Вокруг Света

Журнал «Вокруг Света» №05 за 1972 год

Звездное поле

Все творчество и деятельность грузинского ученого Евгения Харадзе связаны с Абастумани, с рождением и жизнью первой в нашей стране горной астрофизической обсерватории.

Небо здесь чистое и прозрачное. Каждую ночь загораются большие сочные звезды, освещая небольшой уютный курорт Абастумани и дорогу, ведущую на гору Канобили, и таинственный пещерный город Вардзиа, и приветливое Черное море за могучим Зекарским перевалом. Недалеко отсюда родился великий Шота Руставели. Конечно, рассказывают, что именно здесь летал над землей лермонтовский Демон. Отсюда вперял он взор в бескрайние дали вселенной, мучаясь над вечной тайной бытия.

Прекрасное место, перекресток пространств и времени. Сегодня тут смотрят в небо немигающие глаза телескопов — очи Грузии, обращенные в космос.

Но почему именно здесь построена астрофизическая обсерватория республики? Вопрос не праздный: столица российских астрономов Пулково возникла в дождливом Санкт-Петербурге, обсерватории Москвы, Еревана, Алма-Аты находятся в городах или поблизости от них. Тут совсем иначе.

Говорят, этому способствовал случай. В конце прошлого века великий князь поехал лечиться не в швейцарский Давос, а сюда, в Абастумани. В его свите (еще одна случайность) оказался известный астроном профессор С. П. Глазенап. Петербургский ученый не был избалован чистым небом и занялся наблюдением так называемых тесных двойных звезд. Результаты превзошли ожидания: объекты, которые в других обсерваториях сливались, здесь, в чистом воздухе Абастумани, различались поодиночке. И это несмотря на то, что С. П. Глазенап работал с небольшим переносным телескопом.

Здесь бы, как говорится, и начать строительство новой обсерватории. В 1893 году американский астроном Бернгхем писал: «Ни одна обсерватория в Европе не имеет столь благоприятного расположения... Несомненно, российское правительство обеспечит... возможность проведения начатой в Абастумани работы с помощью более мощных инструментов». Ну и оптимист был этот Бернгхем!

Листая дореволюционные газеты, читаем: «В русском астрономическом обществе возбужден вопрос», начат «сбор пожертвований на устройство горной обсерватории». А царские чиновники пожимали плечами: научный центр в захолустье — помилуйте, кто будет там работать, если большинство населения просто безграмотно...

Правда, передовые писатели и ученые напоминали о том, что уже в XIII веке в Тбилиси существовала обсерватория, широко известная в Азии и Европе. Но не им дано было право решать.

В 1930 году на Кавказ приехала экспедиция Ленинградского астрономического института — В. Б. Никонов, Б. В. Нумеров, А. В. Марков. Маститые ученые ездили по стране, выбирая место для первой в СССР горной астрофизической обсерватории. Их проводником по Кавказу был юный выпускник Тбилисского университета Евгений Харадзе — нет, не астроном (таких специалистов в Грузии тогда еще не было), а увлеченный астрономией синоптик. Он водил их в малодоступные места, доказывал, что обсерватория должна быть далеко в горах. Маститые ученые улыбались: для науки это, разумеется, хорошо, но кто же пожелает жить и работать вдали от городов? Думал ли Харадзе, что сам завязывает узел, который ему же распутывать потом всю жизнь? Вряд ли: где строить обсерваторию, решают авторитеты, а он всего лишь проводник группы.

Однажды экспедиция приехала в Абастумани. Здесь на склоне горы все еще стояла башня, откуда наблюдал С. П. Глазенап. Вот, кажется, и проявиться бы той самой счастливой случайности. Но техника наблюдений за прошедшие сорок лет ушла вперед, требования к условиям наблюдений стали строже. Чистый, прозрачный воздух? Но сюда доносится влажное дыхание Черного моря.

По вечерам астрономы спорили. Харадзе напряженно слушал, вмешивался редко. А ученых интересовало мнение молодого человека, им импонировала его скромность. Они искали не только место нового научного центра, но также и людей, способных отдать астрономии все время, всю жизнь.

Ученые уехали. Харадзе тревожно ждал. Что решат они? Быть или не быть? И вдруг из Ленинграда две противоречивые телеграммы. В первой сообщалось об учреждении Абастуманской астрофизической обсерватории и о том, что он, Евгений Харадзе, двадцати пяти лет от роду, назначается ее директором. Во второй говорилось: Харадзе зачислен аспирантом в Пулково.

Где ему жить? Но такого вопроса перед ним не стояло. Разумеется, здесь, в горах, где начинается главное дело его жизни. А бывать придется в Ленинграде, Москве, Тбилиси, за рубежом — всюду, где потребуют интересы Абастумани. Отныне он всегда в дороге, и спидометры поездов, автомобилей, самолетов покажут со временем не одну сотню тысяч километров.

Однако мы забежали вперед. На дворе еще середина 30-х. Самолеты — экзотика, и у Харадзе нет еще даже автомобиля. А есть ишаки, но их тоже не хватает. Груженные стройматериалами, продуктами и ящиками инструментов, они тянутся по горным тропам. Харадзе возлагает на них большие надежды. Эти милые трудяги, ставшие почему-то символом глупости и упрямства, должны «поднять телескопы» на вершину Канобили, ближе к звездам и подальше от шумного курорта.

Сегодня все это кажется естественным и логичным. Полчаса — и вы въезжаете наверх по асфальтовому шоссе или за пять минут в вагончике канатной дороги. А в 30-х здесь не было даже тропы.

Иногда астрономов представляют людьми не от мира сего: и взоры и мысли их обращены к звездам, где уж тут смотреть себе под ноги. Те, кто так думает, заблуждаются: астрономия одна из самых земных наук. И не только потому, что без знания неба человек не смог бы открыть моря и континенты. Но также и оттого, что орудия познания вселенной имеют крепкие, земные корни: подзорные трубы, телескопы, радиоустановки, спутники — за каждым из них прогресс техники, своя эпоха. Пожалуй, астроном больше похож на альпиниста: прежде чем посмотреть вверх, он крепче опирается ногой о землю. Итак, Харадзе поднимал обсерваторию в гору. Вместе с рабочими строил на Канобили аробную дорогу, жарился под солнцем летом, а зимой грелся в бараке, положив на ночь под одеяло бутылку с горячей водой.

— Хозяин, принимай товар! — Это приехали аробщики из села Квабисхеви. Поработали, сгрузили известь.

— Итак, нам положено 7500 рублей.

— Почему так много?

— Ай-ай, хозяин, — артельщик прищурил плутоватые глаза, — ученый человек, а считать не умеешь: 500 пудов по 15 рублей...

— А вы взвешивали?

— А как же, конечно.

Харадзе замерил объем извести, прикинул вес, — получалось чуть ли не вдвое меньше. Артельщик получил расчет, покачал головой: да этот астроном рачителен, как крестьянин.

Стройку на горе окрестили шутливо, но ехидно — «ослиное гнездо». Харадзе за словом в карман не лез: ослов-то, оказывается, больше внизу, в долинах... Но шутил он незло, хоть и задиристо. Он обивал пороги канцелярий, доставая столь дефицитные тогда стройматериалы, телеги и платформы. Иногда уставший от его веселого упорства хозяйственник начинал объяснять:

— Не могу дать материал, товарищ дорогой, генацвале: завод строим, завод! Ну откроешь ты свою звезду на год позже... Неужели не понимаешь?

И Харадзе действительно не понимал — почему, когда создается промышленность, должна отставать наука, ведь она сама фундамент будущей техники?

Стройматериалы он в конце концов получал. Но обсерватория — это прежде всего инструменты. А каждый большой астрономический инструмент уникален не менее, чем скрипка Страдивариуса.

В приключенческих романах нужные вещи появляются просто. Какой-нибудь Робинзон на необитаемом острове вдруг находит сундук, который выбросило море. Харадзе жил в реальном мире. Но однажды в Москве на складе он обнаружил ящики, в существование которых поверить было никак невозможно! В них хранился новейший рефрактор Цейса, большой, уникальный, только что привезенный из-за границы. И это уж совершеннейшая фантастика — у телескопа даже не было хозяина!

У Харадзе от счастья забилось сердце. Но «астрономический остров», на котором обнаружился телескоп, был уже заселен учеными, и не одна обсерватория страны пожелала бы получить этот новенький инструмент. Чтобы решить его судьбу, была создана государственная комиссия во главе с М. И. Калининым. Докладывал старый большевик П. Г. Смидович. История и в самом деле была невероятной. Впервые знаменитая фирма «Цейс» изготовила столь мощный рефрактор для зарубежной обсерватории, его отгрузили в адрес Ростовского университета, но то ли не хватило средств на перевозку, то ли ростовчане не проявили упорства...

— Мы предлагаем установить телескоп в Абастумани, в первой нашей горной астрофизической обсерватории, — заявил Б. В. Нумеров.

— А почему не в Пулкове? — заинтересовался М И. Калинин.

И здесь кто-то из астрономов допустил оплошность: вместо того чтобы обрисовать условия для наблюдений в горах, он стал хаять дождливые равнины и даже сказал, что Пулково мокрое, гнилое место. Михаил Иванович вступился за горячо любимый им Ленинград. Судьба телескопа повисла на волоске. Но, выслушав специалистов, Калинин улыбнулся:

— Что ж, пожалуй, вы правы. Будем поднимать науку в гору. — И пожелал астрономам ясного неба.

К лету 1941 года Абастуманская обсерватория находилась в самом расцвете. Первый, 33-сантиметровый рефлектор поселился в сдвоенной башне. Большой рефрактор Цейса поставили в здании с подвижным полом. Харадзе с блеском защитил диссертацию. Его работы печатались в солидных научных изданиях. И вот война. Расколото мирное небо. Звезды закрыты тенями чужих самолетов.

В Абастумани рядом с телескопами стоят винтовки. Сигнал — и группа астрономов превращается в истребительный отряд. С севера рвется фашистская дивизия «Эдельвейс». Но обсерватория в Абастумани продолжает свою работу. «В то время, когда война заставила нас сократить ведущиеся с давних пор наблюдения, мы знакомимся с отчетами, сообщающими нам об интенсивной работе на горе Канобили». Это писали не астрономы объятой пламенем Европы, а их коллеги из далекой Америки, и удивление их можно понять.

— А мы твердо верили в победу и потому работали как могли лучше... — вспоминает Харадзе. — В нашем оптимизме было много наивного: только теперь, читая историю войны, я понимаю, сколь серьезным было тогдашнее положение. Конечно, и мы обратились к насущным, земным проблемам: начали изучать верхнюю атмосферу, что важно для борьбы с самолетами, а эвакуировавшийся к нам из Крыма академик А. Г. Шайн разработал спектральный анализ крови. И все-таки мы продолжали заниматься астрономией.

В это самое тяжелое для страны время Харадзе начинает главный труд своей жизни — «Каталог показателей 14 000 звезд».

Скупой на слова, вежливый и деликатный, Харадзе не любит блистать. Но на скольких известных теориях лежит отблеск работ, выполненных в Абастумани, и сколько пустых гипотез нашло здесь свой конец!

Он пришел в астрономию, когда в ней начались серьезные события. Вот уже несколько веков ученые знали: в мире есть только планеты и звезды. И вдруг открытие: оказывается, вся эта россыпь светил, именуемая Млечным Путем, всего лишь остров в бескрайней вселенной, одна галактика из целого сонма. Не успел мир привыкнуть к этому потрясающему открытию, как астрономы принесли новую весть: все эти галактики разлетаются, как сдутые парашютики одуванчика.

В астрономии назревала революция: вслед за ее Колумбами и Магелланами готовились в путь картографы и геодезисты. Но тут вспомнили предсказание В. Я. Струве (его работы по-новому осмыслили чуть ли не век спустя): рано составлять карты, мы живем как в тумане, космическое пространство вовсе не пустота, в нем столько диффузной материи, что из нее можно было бы слепить миллионы солнц!

Да, все так и было. Спектральный анализ межзвездной среды беспристрастно сообщал: да, материя там действительно существует, и она не движется вместе со звездами. Так вот почему часто не совпадали выполненные разными способами измерения расстояния до одних и тех же звезд — «туман» скрадывал расстояния, изменял видимые параметры светил!

Здесь было от чего прийти в отчаяние. Ведь астроном в отличие от географа не может пойти посмотреть, а что же там на самом деле. Обманывала сама межзвездная среда. Ее нельзя было удалить или изменить. Ее можно было только изучить. Этой труднейшей проблемой и занялся Харадзе.

Да, самые мощные телескопы были за океаном. Но у Харадзе были дерзость, упорство и задор. В принципе схема его мысли была, конечно, проста: солнце на закате кажется красным, свет прожектора краснеет, пройдя сквозь туман, значит, и видимый нами цвет звезды не обязательно таков, каков он на самом деле. А каков он есть? Вот это-то и следует определить, иначе мы ошибемся, измеряя расстояние до звезд, и наш космический остров — галактика — покажется нам вовсе не таким, каков он на самом деле.

Гершель завещал астрономам «наблюдать все, что светится». Харадзе занялся тем, что чаще невидимо. Гершель сравнивал астронома с наблюдателем, изучающим лес из его чащи. Харадзе прибавил: деревья эти как бы находятся в тумане. К двум извечным врагам астрономов — краткости человеческой жизни и беспредельности пространств — прибавился третий: межзвездная среда. Но нет преград, которые устояли бы перед силой разума.

Звезды, как известно, делятся на спектральные типы: цвета их изменяются от красного до голубого. Есть несколько признаков, по которым можно установить тип звезды. А затем сравнить его с тем, что мы видим в телескоп. Если цвет звезды не отвечает другим ее свойствам, то тут можно ожидать влияния межзвездной среды. Такова схема. Но только схема.

Во-первых, каждую звезду нужно сфотографировать через несколько светофильтров. Во-вторых, выделить узкие полоски спектра. Получается ни много ни мало десятки тысяч снимков и сотни тысяч измерений. А теперь представим, что делалось это в 40—50-е годы, то есть тогда, когда расчеты не велись еще на ЭВМ.

Но если бы дело было только в расчетах! Тип звезд далеко не всегда известен. Но и этого мало. Сама галактическая среда не сплошная, а клочковатая, есть там и облака и прояснения, но — где что — увидеть не всегда можно: на одних участках нет звезд, на других «галактические облака» сгущаются настолько, что абсолютно закрывают, например, такой мощный источник света, как ядро галактики.

К каким только ухищрениям не прибегают астрономы в Абастумани, чтобы просветить кромешную тьму, скрадывающую строение нашей Галактики! Они изучают даже поглощение света, идущего от других галактик. Присматриваются, как со средой там, на иных островах вселенной. Напомню: астроном, изучающий строение нашей Галактики, подобен человеку, изучающему топографию леса, стоя посреди чащи, да еще эта чаща подернута туманом!

И Харадзе пишет: «Астроном, исследующий Галактику, не может освободиться от мечты, несбыточной даже в наш век быстрого развития космонавтики, — удалиться от нашей Галактики на несколько сот тысяч световых лет и оттуда взглянуть на нее — это сразу пролило бы свет на многие тайны структуры Галактики».

Да, масштабно мечтают ученые... И Харадзе нетрудно понять. Не сегодня-завтра человек ступит на Марс и Венеру, и многие гипотезы планетологов будут отвергнуты или перейдут в ранг теорий. А звездные астрономы — узнают ли они когда-нибудь, как выглядит ядро Галактики, и смогут ли когда-нибудь увидеть ее со стороны?

Харадзе руководит атакой на звезды, он председатель КЗА — Комиссии звездной астрономии Астросовета АН СССР. И когда однажды он получил телеграмму, где это сокращение было расшифровано как «председателю колхоза», он невольно улыбнулся: работать на звездном поле приходится так же упорно, как и на колхозном.

Рассказывают, что Харадзе строгий и даже неистовый председатель. Прибыв в любую точку мира, он сразу же звонит в Абастумани. И поднявшись к себе на Канобили, он сохраняет связь со многими обсерваториями мира. Два раза в неделю с завидной точностью машина его курсирует из обсерватории в Тбилиси и обратно. Но, указывая свой адрес, он пишет неизменно — Абастумани. Астроном должен жить там, где его работа, — здесь он неумолим. Сотруднику нужна квартира? Он предоставит ее, но на Канобили, а не в Тбилиси. Необходимо кому-нибудь чаще ездить в столицу? Здесь Харадзе навстречу не пойдет.

Рассказывают, что некогда у него в обсерватории были собаки. Он спускал их на ночь во время наблюдений: астрономам не к чему слоняться между корпусами. Ученые шутили: нет Харадзе — привязаны собаки, он в обсерватории — не можем передвигаться мы. Но это дружеская, незлобная шутка. Потому что прежде всего в Харадзе чувствуется не начальник, а товарищ. И когда он не спит ночами в Абастумани, готовый прийти на помощь любому наблюдателю, и когда он просит звонить ему в Тбилиси даже ночью, говоря, что у астронома нет особой рабочей части суток. И когда, ненадолго освободившись от забот, превращается в веселого и заботливого товарища своих многочисленных сотрудников. А работают с ним, как правило, всю жизнь. Это интересно, хоть и нелегко, и тот, кто, не выдержав, уходит, обычно возвращается в Абастумани.

Харадзе — профессор Тбилисского университета, основатель и руководитель кафедры астрономии. В каждом талантливом студенте ему видится будущий сотрудник Абастуманской обсерватории, продолжатель его дела. Но до чего же трудно воспитать настоящего астронома! Это математикам достаточно доски и мела, физики и химики могут учиться в обычных университетских лабораториях. Астроному нужна обсерватория, не учебная — настоящая. Но кто же даст вузу настоящие телескопы?

Однажды, находясь за рубежом, Харадзе прислал в адрес ректора такую телеграмму: «Не возражаете ли вы против приобретения оборудования обсерватории для студентов?» Ректор ответил: «Не возражаю». Думал ли он, что в университет прибудет настоящий телескоп, плата за который ляжет бременем на вузовский бюджет?

Пожалуй, больше всего Харадзе не любит вопроса: а зачем человеку Галактика, звезды? А для чего Колумб плыл к земле, где «люди ходили вниз головой»? А зачем нам холодная Луна или удушливая Венера? Он знает, вселенная богаче того, что можно представить. Он верит старику Бэкону, что знание всегда сила, а значит, добывать его — счастье.

А. Самойлов, наш спец. корр.

Абастумани — Тбилиси — Москва

Урок перевала Донглок

После того как я побывал в десятках разрушенных городов, увидел скелеты мостов, проехал по изрытым бомбами дорогам, с обеих сторон которых тянулись нескончаемые поля, залитые водой, после всего этого долгого пути по Вьетнаму я спросил себя: что за люди они, эти вьетнамцы? Кто они, способные вынести, кажется, все и не побежденные ни разу в истории никаким врагом.

Конечно же, не я первый задался этим вопросом. Тысячи раз писали уже о героизме вьетнамцев, об их упорстве, патриотизме и решимости. И все это правда. Но, в конце концов, как ни велик героизм, одним им ничего не объяснишь. Ведь для того, чтобы противостоять тому немыслимому изобилию совершеннейшей военной техники, которую двинули на Вьетнам американцы, одного героизма мало.

Вьетнамская эпопея не знает себе равных. Ее невозможно назвать обычной войной, которую рано или поздно может решить математическое уравнение расстановки сил. Вьетнамцы воюют с небольшим перерывом почти тридцать лет, причем с нормальной военной точки зрения они всегда были более слабой стороной в войне. До мира во Вьетнаме пока еще далеко. Но абсолютно очевидно, что американцам никогда не удастся выиграть эту войну, и это равнозначно для них поражению, подобного которому не бывало еще за всю историю Соединенных Штатов.

Те из нас, поляков, кто пережил оккупацию, помнят, как тяжко пришлось тогда, в 39-м и позднее, тем, кто не сумел приспособиться к новым, военным условиям, кто не смог перестроить свою психику. Ведь то, что нормально в мирное время, становится зачастую смертельно опасным в пору войны. Сколько людей погибло в те годы только из-за того, что мыслили категориями ушедшего мирного времени!

Шофер-вьетнамец, где бы ему ни довелось ехать, останавливает свою машину под деревом, только под деревом. Совершенно автоматически, по привычке. Крестьяне не носят одежды из яркой материи. Когда-то, в дни первых регулярных налетов, яркая одежда была запрещена официально. Теперь это осталось, вошло в привычку. Такие детали сразу бросаются в глаза и западают в память, потому что через них начинаешь понимать, как глубоко изменила война весь образ жизни вьетнамцев. Когда во Вьетнаме наступит мир, людям трудно будет привыкнуть к спокойной жизни. Ведь подрастает уже третье поколение людей, содержанием жизни которых была и есть война. Война, требующая отдачи без остатка. Победы вьетнамцев в ней — это прежде всего победы мысли над силой, духа над техникой. В этом, мне кажется, и проявилась одна из наиболее сильных сторон вьетнамского характера, и о ней мне хотелось бы рассказать подробнее.

Вьетнамцы — несравненные аналитики войны, точные ее калькуляторы; они чутко улавливают мельчайшие колебания ее баланса. Дебет-кредит, если пользоваться бухгалтерским языком. Дебет-кредит, и все, что в дебете противника, может быть записано в наш кредит. Даже его непомерная сила. С максимальной отдачей вьетнамцы научились использовать ту негибкость мышления, которую способны привить своим питомцам лишь лучшие военные академии; ту шаблонность действий, которая вырабатывается у военных специалистов долгими годами работы в штабе. И не просто в штабе, а в штабе огромной мощной армии. Такой, как армия Соединенных Штатов Америки.

Наверное, яснее всего я понял это тем летним утром, когда мы выехали в горы, к перевалу Донглок. Дорога виляла среди рисовых полей, пересекала бамбуковые деревушки. Люди, копошившиеся по колено в воде, распрямляли на минуту спину, провожая нас взглядом. Потом кончились деревни, поля, и с каждым километром в гору местность становилась все пустыннее. Это было странное ощущение, потому что я знал до сих пор другой Вьетнам — равнину, побережье. Обилие снующих, спешащих, все время чем-то занятых людей напоминает там муравейник. Катят в разные стороны велосипедисты, танцующей походкой проходят вереницы женщин с бамбуковыми коромыслами... А в горах совсем пусто. Зелень молодого риса сменили красно-желтые каменистые пространства, покрытые кое-где травой. Машину то и дело сильно подбрасывает, собственно, сама дорога — это свежезасыпанные воронки от бомб. Слева от дороги громоздятся горы, бесформенные в утреннем тумане, справа плоская равнина, полого вздымаясь, тянется к длинному хребту.

Два года здесь, на перевале Донглок, не было ни дня, ни ночи без бомбежек. Днем тучи дыма закрывали солнце, а ночью темноту разгонял огонь пожаров. Дело в том, что перевал Донглок, образно говоря, и есть тот гвоздь, на котором висит американская концепция стратегических бомбардировок. Вьетнамцы называют перевал «перекрестком бомб». Это и вправду перекресток: здесь пересекаются дороги, и отсюда одна из них, перевалив через горный хребет, что справа от нас, идет дальше — на юг. От нее отделяется еще одна дорога — на юго-восток. Если закупорить перекресток, немедленно окажутся заблокированы самые удобные, самые необходимые для воюющей страны пути. Конечно, есть и другие дороги, но они много длиннее и труднее.

А потому на всех картах — и той, что висит в разместившемся на авианосце штабе 7-го флота, и той, что в штабе командующего под Сайгоном, и в гавайской штаб-квартире главного командования американских вооруженных сил на Тихом океане, и в пятиугольном здании на берегу реки Потомак в Вашингтоне — перевал Донглок обозначен особой пометкой «top priority» — «объект первостепенного значения».

Мы выходим из машины и по некрутому склону взбираемся на гребень хребта. Вокруг абсолютная тишина, даже птиц не слышно, лишь шаркают о камни подошвы наших ботинок. Насколько хватает взор, нет ни дерева, даже трава не растет тут, и ничто не скрывает искореженную, изрытую, бомбами перепаханную красную землю. На самом гребне высится бело-красный, сложенный из кирпича обелиск, на котором что-то написано бронзовой краской. Это памятник павшим на самом перевале Донглок и на ведущих к нему дорогах. Бомбы настолько выщербили гребень, что его чернеющий силуэт на фоне неба напоминает пилу с неровными зубьями. Наши спутники-вьетнамцы говорят, что раньше подъем на хребет был потруднее, ибо и сам хребет был много выше и круче; бомбы срыли его до половины.

Дорога идет по склону параллельно гребню, на каждом шагу мы спотыкаемся о торчащее из земли железо. Земля буквально нашпигована осколками. Нужно в оба смотреть под ноги, ибо осколки, острые как бритва, способны легко пропороть толстую ботиночную подошву. На самом краю огромной воронки прижался к подножию горы еще один памятник, чуть поменьше и поскромнее, чем тот, на хребте. Здесь погибли десять девушек — целая ремонтная бригада. Бомба «накрыла» их очень точно, не осталось даже следа. Воронка у подножия — общая могила всех десятерых.

Несколько лет назад мне довелось побывать в Вердене. Там, неподалеку от форта Дюамон, мне показали известный всему миру «окоп со штыками». Бетонная крыша защищает от непогоды заваленную землей траншею. Шквальный огонь немецкой артиллерии в один миг засыпал в траншее приготовившийся к атаке французский пехотный взвод. Пятьдесят пять лет спустя из земли еще торчат штыки, примкнутые к карабинам; их все сжимают в руках готовые к атаке солдаты, которых опередила смерть. От десяти девушек с перевала Донглок не осталось ничего, только этот памятник. Память возвращает меня на поле битвы в далекой Франции, на мертвое, отравленное, погибшее поле, где до сих пор находят в земле неразорвавшиеся снаряды. Здесь такая же мертвая земля, но только там полвека назад залегли в окопах друг против друга две вооруженные до зубов армии. Здесь, на Донглоке, вооруженные силы ограничивались отделением ПВО. Здесь работали трудовые батальоны.

В нагромождении земли и камней не сразу различаешь саму дорогу через Донглок, ибо она представляет собой не что иное, как насыпь из красной земли, петляющую среди бомбовых воронок и ям. Машина движется по ней с трудом; с обеих сторон дороги орудуют лопатами и тачками женщины. Скрупулезные вьетнамцы сообщают нам, что на Донглок сброшено сорок три тысячи бомб. В день здесь бывало до десяти налетов; бомбардировщики прилетали группами по десять-двенадцать самолетов. Бомбежки продолжались непрерывно — с рассвета до заката. Бомбы шариковые, бомбы, начиненные стрелами, бомбы крутящиеся, бомбы зажигательные, бомбы осколочные, бомбы замедленного действия и бог весть еще какие бомбы. Ремонтные бригады выходили на работу только ночью, но и тогда прилетали американские самолеты. Они сбрасывали мощные светильники на парашютах и, осветив перевал, принимались методично осыпать его шариковыми бомбами. Другие самолеты кидали бомбы замедленного действия. Днем вьетнамцы разыскивали места, где залегли эти бомбы, и обезвреживали их. Ночью это было невозможно.

Девушка по имени Ла Тхи Там четыре года занималась наблюдением за бомбами. Ее обязанности были несложны: заметив падающую бомбу, она должна была тут же обозначить место ее падения флажками. Представьте себе эту работу: сотни, тысячи раз бежать к бомбе, которая может взорваться в любой момент: и тут же, и через две минуты, и через час. И так четыре года подряд, без передышки, без выходных.

Четыре года подряд каждый день дорогу приводили в порядок. Работа не утихала ни на день, дорога жила. Но для этого каждую ночь приходилось начинать сначала.

Глядя на чудовищное нагромождение камней и глины, начиненное осколками, никак не можешь уйти от вопроса: зачем все это нужно? Что за упрямство заставляет вьетнамцев бороться за этот ад? Разве не ясно, что через перевал можно пропустить не больше чем полтора десятка грузовиков в неделю? Всего полтора десятка, да и то не каждую неделю.

Кому в Европе не доводилось слышать о фанатизме азиатов, об их фатализме, презрении к жизни? И вот Донглок. Здесь, на перевале, начинаешь понимать пустоту и бессмысленность этих теорий, ибо тупое, отчаянное упрямство проявляли здесь именно американцы. Вьетнамцы же противопоставили ему расчет, проницательность, изобретательность.

Вьетнамцы, которые ездили с нами, подчеркивали, что поток грузов ни на день не прекращался. Это, несомненно, предмет их гордости. Но на перевале Донглок речь шла не только об этом; дело не в тех нескольких десятках грузовиков, которым в течение месяца удавалось пробраться через перевал. Для вьетнамского командования Донглок имел совсем другой смысл. Основной поток грузов давно не идет через перевал. Ибо мешанина камней, глины и бомб, именуемая Донглоком, превратилась в действительности в огромную ловушку, расставленную вьетнамцами для американской авиации. Усердие, с которым вьетнамцы восстанавливали дорогу, утверждало американское командование в том, что Донглок — объект первостепенного значения — должен быть надежно заблокирован на недели, месяцы, годы. Шло время, американцы неустанно крушили бомбами перевал, не замечая, что все прочнее и прочнее приковывают себя к Донглоку. Донглок требовал все больше и больше машин, боеприпасов, пилотов.

На этом и строился расчет вьетнамцев. Пусть враг сильнее, надо уметь так направить его удары, чтобы они пришлись на пустое место, чтобы враг бесплодно растрачивал свою силу. Пусть он затратит сорок три тысячи бомб на то, чтобы уменьшить высоту горного хребта вдвое. Пусть фарширует своими шариками, стрелами и любым другим содержимым бомб склоны гор. Пусть сверхзвуковые самолеты — последнее слово современной техники — долбят придорожные камни.

Несколько ремонтных бригад «изъяли» из боевых действий самолеты, по крайней мере, с трех американских авианосцев. И не только самолеты, но и штабистов, инженеров, радары, компьютеры... Они не могли выполнять никаких других заданий, потому что («top priority»!) прикованы были к перевалу Донглок. Две-три сотни людей — десяток мужчин, остальные женщины — сражались с воздушной армадой...

Оборона Донглока требовала упорства и героизма, постоянного, растянувшегося на годы героизма. Плюс лопаты, тачки да корзины на бамбуковых коромыслах — вот и все оборудование, вступившее на перевале Донглок в единоборство с электроникой и победившее ее...

У вьетнамцев разное оружие — от ракет до заостренных бамбуковых колышков. Они одинаково умеют пользоваться и тем и другим. Для них не существует застывших правил, которые нельзя нарушать; их военная наука лишена догм.

Были построены двенадцать объездов, чтобы не пользоваться дорогой номер один — дорогой через Донглок. Двенадцать объездов — и притом в кратчайший срок... А ведь во Вьетнаме все пока делают вручную. Даже камни для дорог дробят молотками. Но поток грузов не должен был останавливаться ни на день. Чтобы ввести воздушную разведку в заблуждение, прорубили в джунглях хорошо заметные с воздуха, но не ведущие никуда дороги. Где можно, грузы перевозили по рекам. А больше тащили на себе. Приходилось переносить грузы на спине по пятьдесят-шестьдесят километров. Тысячи носильщиков шли по всем путям, которые только ведут через джунгли, по обходным дорогам, тропам, тропинкам. А с неба обрушивались каждый день на дорогу номер один огненные ливни, бесплодные и бессмысленные.

Бывало, что вместо бомб летели с неба листовки, транзисторные приемники, авторучки и шоколад. Это значило, что в дело вступили специалисты по психологической войне. Следом за «подарками» падали вновь шариковые бомбы, зажигательные бомбы, бомбы, начиненные стрелами...

Меньше всего мне хотелось бы, чтобы в моем рассказе слишком громко звучали нотки триумфа, хотя, возможно, они и были бы оправданны. Мне кажется, что эти ноты были бы по меньшей мере неуместны, ибо трудно ликовать, когда перед глазами стоит страна, опустошенная войной, а война эта продолжается, и конца ей не видно.

Смысл и значение каждой войны раскрываются полностью лишь во время мира, который наступает после нее. Мы не можем пока сказать точно, когда наступит мир. во Вьетнаме. Зато мы точно знаем, что Вьетнам не проиграет этой войны, как не проиграл ни одной войны за всю свою историю.

Меня в этом убедили люди, которые каждую ночь приводили в порядок разрушенную тысячами бомб дорогу через перевал Донглок.

Казимеж Дзевановский, польский журналист

Перевел с польского Л. Ольгин

Роберт Тронсон. Будни контрразведчика

Окончание. Начало в №№ 1—4

Часть третья

Помощник комиссара полиции города Лондона, ведающий кадрами, выключил у себя в кабинете радио и зевнул. Он всегда по вторникам работал допоздна, но не потому, что так повелевал служебный долг, просто в этот вечер его жена не ходила на курсы.

— Что у нас осталось еще? — спросил он молодого инспектора с мрачным лицом. Тому вовсе не улыбалось сидеть в Скотланд-Ярде весь вечер.

— Опять этот чертов сержант Уорт из Твикенема никому не дает покоя. — Он протянул начальнику длинное заявление.

— Уорт? Фамилия знакомая. Это не он ли постоянно впутывается в какие-то истории с ребятами из ведомства «плаща и кинжала»?

— Он самый. Но сейчас он жалуется, что они его преследуют. И грозит написать министру внутренних дел, если мы не примем меры.

— Гм... Трудное дело. — Помощник комиссара в раздумье запыхтел трубкой. Он гордился тем, что всегда умело решал вопросы, связанные с «трудными» полицейскими, вроде Уорта. И сейчас он вдруг довольно усмехнулся.

— Есть! В Особом управлении скоро откроется вакансия. Прекрасно! Если Уорт не может с ними управиться, пусть переходит к ним работать. И он наложил на заявление соответствующую резолюцию.

1. Полет к Олимпу

Рональд Бейтс не привык странствовать по свету. Он с завистью поглядывал на своих спутников — тем, видно, путешествия были не в диковинку. Рональд же минуты не мог посидеть спокойно. Он беспрерывно щелкал выключателем лампы над своим креслом, обследовал содержимое кармана на обивке (там оказались гигиенические пакеты и маршрут полета) и даже заполнил вопросник авиакомпании, похвалив надменных стюардесс, перед которыми отчаянно робел. Но после трех часов полета Рональд стал томиться, и ему в голову снова полезли назойливые мысли.

«Q» оказался совсем молодым, высокого роста, тощим, как скелет. Говорил он тоном, не допускающим возражений, с изысканным акцентом выпускника привилегированного университета. — Мне разве не полагается... ну хотя бы револьвер? — отважился попросить Рональд, когда беседа подходила к концу.

— Это еще зачем? Вы что, на дядю Сэма работаете? Я вообще не понимаю, зачем вас ко мне направили, вы не по моей части. Но эта гадюка Лавлейс считает, что вам в Афинах понадобится помощь. И я дал задание одному нашему агенту связаться с вами. Его фамилия — Димитриос. Его крыша — сеть оздоровительных спортклубов, он там управляющий. А вы — коммивояжер компании по производству спортивного инвентаря.

Затем Рональд получил: 1) легенду — ее нужно было выучить наизусть и уничтожить; 2) паспорт и билет первого класса до Афин и обратно, и то и другое на имя Ричарда Барсетта; 3) кодовый знак — Х08; 4) портфель, набитый рекламными каталогами; 5) квитанцию на номер, заказанный для него в афинском отеле «Тумбергер»...

Револьвер он все-таки себе раздобыл. Уязвленный саркастическими замечаниями «Q», Рональд отправился в Сохо, в грязную пивную, где Мак-Ниш однажды потчевал его крепким виски.

— Тебе нужна пушка, Рон? — Джок даже не спросил зачем. — Выкладывай пятьдесят монет, и я погляжу, что можно сделать.

Джок скоро вернулся с пистолетом, завернутым в газетный лист.

Дома, к своему великому негодованию, Рональд узнал в «пушке» револьвер 32-го калибра из арсенала Отдела наблюдения за иностранцами.

Теперь встал вопрос, как носить оружие. Кобуры, которую надевают через плечо под пиджак и носят под мышкой, у Рональда не было. В кармане пистолет слишком заметен. Наконец, вспомнив читанную однажды книгу, Рональд приладил пистолет под брюки пониже колена и туго примотал к ноге лейкопластырем.

Рональд потянулся (пистолет при этом впился ему в ногу) и в который раз принялся разглядывать своих попутчиков.

Двое (они летели вместе) особенно привлекали его внимание. Чем дольше он на них смотрел, тем очевиднее ему становилось, что это тоже тайные агенты. Высокие, элегантные, искушенные путешественники в отлично отутюженных (не то что у Рональда) костюмах. Один из них смутно напоминал Шона Коннери, другой слегка походил на Патрика Мак-Гуна (Знаменитые киноактеры: созданные ими образы тайных агентов во многом влияют на поведение профессиональных разведчиков (Прим. автора). Шон Коннери играет Джеймса Бонда в фильмах по романам И. Флеминга (Прим. перев.).). Стоило им улыбнуться — и надменные стюардессы из кожи вон лезли, чтобы им угодить. Это особенно бесило Рональда. Он бросил на двух джентльменов презрительный взгляд (чего они не заметили) и с вызывающим видом надел темные очки — он думал, что так, пожалуй, сойдет за киноактера, путешествующего инкогнито.

— Леди и джентльмены! Мы приближаемся к Афинам. Просьба застегнуть ремни и не курить, — приказал строгий женский голос.

Самолет покатился по дорожке и остановился. Рональд, слегка прихрамывая — мешал тяжелый пистолет, — спустился по трапу. Сейчас ему в лицо дохнет теплом лунная эгейская ночь.

Но в Афинах лил холодный проливной дождь.

Стоя в растерянности посреди своих чемоданов, Рональд пытался вспомнить, как по-гречески «такси», и очень удивился, когда к нему подъехала машина.

— Отель «Тумбергер», — прошептал он неуверенно шоферу.

Таксист смотрел на него в полном недоумении.

— Разрешите помочь? — Это был джентльмен, который слегка походил на Патрика Мак-Гуна. Он нагнулся к шоферу и отчетливо произнес: — «Томбаггер».

Таксист сразу понял, и Рональд, сконфуженно поблагодарив незнакомца, полез в машину. Что-то тяжело стукнулось о землю.

— Извините, пожалуйста, — человек, смутно напоминавший Шона Коннери, просунул голову в окно машины и вручил Рональду его пистолет. — Кажется, это вы уронили?

Рональда разбудил телефон.

— Мистер Барсетт? — шепеляво спросили в трубке.

— Вы не туда попали. Моя фамилия Бейтс.

— Мистер Ричард Барсетт, — настаивал шепелявый. — С вами говорит мистер Димитриос.

Страшная действительность обрушилась на Рональда, над ним словно захлопнули крышку гроба.

— Извините, — произнес он, запинаясь. — Да, это я, Барсетт.

— Я хотел бы с вами увидеться. Я буду у вас в девять.

Рональд посмотрел на часы. До прихода Димитриоса — десять минут. Он еле успевает побриться и одеться. И когда он завязывал галстук, раздался стук в дверь.

Но это был не Димитриос. Официант вкатил в комнату сервировочный столик.

— Ваш завтрак, сэр.

Рональд вроде бы не заказывал завтрака, но ничего, так будет даже лучше. Кофе и гренки прибавят ему храбрости в беседе со связным. Необходимо исправить впечатление, которое могло сложиться у Димитриоса после телефонного разговора. Надо предстать перед ним хладнокровным опытным агентом, как те двое в самолете. Он оглядел комнату. Кровать не застелена, вот что плохо... Но времени все равно не остается. Пистолет не влезает в карман, надо спрятать его в простынях.

Рональд надел темные очки, вышел на балкон со стаканом апельсинового сока в руке и принял картинную позу — совсем как персонаж из великосветской пьесы перед началом действия.

Димитриос появился в одиннадцатом часу. Рональд закоченел на балконе, зубы у него стучали, от холода он потерял дар речи. И первые слова принадлежали Димитриосу.

— Вы — сидячая мишень. Сейчас же идите в комнату, — прошипел тот.

Рональд повиновался, досадуя, что опять свалял дурака.

Димитриос первым делом закрыл окна и задернул портьеры. Он оказался совсем не таким, каким его представлял себе Рональд. Низенький, лысеющий толстяк под пятьдесят, в прошлом, наверно, красавчик, ничего зловещего во внешности. Связник нежно улыбнулся и протянул Рональду свою визитную карточку, нацарапав на ней «Q711». Рональд в ответ, как ему было велено, там же написал «Х08». Димитриос взглянул на кодовый знак и сжег карточку. Затем внимательно оглядел номер, сунул руку в вазу с цветами и, словно фокусник, вытащил крошечный магнитофон.

— Видали? Нужно соблюдать предельную осторожность. Афины кишмя кишат шпионами. — И раздавил аппаратик каблуком. — Ваш Кассагалис неуловим. Мы не сумели выяснить, кто он такой. Однако от него получен сигнал через хозяйку дома на улице Леопосси (адрес вам дал «Косматый»). Кассагалис ждет вас одного сегодня в одиннадцать утра. Мне пора, а вы постарайтесь быть там ровно в одиннадцать. За Кассагалисом, по-видимому, следят. Он не станет ждать.

В кафе отеля «Тумбергер» перед Рональдом поставили какое-то несъедобное блюдо. Он не хотел есть и, чтобы отвлечься от тягостных мыслей, развернул местную газету, выходившую на весьма сомнительном английском языке. Его внимание привлекла маленькая заметка в самом низу страницы.

Под заголовком «Убийство африканского президента, прибывшего в Англию с государственным визитом» сообщалось:

«Высокий гость и почти все сопровождавшие его лица убиты в отеле «Кларидж» в Лондоне противотанковым снарядом, влетевшим в апартаменты президента через окно...»

— Мистер Барсетт, вас ждет машина, — провозгласил швейцар в ливрее, и Рональд лишь через несколько дней нашел время подумать над удивительным газетным сообщением.

Рональд доехал до площади Омония, пересел там на метро и вышел на станции «Монастираки».

Монастираки — блошиный рынок. Лавки и лавчонки образуют на нем улочки и тупики. Рональда тянули во все стороны, навязывали ему старую аттическую бронзу, предлагали почистить башмаки. Он спросил дорогу на улицу Леопосси, нашлись добровольные толмачи, и в мгновение ока вокруг Рональда собралась толпа. Греки — сердечный народ, и вся толпа жаждала оказать помощь заблудившемуся чужестранцу. Разгорелся спор, какой дорогой лучше идти, самые неистовые затеяли драку...

Двадцать минут двенадцатого! Обливаясь потом, Рональд пробивался вперед по нескончаемым переулкам, которые нельзя было отличить один от другого. Человек пятьдесят ретивых помощников не отставали ни на шаг, спор и крики не затихали. Наконец Рональда подтолкнули к маленькому дому.

— Спасибо. А теперь вы можете идти. Вы очень любезны, но меня ждут здесь одного.

Слова эти не возымели действия. Проделав с Рональдом столь долгий путь, его свита решила ждать до конца. С душевным трепетом Рональд постучал в дверь. Ему открыла косоглазая приземистая женщина с густой черной бородой.

— Кирос Кассагалис, — неуверенно произнес Рональд.

Доброжелатели громким нестройным хором, как в древних греческих трагедиях, повторили имя. Женщина, казалось, поняла.

— Ochi, — сказала она в ответ.

Слово прозвучало как «о"кэй» (Как это ни странно, по-гречески оно означает «нет» (Прим. автора).) , и Рональд, оттолкнув хозяйку, бросился в дом. На ходу он потянулся за пистолетом и с ужасом вспомнил, что оставил его на постели в номере...

Женщина закричала ему вслед. По ее тону было ясно, что Рональд здесь — незваный гость. Но он не мог терять времени на объяснения. Он помчался по лестнице. Косоглазая не отставала, колотя Рональда метлой по спине. Снизу доносился возмущенный гомон — похоже, бывшие друзья не одобряли его действий.

Рональд ворвался на чердак и закрыл на засов дверь. На чердаке недавно кто-то был — валялись окурки, грязная мужская сорочка... Женщина вопила под дверью. Надо убираться, как бы она не вызвала полицию. За окном вилась по стене виноградная лоза. По ней можно спуститься во двор и сбежать. Рональд перекинул ноги через подоконник и вдруг заметил надпись на грязном стекле: «Х08. Бегите. Звоните 027—165. К». Разглядывать надпись повнимательнее Рональду было некогда.

Рональд укрылся в маленьком кафе неподалеку и с жадностью глотал сладкий и терпкий турецкий кофе. Костюм у него был изорван, измазан, в волосах, словно у Диониса, застряли виноградные листья...

После второй чашки Рональд немного успокоился, подошел к стойке, набрал номер 027—165 и почти сразу услышал приятный мужской голос.

— Кирос Кассагалис, — сказал Рональд.

— Ne, — вежливо ответил голос. Ответ, несомненно, был отрицательный (Однако по-гречески это означает «да» (Прим. автора).).

— Извините, — Рональд уныло повесил трубку.

Он заметил часы над стойкой — две минуты двенадцатого. Почему же на его часах две минуты первого? И все неожиданно встало на свои места. Накануне вечером в самолете, когда все ставили часы по афинскому времени, Рональд от волнения напутал и перевел свои на час вперед. Теперь ясно, почему Димитриос утром опоздал и почему Кассагалиса не было в том доме. Нужно вернуться туда, Кассагалис, наверно, ждет. Преисполнившись надежды, Рональд стал осторожно красться назад к калитке в заборе, через которую он убежал. В пять минут двенадцатого Рональд был на месте. Как теперь снова пробраться в дом, обманув бдительность хозяйки? И вдруг раздался оглушительный взрыв. Дом медленно осел и развалился, поднялось густое облако пыли, на дорогу посыпались камни и обломки.

У Рональда душа ушла в пятки — бомба предназначалась ему и, очевидно, Кассагалису. Шатаясь, Рональд побрел назад в кафе и там хрипло попросил: «Ouzo!» Это греческое слово он знал хорошо.

«Ouzo» — приятный, мягкий напиток. По вкусу он напомнил Рональду анисовые леденцы, излюбленное лакомство его детства. Рональд проглотил подряд шесть рюмок. Хозяин восхитился, но сделал ему знак, что хватит.

— Весь «ouzo» Греции не зальет моего горя, — еле ворочая языком, пожаловался Рональд. И вдруг отчетливо понял, что может легко и просто положить конец всем бедам. Нужно вернуться в отель, собрать вещи, взять билет на самолет и домой — в Лондон, на Кенгуру-Вэлли, в свою конуру, единственное место, где он чувствует себя в безопасности. Рональд хватил еще несколько рюмок в честь этого мудрого решения и покинул кафе.

Участливые посетители подсадили его в такси — за три часа, проведенные в кафе, Рональд со многими подружился. Греки любят чудаков, и этот растерянный и прибитый, весь в пыли и грязи молодой человек, который то плакал, то смеялся, вызвал всеобщее сочувствие.

В отеле «Тумбергер», однако, чудаки были не в почете. И когда Рональд свалился посреди шикарного людного вестибюля и, свернувшись калачиком, заснул в трогательно-детской позе, никто не выразил желания ему помочь.

Портье позвал коридорных. Они подобрали спящего и отнесли в лифт. Поднявшись на восьмой этаж, они отволокли Рональда к дверям его номера. Один поддерживал бесчувственного постояльца, другой отпирал дверь.

В комнате, притаившись за портьерами, ждал убийца...

Он выстрелил три раза и попал в коридорного, который держал Рональда; оба рухнули на пол. Второй коридорный пустился бежать, но и его настигла пуля. Убийца втащил труп в комнату, швырнул его на два других тела, выбрался из номера, захлопнул дверь и покинул отель через служебный выход.

2. Среди мертвых

Неподалеку, в старомодной, но тоже роскошной гостинице, командор Солт принимал душ, распевая одну из трех известных ему песен. Он был чрезвычайно доволен собой.

Агенты службы внутренней безопасности, которые носились за Рональдом по Лондону, как гончие псы, остались в аэропорту не солоно хлебавши. И лишь командор удержал след. Ни один из отделов не имел права посылать своих сотрудников за границу, но бравый командор через товарищей по оружию, полупьяных морских волков, получил два места на военном транспортном самолете до Кипра. Там на английской базе он разыскал собутыльников своей юности, и его отправили на торпедном катере в Пирей. Оттуда полчаса на такси... и вот цел и невредим он в Афинах.

Командор закрыл воду.

— Собирайся, Киска! — закричал он. — Нам пора.

Измученная путешествием, Джина (Скромница, Киска) жалобно застонала в ответ. Солт взял ее с собой как для собственного удовольствия, так и для пользы дела. Быть может, ее придется подключить, чтобы выудить у Рональда нужную информацию. Правда, сейчас, судя по ее виду, Киска не годилась ни для того, ни для другого.

— Держись, старушка, — приказал командор и, сев на кровать, взял телефонную трубку. — Соедините меня с английским посольством.

Чиновник посольства сообщил ему, что морским атташе в Афинах является капитан Горацио Снаппер. Командор пришел в восторг.

— Передайте ему, что в гостинице «Гранд Бретань» Берти Солт ждет его звонка.

На другом конце великолепного бульвара, именуемого проспект короля Константина, Рональду Бейтсу снилась Скромница. Он нежно обнял ее во сне... и пробудился.

Его охватил слепой всепожирающий ужас, от которого помутилось сознание. Он с трудом выбрался из-под теплых трупов. Одежда его насквозь пропиталась кровью. Рональду опять стало дурно. К горлу подступила тошнота. Он долго мылся, оттирая кровь щеткой, и переоделся в другой костюм. Ужас постепенно сменился потусторонним безразличием. Рональд тупо взирал на леденящую душу сцену и думал: «Мне нужна помощь, иначе конец».

Он позвонил Димитриосу. Никто не ответил.

«Английское посольство», — подумал было Рональд, но он знал, как печальна участь тайного агента — собственная страна должна отречься от него...

И вдруг ему вспомнилась надпись на грязном оконном стекле: «Х08. Бегите...» Кассагалис, кто бы он ни был, наверное, знал про бомбу и хотел предупредить его. Рональд снова взял трубку. «Соедините меня с номером 027—165». Наплевать на языковой барьер — телефонистка отеля переведет, если надо. Его соединили. В трубке раздался голос:

— Кассагалис слушает. Рональд облегченно вздохнул.

— Х08, — сказал он.

— Я ждал вашего звонка. Я встречусь с вами в «Американском баре» в восемь. Ясно? — И телефон замолчал.

Рональд причесался, переступил через мертвые тела и вышел из номера. Он покинул отель, как и убийца, через служебный выход.

Командор Солт и капитан Горацио Снаппер прогуливались по саду английского посольства. Солт объяснил Снапперу, что его интересует. Капитан послал на разведку младшего офицера. Через некоторое время тот вернулся и вручил шефу листок бумаги.

— Ага, — сказал Снаппер, пробежав листок глазами. — Твой паренек, кажется, остановился в отеле «Тумбергер» под именем Ричарда Барсетта.

— Да, это он. Те же инициалы — Р. Б.

— В 15.35 он говорил по телефону. Вот смотри, — и морской атташе показал командору запись разговора с Кассагалисом.

— Твои ребята держат ухо востро, — не мог не признать Солт.

— Это заслуга торгового атташе. Он платит телефонисткам больших отелей, и они записывают на магнитофон все разговоры. А иначе как же мы будем знать, чем занимаются янки-дудли, не говоря уже о макаронниках и лягушатниках. Только делишки типа «плаща и кинжала» вроде ваших устарели. — Он сочувственно поглядел на командора. — Теперь в моде промышленный шпионаж.

Рональд вежливо помог двум пожилым американкам выйти из старинного дилижанса.

— Какие прекрасные манеры! — восхитилась одна из них.

— И что за очаровательный акцент! — с восторгом отозвалась другая.

— Окажите любезность, выпейте со мной, — попросил Рональд — он боялся остаться один.

Рональд выбрался из отеля через гараж и некоторое время бродил по улицам. Его терзал страх, он хотел затеряться в шумной, многоликой толпе...

На площади Синтагма Рональд увидел то, что ему было нужно. Возле американского туристского бюро стоял запряженный лошадьми дилижанс, готовый повезти туристов по Афинам. Небольшая группа американцев рассаживалась в карете. Рональд заплатил пятьдесят драхм и получил право на четырехчасовой осмотр города.

Рональду пришлось нелегко. Он пристроился к двум энергичным старушкам и таскал за ними их сумки, фотоаппараты, путеводители. Они поднялись на Парфенон, обежали храм Зевса Олимпийского, постояли у Башни ветров, побывали на Старом рынке, на Римском рынке (Рынки античных времен в Афинах.) и т. д., и т. п. Но зато Рональд был среди людей.

Ровно без десяти восемь он привел своих дам в помпезно-роскошный «Американский бар».

— И это американский бар? Совсем непохоже. Настоящий бар у нас в «Тумбергере». Давайте возьмем такси и поедем туда.

Рональд задрожал при одной мысли об этом.

— Но уж если вам так нравится здесь... Однако не обольщайтесь: вся эта резьба и бронза — подделка. В Штатах бары из пластика и хромированного металла.

Рональд, не сознавая того, выбрал место, крайне неудачное со стратегической точки зрения. За его столиком можно было незаметно наблюдать: а) с балкона над стойкой; б) у стойки (глядя в зеркало); в) из-за столика у прилавка с закусками. Как только Рональд со своими спутницами появился в баре, командор Солт занял позицию «б». Через несколько минут джентльмен, похожий на Шона Коннери, и его друг, похожий на Патрика Мак-Гуна, заняли позицию «в». Позицию «а» выбрали Димитриос и убийца из отеля, они сидели там уже двадцать минут.

В тот день телефонистка отеля «Тумбергер» заработала неслыханные деньги.

3. Туз пик

Капитан Горацио Снаппер позвонил в «Американский бар» и вызвал к телефону Солта.

— Что нового? — осведомился Снаппер.

— Сижу рядом сам знаешь с кем, — хрипло зашептал Солт. — Он тут с двумя старушками. Американки. Вполне возможно, из ЦРУ.

— Ну так вот. Этот твой Бейтс или Барсетт долго там не пробудет. Его ищет вся афинская полиция. В «Тумбергере», у него в номере, обнаружили двух убитых служащих и пистолет. А утром он подложил бомбу в какую-то лачугу на Монастираки. Взрывом убиты две женщины.

— Ну и ну! — ахнул Солт. — Кто бы подумал! И с уважением покосился на Рональда.

К половине девятого Рональд потерял всякую надежду. Придет теперь Кассагалис или нет, все равно ждать его в ярко освещенном и многолюдном баре слишком опасно. В довершение всего американки напились. Они громко хохотали, привлекая всеобщее внимание. Винные пары примирили старушек с «Американским баром», и теперь были тщетны все попытки Рональда увести своих дам.

Он снова оглядел переполненный зал (преследователи в позициях «а», «б» и «в» вытянули шеи и тоже стали всматриваться в публику — а вдруг Рональд кого-то увидел) — ему казалось, будто несколько минут назад он слышал голос, отдаленно похожий на голос Кассагалиса. Голос этот принадлежал очень высокому элегантному негру с бородой и в золотых очках. Однако негра уже и след простыл.

И тут в баре появился продавец лотерейных билетов. Он шел от столика к столику, нахваливая свой товар. Яркие бумажки были прикреплены к длинному шесту, и продавец казался участником какого-то символического восточного обряда. А символом была смерть!

Рональд сразу понял: этот человек подослан его убить. Они словно узнали друг друга, когда продавец билетов бросил на него взгляд, входя в зал. Все будет совсем просто — он наклонится над его столиком и бросит Рональду в бокал капсулу с ядом... Повинуясь безотчетному порыву, Рональд вскочил и направился к убийце.

Преследователи в позициях «а», «б» и «в» тоже вышли из-за столиков, а вслед за ними поднялись двое греческих полицейских в штатском, которые искали убийцу из отеля «Тумбергер»... В шумном баре воцарилась напряженная тишина. Все это напоминало сцену из третьесортного вестерна, где герой и злодей медленно шагают навстречу друг другу по залитой солнцем улице.

— Купи билет, счастливый билет, — забормотал тощий горбатый продавец, столкнувшись нос к носу с Рональдом. — Счастливый билет. Погляди.

Он помахал билетом под носом у своей жертвы. Первые три цифры были «Х08». На обороте стояли слова: «Оторвитесь от хвостов и ждите меня на горе Ликавиттос. Скорее. К».

Рональд испуганно оглянулся. Кто-то пробежал к телефону (Солт), двое попытались укрыться за колонной (Димитриос с коллегой), еще двое сделали вид, будто изучают меню (двойники Коннери и Мак-Гуна), переодетые полицейские начали спускаться по лестнице... И тут Рональд неожиданно рванулся к выходу и в мгновение ока исчез.

— Эй! — завопили покинутые кавалером старые американки. — Не бросайте нас одних! — И тоже кинулись к дверям.

Вслед за американками помчались разведчики, контрразведчики и сыщики. И вся орава (девять человек, включая дам) застряла в узком дверном проеме. Садясь в такси, Рональд успел заметить, как две его старые леди расправлялись с семью мужчинами. Они с силой колотили всех подряд без разбора фотоаппаратами.

— Грязные насильники! — гремела одна.

— Сексуальные маньяки! — вторила ей другая.

Впервые с той минуты, как он отправился на это задание, Рональд Бейтс точно знал, что слежки за ним нет.

Гора Ликавиттос высоким утесом вздымается над самым центром города. Когда-то, много веков назад, на ее вершине выстроили византийскую церковь, а недавно правительство соорудило фуникулер и смотровую площадку, с которой открывается самая красивая в Афинах панорама.

Но у Рональда, когда он поднялся на вершину, не было ни малейшего желания любоваться пейзажами. Он походил среди столиков кафе, занимающего часть смотровой площадки, никто не обратил на него внимания, и он устроился в углу потемнее.

— Послушайте, я думал, вы лихой парень, а вы... лопух. — Перед Рональдом стоял элегантный негр из «Американского бара». (Значит, это все-таки Кассагалис.) — Когда я узнал, что этим бандитам никак не удается вас пристукнуть, я решил: вот твердый орешек, такого второго не сыщешь. Но когда вы сидели в баре, и вся эта братия не спускала с вас глаз, а вы даже не замечали, я понял — вам просто-напросто...

— Везет, — угрюмо подсказал Рональд. Кассагалис издевательски засмеялся.

— Помогите мне отсюда выбраться!

— Помочь? Детка, вы обратились не по адресу. Эти головорезы мечтают свернуть вам шею, но я им нужен еще больше, чем вы.

— Что же мне делать?

— Поступайте как знаете, только я вам не компания. Вряд ли вы унесете отсюда ноги. А я сегодня смываюсь на рыбацкой лодке.

— Кто вы такой?

— Детка, я бродяга, скитаюсь по белу свету. Но хватит болтать, мы попусту тратим время. Несколько дней назад прихватили последнюю, «девятую музу». Какие-то ловкие пареньки в полицейской форме сцапали ее в Лондоне у самого входа в Форейн оффис — вы как раз садились в афинский самолет. Наших это взбесило.

— А при чем тут ваши люди?

— Да вы шутите! Операция «Девять муз» была направлена на сбор сведений об одном из звеньев гигантской системы поставок оружия. Такой еще не было со времен Гитлера, с той поры, как он нацелился прибрать к рукам Европу. Донесения «муз» сообщали, где и в каких количествах закупают оружие белые боссы из ЮАР и их дружки из Португалии и Родезии. Эти белые боссы объединились против нас, африканцев, и вооружаются до зубов. Ваш Форейн оффис проявляет немалый интерес к подобным делишкам и запросил у разведки фотокопии донесений «Девяти муз». Ваши дипломаты обещали и нас посвятить в эти тайны. Но ваша контрразведка хлопала ушами — стоило курьерам «Девяти муз» добраться до Англии, как их убивали, а донесения похищались. И ни Форейн оффис, ни мы этих документов в глаза не видели.

— А при чем здесь Афины?

— В Афины приходит вся информация о поставках и отсюда переправляется дальше. Но я выяснил (жаль только — поздно), что агент вашего «Q», Димитриос, — двойник. Он сообщал одному важному английскому боссу о сроке прибытия «муз» в Англию. Этот босс, оказывается, вложил в торговлю оружием миллион фунтов.

— А кто он? — спросил Рональд.

— Если бы я знал! — с угрозой в голосе сказал Кассагалис. — Но он умело заметал следы. А скажите — от этого кое-что может проясниться, — когда именно вы узнали, что я в Афинах?

— Во вторник, приблизительно в 12.30.

— Полтретьего по афинскому времени. Все ясно. В три часа меня чуть было не пристукнули ребята Димитриоса. Ну что же. Оставляю вас с этим приятным известием.

— Но мы заплатили Лейнионшарду пятьсот фунтов, — пролепетал Рональд (ему казалось, что Кассагалис не оправдывает сделанных на него затрат).

— «Косматому»? Ай да молодец! И мы заплатили ему пятьсот фунтов, чтобы он организовал встречу с вами. Он наобещал, что мы получим от вас исчерпывающие сведения о торговле оружием. Ничего себе! Урвал тысячу фунтов. И за что? Дал одному слепцу в поводыри другого слепца. А вернее, послал немного потолковать с глухим.. Ну что же, еще увидимся...

И Кассагалис как сквозь землю провалился.

Дела в баре принимали смехотворный оборот. Семеро преследователей: Солт, Димитриос с подручным, таинственные незнакомцы, похожие на двух киноактеров, греческие сыщики зорко следили друг за другом. Если вставал один, вставали все; если один шел к телефону, остальные, сгрудившись вокруг, беззастенчиво подслушивали; если один шел в уборную... И так далее. Близилась ночь, и Солт решил, что пора этому положить конец.

— Послушайте, ребята, — предложил он. — Я знаю: нас, англичан, считают тупоумными ослами, но мы гении по части компромисса. И я предлагаю вот какой компромисс. Мы все охотимся за одним и тем же парнем. Никто не знает, где он. Хватит нам здесь торчать, уйдем все разом, каждый куда надумает. И пусть победит достойнейший.

Все молча обдумывали это предложение, пока Димитриос многословно переводил его греческим сыщикам.

— Мне здесь до смерти надоело, — добавил Солт. — Джин кончился, а ничего другого я не пью.

Предложение обсудили, и оно было принято — теперь Солт мог пуститься по следу Бейтса в одиночку.

Рональд не знал, сколько времени он простоял, обняв столб ворот, прислонясь щекой к его прохладной шершавой поверхности. Быть может, прошли часы, а может быть, минуты.

На горе Ликавиттос Рональд окончательно лишился присутствия духа — ему казалось, будто расстилавшийся внизу город кишит убийцами, жаждущими его крови. Как в тумане он сел в фуникулер, спустился вниз и бесцельно побрел по темным закоулкам Колонаки (Район в Афинах.) . И вдруг нежданно-негаданно перед ним возник этот дом — величественный особняк с массивным гербом над дверьми. Глаза у Рональда наполнились слезами. Он почувствовал себя Моисеем у земли обетованной, на которую ему не дано было ступить.

Дом! Тот уголок земли чужой, где Англия моя — английское посольство. Рональд зарыдал и стал покрывать поцелуями стену, отделявшую от него клочок родины в далекой стране.

Он отлично знал, что не имеет права войти в эти ворота. Его прогонят прочь как разоблаченного шпиона или выдадут полиции как убийцу. И все-таки Рональду стало легче от ощущения, пусть обманчивого, что здесь его прекрасная родина. «Там сейчас пьют чай, — подумал он, — говорят по-английски, заключают футбольные пари...»

И вдруг позади него раздался веселый голос:

— Кого я вижу!

Рональд подумал, что у него начинается бред. Ровно неделю назад в это же самое время он встретил Солта в Сохо, когда тот расплачивался за такси. И сейчас по странной игре воображения на темной афинской улице перед Рональдом снова возникла та же самая картина. Однако видение подошло, взяло его под руку и обратилось к нему с добрым советом:

— Нечего вам здесь околачиваться, Бейтс, старина. Они первым делом явятся за вами сюда. Залезайте в такси, и прокатимся по городу.

Солт боялся поверить своему счастью. Он приехал в посольство выяснить у капитана Снаппера, нет ли чего-нибудь нового о неуловимом Бейтсе. И такая удача! Командор оглянулся — а что, если за ним увязался, нарушив договор, кто-нибудь из преследователей Бейтса? Но горизонт был чист. Солт громко приказал таксисту: «Ехать, ехать, кругом, кругом. Понимай?» — и сделал рукой кругообразное движение, словно ведьма, помешивающая в котле.

Несколько минут они молчали. Солт украдкой поглядывал на Рональда, соображая, с какой бы стороны к нему подобраться.

— Боюсь, дела ваши плохи, Бейтс, — сказал он наконец. — Но мы вас отсюда вызволим.

Командор первым же выстрелом попал в цель. Детское лицо Рональда исказилось от волнения. Он напоминал заблудившегося щенка, который наконец нашел хозяина.

— Вам повезло, что я вовремя на вас наскочил. Не волнуйтесь, флот выручит. На рейде вас дожидается один из крейсеров Ее Величества.

— Слава богу, слава богу, — жалобно забормотал доверчивый Рональд. Ему даже в голову не пришло спросить у Солта, почему тот в Афинах.

— Сейчас я вас оставлю, — продолжал его спаситель. — Таксист отвезет вас в Пирей, в один кабачок. Вы там будете в 23.15. В 23.30 туда явится британский морской патруль якобы для того, чтобы арестовать вас как дезертира. Затем вас препроводят на борт военного корабля «Лифмоулд», в полночь он отходит на Мальту.

— Спасибо вам. Вы спасли мне жизнь.

— Прежде чем мы расстанемся, — сказал Солт, — на всякий случай, на самый крайний случай, ну вдруг до прихода патруля какая-то непредвиденная случайность...

— Да? — отозвался Рональд, готовый на что угодно, лишь бы удружить этому старому морскому волку, такой надежной опоре в минуту жизни трудную.

— В общем, пожалуй, вам бы лучше передать мне те сведения, которые вы здесь добыли. Вы виделись с Кассагалисом? Вам удалось узнать что-нибудь новое о «Девяти музах»?

До этой минуты Рональд не задумывался, удалось ли ему что-либо выяснить. Но внезапно все для него стало ясным. Эта мысль, должно быть, зародилась у него подсознательно, когда он стоял у ворот посольства, она неотвязно преследовала его с тех пор, и он теперь понял: он знает тайну «Девяти муз»...

Как пес, ластящийся к хозяину, он любовно поглядел на Солта и все ему выложил...

Солт вылез из такси у гостиницы «Гранд Бретань».

— Счастливо, старина. Не забудьте — Англия ждет от нас подвигов, и все такое.

Командор с чувством пожал Рональду руку, и в душе у него шевельнулось что-то похожее на жалость к простаку, которого он посылал на верную смерть.

— До свидания, командор. До встречи в Лондоне!

— Черта с два мы с тобой встретимся, — пробормотал себе под нос Солт и приказал швейцару: — Скажите таксисту, чтобы отвез его в ту пирейскую таверну, где собираются все шлюхи. — И вошел в гостиницу.

Не обращая внимания на хнычущую Киску, он позвонил в полицию и сообщил, где и когда они смогут арестовать убийцу.

— Все сложилось превосходно! — воскликнул командор, положив трубку. — Мне дадут адмирала.

— За что? — спросила ничего не понимающая Киска.

— А за то, моя радость, что я раскрыл тайну «Девяти муз». Вот за что.

— А как же бедный мистер Бейтс?

— А его повесят. Если только Димитриос со своими молодчиками не сцапает его раньше.

— Убийца! — закричала Киска.

— Еще одно слово, и я тебе все кости переломаю. Укладывай вещи и не хнычь.

Киска повиновалась, хотя сердце ее разрывалось от горя. А Солт вышел на балкон посмотреть, все ли спокойно на горизонте.

— Черт побери, — выругался он вдруг. И крикнул в комнату Киске: — Выключи свет!

Через площадь к гостинице решительно шагали агенты, похожие на Шона Коннери и Патрика Мак-Гуна. Они остановились под балконом Солта и посмотрели вверх.

— Сейчас они, пожалуй, ворвутся сюда. Киска, бросай чемоданы, мы сбежим через черный ход!

— Кто эти люди? — спросила Киска.

— Не знаю. Я даже не знаю, на кого они работают. И не собираюсь выяснять.

Агенты все не уходили, они совещались о чем-то вполголоса.

— Надевай пальто, крошка. А мне надо в гальюн.

Командор скрылся в ванной, и Киска торопливо нацарапала в темноте на листке бумаги: «Кто бы вы ни были пожалуйста помогите мистеру Бейтсу он в полиции или у мистера Димитриоса. Ваша Дж. Кафф (мисс)» .

Она выбросила записку с балкона. Листок затрепетал на ветру и стал медленно опускаться. Но Киска так и не узнала, подобрали двое агентов ее сигнал бедствия или нет.

Стрелки часов подходят к половине двенадцатого. С минуты на минуту появится морской патруль. В таверне танцуют под варварские ритмы джаза.

— Станцуем, дорогой? — спрашивают за спиной у Рональда. Рональд оборачивается и видит нежно улыбающегося Димитриоса.

— Пора домой, милый мистер Бейтс.

Двое злобных головорезов хватают Рональда под руки и тащат из зала, словно он мертвецки пьян и они, его дружки, хотят отвезти его домой. Несколько громил ждут на улице. Рональд отбивается, но его тянут к машине, где уже открыта задняя дверца. И в эту минуту издалека доносится вой полицейских сирен. Рональд вырывается и бежит прочь, не разбирая дороги. Чем-то тяжелым и твердым, наверно рукояткой пистолета, его бьют по затылку. Рональд теряет сознание.

Так заканчивается четверг, 11 ноября, самый богатый событиями день в жизни Рональда Бейтса.

4. Пора, когда цветет сирень

«Два дня назад произошло одно из самых досадных недоразумений в истории нашей страны (говорилось в передовой статье «Дейли мейл»). Из-за вопиющей небрежности начальника Особого управления Скотланд-Ярда был злодейски убит прибывший к нам с государственным визитом глава дружественной державы. Напрашивается вопрос: когда же Эдварда Бойкотта, чья непростительная безответственность сделала возможным подобное преступление, уберут с ответственного поста, на который его вообще не следовало назначать?»

Кислятина Крэбб читал за завтраком газету в своем маленьком уютном коттедже недалеко от Доркинга.

«Будем надеяться на скорейшее выздоровление и возвращение к работе надежного и опытного руководителя, мистера Крэбба, которого во время его болезни Бойкотт замещал. Мы уверены, что он сумеет исправить тяжелое положение, создавшееся в системе нашей внутренней безопасности».

«Эта статейка сыграет определенную роль, если меня представят к ордену Британской империи», — подумал Кислятина и по обыкновению задал себе вопрос, на который сам и ответил.

В. Сколько еще продержится Бойкотт?

О. Его вынудят подать в отставку сегодня же. А сообщение в прессе появится до пятницы.

В комнате зазвонил один из трех телефонов — прямой провод из Управления службы безопасности.

— Дорогая, возьми, пожалуйста, трубку, — попросил Крэбб свою маленькую, седую, улыбчивую в отличие от супруга жену.

— Ах, доброе утро, мистер Лавлейс. Крэбб отрицательно замотал головой.

— Нет, к сожалению, не лучше, а скорее хуже.

Крэбб громко застонал. Он не собирался показываться в управлении по крайней мере еще две недели.

— И вдобавок Бойкотт так его подвел. Для больного человека всякое потрясение...

Кислятина взял отводную трубку. Бакстер Лавлейс говорил:

— А у меня новость, которая его порадует. Под давлением сверху — вмешался парламент и даже королевский двор — это чудовище Бойкотт был вынужден наконец подать в отставку.

Больной вскочил и начал лихо отплясывать шотландский танец. А когда его жена закончила разговор с Лавлейсом, Крэбб снова взялся за «Дейли мейл».

«Но Бойкотт должен нести ответ не только за смерть президента. Ему предъявлено также обвинение в нарушении служебной этики. Вчера Джозеф Кромески, жертва войны, возбудил судебное дело о возмещении морального ущерба — его жену бесчестно соблазнили. И кто же? Один из сотрудников Бойкотта. С ведома шефа этот негодяй, используя свое служебное положение...»

Тут случилось нечто небывалое. Крэбб издал горлом странный звук и схватился за грудь.

— Что с тобой, милый? — испугалась жена.

— Ха-ха-ха-ха-ха! — Крэбб смеялся.

— Артур! — за тридцать лет совместной жизни жене не довелось видеть на лице Кислятины даже тени улыбки.

— Ха-ха-ха-ха! — хохотал Крэбб, не в силах остановиться.

— Артур, чему ты... — она с трудом заставила себя произнести это слово, — смеешься?

— Ха-ха! — Кислятина ткнул было пальцем в газету, но вдруг лицо у него окаменело, и он, смолкнув, повалился на пол.

— Удивительный случай, — сказал через полчаса врач, обернувшись к рыдающей вдове. — Я, признаться, слышал, что люди умирают от смеха, но вижу такое впервые в жизни.

«Цветет сирень в моем саду.

А под окошком у меня

Улыбаются гвоздики и...»

Рональд, раздетый догола, распятый, как Христос, на шведской стенке в огромном гимнастическом зале, читал про себя «Грантчестер». Но внутренней силы и выдержки любимые стихи ему не прибавляли.

— Где Кассагалис? — в двадцатый раз спросил Димитриос.

— Не знаю! — крикнул Рональд.

— Двинь-ка ему еще, Тассо. В живот (лицо у Рональда давно превратилось в кровавое месиво).

— О-о-о-о-о! — взвыл Рональд.

— Попробуем другой вопрос. Что вы знаете о «Девяти музах»?

— Кассагалис говорит...

— Не то, что говорит Кассагалис, а то, что вам сказали в Лондоне.

— Я не помню. Я тогда выпил слишком много коньяку, я опьянел, и все вылетело из головы.

— Дурацкая отговорка. Глупо. Адонис, попробуем что-нибудь другое.

— Зачем вы меня мучите? Я ничего не знаю!

— И все-таки, дорогой мистер Бейтс, скажите мне, пожалуйста, где находится Кассагалис. Я очень вас прошу.

— Англия, земля родная! — весело воскликнул командор Солт, спускаясь по трапу с океанского пакетбота вслед за бледной, еле держащейся на ногах Киской. Они вернулись кружным путем: восточный экспресс до Парижа, автобус до Брюсселя, затем в наемной машине до Остенде, пересекли на пароме Ла-Манш и прибыли в Гарвич. «Никому и в голову не придет искать меня в Гарвиче», — самодовольно размышлял Солт.

— Ваш паспорт, пожалуйста, — сказал представитель иммиграционных властей.

Солт, вручая паспорт, глянул чиновнику в лицо и обомлел — на него пялились знакомые рыбьи глаза.

— К сожалению, паспорт у вас просрочен. Придется вас здесь задержать, сэр, — объявил Хаббард-Джонс с мрачным удовлетворением: наконец-то сбылась мечта, которую он так давно лелеял, теперь он сможет отомстить командору за все.

Лихорадочное забытье и проблески сознания слились для Рональда в нескончаемый поток боли.

Рональду виделся отец, которого он не помнил, и он закричал: «Папа, папа, подожди!», и отец остановился, а Рональд вдруг понял, что это старик Кроум. «Мистер Кроум, я не знал, что вы мой отец». — «Конечно, я твой отец, Рональд, ведь меня не убили». Рональд бежит к нему, но это уже отчим обнимает его колени и молит: «Забери меня отсюда, Рон», а потом оказывается, что это не отчим, а сэр Генри Спрингбек. «Я думал, вы тоже умерли». — «Умер, умер, я и не жил никогда», — горестно отвечает сэр Генри.

Наступил проблеск сознания, и Рональд увидел, что его держит за ноги не отчим и не сэр Генри. Человек, похожий на Шона Коннери, отвязывал Рональду ноги от шведской стенки. Второй, похожий на Патрика Мак-Гуна, разрезал веревки на руках.

— Вы сможете идти сами?

— Конечно, смогу, — хотел ответить Рональд, но вместо этого жалобно закричал и беспомощно соскользнул на пол.

Новый проблеск сознания — Рональда, завернутого в одеяло, кто-то несет, как ребенка, на руках. В углу валяется Димитриос. Тассо, избитый до неузнаваемости, распростерся на полу. Изуродованные трупы вокруг — это остальные мучители. Рональд не испытывает мстительной радости, ему бесконечно жаль бедняг.

Запахло бензином. «Готово», — говорит один из его спасителей. «Бежим!» — отвечает второй, тот, что несет Рональда на руках, и они выбегают из здания, объятого пламенем. Рональду смутно вспоминается какая-то поговорка, что-то вроде: «Из огня да в полымя». И он снова теряет сознание.

5. Приговор, который не был вынесен

— Так кто же все-таки ваши спасители? — спросил Бакстер Лавлейс.

— Я их больше не видел, — Рональду было трудно говорить — у него не осталось передних зубов. Прошла неделя с тех пор, как его вытащили на руках из афинского гимнастического зала, но синяки на лице еще не прошли, а кроме того, давали себя знать переломанные ребра.

— Я очнулся в монастыре. Там ко мне были очень добры.

— А как вам удалось выбраться из Греции? Ведь вас разыскивала полиция.

— Меня переодели монахиней.

— Ну слава богу, вы дома. Тут уж вас все похоронили. Итак, что мы предпримем дальше? Вы, конечно, правы. Но как доказать, что за всем этим стоял Радкинс?

— Это, безусловно, он, — Рональд снова начал рассказывать. — Когда мы получили от «Косматого» рукопись, бригадир сбежал с нею, не дал мне даже прочитать адрес. Через полчаса после этого бригадир, видимо, позвонил Димитриосу, и тот пытался убить Кассагалиса. А когда вы послали меня в Афины, он хотел убрать и меня.

— Знаю. Знаю. А я так доверял старому черту. Я видел: это хитрая лиса, но он оказался хитрее, чем я думал.

— А кто, кроме него, мог организовать похищение докладов «Девяти муз», такую широкую операцию? Ни у кого больше не хватит на это людей. Наврал, должно быть, с три короба своим любителям-контрразведчикам, а те, дураки, и рады пострелять.

— Это не доказательство. Улик никаких нет.

— А я все рассказал командору Солту, — вспомнил вдруг Рональд. — Может быть, он разобрался, что к чему?

— Командор Солт служит сейчас на старой посудине, патрулирует северные берега Шотландии. Ваша приятельница-блондинка рассказала мне, как он с вами поступил. Я тут же позвонил своему двоюродному брату (он — начальник морского штаба), и с Солтом расправились по заслугам.

— Но он хотел мне помочь.

— Бедный Рональд, вы все так же доверчивы, ваши приключения ничему вас не научили. Видно, придется рассказать вам все, как было.

И Рональд узнал о вероломстве командора.

— ...Однако вернемся к делу. Нужно вывести бригадира на чистую воду.

— Нам поможет Жаклин, мисс д"Инди. Я говорил с ней по телефону сегодня и все рассказал...

— Что? Да вы просто дурак! Теперь из-за вас все пропало! — Лавлейс подошел к камину и нажал кнопку.

— Жаклин — честный человек. Ей можно доверять.

— «Честный», «доверять» — эти слова безнадежно устарели в наш циничный век. Вы доверяете мне? Я честный человек?

— Конечно, доверяю. Иначе я не был бы здесь. Но сказать, что вы честный, я не могу. Вы спокойно наблюдали, как Солт заманил бедного Хаббард-Джонса в ловушку. А потом закрыли, пользуясь этим, наш отдел.

— Я не только наблюдал, я поощрял Солта. Ведь вам известен мой принцип — разделяй и властвуй, пускай псы пожирают друг друга.

— И вам наверняка было известно, — продолжал Рональд (он долго об этом размышлял, пока его отхаживали в монастыре в Афинах), — что МИ-5 специально подстроили убийство президента и, таким образом, отделались от Бойкотта.

— Это я их надоумил, — скромно признался Лавлейс.

Вошла экономка в черном платье и подала хозяину серебряный поднос.

— Благодарю вас, миссис Паунси.

Когда за нею закрылась дверь, Бакстер Лавлейс взял с подноса маленький пистолет системы Биретта.

— А теперь, Рональд, встаньте, пожалуйста, — и он навел на него пистолет.

Рональд встал, полагая, что это шутка.

—Вряд ли у вас с собой оружие, но на всякий случай — руки на голову! И пройдемте в сад на крыше.

Рональд не двинулся с места.

— Послушайте, не могу же я пристрелить вас здесь, ковер стоит несколько тысяч фунтов.

Этот странный довод почему-то оказал действие. Рональд прошел через стеклянную дверь на плоскую крышу, засаженную кустами и деревьями. Листья блестели под дождем. Лавлейс с пистолетом в руке проследовал за Рональдом.

— Вы дурак, Рональд. Я выбрал вас для этого дела только из-за вашей наивности. Я думал, вам ничего не удастся выяснить. А чтобы окончательно сбить вас с толку, я подсыпал вам снотворного в коньяк, когда давал задание. А потом напустил на вас уличного фотографа... Тем не менее вы все-таки ухитрились докопаться до сути.

Рональд в ужасе уставился на Лавлейса.

— Так это ваших рук дело?

— А кто же еще сумел бы с таким блеском разработать подобную операцию? Каждое донесение «Девяти муз» содержало перечень различных европейских фирм, торгующих оружием. Фирмы получают огромные заказы из Южной Африки. Я все до последнего пенни вложил в эти предприятия. На прошлой неделе акции необычайно поднялись. И я заработал полмиллиона. Не будь вы таким идиотом и не впутай в это дело Жаклин, я бы все свалил на бригадира. Но с ней подобный номер не пройдет. Малютка Джеки похожа на безмозглого страуса, но такую умницу поди поищи. Она сумеет разобраться, что к чему... И теперь мне ясно, откуда взялись ваши ангелы-хранители. Это она наняла каких-то частных агентов. Жаклин знала, что вы едете в Грецию на верную смерть. А она всегда питала к вам необъяснимую слабость.

Да, я надеялся безбедно прожить жизнь на свои дурно пахнущие денежки, но, видно, придется отправиться по стопам старика Кроума куда-нибудь в Аргентину. Жаклин того и гляди явится, чтобы меня арестовать. А ну-ка, пройдите к парапету.

Рональд помимо воли сделал шаг назад.

— Дальше!

«Стой, остановись!» — повторял себе Рональд. И шел дальше. Крыша кончилась. И он полетел вниз. Однако он успел уцепиться за выступ карниза и повис, раскачиваясь в воздухе. Ногой в элегантном ботинке Лавлейс изо всех сил ударил Рональда по пальцам.

— Какая жалость! Если бы вы погибли в Греции, из вас бы сделали героя,

— Бросьте пистолет, мистер Лавлейс, и подойдите сюда.

С пожарной лестницы спрыгнула великанша Жаклин в необъятном прозрачном плаще. В руке она держала кольт новейшей системы.

— О господи, как это банально! — сказал Лавлейс, неохотно подчиняясь команде. — Словно в бездарном телевизионном спектакле. Героя спасает звонок в дверь.

Рональд нащупал ногами выступ в стене и устроился понадежнее.

— Помогите, пожалуйста! — робко попросил он, но на него не обратили внимания: из-за кустов на крыше появился бригадир.

— Молодец, Джеки. А я записал все, что здесь говорилось, на магнитофон.

— Явился на расправу, — злобно отметил Лавлейс.

Бригадир снял с плеча сумку для гольфа и высыпал на крышу ее содержимое. Среди палок и мячей он нашел автомат. Радкинс поднял его, взвел курок и стал напротив Лавлейса.

— Беги, Джеки, приведи того босса из Особого управления, и мы арестуем мерзавца.

— Он какой-то странный, этот инспектор. По-моему, он у них недавно. Но ничего не поделаешь. Ведь Особое управление теперь вообще без начальства.

Бригадир и Лавлейс, оставшись одни, молча глядели друг на друга.

— Помогите! — тихонько молил Рональд. Но тщетно.

Бригадир спокойно приказал Лавлейсу:

— Бросайтесь с крыши.

— Чего ради?

— Ваша исповедь записана на пленку. Вам теперь меня не впутать в эту историю. Вас погубило тщеславие. Я знал, что так будет.

Рональд не верил своим глазам. Бригадир Радкинс, чудаковатый старик, оказался хладнокровным и беспощадным убийцей... Дождь лил и лил, держаться за мокрый карниз становилось все труднее.

— Помогите! — крикнул Рональд громче, но опять никто не обратил на него внимания.

— Вы опоздали, — говорил Лавлейс. — Деньги в швейцарском банке, а номер счета известен одному мне. И я не собираюсь кончать с собой. Я получу двадцать пять лет...

— Сорок пять, по меньшей мере, — прервал бригадир. — Вы занимаете высокий государственный пост.

— Лорд-канцлер — мой дядя, моя кузина замужем за генеральным прокурором, половина палаты лордов — моя родня. Я получу двадцать пять лет, не больше. А потом мне сократят срок. И я выйду, когда мне не будет пятидесяти. И еще могу рассчитывать на приличную пенсию.

Бригадир издал собачий рык и побагровел до синевы.

— Номер счета, — прошипел он сквозь зубы, — или я тебя пристрелю.

Лавлейс улыбался по-кошачьи.

— Не глупите — я не скажу, вы это прекрасно знаете.

— Половина денег принадлежит мне.

Но тут возвратилась Жаклин с инспектором.

— Помогите! — закричал Рональд во весь голос: хоть Жаклин его услышит. Но она уже исчезала в роскошной гостиной.

Инспектор вытаскивал из кармана наручники. Выглядел он действительно странно — плащ до пят, голова редькой, близко посаженные глаза.

— Вы — Антони де Вир Бакстер Лавлейс? — торжественно спросил инспектор.

— Вы меня прекрасно знаете, Уорт. А вас, бригадир, остается только пожалеть. Этот еще похуже Бойкотта.

С формальностями ареста было покончено.

— Помогите! — отчаянно завопил Рональд.

— Что вы стоите как чурбан? — накинулся бригадир на инспектора. — Помогите Бейтсу, а уж я сам присмотрю за этим типом. — И бригадир повел Лавлейса в гостиную, подталкивая в спину дулом автомата. Лицо старого контрразведчика перекосила кровожадная гримаса.

6. Встреча Кенгуру-Вэлли

Дождь лил не переставая. Рональд еле шел от боли — сказывались афинские приключения, вдобавок ныли натруженные мускулы рук, саднило ладони, разодранные о каменный парапет. Рональда душила лютая злоба.

Замок квартиры в Сохо был покрыт царапинами. Кто-то здесь побывал в его отсутствие. Но Рональд не обратил на это никакого внимания. Ему казалось, что теперь ничто на свете не растрогает его, не поразит, не заставит испытать волнение. В квартире звонил телефон. Рональд не подошел. Телефон зазвонил снова. Потом спять. Наконец Рональд сердито крикнул в трубку: «Убирайтесь к черту!»

— Простите, как вы сказали?

Рональд узнал голос Дженнифер, секретарши бригадира, и стал ей врать что-то несуразное.

— А я уж подумала, что вы сошли с ума, — заметила Дженнифер. — Бригадир просит вас непременно быть сегодня вечером на одном заседании. В девять часов.

— К черту. Ни на какое заседание я не пойду, — отрезал Рональд, дивясь себе.

— И все-таки вам следует на нем присутствовать, — настаивала Дженнифер. — Ведь оно состоится на Даунинг-стрит (Даунинг-стрит, 10 — резиденция британского премьер-министра.) .

Рональд окончательно утратил те качества, которыми раньше обладал в избытке, — патриотизм, преданность, верность. И только честолюбие, пустое честолюбие заставило его в конце концов принять приглашение на дом к главе государства.

— Ладно, — согласился он угрюмо. — Приду.

— Невероятно! — в восхищении воскликнул премьер-министр. — Поверьте, Бейтс, вы заслужили благодарность нации.

Рональд зажег сигарету.

— Но как вы снесли такие мучения и пытки?

Рональд не стал им рассказывать о том, что он читал про себя «Грантчестер». Он вообще за все заседание не произнес ни слова. Все присутствующие — министры, «безликие», множество неизвестных Рональду высокопоставленных лиц — восхищались его храбростью, умом, несокрушимым чувством долга. Но Рональд мрачно молчал.

— К счастью, все закончилось благополучно, — продолжал премьер-министр. — Удачно и то, что не будет процесса над Лавлейсом — это бы плохо отразилось на национальном престиже.

— И все-таки бригадир Радкинс поступил неэтично, застрелив Лавлейса, — заявил лидер оппозиции: он вспомнил, что еще ни разу в этот вечер не выступил с критикой.

— Мерзавец пытался бежать, — соврал бригадир, даже не покраснев.

— Не будем ссориться, — вмешался министр обороны. — Мы должны на коленях благодарить Бейтса — ведь он разоблачил змею, которую мы согрели у себя на груди.

— Внимание, внимание! (Возглас, которым в британском парламенте отмечают заслуживающие интереса высказывания.) — с энтузиазмом завопили адмиралы, генералы, министры, главы департаментов.

Министр иностранных дел поднялся со своего места и повел хоровод, затянув: «Ведь он чудесный парень...»

Исполнилась заветная мечта Рональда — его провозгласили национальным героем, но Рональд при этом не испытал ничего, кроме глубокого отвращения. Покраснев от ярости, он вскочил.

— Заткнитесь! — шепеляво крикнул он (на месте передних зубов у него зияла дыра).

«И это знают все... И это знают...» (Традиционная английская песня, которую поют, чествуя кого-нибудь.)

Пенье смолкло, и правители Британии недоуменно уставились на молодого человека.

Гнев рвался у Рональда из самой глубины души. Он отчаянно искал нужные слова, такие, что смогут предельно ясно выразить его бесконечное презрение к этим людям. Но нужные слова потонули в волне негодования, охватившей все его существо.

И он выбежал вон из высокого, обитого шелком зала и с силой захлопнул за собой дубовую дверь.

В зале наступила неловкая тишина.

Потом министр внутренних дел заметил:

— Проклятье. Бейтс пришелся бы сейчас весьма кстати, его пример помог бы нам поднять моральное состояние службы внутренней безопасности. Последнее время там в этом отношении неблагополучно.

— Тогда, — предложил «Q», — надо найти кого-нибудь еще. Введем в рассказ нового героя.

— А представьте себе на минуту, что эта дубина Солт вернулся бы в Лондон раньше Бейтса? И помчался докладывать Лавлейсу то, что выведал у Бейтса в Афинах? Правда, Бейтс в разговоре с Солтом умышленно исказил истину, обвинив во всем меня. Но все равно Лавлейс был бы предупрежден — и чем бы это могло кончиться?

Присутствующие взволнованно загудели:

— Мы бы, наверное, так никогда и не узнали...

— Лавлейсу все сошло бы с рук.

— Он остался бы среди нас...

— Предатель во главе службы безопасности...

— Нам чертовски повезло...

— Кстати, а кто именно помешал Солту вернуться в Лондон?..

— Понятия не имею...

— А это не Джонс, или как его там? Который...

— Конечно же! Хаббард-Джонс. Он давно подозревал Солта.

— Правильно, он тогда устроил налет.

— Хаббард-Джонс! Хаббард-Джонс!

Скоро все вокруг твердили эту фамилию, словно спасительное волшебное слово. Заседание подошло к концу.

— Жаль, что этот паренек нас подвел, — посетовал министр обороны. — Он мог бы нам сослужить неплохую службу.

Присутствующие единодушно согласились.

— Никуда не денется, — сказал бригадир. — Я эту породу знаю. Вернется как миленький. Что в старину говорили иезуиты? Дайте мне агента, когда ему двадцать, — и он мой навсегда.

И вот Рональд ковыляет вверх по лестнице. Он на Кенгуру-Вэлли, у себя дома — здесь, в убогой комнатенке, его единственное прибежище. Заседание на Даунинг-стрит, однако, не идет у него из головы. Зачем бригадиру понадобилось делать из Рональда героя? Приписывать ему все заслуги — будто он один разгадал тайну «Девяти муз», будто он бесстрашно, рискуя жизнью, вынудил Лавлейса сознаться в своих преступлениях? Зачем? Зачем? Старый негодяй, безусловно, замешан в этом деле. Быть может, соображал Рональд, Радкинс действовал из патриотических побуждений (хотя его патриотизм и оборачивался всем во вред), надеясь пустить свою долю доходов на расширение организации контрразведчиков-любителей? А Лавлейс искал только личной выгоды... Мысли у Рональда путались от боли и усталости. И вообще, какое ему до всего этого дело?

Он закрыл за собой дверь, опустился в единственное свое неудобное кресло и горестно вздохнул. Послышался шорох. Рональд поднял взгляд и увидел белокурую голову и синие глаза, любовно смотревшие на него.

— Привет, Скромница, то есть Киска, — сказал он. Его теперь уже ничто не удивляло.

— Зовите меня Джина, — попросила девушка. — О мистер Бейтс, Рональд... Ронни! Я люблю вас! — И она разразилась слезами, а вслед за нею и Рональд.

— Что с тобой сделали! — плакала Джина, гладя его изуродованное лицо.

— Да, мне пришлось тяжко, — признался Рональд.

Крепко обняв его, она попросила:

— Давай уедем. Развяжись с этими подлецами. Обещай мне.

— Обещаю, — поклялся Рональд. — Не беспокойся. Я к ним ни за что не вернусь! Никогда.

— Послушай, любимый, умерла моя тетя и оставила мне маленькую зеленную лавку на окраине. Над лавкой — квартира. Давай поселимся там и забудем их — всю эту подлую банду.

— Давай! — радостно подхватывает Рональд. — И забудем. Больше мне ничего не надо. Забыть о них навсегда

7. Будущее тайного агента

В лондонском аэропорту приземлился сверхзвуковой трансатлантический авиалайнер. На площадке для встречающих стояли два тайных агента. Один из них наблюдал в мощный бинокль за приземлившимся самолетом. К самолету подкатили трап, открылась дверца, появилась старшая стюардесса. Она достала белый кружевной платок и вытерла им левую руку.

— Это значит, — пояснил агент с биноклем, — что тот тип, за которым наши охотятся, выйдет вместе с пассажирами.

— Понятно, — отвечал его коллега, младший по должности, хоть и старший по возрасту. В нем с трудом можно было узнать Рональда Бейтса.

Рональд украдкой поднес ко рту ручные часы (крошечный радиоаппарат) и передал сообщение. За несколько лет он сильно изменился. Он потолстел, облысел. Это был пожилой человек, и трогательно ребяческого в нем ничего не осталось. Искусственные зубы (подарок благодарной нации за выдающиеся заслуги) были плохо вставлены и громко лязгали, когда он говорил.

Через полчаса агентам объявили по радио, что операция закончена. Наши благополучно прикончили того типа, за которым охотились.

— Прекрасно. Теперь можно и по домам, — сказал Рональду начальник. — До скорой встречи!

На вокзале Виктория Рональд купил газету и сел в пригородный поезд. По дороге он вызубрил подробности футбольного матча на кубок страны, который состоялся в тот день в Хайбери.

Со станции пришлось ехать на автобусе, а потом долго идти пешком. Но вот Рональд дома, в ненавистной лавчонке, насквозь пропахшей гнилой картошкой.

— Это ты, Рон?

— Да, дорогая.

— Раковина опять засорилась.

— Сейчас прочищу.

Он снимает макинтош и неохотно бредет на кухню, где его ожидают супруга и дети.

Джина уже не та, что в первые дни их семейной идиллии. Лицо у нее всегда недовольное, она растолстела и оплыла. Рональд тихонько отстраняет двух детей, хватающих его за брюки, и нагибается к третьему, который на высоком креслице сидит за столом. Он хочет поцеловать младенца, но тот шлепает его по лицу куском хлеба с вареньем. Рональд вздыхает. Сверху в потолок стучат палкой, и доносится плаксивый голос старика отчима: «Джина! Кто там пришел? Я знаю, это полиция. Они меня заберут, не пускай их...»

Джина оборачивается к Рональду:

— Я не могу больше его выносить. Ему место в сумасшедшем доме. — Она в сердцах швыряет на стол рядом с тарелкой Рональда несколько мокрых пеленок. — Мне не под силу везти этот воз, все на мне — этот старый дурак, ребятишки, лавка. А ты только и знаешь бегать весь день по стадионам...

Позднее, когда, уложив своих отпрысков спать, Рональд и Джина коротают вечер у телевизора, она говорит неожиданно:

— А знаешь, все-таки это странно.

— Что странно? спрашивает Рональд.

— Не думала, что ты можешь так увлечься футболом.

— Сегодня была очень интересная игра, — и Рональд принимается бойко излагать газетный отчет о футбольном матче.

Он оглядывает неприбранную комнату, бросает украдкой взгляд на Джину, толстую, раздражительную, и вспоминает шумный лондонский аэропорт, радостное волнение, с которым он настраивает часы-аппарат...

«Я ничего не могу с собой поделать, — думает он. — Я одержимый, одержимый» .

Его охватывает панический страх — а что, если жена узнает?

«Господи, только бы она не догадалась! Только бы не узнала... Только не это...»

Эпилог

Министр внутренних дел —

Премьер-министру

Как Вы справедливо заметили, возникла нас

Большая поправка к лоции

«Завершить сооружение первой очереди глубоководного порта на Дальнем Востоке, в районе Находки...»

Из Директив XXIV съезда КПСС

В заливе Петра Великого было неспокойно. От самого Владивостока «Норильск» зарывался носом в тяжелую зыбь, дрожал всем корпусом. Неожиданно судно стало выравниваться, палуба показалась устойчивой, и в ногах не стало того напряжения, какое бывает при качке. Капитан, выходя на открытый мостик, отворил дверь в темноту, и вместо рева ветра и стона волн в рубку вошла тишина, будто приоткрыли дверь в соседнюю комнату. Ветер все еще был крепок наверху, в снастях, но перед нами открывалась спокойная вода, резко сменившая штормовую зыбь, словно мы находились все время под перекрестным огнем, но пробились наконец в мертвую зону. В ходовой рубке снова слышно привычное жужжание приборов, щелчки руля за светящейся шкалой гирокомпаса и где-то внизу стук двигателей.

— Залив Америка, — входя, коротко сказал капитан.

Судно сбавило ход...

В океане невидимые глазу границы морей, заливов имеют свои долготы и широты, и определяют их штурмана счислением на ходовых картах. Границей же между заливами Петра Великого и Америка сейчас была тишина.

Судно медленно разворачивалось, оставляя справа темные дальние берега с открывшейся бухтой Врангеля и несколькими тусклыми огнями в ней. Четыре огня были сосредоточены вместе. Два средних чуть выше двух крайних. Я попробовал зрительно соединить эти огни, и у меня получился контур двухмачтового судна. «Норильск» медленно продвигался вперед, продолжая разворачиваться на северо-запад. Прямо по курсу — желтое, рассеянное туманом зарево. По мере приближения это зарево исчезает, словно найдена точка фокусировки, и впереди открывается панорама кораблей, которые расцвечены, как новогодние елки. Их отражение, подвижное от легкой ряби, мерцало в голубовато-зеленой воде и освещало корпуса кораблей, которых было такое множество у причалов, вдоль прибрежной полосы, на рейде и в самой бухте, что казалось, «Норильску» не пробраться до своего пассажирского причала. Было понятно, что Находке уже тесно в этой удобной бухте. И потому-то сейчас начато строительство самого глубоководного в стране порта. Они будут рядом в заливе Америка: Находка и будущий порт в бухте Врангеля.

«Где мы?»

«1859 год. ...15 июня, наконец, и мы на пароходе-корвете «Америка» простились с Хакодате. Все предсказания — и моряков, и японцев, и облаков, и барометра — на этот раз не сбылись: ночью и на другой день был совершенный штиль, и мы, несмотря на плохой хакодатский уголь, плавно и покойно пересекали Японское море от Сангарского пролива по курсу на Поворотный мыс русского берега.

...Счисление показывало, что мы находимся недалеко от берега. Становилось к вечеру, ветер свежел, барометр падал, туман продолжался; надобно было или отходить на ночь в море, или засветло отыскать в тумане берег. В кают-компании пошли толки о том, что лучше делать; вдруг сверху прокричали: «Виден берег!» Все выскочили на палубу и действительно увидали клочок гористого берега, совершенно вовремя показавшийся из-за разорвавшегося тумана. Вскоре берег стал открываться влево все более и более, пока не окончился невысоким скалистым мысом, увенчанным приметным кекуром в виде башни и понижающимся заметной седловиной к стороне материка. Все единогласно решили, что это и должен был быть мыс Поворотный, который со дня выхода из Хакодате сделался предметом наших желаний и помышлений.

Обогнув мыс, пароход «Америка» поворотил к северу вдоль восточного берега открывшегося залива, придерживаясь к нему весьма близко. Лот проносило на 8 саженях, и в сумерках мы заметили два довольно больших углубления, вдавшихся в этот берег, из которых второе показалось нам в особенности длинным. (Это был, как впоследствии оказалось, рейд Врангеля.)

Глубину этих боковых бухт мы не имели времени исследовать, потому что наступившая темнота заставила нас поспешить к северной оконечности залива, где перед нами открылось устье широкой реки, омывающей подошву высокой и крутой сопки, могущей служить весьма приметным пунктом для входа в реку с моря. Далее, вверх по реке, виднелись еще две подобные же утесистые сопки. Мы были довольно близко у берега, на лоте прокричали 5 сажен, наверху скомандовали «Отдай якорь», цепь загремела — и пароход очутился в совершенно тихой воде, несмотря на то, что свист в верхних снастях давал знать, что ветер все усиливался. Но от него мы были закрыты берегом, и только порывы, изредка налетавшие из разлога реки, нагоняли легкую зыбь, будучи не в состоянии развести большого волнения на малом пространстве, оставшемся между нашим пароходом и берегом.

«Где мы?..» — спрашивают все друг у друга. Никто не знает. Нет двух человек, которые говорили бы одно и то же! Один указывает на один залив, другой на иной и т. д. Но где же мы в самом деле? Курс был взят прямо на мыс Поворотный, счисление оказалось верно, мы обогнули этот мыс, а следовательно, находились в одной из бухт залива Петра Великого.

Залив, в который мы вошли на ночлег, был очертан на карте только приблизительно, пунктиром, из чего ясно, что сюда не проникало ни одно судно. Поэтому мы назвали это углубление по имени обследовавшего его в первый раз нашего парохода — залив Америка.

...Следующий день, 18 июня, предполагалось посвятить подробному обзору и исследованию всех частей залива Петра Великого. Снявшись с якоря, мы пошли вдоль западного берега укрывшего нас залива и в недальнем расстоянии от места нашей стоянки усмотрели углубление, вдавшееся в берег в юго-западном направлении. Мы обошли кругом вдоль берегов этого новооткрытого залива и везде нашли глубину не менее 4 сажен (6-футовых). Он оказался совершенно закрытым холмистыми берегами, покрытыми густою травою и дубовым лесом. В одном из разлогов мы приметили несколько домиков, у берега большую лодку и несколько жителей, смотревших на первое зашедшее в эти воды европейское судно. Открытый залив не был означен ни на одной иностранной карте (на английской вся эта часть берега означена точками), и потому ему было дано название гавань Находка. Залив этот может служить спокойной и закрытой стоянкой для судов даже и больших размеров; в нем удобно и близко запасаться дровами, а присутствие жителей показывает, что здесь есть пресная вода.

Выйдя из гавани Находка, мы поворотили на юг...»

Из дневника Д. Романова, участника плавания, доверенного лица генерал-губернатора Восточной Сибири Муравьева-Амурского.

Через год, в 1860 году, бухта Врангеля была описана и нанесена на карту экспедицией подполковника корпуса флотских штурманов В. Бабкина и названа в честь русского мореплавателя директора Гидрографического департамента морского министерства адмирала Фердинанда Врангеля.

С корабля на корабль

День я встретил на пристани в Находке, ожидая катер в бухту Врангеля. Облокотившись о контейнер, лицом к заливу стоял паренек. Едва ли он видел, как выходят и заходят суда. Он просто смотрел на воду. Для холодного декабрьского ветра парень был одет очень легко: техасские брюки, удлиненное пальто, похожее на шинель, но из тонкого сукна, из-под вельветовой кепки выглядывали длинные светлые волосы. Коричневый портфель зажат коричневыми ботинками. В его облике и позе была нерешительность молодого человека, который прогуливает лекции и не знает, куда податься. Когда я поинтересовался, ждет ли он катер или стоит просто так, парень как-то вяло обернулся, разглядел меня и, безразлично отвернувшись, сказал:

— А вам как хотелось бы?

Я отошел, подумав, что такой человек может замерзнуть на ветру и не сказать больше ни слова.

Подошел катер, на пристани стало шумно. Люди группами занимали места, бросали в один угол сумки, из которых торчали свечи, электроплитки, красные сапожки. Почти сразу же послышался стук доминошных костей.

Я вышел на палубу, чтобы рассмотреть приближающуюся бухту. Быстро смеркалось, а мне очень хотелось войти в бухту еще засветло. Я пробрался по левому подветренному борту и, пройдя к носу, снова увидел парня. Он все так же, облокотившись об угол рубки, смотрел вперед, на воду. Видно было, что он давно стоит на ветру, продрог, но уходить ему не хочется, да и некуда. К тем, что играют в домино, или к тем, у кого в сумках хозяйственные принадлежности, он привыкнет не сразу. Не сразу интересы и заботы станут общими.

— Это и есть бухта Врангеля? — не оборачиваясь, спросил он. В голосе было не то удивление, не то разочарование. Я не ответил ему. Мое внимание привлекли «ворота» бухты. Они раздвигались, открывая серые сопки. В глубине бухты чернели суда. Одно, покрупнее, стояло бортом к открытому заливу и кормой к берегу. Судя по расположению, оно, вероятно, и было тем судном, четыре огня которого я видел вчера ночью. Открылись серые сопки, и на правом мысу, высоко над обрывом, возник красный двухэтажный дом. Слева по борту прошла шаланда, всем корпусом сидящая в воде, а навстречу двигалось очень знакомое судно. Вглядевшись, я узнал «Капитана Лысенко»...

Мне показалось, что парень что-то сказал, и я обернулся. Он неожиданно протянул руку:

— Сергей, — и вдруг быстро заговорил: — Маялся, маялся после окончания школы, думал, куда бы податься, и вот приехал!

Он смотрел на меня так, словно искал утешения и, казалось, ждал, чтобы я сказал ему, что его первое впечатление обманчиво, что здесь райская жизнь... Наверно, он впервые уехал от родителей так далеко и еще не разобрался, верно ли он поступил, оставив родительскую опеку. Ему трудно перед встречей с реальностью, которая даже не началась, а лишь приближалась в виде открывшейся бухты и серых сопок. Вся романтика осталась позади. Позади первое сообщение родителям о своем дерзком решении, разговор с друзьями, среди которых он чувствовал себя взрослым мужчиной, уезжающим через всю страну, на Дальний Восток, с тем чтобы начать самостоятельную жизнь далеко от Москвы, где окончил школу и освоил московские кафешки на Калининском проспекте... Когда я сказал ему, что тоже из Москвы, он смутился и не поверил, не ждал, что так быстро встретит в этих краях москвича. Он даже решил проверить, не обманываю ли я, и поинтересовался, в каком районе я живу и какой вблизи кинотеатр. Когда ответ сошелся с его представлениями о московской географии, он смутился еще более от своего недоверия, но было видно, что теперь он готов говорить со мной о чем угодно...

Катер все глубже входил в бухту. Сопки были покрыты почерневшей травой и редким лесом. Появились причальные строения...

Весь этот клочок земли казался сейчас серым, неуютным. Конечно же, Сергей рассчитывал увидеть зеленые сопки, покрытые виноградниками, теплое море. Прежде чем ехать, он наверняка узнал, что эти места находятся на широте Ниццы, Сочи, Флоренции, Алма-Аты. И конечно же, не думал, что зимой этот край может так измениться. Сергей вглядывался в берега и пытался увидеть хоть какие-то признаки южных широт, но для этого надо было побывать здесь летом или хотя бы осенью, чтобы по едва заметным теперь штрихам восстановить в памяти действительно экзотическую природу этих мест.

Катер подошел к судну, ошвартованному кормой к берегу. Это было многопалубное пассажирское судно «Приморье», которое служит для приезжих гостиницей, для строителей общежитием.

Несмотря на молодость, капитан «Приморья» Александр Евдокимович Бакалин оказался человеком опытным. Таких, как Сергей, он встречает не первый раз и, конечно же, сразу уловил ситуацию. Со стороны можно подумать, что «Приморье» было специально пришвартовано к берегу перед приездом Сергея и именно его давно ждут.

— Вахтенный! — громко позвал капитан и, обращаясь к нам, пояснил: — Сейчас вас устроят, а пока можете спуститься в кают-компанию. Сейчас начнется фильм. У нас новейшая аппаратура, и мы одними из первых получаем новые кинофильмы.

Сергей принял все это с кислым видом, взял свой портфель, давая понять, что ему скучно, и, вздохнув, иронически сказал:

— В кино так в кино...

— Ничего, — хитро улыбнулся Александр Евдокимович, когда Сергей ушел, — через неделю вы его не узнаете...

Оставив в каюте вещи, я вышел на самую верхнюю палубу. Сопки вокруг бухты сгущали темноту. Одинокие огни разбросаны по берегу и в бухте. Слышно, как лязгает цепь ковшей землечерпалки. В свете прожектора выхвачен трап, по нему скользнула пара и исчезла в ночи. Слышно, как на берегу из динамика вырывается громкая песня. До судна долетают лишь обрывки звуков. Ветер срывает их на лету и швыряет в сопки. Близко залаяла собака. Берег не кажется пустынным...

Запах полыни

Рано утром, еще до начала работ, ребята спешат позавтракать в столовой. Вечером в кают-компании они были похожи на пассажиров прогулочного катера: девочки с длинными волосами, в разноцветных брючных костюмах, парни в джинсах, в ярких рубашках. А сейчас по трапу они сбегают в телогрейках, сапогах, ватниках. Один за другим поднимаются ребята по бетонной дорожке к своей «главной улице». Эта часть дороги заасфальтированная, и по обе стороны стоят несколько домов, магазин, столовая, а в центре «пятачок», где лежат гранитные глыбы с адмиралтейским якорем и высится флагшток. Здесь, на «пятачке», собираются мастера, бригадиры, рабочие, инженеры, начальники участков. Это своеобразная производственная пятиминутка, где распределяются задания на день. Здесь же стоят автобусы, чтобы отвезти рабочих на объекты. Постепенно на «пятачке» становится тесновато. Подходят парни и, еще не успев дожевать завтрак, просят друг у друга покурить... Утренний автобус из Находки привез тех, кто на ночь уезжал домой. Среди них начальник строительства Тлушко. Едва он появился, как начальник участка Олег Таран быстро направился к нему. Слышны голоса мастеров, бригады собираются островками на «пятачке». Среди рабочих ходит какая-то женщина и что-то спрашивает, кого-то ищет.

— Тебе кто нужен, мать? — окликнул ее рыжий высокий парень.

— Где тут дядечка, который стекла вставляет?

«Дядечка» — это Владимир Александрович Савельев, плотник, человек, известный на стройке своей основательностью, спокойствием. Савельич приехал сюда из Норильска еще в 69-м году, когда здесь ничего не было. Прочитал в газете маленькую заметку, что в его краях порт будут строить, и приехал. В этих сопках его дед, а потом и отец резали гранит, брусчатку, а потом везли во Владивосток и там мостили главную улицу. Вернувшись в родные места, он первым делом поехал во Владивосток посмотреть на дело рук отца и деда, но улицу покрыли асфальтом, и Савельич первое время сокрушался об этом. Он сам сколотил себе жилье, а когда стали строить ЛЭП, начал со всеми тянуть из Сучана высоковольтную линию в бухту Врангеля, а затем закладывал фундаменты первых домов. Теперь он снова достал свой плотницкий ящик с личными инструментами, и дел у него предостаточно.

Сухой и высокий, с деревянным ящиком в руках, он подошел к «пятачку», и ребята сразу оживились.

— Ты с нами едешь, Володя? — спросила Савельича Люда — мастер участка, и, когда тот кивнул, кто-то из ребят заключил:

— Значит, порядок.

Женщина нашла наконец «дядечку, который вставляет стекла», и, показывая на один из домов, о чем-то говорила с Савельичем. «Ладно, — сказал мастер. — Сделаю вечером».

Бригады рассаживались в автобусы. Кажется, Савельич сразу приметил новенького. Сергей выделялся среди остальных чистой спецодеждой, без складок, куда ветер вгоняет пыль, своей молчаливостью. Две подружки на переднем сиденье, перешептываясь, поглядывали на него.

Обогнув бухту, автобус мчался по равнинному берегу на дальнюю сопку. Проехали маленький мост через речку Глинку и вскоре, свернув с дороги, въехали на строительную площадку подстанции. Пока это лишь бетонный фундамент и торчащая из него арматура, доски да деревянные столбы вокруг. Предстояло подстанцию обшить тесом.

Савельич сразу занялся делом. Вытащил из своего ящичка рулетку, измерил расстояние между столбами, затем высоту столбов и сказал:

— Начали.

Одних ребят поставил распиливать тес по размеру, вторую группу — прибивать распиленные доски к столбам, и сам, взяв тес и гвозди, ловко вколачивая доски между столбов, начал двигаться навстречу.

— А ты начни с костра, парень, — сказал Савельич. — Бери отходы.

Сергей быстро наколол дров, сложил костер из коротких полешек, достал из кармана какую-то бумажку и зажег, но на сильном ветру бумага в момент сгорела. Сергей встал на колени с подветренной стороны, что-то еще зажег и долго и бесполезно пытался выдуть пламя. Савельич наблюдал некоторое время, затем подошел, молча нащепал лучины, поджег и сказал:

— Рви полынь. Стебли сухие, хорошо горят.

Пока Савельич поддерживал огонек, Сергей нарвал охапку полыни, накрыл костер, и сушняк вспыхнул, обдав сухой и морозный воздух горьковатым теплом. Сергей глотнул этот дымный воздух и вдруг заторопился, бросился к сопке, к траве и начал быстро-быстро рвать охапками и все подкладывал, подкладывал в костер, впервые, наверное, почувствовав настоящий запах земли и весело оглядываясь на ребят, на Савельича; все носил и носил в костер, и слушал треск пламени, и подставлял всего себя дыму, словно хотел, чтобы все тело прокоптилось и чтобы даже ночью, в постели, радоваться этому неожиданному и простому аромату полыни.

Семь дефектов

Несмотря на то что «Приморье» ошвартовано к берегу и здесь живут строители, на судне неукоснительно соблюдается корабельный устав. Несут вахту, работают в машинном отделении, драят палубу... Ребята не хотят жить на берегу. На судне лучше. В каютах свет, вода, тепло, а на берегу надо топить печь, греть воду. А здесь и душ, и кают-компания, и шахматы, книги...

В коридор из кают-компании доносятся фортепианные звуки и голоса. Чтобы не прерывать разговора, осторожно вхожу, неплотно закрываю дверь.

Ребята полукругом стоят у инструмента с открытой стенкой, за которым сидит седой старичок в тельняшке.

— Все смотрят кино, но я, конечно, не выдерживаю и в темноте подхожу к верзиле. «Ты что делаешь?» — спрашиваю. «Сижу», — говорит. «Нет, ты, во-первых, не сидишь, а лежишь, а во-вторых, ты лежишь на «Блютнере».

Было неожиданностью встретить здесь, на строительстве, настройщика пианино. Он ловко орудует пальцами, разбирая молоточки, а ребята смотрят на него, как, бывает, собираются вокруг живописца на улице.

Настройщик поглядывает поверх очков на парней и продолжает объяснять:

— Это последний Блютнер. Сейчас он живет в ГДР. Он коммерческий директор фортепианной фирмы. ...Чугунные рамы у них остались от старых «Блютнеров». Самый старший, Адольф Блютнер, жил во Франкфурте-на-Майне.

Он так увлечен своим делом и рассказом, что, наверное, и сам не замечает, как объединяет живого Блютнера и инструмент в одно целое.

— Правда, у современного «Блютнера» все время в молоточках оси выскакивают.

Он осторожно снимает фетровый молоточек, чистит щеточкой и, понимая, что все следят за его руками, поясняет:

— От пыли и ненужных зазоров — посторонний звук...

Настройщик для ребят как иллюзионист. Он открывает перед ними тайны гармонии, чистоту звуков и, чувствуя благодарную аудиторию, как актер, заражается сам и заражает зрителя. Иногда он меняет инструменты, перекладывает отвертки и щеточки по рангам в той последовательности, в какой они ему надобны.

— Ну куда они смотрят? — говорит он о молоточках, призывая ребят в свидетели, и берет несколько аккордов. — Вот тут надо чуть отпустить, здесь не надо, — и, коснувшись басов, уточняет: — А здесь тоже чуть-чуть... Достань-ка мне ключи из футляра, — просит старичок одного из ребят.

На диване лежит футляр от гобоя и в нем инструменты и пузырьки с лаком.

Один из парней закуривает сигарету и деликатно кладет всю пачку перед настройщиком. Тот взглядом поймал этот жест, оценил, но промолчал.

— Прошу на обед, Авдий Иванович, — громко сказал боцман, войдя в кают-компанию, и презентовал настройщику пачку «Столичных».

— Я сигареты не очень... Курите, ребята, — проговорил старичок, протянув ребятам обе пачки. — Я другой сорт... — Он оторвал клочок газеты, достал махру, ловко свернул самокрутку и закурил.— Как в Севастополе... Да-а-а. Вот соберу, отрегулирую и дальше поеду.

Взяв ключ, настройщик протянул руку к невидимой гайке на чугунной раме и, осторожно подвинчивая, обругал не то новый «Блютнер», не то другого, до него работавшего настройщика:

— Вот недотепа... надо здесь колки менять... А знаете ли вы, что сила натяжения струн от «ля» до «до» достигает 375 килограммов?

Покончив с гайкой, улыбнулся:

— А ведь я этот инструмент знаю. Еще в пятьдесят втором году работал с ним.

Кто-то из ребят засомневался. Еще бы, ведь некоторые из них еще и не родились в этом, пятьдесят втором.

— Не верите? — он взял несколько клавишей и протянул парням. — Смотрите, мое клеймо стоит.

Забыв об обеде, Авдий Иванович устроился на диване, возле футляра, сделал глубокую затяжку, и в легкий сигаретный дымок кают-компании вплелась густая махорочная терпкость.

В дверь заглянул вихрастый парень и, отыскав глазами приятеля, крикнул:

— Обедать...

Никто не ответил, и только настройщик сказал:

— Зайди, одессит. Говорят, драпаешь отсюда... Я бы мог тебе многое рассказать за Севастополь и за Одессу, но ведь ты бежишь. Чтобы понять, что такое Одесса, надо много пожить вдали от нее.

— Я свое отработал честно, — отчеканил вихрастый парень. — Приехал на год, и год прошел.

— Говоришь, отработал? А какая тебе польза от этого? Год... Да что ты знаешь о времени, — взорвался вдруг старичок. — Я с двухклассным образованием настраиваю фоно и настраивал многим знаменитостям... — Он так расстроился, что, не вынимая изо рта самокрутку, подошел к пианино, сел на стул, и пальцы его побежали по клавишам. Он хотел сказать что-то еще, но услышал фальшивый звук, несколько раз ударил, послушал и снова к одесситу: — Ты хоть знаешь Рихтера? Это величайший пианист. Если бы он поработал за инструментом всего один год и бросил, кем бы он стал?!!

И вдруг совсем неожиданно старик прикоснулся к клавишам, и зазвучал Скрябин. Ребята слушали музыку и смотрели не на руки старика, а на удары молоточков по струнам. Перед ними стоял открытый «Блютнер», и они видели тайну звука. Когда он кончил играть, кто-то заметил:

— Чувствуется, что теперь настроен.

Старик встал, снял очки и заметил:

— Еще семь процессов надо отработать. Семь! — И снова опустился на стул и заиграл. Он играл, выпрямив спину, откинув голову, закрыв глаза. Стремительно бегали молоточки по струнам, тихо стояли боцман, ребята, и звучал двенадцатый этюд Скрябина.

Вдруг молоточки остановились, звуки исчезли, а старик поглядел поверх очков на «Блютнера», словно продолжая слушать звуки, и с профессиональной беспристрастностью подытожил:

— Я же говорил вам, еще семь дефектов осталось...

Нулевой цикл

— Сейчас будем пить чай. Обещайте, сегодня больше ни слова о работе, — сказал Олег Таран и встал, отчего в его каюте стало тесно. — Будем есть пряники и пить чай, — улыбнулся он. — Ты будешь говорить, а я молчать.

Помолчали. Когда я шел к нему, то ожидал, что будет наоборот: он будет говорить, я молчать... Поэтому я упорно жевал пряники, запивал чаем и ждал...

— Вот ты встретил «Капитана Лысенко», — начал Олег, уходя от разговора о стройке, — старого знакомого. Я думаю, что не случайно многим кораблям дают человеческие имена. Корабли при встрече обладают свойством человеческого тепла: пока они плавают, они живые. Ты пробивался с ним от Архангельска до Охотского моря. Разве это было не трудно?.. Да ешь же ты пряники, — не выдержал Олег, чувствуя, что его все равно заносит и он вот-вот заговорит о работе. Он долго и громко размешивал ложкой сахар в стакане и вздохнул: — Да, непросто все... Тем, кто приехал на стройку сейчас и кто останется, надо памятник ставить. Они начинают с «нуля», а «нуль» — это сложный и непрерывный процесс, когда даже в воображении не всегда возможно представить себе картину уже построенного порта. Люди работают недели, долгие месяцы, а оглянутся — еще только начало. Мы работаем год, начали с дороги и построили. Но дороги — это не причалы. Когда порт будет выстроен, кто вспомнит о дорогах?.. А жилье? Строить? Надо! Молодежь все прибывает, и нужно было бы ее принимать со всеми почестями. Люди приезжают на работу и хотят иметь жилье, магазины, кафе — и это естественно. Но сделать это могут лишь первые. Построили магазин, а буквально на следующий день в него привезли все необходимое, даже столовый сервиз . Вот и в Находку ехать не надо. Вроде дело обычное, но с той лишь разницей, что здесь, прежде чем отправиться в кафе и парикмахерскую, надо сначала их выстроить. Это издержки «нулевого цикла». Вероятно, началом можно считать тот момент, когда из Архангельска вышли первые шаланды в бухту Врангеля или когда начали строить ЛЭП или бетонный завод. Можно. Но конкретно порт и причалы начинаем мы. В основном молодые парни и девушки. Одни со школьной скамьи, другие из армии. Их надо учить, причем в процессе строительства; многие не знают этой работы. И наверно, одни из них приехали начинать самостоятельную жизнь, другие — на заработки, и в этом тоже, свои издержки «нуля». А ведь кто-то из них должен остаться, составить будущий костяк строителей...

Подлить чайку?.. У нас из молодых есть две хорошие бригады: «моряки» и «пограничники». Их так прозвали: они после демобилизации. Казалось бы, их надо особенно поддержать. Надо, чтобы они видели результат своего труда. Например, дать им построить дом от начала и до конца. Но не можем. Приходится одних посылать на подстанцию, других — на пирс, третьих — выгружать стройматериалы... Только начнем объект, приготовим фронт работ, а нужды все новые и новые... Тоже издержки... Да! — вдруг спохватился Олег Таран и снова улыбнулся, но как-то сдержанно, не по-юношески, а скорее как начальник участка. — Семнадцатого один из «пограничников» идет расписываться... Да ты, наверное, знаешь его, такой рыжий — Вася Нелюбин. Он с Алтая, а она из Белоруссии. Надо выбить им отдельную каюту... Долить чаю?

«Сопка встреч»

Голубые в дымке издали и коричневые вблизи сопки по южному берегу бухты приобрели свои приметы. У одной на склоне белой змейкой струится дорога; на другой виден вертикальный срез от взрыва, а дальше ровная площадка, ожидающая строителей; вдалеке из-за деревьев выглядывает крыша построенного дома. Я знаю, что это общежитие, а за ним заканчивают второй двухэтажный дом — столовую. Чем ближе подходишь, тем отчетливее дымок над ольховой рощей и вокруг домов. Рядом с будущей столовой над огнем дымится огромный котел. Два парня смотрят на огонь, на кипящий вар в котле, иногда подбрасывают в костер полено, греют руки. Неподалеку работает подъемный кран. Пока он переносит стрелу с крыши к земле, из дома выбегает Вася Нелюбин и успевает как раз к тому моменту, когда крюк с деревянной тарой опускается вниз. Вася накладывает в тару строительную вату, и, едва кран начинает движение вверх, он убегает в дом и появляется на крыше в тот момент, когда вата опускается на нее. Не дожидаясь, когда ящик с ватой остановится и замрет, Вася ловкими движениями выбирает вату, расстилает по крыше и, едва кран начинает движение вниз, стремглав бросается по лестницам и выбегает наружу. Это похоже на игру «Кто быстрее?», и столько задора в этом высоком, обаятельном парне с рыжей шкиперской бородкой, и столько нерастраченной энергии, желания все сделать самому. И кажется, два парня, стоящие у костра, только дозволь им, тоже включились бы в эту гонку, скинули шапки, как Василий, взмокли бы, устали, лишь бы не стоять на месте, лишь бы скорее построить весь порт, лишь бы скорее, скорее, чтобы потом забраться на самую высокую сопку, осмотреться и увидеть огромный город, океанские корабли в бухте и море огней... Один из парней неожиданно улыбнулся, посмотрел вслед убежавшему на крышу Василию, словно говоря: «Ну, теперь моя очередь!» — и взглядом указал приятелю на идущую по дороге девушку. На ней была желтая нейлоновая курточка; синий в горошек шелковый платочек туго и весело перевязан под подбородком, и концы озорно торчат в разные стороны.

— Старается, — как-то очень по-доброму выговорила Ирина, невеста Василия, еще издали наблюдавшая за его работой. Вася, выбежав из дома и накладывая вату в тару, почувствовал ее взгляд, обернулся, смутился, и движения его стали небыстрыми, неловкими.

Большой, с крепким торсом, не обделенный природой, Василий был на редкость стеснительным человеком. Однажды подружки Ирины решили разыграть Васю и выкрасили ему волосы и бороду хной, сказав, что это для гигиены. Василий уснул с обвязанной головой, а проснулся совершенно рыжим. Когда с ним говорят даже незнакомые люди, ему кажется, будто все знают, что он на самом деле блондин. Василий краснеет, у него пропадает дар речи.

— Идите, ребята, — дружелюбно сказал паренек у костра. — Мы закончим сами...

Сегодня субботний день, и Василий с Ириной обещали побродить со мной, показать «Сопку встреч».

Мы прошли заасфальтированную часть дороги мимо «пятачка», нескольких домов, и за углом последнего дома я увидел со спины знакомую фигуру в джинсах. Парень держал за руку девушку, и оба, прислонившись к стене, тихо смотрели друг на друга.

— Это Серега, — сказал Василий, и у него получилось чуть громче, чем следовало, и Сергей, услышав, выпустил руку девушки. Ирина мгновенно оценила ситуацию и громко, чтобы Сергей услышал, твердо сказала:

— Нет, это не он... — А когда мы отошли, она подмигнула: — Осваивается парень...

Дорога сворачивала вправо от «Сопки встреч», похожей на спину окаменевшего кита, лежащего хвостом к бухте. «Сопкой встреч» ее назвали ребята. Это было место свиданий и отдыха. Под ногами пружинит сухая трава, все выше и выше идем мимо редких деревьев и кустарников. Дикий виноград вьется и стелется по земле на редких полянах и тянется к солнцу. Кажется, что холодные ветры пришли неожиданно, вдруг, и стебель остановился в своем росте, замер, и я вижу этот миг. Еще немного вверх, и начался дубняк. Не рослый, с крутыми, в два обхвата, стволами, как в средней полосе, а с причудливо изогнутыми ветвями, похожими на корни. На одной ветке я увидел пакет из-под молока. Одна сторона пакета срезана. На дне замерзшая крупа. Заледеневший, он покачивается на ветру и, ударяясь, издает деревянный звук. Только сейчас я сообразил, что кто-то повесил его для птиц. Мне подумалось, что тот, кто повесил эту кормушку, возможно, приоткрыл себя с неожиданной для приятелей стороны. Все эти ребята начинают самостоятельную жизнь и вот так, постепенно, открывают себя в мелочах — познают жизнь, себя в ней и друг друга.

— Э-э-эй! — услышал я голос Ирины. — Спускаемся вни-и-и-з.

Мы разбрелись по лесу, и я пошел вниз на голос. Неожиданно в нескольких шагах от себя увидел косулю. Серая с белыми пятнами, она настороженно подняла голову и застыла. Замер и я, боясь пошевелиться. Я слышу учащенное дыхание косули и, кажется, ее пульс: сотня ударов в минуту. В глазах животного страх, страх перед человеком. Привыкшая к своим тропам, она нежданно-негаданно, повинуясь любопытству, пришла на звуки отбойных молотков, пулеметную очередь бурмашины.

Когда-то этот склон спускался к самой воде, но теперь внизу лежала дорога. Извилистой лентой она огибала всю бухту, выныривала у сопки, исчезала за поворотом и вновь появлялась у дальних сопок. Высота как бы собирает в фокус всю бухту, и она, освещенная солнцем, видна со всеми строениями: на воде черный силуэт временного пирса, маленькие суденышки и словно притопленное, с глубокой осадкой «Приморье», намечающиеся контуры первого причала и где-то в голубоватой дымчатой дали мысы Петровского и Каменского — вход в бухту Врангеля. С каждым днем берега наращиваются, а сопки отступают.

Как грустно замечают ребята о «Сопке встреч», она тоже «подлежит сносу».

— Э-э-эй...

В ушах только шорох сухой травы, и на месте, где стояла косуля, легкое дрожание ольховой ветки.

В том, что природа отступает, уходит вглубь, есть что-то закономерное, хотя и грустное. Но хочется думать, что рядом с островами, созданными руками человека, всегда найдется место для островов природы, как самого совершенного и прекрасного, без чего нет жизни на земле.

— Мы зде-е-есь...

Я выхожу на дорогу, и втроем мы идем вдоль улицы будущего большого порта.

Лоция Японского моря

Приходя по вечерам в свою каюту, я листал лоцию Японского моря, подаренную мне моряками. Это книга в красном переплете с золоченым тиснением. В самом начале лоции есть «Обращение к мореплавателям», в котором гидрографическая служба флота просит для поддержания лоций и карт на современном уровне сообщать «о случаях расхождения карт, лоций и других руководств для плавания с местностью...». В этой книге четким морским языком написано все, что нужно знать капитанам о заливах, проливах, бухтах, очертании берегов и т. д. Но самое любопытное в лоции — это поправки. Узкие полоски бумаги, приклеенные у корешка, на которых напечатаны происшедшие изменения; например, на странице, где коротко написано о соседнем с бухтой Врангеля рыбацком поселке Козьмина, вклеена поправка: «У берегов вершины бухты Козьмина сооружен небольшой пирс с глубиной у его оконечности 3,5 метра». И чем чаще я перелистывал страницы лоции, тем дольше останавливался на описании бухты Врангеля. «Бухта Врангеля вдается в восточный берег залива Америка между мысом Каменского и находящимся в восьми кабельтовых от него мысом Петровского. Северный и северо-восточный берега бухты возвышенные. К восточному берегу подходит покрытая травой обширная низменная долина, по которой протекают впадающие в бухту речки Хмыловка, или Тахангоу, и Глинка. Южный берег бухты образован пологими, а юго-западный более крутыми склонами прибрежных гор. Склоны гор покрыты кустарником и лесом». Вот и все. Но капитаны уже видят временный пирс и первую причальную стену! Знают и видят, как почти ежедневно меняются очертания берегов и глубина в бухте. На берегу виднеются строения и дорога, бегущая между сопок и огибающая почти всю бухту. Но пока поправок в лоции нет. И это понятно, иначе пришлось бы вносить эти поправки ежедневно. Сейчас в бухте Врангеля время больших перемен, и, пожалуй, лишь через несколько лет, когда бухта откроет свои ворота всем кораблям — большим и малым, в лоции появится поправка. Она будет выглядеть приблизительно так: «В бухте расположен самый глубоководный и самый крупный порт в СССР. В бухту могут входить суда водоизмещением более ста тысяч тонн. 69 причалов оборудованы самыми совершенными механизмами, автоматикой. Глубины у причалов 16 метров. Длина причального фронта 12 километров. Вдоль причалов проложены железнодорожные пути, связанные с железнодорожной сетью страны. Порт Врангеля открыт для захода иностранных судов и имеет регулярное сообщение с портами всего мира...»

Может быть, характеристики будут даны более емко и точно, а информация будет подробнее, но одно бесспорно: в лоцию Японского моря, в раздел бухты Врангеля, будет внесена одна БОЛЬШАЯ ПОПРАВКА.

Надир Сафиев, наш спец. корр.

Владивосток — Находка — бухта Врангеля

Люди каменистой пустыни

Долгий путь за водой

Острые камни, раскаленный песок и торчащие из него длинные и зловредные колючки акаций — все ополчилось против шин нашей машины. Через каждые три-четыре километра раздается треск: вновь лопнула камера. Приходится останавливаться, борясь с раскаленным песком, поднимать машину, снимать, латать, чинить резину.

За день в среднем делаем тридцать-сорок километров и двадцать-тридцать пять заплаток. Вода на исходе, а надежд встретить источник никаких. У изредка попадающихся нам кочевников воды тоже нет. Совсем нет. Когда кочевникам становится невмоготу, они перерезают вены старому верблюду и наполняют бурдюки его кровью. Меня на такое питье не тянет.

Мы едем «домой», в Кению, из Данакильской пустыни. Там, на раскаленном базальтовом плато, искала новой «встречи с дьяволом» экспедиция знаменитого вулканолога Гаруна Тазиева, и редакция поручила мне сделать материал о ее работе.

Трудно определить, где мы теперь находимся. Корпунктовский шофер Питер Очиенг, несколько раз пытавшийся выяснить это небезынтересное для нас обстоятельство у кочевников, гнавших по пустыне стада изможденных верблюдов, всякий раз, обернувшись ко мне, отрицательно качал головой. Кочевники называли не существующие на карте стойбища или исторические провинции, часть которых теперь в Кении, а другая в Эфиопии. Интересно, в какой стране теперь мы находимся?

— Ну и люди, — изумлялся Питер. — Не знают, как называется их страна. Не знают своего президента. Никого не знают, кроме аллаха...

Питер — настоящий клад для меня. Сам он из племени луо, с побережья озера Виктория. Но долго жил в Найроби, восемнадцать лет проработал в одной из компаний, организующих сафари, и выучил, помимо своего родного дхлуо, еще семь местных языков, а также немножко русский — в последние годы он часто работал с нашими журналистами и географами. Кроме того, он знает назубок все городки, все парки и заповедники Кении. И его повсюду знают. Но здесь, в пустынях вдоль эфиопско-кенийской границы, он не бывал.

Мы, конечно, могли бы попасть в Кению из Эфиопии более легким восточным путем, по дороге через Мойале, где раз-два в неделю все же проходят машины и встречаются селения. Но мне давно хотелось посмотреть самые дикие в Африке места, тянущиеся вдоль берегов озера Рудольф.

— Это Адас-Арборе, страна племени гелубба, — окончив долгие переговоры с важно восседавшим на верблюде старцем, сообщил мне Питер. — Он говорит, что надо держаться восточнее. Если удастся проехать с полсотни миль, вновь появится караванная тропа. А там недалеко и до Илерета.

Илерет — это уже Кения, а Адас-Арборе — еще Эфиопия.

Мы ехали по настолько унылому и однообразному краю, что трудно найти слово для его определения. Может быть, пустыня? Нет, у той есть свои краски, жизнь, своя прелесть. Это же места, не знающие, что такое растительность: плато, загроможденные растрескавшейся черной лавой, скелетные почвы вдоль уэддов, развалы камней — совершенно мертвый, «разрушенный» ландшафт.

К концу второго дня, когда поредели и помельчали осколки туфа и машина, вырвавшись на равнину, понеслась по идеально гладкой соляной корке пустыни Чалби, мы снова увидели людей. Из покрытых шкурами шатров выскакивали полуобнаженные кочевники-габбра; с копьями наперевес они подбегали к обочине и жестом просили остановиться. Когда мы притормаживали, они смущенно улыбались, бормоча: «Маджи, маджи» — «Воды, воды»... Потом припадали высохшими губами к привязанным у нас на капоте пластиковым мешкам с водой и долго, жадно пили.

Раскаленная, испещренная тысячами морщин-трещин, как будто постаревшая земля уже давным-давно забыла, что такое дождь. Ни травинки не попалось нам на шестидесятикилометровом отрезке пути через Чалби. Зато попадались иссохшие коровы, у которых не было уже сил подняться, чтобы уступить дорогу машине, скелеты коз и ослов у обочин. Наверное, никогда не приходилось мне в жизни видеть ничего страшнее, чем два — одно за другим — стойбища кочевников-рендилле. Их обитатели шесть дней не брали в рот воды и, потеряв веру в спасение, легли один к одному на обжигающую землю, подставили головы беспощадному солнцу и начали молить аллаха о смерти Мы отдали им почти всю свою воду, и они, увидав в нас посланцев аллаха, тут же принялись совершать намаз.

Единственное пятно зелени в этом обиженном природой краю — окруженный песчаными дюнами оазис Норт-Хорр. Сюда, к непересыхающему подземному источнику, гонят бесчисленные караваны верблюдов люди габбра с севера, рендилле — с юга, боран — с востока. Верблюды, не дожидаясь, пока их развьючат, бросаются в лужицу-пруд, рожденный источником, и, расталкивая друг друга, стараются хоть на несколько мгновений лечь в воду. Потом долго, истомленно пьют, вытянув к воде длинные шеи.

Завернутые в иссиня-черные покрывала-буибуи женщины (а на кенийском севере только они водят караваны) понимающе ждут, пока животные утолят жажду. Потом снимают укрепленные на верблюжьих горбах огромные калебасы, сплошь оплетенные бечевой, наполняют их водой из той же лужи, навьючивают драгоценный груз на дромадеров и отправляются обратно. Только не у всех кочевников в этих местах есть верблюды, и не всем женщинам всякий раз удается дойти до Норт-Хорра...

Кто был хозяином первой коровы?

К югу от оазиса уже не встретишь таких кутающихся в черные покрывала женщин, неразговорчивых мужчин в тюрбанах, как на исламизированном севере. Теперь встречаешь совсем иных людей — не признающих одежды, смелых до дерзости, вспыльчивых, готовых запустить в вас копьем при малейшей обиде, но необычайно компанейских и разговорчивых, если они увидят в вас друга, хорошего человека и собеседника. Началась земля племен нилотской группы. Два нилотских народа — самбуру и туркана, в последние годы прикочевавшие с юга, все активнее осваивают побережье озера Рудольф. Самбуру облюбовали себе горы Кулал, узкой грядой вытянувшиеся вдоль побережья. Их склоны, разрезанные долинами пересыхающих рек, поросли густым, мшистым лесом.

У себя в горах самбуру предпочитают ходить нагишом, лишь изредка набрасывая на одно плечо ярко-красную тогу. Каждый уважающий себя юноша самбуру носит прическу, состоящую из сотен косичек, в которые вплетают сухожилия диких животных. Самбуру — ближайшие родичи масаев. Как и у тех, мужчины в племени делятся на четыре основные категории: детей, моранов, пастухов и старцев — ойибунов. Парни с замысловатыми прическами — это и есть мораны, юноши, достигшие того завидного — 16—18 лет — возраста, когда, согласно обычаям, им нельзя заниматься физической работой и помогать по дому женщинам. Мораны проводят время, соревнуясь в смелости, ловкости, ходят на охоту и совершают набеги на соседние племена. Обучением их занимаются самые уважаемые ойибупы.

Моранами юноши становятся со дня обрезания, а пастухами — когда подрастет новое поколение моранов и вновь состоится церемония обрезания. После инициации юноши получают новое имя. Это символизирует «смерть души ребенка» и «рождение души воина». Моран не может жениться, но имеет право встречаться с девушками сколько душе угодно. В ночи, когда полная луна выходит из-за священных скал Кулал, мораны устраивают у костров магические танцы-состязания. Часами, пока солнце не прогонит луну, они прыгают на одном месте у костра в высоту, соревнуясь в выносливости и, как объясняют ойибуны, «вытряхивают из себя дух детства». Гулкое уханье, которым подбадривают себя юноши, пропасти ущелий превращают в многоголосое эхо...

Чтобы доказать свою храбрость, моран должен убить в поединке льва. Увы, львов осталось слишком мало, чтобы удовлетворить честолюбие всех моранов; к тому же правительство Кении запретило убивать царей пустыни. Правда, в недоступных горах Кулал нет полиции и еще сохранились львы, поэтому кое-кто из моранов носит на шее ожерелье из львиных когтей. Те же, кому не удается заполучить льва, довольствуются ожерельями из покупного бисера или перламутровых пуговиц. Как уверял меня Питер, подобные украшения ценятся у самбуру даже больше, чем банальные в их местах львиные когти.

Когда наступает засуха и горные пастбища выгорают, самбуру покидают горы и, повесив на шеи своих коров гулкие колокольчики, гонят скот вниз. Спустившись к озеру, пастухи снимают с коров колокольчики: озеро, спасающее эти края от смерти, считается у самбуру священным, и поэтому грешно нарушать тишину его берегов. Днем коров пасут прямо в воде, где они выискивают осоку и ряску. Но к вечеру пастухи прогоняют скот подальше от берега, на черные вулканические равнины, ибо озеро должно отдохнуть. Так говорят самбуру...

Южнее, где кончаются зеленые горы Кулал и вновь начинаются пески и туф, пасут скот туркана — извечные враги самбуру. Туркана утверждают, что сотни лет назад, когда они пришли с верховьев Нила, пригнав тысячные стада коров, коз, овец и верблюдов, у местного населения не было домашнего скота. Поэтому, говорят они, все домашние животные произошли от пригнанного ими скота и по праву принадлежат им. Самбуру же убеждены, что коровий род ведет свою родословную от скота, принадлежавшего в те далекие времена им. И уж во всяком случае, оба племени уверены, что оседлые земледельцы лишены каких бы то ни было прав на любой скот...

Так возникают бесконечные конфликты, племенные стычки, во время которых огромные, в тысячи голов, стада переходят от одного племени к другому. Академический, казалось бы, вопрос: «Кому принадлежала первая корова?» — стал сегодня чуть ли не ключом ко всем внутриполитическим событиям на севере Кении. Почти еженедельно газеты сообщают о кровавых «рейдах» нилотов вдоль побережья озера Рудольф. Иногда в стычках погибают два-три человека, а иногда восемьдесят-сто. Лишь летом 1970 года правительство Кении отменило статус «закрытых районов» для территорий, лежащих вдоль озера. До этого туристов и даже кенийцев, не родившихся в этом районе, в интересах их же собственной безопасности на север не пускали.

Хотя самбуру всего лишь 54 тысячи человек, а туркана почти в четыре раза больше, победа в стычках достается, как правило, первым. Быть может, это происходит оттого, что туркана, большая часть которых обитает на западном побережье озера Рудольф, появились на восточном берегу совсем недавно, а самбуру чувствуют себя здесь уже как дома. А может, еще и потому, что воинственные самбуру, успев захватить горные пастбища Кулал, посадили туркана на голодный паек, оставив их скоту каменистые равнины. Но как бы то ни было, получается, что у самбуру коров и верблюдов становится все больше, а туркана чаще довольствуются козами да ослами. Появились даже туркана-рыболовы, а ведь раньше это занятие считалось позорным для скотоводов.

Главный способ наверстать упущенное и доказать свое превосходство туркана видят в увеличении численности племени — и не просто численности, а численности воинов. Поэтому, совершая набеги на соседей-земледельцев, туркана похищают не только скот, но и мальчиков. Если у всех соседних племен северной Кении число мужчин и женщин примерно равно, то у туркана эта пропорция резко нарушена: на 108 тысяч мужчин 95 тысяч женщин.

Я бы, пожалуй, никогда не обратил внимания на эти данные из последней кенийской переписи, если бы не одна встреча. За оазисом Накве, там, где береговая линия Рудольфа начинает резко поворачивать на запад, Питер вздумал сменить закипевшую воду в радиаторе и направился к озеру. Я, захватив фотокамеру, последовал за ним. Направив телевик на заинтересовавший меня причудливыми очертаниями мыс, я заметил в озере купавшегося парня. Человек здесь — редкость, и мы не могли упустить случая поточнее расспросить о тропе, ведущей к вулканам.

Завидев нас, парень вылез на берег, схватил копье и спокойно уселся на камни — благо в этих местах костюм для купания не отличается от костюма, в котором встречают гостей. Торчавшее из копны курчавых волос страусовое перо и оловянные браслеты повыше локтя говорили о его принадлежности к туркана, хотя черты лица выдавали представителя более южных племен.

— Когда я был совсем маленьким, туркана напали на мою родную деревню племени мараквёт и вместе с другими сверстниками угнали к себе, — ответил он на мой вопрос. — Они дали мне новое имя — Чоконге и выжгли на груди рубцы своего клана, так что теперь даже мараквёт считают меня туркана. Было это, наверное, лет двенадцать назад. Я точно не знаю своего возраста. Думаю, что мне лет шестнадцать, потому что в этом году я должен стать мораном. Нас, взятых из других племен, туркана воспитывают вместе со своими детьми.

Чоконге был голоден. Чтобы выкупаться, он прошел от деревни до озера миль восемь, и теперь ему предстоял такой же путь по солнцепеку, через камни и овраги. Мы предложили юноше перекусить с нами, и это совсем развязало ему язык. То ли четыре года, проведенные в миссионерской школе, то ли подсознательное чувство того, что он все же не настоящий туркана, связанный традицией и клятвами, но Чоконге свободно говорил о том, чего никогда не выудишь из других нилотов. Тем более, что он сносно владел суахили.

По его словам получалось, что главные вдохновители набегов туркана на соседей — ойибуны.

— Старики никак не могут без войны, — говорил Чоконге. — Если бы не было набегов, ойибуны-предсказатели просто были бы не нужны.

— А что предсказывают ойибуны? — поинтересовался я.

— Дорогу, по которой надо идти воинам, день, когда лучше всего напасть, и место, где пасется скот самбуру. У них это здорово получается.

— Значит, туркана верят им?

— Люди, которые могли бы быть мне матерью или отцом, верят. Но мои сверстники — почти нет. В школе мне рассказывали, откуда ойибуны все знают. Я присмотрелся и понял, что учителя были правы. В то время как простые мораны и пастухи охотятся или присматривают за скотом, сыновья и племянники ойибунов рыскают по округе, расспрашивая и выведывая, куда самбуру и другие племена перегоняют свои стада. Но ойибуны никогда не скажут, откуда они все узнали. Перед тем как послать воинов в поход на самбуру, старики напиваются пальмового вина и делаются как помешанные. Весь вечер бьют в барабаны, а молодежи положено, расписав лицо красной краской, прыгать у костра, моля бога Нк-хайи о победе. Потом ойибуны убивают в жертву Нк-хайи козу, вырывают из нее еще трепещущее сердце и печень и, вымазавшись кровью, скрываются в ущелье. Там, уверяют ойибуны, они говорят с Нк-хайи, который дает им советы.

Бог Нк-хайи — верховное божество туркана, хозяин неба, туч и грозы. Для скотоводов, вся жизнь которых зависит от состояния пастбищ, главное благодеяние природы — дождь. И поэтому туркана, как и большинство нилотов, считают дождь главной формой проявления Нк-хайи, его сутью. Когда небо посылает редкий дождь, туркана не смеют прятаться от него. Они выходят наружу и подставляют обнаженные тела благодатным струям. «Это Нк-хайи вспомнил о нас. Это он гладит струями дождя землю, скот и людей», — поют туркана, прыгая под дождем.

По словам Чоконге, в маньяте — крупнейшем здешнем стойбище туркана — живут двенадцать семей, всего человек восемьдесят. На каждую семью приходится коров по двадцать пять — тридцать, да еще с полсотни коз. По европейским понятиям вроде бы немало. Но то по европейским понятиям. Здесь же, где животное постоянно недоедает, корова в сухой период дает не больше полулитра молока в сутки, а коза, считай, вообще ничего. Коз можно было бы забивать на мясо, но у здешних нилотов скот — объект почитания, мерило богатства, и потому мясо появляется в трапезе туркана крайне редко. Остается для пищи лишь коровье молоко да кровь, которую пускают, пронзив стрелой шейную вену животного. От этой операции, проводимой над каждой коровой примерно раз в неделю, животные слабеют, а то и погибают от заражения крови, поскольку рану им замазывают навозом. Даже глины нет в суровой стране, называемой Турканаленд.

Как только восходит солнце, стадо гонят из селения к озеру по заваленному острыми черными камнями и начисто лишенному растительности пути. На переход уходит почти целый день. Вечером животные, обессилевшие от жажды, голода и дороги, пьют, ночью отдыхают. На следующее утро тем же путем стадо возвращается в маньяты. Там их ждет скудная колючая трава, которую женщины успели собрать в ущельях. На следующее утро вновь переход к озеру. Так что воду и корм скот получает лишь через день.

Когда же трава начисто выгорает, мужчины гонят стада на юг, в горы Ньиру, где остались еще пастбища, не захваченные другими племенами. Но в горных лощинах пастухов подстерегают самбуру. Взлетают копья, стремительная схватка — и вот уже новые владельцы угоняют скот на свои пастбища. В такие годы туркана теряют большую часть своего стада.

Вслед за мужчинами идут на горные пастбища женщины, на которых возложена доставка воды с озера. Навьючив на верблюдов бурдюки, сшитые из шкур, они вышагивают по извилистым тропам сорок, шестьдесят, а то и восемьдесят километров. Отдают воду мужчинам, проводят с ними ночь и вновь отправляются на озеро.

Они длинноноги и статны, эти никогда не унывающие ходоки пустыни. Вся их одежда — скудный передник из козьей шкуры, иногда отделанной куском красной материи. У девушек передники совсем узкие, расшитые бисером, бусинками из раковин и скорлупой страусовых яиц. У замужних женщин фартук чуть подлиннее, но без бус. Шеи их украшают бисерные ожерелья, а на руки и на ноги надеты латунные браслеты — чем знатнее женщина, тем больше браслетов. При каждом движении браслеты звенят, и этот звон сопровождает женщину туркана всю жизнь, ибо вся ее жизнь — бесконечные переходы по пустыне за водой и обратно.

Рыбаки пустыни

Изъездив и исходив все доступные места вдоль сурового северо-восточного берега озера Рудольф, мы обосновались в Сафари-Кэмп — небольшом клочке скудной тени, бросаемой изнемогающими от жары пальмами дум. Пока вода ключевых источников Лоиенгалани пробежит десятикилометровый путь с гор Кулал по лавовому плато до оазисов, она успевает так нагреться, что чуть ли не обжигает. Тем не менее источник исстари привлекает в оазис толпы горластых кочевников.

Маньята туркана стоят на левом берегу Лоиенгалани, стойбище самбуру — метрах в двухстах выше по течению. Туркана и самбуру — добрые соседи в те дни, когда старейшины-ойибуны не толкают их на тропу войны. Вчера еще они мирно разговаривали, танцевали у костра и по-братски делились охотничьей добычей, сегодня забрасывают друг друга копьями, похищают стада, полонят женщин и детей, завтра же вновь пожимают друг другу руки. Иногда начинает казаться, что вылазки за скотом — что-то вроде национального спорта кенийских нилотов. Жертвы, связанные с этим «спортом», рассматриваются ими как нечто неизбежное и не порождают чувств кровной мести.

Туркана называют озеро Рудольф «Бассо-Нарок» — «Черная вода». Под вечер, когда солнце уходит за цепи лиловых вулканов, зеленовато-желтые воды озера делаются черными. Потом сумерки сгущаются, черная вода сливается с черными берегами. И если смотреть на озеро сверху, с вершин гор, по которым самбуру и туркана гоняют свои стада, то Бассо-Нарок видится огромным черным провалом посреди земли. Светится лишь центр провала — гористый островок Нанет, чьи вершины перехватывают последние лучи скрывающегося светила. Островок считается у туркана священным. На нем живет Сила — один из подручных их верховного божества Нк-хайи. По утрам, просыпаясь, Сила начинает дышать. Поднимается ветер — сирата-сабук, который прогоняет ночь и вновь делает озеро светлым и теплым. Так говорят туркана.

Этот ветер, действительно, с поразительной пунктуальностью каждое утро, десять месяцев в году, начинает завывать в лощинах, обрушивается на озеро, поднимая страшные шквалы, словно пытаясь раздвинуть горы, стиснувшие озеро. Наученные горьким опытом местные крокодилы еще с ночи уплывают подальше от бушующего побережья куда-то на острова и возвращаются обратно на берег для приема солнечных ванн лишь тогда, когда ветер совсем стихнет. Да и люди не дерзают спорить с ветром: скорость сирата-сабук достигает полутораста километров в час!

Для человека неопытного эти утренние ураганы иногда оканчиваются весьма трагично. Известен случай, когда палатку, стоявшую на небольшой каменистой площадке над озером, внезапно вместе с хозяином понесло вниз. Спасло то, что обычно омрачает туристам отдых на Рудольфе, — острые, длинные камни. Один из них пропорол палатку насквозь и удержал ее над обрывом. Мы отделались, как говорится, «легким испугом»: раз улетела канистра, в которой было литров десять драгоценного здесь бензина, да подхваченный ветром булыжник наградил Питера здоровым синяком на плече.

Я тщетно уговаривал туркана и самбуру свозить меня на остров Силы, рождающий сирата-сабук. Они лишь качали головами и говорили, что, если духа потревожить, он может перестать дышать, и ночь навсегда поглотит озеро.

Иногда в наших скитаниях по побережью нам попадались деревни эльмоло. Я фотографировал, Питер пытался объясниться. С таким же успехом, как и на кисуахили, мы могли говорить с эльмоло по-русски, по-исландски или на языке инков.

О существовании эльмоло ученые узнали лишь полвека назад со слов побывавшего здесь колониального английского чиновника. Да и тот не видел, а лишь слышал от туркана и самбуру о маленьком странном народе, который в этих пастушеских местах занимается рыбной ловлей и охотой на крокодилов. Лишь в 1934 году экспедиция Вивиана Фуша смогла сказать что-то определенное об эльмоло.

И у самих эльмоло, и у их соседей ходила легенда о том, что над эльмоло висит рок: согласно предначертанной им судьбе численность этого народа никогда не достигнет ста человек. В 1962 году, когда в Кении состоялась первая всеобщая перепись населения, их было девяносто девять. Но потом с севера, из Эфиопии, пришли воинственные красавцы всадники боран — пираты пустыни, браконьеры и грабители. У них были быстрые лошади, способные жить без воды по нескольку суток, и винтовки времен войны с Муссолини. Рыбаки метали в них свои гарпуны, но что такое гарпун против пули? Так эльмоло стало восемьдесят.

Через два года туркана, воспользовавшись слабостью своих соседей, отняли у эльмоло и без того жалкие стада коз и коров. Старики эльмоло — их было всего пятеро, — собравшись у костра, обсуждали, что надо сделать для спасения племени от полного вымирания. Решили разделиться, и, если враги нападут вновь, удар примет на себя одна половина, а другая останется в безопасности. Так 35 человек покинули материк и перекочевали на каменистый остров Моло. От берега его отделяют не больше двух километров, но этого оказалось достаточно. Ни самбуру, ни туркана, не говоря уже о скитальцах пустыни боран, не имеют ни лодок, ни плотов. К тому же вокруг Моло существуют довольно сильные противотечения, лодки сносит на юг, и, чтобы добраться до маньяты на каменистом островке, надо брать лоцмана-эльмоло.

— И вот теперь нас 263 эльмоло, и вряд ли мы все умрем. Власти подарили нам немного коров и несколько верблюдов, а скоро создадут рыболовецкий кооператив, — подытожил вождь эльмоло Лен-татук Итэ.

По случаю приезда на остров гостей он облачился в выцветшую желто-зеленую ковбойку и уселся на крохотную табуретку — его трон, символ власти. Все остальное мужское население расположилось вокруг нас прямо на камнях — некоторые в набедренных повязках, а больше без них. В беседе принимает участие только Лентатук. Он единственный во всем племени пожилой человек, говорящий на суахили. И наверное, поэтому власти Кении решили назначить его вождем.

Раньше у эльмоло не было ни вождей, ни старейшин. Крохотный мирный народ не нуждался в предводителе. Потому-то, когда власти предложили его признать вождем эльмоло, те отказались. Не от Лентатука именно — из-за своего знания суахили он все равно был посредником между соплеменниками и властями. Отказались от вождя вообще. Препирательство между правительством и племенем, продолжалось два месяца. Потом был достигнут компромисс: власти преподнесли эльмоло лодку, а те согласились иметь вождя. Но с испытательным сроком.

— Три месяца народ присматривался ко мне, — говорит Лентатук. — Потом состоялось собрание — бараза, и взрослые эльмоло решили, что я им не помешаю. Я и сам не стремлюсь доказывать всем свою власть. Так делают только начальники в городах. Если я не понравлюсь людям, они меня просто выгонят из племени.

Человека, который мешает всем, не терпят среди эльмоло. Вождь в нынешней Кении — всего лишь подспорье правительственным чиновникам. Кое-где в Африке с вождями борются, считая их пережитком прошлого, оплотом феодализма, помехой центральной власти. А у эльмоло, до наших дней не знавших даже старейшины, пришлось для начала искусственно создать институт вождей. Лентатук — пока единственное связующее звено между веком каменным и веком современным.

У сплетенных из тростника хижин, напоминающих птичьи гнезда, сидели старики. Мужчины точили камнем гарпуны или курили чубуки из рыбьих позвонков. Женщины тоже курили и иглами из рыбьих костей сшивали какое-то тряпье. У всех искривленные, скрюченные руки, больные ноги. У взрослых почти нет зубов, у молодежи кровоточат десны. Озеро здесь единственный источник воды, а в ней много солей, разрушающих костную ткань. Это уже не рок, а суровость бытия, она-то и объясняет малочисленность эльмоло.

Другая причина — браки между родственниками, которые неизбежны в крохотном, почти изолированном племени. Эльмоло понимают это. Но смешиваться со скотоводами не хотят, ибо не хотят исчезнуть с лица земли как самостоятельное племя.

Кое-кто и так ворчит на молодежь: повадились ходить в Лоиенгалани, переняли у самбуру замысловатые прически, научились плясать их танцы. Один юноша даже достал транзистор и теперь оглашает остров музыкой. Почти все дети ходят в миссионерскую школу. А кто будет ловить рыбу и бить крокодилов? Кто будет защищать маньяту, если боран или туркана вновь начнут воевать?

Лентатук не спорит с ретроградами. Он вместе с юношами слушает транзистор и уговаривает парней ходить в школу.

Лентатук обеспокоен: на подаренных властями верблюдах мужчины на днях ездили в Эмбу, где открылась сельскохозяйственная выставка. Но в горном селении Эмбу холодно и сыро. Верблюды заболели. Многие мужчины с непривычки простудились. А поскольку жизнь каждого здесь — ценность для всего племени, Лентатук волнуется. Ему не хочется начинать свое правление с новых смертей среди эльмоло.

Верблюдов лечить я не берусь, но мужчин вот уже третий день кормлю найденным в багажнике пенициллином. Благодарный Лентатук, и без того много нам помогавший, теперь готов на все.

Единственное, от чего он отказался, — свозить нас на остров Силы. Он боялся навлечь на себя гнев воинственных и многочисленных туркана, которым, конечно же, придется не по душе мое появление на острове.

Утром мужчины обнаружили на берегу молодого трехметрового крокодила. Племя почти в полном составе вышло на охоту. Причем ни копий, ни стрел не понадобилось: эльмоло преграждают путь крокодилу к воде и забрасывают его камнями, благо такое оружие здесь всегда под рукой. Крокодил после этого превращается в отличную отбивную. О том, чтобы сохранить шкуру, нет и речи.

— Почему вам не завести скот, как у туркана или самбуру? — спросил я у Лентатука, когда мы сидели с ним на берегу, у костра, на котором женщины пекли крокодила.

— Власти тоже советуют держать нам скот. Но наши деды и отцы жили без коров, и мы не хотим менять их обычаи. Тем, что у нас нет больше стад, мы, эльмоло, и отличаемся от других людей. Разве вместо того, чтобы драться из-за коз и коров, не лучше жить в мире и ловить рыбу? Рыбы в озере много, больше, чем коров и ослов у самбуру и туркана. И пока она есть, мы никуда не уйдем отсюда. Многие племена шли мимо этих берегов. Все они имели стада или искали хорошую землю для своих полей. Поэтому они ушли на юг. А мы рыбаки, и нам незачем уходить отсюда.

...Как-то вечером, когда вода озера, которое эльмоло называют по-хозяйски «Эль-Кадиш» — «Наша вода», стала розово-лиловой, мужчины столкнули свои плоты и поплыли вдоль берега. Я бежал по берегу, спотыкаясь о камни, и любовался ловкостью их движений.

На промысел вышло пять плотов, на каждом из них по одному человеку. Балансируя на трех шатких скользких бревнах, рыбак стоит на носу плота, медленно работая шестом. Стоит и пристально всматривается в мутную воду, в которой мои глаза отказывались что-либо разглядеть. Вдруг он взмахивает шестом и сильно пускает его в воду. Привязанная к шесту бечева натягивается и стремительно тянет плот то влево, то вправо. Рыбак становится похожим на любителя водных лыж, проходящего сложную трассу с препятствиями, но на бревна при этом не ложится, хотя, казалось бы, это удобнее. Ложиться нельзя, иначе эльмоло скажут: рыба победила человека.

Плот несется все медленней, бечева ослабевает. Теперь рыбак начинает подтягивать свою жертву. И вскоре она появляется из-под воды — огромная золотистая рыбина, нильский окунь, предел мечтаний всех рыбаков. Нужен точный глаз и твердая рука, чтобы с утлого плота, в мутной воде угодить добыче в голову, в самое уязвимое место. А если не угодишь — охота пропала. Окунь порвет бечеву, перевернет плот, уволочет человека под воду.

Рыболов вытаскивает рыбу на плот, гордо выпрямляется и издает отрывистый гортанный звук. Это знак другим: «Ловля окончена. Больше рыбы не надо». В окуне килограммов семьдесят — достаточно, чтобы поужинать двум соседним маньятам.

Женщины и старики ловят в прибрежном мелководье рыбу поменьше, а занятие мальчишек — добыча черепах. Их ловят не столько ради мяса, сколько ради панциря, из которого изготовляют тарелки, сосуды для зерна и муки, бусы и ожерелья. Все мужчины эльмоло носят черепаховые серьги. Их вырезают из панциря первой черепахи, пойманной еще в детстве.

Ко мне в Сафари-Кэмп прискакал сын Лентатука и, не слезая с верблюда, объявил:

— Приехал большой начальник из города. Будем собирать баразу в Лоиенгалани. Если хочешь, бвана, приходи.

Конечно же, я хотел. На пыльной пустоши посреди Лоиенгалани уже сидело человек триста. По случаю баразы кое-кто из туркана даже прикрыл бренное тело домоткаными накидками из шерсти. Боран надели белоснежные тюрбаны и намалевали на щеках ярко-красные полосы. С севера на верблюдах пожаловали молчаливые люди племени рендилле. Все внимательно слушали.

«Большой начальник» оказался господином Ф. Рантари, главным чиновником департамента образования из города Исиоло. Он призывал кочевников и рыболовов посылать детей в школу.

— Чем чаще дети будут ходить в школу, тем больше они будут знать, — говорил он. — Ни для кого не секрет, что старый рыболов ловит больше рыбы, чем ребенок. Это потому, что старик узнал жизнь, знает, как ловить рыбу. Но на это ему понадобилась вся жизнь. В школе же получить необходимые знания можно куда быстрее. Скоро дорога, которую правительство начнет строить, подойдет к противоположному, западному берегу Бассо-Нарок, и тогда даже на ваших лодках можно будет достичь начала того пути, который поведет в большие города, где живет много людей. Они любят рыбу. Ее будут возить в эти города набольших быстрых машинах, внутри которых очень холодно. Поэтому ваша рыба не будет портиться. Скоро надо будет ловить много рыбы. За нее вам будут платить деньги. И вы начнете жить, как и все племена в нашей стране. Настанет время, когда эльмоло будут считать не сотнями, а тысячами.

Потом я долго разговаривал с Ф. Рантари. Он говорил о том, как трудно изменить психологию местных первобытных племен, приобщить их к новым формам жизни. И о том, что, несмотря на все трудности, это все же необходимо сделать.

— Я думаю, что власть над самым маленьким и самым отсталым племенем в Африке не делает Кении много чести, — сказал он. — Честь Кении в том, чтобы эльмоло выжили и нашли свое место в двадцатом веке...

С. Кулик, корреспондент ТАСС в Восточной Африке — для «Вокруг света»

Найроби

Так я лишилась родины

В августе прошлого года греческие власти арестовали вдову Александера Флеминга, известного ученого, открывшего пенициллин. Ее обвинили в попытке устроить побег из тюрьмы Александроса Панагулиса, который был приговорен к смертной казни за покушение на премьер-министра Пападопулоса. Опасаясь возмущения мировой общественности, палачи из греческой военной полиции не решились подвергнуть Амалию Куцуру-Флеминг физическим пыткам. Ее не подвешивали за ноги, ей не загоняли иголки под ногти. Тем, кто испытал это, уже не писать в газетах и не разговаривать с корреспондентами. Они, к сожалению, молчат...

После моего возвращения в Англию многие спрашивают меня: «Что такое пытки? С чего они начинаются?» — «С того, что стараются растоптать человеческое достоинство», — обычно отвечаю я. Чтобы люди могли представить, какая участь ждет противников греческой военной хунты, я хочу рассказать о горьком месяце пребывания в специальном следственном центре греческой военной полиции (ЭСА).

Тот день, 31 августа 1971 года, я буду помнить всю жизнь. Начало уже светать, когда я подъехала к моему дому и остановила машину. В ту же секунду в лицо мне уставились дула автоматов неизвестно откуда выскочивших мужчин. Грубый рывок, и я на тротуаре.

— Кто вы?!

— Молчать!

— Что вы от меня хотите?

— Ты что, оглохла? Тебе сказано молчать!

В спину больно уперся автоматный ствол. По телу зашарили грубые руки.

— Но в чем дело?

— Военная полиция. Поедешь с нами. Не вздумай поднимать шум.

Сильный толчок, лязг захлопнувшейся дверцы, и машина на бешеной скорости понеслась по пустынным улицам. Вскоре мы въезжали в ворота специального следственного центра ЭСА, в самом центре Афин, рядом с американским посольством. Перед входом в мрачный корпус издевательский плакат: «Добро пожаловать в ЭСА». Подгоняемая тычками, я даже не заметила, как оказалась в комнате, полной офицеров. В глаза бросилось знакомое лицо: сам начальник военной полиции майор Теофилояннакос. С ним я уже встречалась.

...Казалось, все старались перекричать друг друга, но громче остальных надрывался майор. Вопросы-обвинения сыпались градом. В ту минуту меня больше всего беспокоила судьба двух моих друзей. Ночью должен был попытаться бежать из тюрьмы Александрос Панагулис, приговоренный к смертной казни за покушение на премьер-министра Пападопулоса. Двое друзей должны были поджидать Панагулиса неподалеку от учебного центра военной полиции в районе Гуди, а затем отвезти его в надежное место. Я знала об этом плане и даже договорилась с одним американским студентом, чтобы тот нанял машину. Сама я всю ночь не могла уснуть и утром отправилась посмотреть, не видно ли на улицах каких-нибудь признаков побега — солдат, полицейских патрулей.

— Дайте мне воды...

— Нет.

А обвинения сыпались со всех сторон: я пыталась помочь бежать Панагулису; я поджидала его в автомобиле, чтобы переправить в подготовленное укрытие; я и раньше приезжала к тюрьме, чтобы на месте все прикинуть. Да, я знала о готовящемся побеге и всей душой хочу, чтобы Панагулис оказался на свободе. Все остальное чепуха.

Меня подтащили к столу, сунули в руки лист бумаги и карандаш.

— Напиши все, что делала за последние сутки. Это приказ.

Я отбросила бумагу.

— Вот и видно, что ты коммунистка, — злорадно ухмыльнулся один из офицеров. — По инструкции Москвы они должны вести себя именно так...

Час за часом продолжался допрос, причем обвинения становились все более фантастическими — винтовки, бомбы, убийства, а угрозы все более грубыми и страшными. Наступил полдень, когда следователи собрались уходить. И хотя я ни в чем не призналась, майор Теофилояннакос выглядел довольным. Он явно считал, что и без моих признаний сможет упрятать меня в тюрьму.

Его ненависть ко мне началась в 1969 году, когда я выступила свидетелем защиты на суде над 34 интеллигентами. Позднее ее, видимо, подогрела наша личная встреча в специальном следственном центре, куда меня вызвали для дачи показаний о связях с либералами. Я сидела в кабине следователя, когда в дверях возникла его фигура: полный мужчина среднего роста, лет пятидесяти, в плохо сидящем коричневом костюме, с изрытым оспой лицом.

Представившись — о, я уже знала, что он пользуется страшной славой палача-садиста! — майор принялся потчевать меня комплиментами: «Нам известен ваш патриотизм, леди Флеминг, и то, как много вы сделали для Греции в годы войны. Больше, чем некоторые офицеры». Он даже предложил мне в подарок фотографию премьер-министра: повесить дома на стену. Я, естественно, отказалась.

— Почему вы против нас? — притворно удивился он. — Ведь армия старается ради всей страны.

— При чем здесь армия? — возразила я. — Просто группа офицеров захватила власть. А что вы сделали с народом?

К концу разговора майор Теофилояннакос от ярости совсем потерял рассудок. Он угрожал повыдергать мне все зубы и сгноить в тюрьме. Он был похож на зверя, почуявшего кровь.

Теперь он решил рассчитаться со мной.

Когда следователи-офицеры вышли из комнаты, меня окружил десяток солдат. Я чувствовала, что еще минута, и меня стошнит, и попросила отвести в туалет. Нет, нельзя, не приказано. Голова раскалывалась от боли. Пытаясь унять ее, я прижалась горячим лбом к доскам стола. Тогда солдаты — совсем еще зеленые юнцы — решили немного развлечься. Они столпились по оба конца стола и принялись раскачивать его так, чтобы ящики, выскакивая из гнезд, били меня в живот.

Каким же бесчеловечным должен быть сам режим, сама эта власть, чтобы из юношей делать садистов!

Часа через два следователи вернулись. Они плотно пообедали — в последующие семь дней пребывания в тюрьме у меня во рту не было маковой росинки! — и допрос возобновился.

Честно говоря, я оказалась вовлеченной в политику не по своей воле. По образованию я врач-бактериолог. В годы войны участвовала в греческом Сопротивлении, была арестована и попала в тюрьму. В 1946 году как стипендиатка я уехала в Англию, где работала под руководством моего будущего мужа Александера Флеминга в Паддингтоне. После его смерти вернулась в Афины и скромно жила в своей однокомнатной квартирке с пятью кошками и множеством цветов. До тех пор, пока к власти не пришли «черные полковники».

Моя оппозиция их режиму началась буквально с первого же дня: мне было стыдно, что в Греции воцарилась диктатура, что кучка самозванцев «спасает нас» без нашего разрешения, хотя никто моей родине не угрожает, что этот режим держится на пытках и запугивании. Например, я точно знала, что Панагулиса — человека, которому мы хотели помочь, — непрерывно пытают с 1968 года.

Ничего не добившись, тюремщики вечером отправили меня в камеру — крошечную душную и омерзительно вонючую каморку с наглухо привинченными к стене стулом и столиком. На целый месяц она станет моей скорбной обителью. Но в тот вечер я этого еще не знала. «Что с друзьями?» Эта мысль настойчиво билась в голове. Прошло, видимо, часа два, как в камеру вошли солдаты. Новый допрос, ничем не отличавшийся от первых. Я твердо решила: что бы ни было, не делать никаких признаний. Скорее всего тюремщики поняли это, а может быть, просто устали, потому что ближе к полуночи меня отправили в камеру. Грязный вонючий матрац, полуистлевшее одеяло да цементный пол — вот и вся постель. В глаза бьет нестерпимо яркий свет. Прошу выключить его. Нельзя, не приказано. И все же я уснула. Тогда я даже не догадывалась, что впереди ждут мучительные дни, когда не удастся сомкнуть глаз хотя бы на час...

На следующий день все началось сначала: я зря запираюсь, все известно, попалась с поличным, сгноят в тюрьме... Убедившись, что крики и угрозы не оказывают желаемого эффекта, майор Теофилояннакос изменил тактику.

— Мы не собираемся держать тебя в камере. Нет. Мы тебя отпустим, но зато возьмем других. И будем пытать. Их матери и жены будут приходить к тебе и рассказывать об их мучениях, потому что ты толкнула этих людей на то, что они сделали. Ты будешь на свободе и будешь знать, что другие страдают...

Я вернулась в камеру, и тут началась новая пытка: комары. Окно было наглухо закрыто, и дышать в этой вонючей духовке было нечем. Но откуда в камере оказалось столько комаров! Один из них уселся на руку и уставился на меня. Казалось, он издевается: «Думаешь, я просто комар? Как бы не так. Я ЭСА, комар военной полиции. Я здесь для того, чтобы делать свое дело — мучить тебя».

На третий день майор Теофилояннакос заявил, что он советовался с премьер-министром и они решили выслать меня из Греции. Неважно, что я напишу в газетах. Им на это наплевать. Но вот мне на всю жизнь придется лишиться родины, стать отверженной.

— Значит, вы хотите, чтобы я отказалась от греческого гражданства?

— Конечно, — издевательская ухмылка.

— Ни за что в жизни.

День сменяет ночь, ночь день, но допросы не прекращаются. Все так же нестерпимо режет глаза яркий электрический свет в камере. Притупившееся обоняние уже не воспринимает вони и духоты, а бесконечные угрозы проходят мимо сознания. Постепенно я утрачиваю чувство реальности, перестаю даже различать время суток.

...На этот раз в кабинете майора Теофилояннакоса еще двое: Бабалис и Малиос. Шеф ЭСА, конечно, чудовище, но эти двое намного превосходят его своей изощренной жестокостью. Особенно Малиос. Он напоминает робота, с механическим равнодушием изрыгающего отвратительнейшие ругательства и с таким же хладнокровием изощренно пытающего людей.

— Вы подложили бомбу, убившую полицейского у статуи Трумэна... Вы подложили бомбу в американском магазине... Вы подложили бомбу в редакции газеты «Эстиа»... Признавайтесь, — следует залп ругательств.

— Нет. И вы это прекрасно знаете.

— Признавайтесь!

Все начинается сначала. Оказывается, я руководитель подпольной коммунистической организации, я закладываю бомбы, я организую заговоры. Мне устраивают очную ставку с двумя людьми, которых я хорошо знаю. Оба похожи на ходячих мертвецов. Оба забито озираются и признаются бог знает в каких преступлениях, которых не совершали.

— Как можно относиться к власти, которая доводит людей до сумасшествия, лжет, клевещет, устраивает провокации? — не выдерживаю я. — Как можно относиться к вам, олицетворяющим эту власть? Больше вы не услышите от меня ни слова.

Убедившись, что угрозы не действуют, майор Теофилояннакос решил испробовать новое средство: лишить меня сна. Едва я начинала дремать, как раздавался удар в дверь и в замок с лязгом вставлялся ключ. Я вскакивала, ожидая, что меня поведут на допрос, но в камеру никто не входил. Так продолжалось всю ночь. На третьи или четвертые сутки, когда от усталости я уже перестала реагировать на стук, в коридоре около камеры стали пытать мужчину. На следующую ночь его сменила женщина, чьи крики и стоны разносились по всему зданию.

На очередном допросе Бабалис опять начал требовать, чтобы я раскрыла мои связи с коммунистическим подпольем.

— Оставьте ваши глупые трюки, я не девочка, — взорвалась я. — Меня вы не запугаете и не одурачите. Вы сами прекрасно знаете, что я не коммунистка и не связана ни с каким подпольем...

— Хорошо, — внезапно изменил тон Бабалис, — тогда подпишите заявление, что вы не коммунистка.

Он протянул мне отпечатанный на машинке листок, под которым я должна была поставить свою подпись. Это было какое-то фантастическое нагромождение лжи, вроде того, что коммунисты убивают людей, насилуют женщин, похищают детей. Причем все это происходит в Греции в настоящее время.

— Я этого не подпишу.

— Но почему, если вы не коммунистка?

— Потому что это несовместимо с человеческим достоинством.

Впрочем, позднее, на суде, полиция представила «свидетеля», который клятвенно утверждал, что я закоренелая коммунистка и связана с подпольной организацией, причем детали, относящиеся к данному вопросу, нельзя раскрывать по соображениям безопасности. Пока же в наказание за отказ подписать клеветническое заявление меня на 20 часов лишили воды, зная, что для диабетика это настоящая пытка.

Когда и это не помогло, майор Теофилояннакос испробовал другой прием. Он предложил мне... пост министра просвещения.

— Вы же печетесь о благе народа, — убеждал он, — почему бы вам не стать министром? Просвещения или социального обеспечения. Помогите нам. Помогите нам сделать Грецию процветающей страной. Почему вы отказываетесь?

— Потому что вы никогда не сделаете Грецию не только процветающей, а хотя бы прогрессивной страной. Вы ее отбросили на 50 лет назад. Как вообще вы можете управлять страной? Ведь это же не армейский полк. Единственно, чего вы хотите, так это запугать греков вашими танками...

На этом разговор о министерском кресле закончился. Вновь в ход пошли крики и угрозы. Меня будут пытать, пока я не заговорю. Короче, все сначала. И все же, как это ни парадоксально, сам майор помог мне выстоять. Как-то в ходе допроса у него вырвалось любопытное признание: «Ну как я смогу объяснить, что ничего не добился от тебя, если другие делают все, что я приказываю?» Было ясно, что из-за боязни международного скандала — ведь предстоял суд, и молчать бы на нем я не стала — меня запрещено подвергать слишком явным физическим пыткам.

27 сентября начался судебный процесс. Исход его был предрешен заранее, хотя приговор и оказался неожиданно мягким: 16 месяцев тюрьмы в строгой изоляции. Впрочем, полностью отбыть срок заключения мне не пришлось. Сыграли свою роль протесты мировой общественности и вмешательство английского правительства (я, к счастью, имела и английский паспорт). 15 ноября меня под конвоем полицейских доставили на аэродром и, несмотря на мои протесты, втолкнули в самолет. Так я лишилась родины.

Амалия Куцуру-Флеминг

Перевел с английского С. Барсов

Дети острова Хортица

6

Было это пятнадцать лет назад — весной 1957 года. Я работал тогда в архиве Министерства обороны в Подольске и однажды в одной из папок оперативного отдела Южного фронта нашел необычный документ. Это была «Плановая таблица взаимодействия частей по захвату острова Хортица, 22—23 августа 1941 года». Внизу стояли подписи: заместитель начальника штаба Южного фронта генерал-майор Харитонов; начальник штаба ВВС фронта генерал-майор авиации Устинов.

Подобные таблицы составлялись накануне любой боевой операции, но таблица, которую я держал в руках, не была обычной: в перечне основных сил, которые должны были штурмовать остров Хортица на Днепре, назывались пехота, авиация, артиллерия, танки и... «отряд юных героев». Только в том случае, если отряд представлял собой какую-то значительную силу, его могли упомянуть в подобной таблице.

Кто они, эти герои? Ответ на этот вопрос документы подольского архива не давали.

Тогда же, в 1957 году, в школе — на том самом острове Хортица — был создан отряд следопытов. Под руководством директора школы Василия Александровича Сосновского ребята начали поиск, продолжавшийся долгие годы. Так появились первые имена, а разрозненные факты, имена и события постепенно стали слагаться в стройную картину.

В августе 1941 года фашистские войска подошли к Запорожью и заняли Хортицу — остров, на котором несколько веков назад находилась знаменитая Запорожская сечь. Остров этот большой: двенадцать километров в длину и до трех в ширину. Расположенный на левом берегу Днепра город Запорожье просматривается с него почти целиком, и это поставило наши войска, оборонявшие Запорожье, в трудное положение. Как организовать эвакуацию города, если заводы, улицы, вокзал и железнодорожные линии находятся под постоянным наблюдением и непрерывным артобстрелом противника?

Было принято смелое решение: выбить немцев с острова. Надо помнить, что все это происходило в августе сорок первого года.

Для успеха операции необходимо было собрать сведения о противнике. Но чтобы попасть на остров, нужно преодолеть левый рукав Днепра в несколько сот метров шириной. Кто мог это сделать, если весь рукав просматривался как на ладони?

Началось с того, что генерал-майор Харитонов и помощник начальника Политуправления фронта по комсомолу Борис Мельников попросили одного из мальчишек, переплывшего с Хортицы на наш левый берег, вернуться обратно и попытаться разведать огневые точки и боевые позиции немцев на острове. Ребятам, что жили на острове, это было сделать гораздо легче, чем самым лучшим разведчикам: на Хортице был поселок, жили бакенщики, перевозчики, и местные мальчишки, естественно, не вызывали у немцев особого подозрения.

Ребята справились с заданием, и на другой день наша артиллерия уничтожила фашистский штаб, расположившийся в здании бывших детских яслей, и скопление войск в Широкой балке.

После этого ребята стали получать новые задания. Они не только вели разведку, но и распространяли листовки, резали линии связи, помогали переправиться на наш берег раненым красноармейцам, остававшимся на острове после того, как он был захвачен немцами, переправляли на захваченный правый берег Днепра связных, идущих в партизанские отряды. Одна же из их операций просто поразительна.

Ночью ребята переплыли на остров, неся все необходимое в привязанных к головам шапках, а в точно назначенный час рядом с вражескими огневыми точками вспыхнули костры. По ним и ударила наша артиллерия.

Об этом рассказали юным следопытам 43-й школы жители острова Хортица и родственники тех мальчишек, которые в августовскую ночь сорок первого года переплыли Днепр. И если предположить, что человеческая память не всегда бывает точна, что с течением времени очевидцы могли что-то забыть, а что-то перепутать, то точность сказанного подтверждают лаконичные строки хранящегося в архиве Министерства обороны документа, составленного по горячим следам событий. Речь идет о записи переговоров по прямому проводу члена Военного совета Южного фронта товарища Запорожца с командованием Юго-Западного направления, которое возглавлял тогда маршал Буденный. Вот что я нашел на ленте, датированной 27 августа:

«Наши части все время атакуют противника на острове Хортица. Северная часть этого острова занимается немцами, южная часть — нашими войсками. Большую работу по организации боя провел генерал-майор Харитонов и помначпурфронта по комсомолу тов. Мельников. Ими же в Запорожье была организована группа молодежи, которая назвала себя «юными чапаевцами». Они переправлялись на тот берег Днепра небольшими группами, разведывали противника, затем невдалеке разводили костры, как условный знак для действий нашей артиллерии и авиации. Результат их работы очень хороший».

Вот почему штаб Южного фронта включил отряд в план операции по захвату острова в качестве самостоятельной боевой единицы. Это была одна из первых наступательных операций Советской Армии в Великой Отечественной войне. Благодаря ее успеху наши войска смогли полтора месяца удерживать Запорожье, а город получил возможность эвакуировать заводы.

За участие в боевых операциях пионеры «Отряда юных чапаевцев» были награждены почетными грамотами командования фронта. Теперь мы можем назвать и некоторые имена, ставшие известными благодаря неустанным поискам следопытов 43-й хортицкой школы:

Владимир Литяга

Виль Писаревич

Леонид Панфиловский

Христофор Емельянов

Александр Сидельников

Виктор Моисеев

Николай Худяков

Большинство из них погибло. Одним из первых погиб Володя Литяга. Возвращаясь после встречи с нашим командованием с левого берега (еще до того, как был отбит остров), он был захвачен фашистами в плен. Володя не сдался живым: сопротивлялся, и его изуродовали до такой степени, что мальчика невозможно было опознать. Даже, мать смогла узнать его только по сорочке...

Виля Писаревич после отхода наших войск от Запорожья вступил в партизанский отряд и погиб в одной из боевых операций под городом Марганцем.

Был расстрелян немцами Саша Сидельников.

Леня Панфиловский не смог эвакуироваться и скрывался на острове два года — до осени сорок третьего года, когда наши войска снова подошли к Запорожью. Как и многих жителей острова, его пытались угнать на запад, но Леня сбежал, бросился в Днепр и поплыл на левый берег, куда уже входили наши войска. Немцы стреляли вдогонку, тяжело ранили его, но он доплыл до берега и после выздоровления ушел в армию. Он погиб 14 мая 1944 года.

Погиб на поле боя и Христофор Емельянов.

Уже полтора десятилетия идет поиск. Десятиклассники 43-й школы, уходя, передают шестиклассникам журнал, где собрано все, что они сумели найти и узнать. Те продолжают работу, пока не придет их черед покидать школу. И тогда они . передают журнал новым шестиклассникам. Происходит это у памятника, он рядом со школой.

В журнале появляются новые фамилии, и узнать, что это фамилии детей, можно лишь по тому, что рядом с ними стоят только имена. А по запорожскому радио время от времени звучит призыв:

«Кто знает о судьбе Тамары Золотухиной, Коли Иванова, Василия Гладкова, Бориса Чудакова, Владимира Нагибина, напишите нам! Пришлите любые сведения об этих ребятах по адресу: город Запорожье, остров Хортица, школа номер сорок три...»

Игорь Фесуненко

Свиток Кумской Сивиллы

7

Два Олимпа

Путешествуют не только люди — и культуры. Снимаются с обжитых мест, чтобы вдруг обнаружиться где-нибудь в иных пространствах и временах.

Среди неисчислимых кочевых путей, которыми вдоль и поперек покрылись за долгие века земли Европы и Азии, сколько было прихотливых ответвлений, непредвиденных перекрестков, сколько в пыли обочин затерялось диковинных обломков!

Русские летописи сообщают: когда князь Владимир Святославович возвратился в Киев из победного корсунского похода, был с ним великий обоз воинских трофеев, в числе которых оказались и курьезно-непривычные для славянского глаза «два болвана медвяны», «жены образом мраморяны». Ныне обидные слова «болван» или «истукан» в те времена просто-напросто значили — изваяние, статуя.

Но ведь Корсунь X века — бывший греческий Херсонес Таврический — метрополия христианской Византии! Откуда же там оказались кумиры давно поверженной языческой религии?

Неожиданного в этом, пожалуй, ничего нет. Византия за многие столетия своей бурной истории выработала к античному искусству отношение, в общем-то, вполне снисходительное. Ведь эти каменные и бронзовые изваяния служили осязаемым и поучительным напоминанием о том, что вульгарное многобожие безвозвратно отошло в область прошлого. Они были своего рода музейными свидетельствами былых заблуждений, не более того.

Увозя мраморные и металлические диковины к себе домой, в Киев, Владимир вряд ли знал их истинный художественный вес и достоинство — тут ведь, в бронзовых кудрях, в прекрасно-правильных профилях, целая цивилизация себя оттиснула, солнечная и хмельная. Он просто вез необычные трофеи, и все.

Как бы то ни было, но однажды на киевских холмах произошла совершенно уникальная в истории духовных миграций встреча. Встретились лицом к лицу представители двух языческих Олимпов — греческого и славянского. С одной стороны, Зевс, Афродита, Аполлон, с другой — Перун, Стрибог, Велес...

Деревянное дажбожье племя вскоре было выкорчевано со своих утоптанных капищ, расколото в щепки, наметано в костры или спущено вниз, в волны Борисфена. А корсунские кумиры нашли последнее пристанище на задворках шумной строительной площадки: увлеченный архитектурными заботами, Владимир быстро забыл об изваяниях, привезенных с Черного моря. Строили Десятинную — первый официально-государственный храм по образцам религиозной наставницы Византии. Простого плана корабль о четырех подкупольных парусах — так в русскую почву бросила якорь новая вера.

Привозные изваяния покрывались мхом, уходили в землю или в фундаменты новых построек, пока неисчезли совсем из поля зрения наших предков. Обработанному резцом мрамору нужно много света, много тепла. Тогда плоть его как бы оживет, задышит всеми порами, даст ответное тепло. А тут климат был явно неподходящим, и средиземноморский камень поблек, угас. Не печальная ли судьба? Не символизирует ли она особенность отношения Древней Руси ко всей античной цивилизации?

Под пятью записями

«Сакалам» — что бы значило это необычное начертание? Ни в ветхозаветной, ни в новозаветной литературе, ни в русской истории нет лица с таким именем — «Сакалам». Лица нет, но надпись тем не менее существует. Она недвусмысленно четкая. И ее нужно как-то объяснить.

Благовещенский собор Московского Кремля, под сводами которого реставраторы обнаружили человеческое изображение с непонятной надписью, был домовым храмом великих князей московских. В нынешнем виде существует с конца XV века. Именно тогда, при Иване III, над старым белокаменным подклетом возвели более обширные, тоже белого камня, своды. Оставили здание каменщики и штукатуры — на смену им сразу же пришли художники. Затем, по летописным сведениям, фрески были переписаны при Иване Грозном. А дальше — обычная судьба древних росписей. Их по мере потемнения и ветшания «подновляли», записывали новыми слоями изображений. Записывали по-разному: иногда бережно относясь к работе предшественников, так, чтобы свежие контуры ложились строго по прежним и сохранялись цвета одежд, но чаще... Чем ближе к нам по времени, тем больше появлялось вольностей: многие сюжеты сдвинулись на стенах со своих первоначальных мест. Фигуры стали короче, кургузей, лики — сентиментально-умильней, «фряжистей». В XIX веке темперная техника была уже в полном загоне, и после очередного подновления своды Благовещенья залоснились маслом, плотным и светонепроницаемым.

В конце века собор реставрировали снаружи и внутри. Особенно сложной и хлопотливой работа оказалась для тех, кто открывал древнюю роспись стен . Между масляным слоем и изначальными изображениями в разных местах оказалось от четырех до шести промежуточных записей. Расчистка двигалась малыми квадратами, пядь за пядью. Когда сняли масляную надпись «Сакалам» и все промежуточные слои, обнаружились буквы древнего уставного письма — «Сивилла».

Имя тоже весьма неожиданное. Оно не из Ветхого и не из Нового завета и не из русской истории. Но в нем в противовес первоначальной абракадабре есть все-таки вполне реальный смысл. Для исследователей тут открылась прямо-таки бездна смысла, волнующего, удивляющего и... обставленного целым лесом новых вопросов.

Сивиллы — прорицательницы — древнему миру стали известны очень давно, еще на заре европейской цивилизации. Считается, что впервые бродячие жрицы объявились во времена античной архаики среди греческих племен Малой Азии — задолго до Троянской войны и воспевшего ее Гомера. Одна из сивилл, по преданиям, как раз и предсказала многолетние кровавые рати у стен Трои. От другой сивиллы, по сведениям средневековых комментаторов, исходило пророчество о Христе.

О легендарных «сивиллиных книгах» написаны сотни исследований на многих языках Европы. Что там было, в этих книгах, — уже невосстановимо: ревниво хранившиеся на протяжении столетий в государственных сокровищницах Древнего Рима, в V веке новой эры сивиллины пророчества были сожжены варварами-завоевателями.

Есть у Вергилия, в его «Энеиде», пространное повествование о том, как Эней вместе с товарищами отправляется к уединенному храму, возле которого в пустующем пещерном городе обитает могущественная Кумейская, или Кумекая, сивилла — самая славная из всех сивилл. Эней просит у вещуньи дать разгадку своей судьбы. Лицо сивиллы вдруг обезображивает судорога, волны вдохновенного неистовства прокатываются по ее телу. Таков канун экстатического озарения, во время которого дева начинает выкрикивать слова прорицания. Путники в оцепенении слушают, как из недр скалы через сто пещерных отверстий вырываются стократно усиленные вопли — ответы сивиллы.

Появление такого образа в поэме Вергилия не случайно. ;Во времена императора Августа сивиллы почитались римлянами наравне с богами языческого пантеона, если не более их. К христологическим пророчествам сивилл с интересом относились ученые-богословы первых веков новой эры. Микеланджело поместил изображения дев-пророчиц на сводах Сикстинской капеллы.

Но это все преимущественно было на Западе, а каким образом фигура сивиллы вдруг оказалась в росписи одного из московских храмов, да еще и придворного? Не случилась ли тут какая-то историческая осечка, экзотический курьез наподобие того, что произошел когда-то в Киеве с корсунскими трофеями?

Свидетельства Ивана Снегирева

Присмотримся внимательней к росписи Благовещенского собора: сивилла здесь вовсе не случайный персонаж и, более того, вовсе не единственный пришелец из античного мира. Сегодняшний посетитель кремлевского здания-памятника (так же как и москвич XVI столетия) может видеть внутри храма не только сивиллу со свитком в руке, но и, например, изображение поэта, того самого, что воспел некогда Кумскую сивиллу, — Публия Вергилия Марона. Автор «Энеиды» написан в рост, на голове у него островерхая шляпа, напоминающая соломенный головной убор пилигрима. Поэт изображен хотя и без нимба вокруг головы, но в руке у него тем не менее тоже свиток — атрибут ветхозаветных пророков, а на свитке пророческий текст. Слова надписи при реставрации восстановить не удалось, но, возможно, здесь кратко передавалось содержание знаменитого фрагмента из «Сельских поэм», в котором Вергилий говорит о рождении необычного мальчика, призванного спасти мир и вернуть ему блаженство «золотого века».

Предчувствия грандиозных духовных потрясений, как известно, нашли место и в творениях другого знаменитого римлянина, современника Вергилия — Сенеки. И вот перед нами сам Сенека в изображении древнерусского художника.

По соседству с римлянами на паперти Благовещенского собора — великие греки: творец «Илиады» и «Одиссеи» Гомер, или, как его называли в Древней Руси, Омирос; философы Зенон, Диоген, Платон, историк и автор «Моралий» Плутарх...

На одной из дверей собора мы еще раз встречаемся с персонажами эллинской и римской истории. Здесь уже знакомые нам сивиллы, на соседних медных листах — Омирос, Платон, Диоген, Плутарх.

От Благовещенского — наискось через соборную площадь — белокаменный массив Успенского храма. Если входить в него через южные врата, на темных створах разглядим полуистершиеся надписи тусклого золота: Менандр, Анаксагор, Платон, Вергилий.

Врата Успенского собора — также XVI век. Многие из мудрецов в необычных головных уборах: у одного островерхая шляпа наподобие тех, в каких теперь изображают восточных магов или «звездочета и скопца» из пушкинской сказки; у других шляпа, напоминающая скоморошью, — с тремя развевающимися лоскутами, на которых болтаются бубенцы. А в руках опять свитки с надписями. Каждая фигура замерла в стремительном порыве. Все быстро идут, спешат высказать что-то, донести и сообщить свое слово.

В прошлом столетии проживал в Москве дотошный и вездесущий историк Иван Снегирев. Не было, кажется, в городе такого старого здания, которого бы не осмотрел, не ощупал острым глазом этот неутомимый исследователь. От него касательно нашей темы остались два верных свидетельства: языческие мудрецы были изображены в XVII веке на стенах церкви Флора и Лавра, что на Зацепе. И еще любопытная старинка, тоже из допетровских времен, — соборная паперть Новоспасского монастыря, а на ней смотри — «на правой стороне: Орфей, Омир, Солон, Платон и Птоломей; а на левой: Аристотель, Анахарсис, Плутарх, Иродиан и Ермий». Храма Флора и Лавра ныне нет, а насчет Новоспасских антиков все достоверно. Фрагмент фрески с изображением Аристотеля с описанной Снегиревым паперти выставлен теперь для обозрения в Государственном Историческом музее. У знаменитого ученика Платона и наставника Александра Македонского окладистая седая борода.

Сейчас многое невосстановимо за давностью лет и обилием потерь. Большинство маршрутов, по которым языческие «гости» из двух главных храмов столицы разбрелись по семи холмам «Третьего Рима», видимо, навсегда стерлось. Но и сохранившегося достаточно, чтобы уяснить: перед нами не кратковременное увлечение нескольких живописцев, не поветрие художественной моды, а скорее традиция.

Итальянские впечатления

Среди старых настенных сюжетов Снегирев отметил и описал изображение еще одного эллина. Но о нем следует сказать особо. В Москву он попал иначе, чем его знаменитые единоплеменники, хотя тоже в XVI веке.

Он пришел сюда не как предание, не как загадочный образ иной цивилизации. Пришел живой к живым. И его многотрудная судьба многое нам прояснит во все еще неотчетливой истории сивилл и языческих мудрецов из московских соборов.

...Михаил Триволис видел своими глазами бурлящую Италию конца XVI века. То был не просто конец века — катастрофический финал всего западного средневековья. Италия подводила под средневековьем окончательную черту, а точнее — вычеркивала его напрочь из своей памяти.

То, что мы теперь кратко именуем Возрождением, перед юношей из греческого захолустья развернулось панорамой идеологического столкновения двух эпох. С обезлюдевших руин повергнутой мусульманами Византии стремительно перекочевывали в Италию бесценные книжные сокровища — списки платоновских диалогов, Гомеровы поэмы, пьесы афинских трагиков, трактаты по истории и геометрии, по военному искусству и коневодству. Пленительная античность была у всех на устах. У нее заново учились жить, мыслить, наслаждаться солнечным светом, любить женщин.

Университеты спешно обзаводились классическими библиотеками. Переводчикам с греческого и забытой итальянцами латыни выплачивали громадные гонорары. Учреждались академии по образцу Платоновой. В честь величайшего философа Афин были установлены даже особые празднества. Признаком хорошего тона стало называть рай Олимпом, ад — Эребом, монахинь — весталками, кардиналов — римскими сенаторами. В великосветских кругах не скрывали своих языческих симпатий и откровенно подшучивали над догматами официального вероисповедания, которые в силу своей элементарности годны, пожалуй, лишь для старых женщин и неучей. Один из кардиналов, обращаясь в поэтических строках к юношам, рекомендовал им вместо весьма проблематичного общества небесных праведников вполне осязаемую компанию прелестных девиц. В живописи алтарей появились изображения, недвусмысленно напоминающие известных городских блудниц.

Италия явно устала поклоняться «прекрасному духу» и со вздохом облегчения преклонила колени перед прекрасным телом.

Михаил Триволис, юный гуманитарий, увлеченный всеобщим интересом к античной мудрости, ошарашенный пестротой нового быта, путешествует из города в город, из Падуи едет в Феррару, знаменитую своим университетом, оттуда попадает во Флоренцию.

Средневековье не сдавалось без борьбы. В одном из флорентийских храмов Триволис увидел однажды необыкновенного проповедника. Подобно ветхозаветному пророку, этот человек громовым голосом клеймил пороки сограждан, соблазненных языческой отравой. Его слушали со слезами раскаяния на глазах, невольно поддаваясь обаянию могучего темперамента. Проповедник посреди речи падал на колени, смежал в забытьи веки, по впалым щекам его струились слезы. Уйдя в себя, он шептал молитвы, но через минуту снова возвышался над толпой, и негодующий голос его рокотал под сводами.

Это был Иероним Савонарола — яростный обличитель разлагающегося Рима — нового Содома и Гоморры, враг «внешних» мудрецов и поэтов древности, пламенный защитник патриархальных норм жизни. За несколько лет проповедничества Савонарола приобрел тысячи последователей и почитателей. Кто из них решился бы произнести хоть слово несогласия, когда по велению вдохновенного игумена на городской площади публично сжигали груды языческих рукописей?

А вскоре после этого вспыхнул еще один костер — на нем сожгли самого Иеронима. Слишком уж ревностным защитником старого уклада он оказался.

Надолго потрясенный всем увиденным, Михаил Триволис покидает Италию, чтобы наедине осмыслить пестрые впечатления гуманитарного переворота. Он принимает постриг в Ватопедском монастыре на православном Афоне и меняет свое мирское имя на новое — Максим.

А в Москве, куда ученый инок прибыл через некоторое время по личному приглашению великого князя Василия Ивановича, к монашескому имени добавилось прозвище — Гречанин, Грек, с которым он и вошел навсегда в историю древнерусской культуры.

Московские книгочии

Это большое отступление понадобилось потому, что между прибытием на Русь ученого-переводчика и судьбою московских антиков связь очевидная.

Нет, Максим Грек вовсе не сделался в кругу просвещенных московитов пропагандистом идей Возрождения. Для этого он был слишком ошеломлен всем, что привелось увидеть в Италии. Западные веяния по самым разным каналам в то время проникали к московским книжникам и без помощи Максима. В городе существовала и постоянно обновлялась большая колония итальянских мастеров — зодчих и художников; при дворе держали иноземных лекарей, ремесленников — людей, как правило, широко начитанных. Впрочем, не уступали иноземцам и местные гуманитарии.

В этих условиях Максим выступает скорее как умудренный критик нового увлечения, чем его поощритель. Одному из своих новых знакомых — а их у Грека сразу же появилось в русской столице немало — он благожелательно растолковывает опасность безоглядного преклонения перед «академийским хитрословным высокоумием». С другим делится воспоминанием о некоем бесстыжем умнике, о котором ему рассказывали в Ферраре. Тот-де, умирая, бахвалился в кругу друзей: «Радуйтесь, завтра я почию на Елисейских полях с Сократом, Платоном и всеми героями». Какое, однако, пустомыслие перед тайной смерти! Какая гордыня!

В каких бы обстоятельствах ни оказывался Максим, всюду ярко заявлял он о себе как полемист и наставник. А полемизировать тогда в Москве ему было с кем и о чем. Каких только тем не обсуждали кремлевские, Китайгородские и белгородские книгочии!

Велик был интерес к идеологическим событиям западного и восточного мира. Горячо спорили о лютеранах, о католиках, об иудаизме, о магометанской вере и армянской ереси. Поговаривали об экзотических религиях персов и индусов. Модным сделалось увлечение астрологическими предсказаниями. Для домашних библиотек переписывали не только труды византийских мыслителей — «Диалектику» Дамаскина или «Небесную иерархию», подборки афоризмов Менандра мудрого, «Мелиссы» и «Диоптры» — сборники, в которых обильно представлены изречения древних философов. Даже если предположить, что мы никогда уже не узнаем ничего нового о судьбе легендарной «царской библиотеки», обо всех этих фантастических фолиантах трудов Цицерона, Тацита, Светония и других историков, якобы завезенных в Москву Софией Палеолог, даже если предположить, что была лишь легенда о библиотеке, а не она сама, — уже бытование такого рода легенды факт достаточно красноречивый. По крайней мере, он говорит нам о живом книжном притоке в Москву, о разносторонности культурных интересов, о многочисленности столичных книголюбов.

Наш типичный интеллигент тех времен был не только детально осведомлен в подробностях библейской истории. Не менее обстоятельно знал он — хотя бы по сводам Амартола и Малалы — языческую хронологию. Признаком высокой начитанности считалось умение книжника процитировать в уместном случае какой-нибудь «гран Омиров» — строку из «Илиады» или «Одиссеи».

Конечно, и Максим Грек вовсе не однозначен в оценке античных писателей. В отношении к ним нужен вкус, нужен выбор, нужна мера. Нельзя все отвергать у древних. Они ведь сочиняли не только басни о беспутных богах и богинях; им принадлежит множество речений, поистине внушенных тем самым духом правды, в котором и пророки глаголали.

И потому наш Максим — критик «внешнего мудрствования», обличитель «эллинской прелести» — в то же время (как и Эразм Роттердамский, вместе с которым он некогда слушал проповеди Савонаролы) популяризатор сведений о писателях языческого мира, о древней истории вообще.

Плутарха он называет «премудрым», эпического поэта Гесиода превозносит как «велеумного мудреца», Одиссея именует «многомудреным». Широкой известностью в Древней Руси пользуются переводные статьи Максима — «О Платоне философе», «Сказание Менандра философа». В «Послании об античных мифах» он пересказывает легенды о Зевсе и Дионисе, об Афине-Палладе и Орфее. Наконец, из-под пера его выходит «Сказание о сивиллах, колико их есть было», в котором названы по именам десять самых знаменитых прорицательниц.

Не была ли эта статья откликом на появление в московских храмах необычных изображений? Не служила ли она своего рода письменным комментарием к художественной новации? Или она появилась из соображений защиты и прозвучала словом одобрения, аргументом в пользу допустимости сюжетов такого рода в православных храмах?

Еще свидетельство

Вспомним: в Благовещенском соборе сивиллы и мудрецы помещены в притворе и на вратах, в Успенском — на вратах, в церкви Флора и Лавра и в Новоспасском монастыре — тоже в храмовых преддвериях. Везде они у входа, почти снаружи, почти вовне. Это в полном смысле слова «внешние мудрецы», как называл их Максим Грек, как их вообще постоянно именуют наши старые книжники. По мнению древнерусского человека, они стоят лишь в преддверии истины, указуя на ее сокровенное обиталище, как бы приглашая и призывая к ее постижению. Но сами по себе они еще не истина, они не озарены еще полным ее светом.

«Таким изображением, — читаем у того же Снегирева, — отцы наши хотели выразить, что никогда языческая мудрость не восходила выше низших ступеней христианского храма».

Впрочем, так ли уж и не восходила? Есть ведь свидетельство еще одного исследователя старины. Современник Снегирева, знаток новгородских древностей Макарий Миролюбов приводит факты прямо-таки неожиданные: в некоторых новгородских храмах в XVI и XVII веках языческих мудрецов и сивилл помещали не только в росписи притворов, но и в... иконостасе. То есть не в преддверии, не на вратах к истине, а там, где, по понятиям древнерусского человека, она сама обитает как смысловая и художественная сердцевина храма.

Мы догадываемся, что новгородскими иконописцами не своеволие руководило, когда они изображали на досках язычников со свитками в руках. Что включение сивилл и философов в систему иконостаса не было выходкой всезнаек, решивших подшутить над старой традицией.

Разве философы древности, размышлял, видимо, новгородский живописец, не поработали для истины? Разве и они не претерпевали за истину от неблагодарных современников? Разве Диоген не ходил в рубище и не клеймил сограждан на городских стогнах? Разве по своей воле Сократ принял смертную чашу? Разве Платон не мечтал о государстве, которым управляют мудрые аскеты?..

Артели русских изографов, работая над тем или иным сюжетом, издавна пользовались «подлинниками». Что такое «подлинник»? Своего рода справочное пособие для художников. Он содержал в себе иконописные прориси, контуры с которых переносились на доску или стену, и еще письменные пояснения к прорисям, где давались подробные портретные характеристики изображаемых лиц.

В старых этих «подлинниках» мудрецам и прорицательницам отводился целый раздел. Вот, например, как рекомендовалось рисовать Платона: «Рус, кудряв, в венце; риза голуба, испод — киноварь, рукою указует на свиток: ...и аз верую, и по четырех стах лет по божественном его рождестве мою кисть осияет солнце».

Открытая даль

Конечно, исторический Платон, философствовавший в Греции IV века до новой эры, весьма, должно быть, удивился бы, если бы ему вдруг каким-то сверхреальным образом показали свиток с подобным прорицанием и сказали, что оно принадлежит именно ему, Платону.

Но мы можем понять и старинного изографа, старательно рисующего русоволосого и кудрявого философа в голубой ризе, потому что не менее Платона он удивился бы и даже обиделся, если бы ему вдруг сказали, что он занимается исторической подделкой. Нет, вовсе не в том состоял смысл его работы, чтобы мистифицировать современников, ввести их в заблуждение. Ему крайне важно было, наоборот, сделать хотя бы еще один шажок к истине. Ведь истина, если к ней протиснуться через чащобу страхов и предрассудков, вдруг оказывается такой неожиданно ясной и вседоступной. И она иногда открывалась ему под молчаливыми сводами мастерской, где трудились рядом его товарищи: перед истиною все равны — и те, что живут сегодня, и те, что жили тысячу и две тысячи лет назад. Нет для нее больших и меньших, достойных и недостойных, избранных и отринутых, всех зовет она в дом свой, к столу своему, для всех хватит у нее духовного хлеба. Есть соблазн решить окончательно, что ты ближе к ней, чем те, что жили в тысячелетнем отдалении, и, значит, она вознаградит тебя за эту близость щедрее. Но чем упорнее будешь оставаться в таком высокомерии, тем дальше удалишься от истины. Она ведь, как солнце, равно светит всем и никого не оставит без своей милости.

Вот как, похоже, рассуждал новгородский мастер, вычерчивая на левкасной загрунтовке контуры русокудрого Платона. Вот как, верится, мог думать и его великий предшественник, когда нежной кистью прикасался в последний раз к немыслимым красотам своей «Троицы». Сидят три молчаливых и прекрасных путника за столом и весь мир созывают к своей духовной трапезе...

Ведь как часто мы слышим о нем, об Андрее Рублеве, о его работах: законченность античных пропорций, пластическое совершенство и гармоничность форм, свойственные античным мастерам... И это не просто красивые эпитеты, не просто искусствоведческие общие слова. Оно и в самом деле так. Рублев никогда, должно быть, не писал сивилл или Омира с Платоном, но вот ведь в работах его за васильковым краем русского среднелесья волнующе дышат и какие-то иные художественные дали, подернутые целомудренной дымкой. Спокойная и сдержанная сила, ровное, глубокое дыхание, «неслыханная простота» выражения, а тут же, рядом, великолепная игра ритма в складках и изгибах плащей, риз, скульптурная лепка кудрей и шеи, медленный, созерцательный ток линий — и всюду столь отточенное мастерство, что в нем, кажется, никто из великих и придирчивых мастеров классической Греции не нашел бы изъяна.

Можно по-разному относиться к наследию чужих культур. Можно с увлечением и энтузиазмом набрасываться на них, как веселый гурман набрасывается на иноземные яства, мгновенно забыв о хлебе, которым вскормлен сызмала. И так переходить от стола к столу до бесконечности, громогласно восхищаясь.

Существует, в вековом опыте отразился и иной путь: неторопливо, бессуетно вглядеться в то, что было и есть у других народов, найти черты роднящие, образцы поучающие, привить их своей мысли, своему мастерству и чувству. И сделать все это тихо, незаметно как-то, не бахвалясь, не кичась приобретенным.

Этот путь требует от вступающего на него скромности и чувства собственного достоинства. Того же самого требует он и от нас. И тогда, вглядываясь в него, мы вряд ли столкнемся с ошеломительными неожиданностями, но сможем прочесть страницы молчаливо-загадочные. Есть ведь и у нас загадки и сокровения, есть до сих пор. Одни приоткрылись немного, иные не спешат пока. Это и Василий Блаженный — диковинное, не по-русски пестрое соцветие шатров и куполов, целый град в городе. Это и легендарная «царская библиотека» Ивана Грозного — град Китеж отечественной книжности. Это бесконечные горизонты живописи Рублева. И многое, многое иное...

Юрий Лощиц

Гарри Гаррисон. Неукротимая планета

Трубопровод пневмопочты тихо выдохнул в приемную чашу патрон размером с карандаш. Сигнальный звонок смолк. Язон динАльт уставился на безобидный патрон так, словно это была бомба с часовым механизмом.

Тут какой-то подвох... Он почувствовал, как внутри все напряглось. В чаше лежал не официальный бюллетень и не извещение от гостиничной администрации, а личное письмо. Но ведь он никого не знает на этой планете, еще и восьми часов не прошло, как прибыл сюда на космическом корабле.

Он сорвал ногтем печать и снял крышку. Искаженный записью, металлический голос нельзя было опознать: «Керк Пирр хотел бы встретиться с Язоном дин Альтом».

Когда дверь отворилась, Язон полулежал на краю кушетки и прихлебывал какой-то напиток из высокого стакана.

«Бывший борец», — подумал Язон, глядя на вошедшего в номер седого богатыря. Так вот он какой, Керк Пирр. Не человек — скала, сплошные литые мускулы. Строгий серый костюм напоминал форменную одежду. К правому предплечью пристегнута шершавая, потертая кобура, из которой холодно смотрело дуло пистолета.

— Ты — динАльт, игрок, — произнес незнакомец без тени учтивости. — У меня к тебе предложение.

— Простите, приятель, — Язон улыбнулся, — но вы ошиблись дверью. Я бы рад вам помочь, да только от моей игры больше выгадывает казино, чем я. Так что...

— Не будем играть в кошки-мышки, — перебил его властный, рокочущий голос Керка. — Ты динАльт, и ты же Боухил. Если тебе этого мало, могу назвать планету Мэхаута, казино «Туманность» и кучу других. У меня есть предложение, от которого мы оба выиграем, так что лучше выслушай меня.

Язон продолжал улыбаться, словно речь шла не о нем, но весь напружинился. Этот незнакомец знает вещи, которых ему знать не положено... Пора менять тему разговора.

— А у вас недурной пистолет, — сказал Язон. — Да только вид пистолетов действует мне на нервы. Я буду вам признателен, если вы его уберете.

Керк хмуро скосился на кобуру, как будто только сейчас ее заметил.

— Я никогда его не снимаю, — буркнул он с оттенком недовольства.

Прощупывание кончилось. Пора брать руль в свои руки, если он хочет выйти живым из этой переделки. Язон наклонился вперед, чтобы поставить стакан на стол, в это же время его равая рука как бы нечаянно очутилась под подушкой. Пальцы нащупали рукоятку пистолета.

— Боюсь, что я буду вынужден настоять на своем. А то мне всегда как-то не по себе в обществе вооруженных людей.

Керк Пирр стоял, будто монолит, глядя, как пистолет появляется из-под подушки и поворачивается в его сторону. Он оставался безучастным до последней секунды. Но дальше он действовал молниеносно. Только что его пистолет был в кобуре — и вот уже смотрит прямо в лоб Язону.

— Ну, хватит шутки шутить, — сказал Керк. — Займемся делом.

Язон потянулся за стаканом и отпил добрый глоток для успокоения нервов. Он умел обращаться с оружием, быстрая реакция не раз спасала ему жизнь, а тут ему впервые утерли нос.

— Никаких дел, — произнес он ледяным гоном. — Я прилетел на Кассилию отдыхать, у меня отпуск.

— Не будем морочить друг другу голову, динАльт, — нетерпеливо сказал Керк. — Ты и дня не занимался честным трудом. Ты профессиональный игрок, потому я и пришел к тебе.

Язон подавил ярость и отшвырнул пистолет.

— Хорошо, что вам угодно?

Керк опустился в кресло, которое жалобно скрипнуло от такого груза, достал из кармана конверт, вскрыл его и бросил на стол пачку мерцающих галактических банкнотов. Язон взглянул на них и сразу выпрямился.

— Фальшивки? — спросил он, поднося банкнот к свету.

— Самые настоящие, — заверил его Керк. — Сам получал их в банке. Двадцать семь штук — двадцать семь миллионов кредов. Мне нужно, чтобы ты играл на эти деньги в казино сегодня вечером. И нужно, чтобы ты выиграл три миллиарда, ни больше ни меньше.

— А я что получу? — сухо спросил Язон, как будто в этом фантастическом предложении была хоть толика смысла.

— Все, что сверх трех миллиардов, можешь оставить себе. По-моему, это вполне справедливо. Сам ничем не рискуешь, а выиграешь — можешь обеспечить себя на всю жизнь.

— А если я проиграю?

Керк на миг задумался, мысль о проигрыше явно была ему не по вкусу.

— Да, ты можешь и проиграть. Я об этом не подумал...

Решение последовало сейчас же.

— Что ж, проиграешь так проиграешь, приходится рисковать. Только боюсь, тогда мне придется убить тебя. Во имя тех, кто отдал жизнь, чтобы добыть эти двадцать семь миллионов. — Он сказал это спокойно, без тени злобы, не угрожая, а констатируя факт.

Язон вскочил с кушетки, снова наполнил свой стакан, налил и Керку, который кивнул в знак благодарности, и нервно заходил по комнате. Слова Керка разозлили его, и в то же время так трудно было устоять против соблазна. На игрока такие речи действовали, как вид наркотика на наркомана. Вдруг он остановился, поняв, что в душе давно уже все решил. Проигрыш, выигрыш, жизнь, смерть — да разве можно отказаться, когда речь идет о таких деньгах!

— Я согласен. Да вы, наверно, с первой минуты знали, что я соглашусь. Но с одним условием. Я хочу знать, кто вы такой и кто эти люди, о которых вы говорите. И откуда деньги... Они краденые?

Керк осушил стакан и отодвинул его в сторону.

— Краденые? Ничего похожего. Эти деньги — плод двух лет упорного труда в рудниках и обогатительных цехах. Руда добыта на Пирре и продана здесь, на Кассилии. Проверить это ничего не стоит. Я сам ее продал. Я посланник Пирра.

— Я проверю ваши слова, — сказал Язон. — Если все подтвердится, мы поладим. Свяжитесь со мной завтра...

— Нет, — отрубил Керк. — Деньги должны быть выиграны сегодня.

— Ладно, пусть сегодня, — сказал Язон —Но мне понадобится один из этих кредитных билетов для проверки.

Керк встал.

— Бери их все, мы встретимся после твоего выигрыша. Конечно, я буду в игорном доме, но не показывай вида, что знаком со мной. Лучше, чтобы они не знали, откуда у тебя деньги и сколько их.

Секунду спустя он уже был за дверью.

Керк Пирр, человек, фамилия которого совпадает с названием его родной планеты, — последний дурак во всей вселенной. Или... Или он не дурак. Судя по тому, как протекала их беседа.

— Он знает, что я предпочту играть на деньги, а не красть их, — сказал Язон с кривой усмешкой, засунул в кобуру на поясе пистолет, положил деньги в карман и вышел из номера.

Электронный кассир в банке озадаченно звякнул при виде миллионной кредитки и включил световое табло, предлагающее клиенту пройти к вице-директору Уэйну. Вице-директор, скользкий тип с вкрадчивыми манерами, вытаращил глаза и слегка побледнел, когда Язон предъявил ему пачку кредиток.

— Вы... желаете поместить эти деньги в нашем банке? — спросил он, машинально поглаживая пальцами билеты.

— Не сегодня, — ответил Язон. — Мне вернули долг. Будьте любезны, проверьте их. И разменяйте — мне нужно пятьсот билетов по тысяче кредов.

Оба его внутренних кармана были плотно набиты, когда он покидал банк. Проверка подтвердила подлинность банкнотов, и теперь Язон чувствовал себя ходячим монетным двором.

Казино «Кассилия» служило игорным центром для ближайшего звездного скопления. Язон попал сюда впервые, но он хорошо знал этот род заведений. Почти все свои зрелые годы он провел в таких же игорных домах разных галактик. Только оформление различается, а суть одна. На виду — игра и публичные развлечения, за кулисами — все виды приватного порока. Худощавый и темноволосый, Язон держался решительно и уверенно, ничто в нем не выдавало профессионального игрока.

За одним из столов Язон заметил Керка, но тот даже не оглянулся. Посланник Пирра играл по маленькой в семерку, проигрывал и обнаруживал явные признаки нетерпения.

Как обычно, Язон занял место за столом, где шла игра в кости. Самый верный способ выигрывать по малой. «А если сегодня на меня накатит, очищу всю кассу этого казино!» Он думал о своем секрете, благодаря которому никогда не оставался в проигрыше. А время от времени даже загребал большой куш.

Сидя и машинально делая небольшие ставки, пока кость шла по кругу, Язон размышлял о своем редком свойстве. «Столько лет над этим бьются, а мы до сих пор так мало знаем про психокинез. Научились натаскивать людей — самую малость, развивать врожденные способности — чуть-чуть. И все».

Язон чувствовал себя в ударе, миллионы, оттопыривавшие его карман, сыграли роль импульса, который иногда помогал ему зажечься. Прикрыв глаза, он взял кости и мысленно погладил рисунок, образованный ямками. В следующую секунду они выскочили из его руки на стол, и он увидел семь. Есть!

Такого подъема он не ощущал много лет. А все эти миллионы кредов. Окружающее воспринималось предельно четко и ясно, кости беспрекословно слушались. Он знал с точностью до десятки, сколько денег в бумажниках у других игроков, мысленным взором видел все карты на руках у картежников за другими столами.

И Язон медленно, осторожно начал повышать ставки.

С костями все шло как по маслу, они катились и останавливались по его желанию, словно ученые собачки. Язон не торопился, сосредоточил внимание на психологии игроков и крупье. Почти два часа ушло у него на то, чтобы довести выигрыш до семи миллионов кредов. Тут он перехватил сигнал дежурного, который сообщал дирекции, что казино грозит крупный проигрыш. Выждав, когда этот тип с колючими глазами вернулся к столику, Язон подул на кости, поставил все свои фишки — и одним махом просадил их. Крупье облегченно улыбнулся, лицо дежурного посветлело, а Керк — Язон заметил это уголком глаза — побагровел.

Бледный, вспотевший, Язон чуть дрожащей рукой полез во внутренний карман и достал конверт с новенькими кредитками. Распечатал его и бросил на стол два билета.

— Предлагаю не ограничивать ставок, — сказал он просящим голосом. — Дайте мне шанс отыграться.

Дежурный, с трудом сдерживая улыбку, переглянулся с крупье. Дескать, попался простак, надо его обчистить.

Теперь поединок шел только между Язоном и казино, остальные два игрока превратились в статистов, и зрители плотной стеной обступили столик. Сперва выигрыши чередовались с проигрышами, потом он взял подряд несколько крупных ставок, и гора золотых фишек стала быстро расти. Он прикинул, что дело идет уже к миллиарду. Кости по-прежнему слушались, но Язон весь взмок от напряжения. Он поставил все фишки и протянул руку за костями. Однако крупье опередил его своей лопаточкой.

— Казино требует сменить кости, — твердо сказал он.

Язон выпрямился и вытер руки платком, радуясь передышке. Уже третий раз казино меняло кости, пытаясь оборвать полосу его удачи. Правила допускали это. Дежурный с колючими глазами снова раскрыл свой бумажник и, не глядя, вытащил пару костей. Сорвав целлофановую обертку, он бросил их через стол Язону. Выпало семь очков, и Язон улыбнулся.

Но когда он взял кости в руки, улыбка медленно сошла с его лица. Кости были прозрачные, абсолютно гладкие, одинаково тяжелые со всех сторон. И тем не менее с подвохом.

Медленно встряхивая кости, Язон окинул стол взглядом. Ага, вот то, что ему нужно. На металлической кромке стола стояла магнитная пепельница. Он перестал трясти кости, испытующе поглядел на них, быстро взял пепельницу и опустил ее донышком себе на ладонь.

Когда он снова поднял пепельницу, окружающие дружно ахнули. Кости прилипли к ней шестерками вниз.

— Вы это называете хорошими костями? — спросил Язон.

Рука дежурного метнулась к боковому карману. Один Язон видел, что произошло в следующую секунду. Его глаза были прикованы к этой руке, и сам он уже взялся за свой пистолет. Но тут из-за чьей-то спины вынырнула могучая лапища, которая могла принадлежать только одному человеку. Большой и указательный пальцы на миг сомкнулись клешней вокруг запястья дежурного и тотчас отпрянули. Дежурный пронзительно вскрикнул — сломанная кисть висела, будто перчатка.

С таким фланговым прикрытием Язон спокойно мог продолжать игру.

— Прежние кости, если не возражаете,— сдержанно произнес он.

Огорошенный крупье повиновался. Язон встряхнул кости и бросил. Они еще не коснулись стола, когда он с ужасом почувствовал, что не может больше управлять ими. Наитие кончилось.

Грани костей мелькали перед глазами, наконец остановились. Семь очков.

Принимая выигранные фишки, Язон подсчитал сумму. Чуть меньше двух миллиардов кредов. Но Керку нужно три. Ничего, обойдется. Он хотел уже встать, когда поймал взгляд Керка и увидел, как тот отрицательно мотнул головой.

— Ладно, — устало произнес Язон. — Еще один раз.

Он долго тряс кости, тщетно стараясь восстановить свою власть над ними, наконец бросил.

Толпа вздохнула вместе с ним, со всех сторон загудели голоса. Сейчас бы расслабиться, перевести дух, но Язон знал, что этого не дано. Мало выиграть деньги — надо еще унести их. Он остановил проходившего мимо официанта с полным подносом напитков и сунул ему в карман стокредовую бумажку.

— Я угощаю! — крикнул он, забирая поднос.

Болельщики мигом разобрали бокалы, и Язон принялся складывать на поднос фишки. Кажется, не уместятся... В эту минуту рядом с ним появился Керк с другим подносом.

— Я с удовольствием помогу вам, сударь, если позволите.

Осторожно неся тяжелые подносы, они пробились между рядами возбужденных завсегдатаев к окошечку кассы. Их ожидал сам управляющий с вымученной улыбкой на лице. Но и эта улыбка исчезла, когда он подсчитал фишки.

— Вы не могли бы прийти завтра? Боюсь, у нас сейчас нет в наличии такой суммы.

— Увильнуть задумали? — закричал Керк. — Небось, меня обчистить вам ничто не помешало бы! Нет уж, рассчитывайтесь!

Его поддержали болельщики, которых всегда радовал проигрыш казино. Язон быстро нашел решение.

— Ладно, я согласен уступить,— громко сказал он. — Давайте наличными, сколько можете, на остальное выпишите чек.

В главном зале, набитом посетителями, никто их не тронул, но у выхода из казино дорогу им преградили двое.

— Минуточку, — начал один из них.

Больше он ничего не успел сказать. Керк, не замедляя шага, продолжал идти вперед, и оба незнакомца отлетели в стороны, будто кегли.

— На стоянку, — сказал Керк. — У меня там машина.

Завернув за угол, они увидели мчащийся прямо на них автомобиль. Прежде чем Язон успел выхватить пистолет, Керк шагнул вперед. Его рука взметнулась вверх, и знакомое Язону грозное оружие, прорвав рукав, буквально прыгнуло ему на ладонь. Первый же выстрел убил шофера, автомобиль вильнул в сторону и врезался в дом. Два пассажира упали замертво возле дверец, обронив свои пистолеты на землю. Больше им никто не мешал. Керк на полной скорости погнал свою машину прочь от казино.

— Слушай, когда будет такая возможность, — заговорил наконец Язон, — объяснил бы ты мне этот фокус с пистолетом.

— Когда будет такая возможность, — ответил Керк, сворачивая в туннель, ведущий в город.

Дом, у которого они остановились, явно принадлежал какому-то знатному кассилийцу. Пока они ехали, Язон успел пересчитать выигрыш и отложить свою долю. Почти шестнадцать миллионов кредов. Прямо сказка... Когда они вышли из машины, он отдал Керку его деньги.

— Вот твои три миллиарда, — сказал он. — И не думай, что они мне легко дались.

— Могло быть хуже, — услышал он в ответ.

— Сир Элл лег спать,— проскрипел репродуктор над дверью. — Приходите утром. Прием только по предварительной зап...

Фраза оборвалась на полуслове, когда Керк высадил дверь, легонько надавив на нее ладонью. Входя, Язон посмотрел на искореженный замок и снова подивился своему партнеру.

«Сила... нет, это не просто сила... это как стихия. Похоже, его ничто не может остановить».

Сир Элл был человек в летах, лысеющий и сердитый. Впрочем, он тотчас перестал брюзжать, едва Керк бросил на стол деньги.

— Погрузка корабля закончена, Элл?

С минуту Элл только молча щупал кредитки.

— Корабль... а, да-да, конечно. Мы сразу начали погрузку, когда поступил аванс. Извините... но это как-то необычно. Мы такие сделки наличными не оформляем.

— А я предпочитаю деньги на бочку, — ответил Керк. — Авансовый чек я аннулировал, вот тут все полностью. Как насчет расписки?

Элл машинально написал расписку, потом вдруг опомнился:

— Погодите... Я не могу взять их сейчас, вам придется прийти завтра утром, в банк, — решительно заключил он.

Керк протянул руку и выдернул бумажку из пальцев Элла.

— Благодарю за расписку, — сказал он.

Прежде чем Язон открыл рот, Керк уже ответил на его очередной вопрос.

— Надо думать, ты не прочь пожить подольше, чтобы истратить денежки, которые выиграл. Я заказал два места на межпланетном корабле. — Керк глянул на часы и продолжал: — Вылет через два часа, у нас куча времени. Я проголодался, поищем ресторан.

Они кружили по туннелям, пока не убедились, что их не преследуют. Наконец Керк загнал машину в темный тупик.

— Мы легко добудем другую,— сказал Керк. — А эта у них, наверно, уже на примете.

На стоянке темнели могучие силуэты наземных грузовозов. Язон и Керк пробрались между колесами в рост человека и вошли в шумный, душный ресторан. Сидевшие за столиками водители и рабочие утренних смен не обратили на них никакого внимания; они высмотрели тихий закуток и набрали заказ на круглом диске.

Керк отрезал от солидной порции мяса хороший кусок и бодро сунул его себе в рот.

— Ну, задавай свои вопросы,— сказал он. — Теперь я готов отвечать.

— За какой корабль ты рассчитывался? Что это за груз, из-за которого я рисковал головой?

— Мне показалось, что ты рисковал из-за денег, — отпарировал Керк. — Не беспокойся, речь идет о добром деле. От этого груза зависит жизнь целого мира. Оружие, боеприпасы, мины, взрывчатка и все такое прочее.

Язон чуть не подавился:

— Контрабанда оружия? Ты что, небольшую войну финансируешь? А еще толкуешь о жизни — это с таким-то грузом! Только не говори мне, что он предназначен для мирных целей. Кого вы убиваете?

Добродушие покинуло лицо седого богатыря; теперь оно выражало хорошо знакомую Язону непреклонность.

— Что ж, выражение «мирные цели» вполне подходит. По существу, мы только к этому и стремимся — жить в мире. И мы убиваем не «кого», а «что».

Язон сердито отодвинул тарелку.

— Я не вижу никакого смысла в твоих словах.

— Смысл есть. Правда, только на одной планете во всей вселенной. Что ты знаешь о Пирре?

— Ровным счетом ничего.

Взгляд Керка стал отсутствующим, было очевидно, что его мысли унеслись куда-то очень далеко. Затем он продолжал:

— Пирр и человек — несовместимые вещи. И однако, люди живут на нем уже скоро триста лет. Средняя продолжительность жизни у нас — шестнадцать лет. Конечно, большинство взрослых живет дольше, но на средней цифре сказывается высокая детская смертность. Это совсем не гуманоидный мир. Сила тяжести вдвое больше нормальной. Температура за день колеблется от арктической до тропической. Климат... его надо испытать на себе. Во всей Галактике не найдешь ничего подобного.

— Как ты меня напугал, — невозмутимо сказал Язон.— Какая у вас газовая оболочка? Метан? Хлор? Бывал я на таких планетах...

Керк ударил кулаком по столу. Тарелки подскочили, ножки стола жалобно скрипнули.

— Лабораторные реакции! — рявкнул он. — Куда как эффектно в химическом кабинете, но ты представь себе целую планету с такими газами! Одно галактическое мгновение, и вся мерзость связана в безобидных стабильных соединениях. Атмосфера может быть ядовитой для кислородного организма, а в остальном не опаснее разбавленного пива. Если хочешь знать, для планеты только одно сочетание является чистым ядом. Побольше аш-два-о, самого универсального растворителя на свете, плюс свободный кислород...

— Вода и кислород? — перебил его Язон. — Ты подразумеваешь Землю? Или что-нибудь вроде Кассилии? Это же абсурд.

— Ничего подобного. Ты родился в такой среде, оттого она и кажется тебе естественной и нормальной. Ты привык, что металлы должны окисляться, а берега разрушаться, привык, что грозы мешают радиосвязи. Обычная история для водно-кислородных миров. Да только на Пирре все это возведено в энную степень. Ось планеты наклонена под углом около сорока двух градусов, и колебания температур в году огромные. Это одна из главных причин, почему все время изменяется ледяной покров. И получаются такие перемены погоды, что не описать.

— Если это все, — сказал Язон, — я не понимаю...

— Все? Это только начало. Моря и океаны — вот тебе еще разрушительный фактор, даже два. Во-первых, испарения, которые поддерживают мощные ветры; во-вторых, чудовищные приливы Два спутника Пирра, Самас и Бессос, когда их притяжение складывается, могут нагнать приливную волну высотой до тридцати метров. Кто не видел, как такая волна захлестывает действующий вулкан, тот вообще ничего не видел. Нас привели на Пирр тяжелые элементы, и по милости этих же элементов планета напоминает кипящий котел.

Язон молча слушал, пытаясь представить жизнь на планете, которая, можно сказать; непрерывно сражалась сама с собой.

— Но самое приятное я приберег на десерт, — сказал Керк с мрачным юмором. — Теперь, когда ты получил представление о среде, вообрази, какие организмы в ней обитают. Сомневаюсь, чтобы на других планетах нашелся хотя бы один вид, который выживет там больше минуты. На Пирре что растения, что животные — это же чистые гангстеры. Они без конца сражаются с родной планетой и друг с другом. Сотни тысяч лет генетического отбора создали такие штуки, что электронно-вычислительную машину жуть возьмет. Бронированные, ядовитые, сплошные когти и щупальца. Это относится ко всему, что ходит, летает или просто сидит на месте. Видел ты когда-нибудь растение с зубами? Растение, которое кусается? Скажи спасибо, что ты не пиррянин и никогда не увидишь Пирр.

— Вот тут-то ты и ошибся, — возразил Язон, стараясь говорить хладнокровно. — Дело в том, что я полечу с тобой.

— Не болтай вздора, — сказал Керк, заказывая вторую порцию жаркого. — Пирр — планета смерти, а не достопримечательность для пресыщенных туристов. Я не могу позволить тебе лететь со мной.

Игроки, не умеющие владеть собой, долго не живут. Язон основательно разозлился. Но внешне это проявлялось, так сказать, со знаком минус: его лицо было совершенно бесстрастным, голос предельно спокойным.

— Не учи меня, что мне можно, а чего нельзя, Керк Пирр. Ты сильный человек и ловким стрелок, но это еще не дает тебе права распоряжаться мной. Ты можешь помешать мне лететь на твоем корабле. Но что мне стоит найти другой способ? И нечего изображать меня туристом, ведь ты не знаешь, какие соображения влекут меня на Пирр.

Язон не стал объяснять, что это за соображения. Во-первых, он еще сам в них не до конца разобрался; во-вторых, ему не хотелось раскрывать душу. Чем больше он путешествовал, тем меньше разницы видел. Старые цивилизованные планеты все на одно лицо, сплошная скука. Пограничные миры — однообразный примитив, что-то вроде временных лагерей в лесу. Нельзя сказать, чтобы все галактики ему опостылели. Просто он исчерпал их возможности, а себя еще не исчерпал. До знакомства с Керком Язон не встречал никого, кто превзошел бы его самого или мог хотя бы равняться с ним. Это было вовсе не самомнение, а голый факт. И вот он стоит перед новым фактом: похоже, есть планета, где каждый превосходит его. Язон знал, что не сможет спать спокойно, пока не побывает там и не убедится в этом своими глазами. Даже если это будет стоить ему жизни. Но разве скажешь об этом Керку. Он лучше поймет другие аргументы.

— Вот ты не хочешь пускать меня на Пирр, — сказал Язон. — А ты сперва подумай. Я не буду говорить о том, что ты мне обязан, что я выиграл нужные тебе деньги. Сейчас тебе понадобилась уйма всякого оружия, — может, и снова понадобится. Так не лучше ли иметь под рукой испытанного и верного товарища, чем изобретать какой-нибудь новый ход, который может подвести?

Керк задумчиво уписывал вторую порцию мяса.

— Что ж, в этом есть смысл. По правде говоря, мне это в голову не пришло. Такой уж изъян у нас, жителей Пирра, — мало думаем о будущем. День прожить, и то задача. Можешь лететь со мной. При условии, что ты неукоснительно будешь выполнять все наши указания по поводу твоей личной безопасности.

— Условия приняты, — сказал Язон. И спросил себя, отчего это он с такой радостью подписывает свой смертный приговор.

Керк расправлялся с третьей порцией десерта, когда его часы тихонько зажужжали. Он отбросил вилку и встал,

— Пора, — сказал он. — Нам надо выдерживать график.

Язон ничуть не удивился, когда они за углом ступили на межъярусный эскалатор. Он уже сообразил, что после казино каждый их шаг был точно рассчитан заранее. Можно не сомневаться, что объявлена тревога и их разыскивают по всей планете.

— Живей, — буркнул Керк, снова глянув на часы.

Они пробежали пять пролетов, ни встречных, ни догоняющих Не было. Наконец Керк угомонился и предоставил эскалатору выполнять всю работу. На втором автоярусе Керк сошел с медленно ползущей лестницы. В ту самую секунду, когда они очутились на улице, прямо перед ними около тротуара остановилась машина. Здравый смысл подсказал Язону, что хвататься за пистолет не надо. Открылась дверца, водитель вышел. Керк молча вручил ему полоску бумаги и сел за руль. Язон едва успел вскочить в кабину, как машина рванула с места. В тусклом свете Язон не смог как следует присмотреться к шоферу, однако он и без того узнал его. Нет, они никогда не встречались прежде, но после знакомства с Керком Язон где угодно определил бы пиррянина по атлетической фигуре.

— Ты отдал ему расписку Элла, — сказал он.

— Точно. Можно быть спокойным за корабль и груз. Они будут достаточно далеко, пока кассилийцы проследят путь чека от казино до Элла. А теперь позаботимся о себе. Я объясню тебе все подробно, чтобы ты не дал маху. Слушай внимательно и, если будут вопросы, задашь их, когда я кончу говорить.

Это было сказано так категорично, что Язон безропотно подчинился. Хотя не без улыбки подумал о том, как быстро Керк отнес его в разряд сосунков.

Они свернули, вливаясь в поток транспорта, направляющийся к космодрому. Керк легко вел машину и объяснял;

— В городе объявлен розыск, но мы опережаем противника. Я уверен, что кассилийцы не захотят портить себе марку на всю вселенную и не станут перекрывать дороги. Но космодром, конечно, уже кишит их людьми. Если деньги уплывут с планеты, их уже не вернешь, они это знают. И когда мы пойдем напролом, они будут уверены, что деньги еще при нас. Тогда корабль с боеприпасами уйдет без всяких помех.

Язон слегка опешил:

— Это как же, ты хочешь, чтобы мы, как говорится, приняли огонь на себя и прикрыли вылет транспортного корабля?

— Можно и так выразиться. Но ведь нам все равно надо убираться отсюда, так почему не превратить наше бегство в дымовую завесу? А теперь помолчи, пока я не закончу, понял? Еще раз перебьешь, я тебя высажу.

Язон в этом ничуть не сомневался.

— Служебный въезд, наверно, будет открыт. И за каждой машиной будут наблюдать агенты в штатском. Может быть, нам даже удастся проникнуть на территорию неузнанными, в чем я сильно сомневаюсь. Это неважно. Мы проедем через ворота и прямо к стартовой площадке. У нас билеты на «Гордость Дархана», за две минуты до взлета он сигналит сиреной и отцепляет трап. Мы занимаем свои места, и корабль тут же взлетает.

— Это все очень здорово,— сказал Язон. — А что в это время делает охрана?

— Стреляет в нас и друг в друга. А мы воспользуемся неразберихой — и в корабль.

— Хорошо, допустим, мы пробрались на корабль. А что помешает им задержать старт, пока нас не вытащат и не поставят к стенке?

Керк на миг оторвал глаза от дороги, чтобы окинуть Язона презрительным взглядом.

— Я же сказал тебе, что корабль называется «Гордость Дархана». Кассилия и Дархан, так сказать, планеты-сестры, и они во всем соперничают между собой. Как только мы ступим на борт корабля, мы окажемся на дарханской территории. Соглашения о выдаче у них нет. И как бы ни хотелось Кассилии нас заполучить, все же не настолько, чтобы затевать войну.

Дальше объяснять было некогда, Керк вывел машину из общего потока и свернул на эстакаду с объявлением: «Для служебных машин».

Ворота были закрыты.

С другой стороны появилась встречная машина, и Керк сбавил ход. Один из охранников что-то сказал водителю, потом сделал знак дежурному, и створки ворот стали раскрываться внутрь. В ту же секунду Керк выжал до отказа акселератор.

Все произошло молниеносно. Турбина взвыла, покрышки взвизгнули, и машина с ходу распахнула ворота. Язон успел заметить ошеломленные лица охранников; в следующую секунду оба они юркнули за угол будки. Вдогонку машине грянуло несколько выстрелов, но пули просвистели далеко в стороне.

Ведя одной рукой, Керк другой достал из-под приборной доски пистолет — копию чудовища, которое лежало в его кобуре.

— Держи взамен своего, — сказал он. — Пули реактивные. Грому от них... Не старайся в кого-нибудь попасть, это я беру на себя. Просто попугай их немного, чтобы держались подальше.

Он быстро выстрелил в боковое окошко и бросил пистолет Язону чуть не раньше, чем пуля поразила цель. Пустой грузовик взлетел на воздух, обрушив на соседние машины град обломков и заставив водителей броситься врассыпную.

И вот уже погоня далеко позади, а впереди — только стройный шпиль «Гордости Дархана». Посланец соперничающей планеты, само собой разумеется, был окружен крепкой проволочной изгородью. Закрытые ворота охранялись солдатами, которые уже изготовились к стрельбе. Но они напрасно ждали. Керк погнал машину прямо на ограду.

— Береги лицо! — крикнул он.

Язон закрыл руками голову в ту самую секунду, когда они врезались в изгородь.

Пронзительно заскрежетал металл, проволока прогнулась и опутала машину, но все же устояла. Язона сорвало с сиденья и бросило на приборную доску; хорошо, что амортизаторы смягчили удар. Когда Керк выломал дверцу, Язон уже решил, что путешествие окончено. Должно быть, Керк увидел его закатившиеся глаза, потому что он, не говоря ни слова, выдернул Язона из кабины и толкнул его на изуродованный капот.

— Лезь через проволоку и бегом к кораблю! — заорал он и для полной ясности сам показал пример.

Рабочие уже отцепили трап, но озадаченно остановились, когда плечистый атлет затопал по ступенькам. На верхней площадке Керк повернулся и начал стрелять по солдатам, которые ворвались в распахнутые ворота. Они сразу залегли и открыли ответный огонь, сосредоточив все свое внимание на Керке.

Бегущему Язону казалось, что он видит замедленное кино. Керк спокойно отстреливался, стоя под градом пуль. Люк корабля распахнут, ничего не стоит укрыться, но Керк продолжал прикрывать Язона.

— Спасибо, — выдохнул Язон, одолевая последние ступеньки и обессиленно ныряя в люк.

— Добро пожаловать! — сказал Керк, входя следом и помахивая в воздухе пистолетом, словно он остужал его.

Хмурый офицер, который стоял в сторонке, чтобы его не задела шальная пуля, смерил их взглядом и пробурчал:

— Ну и как это все надо понимать?

Керк поплевал на палец, потрогал ствол пистолета и вернул его в кобуру.

— Мы законопослушные граждане другой планетной системы, ничего преступного не совершили. Но эти кассилийцы — дикари какие-то, цивилизованному человеку с ними просто невозможно иметь дело. И мы решили улететь на Дархан, вот наши билеты. Насколько я понимаю, мы теперь находимся на суверенной территории Дархана?

Последнее было сказано специально для кассилийского офицера, который в эту минуту появился на верхней площадке трапа и выхватил свое оружие.

— А ну, выходи, сволочи! Сбежать думали, да не тут-то было! Руки вверх и пошли, не то живо на тот свет отправлю...

Дарханский офицер шагнул в сторону, и оружие кассилийца дернулось было следом за ним, но тут же снова нацелилось на беглецов. Дарханец сделал только один шаг, но этого было довольно, чтобы он очутился рядом с вмонтированной в переборку красной коробкой. Быстрым движением руки он отворил крышку и поднес большой палец к расположенной внутри кнопке.

— Один выстрел на дарханской территории, и я нажму эту кнопку! — крикнул он. — Вы знаете, что это за кнопка, на ваших кораблях стоят точно такие же. Малейший враждебный акт против корабля, и кнопка будет нажата. Через секунду из реактора будут вынуты все регулирующие стержни, корабль взлетит на воздух — и половина вашего паршивого города вместе с ним.

Его улыбка, словно высеченная в камне, не оставляла никакого сомнения в том, что он выполнит свою угрозу.

— Ну, стреляйте, чтобы я мог нажать кнопочку!

Завыла стартовая сирена, сердито замигала команда капитана: «Закрыть люк». Еще секунду четыре человека смотрели друг на друга, будто персонажи из какой-нибудь жестокой драмы. Наконец кассилиец, взвыв от бессильной злобы, повернулся и побежал вниз по трапу.

— Все пассажиры на борту. Сорок пять секунд до старта. Очистить площадку, — прозвучал голос дарханца.

Одновременно он закрыл коробку и запер крышку. Керк и Язон едва успели лечь на перегрузочные ложа, как «Гордость Дархана» оторвался от земли.

Продолжение следует

Перевел с английского Л. Жданов

Ищите женщину!

Да, именно такой призыв несся минувшей осенью над океаном. В Атлантике потерялся маленький тримаран «Коала III», на борту которого была Эдит Бауман, первая женщина, бросившая вызов океану. Она решила в одиночку пересечь Атлантику, точнее не в одиночку, а в компании любимой собаки по имени Шатц.

...Тучи медленно поползли вниз. Казалось, что они вот-вот коснутся воды. Волны перехлестывали через оба поплавка тримарана. Эдит в спасательном поясе не выпускала руль, стараясь удержать судно по ветру. Паруса были убраны заранее, и голая мачта кренилась, временами почти касаясь волны. Эдит понимала, что в такую минуту самое страшное — потерять уверенность в себе. Но долго ли будет бушевать стихия? Хватит ли у нее сил продержаться?

С самого начала ее затея была встречена скептически. Женщина, вздумавшая в одиночку состязаться с Атлантическим океаном! Нет, это невозможно, это даже не смешно. Не каждый опытный моряк отважится на такую прогулку. Но, несмотря на все отговоры друзей и родных, 24-летняя немка из Гамбурга начала серьезно готовиться к переходу. Будучи опытным яхтсменом, она не раз принимала участие в прибрежных соревнованиях. Впоследствии Эдит расскажет, что окончательное решение она приняла после разговора с Чичестером. Она поделилась со знаменитым путешественником своими планами и в ответ услышала: «Почему бы нет, если вы чувствуете в себе силы для такого плавания».

Из всех парусных судов Эдит остановилась на тримаране: он был ей хорошо знаком. Затем надо было научиться обращаться с передатчиком, ее тренер уделял этому особое внимание. На подготовку ушло несколько недель. И вот Плимут. Здесь был дан старт ежегодной регате яхтсменов-одиночек по маршруту Великобритания — США. Среди тридцати спортсменов была и Эдит Бауман.

— У меня не было намерения или даже надежды выиграть в этих соревнованиях, — впоследствии рассказывала Эдит. — Просто я хотела доказать всем, что женщина тоже сможет в одиночку пересечь океан. Время не имело для меня значения, поэтому я выбрала самый длинный, но зато самый надежный маршрут через Азорские острова.

Первые дни прошли без особых приключений. «Коала III», подгоняемая попутным ветром, глотала милю за милей. Других участников соревнований Эдит потеряла из виду в первый же день. Через каждые пять часов вахты Эдит закрепляла руль и забиралась немного передохнуть в каюту, где, кроме ее кушетки, поместился лишь передатчик с батареями. Два раза в сутки она связывалась с землей и сообщала свои координаты. Время от времени ее обгоняли огромные океанские лайнеры. Экипаж и пассажиры, наслышанные о женщине, пересекающей в одиночку океан, шумно приветствовали с палубы отважную путешественницу.

— Меньше всего приходилось спать ночью, — рассказывает Эдит. — Мне все время казалось, что, если я усну, то непременно столкнусь с каким-нибудь судном. Из Лондона передавали информацию обо всех участниках гонки и их координатах. Немало лестных слов слышала я и в свой адрес.

Однажды утром Эдит разбудил лай Шатца. Выйдя из каюты, она увидела в десяти метрах от тримарана акулу. Та, видимо, надеялась поживиться остатками пищи. Хуже было бы, если бы она, обидевшись, решила попробовать на зуб один из поплавков яхты... Но все обошлось.

Две недели пролетели незаметно, и у Эдит появилась уверенность, что путешествие закончится благополучно. До берегов Америки при попутном ветре оставалось еще дней 10—12.

Начавшийся шторм на первых порах не очень испугал Эдит. Убрав паруса, она выкинула плавучий якорь, как учили ее в яхт-клубе, и приготовилась пережидать непогоду. «Коалу» как пробку швыряло по волнам, но пока она слушалась руля. На второй день шторм усилился. Волна сорвала и унесла плавучий якорь, порывом ветра как соломинку переломило мачту. С каждым часом тримаран все больше ложился на воду, и Эдит поняла, что, если в ближайшие часы не придет помощь, она погибла. С трудом добравшись до передатчика, она начала отстукивать сигналы SOS. Из Лондона сигнал бедствия сообщили всем судам в западной Атлантике. «Ищите женщину!» — добавил от себя радист. На призыв откликнулся французский военный корабль, попросив уточнить координаты. Через два часа, когда Эдит потеряла последнюю надежду, он подошел к гибнущей «Коале». Эдит с Шатцем в руках ступила на борт корабля.

— Что вы думаете о своем путешествии? — спросили Эдит по возвращении на родину.

— Только случайность помешала мне успешно закончить его. Если бы не поломка мачты, то сейчас бы меня встречали у берегов Америки. Но главное — это я твердо знаю — такое путешествие по силам женщине. И я постараюсь его повторить. Надеюсь, успешно.

Л. Романов

На коня!

Из записок лесника

«На коня!» — этот тост в грузинском застолье произносится последним. Потом гости идут по домам — заниматься своим делом. Я же вел дневник, записывая все, что принес день. О нашей работе легче рассказать, чем сделать ее. Надо было пройти и обследовать горные леса Грузии — те, что выросли сами и что посадили люди, составить карты и дать совет, где и что нужно сажать. Что записывают лесники в экспедиции? Домой для обработки они привозят «с поля» кипы карт, схем и актов обследования, где указаны размеры, возраст, болезни деревьев, их породы, качество посадок, плотность, где сказано о травяном покрове, почвах, воде и стихийных бедствиях — сказано обо всем этом языком актов. Вероятно, не только это записывают лесники в экспедиции, если потом в дневнике можно прочесть, как прочел я в своем: «Я сюда когда-нибудь еще вернусь, дзиа Баграти! Вы ведь и не подозреваете, может быть, что ваша земля граничит с раем? Нет, скорее вы это знаете, потому и лицо ваше такое светлое». ...Мохеви, Ахмета, Душети, Давати, Харагоули, Хидари, Маяковски, Зеиндари...

Я полюбил теперь действие. Люблю, чтобы мои руки меняли вещи.

Раньше, давно-давно, у меня появилось чувство прикосновения: я дотрагивался до вещи и сразу узнавал ее сущность, подходящую или неподходящую для меня.

Я отпилил на лесопилке кусок от понравившейся мне сосновой доски и хотел ее очистить. Но столяра на его обычном месте, под навесом, не нашел. Я пошел домой. В ларьке рядом с пекарней купил круглый лаваш, а пекарь разогрел его мне в пурне — печи для хлеба. Специальным крючком на длинной палке, похожим на багор, опустил его в яму и скоро достал свежим, горячим. Вышел из пекарни и вдруг услышал, что кто-то рядом строгает доски — звук, который ни с чем не спутаешь. Посмотрел за дом: немолодой мужчина и мальчик в четыре руки работают. Я попросил у них рубанок поменьше. Такого у них не было. Так что мне пришлось только держать мою доску, а они ее строгали.

Я сказал уже, что не люблю вещи, которых не коснулась моя рука, не изменив их по-моему, а этой доски коснулось по меньшей мере восемь ладоней, считая того, кто помог мне отпилить ее на лесопилке, не считая тех, кто рубил и пилил дерево на части; и все руки были хорошие.

На этой доске я и пишу.

В горах можно встретить медведя, но это почти наверняка безопасно. Можно упасть с лошади, но лучше не надо, не стоит. Мы двигаемся медленно. Шалва, ставший на время нашим проводником, предпочитает с лошади не слезать, как настоящий горец. Но мне холодно, и я часто спешиваюсь. Разомнусь — и снова в седло. Часа через два мы так далеко уже заехали, что человека не слышно и не видно. Привязываем лошадей. Я на своем седле оставляю куртку сверху, чтобы не вымокло. Дождь ловит нас на хребте. Мы успели подняться и посмотреть один участок. Сосны здоровые, хорошие. Чуть ниже тоже лес. Должен быть самосев. Такая же саженая роща на другой стороне, через ущелье, туда под таким дождем и думать нечего попасть.

Можно вымокнуть на работе, можно вообще быть целый день мокрым в горах. Хорошо, что я седло накрыл. А колени мокнут. Шалва опять, как истый горец, предпочитает мокнуть в седле. Но, по мне, лучше пройтись. Только не останавливаться. Там, впереди, в доме какого-нибудь знакомого Шалвы, высушимся. Хорошо! Хорошая работа в горах, как раз по мне. Сам выбрал и считаю, что повезло.

На ходу думаю: завтра опять на новое место. Значит, из той комнаты придется убраться, а я к ней привык. Снова комнаты, что мы занимали, останутся голыми, с обрывками бумаги. Еще после нас остаются недогоревшие дрова и брошенная, стоптанная, рваная от ходьбы по камням обувь.

Теперь мы живем над городом, в доме лесничества. Несколько семей живут в этом же доме в комнатах дальше по коридору. Вечером они собираются все в коридоре у двери Нодари — у него одного телевизор — и смотрят все с чувством: кричат, плачут и смеются.

Мимо дома идет дорога снизу, из города, через холмы на озеро Лиси.

Выше по дороге родник с солоноватой водой. Сюда часто заходят прохожие пить, вода приятная, у родника под деревьями вкопан стол из толстых досок. Те, кто приходят к роднику отдохнуть, приносят с собой вино в больших оплетенных бутылях, которые ставят в проточную воду охладиться, а в выложенную камнями ямку под струйкой кладут для освежения пучки цицмата, киндзы — свежую зелень закуски.

Я пришел за водой и увидел: за столом несколько слепых стариков и с ними один помоложе — одноглазый зрячий поводырь. Попросили меня принести им соли, я принес. Угощают вином. На столе бутылки сухого дешевого вина, хлеб, зелень. Взял стакан в руку, на стол его не ставлю, соблюдая обычай.

Поводырь — удивительно смелый человек. Ему даже не мешает, что у него только один глаз. Энергия так и льется из него, как сок из срубленного дерева весной. Спрашивает меня, откуда я. «А-а, — говорит, — знаю, бывал. Я, — говорит, — на всех языках могу говорить: армянский, грузинский, турецкий, по-немецки тоже». — «И по-английски тоже?» — спрашиваю я его по-английски. «А как же!» — отвечает он по-русски. Я поднимаю стакан, благодарю их. Старики кивают молча головами. Пью.

Город ниже нашего дома начинается с кладбища. Ниже его идут тихие улицы одноэтажных домов и садов. Кладбищенское захолустье... К кладбищу это никак не относится — оно такое богатое.

Откуда пришла сюда мода (иначе не назовешь) делать дорогие гробницы, одна другой дороже, целые мавзолеи? Кажется, что люди и сюда перенесли из жизни принцип «жить как люди, и не хуже, а лучше соседа». Когда-то, может быть, из официоза, родилась и традиция: маленькая фотография умершего в черной шелковой рамке на лацкане пиджака и черная повязка на рукаве.

Две женщины в длинных черных платьях идут по пустому берегу моря в деревню. Я пропускаю их и долго смотрю им вслед. Очень они символичны. Вспомнил еще, как в 1958 году в Мохеви присел я отдохнуть по пути на солнечном склоне и заснул, положив голову на рюкзак. Просыпаюсь, оглянулся: козы и барашки рядом со мной пасутся, с ними — мальчик. Я надел на плечи рюкзак и пошел дальше и тут только увидел, что спал на старом кладбище. Серые тесаные каменные надгробья с надписями и один камень необычный — кроме надписи, раскрашенный рисунок: выбитая в камне долотом фигура старухи с прялкой. Надпись: «Она много работала, и пряжа у нее получалась хорошая».

На местном рынке, в Ахмета, кузнецы продают свои изделия: грубые цепи, зубила, таганы, молотки и топоры.

Топоры непохожи на наши, они другой формы. Мне кажутся удобными. В магазине здесь есть такие же, стоят копеек 50—60. А на базаре гораздо дороже — от 3 до 10 рублей. Зато на каждом топоре клеймо мастера, темное на белой стали.

Читаю: ШОТА.

Шота мне говорит: «Плохой будет — приходи, даром исправлю, перекую или обменяю». Сделано на совесть.

Горцы — простые люди. Для меня они олицетворяют принцип: поступай с людьми так, как ты хочешь, чтобы они поступали с тобой.

Мы вернулись в Давати. Миновать дом доброго знакомого просто невозможно. Наш лесник сворачивает в узкую улицу, заезжаем во двор, спешиваемся. Фатьма (наш инженер-лесовод), видно, совсем этого не хочет. Лесник нехотя говорит, что только, мол, на минутку, спросит. А что спросит или о чем, не говорит.

Минутка эта растягивается на два или три часа. Оказывается, что к старому хозяину приехал сын, хозяин по этому случаю немного пьяненький, нас встречают раскрытыми руками, сын коротко что-то говорит сестре, начинается беготня.

Фатьма ничего не видит — сидит отдыхает на веранде, а я, хоть и вижу, как наших лошадей распрягают и уводят в сад, ничего не говорю — мне здесь нравится. Меня совсем не интересуют жарящиеся цыплята. Я тоже отдыхаю и просто смотрю вокруг. Приходит старая овчарка с болтающимися сосцами. Хозяин показывает мне щенят и предлагает любого на выбор. Потом ухожу смотреть лошадей, и когда возвращаюсь, на столе уже лежат хлеб, соль, чеснок, трава, в больших бутылках водка — традиционное угощение, как у Пиросмани.

Мне пить совсем не хочется, я только поддерживаю мужчин, а Фатьма из одной вежливости сидит и сердится на нас. Тогда наш лесник объясняет ей, кто наш старый хозяин: «Это же дзиа (дядя) Баграти, он здесь еще до войны лесником был. Вот та сосновая роща, которую мы проехали перед деревней, хорошая? — ну вот, он ее спас, эту рощу, засуха тогда была, понимаешь? — засуха; так он носил воду в ведрах издалека. Больше километра, понимаешь? Приходил с двумя ведрами и поливал каждую сосну, понимаешь?» Она понимает и даже отпивает из стакана за его здоровье.

Дядя Баграти мешает русские слова с грузинскими. Так хочется ему высказаться. Рассказывает тоже про ту рощу. Ему, его сыну и нашему леснику есть о чем поговорить — они все местные, и они разговаривают с удовольствием, смеясь и размахивая руками.

Но нам все-таки пора ехать, мы уходим в сад, ищем лошадей, — оказывается, они убежали на луг, и мы их долго ловим.

Поздний час. В доме я один. Все наши уехали на день, кроме Арчила. Он ушел куда-то.

Вдруг слышу, как за стеной старая хозяйка запела, а потом засвистела. Сегодня она долго возилась с вином и, видно, выпила сама. Мне совсем не до смеха, хотя я улыбнулся, когда услышал, как она свистит. Она совсем одна живет в этом доме. У нее давно умер муж, сын один погиб, а другой пропал без вести — время для нее спуталось. Ей иногда кажется, что недавно только было письмо от пропавшего сына, иногда она видит его во сне. И рассказывает мне об этом. Она выпивает сама с собой и тогда поет, свистит «Цицинатела» и молится.

Молоко я покупаю у дочери хозяйки. Каждый вечер хожу к ним. Дом их не новый и не старый. Недостроен. Хозяин умер. Хозяйка тоже в черном, как и мать. Седая. Мать старше ее лет на тридцать, а внешне они одного возраста. Так они и живут: наша хозяйка одна в своем доме, дочь с внучкой одни в своем — выше, на горе. Их самостоятельность вызывает чувство уважения. Во внучке она тоже проявилась: не полюбила никого и замуж выходить не хочет, хоть и пора уже. Очень понравились мне имена их коров. Корова Ламази (Красивая), телка Иреми (Оленуха), теленок Спило (Слон).

Мне не раз приходилось бывать на «пурмарили» — угощении, буквально «хлеб-соль». Когда начинается застолица, весь традиционный порядок кажется нескончаемым. А порядок тостов за грузинским столом таков: первый — за гостей или за родителей. Обычно за родителей, но бывает, что и за Высокого гостя. За покойных предков сливают немного через край стакана на пол или мочат в напитке кусочек хлеба.

Если первый за родителей, то второй за братьев и сестер. А потом за всю родню в отдельности, а потом за кого-нибудь, кто в пути или отсутствует за столом.

А потом за каждого гостя отдельно, или за женщин, или за того, кто готовил угощение, за хозяина, за хозяйку, за детей, за какого-нибудь еще хорошего человека, за урожай, за работу, за вино, за стол, то есть за это собрание, и, наконец, последний стаканчик «на коня».

Я не первый и не последний, кто говорит об этом. Все равно: да здравствует щедрый стол, хвала и здоровье гостям, долголетия хозяевам!

Я как-то научился отказываться, не обижая хозяев и тамаду, от постоянного наполнения моего стакана. Дело в шутке: я просто прошу слова, тамада разрешает мне, и я говорю: «Позвольте мне с этим стаканом (это традиционная формула) произнести такие слова: я очень ценю ваше гостеприимство и ваше вино. Я вообще ценю такое вино, которое прибавляет силы и радости, и поэтому я не могу пить его много. Я выпью этот стакан до дна за ваше здоровье, хозяин; за хозяйку; за здоровье тамады; за ваше, Ольга Михайловна; за ваше, Акакий; за вас, Серг; за вас, Мамия...» И так за всех до последнего рядом со мной. Все слушают внимательно, и, когда я кончаю, тамада восклицает: «Никогда не слышал такого тоста. С одним стаканом он выпил за здоровье всех! Замечательный тост!» И мне разрешают пить, как я хочу.

Нам пришло облегчение: Арчилу выдали книгу в лесничестве, где записаны результаты некоторых обследований предыдущих лет. Зная, в каком состоянии посадки, особенно когда все хорошо, можно кое-что узнать и из этой книги. Арчил списывает, как школьник, которому повезло. Ему выпала домашняя настольная работа: подсчеты и карты. Я стараюсь от такой работы отделаться, но и мне иногда перепадает. Скучное дело, сопоставляя данные актов обследований, приводить их в порядок и наносить на карты «выделы» — обработанные участки посадок.

Я знаю, насколько это все неточно, к сожалению. Нет, конечно, мы стараемся сделать лучше, но нельзя практически побывать на всех участках, во-вторых, оценки слишком произвольны, а местные слишком «свободно» ориентируются на карте. «Нико, скажи, пожалуйста, где мы сейчас находимся?» — «Здесь!» — тычет пальцем Нико. Я смотрю на карту, вспоминаю, что мы пересекли несколько оврагов и несколько километров поднимались по тропе, и понимаю, что мы совсем в другом месте. «А может быть, здесь, Нико?» — спрашиваю. «Может быть, дорогой», — охотно соглашается Нико. Мы с ним встречаемся взглядом и откровенно смеемся. Действительно: какая разница, там или тут, лишь бы деревья хорошо росли...

Арчил в Ахмета играл один раз на чонгури и пел: «Гей, быки, поедем за солью». Протяжная сильная песня. Я говорю ему: «Арчил, спойте что-нибудь для меня». — «Для тебя?» И он поет навсегда запомнившуюся мне «Мохевис кало Тинао!». Как он попал в точку! Эта девушка из Мохеви — Тина жила в Каркуче — одна из первых настоящих горных деревень в Грузии, которую я видел.

Как-то попросил его спеть что-нибудь знакомое. Он ответил: «Не могу. Сердце должно петь, тогда и поешь».

Здесь, в Харагоули, ему кто-то дал в руки чонгури, узнав, что он умеет играть. Он подержал его в руках, позвенел струнами и отложил в сторону.

Вечером после работы мы все умывались по очереди, жена хозяина поливала. Но, видно, вода в доме кончилась. Хозяйка тихо сказала что-то матери, та зажгла коптилку. Взяла со скамьи у камина кувшины. Тогда я тоже встал и сказал на «моем» грузинском языке, что я хочу знать дорогу к роднику. Наши засмеялись, когда кто-то перевел на русский, что я сказал. Все знали мой интерес к родникам.

Я взял коптилку в руки, и мы вышли на улицу. По песчаной тропинке спустились по спирали вниз. В овраге под деревом был врыт в землю огромный кувшин без дна. Наверно, снизу бил родник.

Мы набрали воды, и обратно большой кувшин нес я, прямо-таки отнял его у старушки — никак не хотела разрешить гостю работать. Как она могла бы нести такой тяжелый? Может, привыкла?

Когда пришли в дом, старушка стала быстро своим что-то говорить, и те засмеялись.

Утром я проснулся первый. Женщины уже что-то делали у очага, и, когда увидели меня, старая хозяйка молча взяла меня за руку и отвела к винограду и сказала: «Ты хороший мальчик, ты вчера принес мне воду, пойди поешь виноград».

Я сделал то, что не принято делать гостю и мужчине?

Пытаюсь забраться выше домов по склону по следам коз — здесь их тропа на водопой. Добравшись до полянки, сажусь и смотрю вниз на родник: мимо него бегут малыши в школу. Они пробежали и уже снизу кричат: «Шота, Шота, ар гесмис шен? Чхара, чхара!» (1 «Шота, ты что, не слышишь? Быстрее!») А Шота, спеша, пьет воду и завязывает шнурки ботинок.

С разных сторон приходят женщины и, пока вода наливается в высокие кувшины, разговаривают. Мне не слышно их слов, но, удивительно, слышно, как вода льется в кувшин и этот звук становится все выше.

Потом я поднимаюсь и выхожу на дорогу к дому с другой стороны. Меня догоняет солнце. У калитки стоит сожмурившийся от удовольствия Мамия. Говорит мне: «Пойдем позавтракаем, надо уже идти, а то не успеем».

И весь день мы ходим вверх и вниз, осматривая деревья. Мамия снял китель, мы расстегнули рубашки. Вверх и вниз, от одного леска до другого, через старый буковый лес и снова наверх по голому склону к маленьким соснам. Устав, долго сидим в тени акаций, свесив ноги в овраг. Но до конца работы еще далеко. Много надо пройти, чтобы только к вечеру выйти на дорогу.

Перед дорогой мы заходим на маленькое кладбище. Лесник подводит нас к могиле с камнем. На камне под стеклом фотография грустного человека. Мамия объясняет: «Это бедный Варлам. Он работал здесь лесником. Во-о-он, видишь, на самом верху посажена сосна, это он туда таскал саженцы в мешке. Очень старался. А умер вскоре после того, как здесь начала работать мебельная фабрика. Лес стали вырубать. Говорят, что его хватит здесь еще на двадцать лет; а вот Варламу приказали отдать на стулья как раз тот лес, что он сам вырастил. Вот он и умер. Хороший был человек. Царство ему небесное».

Стулья эти я сам видел: гнутые, лакированные, грубые. Брали их нарасхват.

Хорошо Мамия сказал о Варламе. А как вспомню самого Мамию, так думаю: хорошо, нежадно живет человек. О нем, хоть слова так часто немного стоят, но о нем тоже вспомнят хорошо.

Утром встал раньше других. Вышел во двор. Увидел топор, врубленный в полено. «А-а, — думаю, — вот мне и упражнение». Дерево оказалось крепкое, так что я «заигрался», и не смотрел вокруг. «Ну вот, теперь и жениться можно», — сказал кто-то рядом. Оглянулся: хозяин стоит на крыльце, на меня смотрит. Он мне объяснил: оказывается, раньше так проверяли будущего зятя — давали ему в руки топор и смотрели, как он рубит.

Утром идет снег. В окно видно медленно движущееся вниз небо. В другое окно — мокрая груша под ветром и желтоватый свет: в той стороне море. В третьем окне свет бел: там низкие горы уже под снегом.

Птицы летят весь день. Маленькие — очень быстро, стаями штук по триста, свивая невидимую веревку в воздухе. Те, что побольше, летят иногда одни, и ветер их качает, как меня, маленького, давно, море в шторм. «Птицам из-за холода тоже тяжело, — говорит хозяин. — Есть в горах им нечего из-за снега». И я отвечаю: «Они летят к морю, на побережье, а некоторые потом и дальше».

Мы последний раз сидим около горячей железной печки. Сегодня уходить. Вся работа здесь окончена, подводим итоги. Складываю и убираю карты, схемы, акты.

Пока варится завтрак, выходим во двор. Шалва, хозяин, с ружьем: может быть, птицы сядут на грушу или виноградник. Все, что преграждает хоть немного путь ветру и снегу, облепляется им. Несколько лоз за ночь упало под его тяжестью. Но птицы не останавливаются, и мы провожаем их взглядом.

Возвращаемся в дом. Завтрак дымится. Хозяин зачерпнул ковшом из деревянного корыта маджари — молодое вино. Видя, что я смотрю на корыто, Шалва рассказывает: «Вырублено из липы. Четвертое с комля. Самое большое — у матери; остальные — у братьев. Такие раньше деревья были». Размеры этого «самого маленького» корыта — один на один и на четыре — в метрах!

«Ты что не ешь? — спрашивает хозяин. — Заболел? Простыл, наверно?» Мне что-то в самом деле не по себе. Да еще кусок в горло не лезет. Как посмотрю на хозяев, вижу: они крепкие люди, все у них хорошее — и виноградник, и вино, и пресс есть, и колодец, и куры, и дом строится. Но все это, особенно дом, отняло у них столько сил, до новых морщин. Или, может, мне это только кажется в резком свете первого снега?

Мы возвращаемся с работы из леса. За нами пришел ГАЗ-51 — перевезти нас в другое лесничество. Только собрались сесть в машину и забрался уже в кузов кое-кто, как показывается из-за поворота повозочка, запряженная то ли осленком, то ли муленком, не упомню. И гонит его худой старик в чорохах, в серых брюках в полосочку, заправленных в шерстяные толстые носки. (Бабка вязала дома или дочь. Я такие семьи люблю. Может, и невестка вязала. Она, невестка, в таких семьях бывает проста, чиста, тиха и заботлива, может и глаза опустить, и прямо посмотреть. Дом их не нов, но крепок, светло-серый от дождя и солнца. Мне почти снятся такая семья и такой дом.) Еще на старике белая неновая рубашка и темная безрукавка. Куда он девал шапку, ведь солнце еще жжет?

Сзади повозки идет парень лет под тридцать самое большое, а может, и вдвое моложе. Такие есть: смолоду взрослые лицом, они в старости не стареют. Что им, некуда сворачивать, или не знают, что за машина? Подъехала медленно повозка, остановил ее лесничий. А на повозке-то лежит срубленное деревце — какая-то кривая палка, и на что оно им такое кривое понадобилось, забор подпереть, что ли?

Старик старше всех, так что кричать на него вроде бы нельзя. Но он и самый беззащитный, если не считать этого его сына или зятя, который старался быть совершенно незаметным, то есть стоял, как окаменевший оловянный солдатик, во фрунт.

Главный лесничий отнял у старика топор и бросил его в высокий кузов машины, сказал, что тот может получить его в конторе.

Зная, что меня никто не остановит, потому что хоть я и легче пуха, а в этой ситуации имею вес, я спрыгнул на землю с топором старика и отдал ему.

Дальше все сделалось очень быстро: все засмеялись, последние сели в машину, быстро завелась машина и покатила вниз. Красивый старик стоял на дороге у своего муленка, опустив голову, как бы глядя на топор; повернулся к этому сыну или зятю, который стоял теперь в положении «вольно», согнув слегка ногу.

Склоны около дороги засыпаны листьями буков, каштанов и кленов. Высокие деревья стоят в низких облаках. Я никогда раньше не видел, чтобы так летели листья, они падают через облака и долго летят, как птицы.

Осень нас догнала и поймала. Теперь мы живем в ней.

Это началось в саду в Харагоули в сентябре и теперь не останавливается. Скоро весь урожай этого года будет собран. Поля опустеют. Снимут все яблоки, и яблони потемнеют. Поспели каштаны, курортники палками пытаются сбить их и разгребают листья, ищут упавшие.

В. Шестаков

XX век: в поисках вечного города

За первый день первого года нашей эры население земного шара составляло 200—275 миллионов человек. Для того чтобы численность людей достигла одного миллиарда, потребовалось восемнадцать столетий. Второй миллиард был «взят» за 100 лет — к 1930 году, а на третий понадобилось всего лишь три десятилетия. Если ничего не изменится, говорят демографы, для четвертого миллиарда потребуется еще более короткий промежуток времени — пятнадцать лет. И действительно, судя по публикуемым статистическим данным последних лет, человечество не позднее чем в 1975 году откроет счет пятому миллиарду землян.

А дальше?

Ученые подсчитали, что человечество движется сейчас навстречу своему будущему с «ускорением» в 142 человека в минуту, или 8520 человек в час.

Эпитафия древних римлян «он присоединился к большинству» (равно как и аналогичное английское выражение) морально устаревает на глазах: через пятьдесят лет жить будет больше людей, чем прожило до них.

Немного статистики, рождающей проблему

Еще быстрее, чем рост численности человечества, идет процесс сосредоточения населения в городах. В год, когда родился Пушкин, в них жило 2 процента населения планеты, сейчас — почти половина.

Если предположить, что сегодняшнее соотношение темпов роста населения Земли и темпов роста горожан сохранится и дальше, то можно ожидать, что в 2020 году ВСЕ человечество будет жить в городах!

Индустриальное развитие стран сопровождается не только лавинообразным ростом числа городов, их размеров, но и слиянием отдельных городов в единые гигантские комплексы — мегалополисы. У них есть и другое, более подходящее название: города-галактики. Таких «галактик», раскинувшихся на многие сотни квадратных километров, по статистике ООН, сейчас в мире уже около двадцати. К ним причисляют Нью-Йорк, Токио, Лондон, Калькутту, Осаку, Рио-де-Жанейро, Джакарту и др. Токио после слияния с Иокогамой и близлежащими пригородами занимает ныне территорию в 3500 квадратных километров. Лос-Анджелес устремился навстречу Сан-Франциско и протянулся вдоль побережья Тихого океана 120-километровой лентой шириной в 20 километров. Рур — это сплошной, до предела насыщенный промышленными предприятиями, гигантский город площадью 100 километров на 30, в котором дома, заводы и шахты более чем десятка отдельных когда-то городов слились в единое целое. Согласно прогнозам американских ученых в 70-е годы некоторые крупные города США превратятся в пугающие чудовищные урбанистические агломераты по нескольку десятков миллионов человек.

А теперь — другие цифры, «поддерживающие» проблему Города, цифры, которыми дышат, которые оглушают, которые мешают передвигаться и от которых болеют. Подавляющее большинство современных западных индустриальных городов-гигантов, мегалополисов, — это джунгли каменных громад, закованных в бетон и асфальт, в которых уже сейчас нечем дышать.

Известный английский писатель-фантаст, популяризатор науки Артур Кларк в своей книге «Черты будущего» пишет: «В 70-х годах ряд крупнейших городов Англии задохнется...» Аналогичным образом высказываются многие ученые относительно будущего Токио, Нью-Йорка и других старых городов-гигантов. И для таких мрачных предсказаний у них есть немало оснований.

Земля окружена необъятным океаном чистого воздуха — на каждого человека приходится по 2,5 миллиона тонн. Между тем жители многих крупных городов чувствуют недомогание из-за отсутствия необходимых каждому человеку 15—20 килограммов чистого воздуха в день. Сегодня человечество использует кислорода столько же, сколько хватило бы для поддержания жизни 43 миллиардов человек. Но людям из этого количества достается немногим более пяти процентов — остальное потребляет техника.

Загрязнение воздуха в громадной степени увеличивает заболевание астмой, хроническим бронхитом, раком легких, силикозом и другими болезнями, не говоря уже о губительном действии на растительность.

В последние годы все больше обостряется конфликт между уличной сетью городов-гигантов и современным транспортом. Все большие города мира страдают сейчас от перенапряжения своих транспортных артерий.

Уличное движение в больших западных городах все чаще и чаще превращается в «уличное стояние». Французский журналист Пьер Рондьер в недавно опубликованной статье «Общество четырехколесных» пишет: «К 1980 году у нас (во Франции. — Ред.) будет около 20 миллионов машин, и даже при небольшом воображении можно представить себе, как по улицам городов ползут автомобили со скоростью 3 километра в час, а водители их мирно беседуют с шагающими рядом пешеходами...»

Итак, основной вывод, с которым согласно большинство зарубежных социологов, демографов, градостроителей: привычная, складывающаяся веками форма, конструкция городов со временем может вступить в непримиримое противоречие с самим содержанием городской жизни; людям становится все труднее жить в современных городах-гигантах, а в то же время города продолжают все расти и расти, увеличивая те самые цифры, что породили проблему Города.

Но, может быть, это противоречие можно устранить, не меняя кардинально привычной городской конструкции?

— Да, — отвечают многие западные градостроители и социологи, — для этого надо остановить рост городов, создавать города с населением 50—250 тысяч жителей.

— Допустим, — возражают им их коллеги, — такое решение является правильным и будут строить во всех странах мира простирающиеся вширь «пленочные города» с численностью населения, не выходящей за пределы максимально установленной нормы. Но хватит ли места на Земле для таких городов?

Оказывается, не хватит.

Милая, старая, казалось бы, бесконечная Земля с каждым годом «становится» все меньше и меньше. Бескрайних просторов в прежнем понимании на нашей планете сегодня уже нет. Если будут в соответствии с ростом населения расти города современного, «пленочного» типа, через два-три века ВСЯ суша Земли может оказаться покрытой сплошным городом типа Лондона и Токио!

А ведь надо еще учитывать, что из общей площади доставшейся нам суши — 149 миллионов квадратных километров — по условиям климата пригодны для жизни 70 миллионов. А для застройки годятся лишь 28 миллионов квадратных километров! Так что сроки образования такого «планетарного» города могут оказаться гораздо короче.

Итак, проблема Города, к которой нас подвела статистика: во-первых, рационально расселить миллиарды людей на Земле, чтобы жизнь их была благоустроенной и счастливой; во-вторых, сохранить как можно больше естественных богатств планеты: ее леса, зеленые насаждения, каждый гектар плодородной земли.

Над решением этой проблемы сейчас работают урбанисты и инженеры, бионики и архитекторы, социологи и демографы, экономисты и футурологи, психологи и медики, биологи и агрономы и еще многие другие специалисты разных стран мира. Думают, производят расчеты, прогнозируют и разрабатывают смелые, порой фантастичные проекты. Рассмотрим некоторые из них.

Города-пещеры

Некоторые архитекторы считают, что города будущего уйдут под землю. Примеры такие есть уже сегодня. В Токио, например, недавно проложена под землей улица Новая Гиндза — одна из многих подобных магистралей, выстроенных в последние годы. Новая Гиндза надежно защищена как от капризов погоды и выхлопных газов, так и от хлопот и опасностей обычной улицы. Улица ярко освещена, нарядные кафе и магазины придают ей праздничный вид. Каждый может найти себе здесь место, где можно отдохнуть, купить букет живых цветов, поесть, послушать музыку, и, главное, здесь прохладный и чистый кондиционированный воздух. Все больше забираются под землю и парижане, теснимые уличным движением. Строятся подземные переходы для пешеходов, сооружаются новые линии метро и многоэтажные подземные гаражи. Ушел под Булонский лес целый участок нового бульвара. Недавно открылась часть подземного городка под площадью Этуаль. Тут скрещиваются пути между огромным паркингом под авеню Фош, старыми и новыми станциями метро и переходы для пешеходов. На первых порах здесь расположились торговые ряды — филиалы местных модных, ювелирных, парфюмерных фирм, а также продовольственные и другие магазины. Безусловно, подземные сооружения будут создаваться и впредь в виде широкой сети туннелей метрополитена, современных магазинов, киосков, почтовых отделений и т. п.

...Но Новая Гиндза не только защищена от капризов природы, она «защищена» и от нее самой. А кто возьмет на себя смелость предположить, что люди откажутся когда-нибудь от жизни среди природы? Человек XXI века вряд ли захочет вернуться в пещеры — пусть даже залитые светом, но всегда искусственным, и снабженные прекрасным воздухом, но только кондиционированным. Подземные города, видимо, будут существовать, но не как жилье, а как «подсобные помещения». Так считают многие зарубежные специалисты.

Города на якорях, города на понтонах

Некоторые зодчие считают, что XXI век станет веком морских городов. Люди будут жить в гигантских сооружениях из бетона, стекла и пластмассы, опирающихся на сваи, забитые глубоко в морское дно.

Инженеры утверждают, что такие города можно строить практически в любом месте, где позволяет глубина и не слишком высокие приливы, — в Северном море, Мексиканском заливе, в Балтийском, Адриатическом и Черном морях, в Персидском заливе, Восточно-Китайском и Желтом морях, вдоль южноамериканского побережья от Рио-де-Жанейро до Ла-Платы.

Недавно английский министр техники одобрил проект создания морского города, назвав эту идею «пророческим взглядом в будущее». Авторами проекта являются лондонские архитекторы Джеффри Джеликоу, Хел Моггридж, Джон Мартин и Кен Энтони. Город рассчитан на 30 тысяч жителей, предполагаемый район строительства — Северное море, в 25 километрах от побережья, напротив города Ярмута.

Как же будет строиться город среди моря?

Сначала в дно забьют сваи (в этой части моря даже в часы прилива глубина не превышает 9 метров). Затем на них уложат железобетонные плиты, которые образуют подковообразную платформу длиной около 1,5 километра и шириной 1 километр. На этой платформе возведут из готовых блоков 16-этажный амфитеатр. В верхних восьми этажах расположатся квартиры, в нижних — административные и промышленные помещения.

Все здания, расположенные как в амфитеатре, так и во внутренней лагуне, авторы проекта соединили между собой эскалаторами, движущимися тротуарами и крытыми переходами. Это позволяет буквально за несколько минут попасть в любую точку морского города: пойти в театр или кино, в магазин или ресторан, заглянуть в библиотеку или кафе, посетить музей или океанариум, отправиться на теннисный корт или... в плавательный бассейн.

Важнейшими достоинствами морского города на сваях является отсутствие пороков, свойственных современным крупным поселениям, — загрязненного воздуха и шума. По внутреннему озеру будут курсировать лишь электрокатера. Швартовка судов, прибывающих извне, запланирована за волнорезом, промышленные отходы предусмотрено выбрасывать далеко за пределами города. С точки зрения авторов проекта, в морском городе на сваях, кроме всего прочего, заложены огромные потенциальные возможности для развития научно-исследовательской работы по изучению Мирового океана.

В отличие от англичан у японских архитекторов несколько иной подход к использованию водной поверхности для строительства городов. Здесь, вероятно, наиболее ярко и остро сказывается специфика условий жизни жителей Страны восходящего солнца. Горожане составляют половину населения сегодняшней Японии, а сами города занимают лишь 1,2 процента всей территории Японских островов, так как половина территории Японии — труднопроходимая, малопригодная к заселению гористая местность. Проблема перенаселения в японских городах принимает катастрофические размеры. В особо тяжелом положении находится ныне столица Японии — Токио, город с населением в десять миллионов человек. По прогнозу статистиков, через двадцать лет число его жителей увеличится вдвое. Но где разместить этих будущих горожан? За счет окружающих земель Токио расширяться больше не может. Не удивительно, что взоры японских архитекторов обратились к акватории Токийского залива, что идея сооружения городов на воде приобрела среди японских зодчих наибольшую популярность. Японцы разработали несколько вариантов так называемых «плавающих городов» — «городов-рыб», «городов на волнах». Так, по замыслу одного из крупнейших современных архитекторов, Кензо Танге, группа специалистов создала проект городского массива в Токийском заливе, который должен состоять из плавающих пирамид высотой более 100 метров. По идее авторов, эти гигантские бетонные поплавки призваны выполнять функцию искусственной земли, на которой можно сооружать индивидуальные жилища.

Ряд интересных предложений выдвинул другой японский архитектор, Кийонори Кикутаке. Его проект, именуемый «Морская цивилизация», также предназначен для расширения Токио. Кикутаке предлагает построить плавающие острова с цилиндрическими башнями, на которые нанизаны маленькие цилиндрики — жилые ячейки. «Жилые башни вмещают 1250 жителей каждая. Когда ядро башни будет завершено, — пишет автор проекта, — главные усилия промышленности будут направлены на производство взаимозаменяемых жилых ячеек. Как листья дерева меняются каждый год, так и от поколения к поколению жилые ячейки будут заменяться и усовершенствоваться». Эта идея получила свое дальнейшее развитие в новом проекте Кикутаке, получившем название «Унабара». Плавающий город рассчитан на 500 тысяч жителей. Он состоит из двух колец, расположенных одно внутри другого. Внешнее отведено промышленным предприятиям, внутреннее — жилым помещениям. Здания этого плавающего города — гигантские пирамиды, увенчанные бетонными башнями. От каждой башни под углом 120 градусов отходят три стены с мачтами, на которые навешиваются круглые жилые коттеджи семи типов (каждая семья выбирает себе квартиру по вкусу и сообразно своим материальным возможностям).

Несколько лет назад группа японских инженеров разработала проект «города на волнах», верхняя часть которого — круглая стальная плита диаметром несколько сотен метров, окруженная высоким барьером. Этот барьер, как предполагают авторы, сможет задержать самый мощный штормовой вал. В плиту — основание города — встроены стальные цилиндры, примерно на 30 метров погруженные в море. В этих цилиндрах разместятся квартиры морских горожан. Со всех сторон массивную стальную плиту окружат гигантские понтоны.

Французский архитектор Поль Мэймон предлагает построить в Токийском заливе подвесной город на стальных канатах . В морское дно, на прочный фундамент заделывается полая мачта диаметром 20 метров. От мачты отходит «паутина» нержавеющих стальных канатов, образующих трехмерную сетку. В ячейках сетки на расстоянии 30 метров друг от друга расположены жилые блоки из пластмассы и стекла. Все вместе образует гигантский конус — небоскреб высотой 200—300 метров. Каждый такой конус вместит от 10 до 30 тысяч жителей. В подводных кессонах предусмотрено разместить заводы, фабрики, склады, автостоянки и т. п.

Оригинальный проект возведения городов на водной поверхности разработал архитектор Рудольф Дернах. Он предлагает заморозить отдельные участки океана и на поверхности этих огромных искусственных льдин строить города, а под ними — создавать большие рыбоводческие фермы. Дернах считает, что атомная энергия уже в ближайшем будущем позволит реализовать его проект.

Но из всех известных сегодня проектов освоения «голубой целины», пожалуй, самым смелым, самым грандиозным следует признать проект Ионы Фридмана, пытающегося глобально решить проблему заселения поверхности Мирового океана. Автор проекта считает, что будущее принадлежит городам-мостам. Поскольку главные континенты Земли — Евразия, Африка и Америка — отделены друг от друга узкими проливами шириной от 50 до 150 километров, а покрывающие каждый из материков густые сети железных и шоссейных дорог не соединены между собой и не образуют пока единой системы в масштабах всей планеты, Иона Фридман предлагает с целью создания последней соединить континенты восемью мостами общей длиной не более 400 километров. Самый длинный мост, длиной 150 километров, протянется над Беринговым проливом. Два других предполагается построить в Японии. Остальные перекроют Ла-Манш, Гибралтар и еще три пролива. Архитектор считает, что такие мосты можно выполнить в виде огромных металлических решеток, покоящихся на понтонах. К этим решеткам будут крепиться промышленные, общественные и жилые здания. Общий жилой комплекс, по утверждению автора проекта, «рационально располагается в определенном пространстве и предусматривает возможность его постоянного изменения в зависимости от индивидуальных потребностей». В обоснование технико-экономической эффективности своего проекта Фридман приводит следующие доводы: на сооружение городов-мостов металла уйдет значительно меньше, нежели его израсходовано, например, на постройку судов, курсирующих ныне в пределах одного Атлантического океана.

Вероятно, кому-нибудь из читателей проекты будущих городов на голубом континенте покажутся слишком фантастичными. Между тем все описанные проекты городов на сваях, плавающих островов, городов, подвешенных на тросах, вполне реальны, даже слишком реальны для такого нового дела, как заселение Мирового океана. Современная техника позволяет создать плавучие платформы, способные выдержать вес около 300 тысяч тонн. Существуют достаточно прочные тросы, которые могут выдержать тяжесть городов Ионы Фридмана и воздушные структуры Поля Мэймона, имеются все основные строительные материалы для осуществления проектов японских архитекторов «Морская цивилизация», «Унабара» и др. Словом, современного уровня знаний и технологии вполне достаточно для реализации разработанных проектов плавающих городов.

По мнению ряда крупных ученых, инженеров, проектировщиков, к практическому осуществлению массового морского градостроительства человечество сможет приступить уже через пятьдесят лет.

...Однако сможет ли за это время человечество преодолеть инерционность мышления, психологический барьер «водобоязни» человека: пока что люди просто еще не подготовлены к мысли о постоянной жизни на воде. И кроме того, освоение «голубой целины», как и создание подземных городов, — это лишь частные решения проблемы Города. Вряд ли кто-нибудь сомневается в том, что основная масса людей будет жить в городах на ЗЕМЛЕ.

Города, растущие, как деревья

...Да, человечество, несомненно, будет «прописано» там, где развивалась его история. И Город будущего — это будет главным образом город земной.

«И если мы хотим, — пишет американский писатель Норман Мейлер, — чтобы остались леса и поля, остались маленькие городки, исторически сложившийся центр и старые кварталы... если не хотим жить в городе-гиганте, раскинувшемся на 500 миль, городе без конца и без начала, чудовищном столпотворении ферм, автострад, пригородных коттеджей и отравляющих всю округу заводов, если хотим сохранить резко очерченную границу города, чтобы ясно было видно, что вот он кончился и мы за городом, в поле, в лесу, в роще, если хотим сохранить возможность вздохнуть с облегчением, вырвавшись из урбанистического скопления на простор,— тогда выход один: город должен расти ввысь, а не вширь, он должен устремиться в небо — не ползком, а могучим взлетом...»

Какими же должны быть эти новые города, чтобы, не прибегая к расселению людей под землей, на воде и под водой, сохранив плодородные земли, весь зеленый покров планеты, ее водоемы, наилучшим образом решить демографическую проблему века, противопоставить себя тем «демоническим» цифрам, что были приведены в начале этой статьи?

Город, занимая минимальную территорию, должен не только создавать нормальные условия жизни для всех членов общества, обеспечивать горожанам наряду с высшими благами цивилизации постоянное общение с живой природой, он, кроме того, должен быть готов вместить в себя практически любое число жителей — всех желающих проживать в нем. Все это, по мнению многих зодчих, можно достигнуть, лишь завоевывая воздушное пространство, учась у природы, используя знания, накапливаемые новой наукой — биоархитектурой. Иными словами, раз уж нам нужен искусственный мир, именуемый городом, он должен не только предоставлять нам возможность постоянного общения с природой, но и строиться по тем же законам, по каким природа строит самое себя. Он обязан гармонировать с тем другим, огромным, многоликим миром, в котором дуют ветры, качаются деревья и поют птицы. И сегодня уже есть детально разработанные проекты таких тянущихся ввысь городов-растений.

Что же позаимствовали инженеры и зодчие у природы для вертикального решения грядущих городов?

Как известно, свободно стоящая колонна становится устойчивой только при защемлении ее у основания; массивная подземная часть обеспечивает устойчивость колонны. Самым простым методом обеспечения устойчивости колонны является утолщение ее нижнего конца. Растущее дерево, пшеничный колос полностью «разрешили» эту проблему. Если отношение высоты к наибольшему диаметру наших строительных конструкций до последнего времени не превышало 20—30, то природа дает нам примеры конструкций, у которых оно равно 50—100 (пальмы) и даже 200—300 (пшеница). Тщательное изучение этих и других аналогичных природных высотных конструкций привело инженеров и архитекторов к идее сооружения высотных зданий нового типа (1 Так, например, структура соломинки подсказала советским инженерам идею конструкции из напряженного железобетона самой высокой в мире Останкинской башни Московского телевизионного центра. Она стоит словно живой стебель, укрепленный нитями вертикальных волокон, тело башни гибко и упруго.).

Немецкий архитектор Доллингер разработал проект высотного жилого дома по типу... елки. На железобетонном трубчатом «стволе», в котором проложены лифты, кабели, водопроводные и газовые магистрали, укреплены, словно ветви, квартиры. Каждая такая квартира крепится на отдельном кронштейне. Высота дома — 100 метров, поверхность же опоры, на которой стоит здание, занимает всего 25 квадратных метров! Квартиры-«ветки» изготовляются из стандартных деталей, а это как нельзя лучше для серийного производства.

Идея подобного разделения жилого дома на две части поддерживается сейчас многими архитекторами. В разных странах начали появляться проекты, развивающие эту идею. Примером может служить предложенный английским архитектором Квормби тип дома-башни, названный автором «зерно на початке». В центральном железобетонном стволе, как и в доме-«елке», размещаются лифтовые шахты. На уровне каждого этажа имеются две консоли с крюками на конце, к которым подвешиваются легкие прочные пластмассовые жилые ячейки. Консоли располагаются по спирали таким образом, что над и под каждой квартирой остается свободное пространство высотой в два этажа. Каждая жилая ячейка имеет узкий кронштейн, подсоединяющий ее к заранее предусмотренному отверстию в бетонном стволе. Этот кронштейн одновременно и вход в ячейку. Здесь же проходят все сети, которые с помощью гибкого стыка соединяются с сетями внутри центрального ствола.

Как видно из приведенных описаний, у домов Доллингера и Квормби, спроектированных по законам живой природы, много общего. В обоих проектах конструктивная связь между отдельными квартирами отсутствует. В доме-«елке» и в доме «зерно на початке» жилые ячейки не соприкасаются с соседями, они раздвинуты, пространственно практически совершенно отделены друг от друга. Благодаря этому каждую жилую ячейку со всех сторон заливает солнечный свет.

Каждая жилая ячейка дома-«елки» и дома «зерно на початке» является как бы поднятым высоко в воздух кусочком земли, на котором установлено жилище, практически ничем не отличающееся от обычного коттеджа, индивидуального жилого дома. По существу, в проектах Доллингера и Квормби мы наблюдаем ярко выраженную трансформацию многоэтажного дома. Авторы свели всю архитектуру жилища к индивидуальному дому, сохраняя при этом одно из преимуществ многоэтажного строительства — высокую плотность населения.

Такой подход позволяет разрешить ряд противоречий, присущих современному многоэтажному дому. Одно из них — резкое различие в сроках морального и физического старения существующих жилых ячеек.

Эволюция нашего жилища происходит чрезвычайно медленно. Поэтому приходится время от времени проводить модернизацию ранее построенного жилища: сносить одни перегородки и ставить другие, пробивать стены, расширять окна и т. п. Но даже и такое «хирургическое вмешательство» сплошь и рядом не позволяет достигнуть желаемых результатов — осовременить квартиру в полной мере не удается.

Вот тут-то неоценимую помощь архитекторам может оказать опыт «строительного искусства» растительного мира. Именно им и воспользовались архитекторы Доллингер и Квормби. Эти дома динамичны, как и сама природа. Фигурально говоря, они могут расти, соответствовать «времени года» — изменяющимся потребностям общества.

К постоянной конструкции, например, дома «зерно на початке» могут подсоединяться жилые ячейки самого различного вида. Они могут отличаться друг от друга габаритами и оборудованием, вариантами и цветами внутренней и внешней отделок, удовлетворяя самым различным требованиям людей к собственному жилищу. Таким образом, при соответствующей организации серийного производства можно изготовлять поточным методом довольно широкую гамму моделей индивидуальных домов — на любой вкус, на любые потребности.

Оригинальный проект вертикального города-растения (высотой 3200 метров!) недавно разработал английский инженер Вильям Фришмен. Каждый дом-город по этому проекту должен иметь 850 этажей! Автор предлагает выполнить несущий костяк сооружений в виде древесных стволов с этажами-ветвями. Фундамент здания уйдет на 150 метров в землю. И принцип этого фундамента «срисован» с корневой системы дерева, хорошо воспринимающей вертикальные и значительные горизонтальные нагрузки.

Фришменовский гигант рассчитан на размещение 500 тысяч человек. Фантастика? Но трезвые инженерные расчеты показывают, что осуществление проектов, подобных фришменовскому, как и подземных городов, как и городов-кораблей и городов-мостов, вполне по плечу человечеству уже на нынешней ступени научно-технического прогресса.

...Но снова все тот же вопрос — сможет ли человек приспособиться к городам, уносящим его жилье на трехкилометровую высоту?

Ведь, по сути дела, «сверхвысокая архитектура» тоже отрывает жилище человека от земли. Однако в отличие от подземных и морских городов сверхвысотные имеют реальные и довольно обжитые прототипы в наше время. Сто этажей для психики современного горожанина, как говорится, не проблема. И можно надеяться, считают многие психологи, что 800 этажей явятся скорее количественным, а не качественным психологическим барьером.

Итак, считает большинство зарубежных специалистов, будущее за многомиллионными городами. Строя дома-города только на плохих землях, где нельзя ни пахать, ни сеять, можно успешно решить проблему расселения десятков миллиардов людей, которые завтра будут жить на нашей родной планете. У нас есть все возможности сохранить для внуков и правнуков ныне имеющиеся на Земле леса, луга, плодородные поля, реки и озера, в нашей власти приготовить грядущим поколениям землян в «голубых городах» все блага, какие может дать цивилизация завтрашнего дня.

Подготовил по материалам зарубежной печати Б. Борисов

«Заглядывать в завтрашний день...»

Разумеется, в кратком обзоре проблемы Города будущего, проблемы, которой вплотную занимаются сотни крупнейших архитекторов, целые научные коллективы — и не только архитекторов и градостроителей, но и психологов, социологов, биологов, инженеров, историков, этнографов, — невозможно охватить все те вопросы, которые прямо или косвенно она затрагивает.

Как будет соотноситься архитектура будущего с социальным укладом того или иного общества? Воспримет ли психика человека завтрашнего дня столь резкое, качественное изменение самого понятия «город», если будут осуществлены проекты, подобные тем, которые мы только что рассмотрели? Не явятся ли подобные города тем мечом, что отсечет от наших потомков культурно-исторические свершения прошедших эпох, лишит их части культурной истории?

Подобных вопросов — сотни.

Советские исследователи, занимающиеся проблемой Города будущего, тщательно и всесторонне изучают эти вопросы. В научной и популярной печати появились и появляются их высказывания, замечания, прогнозы. С некоторыми из них редакция решила познакомить вас. Итак, заочная «кают-компания» журнала.

На вопрос: насколько вообще оправдана постановка этой проблемы? — можно ответить выдержкой из решения V конгресса Международного союза архитекторов, состоявшегося в Москве:

«...Бурный рост городского населения, потребность реконструкции городов, необходимость повышения жизненного уровня народов во всем мире заставляет архитектора решать проблему строительства в масштабе целого города, с тем чтобы прежде всего повысить благосостояние жителей и улучшить условия их жизни...

В современную эпоху, эпоху колоссальных социальных преобразований и небывалых темпов развития науки и техники, стало насущной необходимостью планомерное развитие городов, основанное на научном предвидении».

— Многие зарубежные специалисты считают, что такое предвидение в первую очередь должно основываться только на «безграничных» возможностях современной и будущей техники. Насколько оправдан такой взгляд?

Доктор искусствоведения О. Швидковский: «Всем нам хорошо известно чувство высокой гордости за человечество, которое мы ощущаем всякий раз, встречаясь с новыми техническими достижениями... Но все дело в том, что не безбрежное в своем искусстве развитие техники должно диктовать человеку формы его окружения, а он должен диктовать строительной технике направление ее развития, ее формы... Средство не должно подменять собой цель. Это вопрос принципиальный, это сущность градостроительной основы эпохи коммунизма, и прежде всего эту мерку мы должны прикладывать к любым творческим идеям, чтобы определить степень их прогрессивности».

Профессор П. Коваленко: «Обилие теорий и предложений по городам — свидетельство того, что тема эта является важной, животрепещущей и всегда актуальной. И надо отдать должное авторам этих проектов-прогнозов. Однако мы должны прежде всего уяснить себе, на какое социальное будущее они рассчитаны. И тут оказывается, что, например, «тотальный город» Жан-Клода Бернара предназначен для массового («среднего») горожанина. Элита капиталистического общества жить в таких городах не собирается. В общемировом процессе урбанизации есть, конечно, сходные проблемы, предопределенные одними и теми же чертами бурного научно-технического прогресса. И тем не менее будущее городов в обществе, разделенном на классы, не может быть таким, каким рисуется нам в бесклассовом обществе».

— Многие зарубежные архитекторы считают также, что оптимальные варианты городского расселения, одинаковые для разных стран, сотрут национальные особенности архитектуры, которые во все времена во многом определяли эстетические оценки горожан. Так ли это?

Б. Келлер, С. Хан-Магомедов (НИИ теории, истории и перспективных проблем советской архитектуры): «В архитектуре каждого народа органично слиты и интернациональные и национальные черты, причем весь ход развития мировой архитектуры свидетельствует о том, что соотношение интернационального и узконационального в процессе взаимообогащения архитектуры одних народов достижениями других изменяется в пользу интернационального, то есть общего, в потребностях человека (и прежде всего широких слоев трудящихся)... История мировой архитектуры свидетельствует, что для первого периода развития всех крупных архитектурных направлений характерен процесс выработки общих закономерностей. Лишь на втором этапе, когда новое направление становится зональным, охватывая ряд стран, оно делилось на национальные школы, не теряя в то же время известной общности (например, классицизм)».

— Следовательно, делать сейчас какие-либо прогнозы с точки зрения эстетического восприятия проектных предложений Города будущего преждевременно?

Кандидат архитектуры И. Смоляр: «Эстетическая оценка этих предложений с нашей точки зрения сейчас была бы преждевременной, а возможно, и вовсе неправомерной. Неоднократно высказывалась справедливая мысль о том, что эстетические критерии почти невозможно прогнозировать — в отличие, скажем, от предвидения тенденций технического и социального прогресса. Такая эстетическая оценка неизбежно основывалась бы на представлениях сегодняшнего, а не завтрашнего дня; между тем эстетические вкусы быстро и весьма прихотливо меняются... Поэтому правильнее говорить об оценке проектов архитекторов-новаторов с общих позиций коммунистического гуманизма».

Архитектор К. Пчельников: «При современной динамике вкусов здания 50-летней давности уже превращаются в памятники, модная недавно эстетика в архаику. Современная архитектура в состоянии внести в это разностилье примиряющие ритмы, нейтрализовать эклектизм, вобрать в свое содержание разнородность предшествующих стилей. Новая эстетика не убивает древнюю, а дает ей иное звучание; современное сознание словно высекает из древней вещи новый огонь, новую силу и красоту... Город будущего устремится к небу, оставив под собой памятники-музеи...»

— Возможны ли иные варианты соотношения памятников архитектуры и современного градостроительства с архитектурными свершениями завтрашнего дня?

Профессор П. Коваленко: «Нужно по-хозяйски разобраться в том наследии и опыте, которыми богато наше советское градостроительство, серьезно, без предвзятости изучить «новейшие», в том числе и западные теории в этой области... Взять все лучшее, рациональное из собственного и иностранного арсенала архитектурной теории и практики и постепенно (выделено ред.) строить и перестраивать наши города.

...Высокие вертикали деловых центров и производственных комплексов, расположенные вокруг или около транспортных многоярусных «узлов», и жилые районы, распластанные по горизонтали, слившиеся с природой, с лесными массивами... Не надо бояться смыкания таких городов в течение пятидесяти-ста лет».

— И в заключение...

И. Смоляр: «Проекты и идеи архитекторов еще не могут претендовать на «диплом» строго обоснованных научных прогнозов в области градостроительства. В этом направлении еще предстоит многое сделать, и сделать обязательно, ибо сейчас в науке, технике, градостроительстве и архитектуре сложилось такое положение вещей, при котором просто необходимо заглядывать в завтрашний день, если не хочешь оказаться во вчерашнем».

Берег Лямицкий

Вторые сутки шел дождь. Море штормило. Карельские западные ветры гнали на берег крутые грязно-желтые валы и оставляли на косах ноздреватые хлопья пены. Избы Пурнемы стали черными. И лишь под свесами крыш старое дерево было по-прежнему серебристо-серым, сухим... Бесприютно, ветрено было и на берегу, и на раскисших деревенских улицах. И тогда мы ушли на далекое озеро, отгороженное от непогоды взгорками и сосновыми борами, все еще хранящими, казалось, тепло и свет уходящего лета. На Пурасозере была пустая изба, и окна ее глядели из темного ельника на тихие лесные воды.

По вечерам, когда в печи прогорали последние поленья и по избе плыл аромат поспевающих грибов, ухи и кофе, мы забирались на топчан, застланный лапником, и разворачивали карту. Еще раз глядели и вспоминали, что успели пройти, увидеть за недолгий отпуск — очередное путешествие по беломорским берегам. Вот он на кальке, весь Лямицкий берег — от мыса Ухт-Наволок на северной оконечности Онежского полуострова и до города Онеги. Еще месяц назад все эти обведенные тушью контуры — реки, ручьи, озера, мысы, деревушки, их имена и названия ничего не говорили нам. Теперь они обрели цвет, объем, запах, стали и для нас реальностью и навсегда врезались в память.

...Деревня Летняя Золотица. Вода здесь в реке была цвета молодого меда, и вокруг светло-желтые дюны, и две старые лодки с потеками смолы у ограды поморского кладбища. Из лодок, полузанесенных песком, поднимались легкие стрелы травы.

Губа Конюхова, рыбацкий стан на мысе Корги. Обсыхающие сети, кадушки с мелкой нежной сельдью, запах просоленных веревок и дерева. И сами рыбаки, поджидающие шторма с запада. После западных ветров и непогоды идет в губу семга...

В Пушлахте, у дома, где после длинного перехода мы свалили свои рюкзаки, бродил по двору ручной ворон. Он по-хозяйски собирал мелкий мусор, стаскивал его к яме. «Карушка, — сказали местные ребятишки. — Это наш Карушка. Он и говорить умеет». Ворон приковылял сам, звать его не пришлось. Уселся на ствол ружья и сказал нам что-то невнятное, но, по-видимому, назидательное и чрезвычайно важное.

Мы шли по берегу моря, срезая в отливы путь по осохшему дну — плотному ребристому песку — и изредка отдыхая на валунах, заросших мелкими острыми ракушками. Остались позади и красно-кирпичный Чесменский маяк на высоком мысу, откуда маячник показал нам далекие, подтаявшие на горизонте Соловецкие острова. И вышка гостеприимных буровиков за рекой Палова, и сама деревня Лямца, чьим именем и был назван весь этот берег Белого моря. Теперь мы ловили рыбу на Пурасозере, бродили по упругим ягельникам, вспугивая суматошных рябчиков, и старались до крайности отсрочить возвращение в Пурнему.

Вертолет из Онеги что-то задерживался, и мы пошли в последний раз по улицам Пурнемы, пошли к морю. Непогода отступила, и под солнцем старинное северное село было прекрасно. Трава на дворах была ярко-зеленой и свежей, точно вернулась весна. Дерево Никольской церкви светилось. Лишайник на оголенном срубе, что под дождем выглядел грязно-серым, сейчас был золотым. Шел прилив. Морская вода медленно поднималась по речному руслу. По мосткам, переброшенным через реку, возвращались из школы ребята.

Школа стояла в сосняке, на длинной косе, и на переменах, наверное, можно было выбежать к морю, повозиться в песке у трех старых баркасов, в можжевеловых зарослях.

Мы вышли за околицу, на высокий и крутой берег. Темно-синие глыбы облаков опрокинулись в гладких водах. Чуть заметно они двигались к северо-западу, к невидимому отсюда мысу Летний Орлов, и дальше, к Терскому берегу. Они величаво и торжественно плыли над туманными лесами, рыжими болотами, над ягодниками и озерами, над дорогами и тропами, что остались у нас позади. Неспешным своим путем они тянулись сейчас над десятками промысловых изб, где мы находили ночлег, и, конечно, над главной избой — на реке Ильиной.

Там мы прожили пять самых счастливых дней. Там в порогах дробилась хрустальная вода, а в омутах укрывалась черная форель. Там по утрам мы находили свежие медвежьи следы, и травы стояли, закутавшись в росистую изморозь, высокие травы с чудными запахами.

Синие горы облаков плыли над Белым морем. А потом из них вынырнул вертолет...

В. Арсеньев

Content

Вокруг Света Журнал «Вокруг Света» №05 за 1972 год

Звездное поле

Урок перевала Донглок

Роберт Тронсон. Будни контрразведчика

Большая поправка к лоции

Люди каменистой пустыни

Так я лишилась родины

Дети острова Хортица

Свиток Кумской Сивиллы

Гарри Гаррисон. Неукротимая планета

Ищите женщину!

На коня!

XX век: в поисках вечного города

Берег Лямицкий