учреждений.

Первое место в научных исследованиях Памира, безусловно, принадлежит метеорологам. И это не случайно. Памир и его ледники оказывают влияние на погоду всей Средней Азии. Так что преувеличить значение метеонаблюдений в горах просто невозможно. Недаром первой постоянной службой на Памире стала гидрогляциометеорологическая обсерватория на леднике Федченко, основанная в 1933 году.

Существует и нечто общее, объединяющее все и прежние и настоящие (в какой-то степени) научные службы Памира. Это условия работы. Пожалуй, ярче всего это демонстрирует история первой обсерватории, когда четыре человека впервые зимовали на Памире. Вот отрывок из дневника начальника обсерватории В. М. Бодрицкого:

«9 ДЕКАБРЯ. Эллингообразное здание обсерватории готово. Чередующиеся слои кошмы, фанеры, дерева и воздушных пространств заключены в сплошной непроницаемый железный панцирь... Наша «тихая обитель» может противостоять ураганным шквалам ветра, полярной температуре и с успехом выдерживать массы снега. Через восьмислойные стекла проникает к нам свет. Удобообтекаемая форма обсерватории смягчает порывы ветра, мчащегося здесь с быстротой до 40 метров в секунду...

27 ДЕКАБРЯ. Громадные сугробы завалили здание совершенно. Всю ночь откапываем верхний люк — единственный выход наружу. С 6 часов утра начался жестокий шторм. Снежинки мчатся со скоростью 35 метров в секунду. Штормовой трос, при помощи которого мы ориентировались, идя к приборам, занесен. Но наблюдения ведутся...

Началась ультраполярная жизнь под облаками.

Наблюдатели пробиваются, уцепившись друг за друга. Ветер валит с ног, забивает глаза, дышать трудно.

6 ЯНВАРЯ. Петр Алексеевич Пройдохин забрал в плен солнце. Сегодня ясный день. В прозрачной атмосфере почти полное отсутствие пылинок дает громадное напряжение солнечной радиации. Петр Алексеевич обрадовался этому напряжению. «Фабрику-кухню» он раскинул на воздухе. Наложив котел снега, он, используя солнечную радиацию, получал кипяченую воду. Мы с аппетитом уничтожали чай, приготовленный гелиокухней.

8 ЯНВАРЯ. Буран. Метелица. Страшное беспокойство. Уже вечер, а Бладыко и Пройдохина нет. Они ушли к леднику на гляциологическую съемку. Что делать? Неужели потеряли товарищей? Ведь так много опасностей!

Собрали тряпки, облили их керосином и бензином. Людмила Федоровна поддерживает костер. Я сигналю выстрелами и ракетами. Но . что наша сигнализация по сравнению с той канонадой и шумом, которые принес буран?..

9 ЯНВАРЯ. Вечером Бладыко рассказывал:

— Я упал в трещину. Пройдохин пошел за помощью в обсерваторию, но вернулся. Мешал буран. Была опасность не попасть на зимовку и потерять трещину, куда я провалился. Пройдохин решил спасать меня. Он связал все ремешки от приборов, скинул одежду и применил ее как веревку. Вырубив во льду ступеньки, он спустился ко мне. Он потратил 4 часа, чтобы спасти меня. А тут буран. Без спальных мешков зарылись в снег. Крепко прижались друг к другу. Щипали и толкали друг друга всю ночь, чтобы не уснуть навечно. Мороз был 25 градусов. Спички отсырели, и разжечь банку сухого спирта не удалось.

6 МАЯ. В ночь с 5-го на 6-е во время снежной бури наблюдали Сент-Эльмские огни. Голубоватые свечки, иногда достигающие полуметра в высоту, горели на выступах скал, они вспыхивали над головами, на поднятых пальцах... Все светилось. Какая замечательная картина!

15 ИЮНЯ. Продукты иссякают. Остались мука, рис. соль, сахар. Кислоты кончены, овощей и жиров нет. Бладыко, Шарова, а затем и я заболели цингой. Неприятная вещь. Ощущение такое, что будто бы каждый зуб можно вытащить без труда. Десны распухли. Кровотечение. Опухоль ног и ломота в суставах — признаки скорбута. Стараюсь, насколько могу, ободрять товарищей.

2 ИЮЛЯ. Вчера пришла смена.

Мы везем в Ташкент полный материал наблюдений, который даст возможность осветить климатический режим района оледенения и зависимости его от метеорологических факторов. Мы везем материал, при помощи которого есть возможность дать прогноз водоносности рек, питающих Амударью.

Почти сорок лет прошло с той первой зимовки на Памире. Сейчас сказать о всех экспедициях попросту невозможно. Вот что изучали, например, некоторые экспедиции 1970—1971 годов.

Состоялась комплексная флористическая экспедиция по систематизации, сбору семян, растений и мхов в различных районах Памира. Экспедиция открыла несколько неизвестных ранее растений.

Работала экспедиция Института зоологии и паразитологии, которая изучала ихтиофауну горных водоемов. Она собрала богатый материал по бентосу, фитопланктону, химии грунтовых вод. В перспективе для углубления этих исследований намечено создание опорных пунктов у озера Зоркуль и Яшилькуль.

В том же 1971 году начала действовать экспедиция, цель которой — исследование адаптации человека к условиям высокогорья. Работы ведутся на высоте в тысяч метров; пожалуй, в СССР трудно сыскать другой столь подходящий для этих исследований полигон.

Постоянно работающие экспедиции геологов все более склоняются к мысли, что на Памире есть достойные внимания концентрации практически всех элементов таблицы Менделеева.

Недавняя экспедиция физиков исследовала на высотах Памира космические лучи.

Не будет ошибкой сказать, что на Памире ежегодно работают десятки экспедиций и сотни исследователей.

В. Лённгрен, заместитель главного ученого секретаря АН Таджикской ССР

Дважды два, конечно, не пять. Стоит, однако, выйти за пределы арифметики, как эта истина нарушается. ...На Памире мне вспомнились Хибины. Внешне — никакого сходства. Там, за Полярным кругом, — полого-округлые вершины, ласковый, часто заслоняемый дождем луч солнца. Здесь, в сотнях километров от Индии, свет жжет, а горы столь вознесены к небу, что какие-нибудь Карпаты (о Хибинах и речи нет) лишь редкими пиками вершин смогли бы «проколоть» дно памирских ущелий. Всюду бурый, куда-то в стратосферу рвущийся отвес камня!

Сходство в одном: там и здесь воочию видна граница растительности. Елочки набегают на склоны Хибинских гор — и мельчают, мельчают, все реже их строй, корявые одиночки еще кое-как цепляются за скат, но нет уже сил взобраться, и голо, пусто над ними, одна трава, которая тоже ведет бой за лишнюю сотню метров вертикали. И на Памире то же, хотя иначе. Недолгий разбег зелени со дна долин останавливает выжженный камень горных громад; кажется, уже все, но нет: где-то высоко под снежником крохотная площадка, а на ней — трава. Куда ее занесло! Впритирку к морозу и льду, на самолетную высь. Какая выносливость, какой напор жизни! И какое жалкое прозябание. Словом, азбучная истина. Глядя на склоны гор, будь то на севере или на юге, мы видим одно и то же: пышная зелень долин хиреет с высотой. Чем выше, тем неуютней ей. И казалось бы, ясно почему. И думать больше нечего. Как бы не так!

Памирский ботанический сад лежит вблизи Хорога на высоте 2320 метров над уровнем моря. Второго такого высокогорного сада в нашей стране, да и вообще в северном полушарии земли, нет. Основан он в 1940 году с далеко идущими целями теории и практики.

Практическая его ценность, пожалуй, оказалась более значительной, чем если бы на его месте находился золотой рудник. Сейчас кажется, что памирцы испокон веков выращивали и картофель, и редис, и лук, и ягоды. На деле же все эти, как и некоторые другие, культуры появились на Памире благодаря самоотверженной работе небольшой тогда горстки биологов, среди которых особо уважаема память основателя и первого директора Ботанического сада Анатолия Валериановича Гурского (ныне сад назван его именем). Вспоминают, скольких трудов стоило уговорить памирских колхозников выделить хотя бы клочок земли под непонятную, диковинную культуру — картофель. Сегодня картофель вывозится за пределы Памира.

Цифры тоже многозначительны. За время существования Памирского ботанического сада колхозам передано 400 тысяч саженцев. Испытано двадцать сортов винограда — переданы сельскому хозяйству все двадцать. Яблок испытано шестьдесят сортов, переданы как подходящие для Памира тридцать пять. Кормовых трав испытано 2 тысячи; годных оказалось десять. И так далее. Тысячи, многие тысячи сортов культурных растений держали экзамен в Ботаническом саду, и сотни из них пришли затем на поля и луга Памира. Сколько же времени уходит на испытание одного только сорта? Годы. Дальше — несложная арифметика затрат человеко-жизней, отданных Памиру и растениям.

В ходе как этих, так и сугубо ботанических работ мало-помалу выявилась одна странность. Тут, в горах, на высоте более двух тысяч метров, равнинные растения, как правило, чувствуют себя лучше, чем у себя на родине. Лучше, чем на равнине. Лучше, чем ниже по вертикали. Лучше, чем на дне тех же памирских долин.

Картофель на Памире дает самые высокие в Союзе урожаи (клубни одного куста нередко тянут 12—18 килограммов). Ладно, картофель — пришелец с Анд, откуда европейцы расселили его по равнинам, — вспомнил, так сказать, «отчий дом» и расцвел. Но и яблони под Хорогом плодоносят на диво! И урюк. Деревья, которым не положено куститься, тут кустятся. Медлительный дуб к двенадцатилетнему возрасту дает на равнинах прирост в среднем около ста двадцати сантиметров. В горах — триста! Сосна почти втрое обгоняет свою равнинную сверстницу... Какой-то диковинный взрыв жизненной энергии!

Вот что в этой связи осторожно пишет доктор сельскохозяйственных наук Худоер Юсуфбеков, директор Памирского биологического института, который был создан года два назад на базе Ботанического сада: «Уникальная лаборатория природы — наш суровый Памир — время от времени преподносит своим исследователям приятные сюрпризы. Так, здесь в известной мере опровергнуто прежде признанное мнение, что, чем выше в горы, тем медленней рост растений, они становятся приземистей, а еще выше — совсем приникают к почве. Напротив, большинство испытанных в нашем Ботаническом саду культур проявило поразительную энергию роста».

«Самоочевидное», как часто бывает, оказалось неверным. Выше — не обязательно хуже. Наоборот! По наблюдениям А. В. Гурского, подлинный «рай» для растений на Памире — зона чуть выше двух тысяч метров и чуть ниже двух с половиной тысяч метров.

Конечно, чего не бывает... Куда этому парадоксу, скажем, до парадокса ядерной физики, когда столкновение двух тяжелых частиц порождает одну легкую, что в житейском смысле выглядит примерно так, как если бы столкнувшиеся грузовики образовали теннисный мячик! Вот это уж диво так диво, а тут... Просто в памирских горах действуют какие-то особо благоприятные факторы. А то с чего бы горные условия стали для деревьев и трав райскими?

Иронично улыбается в ответ природа... А иронична ее улыбка потому, что объяснение «дикого» парадокса микромира существует, а объяснения, отчего растениям в горах лучше, — нет.

Ибо все факторы в горах для растений неблагоприятны. Почва? Какие уж там особые почвы на горных террасах и склонах! Чтобы создать Ботанический сад, его территорию сначала освобождали от камней, потом сеяли травы, и уж потом... Обилие влаги? Да нет же: Западный Памир особенно сух, тут без полива нечего делать, и, что трудней всего поправить, летом здесь исключительно сухой воздух, а это для многих растений куда как плохо. Воздух, кстати, не только сухой, но и бедный. На высоте свыше двух тысяч метров в нем примерно в полтора раза меньше, чем на равнине, углекислого газа, из которого растение берет самую главную свою пищу — углерод. Голодно, значит, должно быть растению на высоте... Что же остается? Температурный режим? Ну, горы есть горы: температура здесь пляшет, как кривая лихорадки, а что такое для растений резкие колебания температур, — известно. Солнце?

Да, солнца тут много, такого, какого на равнине нет вовсе, даже на тех же широтах, потому что атмосфера там толще и запыленней. Хрустальные, жгучие потоки света льются день за днем, месяц за месяцем... Горное солнце — особое солнце. Необычность его даже не в силе, а в колоссальных дозах ультрафиолета. Может быть, именно это делает горное солнце солнцем жизни? Имевшиеся в науке данные о биологическом действии горного ультрафиолета были неясны и противоречивы, потому возникло предположение, что как раз ультрафиолет будит жизненную энергию растений. Логично, когда все остальные факторы со знаком «минус»... Но опыты, которые поставил в последние годы Ботанический сад, показали обратное: растения, защищенные от горного ультрафиолета, но получавшие все остальные лучи спектра, развивались лучше контрольных, тех, что остались под открытым небом.

Все факторы оказались минусовыми! В математике минус на минус дает плюс. Так то в сфере отвлеченных чисел! А тут биология. Минус на минус, да еще раз на минус... А в итоге огромный плюс. Непонятно. Странно. Необъяснимо. Какая-то сложная, ускользающая от нашего разумения диалектика...

— Скорого ответа мы не ждем, — подытожил наш разговор заведующий лабораторией физиологии Памирского биологического института Д. Толибеков. — Надо изучить действие всех факторов порознь, в сочетании, углубиться в биохимию, генетику наших растений. До тех пор нет фактов, нет, следовательно, и гипотез...

Подойдем к горным растениям с другого края.

Одному из крупнейших ученых XX века Николаю Ивановичу Вавилову Памир помог создать знаменитую теорию центров происхождения культурных растений. Как раз экспедиция в Персию и на Памир дала исследователю первый материал для объяснения, откуда человек взял и пшеницу, и рожь, и ячмень.

Тут необходимо обширное отступление.

Биолог А. А. Коннов неподалеку от Ботанического сада недавно нашел папоротник. Находка для Памира уникальная, но не это самое удивительное. Папоротник — влаго- и тенелюб; а тут он рос среди раскаленных камней ущелья! Понятно, что некогда в этом ущелье были и лесок и тень, но все это давно исчезло. Папоротник выжил.

Способность растений приспосабливаться настолько велика, что границы этой приспособляемости не очень еще ясны. Памирский биологический институт располагает опорной станцией Чечекты на Восточном Памире, где опыты по акклиматизации и селекции растений ведутся на высотах до и свыше четырех тысяч метров.

Сам Восточный Памир — это в основном колеблющееся около четырехтысячеметровой высоты нагорье, где и места для полей много, и вода есть, но где никакие злаки и овощи никогда не росли. Теперь растут. В Чечектах удалось подобрать и частично вывести сорта, которые делают земледелие на Восточном Памире реальностью — там, где заморозки случаются едва ли не каждую ночь.

Выше, кажется, растениям хода нет. Кое-какие подобрались к самому подножию глетчеров, граница достигнута, куда уж дальше? Но и «дальше» растения продвинул человек. И у нас и за границей ставились опыты по выращиванию растений... на Марсе! В камерах создавались предполагаемые условия Марса; и в сверхразреженной атмосфере, в газах, столь мало напоминающих земной воздух, земные растения — представьте себе — росли. Некоторые. В том числе рожь и огурцы.

За счет чего? Кажется, этого никто пока не знает. Но кое на что могут дать ответ земные горы.

Растения в Чечектах — ячмень, репа, редис и другие — не слишком похожи на равнинные. Они низкорослые, стелющиеся, в них больше сахара. Дело ясное: хочешь приспособиться — меняйся. И растения в горах бурно изменяются. (Кстати сказать, растения, лишенные в Чечектах ультрафиолета, чувствовали себя хуже; значит, иногда ультрафиолет благоприятен. Еще один парадокс!)

Любовь Филипповна Остапович, давняя сотрудница Ботанического сада, показывала мне свою уникальную коллекцию «уродств» как пришлых, так и местных растений. Гигантские стебли, необычная окраска, плоские и изогнутые, точно ятаган, ветви — какая-то фантасмагория форм! И это не только на больших высотах, но и здесь, в «раю» Ботанического сада.

«Уродства», понятно, встречаются и на равнинах, но не в таком обилии. Как любил повторять Гурский: «Трудно сказать, что на Памире должно считаться отклонением от нормы, а что самой нормой».

С точки зрения теории эволюции ничего особо поразительного в этом факте нет. Горы в отличие от монотонных равнин являют собой пеструю мозаику контрастов: в одном ущелье тут могут сочетаться и юг и север, пустыня и оазис. Все это резко сказывается на облике попавших в горы растений; от места к месту их внешние признаки начинают меняться. Кроме того, в горах выше радиационный фон, следовательно, больше возможностей для мутаций, изменений уже самой наследственности. По этим и другим причинам возрастает пластичность растений, бурно идет процесс формо- и видообразования.

И цифры в этом смысле красноречивы. Всего в СССР насчитывается 17—18 тысяч видов растений. Из них на Таджикистан, самую гористую республику, приходится около 6 тысяч видов, собственно на Памир — 2 тысячи...

Горы, видимо, можно назвать «кузницей видов».

До исследований Н. И. Вавилова полагали, что культурные растения появились сначала в долинах рек, где складывались великие цивилизации древности. Изучив «ботанический фонд» планеты, Вавилов доказал, что все центры культурных растений находятся в горах. Что и пшеница, и ячмень, и кукуруза, и рожь (последняя как сорняк) пришли оттуда. Что именно в горах возникло древнейшее земледелие. Это открытие стало одной из замечательных истин биологии XX столетия. Вот какую роль сыграли горы (и Памир в том числе) в истории человечества.

Тут возникает один искусительный соблазн. Если горы столь богаты видами и формами (а это так), если они стали центрами, откуда пошли культурные растения (это тоже верно), то не играли ли они особой, исключительной роли в эволюции растительного мира вообще?

Рисуется волнующая и, в общем, стройная картина. Сотни миллионов лет назад покинувшие море потомки водорослей хлынули на равнины. В борьбе за пространство и пищу их вал докатился до гор и, влекомый «давлением жизни» (термин В. И. Вернадского), ринулся вверх... Там суровые и разнообразные условия стали кузницей все новых и новых видов, прошедших жестокую муштру и селекцию, а потому закаленных, жизнеспособных более, чем «тепличные» растения низин.

И начался обратный поход.... Закаленные горами растения смели изнеженных обитателей равнин, заняли их место. Вновь и вновь повторялось это движение, и каждый раз обновлялся растительный мир планеты.

Чем плоха схема? Она вполне научна. Глухое подозрение, что горы могут быть центрами видообразования, питал еще Дарвин. Сейчас имеются строгие гипотезы, что, например, цветковые растения (они завладели сушей примерно сто с небольшим миллионов лет назад; до этого земные луга были однотонны и скучны), что цветковые растения спустились с гор.

Увы! Один мой давний знакомый, видный палеоботаник, менее чем за час доказал мне, что эта, безусловно, логичная схема слабо подперта доказательствами. Нет в палеоботаническом материале сколь-нибудь однозначных фактов, что все было именно так, а не иначе! Нет, а потому строить гипотезы, конечно, можно, но очень доверять им не следует. «И вообще, — сказал он, — не кажется ли тебе, что эта схема слишком прямолинейна, чтобы содержать истину?»

Слишком прямолинейна, чтобы содержать истину... Я вспомнил странное поведение растений в Ботаническом саду Хорога и ничего не возразил.

Природа, освещенная светом современного знания, словно ясный хрусталь с поверхности. А дальше... Взгляд человека будет проникать все глубже, глубже, но на пределе взгляда всегда останется темнота и тайна. Тоскливо, если бы это было иначе. Но я знаю одно. На дальних путях теории и практики, жизни, на дорогах земных и космических мы вновь и вновь будем обращаться к горам за ответом, и они дадут нам этот ответ, как это уже бывало раньше.

Д. Биленкин, наш спец. корр. г. Хорог

Люди живут в горах

Большая часть населения Памира сосредоточена на Памире Западном. Здесь в высокогорных долинах (часто на высоте до трех тысяч метров и выше над уровнем моря), обрамленных труднопроходимыми горными хребтами, издавна жили и живут сейчас оседлые земледельцы и скотоводы: язгулемцы (около 1600 человек) — в долине реки Язгулем: рушанцы (около 7000 человек) — на правом берегу Пянджа; близкородственные им бартангцы (около 2 тысяч человек) — в долине Бартанга; шугнанцы (более 20 тысяч человек), живущие в долинах рек Гунт, Шахдара и Пяндж; ишкашимцы (около 500 человек) — на правобережье Пянджа (в основном в кишлаках Рын и Сумджин) и ваханцы (более 7 тысяч человек) — на правобережье рек Пяндж и Памир.

Собственно таджики живут в Калаихумбском, Ванчском и Ишкашимском районах.

Восточный Памир населяют памирские (или мургабские) киргизы, в прошлом кочевники-скотоводы.

Влияние природной среды сказалось и на типе традиционного жилища, и на одежде. Для всех припамирских народностей характерен дом, сложенный из камня, сцементированного глиной, без окон. Кровля такого дома представляет собой ступенчатый свод — чорхона (с одним дымовым отверстием), поддерживаемый пятью деревянными столбами и балками. Вдоль стен идут нары, довольно широкие.

Традиционной была и туникообразного покроя одежда из домотканых шерстяных тканей (рубаха и штаны — для мужчин, шаровары и платье — для женщин). В холодное время года носили шерстяные халаты и шубы, сшитые из овчины мехом внутрь. Большой популярностью пользовались шерстяные, узорчатой вязки (без пяток) длинные носки джураб, поверх которых надевали пех — сшитые из сыромятной кожи сапоги на мягкой подошве, или деревянные туфли с тремя шипами на подошве типа сабо.

Одежда у всех народов Памира имеет много общего в покрое, одинаков и материал. Однако, например, бартангцы не носили черного цвета одежду (даже родившихся черных ягнят убивали). В Ванче, Язгулеме и Рушане иногда носили одежду и из хлопчатобумажных тканей. Головным убором шугнанцев и ваханцев была тюбетейка памирского типа (с плоским верхом), рушанцы же чаще носили белый войлочный колпак «паколь».

Таким образом, выработанные под влиянием природных условий характерные особенности хозяйства и материальной культуры, передаваясь из поколения в поколение, закреплялись традицией, становясь этнографическими особенностями определенной народности.

В годы социалистического строительства изживалась былая экономическая, культурная и бытовая обособленность памирских народностей. Выросли местные кадры специалистов: механизаторов, мелиораторов, агрономов, врачей, учителей... Интересно, что Хорог, например (по данным 1965 года), занимал среди всех городов в СССР первое место по числу лиц с высшим образованием на 1000 жителей.

И. Мухиддинов, научный сотрудник Института истории имени А. Дониша АН Таджикской ССР

Вода идет с гор

Это произошло ночью 19 февраля 1911 года. Зафиксировано даже время — вплоть до минут: 23 часа 15 минут. В следующую, шестнадцатую, минуту земля в долине Мургаба ожила, раздался страшный грохот, и громадная трехкилометровая гора упала в долину. Впоследствии подсчитали, что упало два миллиарда двести миллионов кубических метров камня.

О древности скотоводства на Памире свидетельствуют обряды, прежде всего связанные с почитанием овцы. Предки тех овец, которых стригут электромашинкой (на снимке), по преданию спустились на землю Памира с неба на облаке. «Дар» неба был хорошо рассчитан для местных условий: на облаке спустилась не курдючная овца «— она страдала бы от недостатка пастбищ в горах даже летом, а очень неприхотливая хвостатая овца из породы «гидик». Даже помет ее считался настолько чистым, что из него делали сосуды для хранения зерна. Когда же овцу приходилось продавать, то сам хозяин обращался к ней с прощальной речью... Интересно и то, что уже в древности иногда скот в Припамирье, в местах со скудными пастбищами, держали коллективно: так, волов после пахоты у подножия передавали в высокогорье, на хорошие пастбища, разумеется, за вознаграждение. Здесь скот оставался уже на все лето.

Почти десяток кишлаков пострадало от землетрясения; кишлака же, что находился в долине, просто не стало. Осталось только его название — Усой. «Пыль над селением стояла несколько дней. Только через три дня стало возможным пробраться к тому месту, где был Усой. Никакого следа от кишлака не осталось. Погибли все жители, которые находились в Усое во время обвала...» Так вспоминает о катастрофе Миршоиб Гургалиев, уехавший из Усоя в соседний кишлак на праздник.

Еще передвигались последние глыбы, а вода Мургаба, наткнувшись на громадную стену, уже образовывала озеро. Катастрофа была названа геологами Усойским завалом, а озеро — Сарезским.

Это событие ввиду своей трагичности недостойно было бы упоминания, если бы в природе не было худа без добра. 21 год спустя началось изучение энергетических ресурсов Памира, позднее была составлена карта этих ресурсов, и там, где произошла катастрофа, была запроектирована крупнейшая из памирских гидроэлектростанций — Сарезская. Здесь не нужны были титанические работы по созданию искусственного водохранилища, в горах тем более трудоемкие. Природа выполнила работу людей.

Прошло всего несколько дней после того, как геологи нашли здесь воду, но уже почти каждый из близлежащих селений поспешил прийти к источнику, чтобы попробовать, какова новая вода на вкус.

Кроме Сарезской, на карте Памира появилось еще более 50 предполагаемых станций, запасы Памира в этом отношении оказались редкостными. Реки и озера Памира со временем будут служить человеку, как служит сегодня река Гунт, снабжая Хорог и ближайшие колхозы электроэнергией.

Но есть еще одна проблема, связанная с реками Памира, над которой вряд ли задумывались в прошлом памирцы, приводя с искусством, достойным восхищения, воду ручьев и рек на свои поля. Самая главная река равнины Средней Азии, Амударья, насыщается водой Памира. Из 10 тысяч квадратных километров ледников, с которых Амударья собирает свою воду, более 7 тысяч приходится на Памир. Поэтому, когда через пески Каракумов вода Каракумского канала пришла в Ашхабад, это была и вода Памира. Скромные медленные реки Восточного Памира и непохожие на них бурные реки Западного, образуя верховья Амударьи — реку Пяндж, делают в пустыне то же самое, что и в горах: и там и здесь культура прежде всего развивалась в оазисах, расцветала в них по долинам рек, ибо известно, что вода—это жизнь. Проблема же заключается в том, чтобы горы — естественные накопители и хранители пресной воды — использовать рационально; может быть, в будущем человек научится искусственно накапливать в горах воду, намораживать водяные пары на ледники? Сделать это неизмеримо труднее, чем растопить ледники, получив «разовый выигрыш» (были такие проекты), но нужнее.

С древнейших времен хозяйственная деятельность человека на Западном Памире отражает специфику местных географических условий. Западный Памир характеризуется континентальным сухим климатом, поэтому высокогорное земледелие здесь (пшеница, ячмень, рожь, бобовые) основано на искусственном орошении. Сама природа гор с обилием горных быстротекущих ручьев и речек подсказывала человеку приемы и пути использования их вод для орошения полей. Каждый кишлак имел свой отдельный оросительный канал — арык. Каналы начинались высоко в горах и проходили по крутым, почти вертикальным склонам. Сооружение таких каналов — работа очень трудоемкая, поэтому делали их члены одной кишлачной общины все сообща.

Если бы яка на Памире не было, его, безусловно, следовало бы «выдумать», потому что по неприхотливости и полезности с ним может сравниться, пожалуй, только олень Севера. Шерсть его так велика, что як (по-местному — кутас) не нуждается ни в какой подстилке и может спокойно провести ночь на мерзлой земле и даже на снегу. С грузом в полтораста-двести килограммов этот гигант, дающий горцам и мясо и шерсть, движется по горным тропам с ловкостью и уверенностью почти цирковыми, не уступая в сноровке коренным жителям Памира. Про ячье же молоко киргизы говорят, что оно такое густое, что «на молоке ячихи заяц пляшет и не тонет». Единственный в Советском Союзе яководческий совхоз находится на Памире, у озера Булункуль, недалеко от Памирского тракта. Именно здесь, на берегах ленивых, медленных рек Восточного Памира, самые лучшие пастбища. Здесь в давние времена более всего кочевали памирские киргизы, и про эти места путешественники прошлого, умевшие говорить одновременно и точно и красиво, сказали: «Лучшие на свете пастбища тут, самая худшая скотина разжиреет здесь в десять дней». Может быть, поэтому именно здесь да еще в Тибете издавна живет это диковинное животное с хвостом лошади, с рогами быка и хрюкающее, как свинья.

Дороги уходят в горы

Ни об одной дороге мира не написано, наверно, столь много, как о тропах Памира. Любая цель, которую ни преследовал бы пришедший на Памир ученый, путешественник, отодвигалась на дни и недели, затраченные на дорогу. Не однажды идущему по Памиру вспоминалось краткое поэтическое предупреждение, якобы высеченное на скале над одной из троп: «Путник, будь осторожен, ты здесь — как слеза на реснице».

На Западном Памире мало ровных и обширных участков земли, где бы можно было применить не то что машины, но даже косу. Приходится и теперь пользоваться серпом. Отличительная черта серпа у памирских таджиков — гладкое лезвие, тогда как у язгу-лемцев — ближайших соседей дарвазцев, в Дарвазе и других местах Таджикистана серпы двух типов — с гладким лезвием и с зубцами на лезвии.

Истины ради следует сказать, что в прошлом веке в конце 90-х годов была предпринята попытка проложить колесную дорогу, но только через Восточный Памир. Однако дорога осталась лишь в замыслах. Единственно что было сделано, так это в 1915 году вдоль Пянджа до Калаи-Хумба была проложена вьючная тропа. Но это так мало, что передвижение по Памиру продолжало быть столь же рискованным, как и во все прошлые времена.

«...Так называемые овринги, — писал этнограф И. И. Зарубин, — даже нельзя назвать дорогой; овринги — это соединение в одном месте всех трудностей и опасностей пути, встречаемых обыкновенно порознь». Не удивительно, что почти все без исключения путешественники с почтительностью описывают редкое искусство коренных памирцев хождения по горам. Вот одно из лучших описаний. Принадлежит оно Павлу Лукницкому, участвовавшему в 1930—1934 годах в Памиро-Таджикских экспедициях.

«...Палавон-Назар остановился (за ним остановились мы все), и я разглядел наклонную скалу, которую предстояло нам пересечь по горизонтали, я просто решил, что пройти здесь немыслимо. Скала была гладкой, словно отполированной... Палавон-Назар, присев на тропе, развязал шерстяные тесемки, стягивающие у щиколоток его пехи — местные сыромятные сапоги. Снял их, стянул с ног шерстяные узорчатые джурабы, повел пальцами босых ног, словно проверяя пружинистость своих пальцев. Потом показал нам впереди на замшелой скале крошечную выбоину, в которой, как в чайной ложке, держалась вода, и объяснил, что ежели поставить туда большой палец правой ноги, а ладонями на мгновенье опереться о плоскость скалы, то на этой точке опоры можно продержаться, пока будешь переносить ногу к следующей, такой же крошечной выбоинке. А там будет еще одна!

И предупредил, что все нужно проделать мгновенно, как бы одним скачком...

— Ты смотри, хорошо смотри! — сказал Палавон-Назар мне. — Я пойду, смотри, как я пойду, потом ты пойдешь!

Когда-то деревянную обувь, кстати сделанную весьма искусно, носили почти все жители Памира. Чтобы она не стиралась быстро на горных тропах, в подошву вделывали металлические пластинки. Эта пара принадлежала мужчине.

Я смотрел с предельным вниманием, но увидел только легкий, как балетное па, скачок Палавон-Назара. Я едва заметил, как босые ноги его мгновенно прикоснулись в трех точках к скале, и он оказался на ней, на хорошей площадке, откуда продолжалась тропа. Палавон-Назар как бы перелетел по воздуху.

Он стоял на той стороне, спокойный, одобрительно улыбающийся: вот же, мол, видал? Ничего трудного!

Но я понял, что мне такого прыжка не сделать... И я стоял, не решаясь прыгнуть, в позорном страхе, не зная, что делать дальше.

И Палавон-Назар понял, что убеждения были бы бесполезны: этот русский человек здесь не пройдет. Такой путь годится только для них, бартангцев!

И он нашел выход из положения. Быстро размотав свою чалму, он накрутил один ее конец себе на руку, в другой конец заложил увесистый камень и кинул его мне. Я поймал его.

Все дальнейшее было просто: привязав конец к поясному ремню, я кинулся в прыжок очертя голову и, конечно, сорвался, но, повиснув на чалме, описал, как маятник, дугу и оказался у площадки, на которой стоял Палавон-Назар. Мне осталось только крепко ухватиться за выступ скалы и выбраться на нее.

Ценность посуды в горах определяется на редкость ясно и точно — весом еды, на которую посуда рассчитана. Разумеется, лучшим считается большое блюдо, как и большой кувшин. Есть и другие тонкости. Например, крайний справа кувшин, который вы видите на снимке, «поющий». Носик его сделан так изобретательно, что вода или вино, вытекая, «звучит». Очень тонко и нежно.

Так же перебирался и Юдин, а Ходжа-Мамат и Иор-Мастон перепорхнули через скалу без посторонней помощи.

— Это ничего сейчас!—сказал нам Палавон-Назар. — Сейчас тепло, вода ничего... Зимой, правда, плохо. Очень плохо зимой: здесь лед! Много наших людей здесь в воду падало!..

— И что же? — не совсем умно спросил я.

— Ничего. Пропали люди. Ий-о, дух гор! Нам здесь надо колючку, дрова носить. Мы овец носим здесь, все, что надо, носим! Плохой овринг!»

...Лучшим эпилогом к любому плохому может быть то, что сейчас этого плохого нет.

Трудно описать современную дорогу, даже если она идет над пропастью, — шоссе, асфальт, вереницы машин... Привычные слова, привычные понятия. Но в самой обыкновенности их звучания на Памире, где первый автомобиль увидели только в 1931 году, громадный смысл. На Памире есть то, чего не было никогда, — дороги! 700 километров тракта Ош — Хорог, автомобильная дорога из Душанбе в Хорог... Рейсы же самолетов над Памиром стали регулярными.

Для такой горной страны, как Памир, наверное, никогда нельзя будет сказать, что дорог здесь достаточно. Но те, что есть, залог будущих.

Календарь по-памирски

В период зимнего солнцестояния солнце пребывает в «зимнем доме». Потом оно выходит из него, и следующий период — в 40 дней — называется «пустыней», далее солнце входит в период «человека». В периоде «человека» один за другим (всего по нескольку дней) идут отрезки времени, носящие названия частей тела мужчины. Весной счет ведется снизу вверх: период «ногтя ноги» сменяет период «подъема ноги», «голени», «колена»... Когда же приходит день весеннего равноденствия, солнце находится в периоде «сердца». Но кончаются и эти дни — все, что находится у человека выше сердца, перечислено, и солнце уходит в . свой «летний дом» на весь период летнего солнцестояния. Только 40 дней спустя солнце начинает совершать обратный путь, на этот раз начиная с головы, чтобы остановиться в день осеннего равноденствия в «сердце», а потом скрыться в том же «зимнем доме», откуда и пришло.

img align="left" alt="На Памире трудно встретить семью, в которой бы не было музыкального инструмента, и если уж он есть, то на нем непременно играют. </p <p Изготовление хорошего музыкального инструмента — например, вот этого рубоба — процесс долгий и сложный... Сначала надо изготовить орудия труда, предназначенные для выделки инструмента, и только для этого. Потом найти дерево без единой трещины, приготовленный кусок много дней вымачивать в воде, чтобы дерево стало мягким, и только потом можно заняться той работой, на которую отваживаются далеко не многие. День за днем мастер придает куску дерева необходимую форму. Наконец заготовка начинает напоминать собой инструмент. Однако все еще впереди: от того, сколько мастер выберет дерева из заготовки, зависит звучание рубоба — и под конец мастер работает совсем медленно, словно прислушиваясь к несуществующим еще звукам... </p<p Профессия эта настолько редкая, что мастер Марод-Али, которого вы видите на снимке, известен каждому в Хороге и многим специалистам далеко за пределами Памира." height="270" hspace="10" src="/img/cmn/2007/07/07/024.jpg" vspace="3" width="250"/

На Памире трудно встретить семью, в которой бы не было музыкального инструмента, и если уж он есть, то на нем непременно играют. Изготовление хорошего музыкального инструмента — например, вот этого рубоба — процесс долгий и сложный... Сначала надо изготовить орудия труда, предназначенные для выделки инструмента, и только для этого. Потом найти дерево без единой трещины, приготовленный кусок много дней вымачивать в воде, чтобы дерево стало мягким, и только потом можно заняться той работой, на которую отваживаются далеко не многие. День за днем мастер придает куску дерева необходимую форму. Наконец заготовка начинает напоминать собой инструмент. Однако все еще впереди: от того, сколько мастер выберет дерева из заготовки, зависит звучание рубоба — и под конец мастер работает совсем медленно, словно прислушиваясь к несуществующим еще звукам... Профессия эта настолько редкая, что мастер Марод-Али, которого вы видите на снимке, известен каждому в Хороге и многим специалистам далеко за пределами Памира.

Такой народный календарь был множество раз записан этнографами в Припамирье, существовал он и в районах, прилегающих к нему с юга, — в Нуристане, и с севера, — в Дарвазе, Верхнем Каратегине.

Периоды, называемые частями тела человека, в разных районах свои: в одних районах невелики — всего по три дня, в других — крупнее: например, как в Ванче или Дарвазе, — по семь дней. Отмечаемых частей тела здесь, разумеется, меньше. Но везде при счете год всегда почти совпадает с естественным годом — в нем 365—366 дней.

Можно пройти весь Восточный Памир и не встретить двух одинаковых вышивок на пологах киргизских юрт. Полог — «лицо» юрты. Его вышивает только сама хозяйка и только себе. И лучше затратить на вышивание много дней, но доказать: здесь живет умелая хозяйка.

Условия изолированности памирцев дали им и очень своеобразное определение времени в каждое мгновение дня: время точно определялось движением теней горных пиков по долинам; тени, двигаясь от селения к селению, каждому памирцу «говорили» время, а для определения периода года в домах делались отметки, куда в важнейшие периоды падали солнечные лучи через дымовое отверстие в крыше. Так что весь календарь, так же как и часы, лежит на Памире прямо на земле, доступный каждому.

Олег Куваев. Утренние старики

С самого начала здесь у меня вошло в привычку просыпаться глубокой ночью в состоянии, схожем с ожиданием чуда. Несколько минут я лежал с открытыми глазами в кромешной тьме. Тьму оттеняли, если что-либо может ее оттенять, только серые полоски света по краям завешенных солдатскими одеялами окон..

Я вставал и ощупью шел через комнату. Половицы под босыми ногами скрипели, визжали и взлаивали. Они были сделаны из дерева неизвестных пород, пересохли в малоизученном климате Центральной Азии, и оттого звук их казался диким и непривычным. Я спотыкался об огромные архарьи рога в углу, дверь с азиатским же скрипом распахивалась, и я сразу шагал в звезды.

По ночам пыльная мгла, висевшая над Восточным Памиром, исчезала. Разреженный воздух четырехкилометровых высот становился холодным и чистым: звезды выступали как манная крупа на сукне. Млечный Путь казался прокрашенным взмахом малярной кисти, иного сравнения и подобрать трудно, до того он был четок.

Так я стоял, перебирал босыми ногами на холодном цементе крыльца, вздрагивал от ночного озноба и слушал шум реки, мчавшейся с известного по школе хребта Гиндукуш. Да-да, «утром на горы свой взор обрати, вечер встречай, глядя на воды...».

В темноте слышались скрип шагов часового, иногда стук копыт и фырканье лошади — кто-то из офицеров возвращался с ночной проверки пограндозоров. Я находился на одной из самых высокогорных в стране пограничных застав. Это и было чудом, если угодно.

...С давних пор я люблю отдаленные местности и... общение со стариками. В этом при желании можно усмотреть тоску по утерянному спокойствию и мудрости, но я думаю, что причина проще, если бытие наше представить как длинный бег по пересеченной местности. Ясным солнечным утром ты выбираешь маршрут и мечтаешь о том, чтобы маршрут оказался хорошим, а сам ты — неплохим бегуном. Не всем, правда, дано до финиша знать истину бега. Старики же как бы выходят уже на финишную прямую...

Так или иначе я был здесь, на отдаленной заставе, и каждое утро отправлялся к единственному в округе человеку пожилых лет. Он пас принадлежащих заставе баранов, а жил в километре от нее, у подножия зубчатого коричневого хребта. Я шел к нему мимо чахлой травки, бараньих черепов, выбеленных высотным солнцем, и черных от пустынного загара камней.

Звали его редким именем Хокирох, что в переводе означает «дорожная пыль». Происхождением своим имя обязано было обычаю древних времен — называть младенца столь ничтожно, чтобы дьявол или кто там еще из злых сил не счел нужным им заинтересоваться. Трудно, конечно, представить что-либо ничтожнее дорожной пыли, но сам Хокирох... На месте злых сил я подумал бы, прежде чем связываться с ним лет двадцать назад; Да и сейчас тоже.

...Он выходил навстречу, опираясь на палку, хромоногий, грузный, с неподражаемыми кавалерийскими усами на обрюзгшем лице. Его сопровождали огромные киргизские волкодавы, за ним пестрело одеждой потомство, за потомством жена, за женой белел дом, а за домом был уже горный хребет. Хокирох произносил традиционную восточную формулу гостеприимства, осведомлялся о здоровье, о сне, а сам незаметно нажимал тебе в спину огромной ладонью до тех пор, пока ты не оказывался в надлежащем месте. Это было схоже с ощущением горнолыжного подъемника или, на худой конец, эскалатора.

На столе сами собой, точно они были одушевленные, возникали фарфоровые подносы, пиалки и чайники. В окно виднелись горы. Горы здесь были невысокие, вроде северных сопок, но скорее напоминали не сопки, а яростные медвежьи загорбки. Как будто из глубей земли натужно вырывались коричневые медведи. Медведи освободились из плена, подняли спины над плато, но, чтобы вздыбиться, вырваться совсем, у них не хватило сил.

Хокирох тоже напоминал мне медведя, лукавого и пожилого. Имя его было чем-то вроде предсказанной при рождении судьбы. Он немало отряхнул с себя дорожной пыли на тропах Памира, Афганистана, Китая, а также в государствах Европы во времена второй мировой войны. По рассказам Хокироха и тех, кто его знал, можно было без труда сплести весьма колоритный образ, домыслить пеструю историю, где смешались бы запад, восток, нации, равнины и горы. Но странное дело: бродячая жизнь Хокироха, жизнь пастуха и солдата, всегда казалась мне упорядоченной, как некий устав гарнизонной службы. Вначале была неприметная жизнь памирского пастушонка, а затем Хокирох вдруг остался один — без дома, баранов, отца и даже собаки, которую тоже пристрелили. И все это было в местах, где даже взрослый оседлый человек иногда чувствует себя беспризорником. Его подобрал отряд, преследовавший банду басмачей. Начались бурные дни его биографии, где были погони, дороги и очень много стрельбы. А затем снова все вернулось к пастушеской, так сказать, идиллии. Только сам Хокирох постарел.

Гостеприимство в доме Хокироха было двойным: национальное гостеприимство, когда ты мог усесться на пол, на ватную подстилочку — курпачу, положить под локоть подушку и пить чай в позе римлянина эпохи упадка; и европейское гостеприимство за длинным, во всю стену, натуральным банкетным столом, невесть как попавшим на эти высоты. Рассказывая о временах юности и зрелости, Хокирох иногда умолкал и удивленно начинал рассматривать эту картину сдвоенного гостеприимства, детей, которых мне никак не удавалось сосчитать, печь, где исходил бараньими запахами чугунный казан, уставленный снедью стол, — и Хокирох с хорошо отработанным изумлением произносил: «И вот, о аллах, я тоже сижу дома и принимаю гостей».

Беседа, как бы кратко задержавшись в рытвине, катилась дальше. Мы толковали о нравах горных козлов оху, о славе рода таджиков, к которому принадлежал Хокирох, о взятии города Кенигсберга, про басмаческий способ убивать человека коротким ударом ножа в сонную артерию, о привидении в Бараньей Щели, про казнь с помощью соломорезки, которую Хокирох наблюдал в Кашгаре... Да-а, ему было что рассказать, высокогорному патриарху на пенсии. Впрочем, сам Хокирох на пенсии себя не считал и любил самоутвердиться. В этом я убедился.

В тот день я нарушил привычный распорядок: с утра сел на смирную кобылку по имени Тома, и мы отправились в коричневый и синий мир. Вдали торчал хребет Гиндукуш, а между Гиндукушем и нами меланхоличными черными цепочками бродили яки. Восточный Памир, закинутое в небо плато, единственное место в нашей стране, где живут «в натуре», у себя дома, эти огромные допотопные звери. Они щипали редкую травку, бездельно пересекали реку и не обращали на нас с Томой никакого внимания. Я слез с лошади, оперся спиной о камень и стал внимательно рассматривать яков, пытаясь найти, с кем или с чем их можно было бы сравнить. Ни на кого и ни на что не походили, разве что на помесь моржа и коровы. Я вспомнил, что из их хвостов делают самые лучшие и дорогие шиньоны для модниц, и рассмеялся. Яково, или кутасье, по-местному, счастье, но не все еще это знают... Было любо-дорого смотреть на крохотных лобастых кутасиков. Они находились в нескончаемом беспричинном каком-то детском движении и походили на плюшевые заводные игрушки с сильной, веселой пружиной. Я попробовал установить с ними контакт, но кутасики жили по своей детской логике и предпочитали играть друг с другом, с камнями, рекой, но не со мной. Когда я оставил их в покое, один кутасик опять-таки, верно, в силу детской непоследовательности, выскочил из стада и побежал прямо ко мне. Он встал в двух метрах, расставив коренастые ноги; по бокам очень широкого, заросшего курчавым волосом лба уморительно блестели пуговичные глаза.

Я протянул к нему руку, но ближайший як развернул тысячекилограммовую тушу, и от бега его (так уж мне показалось) дрогнул Памир. С непостижимой, прямо ковбойской лихостью я взметнулся в седло, и мы с Томой позорно бежали. А когда остановились, я увидел двух всадников. Они неспешно двигались мимо заставы прямиком к Хокирохову дому. В ясном воздухе сквозь просветленную оптику бинокля я увидел, что передний всадник — офицер в фуражке с красным, непограничным околышем, а второй — старик в ватном халате. Из дому же навстречу им выбегают Хокирох, собаки и дети. Получалось, что приехал старший сын Хокироха, служивший у Охотского моря, в родных для меня местах. Его ждали уже несколько дней.

Вечером Хокирох приехал на заставу, приглашать на праздник. Телефон, связывающий его дом с заставой, действовал, но он предпочел пригласить лично. Он приехал на грузном вороном коне, грузно спустился с седла и подал каждому доскообразную негнущуюся ладонь.

— Прошу... в честь приезда сына... моего друга Сурхака, — говорил Хокирох. Я вспомнил, что он как-то говорил о старике Сурхаке, старике из долины, который также жил на границе и у которого рос сын Хокироха, когда сам Хокирох был на войне. Скоро они удалились — старый вороной конь и чугунно восседающий Хокирох.

...В свете трех керосиновых ламп мы сидели за длинным банкетным столом, овеваемые запахами чая, водки и вареной баранины. Двери были открыты. В темноте жутко поблескивали глаза волкодавов, карауливших кость, и было слышно, как фыркают лошади и звякают, стукаясь друг об дружку, стремена. Огонь в печи гудел, и когда я вышел на улицу, то увидел искры, летящие из трубы вверх,— они смешивались со звездами. Где мгновение искры, где вечный свет звезд... К боку прижалось что-то теплое, и я ощутил под ладонью лохматый лоб овчарки. Было хорошо жить.

Сын Хокироха, тонкий, нервный, какой-то очень цивилизованный офицер, рассказывал об осени в охотской тайге, о штормах, накатах — обо всем, что я так хорошо знал. Происходило как бы смещение времен, путались местности. За столом царил Хокирох. Разливал водку по стопкам, разрывал ручищами бараньи ребра и клал их на блюда гостей. Благодушие и твердость шли от него. Сурхак сидел рядом с ним и смотрел прямо перед собой белыми, немигающими глазами. Он был слеп, этот старик из долины, и я смутно припомнил о каких-то легендарных деяниях пограничной молодости Сурхака. Кстати, Сурхак в переводе означает «красный». Он был слеп, и очень стар, и очень уютен в своем халате и белой полотняной рубашке с воротом на шнуровке. По-русски Сурхак говорил очень чисто, но больше молчал. Было приятно смотреть, как он на ощупь берет кость, предложенную ему Хокирохом, и тщательно обрабатывает ее с помощью ножа, так что в конце концов кость становилась полированной. Как и Хокирох, от водки он отказался, да и остальные просто делали вид, что пьют, потому что все-таки здесь было четыре тысячи метров... Зато все долго пили чай, а потом вдруг наступила тишина, и взоры всех обратились на тихого старика Сурхака, а он все обрабатывал очередную кость, и всем почему-то стало стыдно, что говорили, шумели и даже выпивали. Сурхак в тишине отложил ножик и кость, стал шумно прихлебывать чай из пиалки.

— Давай! — громко сказал Хокирох. — Давай ломаем мосол.

Есть такой местный спорт — ломать берцовую кость только что съеденного барана. Хокирох громко сказал что-то на родном языке, сын его взял кость, помял ее больше для вида и, рассмеявшись, отложил, потряс покрасневшие ладони. Меднолицый, атлетического сложения начальник заставы долго заставил себя упрашивать. Наконец он взял кость. Я видел, как под рубашкой у него вздулись мускулы и кость медленно, но ощутимо прогнулась. Толик сделал вдох, и красивое лицо его, правильное лицо атлета, налилось кровью. Все затаили дыхание, и был миг, когда кость чуть не сломалась. Но не сломалась.

— Нет, — еле выдохнул Толик. — Не смогу...

Хокирох взял кость, обмотал ее полотенцем и сел на пол, неловко подогнув больную ногу. Он долго прилаживал кость и вдруг в воздухе явственно раздалась тревожная дробь цирковых барабанов. Чудовищные рычаги нажали кость, она поползла — и раздался приглушенный обмоткой треск.

Дети с обожанием смотрели на Хокироха, а он размотал полотенце, в два приема высосал мозг из обломков, а обломки кинул в дверной проем. Жена что-то резко выговаривала ему, может быть, предупреждала, что в один прекрасный день у старого шута лопнут жилы от непомерной натуги, а Хокиpox сказал: «A-a, прекрати. Каждый день надо жить как последний».

В это время я увидел, как Сурхак улыбается. Он улыбался насмешливо, как будто Хокирох показал фокус, давно известный ему, Сурхаку, фокус, который можно было и не показывать, но вот не сдержался и похвастался Хокирох.

...Из-за праздника я проснулся позднее обычного. На крыльце я увидел Сурхака. Он сидел, благонравно сложив на коленях руки; в одной руке был зажат лошадиный повод, а сам Сурхак вслушивался в дневные шумы заставы, шумы армейской упорядоченной жизни.

— Старый... да старый, — не оборачиваясь сказал он. — Но вот сижу, слушаю, вспоминаю, как был молодой...

И тут я увидел на лице его ту самую улыбку, что вчера за столом.

— Тебе долго не быть старым, да? — сказал Сурхак.

— Ну и что?

— Знаю, ты уважаешь, наверное, таких... мужественных, да, мужественных людей.

— Уважаю, — скромно сказал я.

— Вот есть герой, да? Через горы ходит, врагов бьет, подвиги делает. О нем песни поют, да?

— Герой, конечно.

— А другой дома живет. Копает землю, пасет баранов. И ему тоже приходится стрелять, умирать, когда приходят враги. Ему первому приходится умирать. Но он старается жить, так как это его земля.

— Жить дома трудней? — напрямик спросил я.

Старик повернул ко мне незрячее лицо, и тут я увидел, что улыбка его вдруг превратилась из насмешливой в ту самую, ну как мы улыбаемся, когда видим лопоухого резвящегося щенка. А может, и вчера было так же? Ай да Сурхак! Ничего нельзя было понять на этом лице, где было столько морщин, а может, оно просто меняло оттенки, как меняет их земля в разное время дня.

— Да-да, — сказал он. — И не забывай, что его сын жил у меня и что он мой большой друг.

Я ничего не мог ответить ему. Как и все люди, склонные к бродяжничеству, я этим бродяжничеством гордился. Но в этот момент я понял, что, видно, очень много мне еще придется бродить по свету, чтоб помудреть.

...Хокирох давно обещал сводить меня к месту, где лежат архарьи рога, «самые большие на Памире». Череп архара был прислонен к скале. Наверно, этот баран умер от старости, так как рога действительно были непомерно, чудовищно велики. Я понял, что мне не увезти их в Москву иначе, как перессорившись со всеми транспортными организациями по дороге, со стюардессами, шоферами такси и приемщиками багажа. Пусть лежат.

Посвистывал ветер, пригревало солнце. Лошади наши стояли рядом, опустив головы, думали лошадиные думы. Мы сидели на камне, и монументальное обрюзгшее лицо Хокироха было печальным. Может, он думал о сыне, который теперь жил далеко и домой заехал только на три дня в отпуск по дороге в Гагры, может быть, думал о старике Сурхаке, который так иронически улыбался в час Хокирохова торжества. Я вспомнил его фразу «каждый день как последний», и слова эти, как фонарик, вдруг осветили мне жизнь Хокироха с другой стороны. Уцелеть среди разгула высокогорных стихий, осколков и пуль второй мировой, на караванных дорогах, в засадах, среди соломорезок и умело направленных ударов ножа — верно, так только и можно было уцелеть в жизни солдату с пятнадцати лет.

Он молчал, и обдуваемое ветром, освещенное солнцем лицо его .было очень восточным.

— Сурхак говорил о тебе, — сказал он.

— Что говорил?

— Поезжай, в Ишкашим. Я расскажу, как добраться.

— Зачем?

— Вот Сурхак — старый таджик. Я тоже старый таджик. В Ишкашиме жил еще старый таджик. Поезжай, если хочешь знать старых таджиков. Ты же хочешь?

Для того чтобы выполнить завет Хокироха, мне пришлось проехать вначале вдоль быстрой и мутной реки, текущей с хребта Гиндукуш, проехать через глиняный пыльный поселок Мургаб, затем вдоль реки Мургаб, где в заводях и озерах гнездились тяжеловесные утки-афганки, затем через мертвые долины и перевалы попасть в чистенький город Хорог. От Хорога вдоль реки Пяндж проехать к Ишкашиму, а дальше уже забираться в горы.

В горах находился маленький кишлак, адрес его мне указали точно, хотя я опоздал приехать сюда ровно на семьдесят лет. Человек, ради которого я сюда ехал, умер. Одержимый жаждой познания, житель этого кишлака пешком сходил в Индию, а потом вернулся обратно со стопой бумаги и чернильницей. Он писал стихи. Когда у него кончилась бумага, он изобрел собственный рецепт изготовления ее и продолжал писать стихи на самодельной бумаге. Чернильница эта и один, тоже самодельно переплетенный том до сих пор находятся в доме, который он также выстроил собственными руками. Я подержал в руках и чернильницу, и этот том, но прочесть ничего не мог, так как не знаю ни санскрита, ни фарси. Но совет Хокироха и заложенную в нем мысль я понял.

На обратной дороге я задержался в Душанбе, так как нельзя было вот так без перехода оставить Памир. Неизвестно, когда попадешь туда снова и попадешь ли вообще.

Я сидел на балконе блочного дома. Где-то за стенкой играл проигрыватель и скрипел паркет — танцевали. Был вечер. Внизу у арыка плескался голый мальчишка. Он был гол, как естественно гол человек, никогда не знавший одежды и не желающий ее знать. При виде мальчишки я почему-то вспомнил средневековый «Салернский кодекс здоровья», сочинение Арнольда из Виллановы. «Утром на горы свой взор обрати, под вечер — на воды». Тоска по только что оставленному Памиру поселилась во мне, и вдруг захотелось прожить жизнь в пыли странствий, чтобы были дороги, племена, рассветы, а под старость ломать бараньи мослы на удивление приезжим, жить среди гор и обо всем увиденном написать.

И тут я увидел, что на плоской крыше противоположного дома гуляют влюбленные. Они гуляли, держась за руки, в окружении антенных посадок. Может, они «проигрывали» вариант будущего, родившийся в мрачноватом воображении некоторых фантастов, может быть, просто хотели уединиться, потому что на крыше все-таки мало кто ходит. А может, они тоже приехали с Памира и тосковали по высоте. Во всяком случае, они добавили должную дозу юмора к памирским воспоминаниям, и я от души желаю им счастья.

Выстрелы в генерала

История покушений на жизнь генерала де Голля, подробности которых впервые появились во французском журнале «Пари-матч», выходит далеко за рамки уголовной хроники. Она отражает остроту внутриполитической борьбы, развернувшейся во Франции 1959—1964 годов. Однако прежде чем конкретно говорить о мотивах этих покушений, то есть о том, кому было выгодно физическое устранение президента де Голля, необходимо вспомнить, что за обстановка сложилась в это время в стране.

Центральной проблемой внутренней политики Франции в тот период была проблема Алжира. Левые демократические силы во главе с компартией требовали немедленного прекращения военных действий и переговоров с Временным правительством Алжирской Республики. К этому же склонялся и президент де Голль, который в декабре 1960 года выдвинул законопроект «Об организации государственной власти в Алжире вплоть до самоопределения».

Реакционные силы Франции, основу которых составляли обосновавшиеся в Северной Африке представители аграрного капитала, тесно связанные с французской колониальной администрацией, решительно выступали против предоставления независимости Алжиру. Их основным лозунгом было: «Алжир — французский». Эти ультрареакционные элементы (печально известные «ультра») в своей пропаганде умело использовали особое значение Алжира для Франции: близость к метрополии, важный источник сельскохозяйственного сырья, многообещающие перспективы в связи с открытием нефти в Сахаре, прекрасные возможности для испытания ядерного оружия (как известно, свои первые атомные взрывы Франция произвела на территории Алжира), наличие там более одного миллиона французов и прочее.

Лозунг «Алжир — французский» разделяли крайне правые группировки и в метрополии. В нем они усматривали возможность усиления своих позиций и создания благоприятных условий для ликвидации парламентского режима. Главную ударную силу этого антиреспубликанского заговора составляла группа кадровых офицеров и генералитета французской армии.

Необходимо отметить, что французская армия, в особенности парашютные части, в послевоенный период становилась, по словам Мориса Тореза, «все более похожей на наемное войско, преторианскую гвардию, пытавшуюся поставить себя над государством».

Особенно свободно и бесконтрольно военные чувствовали себя в Алжире. Они открыто саботировали указания гражданских властей, проводили свою политику, игнорируя директивы из Парижа, зачастую лишь только информируя правительство о проводимых мероприятиях. Постепенно армия захватила в Алжире в свои руки все институты гражданской власти: колониальную администрацию, полицию, просвещение и др.

Именно в условиях такой сложной и острой внутриполитической обстановки возникли и действовали довольно могущественные антиправительственные подпольные организации, представлявшие собой объединения военных с лидерами крайне правых группировок в метрополии и алжирскими «ультра». В январе 1960 года алжирские «ультра» при косвенной поддержке парашютных частей подняли в Алжире военно-фашистский путч, известный под названием «недели баррикад». В это же время видные французские генералы выступили с публичными заявлениями, в которых содержалась резкая критика политики президента де Голля. А главнокомандующий французских вооруженных сил в Алжире генерал Шаль заявил западногерманскому корреспонденту, что «французские войска вообще никогда не покинут Алжир».

В апреле 1961 года в Алжире вспыхнул- генеральский мятеж, организованный ОАС с целью свержения правительства де Голля, причем возникла реальная угроза высадки мятежных парашютных частей в Париже. Однако этот мятеж, как и путч 1960 года, успеха не имел. Объединенными усилиями демократических сил, правительства и верных де Голлю войск генеральский мятеж был подавлен. Десант на Париж не состоялся. Мятежные генералы были арестованы, руководящий состав армии в Алжире и метрополии обновлен.

Тогда-то реакционные силы, убедившись в тщетности попыток заставить главу государства изменить политику в отношении Алжира (особенно после проведенного де Голлем в январе 1961 года референдума о самоопределении Алжира, укрепившего позиции президента), стали считать генерала де Голля главным препятствием в реализации планов ликвидации республиканского режима. Именно в этот период реакционные силы и перешли к политике террора, главным объектом которого стал президент де Голль, о чем свидетельствуют пятнадцать (!) раскрытых попыток покушения на его жизнь. Таким образом, определился и ответ на поставленный вначале вопрос «кому выгодно?».

До сих пор считалось, что все покушения на генерала де Голля были делом рук ОАС — «Секретной вооруженной организации». В эту федерацию входили политические группировки в метрополии, мятежные «алжирские полковники» и «ультра», представители которых в феврале 1961 года подписали «мадридское соглашение». Главой ОАС стал бывший командующий французскими войсками в Алжире генерал Рауль Салан.

Деятельность ОАС и оппозиционного генералитета привлекла пристальное внимание западногерманской разведки и ЦРУ, которые в связи с этим строили далеко идущие планы. Вот что пишет об этом французский публицист А. Герэн в своей книге «Серый генерал» (со ссылкой на итальянскую газету «Паэзе сера»): «15 июня 1961 года Салан встретился с Геленом (руководитель западногерманской разведки. — Г. Б.) на вилле в окрестностях Мюнхена. Он говорил с ним о поддержке, которую Западная Германия должна оказать ОАС. В обмен Салан обещал, что если ОАС возьмет власть во Франции, то она сделает ряд экономических и политических уступок Бонну». В той же книге А. Герэн говорит о контактах, которые имел организатор мятежа в Алжире генерал Шаль с ЦРУ.

Однако не одна ОАС избрала генерала де Голля главным объектом своего террора. Эту цель поставила себе другая, не менее могущественная подпольная организация, которая действовала в стране с 1956 года и о существовании которой впервые рассказывается на страницах журнала «Пари-матч». Как видно из этой представляющей интерес публикации, «Старый штаб» объединял в основном оппозиционных генералов и офицеров, а ее политическая цель, так же как и у ОАС, заключалась в ликвидации режима V Республики. До сих пор об этой организации нигде не упоминалось, и даже сейчас остаются неизвестными имена ее руководителей. Судя по их тесным связям с правыми группировками, поддержке со стороны деловых кругов и наличию широкой осведомительной сети почти во всех звеньях государственного аппарата (вплоть до агентуры в Енисейском дворце), эти руководители, по-видимому, являлись видными лицами французского генералитета.

О твердой решимости президента сделать армию послушной правительству убедительно свидетельствуют меры, принятые де Голлем по обновлению высшего командного состава — фрондирующие генералы постепенно удалялись с ключевых постов (особенно в Алжире) либо в отставку, либо получали назначение на чисто декоративные должности в метрополии. В «Старом штабе» это поняли и решили, что настала пора действовать.

Таким образом, генерал де Голль стал объектом № 1 террора двух могущественных подпольных организаций.

Многое еще остается неизвестным о деятельности «Старого штаба». По-видимому, кое-кто считает, что, несмотря на амнистию, еще не настало время раскрыть все тайны этой организации и в особенности назвать имена ее руководителей. Ведь не известно до сих пор ничего определенного о тех, кто, например, организовал убийство президента США Джона Кеннеди. История, конечно, скажет свое слово и о них, и о руководителях «Старого штаба», но это, по-видимому, произойдет не скоро.

Г. Борисов

Пон-сюр-Сен

Июнь 1961 года. Покинув здание Сената, по парижской улице Турнон шагают двое. Фамилия одного — Эрве Монтань, второго коротко зовут Жерменом. Бледность покрывает лица обоих. Только что в одном из кабинетов Люксембургского дворца (где размещается Сенат) им был задан вопрос: «Вы готовы к тому, чтобы убить де Голля?»

Они ответили: «Да».

Эрве Монтань, 34-летний, элегантно одетый, коротко подстриженный шатен, выглядит типичным молодым коммерсантом. Это, кстати, недалеко от истины: Монтань владеет небольшой страховой конторой в предместье столицы Булонь-Бийянкуре. Выщипанные брови придают его лицу несколько удивленное выражение, но энергичный подбородок, помеченный шрамом, выдает в нем человека действия. Ему предстоит возглавить покушения в Пон-сюр-Сен.

В Жермене чувствуется выправка старшего офицера. Странный персонаж, нынешнюю профессию которого нелегко угадать. Слишком замкнутый для невоенного, слишком резонер для служаки...

С 1961 по 1964 год на генерала де Голля было совершено пятнадцать покушений. Принято считать, что все они были делом рук ОАС. В действительности самые опасные были задуманы и исполнены членами тайной организации, существовавшей задолго до ОАС; руководители ее так и не были арестованы. Неизвестно даже, кто они. Теперь, после кончины генерала де Голля и амнистии, объявленной за преступления и правонарушения, связанные с событиями в Алжире, стало возможным назвать эту организацию.

Она выбрала себе наименование «Старый штаб армии».

Это был заговор, разветвленный и глубоко законспирированный. Он сформировался еще в 1956 году. В то время речь, естественно, не шла об убийстве генерала де Голля. Заговор ставил своей целью свержение IV Республики, правительства которой, по убеждению заговорщиков, собирались «отдать» Алжир. В зародыше членами «Старого штаба» были только военные — генералы и старшие офицеры, действовавшие умно, осторожно, державшиеся поодаль от шумных сторонников «французского Алжира» и правых экстремистских группировок. Несколько лет подряд они плели свою паутину, налаживая контакты с политическими деятелями и деловыми кругами. Они сыграли важную роль в подготовке путча 13 мая 1958 года. Кстати сказать, большинство руководителей «Старого штаба» поначалу были голлистами. Своими целями этот заговор напоминал новое издание «Кагуля» (1 Связанный с фашистами заговор крайне правых, пытавшихся незадолго до войны установить во Франции профашистский режим. (Здесь и далее — прим. перев.)).

После недели баррикад в Алжире в январе 1960 года «Старый штаб» активизируется во Франции. Неудача апрельского путча 1961 года показала, что армия не в силах помешать обретению независимости Алжиром, и вот тогда-то «Старый штаб армии» решает убить президента. Исполнителем этой акции становится «Комитет 12-ти», в который вошли, кроме прежних заговорщиков, «независимее», раскольники из ЮНР, радикалы и даже кое-кто из социалистов. Члены «Комитета 12-ти» занимали самые различные посты в Париже, в том числе в Национальном собрании и в Сенате. Первый контакт между их представителем, с одной стороны, Монтанем и Жерменом — с другой, состоялся именно в одном из кабинетов Сената. Поразительная деталь, не правда ли?

Культ засады, поклонение винтовке с оптическим прицелом, базуке и бомбе охватили политических деятелей, которых ничто в прошлом не готовило к терроризму и заговорам. Депутаты и сенаторы, бывшие министры и бывшие премьер-министры стали готовиться к тому, чтобы взять власть в свои руки и сформировать правительство после того, как под большим секретом им сообщили, что во Франции существует диверсионная группа бывших легионеров из Индокитая и офицеров в бессрочном отпуске, которая изучает маршруты президентских поездок, а один опытный химик родом из Алжира, подпольная кличка такая-то, занят изготовлением надежной «адской машины». Было известно, что генерал де Голль не считал нужным заботиться о своей безопасности. Руководителям полиции и секретной службы, которые уговаривали его подчиниться определенным правилам предосторожности, президент неизменно отвечал: «Я делаю свою работу, а вы извольте заниматься вашей».

Не только «Старый штаб армии» и его политические союзники думали о покушении на жизнь главы государства. Этим же занималась нарождающаяся ОАС, в особенности ее глава — генерал Салан.

Выйдя из Сената, Эрве Монтань быстро приходит в себя. То, что ему надлежит совершить, его не пугает. Предстоит только уточнить план, предложенный человеком, которого он до конца будет знать как Жермена. Тот повез Эрве Монтаня в своем черном «пежо-403» на место. Был выбран участок шоссе в 20 километрах от Парижа. На обочине там лежит груда песка, в которой легко спрятать бомбу.

Осмотрев место, заговорщики вернулись в город, где в том же сенатском кабинете встретились с представителем «Комитета 12-ти». Монтань спросил о технической стороне дела — где взять провода, детонаторы, взрывчатку. В ответ он услышал сухое: «Здесь не Алжир, за ручку вас водить некому». «Старому штабу» претит незатейливость, с которой военные полной пригоршней черпают все, что им заблагорассудится, в алжирских арсеналах. Здесь, в метрополии, каждый шаг должен быть рассчитан до миллиметра, все сделано в глубочайшей тайне.

Во время совещания Эрве Монтань замечает в руках у Жермена полный список автомашин Елисейского дворца (1 Резиденция президента Франции.).

— Как с людьми? — спрашивает Жермен.

— В моей группе пятьдесят человек.

Это явно завышенная цифра. Жермен задумчиво смотрит на Монтаня и сокращает число в десять раз: пять человек вполне достаточно. На самом деле Эрве Монтаню удастся завербовать для покушения только троих. Марсьяль де Вильманди, тридцати лет, сын цирковых гимнастов, бывший радиодиктор в Сайгоне. Истертое, в морщинах лицо делало его похожим на старого клоуна. Жан-Марк Рувьер, 25 лет, электрик. И Доминик де ла Прад, 28 лет, контролер в аэропорту Орли.

Из другой подпольной группы к ним откомандировали Армана Бельвизи и Бернара Барбанса. Бельвизи, 37 лет, родившийся в Тунисе, обожает костюмы кричащих расцветок, по которым его можно распознать за полкилометра. А его громовой голос способен всполошить всю окрестную полицию. Бернар Барбанс в 27 лет уже террорист со стажем, это он подложил бомбу в издательство «Масперо».

Надо было достать взрывчатку. Монтань дознался, что в Пуату со времен оккупации сохранился склад английского и канадского оружия, которое крестьяне продавали по ценам «черного рынка»: 80 франков за килограмм тола, 250 франков за автомат «стен», 3200 франков за ручной пулемет «брен». Автоматическое оружие, кстати, должно понадобиться. По плану «Старого штаба» после покушения сведения о гибели президента не должны сразу попасть в Париж. Следовательно, придется уничтожить весь президентский эскорт. Эрве Монтаню приказано забросать гранатами машины с сопровождением. Однако вскоре последовал контрприказ: «Армия отказывается выступить, прежде чем убедится в смерти де Голля».

В действительности «Старый штаб армии» оперировал несуществующими полками.

Некий инженер изготовил бомбу: сорок пять килограммов взрывчатки в металлическом баллоне из-под пропана. Детонатор, погруженный в массу взрывчатки, приводится в действие электросигналом. После взрыва, по предварительным подсчетам, останется воронка диаметром не меньше 100 метров.

Покушение назначено на 23 июля. До этой даты необходимо незаметно подвести электрический провод к песчаной куче. У заговорщиков ушла неделя на то, чтобы протянуть 650 метров провода. Работали ночами. Диверсанты ползали в поле, прижимаясь к земле каждый раз, когда вдали возникали фары автомобиля. Однажды Барбанс, плюхнувшись ничком, раздавил своим весом электрические батареи. Операцию пришлось отложить.

23 июля вечером Эрве Монтань, лежа в кювете, всматривается в проезжающий кортеж: первым идет президентский «ситроен», за ним — две такие же машины, потом с промежутком в 25 секунд еще два автомобиля, один из которых оборудован радиотелефоном. Над кортежем следует вертолет.

Эрве Монтань решает поехать на каникулы с женой и двумя детьми в Кане, под Перпиньян. То была мера чистой предосторожности. Опытный конспиратор, он понимал, что не поехать в отпуск значит привлечь внимание. А заговорщик обязан раствориться в толпе. Цвет заговорщика — серый. Один только Бельвизи, похоже, не понимает этого. Этим летом он обряжается в самые экстравагантные костюмы и шествует в них по улицам с таким видом, что на него оборачиваются.

Но это еще не все. Бельвизи толкует чуть ли не с каждым встречным о необходимости убрать президента. Происходит то, что должно было случиться: в одно прекрасное утро его арестовывают и запирают в психиатрическую лечебницу. Для предстоящей операции это подлинная катастрофа. Дело в том, что перед отъездом в Кане Монтань доверил ему бомбу. Бельвизи ничтоже сумняшеся запер ее в багажнике автомашины. Жермен в тревоге звонит Монтаню в Кане и просит немедленно приехать в Париж.

Тем временем Бельвизи успевает рассказать на ухо одному из своих коллег по лечебнице в Божоне — бывшему капитану Мертцу — о том, что на де Голля готовится покушение. Капитан прежде служил в Алжире в охране центра . контрразведки французской армии, но потом был определен в лечебницу в связи со странностями поведения.

Бельвизи, к вящему удивлению окружающих, неожиданно выписывают из лечебницы. Эрве Монтань, таким образом, получает свою бомбу. Но он не знает главного: бомба обезврежена. Взрыв происходит от электрической искры. Достаточно было поместить детонатор в стальную капсулу, чтобы искра не дошла до взрывчатки. Подоплека же истории такова.

Капитан Мертц поспешил рассказать о деталях подготовки покушения своим бывшим коллегам по контрразведке. Некий будущий министр, в то время один из руководителей антиоасовской бригады, признал позднее, что вскоре после проверки сведений он купил Мертцу билет на самолет до Канады...

Секретная служба решила не мешать операции. Теперь, когда бомба не представляла опасности для главы государства и сопровождающих его лиц, заговорщикам можно было дать свободу действий.

5 сентября все готово. 7 сентября — канун покушения. Таинственный Жермен предупредил участников, что завтра президентский кортеж поедет по шоссе № 15 в направлении Коломбэ — загородного имения де Голля. Электрическая батарея установлена в кустах, откуда к бомбе подведен провод. Монтань устраивает последнюю репетицию. Если система работает нормально, то после того, как Вильманди нажмет рычаг, на устройстве должна загореться контрольная лампочка. Лампочка горит.

8 сентября, 21 час. Машина де ла Прада стоит возле кустов параллельно шоссе. В 21.43 де ла Прад замечает вдали огни фар и подает сигнал Вильманди. По сведениям Жермена, президент едет в головной машине. Вот в поле зрения заговорщиков появляется крыша черного «ситроена». Вильманди с полным хладнокровием нажимает рычаг подрывного устройства.

В наступивших сумерках подполковник Тессер, адъютант президента, пытался читать плакаты, которые крестьяне вывесили вдоль шоссе между Пон-сюр-Сен и Крансэ: «Увеличьте закупочные цены на молоко!», «Шарль, раскошеливайся!» Адъютант улыбается. Генерал де Голль, сидящий, как обычно, на заднем сиденье «ситроена», делает вид, что ничего не замечает.

Президентский кортеж — машина генерала, машина с охраной и двое мотоциклистов — движется со скоростью 110 километров в час в направлении Коломбэ. На часах было ровно 21.45, когда подполковник Тессер слышит «сухой и резкий взрыв, похожий на удар реактивного самолета, преодолевающего звуковой барьер». И в тот же миг его ослепляет столб пламени. Шофер генерала, старшина жандармерии Франсис Марру, сбавляет скорость: песок, хлестнув по ветровому стеклу, закрыл видимость. Адъютант поворачивается и убеждается, что генерал и мадам де Голль невредимы. Сквозь заднее стекло он видит оранжевое пламя, взметнувшееся выше деревьев. В голове мелькнуло: «Смесь бензина и взрывчатки». Потом: «Взорвалась вторая машина». А в «ситроене» сопровождения комиссар Дюкре, ответственный за передвижения президента, увидев пламя, прошептал: «Они убили его».

Единственный, кто обошелся без мыслей и слов, — это Франсис Марру, водитель головной машины. Это не входит в обязанности жандармского старшины. Он давит на газ и устремляется вперед, ориентируясь на два красных хвостовых огня малолитражки, которые маячат на шоссе.

В пяти километрах от места происшествия адъютант велит шоферу остановиться. Несколько минут спустя подъехала машина с охраной. Обмен впечатлениями, взаимные поздравления.

Что же произошло? Специалисты антиоасовской бригады действительно обезвредили бомбу. Но они не знали, что электрик диверсионной группы Рувьер накануне покушения, то есть уже после «обработки» снаряда, добавил к нему канистру с напалмом собственного изготовления. По идее, стена огня должна была отрезать президентскую машину от сопровождения.

Сидя в своей конторе, Эрве Монтань понапрасну ждал победной реляции. Первым взяли Вильманди. Перед покушением он спрятал машину в овраге, а затем попросил случайно встретившегося крестьянина помочь выкатить ее. Затем он проезжает мимо кучи песка, чтобы поглядеть на результат своей работы. Крестьянин тут же указывает на него жандарму: «Вот этому господину я помогал выбраться». Наутро после ареста Вильманди просит бумагу и с детским старанием выписывает имена всех исполнителей. Единственный, кого он не знал, был Жермен.

Пти-Кламар

Февральским вечером 1962 года в скромной квартире отставного офицера встретились трое. Из них мы знаем пока одного. Это Жан-Мари Бастьен-Тири, «Жермен» из операции в Пон-сюр-Сен. Теперь его зовут «Дидье». Он по-прежнему доверенное лицо «Старого штаба» — тайной военно-политической организации, которая с 1961 года упрямо ищет способа убрать президента де Голля.

В своей граничащей с манией ненависти к генералу Бастьен-Тири считал себя французским подобием полковника графа Штауффенберга, который 21 июля 1944 года подложил в бункере немецкой ставки бомбу с целью убить Гитлера. Выпускник Высшей политехнической школы и Высшей школы аэронавтики, талантливый авиационный инженер, Бастьен-Тири участвовал в разработке первой французской управляемой ракеты СС-11. Бастьен-Тири — 34 года, лицо с правильными чертами, мечтательный взгляд. Что-то юношеское есть в его улыбке. Он непререкаемо убежден, что призван стать «выразителем национальной воли».

Рядом с ним сидит Жан Бишон. Серое, незапоминающееся лицо, фигура тонет в слишком широком костюме. Человек из тени. Кадровый офицер с 1934 по 1942 год, он сражался затем в Сопротивлении. После 1944 года Бишон вел таинственное существование, о котором отказался говорить на своем процессе. Нет сомнений, что с конца войны он работал во французской разведслужбе. Теперь он осуществлял связь между «Старым штабом» и диверсионной группой Бастьен-Тири.

В тот вечер он представил шефу нового человека — Алена Бугрене де ла Токнэ, лейтенанта артиллерии. Этот прямиком прибыл из средневековья, представляющегося ему золотым веком человечества. Его идеал: восстановление христианства и рыцарства, изгнание «неверных» от порога Запада. Его главные враги — якобинцы, бонапартисты, социалисты, роялисты, марксисты и голлисты.

С 1956 года этот офицер воюет против алжирских муджахидов (Бойцы Армии освобождения Алжира.) в горах Кабилии. В 1961-м он активно поддерживает путч в Алжире. Вскоре его арестовывают и препровождают в Париж, в тюрьму Сайте. Несколько месяцев спустя он убегает оттуда и носится с идеей убийства генерала де Голля. Тут-то его и вербует «Старый штаб».

Трое заговорщиков распределили роли следующим образом: де ла Токнэ, шуан, возглавит оперативную группу. Бастьен-Тири, интеллектуал, станет мозгом операции. Метод — нападение на президентский кортеж во время следования по трассе Париж — имение де Голля Коломбэ-ле-дез-Эглиз. Но после покушения в Пон-сюр-Сен генерал летает на самолете до Сен-Дизье. Перехватить кортеж, таким образом, можно только по дороге из Сен-Дизье в Коломбэ. Или в самом Париже.

«Старый штаб армии» обещал Бастьен-Тири обеспечить операцию всем необходимым, в том числе деньгами и оружием. Но организация вновь переоценила свои силы. «Старому штабу» пришлось войти в контакт с ОАС; в частности с Каналем, по прозвищу Монокль, которому генерал Салан передал всю «полноту власти» в метрополии. Все встречи происходят на рассвете в саду Трокадеро.

Бастьен-Тири и Токнэ ждут под проливным дождем. Наконец появляется связной от Каналя. Из-под его расстегнутого зеленого плаща выглядывает костюм с цветастым орнаментом. Это Бельвизи, тот самый, выпущенный из лечебницы. Токнэ, который видит его впервые, отнесся к нему с недоверием.

Тем не менее Бельвизи явился не с пустыми руками: он принес саквояж, в котором лежат ручной пулемет, четыре автомата и гранаты. Вслед за ним из аллеи вышли двое помощников, присланных Каналем в распоряжение Бастьен-Тири. Это Жорж Ватен, по прозвищу Хромоножка, — громадный человек со свирепым лицом пирата. В Алжире, где у него была ферма, Ватен вел свою собственную войну с повстанцами. Бастьен-Тири, правда, опасался, что слишком характерная внешность и хромота привлекут к нему излишнее внимание. (В дальнейшем Ватену, одному из двух участников покушения, удастся избежать ареста.) Тот же Ватен был автором инструкции для членов ОАС, прятавшихся у «сочувствующих». Им вменялось в обязанность сделать хозяйку дома своей любовницей, чтобы «обеспечить контроль над помещением». В результате число «сочувствующих» ОАС резко сократилось.

Второй, Жорж Бернье, высокий молчаливый блондин, служил парашютистом в Алжире, откуда террористическая «группа Дельта» откомандировала его в распоряжение Каналя.

В диверсионную команду завербовали также трех венгров, бежавших из своей страны в 1956 году: Лайоша Мартона, бывшего летчика, Дьюлу Сари и Пасло Варгу. Вспомогательная группа из шести студентов должна была доставить заговорщиков на место в угнанных машинах.

На ночь заговорщики прячут оружие в кузове «эстафеты» на стоянке возле Орлеанских ворот. В одно прекрасное утро Токнэ, Ватен и Барнье, открыв машину, видят, что оружие украдено — его похитил один из сообщников банды! Три дня спустя он же выкрадывает оружие из квартиры Ватена. Ситуация сложилась безвыходная... Надо ждать.

Заговорщиков выручила вдова одного полковника. Доставая из шкафа ручные пулеметы, она сказала взволнованно: «Я берегла их как зеницу ока. Это все, что у меня осталось от мужа».

В квартире Бастьен-Тири раздается звонок. Это один из осведомителей с аэродрома Сен-Дизье. Он сообщает, что глава государства возвращается в столицу для встречи генерала Эйзенхауэра. В 5 утра команда рассаживается по машинам. Группу ведет на «фиате» Бастьен-Тири. За ним Токнэ на черном «ситроене». Рядом с ним Ватен, сзади — Жан Бишон. Замыкает кавалькаду «эстафета», за рулем — Варга, слева от него — Бернье с автоматом; на заднем сиденье венгры Сари и Мартон с двумя пулеметами.

Заговорщики приняли тактику «мобильных командос»: двигаясь на средней скорости, они должны дождаться, когда президентский кортеж начнет их обгонять. В этот момент стрелки, сидящие в «эстафете», откроют огонь.

Три автомобиля двинулись по улице Конвента, переехали мост Мирабо и оказались на авеню Версаль, где должен проехать де Голль. Но президентские «ситроены» неожиданно поворачивают на набережную Блерио. Токнэ бросается вслед за ними сквозь интенсивное движение. На мосту Гренелль он нагоняет машины сопровождения. Вот они видят седой затылок генерала и белую шляпу его супруги.

Токнэ поравнялся с президентским «ситроеном».

Жорж Ватен опускает стекло.

В этот момент генерал поворачивается и внимательно смотрит в лицо Ватену. Тот медленно поднимает автомат.

Но какая-то вертлявая малолитражка вклинивается между ними, и в следующую секунду «ситроен» де Голля теряется в уличном потоке...

Утром 22 августа группа сделала еще одну попытку. Была среда, и глава государства должен был присутствовать на заседании Совета министров. Заговорщики решают перехватить президентский кортеж при въезде в столицу в районе улицы Раймон-Лоссеран. Но они опоздали на несколько минут.

Заседание, однако, кончилось довольно быстро, и генерал намерен вернуться в Коломбэ.

В 19.45 у Бастьен-Тири раздается звонок. Осведомитель из президентского дворца сообщает состав кортежа, номера машин и маршрут следования. На сей раз в кортеже два автомобиля. В первом «ситроене» на заднем сиденье едут президент и мадам де Голль. Их зять, полковник де Буасье, сидит впереди, рядом с шофером — это все тот же старшина Марру. Во втором «ситроене» едет военврач Дега, полицейские комиссары Пьюссан и Джуер. Кортеж сопровождают двое мотоциклистов. Они должны выехать к аэродрому через площадь Пти-Кламар.

Группа — на сей раз она не опоздала — занимает позицию на площади. Возле бензозаправочной станции у кромки тротуара кузовом к Парижу стоит «эстафета». За рулем Серж Бернье; он внимательно следит за Бастьен-Тири, который, стоя в 200 метрах, глядит в сторону столицы. Завидев кортеж, тот должен взмахнуть газетой.

У Бернье и Лайоша Мартона, сидящих рядом с ним, на коленях автоматы. Все молчат. В сотне метров дальше к аэродрому, на боковой уличке, занял позицию «ситроен» Токнэ. В кабине рядом с ним — Ватен. Оба вооружены автоматами. По плану «ситроен» должен выскочить на площадь и загородить дорогу президентской машине после того, как ее обстреляет из пулеметов «эстафета».

В 20.05 Бастьен-Тири замечает вдали кортеж; он взмахивает свернутой газетой. Но к этому времени успевают пасть сумерки, и Серж Бернье не замечает сигнала...

Внезапно в тридцати метрах перед стоящей «эстафетой» возникает идущий на большой скорости черный «ситроен» президента. Бернье открывает дверцу «эстафеты» и кричит: «Давай!» Мартон и Бернье выскакивают на мостовую и поливают огнем удаляющийся «ситроен».

Заслышав выстрелы, Токнэ включает мотор и кричит: «Наш черед, Жорж!» Но президентская машина проскакивает мимо них на скорости 100 километров. Они устремляются вслед.

Ватен, не успевший убрать в кабину покалеченную ногу, сквозь открытую дверцу разряжает свой «стерлинг» в направлении машины генерала. Одна пуля явственно ударяет в автомобиль.

— Попал, Жорж! — кричит Токнэ.

Но оба «ситроена» продолжают уходить на большой скорости. Токнэ замечает впереди полицейский патруль. Не снижая скорости, он сворачивает в переулок. Группа рассыпается в разные стороны, заметая следы.

В первый раз нам удалось восстановить то, что происходило в это время внутри президентской машины.

Полковник де Буасье, сидящий спереди, первым замечает человека, выскочившего перед машиной с пулеметом в руках. Он успевает крикнуть: «Отец, пригнитесь!» Полковника поразило искаженное страхом лицо стрелявшего: «Словно Франкенштейн, возникший на обочине».

Он приказывает шоферу: «Марру, выезжайте на середину — и как можно быстрей!»

В этот момент он видит вторую машину. «Мы пропали!» — мелькнуло у него. Он оборачивается: генерал и мадам де Голль по-прежнему сидят на своих местах. Зять кричит изо всех сил: «Отец, умоляю вас, пригнитесь!» Генерал опускает голову (позднее он поздравит своего зятя в следующих выражениях: «В решительные моменты у вас, оказывается, командирский голос»), В ту же секунду пуля пробивает кузов машины, и кусочки обивки сыплются на голову президенту.

Генерал и его зять выпрямляются. Де Голль оборачивается и восклицает: «Ну, это уж слишком, теперь они нас преследуют!»

Вечером он сказал полковнику де Буасье: «То, что эти наглецы стреляли в женщину, я им не прошу».

Наутро 23 августа главари заговора обсуждают, как «исправить ошибку». Решено не прятать людей в подполье, как это было предусмотрено, и не переправлять их в Испанию. Бастьен-Тири предлагает использовать ракетные снаряды СС-11, которые он хорошо знает. Из Алжира был даже доставлен «лендровер» с ракетной установкой. Но 5 сентября полицейские арестовывают основных заговорщиков. Только двое из участников ушли от ареста: Жорж Ватен и Жан Бишон.

Они продолжают методически вести разведку. В начале 1963 года их можно было видеть возле Военной школы, где генерал должен выступать 15 февраля. Ватен и Бишон — последний резерв «Старого штаба», оставшегося без войск, без средств, без надежды; они сохранили лишь разбитые мечты и бессильную злобу.

Однако Ватену с Бишоном удается вновь навербовать себе помощников. Среди них оказалась некая мадам Руссуле, преподавательница английского языка в Военной школе, дама, влюбленная в военную форму. Она вовлекает в заговор двух слушателей — капитана Пуанара, считающего свою преподавательницу «политическим гением», и младшего лейтенанта То. В один прекрасный день мадам Руссуле просит их прибыть по указанному адресу. Новообращенных террористов встречает Ватен и с места в карьер переходит к делу: «У меня есть четыре месяца, чтобы убить де Голля».

Ошарашенный, младший лейтенант То соглашается помогать. Но уже на следующее утро, охваченный паникой, он бежит к офицеру службы безопасности, который немедленно отвозит его на своей машине в Управление контрразведки, где дело берет в свои руки опытнейший полковник Беллек.

Полковник обещает младшему лейтенанту То забыть про его участие в заговоре при условии, что тот будет поддерживать тесный контакт с заговорщиками и одновременно информировать службу безопасности о всем, что происходит.

Заговор тем временем идет своим чередом. 12 февраля То получает последние инструкции: 14-го числа он должен провести в Военную школу группу «исполнителей», то есть Ватена и Пуанара, накормить их ужином в столовой младшего офицерского состава и спрятать на ночь в ветеринарном отделении, в боксе для больных лошадей.

13 февраля Пуанар замечает за собой слежку, но, прежде чем его арестовывают, успевает подать знак Ватену, ожидающему в соседнем кафе. И Ватен — в который уже раз! — растворяется в толпе. Он возвратится во Францию только после амнистии...

«Старый штаб армии» отказывается от планов убийства президента.

Но не ОАС.

Мон-Фарон

Из окна пятого этажа дома № 86 по улице Фобур-Сент-Оноре убийца видит генерала де Голля в двадцати шагах от себя сквозь оптический прицел карабина «вальтер-22». У человека узкие поджатые губы, тусклый взор. Его зовут Марсель Лижье, это снайпер оасовской группы Бертолини.

Генерал пересекает двор и поднимается по ступеням в Елисейский дворец.

Под крышей отеля «Бристоль» изготовился другой стрелок с базукой на плече.

Генерал подходит к первой ступеньке. Марсель Лижье задерживает дыхание и тихонько начинает давить на спусковой крючок. Человек с базукой тоже готов выпустить снаряд.

Время действия — 20 мая 1962 года. Через два месяца должна быть провозглашена независимость Алжира. Но, может, ход истории изменится?..

Описанной нами сцены в действительности не было. Группа Бертолини не успела добраться до огневых позиций. Но вплоть до 1 июля 1962 года — дня провозглашения Алжирской Республики — убийство генерала де Голля оставалось для ОАС «постоянной целью № 1».

Группа Луи Бертолини приступила к действию в апреле 1962 года. Сам Бертолини (он же капитан Бенуа) работал во французской разведке. Некая частная фирма предоставила в его распоряжение сто миллионов франков. Бертолини узнает, что из студии одного художника, живущего на пятом этаже дома № 86 по улице Фобур-Сент-Оноре, просматривается двор Елисейского дворца. В компании еще одного заговорщика он явился к художнику, милому восьмидесятилетнему старику. Представившись любителями живописи, они покупают у него холст, но главное — убеждаются, что художник живет один. В нужный момент его легко будет связать и затолкать в стенной шкаф.

Кроме того, Бертолини снимает номер в отеле «Бристоль» для человека с базукой. Остается теперь только найти базуку и карабин с оптическим прицелом. Бертолини едет в Алжир и обращается к Жан-Жаку Сюзини, ответственному за террористические акции в штабе ОАС. Сюзини широким жестом пересылает в Орли два ящика с требуемым оружием.

За два дня до намеченной даты — 18 мая — все готово. Бертолини с сообщниками ждут на явочной квартире прихода связного. Но вместо него в помещение врываются человек двадцать в штатском. Это полиция.

Группу выдал один из алжирских агентов службы безопасности, внедренный в ОАС, которому был известен парижский адрес заговорщиков. При обыске в квартире обнаруживают базуку и карабин с оптическим прицелом. Базука запакована в ящик с надписью: «Деталь для левого реактора».

Покушение на этот раз имело, по оценке специалистов, 95 процентов шансов на успех. С двадцати метров Марсель Лижье, снайпер-профессионал, не мог промахнуться. Обезвреживание этой группы прошло в то время абсолютно незамеченным.

1 июля 1962 года последние руководители ОАС покинули со своими приближенными Алжир и нашли убежище в Испании. Жак Сустель, встретившись в Италии с Жоржем Бидо, основал НКС (Национальный комитет Сопротивления), своего рода продолжение ОАС. Рассеявшись по всей Европе, лидеры НКС по-прежнему ищут возможности устранить де Голля, который, по их мнению, «сковывает» французскую политическую жизнь и отнимает у них всякую надежду на возвращение.

Осенью 1962 года Сюзини приезжает в Болонью. Это самый молодой, самый умный и самый опасный из оасовских шефов. По сути, он был основным организатором тайных акций.

1 октября он встречается с казначеем ОАС Горелем.

— Вы даете людей, я — деньги, — говорит тот. — Остальное обеспечится.

Сюзини спрашивает, есть ли у него конкретный план.

— Да, — отвечает Горель. — Все обдумано: мы убиваем де Голля. Бидо с Сустелем приезжают на границу, и мы идем на Париж.

— А если, — спрашивает Сюзини, — какой-нибудь сержант-пограничник арестовывает нас на границе и сажает в кутузку?

Сюзини понимал, что у явных убийц президента останется немного шансов на политическую карьеру. Он решает держаться в тени, предоставив свободу действий своему подручному Андре Росфельдеру, жившему в Риме.

Один из деятелей антиголлистской оппозиции предлагает заговорщикам «мексиканский вариант». В истории Мексики был такой эпизод: решив избавиться от правительства, участники заговора застрелили министра в расчете на то, что остальные члены кабинета явятся на кладбище. Они набили динамитом соседние с фамильным склепом министра могилы, и в разгар траурной церемонии раздался взрыв. Правительства больше не существовало. В местечке под Римом Росфельдер обсудил этот вариант с Сюзини. Тот отверг его, но одобрил проект с бомбой: ее следовало спрятать в таком месте, куда непременно должен явиться президент. Взрыв должен быть произведен с помощью дистанционного устройства. Сюзиии и Росфельдер распределяют роли. ГЭУППЫ ОАС — НКС, «работающие» во Франции, обеспечат сбор сведений. Группа Сюзини займется транспортировкой материала и исполнением задания. Росфельдер же должен изготовить бомбу. За несколько недель он смог сконструировать передающее устройство в футляре от фотоаппарата. На испытаниях ему удается взорвать небольшой заряд. Неудобство системы в небольшом радиусе действия, всего 300 метров.

НКС уведомляет, что де Голль собирается посетить несколько памятных мест на юго-востоке Франции: в частности, он будет присутствовать на открытии мавзолея погибшим солдатам на горе Фарон 15 августа 1964 года.

Акцию решено провести там. В Италию летят фотографии места. В одной из «пиццерий» Сан-Ремо состоялось первое совещание. Сюзини назначает ответственным за операцию Жиля Бюшья, одного из самых «крепких парней» группы — во Франции он разыскивается за убийство офицера-голлиста. Ему поручено перебраться на юг Франции с передатчиком и 30 килограммами взрывчатки. Привести бомбу в действие должна пара участников заговора, которая будет изображать влюбленных. Когда генерал де Голль подойдет к ступеням мавзолея, мужчина щелкнет «фотоаппаратом»; после этого у него будет не больше десяти секунд, чтобы скрыться за стенами закусочной, иначе он окажется в зоне действия взрыва.

Июнь 1964 года, Швейцария, город Валлорб. Из ресторанчика на площади Свободы выходит Самюэль Леман. Сейчас он швейцарский подданный, но в свое время 11 лет провел во французском Иностранном легионе, где дослужился до лейтенанта. Затем он выполнял радиотехнические работы для ОАС во Франции под началом Бюшья. Сейчас он с удивлением видит, как его бывший шеф пересекает площадь, двигаясь навстречу ему.

— Ты нам нужен, — коротко говорит Бюшья. — Мы возвращаемся во Францию, сейчас мой шеф Сюзини. Мы там задумали кое-что.

У Лемана нет никакой охоты вновь выходить на тропу войны, но Бюшья говорит: «Что ж, в таком случае ты знаешь, что тебя ждет». А Леману слишком хорошо знакомы методы ОАС.

Бюшья нужен специалист, и он вспомнил по случаю о своем бывшем подчиненном. Он привез для Лемана фальшивый паспорт на имя Поля Ларди. Под этим именем он везет бывшего легионера на Лазурный берег, и вдвоем они осматривают мемориальный комплекс на горе Фарон.

Затем они вылетают в Рим: Леману надлежит встретиться с Росфельдером и уточнить расчеты. Ему нужно также познакомиться с «материальной частью».

Встречи с Росфельдером, у которого в Риме фотомастерская, проходят с большими предосторожностями. Леман должен вначале пройти через три улицы, чтобы Росфельдер мог убедиться в отсутствии слежки.

Леман лихорадочно ищет выхода из создавшегося положения. Во время прогулки по итальянской столице он встречает Филиппа де Массе, бывшего члена ОАС, который теперь выполняет задания французской секретной службы. Леман рассказывает ему о готовящемся покушении на горе Фарон.

Филипп де Массе назначает ему встречу на следующий день с вальяжным американцем с повадками «большого босса». В действительности это француз, работник секретной службы, который сразу берет быка за рога.

— Послушай, Леман, — говорит он, — покушение не должно состояться ни в коем случае. Что ты хочешь за то, чтобы держать нас в курсе дела и попытаться обезвредить бомбу?

— У меня финансовые проблемы, — скромно начинает Леман.

— Хорошо. Я буду давать тебе по двести пятьдесят долларов в неделю. Ты сможешь получать их по четвергам в этом кафе. А вот тысяча долларов наличными. Если уедешь из Рима, то сможешь найти меня в Марселе, в кафе «Стрекоза». Спросишь мистера Вилли.

Каждый четверг Леман является за своими 250 долларами, положенными в двойное дно коробки с каштанами. Он жалеет только, что не запросил больше.

Наконец Бюшья дает сигнал: пора отправляться во Францию. В ночь с 26 на 27 июля 1964 года Бюшья и Леман исследуют ступени мавзолея. Леман говорит, что заложить мину некуда. И тут ему приходит в голову мысль спустить ее в одну из монументальных ваз, стоящих справа и слева от лестницы.

Он приступает к делу. За спиной его тяжело дышит Бюшья с пистолетом в руке. Слышатся голоса охраны.

Леман вытаскивает из вазы землю вместе с растениями и раскладывает ее на брезенте. Бюшья по очереди передает ему части заряда — 25 килограммов взрывчатки; сверху Леман укрепляет консервную банку с приемным устройством.

В момент, когда Бюшья протягивает ему сверток, Леман шепчет: «Осторожней, может рвануть».

Это ложь. Но Бюшья прижимается к земле. Леман только того и ждет. Быстрым движением, вместо того чтобы вставить детонаторы, он рассовывает их по карманам... Всё.

Бюшья и Леман возвращаются в Рим. Леман ждет рокового дня 15 августа: он не сомневается, что Бюшья пристрелит его, когда узнает, что бомба разряжена. Тем не менее Леман регулярно является за своим еженедельным гонораром.

15 августа, в день церемонии, Леман ждет в маленькой квартирке вестей. С ним Бюшья и двое телохранителей. Начиная с четырех часов дня Бюшья нервно звонит по телефону. Время идет, вот уже начало темнеть, а вестей по-прежнему никаких. Для Лемана наступает самая тревожная ночь в его жизни.

В 5 утра Бюшья подходит к его дивану со словами:

— Ну, сегодня твой праздник.

«Все. Сейчас он убьет меня», — мелькнуло в голове Лемана. Но, к его вящему удивлению, Бюшья откупоривает бутылку шампанского.

— Сорвалось, — объясняет он. — Но мы здесь ни при чем. Пара не смогла подойти к мавзолею — полиция никого не подпускала.

Леман избежал верной смерти. Как генерал де Голль и сопровождавшие его лица.

Вскорости Бюшья и его группа были арестованы в Ницце. Леман отработал свои доллары.

Это была последняя попытка покушения на президента.

Франсуа Кавильоли, французский журналист

Перевела с французского Н. Машина

Пламя над Персеполем

Мортимер Уилер — один из крупнейших специалистов по истории культур Древнего Востока. Он был директором Национального музея в Уэльсе, хранителем Лондонского музея, почетным директором Института археологии при Лондонском университете, генеральным директором археологического департамента в Индии. Руководил археологическими раскопками в Великобритании, Франции, Индии, Пакистане. Является автором многочисленных научных работ по европейской и индийской археологии. Вашему вниманию предлагается сокращенный перевод глав из его книги «Пламя над Персеполем», подготовленной к печати Главной редакцией восточной литературы издательства «Наука».

Дарий со своим войском не успел, и его столица Персеполь без боя открыла ворота юноше из Македонии — Великому Александру.

«Был этот город, — писал Диодор, — самым богатым из всех существующих под солнцем, и в домах частных лиц с давних пор было полным-полно всякого добpa. Македонцы, врываясь, убивали всех мужчин и расхищали имущество, которого имелось очень много: битком было набито и всякой утвари, и драгоценностей... Огромные, по всему миру прославленные дворцы были отданы на позор и полное разграбление...»

Здесь Александр провел всю быстро наступившую зиму. В том краю с декабря по март то идут ливни, то выпадает густой снег — неудобное время для широкой кампании. Четыре месяца Александр отдыхал, тренировал свое пресыщенное победами войско и растрачивал понемногу свои сокровища.

С приходом весны 330 года до нашей эры возобновились военные действия, и прежде всего преследование Дария. Сообщали, что Дарий с тридцатью тысячами персов и греческих наемников направился в Бактрию и был сейчас возле реки Оке (Амударья).

И буквально накануне выступления македонских фаланг произошло событие, которое навсегда осталось в истории как один из тех ее поворотных пунктов, причины которого невозможно объяснить чем-то одним и очевидным, а следствие выходит далеко за границы мечтаний и устремлений тех, по чьей воле оно случилось.

«Собираясь выступить против Дария, — писал о случившемся Плутарх, — Александр как-то вместе с друзьями пировал и забавлялся. На пирушку к своим возлюбленным пришли и женщины, пившие вместе с остальными. Одна из них, особенно известная, Фаида, родом из Аттики, любовница Птолемея, в будущем царя Египта, умело хваля Александра в одном и подшучивая «над ним в другом, опьянев, дошла до того, что сказала слово, уместное, по понятиям ее сограждан, но не соответствующее ее положению. Она сказала, что за все, что она претерпела, скитаясь по Азии, она получит награду в тот день, когда сможет поиздеваться над гордыней персидских царей. И еще было бы сладостнее ей, идя веселой толпой с пирушки, поджечь дом Ксеркса, сжегшего Афины; ей самой бы хотелось на глазах царя подложить огонь: пусть пойдет молва, что женщины сильнее отомстили персам за Элладу, чем знаменитые военачальники Александра, его стратеги и навархи. Поднялись крики и аплодисменты, сотрапезники стали уговаривать и подгонять друг друга. Царь, увлеченный общим порывом, вскочил и с венком на голове и факелом в руках пошел впереди. Спутники его веселой толпой с криками окружили дворец. Остальные македонцы, узнав, в чем дело, радостно сбежались с факелами. Они надеялись, что царский дворец сжигают дотла, так как царь помышляет о родном доме и не собирается жить среди варваров».

К утру от дворца «царя царей» остались лишь обугленные развалины.

Походу Александра в персидскую Азию с самого начала придавали — пусть лишь в целях пропаганды — характер возмездия, уготованного правнукам тех, кто полторы сотни Лет назад принес Греции столько страданий.

События эти общеизвестны, они стали классикой, но напомним о них вкратце. В V веке до нашей эры огромные армии персидского царя Ксеркса заполонили Аттику. Очевидно, следуя сомнительным указаниям дельфийского оракула, возвестившего, что Зевс оборонит греков деревянной стеной, большинство горожан укрылось на кораблях. Но простодушные жрецы и храмовые прислужники поняли буквально слова оракула и остались на Акрополе, сложив кругом него грубую бревенчатую стену. Персы, как сообщает Геродот, заняли соседний холм Ареса, Ареопаг, и атаковали оттуда баррикаду пылающими стрелами. В конце концов они проникли внутрь ограды, перебили защитников, разграбили храм и сожгли Акрополь дотла.

Раны эти нанесены были не только Акрополю, не только Афинам. Те античные храмы, что избежали ярости Ксеркса, вскоре были сокрушены военачальником его, Мардонием. Пожары полыхали вновь и вновь. Тридцать лет после персидского нашествия стояли всюду на этой земле почерневшие руины, взывая к отмщению. Накануне решающей битвы при Платеях, в 479 году до нашей эры, после которой персов изгнали из Европы, греческие патриоты объединились, забыли ненадолго свои споры и торжественно поклялись не восстанавливать эти скорбные монументы.

Теперь в такой же монумент превратился символ величия Ахеменидов — великой персидской двухсотлетней империи.

Двести лет назад персы не знали ни архитектуры, ни монументальной пластики и поэтому оказались в затруднительном положении, когда между 559 и 529 годами до нашей эры, вдохновленные великим Киром, завоевали пространства от Средиземноморья до Мидии и внезапно ощутили на своих плечах всю тяжесть огромного мира. Мидия и Кария, Ликия, Вавилон — греческие города малоазиатских окраин, да еще добрая часть когда-то обширной Ассирийской державы, которую захватили в конце предыдущего столетия мидийцы в союзе с Вавилоном. Это была огромная ноша. И она не сделалась легче оттого, что Камбиз, сын и наследник Кира, добавил к ней Египет.

Империя Ахеменидов объединила и подчинила азиатские земли, протянувшиеся на 3 тысячи миль. Не располагая сколько-нибудь развитой художественной школой, она оформила свое имперское мировоззрение и обрела собственный стиль, не чуждаясь талантов чужестранных художников. И за 200 лет она создала архитектуру и скульптуру, которые заняли подобающее место во всемирной истории искусств и навсегда остались там под славным именем «искусства Ахеменидов».

Персы овладели — в срок жизни одного поколения! — важнейшей долей наследства — зрелой и весьма цельной ассирийской культурой. Решение этой задачи предопределялось тем, что в основных своих идеалах персидская монархия оформилась как истинная преемница Ассирийского государства. А образы Ассирии одухотворяли персидское монументальное искусство.

И персепольский дворец стал наиболее ярким образцом его.

Работы в Персеполе велись около восьмидесяти лет — до середины V века до нашей эры.

Смело задуманное и мастерски исполненное, сооружение это было под стать империи, находившейся тогда в расцвете своего могущества. Подсчитано, что Зал приемов должен был вмещать 10 тысяч человек. Число это может показаться преувеличенным, но, конечно, толпа придворных и гвардейцев, просителей и посланников, которая собиралась здесь, была огромна.

К востоку от Зала приемов был возведен еще более огромный зал со сторожевыми башнями по обе стороны входа-портика на северной стороне. Кровлю поддерживало 100 колонн.

Остатки этих двух огромных залов — всего лишь бледный намек на былое великолепие. Они стояли как застывшие каменные рощи. Статичность была отличительной чертой этих построек, и так же статичны были нескончаемые, сменяющие одна другую процессии данников и воинов, вырубленные в стенах по обеим сторонам лестниц. Если он и движется, этот солдатский строй фигур, то движение его совершается как бы во сне. Здесь и там появляются вдруг исполинские призраки царей; они торжественно цепенеют, обращенные в камень и в золото, словно к ним прикоснулся новый Мидас. Все чувственное, все личное не имеет здесь места, здесь есть только зыбкая данность страны, где царит вечный полдень.

И вот сюда, в этот великолепный, но застывший мир, ворвался другой — необузданный, стремительный, честолюбивый. Контраст прекрасно чувствуется, если сравнить рукотворные символы этих двух столкнувшихся на переломе истории культур: дворец в Персе-поле и Парфенон. Архитектурные идеи, лежащие в основе каждого из них, противоположны во всем. Панафинейский фриз Парфенона точно игра; он полон блистательных побед и поразительных ошибок, которые могли позволить себе лишь великие и свободные мастера, тех ошибок, что долго еще стимулировали искусство менее одаренных художников. На этом фоне скульптура Персеполя (даже делая скидку на известную архаичность методов) выглядит так, словно скульпторы изображали не живых людей, но только типы; творения их чужды эмоций. И меланхолические фигуры солдат и сикофантов, тщательно вытесанные и отполированные, недвижно глядящие в затылок друг другу по обеим сторонам дворцовых лестниц Персеполя, напоминают нам похоронную процессию. Кажется, что в ту весеннюю ночь 330 года до нашей эры, когда пламя залило кровавым светом небо над Персеполем, македонские факелы были поднесены к погребальному костру.

Но искры этого траурного костра стали началом огней иных цивилизаций.

Ветераны Александра, глядя на пламя, пожиравшее остатки Персеполя, надеялись — это чувствуется даже по приведенным словам Плутарха, — что их вождь, свершив этот последний акт мести персам, повернет на запад, домой. Оставался, правда, еще в живых сам Дарий, но его войско было полностью деморализовано, а сам он уже ни на что не надеялся.

Александр пошел на восток. Он упрямо вел своих гоплитов и всадников на восток даже после того, как увидел на простой телеге тело Дария, предательски убитого своими приближенными. Наступила очередь среднеазиатской персидской сатрапии Бактрии, города которой лежали на берегах Амударьи, и страны Согд. А затем горными перевалами Александр вторгся в Индию.

Историки до сих пор спорят о причинах, побудивших его отважиться на столь дальний поход по неведомым землям. Честолюбие? Мечты о мировом господстве? Жажда несметных богатств? Стремление эллинизировать весь мир?

До Персеполя Александр продвигался в тесном круге древних или развивающихся цивилизаций. Он был тогда завоевателем, этот Македонец, честолюбивым и победоносным. Созидателем он не был. Но, оказавшись восточнее Персеполя, в неведомых азиатских землях, он словно получил качества, значение которых пережило его самого. Кажется, будто теперь он почувствовал себя пионером цивилизации, понятой совершенно по-новому; цивилизации, основанной не на привычном разделении «своих и чужих», а на равенстве миросозерцания. Так ли это — повторяем, неизвестно. Но в I веке до нашей эры Диодор Сицилийский, пользуясь, вероятно, сведениями Страбона и Плутарха, цитировал меморандум Александра, из которого явствует, что мышление царя становилось все более космополитичным. Там сказано, что Александр задумал построить города со смешанным населением, переместить целые народы из Азии в Европу, то есть в Грецию, и обратно, из Европы в Азию, объединив таким образом весь континент в дружбе и родстве, которые укрепились бы с помощью браков и хозяйственных связей.

Здесь уместно вспомнить, что основой колониальной политики Александра, как впоследствии и римлян, было строительство новых городов или перестройка старых по греческому образцу. Он завоевывал созидая. Он разбрасывал города, словно сеятель, предпочитая пустынные, малообжитые области Азии.

Плутарх сообщает, что Македонец построил более 70 городов. Верна ли эта цифра, трудно сказать, однако можно не сомневаться, что число их было велико. То были города греческого типа, как Египетская Александрия и Александрия Эсхата, или перестроенные местные, или греческие города, поставленные рядом с местными.

Как бы там ни было, о чем бы Александр ни думал, но военная его авантюра постепенно приобрела характер грандиозного исторического деяния, уже вышедшего из-под его контроля.

Перевалив Гиндукуш, войска Александра двигались по старой ахеменидской дороге. Вдоль этого достигавшего Ганга пути множество княжеств властвовало, и торговало, и собирало подати, яростно конкурируя и враждуя. Вероятно, местные правители и царьки контролировали эти окраины Персидской империи, сохраняя лишь чисто формальную связь с метрополией, а то не соблюдая даже и формы. Во всяком случае, Александр не нашел и признака персидской власти на этих издавна персидских территориях к юго-востоку от Гиндукуша.

И здесь, если верить Плутарху, военачальник правителя небольшого царства Магадха на реке Ганг, юноша Андракотт, в котором нетрудно признать будущего создателя империи Маурьев — Чандрагупту, увидел Александра и был поражен его энергией. Впоследствии, как пишет Плутарх, Андракотт часто повторял, что Александр был на волос от того, чтобы стать хозяином всей страны, то есть Северной Индии. Состоялась их встреча в действительности или нет, неизвестно, но известно, что между 325 и 320 годами до нашей эры этот самый Андракотт, или Чандрагупта, приступил с немалой энергией и успехом к созданию империи. Видимо, пример Александра оказался слишком заразительным для человека столь же сильного и не менее энергичного.

Поначалу новая империя представлялась более политическим, нежели культурным объединением. Сын и преемник Чандрагупты распространил свою власть далеко на юг Индии, положив начало империи Маурьев, величайшей империи Индийского полуострова. Но это был лишь контур, который предстояло заполнить. Династия Маурьев должна была решать ту же проблему, что и Ахемениды за 200 лет до того, — создать собственную культуру.

Индийское изобразительное искусство до эпохи Маурьев было по существу и по преимуществу фольклором: терракотовые фигурки людей и животных, вылепленные более или менее талантливо, часто выразительные, всегда декоративные, но по своему духовному значению равные игрушке или амулету. На фоне зрелой индийской мысли это искусство кажется детским.

Факты показывают, что монументальная архитектура появляется в Индии лишь после похода Александра, и появляется при весьма замечательных обстоятельствах. Около середины V века до нашей эры столица Магадхи была перенесена из Раджгира на более удобную и плодородную равнину, в район нынешнего города Патна, где в то время река Сон впадала в Ганг. Именно здесь, в Паталипутре, на месте которой еще в конце VI века до нашей эры была поставлена пограничная крепость, обосновался первый из Маурьев — Чандрагупта.

«Во дворце императора все было устроено так, чтобы вызывать восхищение, — писал один греческий автор о Паталипутре, — и ни богатые Сузы, ни великолепная Экбатана не могли бы с ним состязаться. В парках тут гуляют павлины и фазаны, нарочно к тому приученные, и есть растения, которые увидишь только здесь... и тенистые рощи, и цветущие луга, и ветви деревьев, искусством садовника замысловато сплетенные... Также есть прекрасные бассейны, и в них рыбы драгоценных пород, охотно берущие корм из рук».

Археологам досталось не так уж много от былой роскоши Паталипутры. Но и это немногое подтвердило выводы, которые позволяли сделать исторические сведения, — именно по персепольской модели устраивал свою резиденцию Чандрагупта.

...Падение Персеполя символизировало падение Персидской империи. Империя лишена была крова. Империя погибла, и никому не было дела до ее искусства. Войско на марше не занимается поощрением художеств, даже если это войско Великого Александра. Множество мастеров Персии обречено было на длительное безделье. Податься им было некуда.

На западе, где процветало искусство эллинов, они оказались бы лишними. На северо-востоке? Но все еще неустойчивый, варварский быт скифов и парфян не испытывал нужды в их мастерстве. «Александрии», которые завоеватель разбрасывал на своем пути, имели, должно быть, вид и потребности вполне архаичные. Если там и строили, то своими, греческими, силами. Только в одной стороне слабо светил луч надежды — в стороне, куда вели давно проторенные торговые пути. Там, в Индии, была столетиями налаженная городская жизнь, и только там могли они рассчитывать на признание и своего рода покровительство, какое было привычно художникам Персии. Их ожидания полностью оправдались. Ибо, как показывают современные исследования, формирующее влияние зрелого персидского искусства на культуру Индии этой эпохи очевидно.

И дело здесь не только в подражании Персеполю — резиденции-дворца Паталипутры. Только после похода Александра в Индии начали высекать на придорожных скалах царские надписи — индийские правители переняли персидский способ монументальной пропаганды своих идей и устремлений. В скальных сооружениях Индии, не встречавшихся до этого времени, можно усмотреть родство с гробницами, вырубленными в персидских и индийских скалах в VII веке до нашей эры или даже ранее. Создается ощущение, что цвет персидского искусства был пересажен с катастрофической внезапностью, свойственной иногда силам истории, в индийскую почву, ожил и процветал там долгие годы.

Это может показаться удивительным — столь быстрое и прочное врастание чужеземного искусства. Но вряд ли даже самые искуснейшие мастера преуспели бы в этом деле, если бы сама историческая обстановка, само индийское общество не было бы готово к этому. Здесь, в среднем течении Ганга, вот уже два века длилось этическое, духовное брожение, создавались великие морально-философские системы, среди которых начал выделяться буддизм.

Но этим системам недоставало зримой формы, материального выражения.

Индийские дворцы, построенные на ахеменидский манер, пещерные храмы и наскальные послания — всего этого было мало для культурно-исторического объединения. Требовалось такое искусство, искусство массовое, которое стало бы средством объединения людей вокруг этой общей морально-философской системы. И со временем такое искусство было создано.

И это искусство, так же как и монументальные сооружения Маурьев, несло на себе отдаленный отблеск персепольского пламени.

Во второй половине XIX века северо-западная пограничная область Индии, древняя Гандхара, — та земля, на которую ступил Александр, перевалив Гиндукуш, — возбудила любопытство европейцев неожиданным обилием предметов искусства, названного вскоре гандхарским. Это были многочисленные каменные изображения, преимущественно рельефы на зеленоватом сланце с Пешаварской равнины, они перемежались скульптурой из сланца, массовой продукцией, которая большей частью, если не вся, была связана с представлениями и обрядами махаяны — северной школы буддизма, процветавшей в этом районе в первых веках новой эры.

Искусство Гандхары, несмотря на тематическое однообразие и весьма определенную направленность — изображение и прославление деяний Будды и его сподвижников, — очень сложно по составу. Множество греческих и римских черт находили в нем уже первые его ценители. К сожалению, им недоставало критического чутья. Воспитанные на музейных антиках и школьной латыни, они именовали это искусство «греко-буддийским», даже «греко-скифским», не замечая в нем собственно «гандхарского».

Но вскоре стало совершенно ясно, что западный элемент подчиняется здесь элементам иного происхождения и отнюдь не является главной составляющей величиной искусства Гандхары. В искусстве этом, восхитительно сложном и эклектичном, разнообразно сочетаются основные его компоненты — индийский, иранский, греко-римский.

И главное, как было выяснено впоследствии, именно в гандхарском искусстве впервые образ Будды из отстраненного от человеческого естества символа обрел человеческую плоть — прежде считалось недопустимым изображать пророка, буддизма в виде реальной личности. Откуда же могла появиться в Индии эта новая, портретная система?

И в поисках ответа на этот вопрос нам вновь надо вернуться на столетия назад, во времена Александрова похода на восток.

Вспомним, что после Персеполя Александр полонил Бактрию — персидскую сатрапию, лежащую на берегах Амударьи. После смерти Македонца Бактрия вошла в состав государства Селевкидов — преемников Александра. В середине III века до нашей эры бактрийский правитель Диодот, восстав, образовал самостоятельное Греко-Бактрийское царство. Бактрийские эллины, люди решительные и предприимчивые, примерно в 180 году до нашей эры распространили свое влияние на обширные земли, лежащие между Гиндукушем и Амударьей, и дальше на юг, до Инда. В 130 году до нашей эры Бактрийское царство пало под натиском полукочевых племен, вошедших в историю под именем кушан.

Но, видимо, это завоевание не сопровождалось поголовным уничтожением. Они побеждали, но готовы были учиться и, вероятно, уже на ранней стадии своих завоеваний щадили население греко-бактрийских городов, полагая, что терпимость выгодна. Затем, спустившись в Индию, они так же вели себя в городах индо-греческих.

Кушанские вожди были искусны и храбры, и удача сопутствовала им. Эти воины, опоясанные тяжелыми мечами, в долгополых развевающихся кафтанах, в шароварах, заправленных в короткие сапоги, приступили к созданию своей обширной империи. У них было многое или все, с чем можно было начать такое великое предприятие, — сила, богатство, энергия, память о древней иранской традиции и более свежие впечатления от греческих городов Бактрии. Теперь, перевалив горные хребты на северо-востоке, они увидели индийские города, не столь развитые, но все-таки очень похожие на те, бактрийские; и тогда, не теряя времени, принялись за дело.

Они вербовали художников и ремесленников отовсюду: с берегов великих рек в северных степях, с иранских территорий, из умирающих городов Греко-Бактрии с их обветшалыми коринфскими колоннадами и эллинистическими статуями. Так, в иной обстановке, подстрекаемое иными стимулами, оживало и облекалось новой плотью дело Александра и его преемников. Разнообразными путями шло становление кушанского искусства, и процесс этот, по-видимому, был тесно связан с историей развития государственности Кушанского царства, которое достигло высшего развития при императоре Канишке I, приблизительно в начале II века нашей эры. Это был восточный монарх, восточный ум, в котором соединились любопытство и решимость, упрямство и готовность перенимать. Он понял, что для объединения всех подвластных ему племен необходима единая морально-философская система, равно приемлемая для всех его подданных. Этой системой был буддизм, рожденный на индийской почве. А зримым глашатаем его стало гандхарское искусство — эклектическое и в то же время чрезвычайно действенное, искусство-эсперанто, которое превратилось в средство массовой коммуникации.

Тысячи скульптурных изображений, часто примитивные, иногда высокохудожественные, представляют тысячи буддийских историй и легенд, как религиозная живопись на стенах христианских церквей, как многоцветные витражи соборов бесконечно повторяют библейские сцены, дидактические, нередко наивные, исполненные на различных уровнях мастерства. Это искусство говорило общепонятным языком картинок и символов с огромными массами людей, преимущественно неграмотных. Оно было задумано как орудие пропаганды и в этом качестве стало популярным в самых широких слоях населения. А за пределами этой социальной функции, в тех образцах, где так заметен греко-римский светский элемент, оно находило искушенных и образованных ценителей. Для своего времени, в границах своего понимания мира искусство это, бесспорно, достигло совершенства (1 Советские исследователи ведут огромную работу по исследованию загадок Кушанской империи и ее искусства. В ближайших номерах журнала мы расскажем о новом открытии советских археологов, сделанном в этой области. — Прим. ред.).

Так, снова пробегая мысленно по векам и свершениям, приходишь к тому дню, когда после памятной пирушки в Персеполе Александр Великий повернул — вопреки желанию его соратников — не на запад, а на восток. В персепольском дворце он оказался на половине своего пути как в отношении времени, так и в отношении пространства. Именно здесь был центр, средоточие всего предприятия. Поверни он вспять, его спутники (или некоторые из них) одобрили бы это решение, но история мировой культуры выглядела бы теперь несравненно беднее. Он не повернул. От Персеполя он пошел через всю срединную Азию, как степной пожар, и на пепелищах, которые оставались за ним, вырастали зерна новых цивилизаций. Позади оставались основанные им города, где многие поколения после него повторяли на хорошем эллинистическом греческом языке слова старой дельфийской мудрости и выражали новые идеи индийского гуманизма. Сюда приходили волна за волной кочевники из Центральной Азии и вовлекались в орбиту этого нового мировоззрения, а наиболее восприимчивые из этих азиатских народов четыре века спустя приспособили греческий алфавит к своим иранским языкам и стали покровителями нового, сложного по составу, поистине интернационального искусства.

М. Уилер, профессор истории

Перевод с английского Т. Полевой, Ю. Полева

В Хорюдзи близ Нара, раз в год...

Плащи из рисовой соломы, лакированные шлемы, толстые чулки, обвитые веревками, — не правда ли, несколько необычный наряд для современного японца?

Но завтра прилежный клерк Курода Хароси в безупречно отглаженной пиджачной паре займется бесчисленными делами фирмы «Дайити», логарифмическую линейку возьмет в руки инженер Мацунага Рюноскэ, а полицейский Ямада Синтаро станет на перекрестке неистовых автомобильных потоков в районе Нихонбаси в Токио.

А сегодня каждый из них, таких разных, принадлежащих к самым различным социальным слоям сегодняшней Японии, объединен одним — фестивалем, посвященным храму Хорюдзи близ города Нара. Фестивалем, в котором участвуют все члены клуба. Подобных клубов, существующих по нескольку веков, в Японии много — при каждом крупном храме; по костюмам их членов можно довольно точно определить, когда клуб организован. Храм Хорюдзи создал свой клуб в VII веке, потому-то костюмы его раннесредневековые. В грандиозных фестивалях участвуют (когда раз, когда два раз в год) сотни человек. Движется по берегу озера разноцветная нескончаемая процессия. Яркие одежды монахов, пестрые колонны самураев, исполняющих воинственные танцы, бряцающих щитами и мечами, а по водам озера скользят десятки лодок, расцвеченных флажками, сверкающих тысячами фонарей. Плывут над толпой, опираясь на десятки рук и плеч, пышно декорированные, золоченые и необычайно тяжелые священные паланкины.

Членом храмового клуба быть почетно. К тому же принадлежность к такому клубу равнозначна вхождению в клан — закрытую организацию, члены которой могут рассчитывать на помощь друг друга. А поскольку в такой клуб могут входить и управляющий фирмой, и смиреннейший из его клерков, это создает (по крайней мере, у клерка) ощущение, которое трудно выразить европейскими словами, японцы же называют его «иэ». «Иэ» — это сознание принадлежности к единой семье, где есть любящий, но требовательный отец и любящие, почтительные дети. Дети слушают отца — отец помогает детям. Клерк слушает управляющего, управляющий — ... Все понятно.

Стоит добавить, что в этот клуб возьмут далеко не всякого: надо быть не только хорошим прихожанином, но и сыном (а то и внуком) столь же хороших прихожан...

За порогом клуба у всех свои заботы — и неприятности клерка непохожи на проблемы главного инженера, а огорчения полицейского — на печали генерала.

Но все это за порогом клуба, во всяком случае, сегодня, в день фестиваля. Сегодня у всех одинаковые плащи из рисовой соломы, лакированные шлемы и толстые чулки, обвитые веревками...

Г. Навлицкая, кандидат исторических наук

Морская щука или тигр морей?

Пока она спокойно плавает, ее движения медленны, и характер скрыт мягкими поворотами тела, напоминающего подводную лодку, подкрадывающуюся к врагу и готовую в любую минуту стремительно атаковать.

Доктор Моубрей, научный сотрудник Бермудского океанариума.

Каждый может есть барракуду безбоязненно, предварительно угостив этим блюдом кошку.

Фелипе Поэй, «Ихтиология Кубы».

Кубинская Национальная Академия наук обосновалась в «Капитолии» — просторном здании бывшего буржуазного парламента. За годы революции, кроме того, было открыто несколько научно-исследовательских институтов и центров. При этом особое внимание в работе академии придавалось и придается изучению природы морей, омывающих Кубу. Как теперь выяснилось, там обитает свыше 500 различных видов промысловых рыб.

Буржуазная Куба оставила в наследие жалкий рыболовный промысел и незначительный, большей частью парусный, оснащенный крайне устаревшей техникой флот. Ныне же крупные рыболовецкие суда, на клотиках которых развеваются кубинские флаги, бороздят моря и океаны за тысячи миль от родных берегов. В свет выпущены монументальные труды по ихтиологии, флоре и фауне кубинского шельфа, подробная номенклатура морских животных, имеющих коммерческое значение.

Работая на Кубе, советский журналист Ю. Папоров в свободное время занимался подводным плаванием. Он подружился с сотрудниками Института океанографии АН Кубы и Научно-исследовательского центра Национального института рыбного хозяйства, со спортсменами — подводными охотниками, выходил в море на научных судах и рыболовецких шхунах. Сейчас Ю. Папоров готовит для издательства «Детская литература» книгу «Тропами подводными». Главы из этой книги мы предлагаем вниманию нашего читателя.

Нас еще издали удивила полная тишина в лагере. Не струился даже дымок от костра.

Мы — три кубинских товарища и я — возвращались на весельной лодочке с охоты после более чем четырехчасового отсутствия. В лагере, разбитом накануне вечером, по жребию с утра оставался дежурить мой друг Володя.

Еще вчера, чтобы улов наш был посолиднев, мы одолжили у жившего неподалеку рыбака две лодочки и верши, которые поставили на ночь, сами же охотились, пока не выбились из сил.

Возвращались мы измученные и полагали, что дежурный встретит нас уже накрытым столом. Но странно — его нигде не было видно. Меня это обстоятельство весьма озадачило и взволновало, ибо проявление такого невнимания к товарищам было не в характере Володи. Поэтому, пока остальные охотники вытягивали лодку на пляжик, я без промедления направился в лагерь.

Еле заметная среди буйной растительности тропка шла параллельно крутому скалистому берегу. Услышав стоны, я прибавил шагу. Володя корчился, катаясь по земле, устланной перед палатками и машинами пальмовыми ветками и банановыми листьями.

— Что с тобой?

— Жуткие рези, — промычал он, держась за живот.

Лицо его было в поту, а по гусиной коже было видно, что он совсем замерз.

— С час уже мучаюсь. Желудок вывернуло наизнанку, а не проходит, — с трудом выговорил Володя.

— Что ты ел?

— Да вон! Рыбу. Как ты сказал, проверил верши. В одной оказалась щука. Я ее на сковороду и вам ухи наварил.

— Ты погоди. Сейчас разберемся, Вова, — сказал я и полез в багажник автомашины, где в рюкзаке специально для подобных ситуаций лежала серебряная ложка.

Угли догорали в костре, но уха, подернутая легкой золотистой пленкой, была теплой. Ложка, опущенная в котел, тут же на глазах потемнела. Я вылил уху в яму.

— Желудок промывал?

— Нет. Так тошнило.

— Этого мало.

— Знобит. Мне холодно.

— Сейчас, сейчас поправим. — Я взял бутыль с пресной водой и передал ее Володькё. — Пей стаканов пять-шесть, а я приготовлю раствор марганцовки. Другого пока нет. Потом выпьешь полстакана коньяку.

Через полчаса Володе стало легче. Он даже пытался улыбаться, но на рыбу, которую мы уписывали за обе щеки, глядеть не мог.

— С чего бы я так? — сокрушался он, перейдя на испанский. — Ведь щука-то еще была живая. Веслом утихомирил.

— Да оттого, что щука эта не простая... В Средиземном называют ее спетто, в Австралии — динго, здесь — пикуда, в США она в тиграх моря ходит, а повсеместно зовут барракудой.

— Такой вкусной, собака, показалась.

— Узнаешь ее характер, не то заговоришь. Помнишь, ты меня как-то учил: «Пока в Москве зиму за баранкой не просидишь, водителем себя не считай»?

— Помню.

— Так вот, пока барракуду под водой не одолеешь, можешь не считать себя охотником.

Кубинские друзья, занятые сборами, слушали наш разговор улыбаясь.

— Чего ж ты не предупредил, что она несъедобна? — с упреком спросил Володя.

— Отчего же? Съедобна. Сам говоришь — вкусная была. Да только временами мясо ее бывает отравленным. Ученые и те до сих пор не знают причины, не могут выделить яда. Так сказать, загадка моря.

— Ну а все-таки?

— Пикуда пожирает маленькую рыбку, — вступил в разговор один из кубинцев, тот, что был постарше. — Рыбка эта, в свою очередь, питается травкой, или, может быть, это водоросль, точно не знаю. У нас в народе называют ее «мансанильей» (1 Мансанилья (испан.) — ромашка.). Самой рыбке от нее ничего, и пикуда не дохнет. Бывает, что в отлив земляные крабы поедают «мансанилью», и им тоже ничего. А вот мясо диких свиней, пожирающих крабов, становится отравленным. Верно, противоядие ученые еще не нашли...

Мне же тогда подумалось, что барракуда, сильный морской хищник, встречи с которым под водой всегда неприятны, этим просто мстит победителю. Представьте себе, что вы отправились с дробовиком охотиться в лес, а по вашему следу идет голодный волк. Он следит за вами, смотрит, как вы уничтожаете его потенциальную добычу, движется буквально по пятам и не уходит, даже когда замечает, что вы его обнаружили.

Барракуда настойчива, жадна, смела, и ее не так-то просто взять. А когда все же она оказывается побежденной, поди узнай на берегу, съедобна ли. Кубинцы говорят «сигуата» в том случае, если барракуда не пригодна к столу.

И внешне, и поведением своим барракуда действительно очень похожа на щуку. Прежде всего удлиненной, почти цилиндрической формой тела, которое оканчивается огромной, слегка приплюснутой головой. Пасть вооружена двумя парами рвущих клыков и большим количеством режущих зубов. Спина барракуды окрашена в густочерный цвет, а бока и брюхо — в серебристо-белый. От спины к брюху, особенно ближе к хвосту, более или менее значительно выраженные темные пятна. Чешуя некрупная, гладкая. Два коротких спинных плавника (у щуки он один, но крупнее) отнесены назад и разделены большими промежутками. Сила движения барракуды заключена в мощном хвостовом плавнике. Крупные взрослые рыбы достигают двух с половиной метров длины. Тогда они весят до центнера.

Если за четыре с лишним года на Кубе в прибрежных водах с акулами мне доводилось встречаться раз десять-двенадцать, то не было выхода в море, чтобы рядом с нами не появлялась барракуда. А встречи с этой хищницей мало радуют подводного охотника, тем более если за неимением лодки, куда складывают добычу, он тащит ее за собой на кукане. Тогда он, охотник, сам превращается в объект охоты.

Так и случилось однажды со мной и Армандо, моим первым наставником в этом виде спорта. Барракуда была крупной, а у меня было еще очень мало опыта. Армандо сразу же, как только хищница появилась, подал знак — «не связывайся». Но каково было мне глядеть на то, как какая-то рыба, не разбойник же с большой дороги, пожирает мою первую добычу, висевшую на поплавке — кукане.

Делала это барракуда спокойно, по-деловому, не обращая на нас никакого внимания, словно была она корова, которой в кормушку подбросили охапку сена. Правда, повадками барракуда никак не походила на милое травоядное: с ходу она отхватывала кусок висевшей рыбы, отходила в сторону, заглатывала его и снова стремительно кидалась на кукан.

Возмущался я недолго, ибо вскоре стал смеяться. Как только мой кукан оказался чист, если не считать пары оставшихся голов, барракуда принялась за добычу Армандо. Армандо, конечно же, злился, но... терпел.

Была у меня и еще одна встреча с барракудой. Финал ее мог оказаться для меня куда печальнее.

В воде нас было четверо, плюс двое в моторной лодке. Вся добытая рыба прямо на стрелах подавалась на борт. Ни запаха крови, ни присутствия в воде на кукане раненой рыбы — казалось, ничто не могло привлечь внимание любознательной и охочей до легкой наживы грабительницы-барракуды. Но появившуюся рядом с нами хищницу никак было. не отогнать. Что мы только не делали, барракуда, описав большой круг, через минуту вновь пристраивалась нам в спину.

Пришлось забираться в лодку и менять место охоты. Мы отошли на километр, но и там вскоре застучала зубами барракуда.

Поведение ее было подозрительным. Почему-то больше других хищницу заинтересовал опытный охотник Оскар. Она буквально не сводила с него глаз и все время держалась с его правой стороны. Там у пояса болтался белый металлический колпачок, которым Оскар заряжал стрелу своего пневматического ружья. Он чертыхнулся и спрятал колпачок в плавки. Но и тогда барракуда не ушла. Она стала приставать к каждому из нас по очереди. Казалось, она настойчиво хотела узнать, кто же спрятал игрушку, которая так ее забавляла.

Мы посовещались и решили покончить с назойливой преследовательницей. Выстроившись в боевую линию с интервалами примерно в три метра друг от друга, мы пошли в наступление. Барракуда вильнула в мою сторону. Я нырнул и последовал за ней в глубину, медленно сокращая расстояние между нами. Барракуда не спешила, уверенная в своем превосходстве. Прикинув, что рывок и быстро выброшенное вперед ружье дадут мне расстояние, достаточное для убойного выстрела, я энергично заработал ластами. Прицелился в голову и нажал спусковой крючок. Гарпун беспощадно вонзился под острым углом в десяти-пятнадцати сантиметрах от жабр. Но выстрел оказался не совсем удачным. Гарпун не задел жизненно важного центра рыбы, поэтому рывок был сильным. Я выпустил из рук ружье — в легких уж не хватало воздуха и надо было всплывать. Вертикальное положение туловища, очевидно, и спасло меня. Барракуда, оглушенная ударом, резко пошла на дно. Но раньше, чем она достигла его, стрела коснулась скалистого выступа. Тут же барракуда серебряной торпедой метнулась вверх. Я, признаться, даже не успел ничего сообразить, лишь инстинктивно сильнее заработал ногами, лишь глаз засек барракуду, вцепившуюся в ласт на левой ноге. Тут же я почувствовал толчок, дернул ногу что было сил, и ласт, который всегда снимался с определенным трудом, слетел с ноги, будто калоша на пару размеров больше ботинка.

Одно из столкновений с барракудой надолго запомнилось нам с Оскаром, ибо чуть было не стоило нашему товарищу жизни.

Об этом я расскажу немного позже, а сейчас попытаюсь ответить на вопрос, вынесенный в заголовок: барракуда — морская щука или, в самом деле, тигр морей?

Начнем с того, что общего между барракудой и щукой. Мы уже говорили, что в значительной степени внешний вид, повадки, прожорливость и проворство. Барракуда, так же как и щука, пожирает своих собратьев, хотя снулую рыбу не ест. Ходит она вразнобой, так же, как и щука, выплевывает заглотанную ею рыбу в момент испуга или ранения. По моим личным наблюдениям у барракуды к непогоде, как и у щуки, повышается аппетит, и она становится более агрессивной. В хорошую, солнечную погоду барракуда в море встречается реже. Но там, где появляется она, пощады нет никому. Мне не приходилось ни видеть, ни слышать, чтобы рыбаки находили барракуд в желудках акул.

В чем же различие? Совершенно определенно могу сказать, например, что если щука бродит очень мало, то барракуда рыба-кочевник; если щука питается в зори, то барракуда всегда. Щука набивает желудок, а потом несколько дней переваривает пищу, не питаясь. Так вот, акул «стоячих» я видел, но барракуд никогда. Попавшая в желудок барракуды рыба в отличие от желудка щуки переваривается довольно быстро.

Одним словом, подводя итог, скажу — барракуда взяла, что ей надо было, от щуки и от тигра, но осталась барракудой.

День занимался отменный. Бархатное дуновение легкого бриза приятно и быстро сушило кожу после утреннего купания. За бортом белым покрывалом лежало, нетронутое еще на поверхности жизнью нового дня, тихое море. Ночная прохлада уползала в укрытия.

Капитан моторного бота, арендованного нами уже не в первый раз в рыбацком поселке Ла-Эсперанса, выбрал место для ночлега в мелководной лагуне, со всех сторон окруженной коралловым островком. Островок был как две капли воды похож на тот, что обычно описывается во всех географических учебниках. Колонии коралловых полипов возвели известковые постройки, море намыло грунт, ветер и птицы принесли семена, дождь и солнце дали всходы. И теперь взор пришельца радовали пышные кроны кокосовой пальмы, тикового дерева, гуанабана, веера пальмы багара, причудливо изогнутые стволы самого древнего дерева Кубы — пальмы «корчо» с густым подлеском из молодых ветвистых стволов яна и хукаро.

Берега острова имели почти правильную форму эллипса, разорванного небольшим проходом лишь в одном месте. Внешнее и внутреннее кольца его представляли собой чистые пляжи из буквально сахарного песка, по которому медленно передвигались бесчисленные птичьи стаи. Белое оперение чаек, цапель и нежно-серое пеликанов сливалось с цветом песка. Зато черные кармаоаны и несъедобные водные курочки-гальярете с красными клювиками четко выделялись на нем. Истинным украшением всего этого пернатого царства были розовые фламинго.

Стоило теням чуть укоротиться, как даль задрожала — вверх заструились нагретые солнцем пары. Кругом все было настолько сказочно-красиво, что невольно захватывало дух. Но капитан, пригласивший нас выпить по чашечке черного кофе, перед тем как сняться с якоря, вернул нас на землю. До места охоты было не более четверти часа хода.

За кофе — первым начал Оскар — мы принялись рассказывать друг другу о том, что каждый видел во сне.

Оскару, как всегда, снилась школа. Он всегда видел себя преподавателем. Эта роль, очевидно, была ему по душе, так как рассказывал он об этом всякий раз с особым подъемом и повышенным красноречием.

Мне же снился детский сон: я всю ночь летал. Как Икар, расправив руки-крылья, над полями и горами, лесами и морем. Такое со мной происходит, когда я ночью недостаточно укрыт.

Третьему нашему товарищу, молодому охотнику Роландо, приснилось, что он женился. Свадьбу играли прямо на сквере их квартала, играл пожарный духовой оркестр. В общем, было весело. Но среди гостей был тип, который все время норовил пригласить его невесту с явным желанием увести ее куда-нибудь от Роландо. До конца он сон не досмотрел, так как от этой мысли проснулся.

Между тем бот уже подходит к месту, которое мы облюбовали вчера днем. Глубина по относительно ровному дну была от 12 до 15 метров. Разбросанные в беспорядке причудливые нагромождения камней, выступы скал, известковые горки отмерших коралловых колоний были густо заселены всякой морской живностью.

Мы выбирали для отстрела рыбу весом не менее десяти фунтов, и, как ни странно, мелюзга очень быстро усвоила это наше правило. Она свободно плавала вокруг, при нашем приближении нехотя уходила в норы и тут же появлялась вновь, видя полное к себе безразличие.

Мы с Роландо находились на борту бота — я прилаживал новую стрелу взамен только что изогнутой в борьбе с крупным «кардинальским бонаси», а Роландо поднялся, чтобы выпить воды, когда услышали крик Оскара.

— Пикуда!

Роландо, ружье которого лежало на дне, — это было видно по его поплавку, маячившему рядом с ботом, — немедленно прыгнул в воду. Я последовал за ним не более чем через минуту, но когда подплыл, трагедия уже разыгралась. Из левого бедра Роландо обильно сочилась кровь. За густой бурой пеленой раны я не увидел, но это как раз и говорило о серьезности положения. В руках Роландо ружье было разряженным, у Оскара ружья не было вовсе.

Я подплыл вплотную, чтобы помочь Роландо, но Оскар, который уже поддерживал его, показал мне: «Там!»

Проплыв метров двадцать-тридцать, я различил впереди, почти у самого дна, движущуюся тень. Еще метров тридцать, и барракуда была уже подо мной. Стрела торчала у самых жабр хищницы и волочила за собой ружье Оскара. Это сбавляло ей скорость.

Дыша как паровоз, выпускающий пары из котла, я поспешно начал накачивать легкие кислородом. План атаки родился в сознании сам по себе. Достигнув дна под косым углом и почти касаясь его, я сильнее заработал ластами. Барракуда шла на метр выше и, как я полагал, плохо меня видела. Когда расстояние, разделявшее нас, не превышало трех метров, я сделал рывок вверх, резко выбросил руку с ружьем вперед и прицельно выстрелил. Рыба кинулась в сторону, но тут же завертелась вокруг своей оси. Это означало, что стрела угодила в мозг. Выпустив рукоятку ружья из рук, я помчался на поверхность за воздухом. Сердце радостно колотилось, душу наполнила симфония радостных чувств. Настолько радостных и триумфальных, что, когда я заметил присутствие рядом акулы, это никак не повлияло на мое настроение.

Бот уже несся ко мне. Трудно сказать, что думала акула — я не стал ее внимательно разглядывать, чтобы оценить ее нрав,— но она, став свидетельницей преследования барракуды и получив, так сказать, возможность без труда позавтракать, лишь внимательно наблюдала за нами.

Акула не проявила ни малейшей агрессивности и когда я забирался в бот, и когда, подобрав поплавок, стал подтягивать ружье и барракуду к лодке.

Мне пришла в голову мысль отблагодарить акулу, которая вела себя, по меньшей мере, как хорошо воспитанная незнакомка. Я отхватил ножом у первой попавшейся под руку рыбы, лежавшей на дне, голову и швырнул ее за корму. В следующую секунду стремительная тень метнулась к куску, и вода на поверхности забурлила дюжиной маленьких воронок.

На мой вопрос, что с Роландо, капитан только и ответил:

— Mucha sangre (1 Много крови (испан.).).

Оскар уже хлопотал вокруг Роландо, лежавшего под тентом прямо на палубе. Он наложил ниже раны скрученное полотенце в виде жгута, но кровь продолжала сочиться. Рана была большой, рваной и в отдельных местах глубокой. Практически вся середина бедра Роланд побывала в пасти пикуды.

— Больно? — спросил я Роландо, доставая из рюкзака походную аптечку.

— Немного... Сейчас вот только... начинает пульсировать. А в воде не болело. Я видел, как она меня схватила, но боли не было совсем, даю слово.

— Потерпи, Роло, скоро будем у врача, — сказал Оскар и попросил меня принести из кубрика часы.

Капитан уже вел бот полным ходом в порт. Он сокрушенно покачивал головой. Кубинские рыбаки — из тех, что в годах, — все до единого, за самым редким исключением, скептически относятся к подводной охоте.

— Ты помнишь, сколько надо держать полотенце затянутым? — спросил меня Оскар.

— Час, но не больше.

— Давай часы, я буду следить, — и, обращаясь к пострадавшему, добавил: — Терпи, Роло, сейчас будет больнее.

— Послушай, а как это получилось? — спросил я Роландо, чтобы отвлечь.

Роландо открыл глаза. — Когда я подплыл к Оскару, а тот уже был над пикудой. Я нырнул на дно, до него оставалось не больше четырех brazas (1 Мера длины, равная 1,67 метра.). Выстрел был отличным, прямо в голову, но... — Роландо чертыхнулся, — она бросилась на Оскара. Я никогда не думал, что она так широко может раскрыть свою пасть. Неровные зубы торчали в разные стороны, как шипы на беговых- туфлях моего брата. Я ничего не успел сделать, как bicho(2 Насекомое, червь, пресмыкающееся, гад, тварь.) уже вцепилась в ружье. Не знаю, как Оскар успел его подставить. Потом мы оба всплыли, и Оскар сказал: «Ну чего ты? Догони! Она унесет мое ружье». Да я и сам знал, что надо делать.

Я нырнул. Спокойно, чтобы не испугать пикуду, подплыл к ней и только прицелился, как она, шальная, рванет ко мне. И глазом не успел моргнуть, вижу, она уже висит на ноге. Даю слово, боли не было. Если бы не видели глаза, поплыл бы дальше.

Я улыбнулся. Роландо заметил и заговорил быстрее:

— Даю слово, чико! Защипало, как если б обжегся о кораллы, но только когда разжала пасть.

— Сама?

— Ну да, сама! Рукояткой раз пять по голове трахнул, тогда только отпустила и поплыла. Я поднялся наверх, и тут мы оба увидели акулу, верно, Оскар?

Барракуда с двумя гарпунами в голове, брошенная капитаном у самой кормы, еще шевелилась.

Раздавив ложкой таблетки пенициллина на бумаге, я осторожно сдул пудру на рану и прикрыл ее чистой марлей. Большего без врача мы сделать не могли. Чтобы облегчить боль, Роландо выпил таблетку пантопона.

Найти в Ла-Эсперансе местного врача оказалось пустяковым делом. Он, выслушав, что с нами стряслось, прихватил ящичек с инструментами, стерилизатор со шприцами и оказал Роландо первую помощь. Доктор ввел под кожу пенициллин и кофеин, дал таблетку морфия и посоветовал как можно быстрее добираться до Пинар-дель-Рио.

Рыбу капитан всю сдал в местный кооператив, а по поводу барракуды сказал:

— Эту тварь съем за ваше здоровье и даже кошкам не дам.

Юрий Папоров

Валентин Берестов. Наказание

На 346 году Будущей эры некий Нарушитель совершил проступок, вызвавший всеобщее недоумение и самые разнообразные толки.

Проступок объяснили своеобразием характера Нарушителя, недоразумением, временным умопомрачением, педагогическими ошибками, которые, может быть, совершили в детстве воспитатели Нарушителя, уязвленным самолюбием, срывами в работе, неустроенной личной жизнью и даже излишне пылким проявлением добрых чувств.

Но все эти объяснения оставляли у людей той прекрасной эпохи смутное чувство неудовлетворенности. Получалось, что нужно скорее сострадать Нарушителю, чем осуждать его. Да и сам Нарушитель то ухмылялся, радуясь неожиданной популярности, то всем своим скорбным видом взывал к сочувствию.

Объяснения были правдоподобны, но оставался в этом деле некий икс, не раскрыв которого ничего не поймешь.

Решение вопроса поручили электронному мозгу. Ответ пришел поразительный: «Поступок является попыткой достичь своих целей низким искательством при отсутствии чувства чести и самоуважения. В древности его назвали бы подлым».

Ответ вызвал не только отвращение к Нарушителю, но и успокоение умов, чувство облегчения, которое приходит, когда решена сложная задача.

«Если уж в древности только исключительные преступления называли подлыми, то каким же преступлением была сама подлость!» — рассуждали все.

Преступление требовало наказания, которого не было в обычаях и установлениях того чудесного времени. Тогда решили покарать подлость по законам тех исторических эпох, когда она еще существовала на Земле.

В электронный мозг поступили все судебники, уложения, законоположения, уставы и кодексы, начиная с законов древневавилонского царя Хаммурапи. Решения ждали с трепетом, а то и с ужасом: вдруг выйдет, что Нарушителя следует повесить, четвертовать, колесовать или, обмазав медом, посадить в муравейник.

И снова ошеломляющий ответ: «Нет никаких данных, что подлость как таковая преследовалась законами. Она каралась лишь постольку, поскольку входила в состав других преступлений».

— Как? — удивилось человечество. — Неужели древние спокойно терпели такую ужасную вещь, как подлость?

Электронному мозгу пришлось переработать уйму материала, начиная с древних саг и былин и кончая пожелтевшими телесценариями. И вот пришел ответ: «Среднестатистическое наказание за подлость — пощечина, затрещина, плюха, оплеуха».

Наказание было совершено в торжественной обстановке на глазах у всего человечества, приникшего к устройствам, заменившим наши телевизоры.

На ринге Центрального стадиона в разных углах, опираясь на канаты, стояли Нарушитель и Наиболее Потерпевший. По свистку Верховного судьи (судьи сохранились только в спорте) они стали сближаться.

Наиболее Потерпевший был мрачен. «Все-таки жестокие обычаи были у древних, — думал он. — После того, что пережил, ты должен еще и ударить человека. А вдруг этот подлец сообразит после правой щеки подставить левую? Я этого не вынесу. Может, взять и по-братски поцеловать его? А если он тут же умрет со стыда за содеянное?»

Он занес руку. Человечество застонало от ужаса. Ведь люди привыкли ощущать чужую боль как свою.

И вдруг Наиболее Потерпевший опешил. Щека Нарушителя, которая должна была подвергнуться экзекуции, густо покраснела, хотя пощечина еще не была нанесена. Покраснение быстро распространилось на другую щеку, а затем и на все лицо.

— Доктора! Доктора! — закричал Верховный судья.

— Послушайте! — раздался женский голос из первых рядов. — Не надо никакого доктора. Нарушителю стыдно. Он просто покраснел. Так бывает. Я где-то читала об этом!

— Ему стыдно! Он познал стыд! Он спасен!

По всей Земле, на всех обитаемых планетах Солнечной системы люди аплодировали, обнимались и плакали от радости.

Пять кастрюль гладиаторов

Предо мной шел пожилой китаец с кастрюлей под мышкой. Кастрюлю он нес осторожно, словно боялся расплескать; она сверкала, начищенная, когда китаец переходил перекрестки, и тускнела в тени бесконечных вывесок — по десятку, а то н больше, на доме. Здесь, в старой части Сингапура, каждый дом был поделен на несколько лавок, контор, мастерских и у каждой была своя вывеска по-английски, по-китайски, по-малайски. Из ниш и подъездов тянулись запахи жарева, дымок курильниц и бог знает еще какие ароматы, все смешивались и повисали невидимыми облаками в недвижном воздухе.

Потом я потерял человека с кастрюлей из виду, зайдя в китайскую аптеку с громадной — с бочку — рекламной банкой тигрового бальзама над распахнутой дверью. Тигр в смелом прыжке старался преодолеть узкую улицу, нацелив когти на дом напротив, откуда ему томно улыбалась узкоглазая красавица с вывески парикмахерской. В аптеке стоял свежий острый запах бальзама. Видно, весь дом был пронизан им.

Пока я расплачивался за бальзам, удивительное снадобье, которое отлично излечивает от радикулита, ревматизма, простуды и еще тысячи болезней, правда, лишь тех, кто в него верит, прохожий с кастрюлей возник на пороге и спросил о чем-то хозяина. «То-чи-чу» — прозвучало в вопросе. Тут хозяин аптеки принялся объяснять прохожему дорогу, в дело вмешался второй фармацевт, кто-то из посетителей аптеки, и, наконец, на улицу вышло сразу человек пять, охваченных добродетельным зудом разобъяснить, указать и помочь. Потом аптекарь, сняв белые нарукавники, ушел вместе с человеком, несущим кастрюлю.

— И вы идите, — сказал мне строго и наставительно кассир, видя, что я задержался в аптеке. — Идите, а то потом не найдете.

И в его голосе была столь глубокая уверенность в том, что я обязан идти за человеком с кастрюлей, что отказаться было невозможно.

...Задняя комната харчевни, перед входом в которую висели освежеванные и слетка обжаренные оранжевые утки и шипели на противне лепешки, была полна народу. Человек двадцать скопилось в центре, окружив нечто, полностью захватившее их внимание, а еще несколько человек сидело на корточках перед кастрюлями, кастрюльками и баночками. закрытыми крышками или завязанными марлей.

Аптекарь, на попечение которого меня успел передать кассир, забыв начисто и обо мне, и о прохожем с кастрюлей, устремился к толпе. Но тут взрыв голосов, торжествующих и разочарованных, раздался в середине комнаты, и толпа начала рассасываться, словно лопнули нити, привязывавшие людей к невидимому мне центру

Не иначе, здесь проходило какое-то гастрономическое торжество: то ли конкурс изобретателей супов, то ли мастеров лапши «мен-тао». Быть может, я опоздал, и знатоки уже продегустировали там, в центре комнаты, первую кастрюльку и разделились на ценителей и хулителей редкого супа?

Я заглянул в середину круга, но на полу под яркой, на длинном шнуре лампой стояла лишь пустая деревянная бадейка с невысокими бортами. И старик в ковбойке подметал бадейку кисточкой...

Заинтригованный таинственным действом, я перебрался поближе к ряду закрытых кастрюль и тоже присел на корточки, ожидая, пока с них снимут крышки. И вот с ближайшей ко мне кастрюли сняли крышку. Бережно, будто суп мог выпрыгнуть.

Но оказалось, что это не суп. Ничего общего с супом. На дне кастрюли миролюбиво толкались с десяток больших сверчков. И только.

Извлек сверчка из своей кастрюли и давешний прохожий. Кое-кто из посетителей полез себе под рубашку, достал оттуда маленькие коробочки. Там тоже оказались сверчки. И тогда я почему-то вспомнил о тараканьих бегах — на что еще могут понадобиться эти прыгучие насекомые явно небогатым людям, собравшимся в задней комнате дешевого ресторанчика?

Шел отбор сверчков. Хозяева еще раз придирчиво оценивали любимцев, разглядывали, склонившись, ноги и усики. Прошло еще несколько минут, прежде чем два сверчка были пересажены в бадейку.

Мне, как гостю на детском празднике, было выделено место у самой бадейки, под лампой. Владельцы насекомых уселись на корточки друг против друга, достали кисточки и принялись щекотать сверчков. Сверчки расправляли крылышки, поводили усами и двигались все быстрее и быстрее — начали злиться. И по мере того как они, еще не обращая внимания на соседа по бадейке, все больше суетились, росло напряжение и среди зрителей. Кто-то навалился мне на спину, кто-то дышал прямо в ухо, зашуршал банкнот — кто-то ставил на одного из сверчков. Комнату затоплял азарт, он как сильный жар в этом и без того жарком помещении исходил из круглой бадейки, где два маленьких сверчка вдруг поглядели друг на дружку и с неожиданной яростью бросились в бой.

Сверчки оказались настоящими турнирными бойцами. Они толкались лбами, старались дотянуться до противника сильными задними ногами, раскрывали крылья, подпрыгивали, как петухи. Я поймал себя на том, что с волнением слежу за действиями сверчка поменьше ростом, желаю ему победы и уже не могу оторвать глаз от кипящего боя.

Вдруг случилась беда. Не беда вообще, а беда для меня и других болельщиков малыша. Он под ударом противника опрокинулся на спину. Хозяин тут же начал переворачивать повергнутого бойца, но сверчок, видно, догадался, что лежать на спине безопаснее — противник тут же терял всякий интерес к бою и отбегал к стене, стараясь найти выход.

Три раза малыша переворачивали на живот, и три раза он при приближении противника ложился лапками кверху. После третьего раза бой был закончен. Перерыв. Я незаметно выбрался из толпы и вышел на улицу.

Что ж, думал я, пожалуй, это самый безобидный из боев, на которые ходят любоваться люди. Он миниатюрен во всем — даже в размерах бойцов. Говорят, когда-то устраивали бои слонов. До сих пор процветает коррида — бой быка с человеком. Насмерть бьются петухи. Клюют друг друга перепела. Сверчки отделываются испугом. Милое, безобидное развлечение. Странно, что я не слыхал о нем раньше. Курьез из породы тысячи курьезов, с которыми сталкиваешься в Азии.

Солнце спряталось за крыши. Наступил тот томительный предвечерний час, когда пропадает ветер и накаленные за день крыши, камни отдают свой жар воздуху. За мной из ресторанчика вышел аптекарь. Вид у него был чуть виноватый. Увидев меня, он подошел.

— Не осуждайте их,— сказал он. — В жизни так мало развлечений.

— А за что осуждать? — удивился я, собираясь поведать случайному знакомому свои мудрые рассуждения о невинности этой забавы.

— Но это так опасно, — сказал аптекарь искренне. — Такие большие деньги. Недаром эти бои запрещены во многих городах.

И он рассказал о том, что виденное мною — детская игра по сравнению с настоящим бизнесом, в который превращены сверчковые драки в некоторых странах Азии. Спорт этот (если можно условно применить столь благородное слово к бою сверчков) родился в Китае тысячи лет назад. Он порой столь захватывал людей, что случались трагедии. Известно, что полководец сунской династии Ця Су-тао лет восемьсот назад настолько увлекся боями сверчков, что забыл об армии, которой командовал, и армию разгромил противник.

В наши дни «сезон» боев сверчков начинается в августе и продолжается всю осень. В среднем в «конюшне» любителя сверчков живет до трехсот самцов (самки, оказывается, слишком миролюбивы для драк). Из них выбираются лучшие — их откармливают червяками, пауками и рисом. Рядовой сверчок стоит не больше доллара, зато чемпионы «тянут» до пятисот долларов за штуку! Зрелище это доступно всем — за вход на «арену» платят сущие гроши. Главный же доход хозяина не в этом — ему принадлежит процент с любого выигрыша, а, войдя в азарт, любители зачастую проигрывают все, до последней рубашки. В богатых домах, в номерах роскошных гостиниц Гонконга и Макао ставки измеряются в тысячах долларов.

— Это как опиум, — сказал аптекарь. — Только не так заметно. Они такие крошечки, эти насекомые...

Из ресторанчика вышел давешний прохожий. Он нес за ручку пустую кастрюлю. Остановился у входа, подумал о чем-то и бросил кастрюлю на мостовую. Кастрюля оглушительно загремела по камням.

— Для него, видать, сверчки кончились... Может быть...

Человек долго смотрел, как кастрюля, замедляя движение, катится по мостовой. Потом вдруг бросился за ней, догнал, прижал к груди и ушел по улице, быстро затерявшись в толпе.

С. Фан

Роберт Тронсон. Будни контрразведчика

«...Сейчас для нашей контрразведки самое главное — не превратиться в посмешище для ЦРУ».

Сэр Генри Спрингбэк (Из речи на заседании Объединенного совета контрразведки по случаю вступления в должность первого начальника британской службы внутренней безопасности. 1964 г.)

1. Потайной ход

Хаббард-Джонс спрыгнул с автобуса и нырнул в ближайший подъезд. Он украдкой огляделся по сторонам, посмотрел вперед, назад. Через минуту огляделся снова, на сей раз внимательно и не торопясь. Вдруг следом за ним подкатят какие-нибудь широколицые славяне в черной машине с дипломатическим номером или подъедет в такси элегантная черноволосая красотка, иностранная контрразведчица... Но ничего похожего он не увидел.

Значит, все в порядке: слежки за ним нет. Снова разочарование — никакого интереса к его персоне с их стороны. Он пожал плечами и двинулся через дорогу.

На противоположном тротуаре он остановился полюбоваться собой у витрины табачной лавки и остался много доволен тем, что увидел. Приподнятое настроение, в котором он покинул заседание Объединенного совета контрразведки, вернулось к нему.

— Хаббард-Джонс, — обратился он к своему отражению в стекле. — Хаббард-Джонс, приятель, ты, верно, что-то затеял.

— Доброе утро, сэр.

В стекле рядом с ним возникла высокая тощая фигура. Хаббард-Джонс пришел в неописуемую ярость, и хорошее настроение мигом улетучилось. Однако он даже не повернул головы и лишь процедил, как чревовещатель, сквозь зубы:

— За каким чертом вас сюда принесло, Джонсон?

— Я иду обедать, сэр. У меня сейчас перерыв...

— Сколько раз я вам говорил, — накинулся на провинившегося Хаббард-Джонс, позабыв о конспирации. — Сколько раз! И вам, и всем остальным: встретили меня на улице — сделайте вид, будто не знаете. А если я, черт побери, веду слежку за опасным агентом? И вообще! Вы нас провалите, Джонсон! — вопил он. — Нас всех поубивают из-за вас...

Тут он смолк, заметив, что вокруг в ожидании драки собралась небольшая толпа.

Окинув зевак гневным взглядом, Хаббард-Джонс круто повернулся и зашагал прочь.

Он пересек еще одну улицу и оказался в узком переулке под названием Пикок-Лейн. Там, между конторой строительного подрядчика и довольно сомнительным заведением, где перекрашивали автомобили, помещался его отдел. Хаббард-Джонса трясло от негодования.

— Я из этого Джонсона кишки выпущу! — гремел он на весь переулок, пиная ржавые мусорные контейнеры у входа в дом под вывеской «Акционерное общество Футлус. Производство документальных, видовых и короткометражных фильмов». — И вообще, мне положена шикарная контора на Майфер (1 Аристократический район Лондона.), а не такая дыра, — добавил он поспокойнее, прыгая на одной ноге и потирая другую: он больно ушиб ее о зловредный контейнер.

У Хаббард-Джонса настроение всегда менялось неожиданно и резко, в этом он походил на английскую погоду. Сейчас его терзала обида на несправедливость.

Войдя в контору, Хаббард-Джонс остановился у стеклянной двери с надписью «Постановочная часть» и злобно воззрился на пятерых сотрудников, которые лениво перебирали за столами бумажки.

— Забываете о конспирации! Распустились! — завопил на них Хаббард-Джонс.

Сотрудники подняли на него равнодушные глаза. Такие вспышки были им не в новинку, и они уже не принимали их всерьез. Хаббард-Джонс повернулся на каблуках и, громко топая, стал подниматься по лестнице. На полпути он остановился, подумал и дальше двинулся на цыпочках. На верхней площадке он неслышно подкрался к двери с табличкой «Посторонним вход воспрещен» и постоял минуту, прислушиваясь.

— В-девять, — услышал он. — В-девять. А-пять. А-семь...

Звучит неплохо, серьезная шифровальная работа, как и полагается на секретной службе. Хаббард-Джонс самодовольно усмехнулся.

За дверью в неприбранной комнате царил покой. Придурковатый шотландец Джок Мак-Ниш, положив ноги на стол, разглядывал картинки в порнографическом журнале и самозабвенно жевал резинку. Молодой человек и девушка играли в морской бой.

— ...и А-восемь, там, наверно, что-то есть.

— Ничего, — объявила девушка. — У меня Г-три, ваш крейсер пошел ко дну, мистер Бейтс...

Дверь распахнулась, и на пороге возник жирный, пучеглазый Хаббард-Джонс. Сотрудники на миг оцепенели, потом с виноватыми лицами кинулись к своим бумагам. Хаббард-Джонс не произнес ни слова. Он лишь окинул всех скорбным взглядом и в горестном молчании проследовал в свой кабинет, или, как он его называл, «святилище».

— Вот это влипли! Подловил он нас все-таки, — проговорил, наконец, Рональд Бейтс.

— Ерунда, просто он не в духе. Видно, ему влетело на этом дурацком совещании за то, что много о себе понимает. И поделом ему, воображале, — сказала девушка, повернулась к своей машинке и с силой застучала по клавишам, словно вымещая раздражение на своего шефа.

— Неловко как-то получилось. Он приходит, а мы тут бездельничаем, играем в морской бой, конечно, ему неприятно, — сокрушался Рональд. Он слегка кривил душой — особой неловкости он не испытывал, а просто считал, что добросовестный человек должен на его месте устыдиться такого поведения.

— Заткнись, Рон, — злобно оборвал его Мак-Ниш.

Рональд вспыхнул, но заткнулся. Это был обыкновенный молодой человек, совсем неприметный, и лишь что-то простодушное и открытое в его лице отличало его от других.

Дверь «святилища» отворилась.

— Скромница! Идите сюда, быстро, — скомандовал Хаббард-Джонс.

— И когда он перестанет называть меня Скромницей, — вздохнула девушка, вставая и поправляя белокурые волосы. — У меня есть имя — Джина, Джина Кафф.

Хаббард-Джонс перекрестил ее в Скромницу в честь своей любимой литературной героини — персонажа из серии приключений в картинках, которая публиковалась в «Ивнинг стандард».

Скромница остановилась на пороге кабинета, обернулась и с мольбой взглянула на Рональда — пусть хоть он поймет, как тяжело ей приходится. Рональд смущенно опустил глаза, а. Джина вздохнула еще раз и исчезла в кабинете, с такой силой захлопнув за собою дверь, что на полках забренчали пустые коробки от кинопленки, загрохотали ящики с наклейками «Сценарии», «Последовательность кадров» и тому подобное. «Акционерное общество Футлус» служило всего лишь вывеской для одного из отделов службы национальной безопасности, но правила конспирации здесь блюлись свято.

Хаббард-Джонс гордился своей должностью. Он надувался спесью от сознания собственной значительности, хотя отдел его был не из особо важных, и работа там была лишена всякой романтики. «Отделу наблюдения за иностранными гражданами» вменялось в обязанность совместно с иммиграционными властями и Особым управлением Скотланд-Ярда (1 Британская уголовная полиция.) вести повседневную слежку за подозрительными иностранцами, обосновавшимися в Соединенном Королевстве. До того как заведующим назначили Хаббард-Джонса, на этом посту много лет находился отставной армейский майор, служака, начисто лишенный воображения. Единственным его вкладом в дело была подробнейшая картотека ресторанов и кафе с восточной кухней. Майор считал, что быстрый рост числа подобных заведений в Великобритании свидетельствует о наличии опасного заговора со стороны восточных государств.

Отдел не располагал особыми возможностями. На его счету не имелось ни одного пойманного шпиона, и роль он играл весьма незначительную, а вернее — он был попросту не нужен. Но теперь его шеф вознамерился все это изменить, по крайней мере так он всем говорил...

«Пока что никаких изменений не видно», — грустно размышлял Рональд. Несмотря на туманные разглагольствования шефа о великом будущем, в отделе царила все та же будничная рутина. Время от времени Хаббард-Джонс пытался оживить работу несогласованными с начальством безумными тратами. Крупные суммы из скудных ассигнований (которые, кстати говоря, сокращались из года в год) выбрасывались вдруг на:

а) сомнительные мероприятия: «Бейтс, всем сотрудникам нужно пройти специальную тренировку. Ходят слухи, что начальство УВБ (1 Управление внутренней безопасности.) собирается переформировать отдел в десантный отряд по борьбе со шпионажем»;

б) опасные мероприятия: «Да, вот еще что, Бейтс. Я взял нового сотрудника, Мак-Ниша. Официально его оформить нельзя, поэтому платить я ему буду из наличного фонда. Он туповат, но нам понадобятся крепкие ребята, если придется, — тут он перешел на невнятный шепот, — убивать, когда наступит время...»;

в) личные цели: «Хватит ворчать, Бейтс. Без вас знаю, что девчонка печатает плохо, но, черт побери, глава отдела имеет право выдавать денежные премии по своему усмотрению».

Рональда глубоко тревожили эти нелепые выходки. Он с пуританской бережливостью относился к деньгам налогоплательщиков. В особенное уныние его поверг последний неоправданный расход шефа — Хаббард-Джонс не только выбросил на ветер неслыханную сумму государственных денег, но и лишил своих сотрудников единственного прибежища, превратив уютную уборную в коварную западню.

Почти всю уборную теперь загромоздила старинная газовая колонка, настоящее страшилище. Казалось, будто она наглухо привинчена к стене, на самом же деле она стояла незакрепленная на полу и могла в любую минуту рухнуть на ноги незадачливому посетителю. Это тяжеловесное сооружение из труб, баков и кранов, памятник какому-то давно умершему хитроумному водопроводчику, скрывало за собой секретную дверь в потайной ход — очередная глупость Хаббард-Джонса, которая влетела в немалую копеечку.

— Нам нужен запасной выход, — повторял он несколько месяцев подряд. — Да нет же, Бейтс! Какой еще пожар, дурак вы набитый! Это на случай, — здесь он понижал голос до выразительного шепота, — на случай, если они нападут на нас с парадного хода.

Навязчивая идея об их (кто бы они ни были) нападении все чаще и чаще приходила в голову Хаббард-Джонсу. И когда получили очередную квартальную субсидию, он без зазрения совести истратил ее на аренду заброшенного гаража на пустыре позади конторы... И теперь (если допустить, что нашелся бы подобный смельчак) можно было через дыру за колонкой головой вниз соскользнуть между двумя стенами в набитый старыми покрышками стенной шкаф гаража.

«Но кто полезет туда по своей охоте?» — размышлял Рональд, стараясь не задеть злобную колонку. И в сотый раз спрашивал себя: «Что я делаю? Зачем я здесь? И что будет дальше?» И в сотый раз был вынужден признать, что не может ответить ни на один из этих вопросов.

В огромной картотеке Управления внутренней безопасности на одной маленькой карточке поместилась вся официальная биография Рональда. Там было сказано:

Бейтс Р. (образов. — средняя школа). Место прохожд. воен. службы — Кент. Перев. в разведывательный корпус. Имеет офицерское звание. По оконч. службы завербован в систему безопасности. Назначен зам. зав. отделом наблюд. за иностр. гражд. Дополнение: оч. добросовестен; отлично составляет документацию.

Рональд немало бы огорчился, доведись ему прочесть это бесстрастное жизнеописание. В нем не было ни слова о тяжелом детстве, которое он теперь винил во всех своих недостатках и слабостях. (Правда, там не упомянули также и причины, по которой Рональда перевели на секретную службу — а именно: того, что он показал себя никуда" не годным солдатом). Но разве могла официальная бумажка передать, каким разочарованием оказалась для Рональда служба в контрразведке? Солдатом он частенько мечтал о заманчивой стороне этой профессии — белых смокингах, бесшумных пистолетах и пышногрудых брюнетках. Реальность оказалась куда прозаичнее: томительные месяцы в продутых сквозняком коридорах службы внутренней безопасности и ускользающая призрачная мечта о романтическом задании, которое можно доверить только ему. Его не направили в блистательный МИ-5 (1 «Милитари Интеллидженс-5» — британская контрразведка.) или куда-нибудь в этом роде — нет, его ждал отдел Хаббард-Джонса. И Хаббард-Джонс преподнес ему самую горькую пилюлю (этого тоже не было в карточке), когда объяснил, почему он выбрал себе в помощники именно Рональда.

— А, Бейтс, рад видеть вас в числе своих сотрудников, — встретил он его. — Теперь слушайте: главная наша задача — это обскакать все другие отделы контрразведки.

Рональд тупо уставился на своего нового шефа, пораженный его необычайным уродством.

— Вот единственная причина, — безжалостно сообщил Хаббард-Джонс, — по которой я просил назначить вас сюда. Вы столько времени болтались в Управлении — у вас там должны быть полезные связи. Так вот, держитесь за них. Я не постою за расходами, чтобы получать информацию о других отделах безопасности и обскакать их. Ясно?

Сокрушительный удар? Но худшее было впереди...

Патриота Рональда привела в ужас легкость, с какой он сумел выполнить недостойное требование шефа. Пока Рональд набирался храбрости, чтобы обратиться к кому-нибудь из знакомых сотрудников Управления внутренней безопасности, один из них сам предложил ему свои услуги. В последующие несколько месяцев почти весь фонд отдела на «непредвиденные расходы» перешел в карман этого информатора, а картотека о соперниках Хаббард-Джонса необычайно разрослась.

Рональду не понадобилось много времени, чтобы понять, как мешают в избранной им карьере энтузиазм, преданность, трудолюбие и другие свойственные ему черты. И сейчас он угрюмо размышлял об этом, подпирая спиной газовую колонку в уборной. В дверь забарабанили.

— Ты здесь, Рон? Он тебя зовет, — пробасил голос с сильным шотландским акцентом.

Минута покоя истекла, Рональд тяжело вздохнул и вышел.

Хаббард-Джонс, казалось, был теперь в отличном расположении духа. Он сидел у Рональда на столе, хлопая себя линейкой по толстой ляжке. В «святилище» у открытой двери Скромница застегивала блузку.

— Живей, живей, живей! — орал Хаббард-Джонс. — Хватит ковырять в носу, Бейтс! Вы — контрразведчик. Нечего ворон считать.

Он игриво хлопнул Рональда линейкой по ноге. Рональд тоскливо подумал, что выглядит как наивный мальчуган.

— Как прошло заседание, сэр? — спросил он вежливо, вспомнив, что шеф только что вернулся из Управления.

— Очень, очень интересно. Об этом я и собираюсь с вами поговорить. Кто-то что-то затевает... Мак-Ниш, убирайтесь, и вы, Скромница!

Мак-Ниш и Скромница нехотя вышли, а он продолжал:

— Видите ли, до начала совещания я постоял у сэра Генри Спрингбэка под дверью, я хотел... То есть, собственно, я приехал в Управление рано. И разыскивал столовую, хотел выпить чашку кофе. Ну, вы сами знаете, Бейтс, это здание — настоящий лабиринт.

Рональд уныло кивнул. Его невыразимо угнетала привычка шефа бесстыдно подслушивать под дверьми.

— Останавливаюсь я, значит, случайно в этом коридоре, хотел спросить у кого-нибудь, как оттуда выбраться — оказалось, что я рядом с кабинетом сэра Генри... Этот старый дурак кудахтал, как истеричная наседка, и все было слышно: «Не могу, не могу — это же государственная измена», потом слышу, еще кто-то (я не разобрал кто, он говорил чертовски тихо) отвечает... Знаете, что он сказал?

Рональд кротко покачал головой.

— Он сказал: «Ваше единственное спасение — никому об этом ни слова. Даже не упоминайте об этом курьере. Если вы проболтаетесь на заседании, все набросятся на вас» . Вот так. Каково, Бейтс?

Рональд помолчал минуту и спросил:

— А что было потом?

— Чья-то идиотка секретарша вышла из соседнего кабинета, и мне пришлось спрятаться в шкафу со щетками и ведрами. Но они что-то затевают, это точно. Сэр Генри все заседание подпрыгивал и разевал рот, как издыхающая рыба, — и никто ни словом не обмолвился о курьере.

— Но...

— Бейтс, глава службы внутренней безопасности утаил информацию особой важности о вражеском шпионаже! Намеренно утаил от всего Объедиценного совета контрразведки! И все, что вы, черт вас побери, можете сказать — это «но»!

— Но...

— К черту, Бейтс, я вам сейчас сверну вашу дурацкую шею! — Хаббард-Джонс в ярости стукнул по столу кулаком.

Воцарилась долгая и напряженная тишина. Рональд ждал затаив дыхание. Но, как ни странно, Хаббард-Джонс вдруг совершенно спокойно сказал:

— Слушайте внимательно, Бейтс, как раз такой возможности я и дожидался. Мне надо подсидеть старого Генри, значит, нужно разузнать, что именно он утаил... Итак, беритесь за это дело, дружище!

На Рональда надвигалось багровое лягушачье лицо с выпученными глазами.

— Бейтс, это приказ!

Совесть подсказывала Рональду, что нужно возмутиться. Но он свято верил в дисциплину, и неповиновение было для него столь же омерзительно, как джин для трезвенника. А кроме того, он попросту боялся своего шефа, когда тот входил в раж. Он с тяжелым сердцем снял трубку и набрал номер Управления внутренней безопасности.

— Не поиграть ли нам завтра после работы в гольф? — спросил он, когда его соединили.

Он говорил неестественно веселым голосом, хотя лицо у него было виноватое — и немудрено, ведь этот бывший бойскаут принимал теперь участие в купле-продаже государственных секретов.

— В гольф? Вообще-то я сейчас очень занят садом. У меня куча дел — надо пересадить пятьдесят кустов, — услышал Рональд в ответ.

— Да бросьте, вы проведете время в двадцать раз приятнее. Встретимся завтра, а?

Код был несложен. «Гольф» означал СЕМУВБ. «Сводку ежедневных мероприятий Управления внутренней безопасности», особую книгу с подробным отчетом о каждом действии в системе британской контрразведки, «пятьдесят кустов» — цену в фунтах за то, чтобы эту книгу просмотреть. Бодрое встречное предложение Рональда — двадцать фунтов было с презрением отвергнуто, собеседники долго торговались, хитроумно подбирая фразы, и, наконец, сошлись на сорока пяти фунтах.

— Ну как? — осведомился Хаббард-Джонс, когда Рональд в изнеможении положил трубку.

— Я получу ее завтра вечером, значит, в субботу и воскресенье я смогу над ней поработать.

— Ладно, — сказал Хаббард-Джонс, даже не поблагодарив подчиненного за подобную самоотверженность.

Рональд задумался — единственное утешение было в том, что, заключая столь позорную сделку, он все-таки сумел сберечь пять фунтов государственных денег.

2. Государственные тайны

Антони де Вир Бакстер Лавлейс, член клубов Уайта, Брукса и Будла (1 Лондонские фешенебельные клубы.) дважды упомянутый в журнале «Закройщик и портной» в числе десяти самых элегантных мужчин Великобритании, отложил «Файнэншл таймс» и собрался идти обедать. Щегольская внешность этого невысокого, стройного человека странно не вязалась с обстановкой в запущенном здании на Уайтхолле (2 Улица в Лондоне, где расположены правительственные учреждения.), где под вывеской одного из отделов министерства сельского и рыбного хозяйства скрывалось Управление внутренней безопасности. Лавлейсу было тридцать два года, он двигался изящно, как женщина, отличался аристократической внешностью, вкрадчивыми манерами и непомерным самодовольством.

В длинном коридоре, куда выходила дверь его кабинета, не было ни души, только вдалеке у лифта виднелась изможденная фигура, слегка напоминавшая одну из злых карикатур на Невиля Чемберлена (1 Английский премьер-министр, участвовавший в подписании мюнхенского соглашения с Гитлером (1938 г.).) в дни Мюнхена. Это был сэр Генри Спрингбэк. Бедняга сэр Генри! Шесть лет службы в системе британской безопасности превратили его из способного и дельного администратора в жалкого и беспомощного неврастеника.

Прошел всего лишь год, как Бакстера Лавлейса назначили на пост Главного офицера связи объединенной контрразведки, пост, созданный со специальной целью — глава службы внутренней безопасности явно терял способность здраво мыслить и нуждался в прочной опоре. Сейчас, подкрадываясь к понурому сэру Генри, Лавлейс испытывал законную гордость. Многие отделы контрразведки похвалялись тем, что они довели сэра Генри до нервного тика, агентство «Б» ставило себе в заслугу, что у их шефа постоянно трясутся руки. Но Бакстер Лавлейс превзошел их всех. По его вине сэр Генри страдал тяжелой нервной экземой. Она покрывала коростой его бледное и унылое лицо.

— Ой! — взвизгнул сэр Генри, когда ему на плечо опустилась затянутая в безукоризненную перчатку рука. Он испуганно отпрянул назад и, безмолвно открывая и закрывая рот, в ужасе воззрился на своего первого заместителя.

— Что у вас за привычка, Лавлейс, подкрадываться сзади! — вымолвил он наконец.

— Нечистая совесть?

Сэр Генри тихо застонал.

— Зачем вы меня на это толкнули? Это — сокрытие информации, должностное преступление...

— Я вас ни на что не толкал. Вы занимаете ответственный пост, от вас ждут самостоятельных решений.

— Но если узнает министр внутренних дел или эти ужасные типы из отдела борьбы со шпионажем...

Перед ними остановился лифт, и сэр Генри Фаулер Спрингбэк, королевский советник, кавалер ордена Британской империи, вошел в кабину, сопровождаемый своим злокозненным заместителем. В лифте уже находился один пассажир — маленький старичок с добрым лицом. При виде сэра Генри его слезящиеся глазки засияли собачьей преданностью.

— А, это вы, Кроум. — Сэр Генри заметно повеселел. — Лавлейс, вы ведь знаете Кроума?

— Конечно. Кто же его не знает?

Действительно, весь штат Управления внутренней безопасности знал и любил старика Кроума, старшего клерка центрального сектора документации. Он бродил по всему зданию, шаркая ногами и благодушно улыбаясь, и где бы ни появился этот согбенный, тощий старичок в поношенном черном костюме, пахнущем чернилами, и сверкающих белизной воротничке и манжетах, везде ему были рады.

— Это чиновник старой школы, — говорили о нем. — Теперь таких не бывает.

Сэр Генри обожал Кроума.

— Как вы себя чувствуете, Кроум? — заботливо спросил он.

— В моем возрасте жаловаться не приходится, сэр. Подумываю об уходе на пенсию. Уже недолго осталось... Что с вами, сэр? — обеспокоился старик, увидев, что сэр Генри переменился в лице.

Откуда было Кроуму знать, что за последнее время сэра Генри терзали странные суеверия — он выдумывал свои собственные приметы. Если он замечал на улице монахиню или беременную женщину, то сидел, скрестив указательный и средний пальцы, пока машина не минует три светофора. Вид катафалка на много дней погружал его в уныние. Но старик Кроум был для него связан с самой опасной приметой. Сэр Генри убедил себя, что умрет в тот день, когда старик Кроум уйдет на пенсию.

— Что с вами, сэр? — повторил Кроум. Лифт остановился, и двери растворились.

— А? Что? Ничего, ничего, благодарю вас, Кроум, — горестно ответил сэр Генри.

Бакстер Лавлейс, радуясь, что лицо у его шефа дергается сильнее обычного, пошел через вестибюль к выходу. Старик Кроум сочувственно покудахтал и тоже покинул лифт, но сэр Генри словно застыл на месте.

По пятницам старик Кроум всегда задерживался на службе — в нем жил природный ужас перед незаконченными делами, которые могли остаться на следующую неделю. Начальство всячески поощряло его рвение.

— Кроуму цены нет, — говорили они. — Что бы мы без него делали?

И не один сэр Генри страшился того часа, когда старик выразит желание уйти на пенсию.

В эту пятницу Кроум завершил свою добровольную сверхурочную деятельность сравнительно рано. В 6.15 он взял котелок, зонтик и портфель, собрал ворох секретных бумаг, которые надлежало сдать в особый сейф, и на лифте спустился в подвал.

Несколько лет назад весь подвал был перестроен, и теперь, выйдя из лифта, вы попадали из помпезного интерьера конца прошлого века в обстановку, представляющую собой нечто среднее между декорацией к научно-фантастической пьесе и вокзалом в стиле модерн.

Кроум пошел по длинному коридору, миновал объявление «Только с пропусками класса «А» и остановился перед массивной стальной дверью. На ней было второе объявление, еще более грозное: «Внимание! Охрана имеет приказ стрелять в каждого, кто пытается проникнуть в данное помещение без пропуска».

У Кроума зажужжало над головой — он попал в зону телевизионного контроля. Затем стальная дверь в десять дюймов толщиной бесшумно отворилась, обнаружив замки, которые сделали бы честь Форту Нокс (1 Место, где хранятся золотые запасы США.).

— Привет, мистер Кроум, вы сегодня пораньше, чем обычно, — сказал вооруженный автоматом охранник в черной форме, возникший по ту сторону двери.

Он провел старика Кроума во второй лифт — зловещую ультрасовременную коробку из бронированной стали, отливающей змеиным блеском.

Через мгновение Кроум очутился в просторном бетонном зале. Здесь двое охранников дежурили в будке из пуленепробиваемого стекла. Кроум пересек барьер с рентгеновской установкой — она проверяла, нет ли у входящего оружия, — затем попал под лучи аппарата с чувствительным элементом, реагирующим на фотопленку в любой, даже микроскопической фотокамере, и остановился перед будкой.

— Привет, мистер Кроум, все работаете?

— Что поделаешь, мистер Ледбеттер. Гм... я, значит, хотел бы... — Кроум заглянул в свои бумаги: — Мне нужны Альфа Ноль Три, Гамма Две Единицы и Омега.

Старший охранник повторял кодовые группы, а второй вручал Кроуму соответствующие ключи. Затем они повернули в будке тяжелое колесо, и открылась еще одна стальная дверь — в противоположном конце зала. Дверь вела в хранилище, где под железобетонными, устойчивыми против ядерной радиации сводами в сорок футов толщиной хранились в сейфах самые секретные тайны державы.

— Почему это он проходит не как все? Пропуск не показывает, в книге не расписывается, и вообще? — спросил второй охранник, когда согбенная спина Кроума исчезла за дверью. Охранник был новичок и еще не знал всех особенностей службы внутренней безопасности.

— Вот что, парень, — строго заметил ему старший, — старик Кроум здесь на особом положении. Для него, можно сказать, свои законы.

— Но ведь у него пропуск класса «В». Как же, он проходит?

— Класс «В» или не класс «В», ты запомни: Кроум надежнее многих, кто ходит сюда по праву, — с жаром заявил начальник охраны. И уже спокойнее добавил: — Да и как его не пустишь, если он один из всего Управления знает, где что находится.

В хранилище между тем Кроум уже засунул в свой портфель толстый фолиант, на обложке и на каждой странице которого стоял красный гриф: «Совершенно секретно. Ни при каких обстоятельствах не выносить из хранилища». Кроум запер сейф и двинулся к другому, обозначенному «Омега». Там в отдельных ячейках с особыми шифрами находились катушки магнитофонной ленты, числом более тысячи (на каждого сотрудника Управления внутренней безопасности, начиная с главы Управления и кончая официантом, разносившим по кабинетам чай). Это были записи всех телефонных разговоров с внешним миром.

Кроум раскручивал карандашом пленку в ячейке под своим именем и с законной гордостью патриота думал про себя, что за страну, где так замечательно обстоит дело с внутренней безопасностью, тревожиться нечего.

Он вытянул хвостик пленки с четкой надписью: «четверг, 23 сентября, время 12.53—12.56, звонил Бейтс, предмет разговора — гольф», аккуратно срезал его серебряным перочинным ножом и намотал на ручку зонтика.

Без двух минут семь Кроум был на вокзале Ватерлоо. Он купил вечернюю газету и не спеша спустился по мраморным ступеням в сверкающую белым кафелем уборную. Заплатив четыре пенса, Кроум получил салфетку и одежную щетку. Он снял пальто, повесил его вместе со шляпой, зонтиком и портфелем на вешалку, завернул манжеты и с наслаждением погрузил руки в теплую воду.

Через три умывальника от него другой посетитель поднял голову и стал энергично вытирать лицо. Это был Рональд Бейтс. Кроум украдкой наблюдал за ним в зеркале. Рональд надел пиджак, подошел к вешалке, взял портфель Кроума и, громко топая, побежал вверх по лестнице на перрон. На соседнем крючке он оставил точно такой же портфель, где лежали 45 фунтов стерлингов в мелких засаленных купюрах.

3. Избранник судьбы

Хаббард-Джонс с бритвой в руке застыл в волнении перед зеркалом. Лицо у него было наполовину покрыто мыльной пеной, но все-таки оно выглядело этим утром необычно.

— Я избранник судьбы, — звучно обратился он к своему отражению, и ванная откликнулась на эти пророческие слова мелодичным эхом.

Из спальни доносилось приглушенное хныкание и шуршание. Скромница одевалась.

— Убирайся к черту! — крикнул он ей и снова погрузился в мечты об уготованной ему великой судьбе. 9.45. Понедельник, 27 сентября. Он твердо знал — наступил его день.

Его день. Быть может, этому дню суждено стать национальным — нет, всемирным! — праздником. Люди приколют на грудь значки с его портретом, и все усядутся за праздничные столы. «Что вы делаете в день Хаббард-Джонса? Едете куда-нибудь?» — «Нет, мы собираемся провести его дома, в семейном кругу, ведь для нас это священный день».

Хаббард-Джонс сделал над собой усилие и добрился. Уж если этому дню суждено стать днем его величия, нужно начинать его достойно...

Стуча каблуками, Скромница взбежала по деревянной лестнице, и вот она уже в конторе «Акционерного общества Футлус».

— Вы сегодня рано, — заметил Рональд.

В его словах не было и тени сарказма. Четверть двенадцатого — это действительно было рановато для Скромницы. Четких заданий отделу не давали, сотрудников нанимали бог весть по какому принципу, и поэтому рабочий день начинался поздно. Но добросовестный Рональд всегда являлся в девять, а сегодня и того раньше — он встретился в кафе с Кроумом, чтобы снова обменяться портфелями.

— Я приехала на метро, — объяснила девушка, усаживаясь на стол, за которым работал Бейтс, и, помолчав, добавила:

— Он меня все время обижает...

Рональду очень хотелось попросить ее слезть с фотокопий, аккуратно разложенных на столе, — это были снимки с двадцати страниц книги, которую он брал у Кроума, — он слышал, как хрустит плотная бумага, но не мог вымолвить ни слова, чтобы спасти плоды своего труда, он только смотрел на гладкое колено и белое-белое плечо. Скромница наклонилась к нему поближе:

— Знаете, что он сегодня утром болтал?

Рональд, в восхищении от ее красоты, лишь помотал головой.

— Он снова завел свою старую песню: мы диверсионно-десантный отряд, и сегодня особенный день, и все мы этого дня столько времени ждали, а сам он на пороге великих дел.

— Кто знает, может быть, так оно и есть. Поглядите.

Рональд протянул руку за фотокопиями, на которых сидела Скромница, и потащил из-под нее лист бумаги. Девушка вдруг вскочила, сбросив плоды его труда на пол.

— Ах, неужели и вы такой же, как все! — воскликнула она, бросилась в «святилище» и заперлась там на ключ.

Хаббард-Джонс приехал перед самым обеденным перерывом — он все утро отмечал в баре на углу «День Х.-Дж.».

— Сэр, они действительно ведут странную игру, — сказал ему Рональд, как только шеф появился на пороге. — Вот посмотрите. Вы сказали, что сэр Генри упомянул какого-то курьера. И курьер должен был прибыть в лондонский аэропорт накануне этого заседания. И он прибыл. Но его машину по дороге в Форин оффис (1 Британское министерство иностранных дел.) обстреляли. Курьер был убит, а мешок с диппочтой украден! — Рональд перевел дыхание. — И он не первый, — продолжал Рональд, но шеф бесцеремонно его перебил:

— А что я говорил? Черт возьми, я — гений! Гений! Что я говорил? Утайка. Он это утаил. Даже не упомянул на совещании. Ну, теперь сэр Генри Спрингбэк у меня на вертеле. Я его зажарю! Зажарю!

— Минуточку, сэр, я не закончил. Это не все. Это только начало.

— С меня достаточно!

— Нет, взгляните, сэр, — кодовое название материалов, которые этот курьер вез, — Терпсихора!

Хаббард-Джонс тупо поглядел на Рональда. Он нетвердо держался на ногах.

— Тер-р — как вы сказали?

— Терпсихора, муза танца.

— А-а... Бейтс, вы пьяны.

— Но, послушайте, сэр, — было еще три курьера, их точно так же убили в течение предыдущих двух недель. Вот кодовые названия их материалов. Клио, Талия, Евтерпа... Понимаете?

— Что понимаю? Бейтс, у вас ничего не разберешь.

— Это все имена муз. Понимаете — эти задания все связаны между собой. И их должно быть еще пять — ведь муз было девять...

Но уж этого Хаббард-Джонс снести не мог — он никому не позволит считать его неучем!

— Черт вас побери! Я не хуже вас знаю, сколько было муз. Я тоже учился в школе.

Стараясь держаться с достоинством, он проследовал к двери в свой кабинет, но дверь была заперта.

— Какого черта! — завопил он. — Кто там?

— Пошел вон, — донесся из-за двери голос Скромницы.

— Ну это мы посмотрим. Запомните: мы теперь десантный отряд.

Хаббард-Джонс сделал шаг назад и изо всех сил бросился на упрямую дверь в ту самую минуту, когда Скромница, убоявшись своего непослушания, отперла ее. Хаббард-Джонс с разбегу влетел в кабинет, потерял равновесие, стукнулся головой об угол письменного стола и рухнул замертво.

Рональд и девушка склонились над бесчувственным телом, и в это время в комнате появился Джок Мак-Ниш.

— Что случилось?

Рональд и Скромница объяснили как умели, стараясь не выставлять Хаббард-Джонса в уж очень нелепом свете. Джок примерился и тяжелым башмаком три раза сильно ударил шефа в бок.

— Это тебе за безмозглого шотландца, — прошипел он и пошел прочь. — Запомни, Рон, — добавил он, вдруг обернувшись: — Уж если бить, то лучше лежачего. И исчез за дверью.

Наступили три хлопотливых дня.

Они были полны хлопот для Хаббард-Джонса: долгие часы он сидел в одиночестве у себя в кабинете с забинтованной головой и перевязанной грудью и обдумывал, как наилучшим образом подложить бомбу, которая потрясет Управление внутренней безопасности до железобетонного основания.

Они были полны хлопот для Рональда Бейтса: у него не шла из головы так неожиданно выплывшая тайна «Девяти муз». Он впервые столкнулся с настоящей разведывательной операцией, в которой действовали живые, из плоти и крови шпионы. Он был взволнован и встревожен.

У старика Кроума тоже хлопот был полон рот: человек по натуре справедливый, он не хотел отдавать предпочтение одному какому-то отделу и изрядно потрудился в эти дни, пустив по рукам книгу СЕМУВБ, причем процедура обмена происходила в самых неожиданных местах, включая вагон метро, читальню Общества христианской науки и комнату ужасов в Музее восковых фигур мадам Тюссо.

4. День длинных ножей

— Господи! — ужаснулся сэр Генри, открывая дверь своего кабинета и увидев там троих коллег.

Мелкий проступок, совершенный на прошлой неделе, не давал сэру Генри покоя. Ему все время мерещился огромный заголовок в «Таймс»: «ВЫСОКОПОСТАВЛЕННЫЙ ГОСУДАРСТВЕННЫЙ СЛУЖАЩИЙ СКРЫВАЕТ УТЕЧКУ СЕКРЕТНОЙ ИНФОРМАЦИИ».

В помутившемся сознании сэра Генри рождались мысли о всевозможных напастях, его терзали мрачные предчувствия. Он уверил себя, что сегодня решится его судьба. Самолично им составленный гороскоп гласил: «Если сегодня, в четверг, 30 сентября до конца заседания Объединенного совета контрразведки его преступление не будет раскрыто, значит все обойдется, и никто не узнает его позорную тайну». Но дорога на службу в это утро кишела дурными приметами: на каждом шагу беременные женщины, монахини и катафалки. И теперь, увидев, что в кабинете его дожидаются трое, он понял: это конец.

Слева направо сидели:

Первым — Крэбб, начальник Особого управления Скотланд-Ярда, известный больше по прозвищу Кислятина, которое он получил еще в бытность свою молодым констэблем (1 Младший полицейский чин.). Говорили, что за тридцать восемь лет службы он ни разу не улыбнулся.

Вторым — Бойкотт, заместитель начальника Особого управления, самый молодой в стране полицейский в столь высоком чине (всего двадцати восьми лет от роду), поборник использования современных методов.

Третьим — Бакстер Лавлейс.

Первый и второй созерцали друг друга с нескрываемым отвращением. Третий взирал на них обоих с презрительным безразличием.

Сэр Генри не сомневался, что начальство Особого управления явилось его арестовать, а Бакстер Лавлейс пришел поиздеваться.

— Господи! — повторил он и добавил: — Прессе уже все известно?

— О чем это вы? — спросил Бакстер Лавлейс.— Вы сегодня очень опоздали. Все вас ищут. — Безжалостные зеленые глаза Бакстера Лавлейса буравчиками сверлили объятого ужасом сэра Генри. — Что это вам вздумалось лазать словно вору по пожарной лестнице на потеху всему Управлению? Вы что, нездоровы? — добавил он с любопытством, но без тени сочувствия.

Сэр Генри (он уже протянул вперед руки в ожидании наручников) икнул и привалился в изнеможении к двери.

— Дело в том, — продолжал Бакстер Лавлейс, — что Бойкотт, по-видимому, откопал какие-то весьма неаппетитные сведения. Давайте займемся ими, у нас есть еще десять минут до этого проклятого совещания.

Начальник Особого управления Крэбб прокашлялся и вставил:

— Мне нужно кое-куда позвонить. Докладывайте без меня, Бойкотт.

Крэбб явно не желал принимать в подобном деле никакого участия. Он оглядел своего заместителя. Казалось, будто гробовщик мысленно прикидывает размеры гроба для смертельно больного.

Успех Крэбба на полицейском поприще объяснялся его блестящей интуицией, которую он сочетал с обстоятельной и упорной логикой. Он приучил себя рассуждать вопросно-ответным методом, и сейчас, как всегда, прибегнул к нему.

В. Долго ли еще ты сможешь терпеть Бойкотта у себя на шее?

О. Нет.

В. Как же ты думаешь от него избавиться?

О. Пока еще не знаю, но нужно придумать что-нибудь похитрее.

И, взяв пальто и шляпу, он вышел.

Заместитель начальника Особого управления Эдвард Бойкотт поднялся во весь свой шестифутовый рост, с грохотом опрокинув низкий столик. Он знал, что Бакстер Лавлейс его не переваривает, но это его вдохновляло и радовало.

В ходе его молниеносной карьеры начальство нашло у Бойкотта лишь один недостаток — бестактность, а если такое заметили в полиции, значит бестактность эта была поистине вопиющей. За полгода пребывания на посту заместителя начальника Особого управления он нажил немало врагов среди начальства, и это являлось для него предметом гордости.

— Кажется, у вас все еще продолжаются неприятности с «Девятью музами», — отметил он с удовольствием.

Бакстер Лавлейс незамедлительно перешел в контратаку:

— Именно. И все благодаря вам. Эти несчастные курьеры просто сидячая мишень, никакие меры для их охраны не принимаются.

— А чего же вы хотите, если МИ-5 не желает сотрудничать с моими людьми? Но я не для того сюда пришел, чтобы снова все это обсуждать, — добавил Бойкотт поспешно.

Он имел в виду недавний инцидент на одном из заседаний Объединенного совета контрразведки. Бойкотт тогда обвинил МИ-5 не только в том, что они подслушивают его телефонные разговоры, но и в том, что у него в кабинете в Скотланд-Ярде установлен магнитофон. И хотя это была чистая правда (МИ-5 устанавливают аппараты для подслушивания повсюду, на случай если какой-нибудь зарвавшийся контрразведчик из другого ведомства вздумает сунуть нос в их дела), начальство славного департамента, все трое (1 После того как одни американский журнал предательски опубликовал в 1967 году фамилии нескольких руководителей британской секретной службы, расконспирированный бывший глава МИ-5 был хитроумно замещен не одним, а тремя сотрудниками. Этот безымянный триумвират именуется в сфере безопасности как «Люди без имени», или «Безликие», или «Наши таинственные друзья». (Прим. автора.)), как один, поднялись в глубоком негодовании. И все трое, как один, заявили, что не допустят подобных оскорблений, и опять-таки все вместе, как один, покинули зал заседаний. Позднее они официально сообщили, что прекращают всякие отношения с Особым управлением, пока Бойкотт не возьмет свои слова обратно и не принесет извинений за клевету. Бойкотт, конечно, и не подумал извиняться, невзирая на давление сверху. И сейчас с горделивыми нотками в голосе он продолжал:

— Меня интересует, мистер Лавлейс, через кого происходит утечка информации о дате и часе приезда курьеров с донесениями «Девяти муз». — Он заглянул в блокнот: — У вас, кажется, есть служащий по фамилии Кроум?

— Кроум? — Сэр Генри навострил уши. — О, Кроум вне всяких подозрений.

— Тогда, быть может, вам небезынтересно будет узнать, сэр Генри, что этот Кроум за последние несколько дней положил в банк 450 фунтов стерлингов.

В кабинете воцарилось тягостное молчание, которое, наконец, прервал Бакстер Лавлейс.

— Возможно, этому есть самое простое объяснение, — неуверенно заметил он. — Выиграл в лотерею или еще что-нибудь...

У Бойкотта задергался кончик носа, как у гурмана, почуявшего аромат тонкого й редкостного блюда. Он двинулся на Бакстера Лавлейса, опрокинув при этом горшок с цветком.

— А выигрыш положил на три разных счета? И мелкими купюрами?

Наступила одна из счастливейших минут в жизни Бойкотта.

Справка. Использование электронных методов в контрразведке

Когда Бойкотта назначили заместителем начальника Особого управления, он сделал весьма странное заявление представителям прессы: «Наша контрразведка должна руководствоваться тем, что в эпоху электроники в любом деле можно обойтись без участия человека:».

В отличие от своего начальника Кислятины Крэбба Бойкотт придерживался самых современных взглядов. Он хотел прославить свое имя тем, что обуздал Науку и заставил ее послужить суровому ремеслу охотников за шпионами. Это он, Бойкотт, несмотря на серьезное противодействие, настоял на приобретении гигантской ЭВМ, которую с трудом втиснули в одну из комнатушек в Скотланд-Ярде.

Теперь его правота подтвердилась. Вероломство старика Кроума было обнаружено с помощью электронной техники.

В трудную минуту Бойкотт мчался к своей ЭВМ, как древние греки к дельфийскому оракулу. Он обратился к ней и на этот раз. Его электронная любимица получила обильную информацию обо всех, кто имел какое-либо отношение к секретной операции под кодовым названием «Девять муз», донесения о которой так ловко похищались, стоило им прибыть в Англию. Прошло не более минуты, и ЭВМ выдала несколько десятков фамилий. Многие из них, к превеликому неудовольствию Бойкотта, уже отбывали в тюрьме длительные сроки по обвинению в государственной измене, другие Давно покинули Англию. В конце концов у Бойкотта осталось шесть человек. Все они занимали высокие правительственные посты, и потому, естественно, Кроум в их число не попал. Бойкотт приказал установить тщательное наблюдение за этими потенциальными предателями.

Один из подозреваемых был хрупкий старичок из руководства Управления внутренней безопасности, милейшее существо по фамилии Пирсон.

Внешне он сильно напоминал Кроума. Не удивительно поэтому, что полицейские, которым была поручена слежка за Пирсоном (снабженные фотографией своей жертвы, они постоянно вертелись возле Управления), избрали объектом слежки старика Кроума...

Конец справки

Вернемся в Управление внутренней безопасности, где в главном конференц-зале заседает Объединенный совет контрразведки.

Дама Берта Спротт (1 За выдающиеся заслуги перед государством английский монарх жалует мужчин титулом «рыцари», а женщин — титулом «дамы».), единственная женщина среди руководства службой безопасности, сообщила, что в четверг присутствовать на заседании (которое стало роковым) не сможет. Поэтому за столом собрались одни мужчины, числом не меньше двадцати или тридцати, верные стражи наших государственных тайн. Выглядело это сборище необычно — бороды, повязки на глазу, темные очки, броские шрамы, нависшие брови... Кинорежиссер с самым необузданным воображением не рискнул бы выбрать ни одного из них на роль тайного агента.

В зале царило уныние, лишь двое из присутствующих были настроены жизнерадостно: Хаббард-Джонс и, как это ни странно, сэр Генри Спрингбэк.

Последний председательствовал и занимал место во главе стола, рядом с ним по одну сторону сидел Бакстер Лавлейс, по другую были три пустых стула, где, если бы не присутствие Бойкотта, восседали бы «Трое безымянных» из МИ-5. Непривычный оптимизм сэра Генри объяснялся утренней новостью. Ведь если Кроума посадят в тюрьму (а это неизбежно), он, по сути дела, останется на государственной службе, и значит день его отставки, грозившей сэру Генри, как он вбил себе в голову, неминуемой смертью, отодвинется в далекое будущее.

Этот просвет среди туч, нависших над головой сэра Генри, дал ему силы вынести дополнительное бремя. Заседание подходило к концу, однако никто пока еще не швырнул ему в лицо обвинения в том, что он утаил важную информацию. Он заглянул в повестку дня — оставалось «разное», и сэр Генри был уверен, что с этим пунктом все как-нибудь обойдется, а там заседание закончится — и он спасен!

От возбуждения он начал подпрыгивать в кресле.

На другом конце длинного стола второй оптимист — Хаббард-Джонс, избранник судьбы, дожидался своего часа.

Хаббард-Джонс окинул взором длинный стол: вот командор Бертрам Стадхоум Солт, толстый пожилой морской офицер, он возглавляет какой-то мелкий отдел морской контрразведки, дальше сидит грозный бригадир Радкинс, в чьем ведении находится таинственная сеть контрразведчиков, известных просто как «радкимены», дальше Бойкотт, у которого победоносно пылали нос и уши, кисло-мрачный, как всегда, Крэбб, еще семь членов Внутреннего совета, и, наконец, на председательском месте... По странному совпадению, Хаббард-Джонс и сэр Генри думали об одном и том же — пройдет «разное», и тогда все в порядке.

Худой прыщавый агент, который уже давно нагонял сон на всех присутствующих докладом о возможности саботажа на одном ядерном заводе, казалось, исчерпал свою тему.

«В заключение...» Магические слова — слушатели начали просыпаться и зашуршали бумагами. «В заключение нужно отметить, что несчастный случай мог иметь место и не в связи с саботажем. Дело в том, что использовались шарикоподшипники того же типа, как и в детских роликовых коньках...» — Что это он там бормочет, болван окаянный! — громко обратился бригадир Радкинс к командору.

Агент, впервые выступавший на важном заседании, побагровел и хотел было отпарировать такой же грубостью, но, взглянув на своего критика, осекся. Бригадир был огромен, лыс, с лицом как масляный блин, который перерезала прямая линия — рот почти без губ, и в довершение всего на нем были очки с одним светлым, а другим темным стеклом. Прыщавый молодой человек насмерть перепугался, кое-как закончил доклад и быстро сел.

«Разное» прошло быстрее обычного. На сей раз ни один из присутствующих не стал выступать. Это произошло главным образом потому, что сэр Генри, ко всеобщему удивлению и смущению, закрыл глаза и затянул фальцетом «Пребудь со мной» (1 Религиозный псалом. (Прим. перев.)).

Несколько подхалимов, решив, что отныне заседания будут кончаться молитвенным пением, поднялись с мест и начали подтягивать. Бакстер Лавлейс подумал, что, видимо, пост главы службы внутренней безопасности перейдет к нему не позднее чем через две недели.

Распевая псалом, сэр Генри неприметно оглядел комнату и, ловко улучив минуту, сделал неожиданный рывок к дверям. Однако Хаббард-Джонс, увидев, что жертва ускользает, ринулся вдогонку, оставив заседающих с разинутыми в изумлении ртами.

— Простите, мне некогда, — бросил через плечо сэр Генри, ныряя в дверь с надписью «Джентльмены». — У меня срочный визит — неотложное дело.

— Вы не сможете уделить мне немного времени? — Хаббард-Джонс пролез в дверь вслед за сэром Генри. — Нам нужно кое-что обсудить, — добавил он, притиснув сэра Генри к кафельной стене. — Речь идет о сокрытии утечки секретной информации.

Сэр Генри в ужасе смотрел в белесые рыбьи глаза Хаббард-Джонса, который размахивал у него под носом авторучкой и листком бумаги...

Бакстер Лавлейс мрачно растолкал жужжащих, как пчелиный рой, контрразведчиков и кинулся к двери с надписью «Джентльмены».

Совет в полном составе покинул конференц-зал и недоуменно толпился в коридоре. «Какого черта понадобилось этому Хаббард-Джонсу?» — можно было прочесть на всех лицах.

Приняв молниеносное решение, как Нельсон в его лучшие дни, командор Солт на цыпочках вернулся в конференц-зал к телефону.

— Лейтенанта Игара, — скомандовал он хриплым шепотом, когда его соединили со штабом. — Это ты, старина? Послушай, тут один парень, Хаббл-Смит, или как его, что-то замышляет...

Услышав шаги в коридоре, он велел собеседнику подождать, вставил в глаз монокль и тревожно поглядел на дверь конференц-зала. Издалека донесся четкий голос Бакстера Лавлейса:

— Вызовите «Скорую помощь», — приказал он, объятый радостью. — У сэра Генри, кажется, легкий сердечный приступ.

Продолжение следует

Рисунки И. Голицына

Перевела с английского Нинель Гвоздарева

Content

Вокруг Света Журнал «Вокруг Света» №01 за 1972 год

Ангара меняет берега

Жизнь и разум иных миров

Ураган без ветра

Мы все «люди с гор»?

В поисках истории гор

Горы — уникальная лаборатория

Люди живут в горах

Олег Куваев. Утренние старики

Выстрелы в генерала

Пламя над Персеполем

В Хорюдзи близ Нара, раз в год...

Морская щука или тигр морей?

Валентин Берестов. Наказание

Пять кастрюль гладиаторов

Роберт Тронсон. Будни контрразведчика