Вокруг Света

Журнал «Вокруг Света» №06 за 1972 год

Трудный путь воды

Каменистая тропа вьется среди зарослей орешника. Бредет по тропе сонный ослик. Привычная дорога, привычная тяжесть кувшинов, привьюченных к бокам. Привычно тянет на высокой ноте нескончаемую песню черноглазый мальчишка-погонщик. Что еще делать в дороге? Грустный напев «Шикясты» не требует слов. Если хочешь, придумай слова сам. И Абдулхан поет: «Опять я иду за водой... Иду за водой к роднику, а родник далеко-о...» Вот и все слова, их хватает на всю дорогу, потому что «Шикяста» — медленный напев.

Вот он, родник. В облачке водяной пыли вырывается он из-под скалы и, журча, прыгая с камня на камень, уходит вниз, в долину. Абдулхан снимает с ишачка гюйумы — большие двуручные кувшины из потемневшей меди — и поочередно подставляет их упругой струе. Потом, опустившись на колени, припадает к потоку и долго, долго пьет. Хорошая вода, сладкая. А уж холодная! Абдулхан пьет, пока не сводит зубы.

Хорошо бы напиться на весь день. Но к вечеру мать, наверно, снова пошлет за водой. «Почему так? — думает Абдулхан. — Тут родник бьет из-под земли, пей сколько хочешь, а дома у нас хорошей воды нет. Та, что берут в колодцах, не для питья; ею только огороды поливать. Вот и ходи за три километра к роднику».

Абдулхан навьючивает оба гюйума на потертые ослиные бока.

— Чо! Чо-о! — кричит он, взбадривая задремавшего ишака веткой орешника.

И снова постукивают копытца по каменистой тропе. Снова плывет под синим небом нескончаемый напев.

Не повезло Баку с водой. Соленой, конечно, сколько угодно — целое море. Есть на Апшеронском полуострове и соленые озера — шоры. Скудная, обожженная солнцем земля как бы источает соленый пот. Но с пресной водой в Баку и на Апшероне всегда было худо. Издревле существовали здесь кягризы — система колодцев, соединенных подземными ходами — штольнями. Столетиями брали из кягризов мутную солоноватую воду, от которой воротил морду даже иной верблюд.

Караванные тропы уходили от древних крепостных стен Баку в соседние ханства, в Персию. Волоча за собой пыльные облака, плыли бурой апшеронской степью верблюды. Их перед дальней дорогой заправляли, как теперь заправляют горючим автомобили. Из самана и отрубей делали плотно спрессованные цилиндры и несколько таких цилиндров запихивали верблюду в пасть. Этого корма ему хватало на всю дорогу. Караваны увозили нефть — ею Апшерон был богаче, чем водой, нефть вычерпывали ведрами из колодцев. Горючее свойство нефти было давно известно людям, и с древних времен Азербайджан называли «Страной огней».

С конца 60-х годов прошлого века здесь началась нефтяная лихорадка. В последующие десятилетия на Апшероне поднялись вышки — они стали главной деталью пейзажа, они подступили к Баку, вскарабкались на окаймляющее его Нагорное плато, как бы примериваясь к следующему шагу — в город, в синюю бухту. На окраинах Баку — в Черном городе, Белом городе — задымили нефтеперегонные заводы. Из полунищих сел потянулись на заработки крестьяне, город бурно рос. На промысловых территориях, на политой нефтью и потом земле вставали жалкие глинобитные жилища, так ужаснувшие Горького в начале нашего века.

Рост населения и промышленные нужды требовали в стократно возросшем количестве воды, воды. Но где было ее взять? Изыскания артезианских вод в окрестностях города ничего не дали. Опреснитель морской воды, один из первых в мире, не покрывал дефицита, да и не нравилась бакинцам опресненная вода: дорога, и вкус неприятный, и цвет красноватый, отталкивающий. По-прежнему пили главным образом колодезную воду. В городе было около восьмисот колодцев, их санитарное состояние привело бы в ужас любую современную санэпидстанцию. Добавьте к этому отсутствие канализации, и налицо грозная картина надвигающейся эпидемии. И гроза разразилась: летом 1892 года в Баку вспыхнула холера.

Хозяева бакинской нефти не хотели вкладывать капиталы в дело, не сулящее быстрой прибыли. Но теперь, в дни эпидемии, стало яснее ясного: без водопровода и канализации жить дальше нельзя. В бакинскую городскую думу посыпались проекты водопровода. Жюри Международного конкурса отдало предпочтение проекту английского инженера Линдлея, и в 1897 году он начал изыскания. Была естественной и очевидной идея использовать сток ближайших к Баку полноводных рек — Куры на юго-западе и Самура на севере. Но разведочные работы выявили иной источник водоснабжения — артезианские воды в зоне между реками Самур и Кусарчай, близ селения Шоллар. Пробуренные здесь скважины наткнулись на целое подземное море — три мощных горизонта превосходной питьевой воды. Несколько лет длились споры вокруг проекта Линдлея, казавшегося «отцам- города» излишне смелым и рискованным. Дума колебалась, Линдлей терял терпение, отказывался вести работы, и только в 1907 году он начал наконец строительство водопровода.

Уже стоял на дворе XX век, но лопата была царицей этой стройки. И пока под взмахами лопат сажень за саженью, верста за верстой приближалась к Баку траншея водопровода, город по-прежнему пил солоноватую колодезную и невкусную опресненную воду. Предприимчивые дельцы привозили на шхунах воду из устья Куры и из Астрахани. По утрам грохотали по булыжнику мостовых арбы, запряженные осликами, — это везли в зеленых бочках с сияющими медными кранами воду из селения Загульба на северном берегу Атперона. Водичка из загульбинского источника была жестковатой, но все же вкуснее колодезной.

— Ширин су! — кричали бойкие мальчишки-возчики. — Сладкая вода!

Из ворот выбегали с ведрами и кувшинами хозяйки. Лилась из медных кранов вода. Звенели, переходя из ладони в ладонь, монеты...

«Воду свою пьем за серебро». Это из ветхозаветного «Плача Иеремии». Правда, старобакинский вариант иеремиады в отличие от библейского содержал меньше философской скорби. Хозяйки визгливо ругались с водовозами:

— Еще наливай! Такие деньги берешь, так лей полнее!

— Вода хочешь — деньги плати! — весело кричали в ответ продавцы. — Ширин су! Ширин су!..

Цокают копытца по каменистой дороге. Бредет за ишачком Абдулхан, надвинув кепку на черные брови. Жарко. Неохота петь. Да и сколько можно петь все об одном и том же? «Иду я с водой от родника, а родник далеко-о...»

За поворотом открывается привычный вид — окруженные огородами белые домики селения Пирабулкасум.

Этот Абулкасум, может, и был святой старик, кто его знает, но вот место для селения выбрал неудачно. Так думает Абдулхан и сам усмехается своим мыслям. Ладно, скоро он окончит семилетку и уедет из села. Мать хочет, чтобы он выучился на доктора. Пусть будет так, как хочет мама. Он, Абдулхан, поступит в медицинское училище.

И кто-то другой будет гонять ишачка за водой к роднику. Кто-то другой пойдет по этой тропе, придумывая свои слова к медленному напеву «Шикясты».

Стройка Линдлея закончилась спустя десять лет, в начале 1917 года. Артезианская вода, поднятая насосами, самотеком побежала по бетонным трубам на юг, к Апшерону. На станции, известной с тех пор под названием Насосная, ее перекачивали в резервуары, и оттуда вода шла в городскую сеть, закончив свой почти 150-километровый пробег.

Наконец-то Баку получил воду, настоящую «ширин су». Шолларская вода была хороша на вкус и первородно чиста — настолько, что не требовала специальной очистки, ее только хлорировали.

Уже при Советской власти водопровод достраивался. Его мощность значительно возросла, но не поспевала за ростом города, за гигантским размахом разведки и эксплуатации новых нефтяных месторождений.

Менялся облик города. По набережной, по Балаханской улице побежали краснобокие трамваи, сменившие конку. Первая в стране электрическая железная дорога соединила Баку с поселком Сабунчи — центром старейшего на Апшероне нефтепромыслового района. Среди солончаковых трав, полупустынных эфемеров поднимались новенькие рабочие поселки. На бакинских улицах появились зарешеченные люки ливнеспуска. (А то ведь как было: осенние проливные дожди едва не затопляли город, по улицам бежали быстрые желтые реки, и амбалы, грузчики с плетенными из веревки торбами-паланами за спиной, переносили людей с одной стороны улицы на другую, а за дополнительную плату могли донести на-закорках и до дома.)

Город менялся, а воды все не хватало, ее подача нормировалась. И в 1934 году началось строительство Второго бакинского водопровода. Его источником явился все тот же бассейн Самур-Кусарчайского междуречья, его трасса легла на карту параллельно нитке Первого водопровода. Накануне Отечественной войны основные сооружения были закончены, но на проектную мощность Второй вышел уже после войны.

Однако теперь уже и две шолларских реки, забранные в трубы, не могли напоить Баку. Население города, еще в начале двадцатых годов составлявшее примерно 250 тысяч, возросло до миллиона. Реки, как сказано выше, обошли Баку стороной. Теперь накопленный строительный опыт позволял приблизить их к городу.

Пятидесятые годы наполнили прикаспийскую степь гулом землеройных машин. От Самура, пограничной между Азербайджаном и Дагестаном реки, протянулась к Апшерону лента Самур-Дивичинского канала. Два небольших шора и низина вокруг них приняли самурскую воду, образовав Джейран-Батанское водохранилище. Отсюда пролегли нитки водопроводов: на юг — к Баку и на север — к новому промышленному городу Сумгаиту.

Затем гидростроители взялись за Куру. Эта стройка не знала себе равных в республике по насыщенности техникой. Но знаменательна она была не только армадой экскаваторов, трайлеров, трубоукладчиков. И не только протяженностью водоводов. Куринский водопровод проектировали московские и бакинские инженеры; на трассе рядом с азербайджанскими строителями работали монтажники-ростовчане. Из многих городов страны шли в Муганскую степь оборудование, трубы, машины. Стройка, в сущности, была всенародной.

Осенью 1971 года вода Куры пошла в Баку. Проследим путь куринской воды. Головные сооружения нового магистрального водопровода построены на левом берегу реки близ селения Малый Талыш. Кура своенравна, и, чтобы не зависеть от сезонных перепадов ее уровня, водозабор осуществляют с плавучих насосных станций, управляемых дистанционно. Вода поступает в систему радиальных отстойников для естественной очистки, проходит очистку химическую, блок фильтров, хлорирование. Насосная второго подъема — семь мощных машин с синхронными двигателями — гонит ее по двум стальным водоводам через Муганскую степь на восток, к побережью. Получив у поселка Сангачалы толчок дополнительной подкачки, вода устремляется дальше, вдоль берега Каспия, мимо опаленных солнцем отрогов Карадага, мимо дремлющего грязевого вулкана Локбатан и в конце 135-километрового пути заполняет огромные резервуары, построенные в Хурдалане — поселке, входящем в Большой Баку.

Так отдали Апшерону часть своего стока Самур и Кура. Но динамика роста города такова, что и этих источников водоснабжения оказалось мало. И еще до окончания второй очереди Куринского водопровода на ватманы легли очертания трассы Третьего бакинского...

— Фамилия?

— Фейзулаев Абдулхан.

— Трудовая книжка? Так... Тут написано, что ты работал фельдшером. Почему решил переменить специальность?

Абдулхан пожимает плечами. Не простой вопрос, не сразу найдешь нужное слово для ответа. Знаешь ли ты, инспектор, что такое вода в жизни человека? Конечно, знаешь, ведь ты, наверное, бакинец. А если знаешь, зачем спрашиваешь?

Инспектор отдела кадров — человек занятой, ему некогда вникать в мысли Абдулхана. И он сам отвечает на свой вопрос:

— Ну ясно: на стройке заработок побольше, верно? Пошлем тебя на тоннельный участок, выучишься на проходчика.

Вот он, Третий бакинский водопровод, — пока еще не в металле, не в железобетоне, а на красочной схеме, висящей в кабинете Гаджи Шахсуварова, начальника Главводопроводстроя республики.

Новую водную магистраль будут питать те же источники шолларской воды, что питают Первый и Второй водопроводы. Исследования Самур-Кусарчайского междуречья подтверждают, что подземное море еще многие десятилетия способно отдавать миллионы кубометров воды без видимых признаков истощения, без какого-либо ущерба для местной фауны и флоры. «Многие десятилетия» — звучит не очень определенно. Полстолетия? Век? Геологи смотрят в будущее оптимистически. Но следовало бы сказать свое слово и экологам. Зеленое, лесное междуречье в северо-восточном уголке республики заслуживает серьезнейшего внимания ученых.

По проекту, в шолларской зоне будут пробурены десятки скважин глубиной в 120 и 220 метров. Насосы поднимут воду в резервуары близ станции Худат, и оттуда она пойдет самотеком вдоль побережья Каспия по 150-километровому железобетонному водоводу на Апшерон. Внутренний диаметр трубы — три с половиной метра. Нигде в мире нет подобного самотечного водовода такой протяженности.

Древние римляне поднимали свой знаменитый водопровод на акведуки, чтобы не терять уклона. Здесь, в Прикаспийской низменности, сама природа создала уклон: перепад высот в начальной и конечной точках водопровода — 61 метр. Правда, рельеф благоприятен не на всей трассе. Примерно на ее середине, близ станции Зорат, в прибрежную полосу вторгаются, ниспадая, отроги Большого Кавказа. Можно, конечно, обойти гору Бешбармак и окрестные холмы, изогнуть трассу, но изгибы резко сбросят давление в трубах, возникнут сильные гидравлические удары. Самотечный водовод должен идти по возможности прямо. Придется пробивать тоннели общей длиной двенадцать километров.

В конце пути воду предполагается озонировать — это придаст ей родниковую свежесть и голубизну. А еще будут добавлять фтористый натрий — фторировать. Кстати, с древнейших времен люди знали, что вода, даже родниковая, бывает обманчива и коварна. Древнеримский архитектор Витрувий в своих «Десяти книгах об архитектуре» рассказывает, что в Сузах, столице Персидского царства, был родник, над которым на скале было высечено следующее предостережение:

Путник, ты видишь родник, во влаге которого руки

Может умыть человек, не повредивши себе,

Если ж водой от струи его светлой ты жаждешь напиться,

То лишь губами ее, к ней наклонившись, вберешь,

Тотчас же выпадут все изо рта твои на землю зубы,

Осиротелой навек челюсть оставив тебе.

Так вот: в персидском роднике не хватало именно фтора, и это вызывало кариес зубов...

11,5 кубометра в секунду (около миллиона в сутки!) — такой поток воды будет поступать на Апшерон в 1980 году, по выходе Третьего бакинского на проектную мощность. Первая же его очередь даст воду к 1976 году — 7,3 кубометра в секунду, примерно столько же, сколько дают сейчас Первый и Второй бакинские и Куринский, вместе взятые.

Последний вопрос к Шахсуварову:

— Будет ли по окончании Третьего бакинского полностью покрыт дефицит в воде на Апшероне?

— Да, — отвечает он. — Мы считаем, что Третий полностью удовлетворит потребность в питьевой и технической воде на уровне 1980 года.

— А потом? Как насчет уровня 2000 года?

— К тому времени непременно придумаем что-нибудь новое, — улыбается Шахсуваров...

— Меня зовут Дмитрий. Дмитрий Королев. А тебя?

— Абдулхан.

— Ишь ты! Из ханского рода, что ли, происходишь?

— Да нет, — Абдулхан, смеясь, надевает каску. — Из крестьянского. У нас раньше любили давать детям такие имена.

— Понятно. Ну что ж, крестьянский сын, бери отбойный молоток. Буду тебя учить крушить породу.

Машина выехала из города. Декабрьское утро затянуто легкой облачностью и обещает то ли дождь, то ли солнце:.. Зима на Апшерон приходит поздно, а бывает, и вовсе не приходит, весь свой снег высыпает в горах.

Проплывает справа гора Грязная. В недрах этой обыкновенной с виду горки иногда просыпается вулкан, лениво извергающий потоки жидкой теплой грязи. Где-то за Грязной проходят три водовода Джейран-Батана.

Лес вышек, единственный вековой лес Апшерона. Усердно отбивают вечные свои поклоны станки-качалки. А слева, за блеснувшей на солнце (выглянуло все же!) полоской озера Гаджи-Гасан, буро-зеленый склон Ясамальской долины. Белеет на склоне россыпь новых домов Хурдалана, высится корпус нового пивоваренного завода. А вон четыре резервуара Куринского водопровода. Где-то под нами трубы, по которым куринская водичка из этих резервуаров стекает в приемный коллектор Центральной насосной станции. Мы как раз проезжаем мимо Центральной и слышим ровный, спокойный гул работающих насосов.

Теперь слева тянется в зеленой оправе молодых посадок синее зеркало Джейран-Батанского водохранилища. О, да тут настоящий лес! Эльдарская сосна — низкорослая, неприхотливая, с темно-зеленой хвоей — неплохо прижилась на скудном сероземе. Как все деревья в этом краю, молодые сосны уже клонятся в южную сторону под напором северного ветра — хазри. И уже, говорят, в новом лесу находили грибы, целые семейства маслят — для здешних мест вещь неслыханная...

Меняется, меняется пейзаж Апшерона.

Длинной восьмеркой, почти на два десятка километров, вытянулось водохранилище. Сейчас оно спокойно. А в штормовую погоду здесь разгуливается волна до двух с половиной метров! Белый кубик на воде у противоположного берега — плавучая насосная станция.

Внушителен комплекс очистных сооружений у Джейран-Батана. Здание дозаторной установки — здесь вода, перекачиваемая из водохранилища, бурно насыщается реагентами и, увлекая их своим током, уходит в осветлители. Реагенты выпадают хлопьями, образуя взвесь, и через лее, как сквозь облако, проходит вода, оставляя примеси. Осветленная, но еще непригодная для питья, она идет по системе лотков к фильтрам вторичной очистки — в бассейны, загруженные кварцевым песком, гравием...

В сущности, фабрика по приготовлению воды. И эта фабрика расширяется, реконструируется, готовясь увеличить свою пропускную способность. Все течет — это о воде. Все меняется — это, должно быть, о сооружениях на ее трудном пути...

Дальше, дальше на север. Миновали Насосную — поселок, разросшийся вокруг старой линдлеевской станции. Плывет, уплывает прикаспийская степь, поросшая жесткой верблюжьей колючкой, полынью, кустами тамариска. Приморье, открытое всем ветрам, пропахшее рыбой и нефтью. Справа от дороги то возникает, приближаясь, то вновь исчезает из виду синяя полоса моря. Некоторое время едем вдоль бетонного ложа Самур-Апшеронского канала (так теперь называется Самур-Дивичинский).

Далеко уже отъехали мы от Баку, а сооружениям, подающим ему воду, не видно конца. У себя в квартире мы открываем кран и пускаем воду, не задумываясь о том, как сложен и многотруден ее путь...

Впереди возникают очертания горы. С каждым километром все четче вырисовываются на бледно-голубом небе зубцы венчающей ее каменной короны. Это и есть Бешбармак, который с семейством окрестных холмов столь неудачно встал на пути нового водопровода. Бешбармак означает «пять пальцев». Скалистая вершина и верно похожа на пятерню, дерзко воткнутую в небо. А может, на петушиный гребень? Это уж кто как сравнит. Склоны Бешбармака присыпаны снегом.

И вот мы в теле горы. Тоннель неглубок и неожиданно просторен: три с половиной метра в диаметре. Идем по дощатому настилу вдоль рельсов, вдоль толстой трубы гидросистемы. Идем к забою, откуда доносится стрекот отбойных молотков. Перед нами горнопроходческий щит — сложнейший громоздкий механизм со своим энергоблоком, блокоукладчиком, с могучими гидродомкратами, которым под силу держать на весу добрую половину железнодорожного состава.

Сейчас проходчики разрабатывают отбойными молотками породу. Сыплются на перегружатель синеватые обломки аргиллита. Возьмешь такой обломок в руку — и чувствуешь застоявшийся холод веков... Выработанная порода проплывает под щитом и перегружается в вагонетки. Машинист электровоза поведет поезд к шахте. Машинист подъемника включит лебедку, и с протяжным стоном поползет вверх груженая клеть. Там, наверху, порода пойдет в «опрокид», и декабрьское солнышко примется прогревать ей, вываленной на склон горы, промерзшие бока.

Проходчики выбираются из забоя. Вот он, Абдулхан Фейзулаев. Вот где мы встретились...

— Не жалеешь, что сменил специальность, Абдулхан?

— Почему?.. Нет, — отвечает он, вздернув черные полоски бровей. — Здесь вода пойдет. У людей много воды будет.

— Он, когда к нам пришел, — вступает в разговор туляк-проходчик Дмитрий Королев, — побаивался горы. Глаза испуганные были. А сейчас рубает породу за милую душу. Прорубим здесь тоннель — поедем на новую стройку, а?

— Видно будет, — отвечает Абдулхан. — Сперва воду пустить надо.

— Точно. Места у вас ничего. Море, солнца много. Надо, чтоб и с водой было хорошо.

— Разве только в воде дело? — говорит подошедший к нам Аббасали Махмудов. — Про работу не забудь. Когда работа рядом с домом — очень хорошо.

Аббасали — умелый штукатур. Только много ли заработаешь в деревне? Не каждый ведь день люди строят себе дома. И Аббасали покидал село надолго. Работал в Баку, работал в Казахстане. И вдруг большая стройка сама пришла в деревню: неподалеку от села Зорат, у подножия Бешбармака, стали пробивать тоннель. Само собой, Аббасали пошел на стройку, идти-то недалеко, и вот же удача — как раз понадобилась там его специальность. Правда, называется здесь она иначе: не штукатур, а изолировщик.

Тоннель кладут из блоков, а стыки между ними надо залить раствором и надежно зачеканить: кому нужен дырявый тоннель? Ни одна капля воды не должна просочиться сквозь стыки. Вот этим и занимается теперь Аббасали Махмудов на пару с другим изолировщиком Аскером Абдурагимовым. Сами они готовят быстро схватывающий раствор, не слишком густой, но и не такой, чтобы стекал с мастерка. Раствор связывает стыки намертво, а чеканка делает их и вовсе незаметными: гладкая полукруглая стена во всю длину тоннеля.

Работает Аббасали весело. А почему бы и нет? Дом — рядом. Недавно квартиру трехкомнатную дали. Семья у Аббасали большая — пять человек. И не надо ехать издалека, чтобы ее увидеть. Придешь после смены домой — жена подает тебе обед, а дети карабкаются на колени. Все как у людей.

Зачеканивая стык, Аббасали напевает песню. И Аскер, занятый соседним стыком, подхватывает ее.

Солнце зашло за горы, будто прожектором высветив напоследок каменные зубцы Бешбармака. Затуманивается даль. На мачту высоковольтной линии садится рыжий степной ястреб.

Машина мчит нас обратно в Баку. Хочется закрыть глаза и молчать, перебирая в памяти лица людей, встреченных за последние дни... И представить себе, как порадуется Абдулхан, проходчик, когда увидит дело своих рук — новый мощный поток воды, устремившийся к городу по трубе, длинной, как прикаспийская степь, и прямой, как полет стрелы, сквозь тоннель, прорубленный в теле Бешбармака... И помечтать о временах будущих, когда будут найдены новые решения трудной проблемы чистой воды...

А пока что вламываются в породу отбойные молотки Абдулхана Фейзулаева и Дмитрия Королева. Пока что на Джейран-Батане готовят реагенты для очистки самурской воды Чингиз Сулейманов и Мария Смольникова, и дежурный инженер Валентина Короткова следит, как фильтруется вода, проходя сквозь кварцевый песок. И на Центральной насосной несут вахту мотористы Нора Балиева и Мария Банникова. И в своем прокуренном кабинете Гаджи Шахсуваров обсуждает с проектировщиками многосложные проблемы Третьего бакинского. И кричит в телефонную трубку управляющий стройтрестом Михаил Кабаков, требуя ускорить испытания опытных труб.

А мы, открывая кран и подставляя руки водяной струе, вовсе не думаем об этих людях и о многих, многих других, несущих постоянную вахту на пути воды...

Темная дорога и ветер. Но вот за поворотом разом вспыхнули и поплыли навстречу вечерние огни Баку.

Евгений Войскунский, наш спец. корр.

Баку, декабрь 1971 года

Идущие за стадами

От Дуная до Северного Китая, от берегов Атлантики до Индостанского полуострова на тысячи километров протянулась зона степей, полупустынь и пустынь. На протяжении тысячелетий здесь, в местах, удаленных от центров цивилизации, происходили события, которым в дальнейшем нередко суждено было изменить политическую и этническую карту Старого Света. Здесь цвели и гибли своеобразные культуры, начинались далекие переселения народов, зарождались грандиозные империи. В отличие от лесов и гор степь не разъединяла, а, наоборот, облегчала общение, способствовала торговле, контактам, распространению культурных достижений и навыков на самые большие расстояния. В немалой степени это зависело и от подвижного образа жизни, который вели ее обитатели. Внешний мир плохо знал, что происходит в далеких и неизведанных степях и пустынях. Интерес пробуждался лишь тогда, когда жадные до добычи степные варвары — всадники, будто сросшиеся со своими конями, оказывались на границах цивилизованных стран. И тогда рождались легенды о кентаврах — существах то мудрых и доброжелательных, то вероломных и коварных. В этих легендах как бы концентрировался сам образ кочевников, вся жизнь которых, нравы и обычаи, социальная организация и психология — все было приспособлено к вечному скитанию по земле...

В обыденной жизни мы часто называем кочевниками всех ведущих бродячий образ жизни. Наука требует более строгих и точных определений. Скажем, австралийские аборигены, добывающие себе пропитание за счет охоты и собирательства, ведут бродячий или полубродячий образ жизни. Но кочевниками их считать все же нельзя. Кочевник — тот, у кого основным занятием является разведение скота. И опять же этого мало. Работники современных крупных животноводческих ферм не кочевники, и даже пастухи тоже не кочевники. Их семьи живут оседло, да и работа у них носит сезонный характер.

Кочевники — это люди, добывающие себе пропитание за счет подвижного скотоводства и передвигающиеся вместе со скотом с пастбища на пастбище целыми семьями, родами, племенами, словом, всем народом или большой его частью.

По мере того как скот выедает траву на одном пастбище, они переходят на другое, и так круглый год или большую его часть, весной и летом на север или в горы, осенью и зимой на юг или на равнины, по неизменным маршрутам.

Там, где были подходящие условия, например, в евразийских степях, кочевники никогда не были только чистыми кочевниками — скорее их можно назвать полукочевниками: они наряду со скотоводством занимались немного и земледелием, имели постоянные зимники. (Но процесс этот был прерывистым и непостоянным. В Северном Причерноморье в конце скифской эпохи значительная часть кочевников уже осела на земле, но продвижение сарматов и особенно гуннов вновь сорвало их с места. Затем в VIII—X веках нашей эры на территории Хазарского каганата кочевники вновь начинают оседать, но в X веке, после вторжения печенегов, снова переходят к кочеванию. В XII веке начинают понемногу заниматься земледелием половцы, но монгольское нашествие прерывает этот процесс.)

Постоянным передвижениям в жизни кочевника было подчинено все — обувь, одежда, жилье, занятия.

На Переднем Востоке кочевники живут в шатрах, в евразийских степях жили в юртах или кибитках, которые, не разбирая, перевозили на телегах.

В Казахстане подобные кибитки были отмечены еще в конце XVI века. Юрта, также известная еще в скифское время, дожила до наших дней. Даже одежда кочевников приспособлена для верховой езды (считается, что штаны изобрели именно кочевники), даже их пищевой рацион, в котором главное место занимают молочные и мясные продукты, отличается от земледельческого.

О том, когда впервые на земном шаре появились кочевники, ученые спорили уже давно и спорят до сих пор. Предложенные даты колеблются очень сильно; от IV тысячелетия до нашей эры до... I тысячелетия новой эры! О причинах, вызвавших появление кочевых народов, мнения также расходятся. Наиболее убедительной мне кажется следующая картина.

Кочевое скотоводство возникает там, где оно имеет преимущества перед земледелием, — в засушливых и пустынных районах разводить скот гораздо выгоднее (точнее, было выгодно еще в не столь отдаленном прошлом), чем примитивным плугом поднимать тяжелые почвы, боясь, что урожай в любой момент погибнет из-за засухи. Но когда бы ни возникло кочевое скотоводство, появилось оно не сразу, потому что для этого необходим был целый ряд условий.

На земле имеются два главных района кочевого скотоводства: великий пояс евразийских степей, полупустынь и пустынь, протянувшийся непрерывной полосой от среднего Дуная до Северного Китая, и Передняя Азия с некоторыми районами Северной Африки. В евразийских степях земледелие и скотоводство возникли не позже IV—III тысячелетия до нашей эры. И уже в это время в состав стада там входили все основные виды домашних животных, за исключением верблюда, прирученного позднее. Обитавшие в степной зоне племена разводили скот, но жили оседло и наряду со скотоводством занимались и земледелием. Они еще не были кочевниками и не могли бы ими стать, даже если бы хотели этого. Для того чтобы вести подвижный образ жизни, нужны верховые животные и колесный транспорт. Всего этого в степи еще не было.

Приблизительно в первой половине II тысячелетия до нашей эры совершилось событие чрезвычайной важности не только для будущих кочевников, но и для всего человечества — лошадь была впервые освоена в качестве верхового животного. (О значении этого события кратко и ясно говорит калмыцкая пословица: «Лошадь делает расстояние близким» — ведь вплоть до XIX века лошадь оставалась главным средством передвижения.) А к этому времени в степи уже существовал колесно-упряжный транспорт, проникший сюда с Переднего Востока.

Археологические материалы свидетельствуют, что примерно тогда же, во II тысячелетии до нашей эры, а может быть, раньше, у степных народов начался распад первобытных отношений, появились знатные и незнатные, богатые и бедные. И скот стал одним из главных мерил богатства. Но при оседлой жизни, когда скот пасется рядом с поселением, количество кормов ограничено, а это, в свою очередь, лимитировало численность стада, ставило предел богатству. Казалось бы, именно тогда, во II тысячелетии до нашей эры, создались все условия для перехода к кочеванию. И все же он совершился позднее. Правда, удельный вес скотоводства в хозяйстве увеличился, кое-где оно даже приобрело пастушеский характер. Но все же основная масса населения продолжала жить оседло.

Но вот на рубеже II и I тысячелетий до нашей эры достигло своего максимума длившееся более тысячи лет постепенное усыхание климата. Кочевание было уже не только возможным — оно стало необходимым. Прошло двести-триста лет — и в евразийских степях появились первые кочевники.

В Передней Азии настоящие кочевники — бедуины, жители пустынь, тоже появились лишь в I тысячелетии до нашей эры, после того как стали разводить верблюдов — животных, позволивших людям проводить почти весь год в крайне бедных водой районах.

И была еще одна причина, способствовавшая и в евразийских степях, и в Передней Азии переходу к кочеванию, — соседстве с оседлыми земледельческими цивилизациями, располагавшими излишками зерна и ремесленных изделий. В Евразии они возникли к югу от степной зоны как раз к I тысячелетию нашей эры. Впрочем, здесь уже начинается еще одна проблема — взаимоотношения кочевников с земледельцами.

Сложными и порой трагическими были эти взаимоотношения. В одной из китайских хроник говорится, что вскоре после изгнания монголов из Китая, в конце XIV века, и воцарения династии Мин на границе с Монголией были устроены специальные рынки «для упрочения границ и ради сокращения расходов на оборону». На первый взгляд все это выглядит довольно нелепо. Зачем торговать с давним и отнюдь еще не смирившимся с неудачей врагом, тем более что экономически Китай не так уж сильно был заинтересован в такой торговле? И как она могла способствовать упрочению границ и сокращению расходов на оборону?

Монголам нужно было кому-то продавать скот. Монголы нуждались в продуктах земледелия и ремесла. Пока они владели Китаем, они получали их бесплатно в виде налогов и дани. Теперь они должны были добывать все это торговлей. Если Китай не хотел торговать, для них не оставалось иного выхода, кроме войн.

И так было везде. Потому что кочевники всегда активнее стремились к торговле и контактам с земледельцами, чем те — с кочевниками, Земледельческое хозяйство — хозяйство комплексное, земледельцы почти всегда в каком-то количестве разводят скот. Могут они обходиться и без тех продуктов, что поставляют на обмен кочевники. Кочевники же без земледельческих продуктов и ремесленных изделий обойтись не могут. Поэтому через земли кочевников охотно шли караваны, тянулись далекие торговые пути.

Но лучшим способом обеспечить бесперебойное поступление продуктов ремесла и земледелия было, конечно, завоевание и подчинение земледельческих стран. Поэтому, когда кочевники чувствовали себя достаточно сильными, они вели со своими соседями захватнические войны.

И здесь мы подходим, пожалуй, к самой трагической закономерности существования кочевых обществ. Скот легко накопить, но еще легче потерять от стихийного бедствия или вражеских набегов. В числе других причин это приводило к тому, что у кочевников всегда особенно сильно ощущалась потребность во взаимопомощи. Конечно, у кочевников была свая аристократия, богачи и бедняки. Но по сравнению с земледельцами они все же были более сплоченными, более объединенными общностью интересов. И свои аппетиты кочевая знать стремилась удовлетворить не столько за счет своих соплеменников, сколько за счет земледельцев. В конечном счете, что она могла получить с рядового кочевника? Еще немного скота. И к тому же разоренный соплеменник будет плохой опорой во время своего или вражеского набега. Другое дело — земледельцы. У них были богатства, не снившиеся кочевнику. И к тому же они были чужими.

От начала I тысячелетия до нашей эры, когда скифы впервые обрушились на Ближний Восток, и вплоть до позднего средневековья все новые и новые волны кочевников, сильные своей спайкой, дисциплиной, боевой выучкой, алчущие чужих богатств, нападали на земледельческие страны. Когда им сопутствовал успех, нередко рождались кочевые «империи», обычно эфемерные и недолговечные, но оставлявшие неизгладимый след в истории.

И все же недаром одному из советников Чингисхана принадлежал афоризм: «Хотя мы империю получили сидя на коне, но управлять ею, сидя на коне, невозможно». Пусть такие империи своим созданием бывали обязаны кочевникам, пусть кочевники нередко господствовали в них политически, но характер социально-экономических отношений в них определялся уровнем развития земледельцев. Да и сами завоеватели под влиянием завоеванного ими населения начинали менять образ жизни. В степи возникали города — центры ремесла, торговли и политической власти. Правящий слой кочевников нередко быстро превращался в господствующий класс оседлого населения, рядовые кочевники начинали оседать на земле.

Победа оборачивалась поражением, победители становились побежденными...

И еще. Кочевники менялись гораздо меньше и медленнее, чем земледельцы, потому что земледелие создает гораздо больше условий для развития и прогресса. К позднему средневековью соотношение сил изменилось решительно и бесповоротно. Против армий, вооруженных пушками, конница была бессильной. Кочевники стали обороняющейся стороной, им приходилось бороться за свою собственную свободу. Но свобода немыслима без прогресса, а прогресс кочевников немыслим без того, чтобы они перестали быть кочевниками.

...Когда-то, на заре своей истории, кочевое скотоводство было положительным явлением. Кочевники заселили доселе почти пустынные и бесполезные для человека районы земли. Кочевники освоили новые способы разведения скота. Кочевники изобрели юрту, седло, стремя. Но время шло вперед, и кочевники все больше отставали от времени. Кочевое хозяйство, неизменное в своих основных чертах, неустойчивое и ненадежное, обрекало их на застой.

Именно поэтому облик кочевника неповторим и своеобразен, своеобразны его мышление, представления, предубеждения и предрассудки. И именно поэтому в нем причудливо сплетены благородство, честность, простота, гостеприимство с недоброжелательностью и недоверчивостью по отношению к внешнему миру, невежеством и фанатизмом. Стойкость, выносливость и непритязательность в нем подчас граничат с консерватизмом. Тяга к лучшей жизни с приверженностью древним традициям. Для того чтобы перейти к прочной оседлости, кочевнику необходимо преодолеть груз прошлого, перестать презирать земледельческий труд, перестать считать кочевание наидостойнейшим занятием. Здесь кочевникам необходима помощь.

А. Хазанов, кандидат исторических наук

Но не только звоном оружия, топотом копыт вошел кочевой образ жизни в историю. Не только седлом и стременами исчерпывается вклад кочевых народов в мировую культуру.

Цена для «настоящих людей»

Как-то мне довелось побывать в одном городке на севере Африки, расположенном на стыке Нубийской и Ливийской пустынь. Средоточием жизни городка был базар.

...Яркими красками сверкают ряды высоких корзин, сплетенных из пальмовых листьев, деревянных, обтянутых кожей щитов, глиняных, причудливо изукрашенных тамтамов; поражают изяществом узкие бронзовые кофейники с длинными ручками; вспыхивают на солнце кривые ножи с инкрустированными рукоятками, каменные и покрытые блестящей поливой глиняные бусы, украшения в виде скарабеев, медальоны из ляпис-лазури и других камней, удивительные ожерелья из слоновой кости, каждая фигурка которых (слон, верблюд, охотник, жираф) — маленький шедевр ремесленника, который трудится тут же под невысоким навесом. Но, кроме самого ассортимента товаров, меня, пожалуй, больше всего поразили сцены торга, подлинный артистизм, и неистощимая выдумка, и темперамент продавцов, и неслыханно высокие цены, с которых начинается всякий торг, о какой бы самой пустяковой вещице ни шла речь: первоначально названная цена в сто, двести, в пятьсот раз превышает реальную. Что это? Надежда на то, что кто-то, не торгуясь, не раздумывая заплатит просимую бешеную сумму? Насколько мне удалось заметить, таких дураков нет. Мне показалось, что это делается для того, чтобы иметь возможность и покупателю и продавцу продемонстрировать в искрометном, полном веселой житейской мудрости диалоге свои артистические способности, чтобы могло развернуться желанное, видимо, и для продавцов, и для покупателей, во всяком случае местных, красочное и темпераментное действо торговли.

Поздним вечером город и базар окутывает влажная тьма. На прилавках и в глубине лавочек поблескивают разноцветными огоньками прорезные медные фонарики. Хозяин базара — нубиец Сеид — уходит домой, лениво шлепая туфлями, оставляя вместо себя своего младшего брата Омеда. В полном ночном безветрии желанная прохлада сама нисходит на город. Как приятно в это время посидеть в тишине за маленьким столиком, попить крепкий сладкий кофе! Я старательно отвечал на бесчисленные вопросы Омеда о моей стране. Он, не оставаясь в долгу, посвящал меня во многие тайны нубийского базара. И тогда-то я узнал, что на базаре существуют три цены: одна, самая высокая, для туристов, другая, пониже, для местных жителей и третья, наиболее низкая, для «настоящих людей». Туристов и местных жителей я повидал достаточно, но кто же из покупателей «настоящие люди»? Омед объяснил, что их можно увидеть на базаре только ночью, потому что они не любят шума и суеты. Кто же все-таки эти «настоящие люди», он не смог объяснить. Но когда он сказал еще, что это люди, которые приходят и уходят и не живут в домах, я понял — он говорит о кочевниках. Тогда я попросил его разрешить побыть мне ночью на базаре. После недолгих размышлений Омед согласился. Этим же вечером, сразу после ужина, он посадил меня на маленькую скамейку и замаскировал со всех сторон корзинами, оставив только щель для обзора. Я стал ждать ночи и прихода «настоящих людей».

Первыми появились четыре огромных, величественных бербера. Они были одеты в белоснежные галабии — свободно ниспадающие до самой земли широкие рубахи. Выражение сурового мужества подчеркивали три широких шрама татуировки: один горизонтальный на лбу и два вертикальных на щеках, образующих П-образный узор. Из этой рамки смотрели со спокойной уверенностью большие, темные, словно графит, глаза.

Вслед за берберами, двигаясь неслышно и грациозно, как пантера, подошел молодой суданец. Тонкий и стройный, с холодным блеском узких глаз, с презрительным изгибом полных губ. На нем была неширокая набедренная повязка, круглая желтая шапочка вроде тюбетейки, из-под которой торчала длинная деревянная булавка с резной головкой.

Берберы и суданец были не только покупателями, но и продавцами. Они принесли свой товар: шкуры крокодилов и целый мешок живых крокодильчиков, уже выделанные желтые шкуры ланей, длинные полосы сушеного мяса, бивни слонов, страусовые перья и тому подобное. Как непохоже было то, что происходило между ними и Омедом, на сцены дневного торга! Да и сам Омед был другим, другими стали его движения и все манеры.

«Настоящие люди» молча выложили свои товары на пустой прилавок. Омед тоже молча, никого ни о чем не спрашивая, положил рядом ножи, наконечники копий, патроны, яды в круглых коробочках из пальмового дерева. Берберы так же молча отодвинули немного к концу прилавка свой товар. Омед положил в свою кучу еще несколько коробок с патронами. Берберы придвинули свою кучу обратно — и торг был закончен. Омед унес свои покупки в глубину одной из лавочек. Берберы положили свои в кожаные мешки, обшитые бахромой. Тогда наступила очередь суданца, и с ним торг прошел очень быстро и тоже без слов. «Настоящие люди» не только по своему внешнему виду, но и по благородной сдержанности манер резко отличались от тех одновременно угодливых и наглых бакшишников, которых вдоволь шляется по многим базарам, да и вообще от всех дневных покупателей и посетителей этого базара.

Берберы, сделав свои дела и выпив вместе с гостеприимным Омедом по чашечке кофе, ушли, а суданец остался. Он стоял, слегка прислонившись к стене, и пристально, не мигая, как смотрят на пламя костра, смотрел на Омеда. Мальчик снял с полки тамтам и начал медленно, а затем все скорее наигрывать какой-то ритмический, тревожный и мелодичный мотив. Зажав тамтам под мышкой, он, ударяя обеими руками по туго натянутой коже, извлекал из него низкие, рокочущие, завораживающие звуки. Суданец, до того совершенно неподвижный, внезапно скользнул в довольно широкий проход между прилавками и, слегка приседая то на одну, то на другую ногу, закружился в грациозном и воинственном танце...

Когда я уезжал, Омед на прощание подарил мне тот самый тамтам, на котором он играл в ту ночь. Тамтам и поныне стоит у меня на полке, напоминая о той ночи, когда я увидел «настоящих людей», которые приходят и уходят, которые не любят суеты и знают, что такое человеческое достоинство.

Г. Федоров

Костры пустыни

Поначалу кажется, что в этой покрытой вулканическим пеплом пустыне Дашти-Навар, расположившейся на высоте 3200 метров над уровнем моря и окруженной кольцом гор, вулканические вершины которых вздымаются на пять километров, никакая жизнь невозможна.

Но здесь живет целый народ — афганские кочевники, пуштуны.

Долгий, изучающий взгляд, фраза, произнесенная гортанным голосом, первая в молчании выпитая чашка чаю, каждый думает о своем и наблюдает за соседом, — так началось мое знакомство с кочевьем.

Усевшись на собственные пятки, устроив локти на коленях и вытянув нервные кисти к огню, кочевник расслабляется, у него лицо молчаливого Христа; он кивает мне понимающе, но не скрывает удивления, узнав, что я не просто прохожий, что я остаюсь с ними в пустыне; он начинает свыкаться со мною.

В сгущающихся сумерках вечера, в розовато-фиолетовом тумане в молчании движутся фигуры молодых женщин в ниспадающих лохмотьях — пока они меня еще не имеют права замечать. Несколько мальчишек, завороженных мягким светом, замерли в отдалении: у них пропала охота бросать в меня камни и нет пока желания играть со мной.

Много раз я устраивался у костра, и каждый раз он казался мне новым, иным. Обжигающим — в знойные безветренные часы; прозрачным — в пламени сухих веток в первые часы вечера; неторопливым — в молочном тлении сухого верблюжьего навоза в сумерках...

Постепенно у меня завязались неплохие отношения с семьей, состоявшей из трех братьев, у каждого из которых были жена и дети. Точно так же, как старший брат возвышался чуть ли не как деспот над остальными двумя, так старшая жена распоряжалась невестками; она шпыняла всех, даже деверей. Именно старшая жена обратилась ко мне с первыми словами и сделала это с таким видом, будто двум другим женщинам мысль об этом и в голову не могла прийти.

На второй год пребывания у кочевников я настолько усвоил язык пушту, что уже понимал разговоры в кочевье. Тогда я смог оценить ту особую роль, которую играют женщины в приютившем меня племени, — эта роль незнакома ни женщинам из соседних оседлых деревень, ни женщинам других кочевников.

Здесь к женщине прислушиваются, здесь за ней признается право на точку зрения, которая порой становится общей.

Горделивые и замкнутые, эти женщины проходили мимо меня. Нет, не проходили, они скользили в своем ежедневном, осмысленном житейскими заботами танце; именно танце, потому что как назвать работой эти даже самые прозаические движения — в каждом жесте сквозит неуловимая элегантность и порывистость; длинные неровные понизу одеяния, блестки серебра на руках и запястьях, таинственная тень под шалями, скрывающими длинные блестящие косички...

Старший из братьев, весьма ревниво поддерживающий собственное положение в семье, относится ко мне дружелюбно, но без интимности. Ее он оставляет своей прелестной дочурке Ливанг, которая сломя голову мчится ко мне каждый раз, когда я возвращаюсь в кочевье. С младшим из братьев отношения у меня совсем иные: Лалагай умен, у него чувствительная натура; он постоянно спрашивает у меня, как будет по-французски луна, солнце, звезды, бараны... Потом, позже, он рассказывал мне о себе, о том, какая радость охватывает его ясной ночью, когда свет луны блестит на воде озера. Он необыкновенно нежен со своим сыном, хрупким малышом, которому, увы, не суждено прожить больше года — после недавней бури у него лихорадка, он бредит.

В долгие переходы Лалагай обучал меня секретам скотоводов, учил распознавать среди животных больных и усталых, учил, как лечить ягнят. И как-то во время скромного семейного чаепития на втором году пребывания в пустыне я был принят в «братья» Лалагая и стал членом его семьи. С той поры мне открылся доступ к самым заветным тайнам кочевья, я мог входить даже в шатры религиозных наставников, где хранились завернутые в козьи шкуры огромные многоцветные священные книги.

Ни разу и ни по какому поводу не потребовали мои друзья какой-либо награды за свой хлеб-соль. Мало того, законы гостеприимства заставляли их предлагать мне солидные суммы денег всякий раз, когда я покидал на какое-то время кочевье. Мне эти деньги наверняка понадобятся, рассуждали они, и мой отказ принять их неизменно вызывал искреннее удивление и глубокую обиду. Скотоводы-кочевники Дашти-Навара богаты, очень богаты, но к деньгам относятся холодно. Кочевник горд и независим в любых лохмотьях; он украшает свою старую рубаху немыслимым орнаментом разноцветных заплаток не потому, что экономит, нет — просто он полон уважения к старым вещам — ведь в каждой из них терпеливый и искусный труд. Точно такое же уважение питает кочевник к пище — ведь порой ее так не хватает. Он уважителен и бережлив к куску хлеба или хлебному огрызку: хлеб — основа его пищи. Все, что не съедено утром, вечером сгодится для приготовления хлебного крошева, перемешанного с жиром, короче — для обеда.

Сегодня праздник, большой свадебный праздник в семье одного из старейшин, живущего на другом конце пустыни. Праздник — уже сам отъезд для встречи с невестой. В голове каравана мужчины, одетые в традиционные рубахи с широкими развевающимися подолами и широкие шаровары — костюм, в сущности, такой же, как в будни, только новый, не вылинявший под жарким солнцем и украшенный орнаментом. Мужчины потрясают ружьями, заботливо надраенными накануне вечером и украшенными цветными платками.

Дальше за ними — женщины, скрывающие под огромными темными шалями пестрые одеяния, расшитые серебряными нитями.

Позади всех, взявшись за руки, бегут рысцой дети. Старшим из них приходится тяжелее всех: как всегда, они тащат на спине — и тащат многие километры — своих меньших братьев. Из темноты шатров вытащены большие обтянутые козлиными шкурами барабаны — дхол.

Сегодня в кочевье всем распоряжается «церемониймейстер»: он принимает гостей, он отдает приказания и следит за порядком. Начинаются пляски, кое-кто из мужчин собирается в группы — человек по двенадцать, остальные же пока заняты приготовлением праздничного стола, ради которого пришлось заколоть не меньше дюжины баранов. Каждая группа танцоров следует ритму своего барабана; поначалу он медлителен, он как бы дает танцорам время разогреться... Но вот летят в сторону сандалии, тюрбаны; танец все стремительнее, он завораживает участников, он готовит и ведет их к экстазу...

Один из танцоров выскакивает в середину круга, теперь он центр общего внимания, и движения его непонятным образом еще ускоряются, от них даже у зрителей кружится голова, даже барабан едва поспевает за ним. И вдруг танцор замирает.

Он замирает неожиданно и на какое-то время застывает недвижно, потом, покачиваясь от усталости, выходит из круга, уступая свое место другому. Танец длится часами, прерываясь лишь на то время, пока танцоры, улегшись в тени, подкрепляются чаем.

А в другом конце кочевья перед пестрой многочисленной толпой женщин самого разного возраста происходят другие танцы — медленные, сдержанные. Два десятка девушек, среди них и невеста, образовали круг, вернее, круговорот красных, зеленых, фиолетовых юбок и красных, схваченных у лодыжек узких шаровар. Массивные браслеты, застежки, тяжелые подвески, сверкающие в ноздрях драгоценные камни, браслеты на ногах, черные, мерцающие на свету косы — все это блестит, извивается серебряными змеями на фоне строгих черных шалей.

Ночная прохлада падает на лагерь, все заворачиваются в одеяла, устраиваются поближе к неугасающему костру. Праздник кончился.

Одна из женщин отдыхает, в изнеможении растянувшись на тряпье. Другая прядет, третья кормит грудью ребенка. Мир и благолепие спустились на кочевье. Уставившись на луну, Лалагай затянул песню; слушают братья, слушают, не переставая заниматься своим делом, женщины; слушает и Ливанг, слушает и улыбается. Как долги, как вечны эти минуты молчаливой сосредоточенности, минуты мира и братства, которые недостижимы даже в самой откровенной беседе. В разговоре ведь каждый понимает все по-своему...

Лагеря кочевников пуштунов разбросаны по пустыне; деревни земледельцев-хазарейцев разбежались по краям пустыни и прилегающим к ней долинам... Кочевники — вольные скотоводы, крестьяне — трудяги, привязанные к клочку земли, вражда между этими двумя группами, трудно понимаемая, но от этого не менее реальная, проявляется во всем: она между людьми, между их религиями, между их обычаями. Сведение стародавних счетов — дело в пустыне не редкое, раньше же положение было еще острее: баран, забредший в поселение хазарейцев, мог стать поводом для массовой резни.

Но, невзирая на этот открытый и постоянный антагонизм, оба народа поддерживают весьма значительные материальные связи. Взаимозависимость между кочевыми и оседлыми племенами чувствуется ежедневно, идет ли речь о зерне, оружии, одежде, предметах утвари. Кочевники, например, не могут не покупать муку в деревнях; лишь самые гордые из них, чтобы не унижаться до контактов с хазарейцами, проделывают многотрудный путь по горам и покупают ту же муку на городском базаре.

Взаимозависимость принимает порой формы совсем уже странные: во время конфликтов хазарейцы стреляют в кочевников из ружей, которые кочевники же им и продали, да и заряжают эти ружья патронами, которые кочевники контрабандно доставили из Пакистана.

Но всякому конфликту приходит конец, хотя бы на время. Когда умирает, к примеру, вождь племени, кочевники приглашают старейшин соседних деревень на траурный поминальный обед — грустную церемонию, на которой не услышишь песен, не увидишь танцев. Конечно, это не похоже на встречу братьев, скорее это простое выражение уважения.

Над хазарейскими деревнями, обнесенными валами из сухого навоза, стоят наблюдательные вышки — они как памятники недавним временам, когда наблюдение за противником было ежедневной необходимостью...

Середина сентября. Дни становятся короче, и холодные порывы ветра врываются в пустыню. С начала месяца в кочевьях оживление. К ежедневным заботам прибавились новые труды. Несколько кочевников было послано в горы на розыски дромадеров, которых выпустили на волю еще в начале лета (порой случается, что ловкие бестии забираются на самые крутые хребты). В эти же дни собирают и быков, бродящих по болотистым берегам озера, и тщательно пересчитывают овец.

Постепенно кочевье расстается со своей тишиной и покоем. Сам отъезд, впрочем, проходит незаметно, он растягивается на целый месяц: каждый день одна, две или три семьи снимаются с места и уходят на юг или на запад. У кочевников нет никаких правил очередности расставания с пустыней: каждая семья сама решает, когда ей тронуться в путь. Обычно первыми уходят семьи, где есть больные или новорожденные. В общем, те, кому особо страшны ледяные ночи. Да и другим, откровенно говоря, уже не терпится — их манит само движение, они уже чувствуют, как хрустит под ногами каменная крошка на перевалах, которые им предстоит преодолеть, как приятно холодит ступни свежая земля на дне глубоких долин и греет песок южных пустынь. Есть какая-то особая сладость в предвкушении будущих стоянок, которые они разобьют где-нибудь между Ялалабадом и Кабдахаром.

Некоторые же семьи — это необъяснимо — любят затягивать отъезд; ураганы следуют один за другим, шатер едва сопротивляется бесконечному ветру — его чувствуешь даже внутри, и каждое утро, просыпаясь, обнаруживаешь, что холодный песок снова успел занести тебя, и тебе приходится пробиваться на свет божий, будто выплывать из затягивающего омута. Вот тогда-то и эти последние кочевники расстаются с пустыней.

Пустыня сейчас похожа на изношенную, брошенную одежду. Вдоль и поперек пересечена она бесчисленными следами, они соединяются в одном из ее углов и образуют общую дорогу — дорогу бегства. Слышны последние пронзительные крики женщин, чего-то недосчитавшихся в трудных сборах, слышен тревожный вой сторожевых псов, нутром почувствовавших скорую нелегкую дорогу.

Колонны сбиваются быстро, и вот караван в пути — каждый при этом на своем месте: овцы и пастухи впереди — их шаг медленнее остальных, потому они выходят на несколько часов раньше; за ними дромадеры, каждый из которых несет на себе гору тряпья и металла — над пестрым огромным кулем торчит треножник для костра, большие медные котлы покачиваются в такт с верблюжьим горбом. Груз, однако, уложен превосходно, ничто не бренчит, не слышно вообще ни звука.

Мужчины идут рядом с караваном. Лишь старики, самые малые дети да больные имеют право ехать на спинах верблюдов.

Впрочем, часто и седовласые старцы ковыляют рядом с верблюдом, вооружась корявым посохом. Посох им нужен не столько для опоры на извилистых, ранящих голые ступни каменистых тропах, сколько для того, чтобы подталкивать зазевавшихся детей или обленившихся животных.

В среднем караван проходит за день километров пятнадцать. Вернее сказать, за ночь — кочевники не любят появляться в деревнях и городах при свете дня. Если случается так, что во время дневного перехода караван встречает на пути деревню хазарейцев, он проходит ее молча, люди идут, высоко подняв головы, ничего не замечая вокруг. Хазарейцы на молчание отвечают молчанием.

Вот так я остался в эти ледяные октябрьские вечера последним кочевником.

Никого. Пустыня отчаянно пустынна. На месте каждого стоявшего здесь кочевья тонкий слой пепла — холодное свидетельство того, что здесь была жизнь.

В полусне оцепенения холода и усталости возникают, вращаются и пропадают видения: за колеблющимися языками пламени моего костра играют в снежки наряженные в разноцветные тюрбаны кочевники; скачут, исчезая в пелене снега, бараны. И все снова бело: пропадающая вдали тропа, плоскогорье, перевал, вершины и сама пустыня — все стало пустотой, единообразной, подернутой дымкой или влажным туманом, бесконечной...

Середина декабря... На этот раз зима взялась за дело всерьез: повалил снег, пурга сделалась невыносимой, она погнала меня к деревенькам хазарейцев.

Хрупкие, несчастные, дрожащие под холодным, развевающим лохмотья одежды ветром, крестьяне суетятся, стремясь собрать побольше сушняка для зимнего тщедушного огня. Скоро они вползут в свои жалкие землянки. Они похожи на мышей, спрятавшихся на склоне горы и выставивших из снега нос. Четыре месяца, а иногда и больше, хазарейцы прячутся в своих норах — без воздуха и света. Лишь изредка они будут показываться на свет божий для того, чтобы поохотиться на волков: деньги, которые они получат за волчьи шкуры, будут им кстати весной.

А кочевники уже далеко, они не заперты за земляными стенами, их не похоронил под собою снег...

Андре Бутьер, французский геолог

Перевел С. Ремов

Подземные храмы «мертвой страны»

Начиналась совершенно мертвая страна. В могильной тишине поднялись мы на плато, ведя коней под уздцы. Ужасный вид открылся нашим глазам; это был камень. Ему не было конца и края. Мы ехали точно по громадному заброшенному дому и даже старались, чтобы кони не очень громко стучали «по полу». Ничего не было: ни птиц, ни кочевников, ни единой былинки. Если бы мне рассказали, что есть такая страна, я бы не поверил...»

Эти строки написаны о полуострове Мангышлак, расположенном на восточном берегу Каспийского моря. И написаны они не тысячу, не пятьсот и даже не пятьдесят лет назад. Написал их в 1933 году комиссар одного из красноармейских отрядов.

Первое впечатление наиболее сильное, но не всегда самое точное. «Страна Мангышлак» известна давно. О ней есть упоминания у Страбона и Истахри. Хозары и сельджуки, монголы и хорезмийцы поили своих коней у, редких пустынных колодцев. Весной 1715 года от колодца к колодцу шел отряд капитана гвардии Бековича-Черкасского. Капитан отправился в «Закаспию» по приказу Петра I, дабы узнать, где проходит «мертвая река Узбой и можно ли оную оживить». Бекович вернулся в Петербург через полгода, потеряв половину людей. Он рассказывал о злых песках, о безлюдье, о колодцах, вода в которых «малым отменна от морской, и пески от моря потоплые и вонь непомерная», о жаре и болезнях. Петр выслушал капитана и приказал отправиться обратно. Больше в Петербург Бекович не вернулся. Его голову пронесли по пескам из Хивы в Бухару на пике с конским хвостом.

Капитан гвардии собирался написать научную книгу с описанием «мест и явлений удивительных». Действительно, от Бековича остались интересные описания Прикаспия и Устюрта, сделанные им после первого путешествия. Но Устюрт и Мангышлак были обследованы значительно позже.

В разное время этот удивительный и суровый край посетили естествоиспытатели Леман, Маркозов, Карелин, Обручев, Коншин, Глуховский, Молчанов и другие ученые-исследователи. И с изумлением писали они, что на этой мертвой земле, где «могут жить лишь камни», сохранились следы высокой и загадочной культуры. «Остатки цветущей эпохи Мангышлака сохранились в довольно частых развалинах каменных укреплений, зданий, могильных памятников и глубоких колодцев, обложенных тесаным камнем», — писал в середине прошлого века историк П. С. Савельев. Это казалось тем более невероятным, что, судя по отрывочным сведениям восточных хронистов, земли Мангышлака давали приют только кочевникам.

И все же Савельев, как и другие авторы XIX — начала XX века, составившие свое представление о прошлом этой земли на основе отрывочных наблюдений и случайных материалов, об истинных масштабах «мангышлакского чуда» и не подозревал...

Несколько лет на Мангышлаке и Устюрте работал палеолитический отряд Мангышлакской комплексной экспедиции Института геологических наук имени

К. И. Сатпаева АН Казахской ССР. Как считает руководитель отряда А. Г. Медоев, экспедиция столкнулась на полуострове с не разгаданной до конца загадкой. На плато Устюрт и Мангышлаке сохранились сотни великолепных архитектурных сооружений и выдающихся образцов изобразительного искусства. Глубокое изучение этого уникального наследия — дело будущего. Но сомнения нет: науке открылся еще один очаг разветвленной и обширной культуры кочевников азиатских степей и полупустынь. Роль этого очага, видимо, выходит за рамки собственно истории этого в недалеком прошлом изолированного края...

За время работы экспедиции было найдено и описано более тысячи великолепных памятников архитектуры: наземные и подземные храмы, огромные города мертвых — некрополи. Исследования также подтвердили предположения о том, что строителями были именно кочевники.

В различных частях полуострова встречаются помещения, высеченные в твердых породах. Как правило, размеры их небольшие.

Интерьер имитирует юрту или чаще всего имеет в плане прямоугольные очертания. Это мечети, обители и усыпальницы мусульманских отшельников и святых. Но, безусловно, интересные с культурно-исторической точки зрения, они бледнеют по сравнению с одним необычным по масштабам и сложности для мира кочевой культуры подземным сооружением IX—X веков, расположенным у южного берега залива Сарыташ.

...Пустынное плато ступенями спускается к Каспию. И здесь прямо на скальном обнажении высечен портал подземного храма, известного у казахского племени адай под названием Шахбагата. Тысячелетие назад резец скульптора обратил безжизненный камень в фигуры животных, загадочные эмблемы, сложнейший орнамент и арабскую вязь надписей-эпитафий. Расположение фигур животных, надписи и другие элементы составляют строго продуманную композицию. Это, по существу, триптих, продиктованный построением портала. Слева и справа от портала — погребальные ниши. На стене одной из них помещена большая гравюра — бой конных лучников.

По углам центрального зала, вырубленного под землей, стоят четыре колонны с капителями. Высота их свыше двух метров, а сами капители — четырех различных и оригинальных типов. Свод центрального зала — купольный, с круглым отверстием для солнечных лучей в центре.

Высекая храм целиком под землей, зодчие древности проявили творческую смелость и чувство гармонии. Находясь в храме, понимаешь, что они действовали, пожалуй, больше как скульпторы, нежели строители, добиваясь полного слияния святилища с природой. Причем Шахбагата не имеет ничего общего с подземными буддийскими храмами и монастырями. Он самостоятелен и уникален. Находки экспедиции выявили и то, что памятники искусства на Мангышлаке относятся не к какому-то короткому отрезку времени — искусство всегда сопровождало жизнь кочевых племен этой «мертвой» земли.

На террасе «мертвой долины», рядом с мечетью, расположен некрополь. Его основные сооружения напоминают сооружения сельджукского искусства, которое продолжало традиции художников древнейших тюркских племен. Традиции эти не исчезли с падением сельджукской державы. Они продолжались вплоть до прошлого столетия. Свидетельство тому — петроглифы у горы Айракты на Мангышлаке, высеченные в XVIII—XIX веках.

Среди айрактинских изображений центральное место занимают сложные композиции охоты и сражений. Воины и охотники вооружены фитильными ружьями на сошках, саблями и пиками. В сражениях участвуют и конные, и спешенные воины. Художники стремились передать картину массового боя, а не поединков или стычек. Стрельбу из ружей ведут как воины, так и сами... ружья. Фронт каждой из сражающихся сторон построен из стрелков и многочисленных стволов, «самостоятельно» извергающих ураганный огонь. Впечатление плотной огневой завесы создают прочерченные из дул линии, передающие полет пуль.

Этот прием использован и в охотничьих сценах. Здесь главный герой среди животных — муфлон — желанная добыча каждого охотника. Встречаются изображения гепарда, который до недавнего времени жил в этих местах, горных козлов — тау-теке, а также лошадей и верблюдов.

Художники, которые работали у горы Айракты, не стремились «копировать» героев своего искусства. Они не боялись обобщений. Их произведения не предназначались в качестве иллюстраций по зоологии — здесь нет второстепенных деталей и ненужных подробностей.

Этим айрактинские петроглифы невольно, но настойчиво напоминают, как это ни парадоксально... первобытное искусство. Галерея Айракты XVIII—XIX веков — прямое продолжение искусства тех, кто вырубил почти за десять веков до этого храм в скалах у залива Сарыташ: искусствоведческий анализ изображений на скале Айракты и графики, украшающей некрополь IX—X веков, показывает — перед исследователями единая художественная традиция.

С. Смородкин, наш спец. корр.

...Истлели дерево и меха. Переплавлены золото и серебро. Оружие заржавело и превратилось в пыль. Но такие памятники, как архитектурные сооружения и другие выдающиеся образцы изобразительного творчества, дошедшие до нас на Мангышлаке, еще раз свидетельствуют: кочевые племена принесли в мир не только звон оружия и топот копыт...

Искусство, рожденное в пути

Пожалуй, самым ярким направлением в искусстве, которое связано с кочевыми племенами, является так называемый звериный стиль. Изображения грифонов, свернувшихся в кольцо пантер или барсов, оленей, застывших в летящем галопе, сцены сражений диких зверей и птиц на золотых пластинах и сосудах, на скалах и стелах, на-вершиях и эфесах боевых кинжалов и мечей — все это мощное, с многочисленными ответвлениями искусство, несомненно, отражает каким-то до конца еще неясным образом не только социальный уклад, но и саму психологию кочевых обществ.

Звериный стиль, как и палеолитическое искусство, равнодушен к образу человека. Здесь, как и у художников палеолита, «героями» служат главным образом звери дикие, неприрученные. Звериный стиль — это откровенное восхищение силой и ловкостью, предельное проникновение в саму суть бытия диких животных: сильный побеждает слабого.

Звериный стиль многолик. Тысячелетия развития, огромная географическая протяженность не могли не сказаться на облике этого искусства, и исследователи различают несколько его вариантов. Родился ли каждый из этих вариантов самостоятельно или у всех у них единый исток?

Не ответив на это, невозможно решить, пожалуй, главную проблему, связанную со звериным стилем.

...Памятники звериного стиля находят в Монголии и в Причерноморье, в Тибете и на Иранском нагорье, на Алтае и в Туве. Карта распространения этих памятников как бы подчеркивает связь звериного стиля с кочевым миром — она четко накладывается на карту степных и горностепных районов Евразии, «классической» области кочевой культуры.

Но сами ли кочевники создатели этого искусства или оно порождение оседлых культур и лишь взято с собой в многовековой путь кочевниками? Иными словами, где родилось это искусство: в отгороженном от мира стеной укрепленном поселке земледельца или в открытой всем ветрам кибитке кочевника?

Видимо, все же истоки звериного стиля надо искать в каком-то одном, определенном районе. Несмотря на разнообразие звериного стиля, в нем можно выделить весьма устойчивые черты и в характере изображений, и в композиционных приемах, черты, являющиеся как бы основой для этого разнообразия. Например, в разных областях этого искусства были свои излюбленные «герои», но один персонаж присутствовал всегда — олень. В Причерноморье и Минусинском крае, на Алтае и в Монголии. Оленей изображали даже в тех краях, где они никогда не водились. Значит, был такой район, где однажды появилось то, что стало неписаным законом для всего искусства кочевников.

Но где искать его?

По мере накопления археологических сведений ученые выдвигали и отвергали немало гипотез. Сейчас уже не обсуждается вопрос ни о Центральной Европе, ни о Северном Причерноморье — там, как выяснилось, звериный стиль появляется в уже сложившемся виде. Не оправдало себя предположение о том, что этот стиль родился в ионийских греческих колониях Малой Азии.

Все новые и новые варианты звериного стиля открывали исследователи в Минусинских степях, курганах Алтая, на стенах Тагискенских мавзолеев в Средней Азии. Но и они не давали точного и четкого ответа на вопрос.

В конце 20-х годов советские археологи в Хакасии, близ реки Карасук, открыли погребения бронзового века с большим количеством никогда ранее не встречавшихся, необычных по манере исполнения художественных изделий. Эти изделия напоминают работы мастеров звериного стиля, но только лишь напоминают. Карасукские изделия можно назвать лишь предтечей его.

И вот недавно в результате работ советско-монгольской историко-культурной экспедиции были найдены — во всяком случае, есть все основания утверждать это — такие образцы, которые являются как бы переходным этапом между карасукскими изделиями и предметами звериного стиля в его классическом виде.

...Их издавна называют оленные камни — монументальные, высеченные из гранита, мрамора, базальта плоские стелы с изображением животных, чаще всего оленей (откуда и пошло их название). Они встречаются в Туве, Забайкалье и Монголии, но именно Монголию, видимо, следует считать центром их распространения. Долгое время считалось, что эти стелы начали создавать лишь в скифское время, примерно в VIII—VII веках до нашей эры. Но во время работы экспедиции были найдены камни, на которых ясно сочетается стиль карасукских мастеров с собственно звериным стилем. Предварительный анализ показал, что время создания таких оленных камней — конец II — начало I тысячелетия до нашей эры. Именно в это время, как считает большинство исследователей, формируются на территории Монголии древнейшие кочевые общества.

Итак, можно с достаточной уверенностью предположить: кочевники не только распространили в мире великое искусство звериного стиля, оказавшее влияние на искусство оседлых народов, они были создателями его.

Но... Какие причины вызвали к жизни этот стиль? Почему люди, чья жизнь зависела от домашнего скота, героем всего искусства выбрали зверей диких и вольных?

А может быть (это, конечно же, не научно обоснованное предположение, но лишь личные ощущения), люди, чья жизнь — вечная дорога, понимали, что одолеть ее может лишь тот, кто силен, как пантера, быстр, как олень, и крылат, как грифон?

Э. Новгородова, кандидат исторических наук

...До сих пор на Ближнем и Среднем Востоке, в Северной и Восточной Африке, в Центральной Азии живут 40—50 миллионов человек, ведущих кочевое или полукочевое хозяйство. Их жизнь мало чем отличается от той, которую вели их далекие предки. И это несмотря на то, что в небе над ними проносятся спутники и реактивные самолеты, что где-то, часто совсем неподалеку, ключом бьет жизнь, происходят важнейшие социально-политические преобразования.

Как долго будут еще существовать кочевники в век атомной энергии и космических полетов? Во многом это зависит от того, как пойдет развитие тех стран, в которых они живут. Встретят ли кочевники XXI век? Хотелось бы, чтобы этого не случилось.

Кентавру нужна земля.

Дни и ночи Белфаста

Сидя в кузове «лендровера», мчавшегося по Белфасту, рядовой Джордж Фергюсон не верил своим глазам: у входа в типично английский магазин висело объявление «Распродажа — повреждено взрывами бомб». На улице в очереди стояли типичные английские домохозяйки в надежде купить по дешевке перепачканные войной платья и закопченные сумочки.

Названия магазинов и кафе «Маркс энд Спенсер», «Вулвортс», красные телефонные будки, широкие улицы и низкие здания —все здесь было точь-в-точь как в любом английском провинциальном городе. Лишь когда машина миновала Роял-авеню и взору Фергюсона предстала городская ратуша, он впервые осознал, что попал в город с колониальным прошлым: настолько непохож был этот помпезный белый дворец на скромные приземистые ратуши из красного кирпича, к которым он привык у себя дома.

Фергюсон почувствовал толчок в ногу. «Спишь приятель! — окликнул его сосед Маккинли. — Смотри, а то совсем не проснешься».

В резком зимнем свете даже центр этого города с полумиллионным населением выглядел искалеченным. Многие окна служебных зданий залатаны фанерой; три рядом стоящих магазина забиты досками; от магазина спорттоваров близ вокзала осталась лишь коробка стен под продырявленной крышей. На главной улице на двух гостиницах висели таблички «Продается».

Они промчались мимо нового отеля «Европа» и выскочили на широкую и грязную Гросвенор-роуд, ведущую к католической Фоллз-роуд. Здесь картина была еще мрачнее. На перекрестках вдоль Фоллз-роуд развороченная демонстрантами мостовая зияла черными ямами — булыжники понадобились, чтобы отбиваться от солдат и полиции. В разбитой витрине магазина сидели дети и о чем-то болтали. Промелькнул разрушенный кабачок. На фасадах домов черные следы копоти от зажигательных бомб, точно гигантские смазанные отпечатки пальцев, указывали на окна спален во вторых этажах. В новом жилом районе, застроенном аккуратными домиками на две семьи, улицы были усыпаны щебнем и осколками стекла. Причем угнетающее впечатление создавали даже не столько руины, сколько сама атмосфера какой-то подавленности: город был весь в ожогах, язвах и ссадинах. С тех пор как месяц назад англичане стали отправлять людей в лагеря без суда и следствия, взрывы бомб, нападения, массовые демонстрации не прекращаются ни днем ни ночью.

Из палисадника вперевалку вышел малыш лет четырех и неуклюже запустил камнем в «лендровер».

— Мне говорили, что нас здесь не слишком любят, — горько заметил Фергюсон. — Но это уж просто смешно.

Фергюсону было не по себе. Никогда прежде ему не приходилось бывать под огнем. До этого его часть охраняла Виндзорский дворец. «Мы стережем королевское серебро», — шутили солдаты на свиданиях с девушками. Еще раньше они провели три приятно однообразных года на Рейне да два с половиной месяца на бестолковых маневрах в джунглях Ганы.

До казарм оставалось несколько минут езды. Машина резко свернула на длинную узкую улицу, сплошь застроенную жилыми домами. На тротуаре женщина толкала перед собой детскую коляску и тащила за руку упиравшегося ребенка. Фергюсон почти не обратил внимания на человека, быстрыми шагами направившегося через дорогу. Оказавшись на середине улицы, тот сделал какое-то странное па, грянул выстрел, и... Фергюсон тупо уставился на кровь, хлеставшую из руки Маккинли. Второй выстрел вывел его из оцепенения. Он выпрыгнул из резко затормозившего и пошедшего юзом «лендровера» и, ничего не видя от страха, прижался к стене ближайшего дома. «Никогда не бросайтесь на мостовую, — поучал их сержант. — Не то спустят вам на спину «зажигалку» и поджарят к ужину. И помните, на улице для ИРА (1 ИРА — Ирландская республиканская армия.) все двери открыты, а вот вам лучше не соваться, если не знаете наперед, что за этой дверью».

Пока шофер дрожащими руками накладывал раненому жгут, Фергюсон съежился рядом, поводя дулом по немым фасадам домов. На окне, рядом с его плечом, был приклеен плакатик «Свободу арестованным!». Появившиеся в дверях люди почти безразлично наблюдали за происходящим.

Он почувствовал, что выглядит смешно — посреди улицы, вооруженный и готовый к бою перед этими безразличными детьми, женщинами и стариками. Вся эта сцена в его глазах была такой же дикой, как если бы лондонская толпа вдруг не захотела оказать помощь человеку, попавшему под машину. Наконец по сигналу водителя он прыгнул в «лендровер», и они помчались на предельной скорости. Кто-то крикнул вслед: «Вон отсюда, сволочи!» И крик этот, подхваченный подростками на всех перекрестках, сопровождал их до конца пути. Фергюсон был взбешен.

— Дома все на одно лицо, я даже не запомнил, в какой он вбежал, — возбужденно докладывал он командиру.

— Успокойтесь, — обрезал майор. — В кварталах Фоллз и Болимерфи их пускают почти в каждый дом. В этом одна из наших трудностей — нужно привлечь на свою сторону умеренных, чтобы они не укрывали террористов. Можно, пожалуй, считать, что восемьдесят процентов умеренных уже за нас, — с отсутствующим видом закончил он.

Позднее Фергюсон спросил у квартирмейстера Сэнди:

— Правда, что умеренных здесь восемьдесят процентов?

— Если восемьдесят процентов населения здесь умеренных, то не дай бог, встретиться с настоящим экстремистом, — ответил Сэнди. — Пошли, я тебя познакомлю со здешними достопримечательностями.

Казармы «Генри Тегарт» размещались на склоне холма в бывшем зале для собраний и бараке из гофрированного железа, приспособленном под спальню для солдат. Небольшой комплекс включал также и полицейский участок.

— Итак, мы главная мишень, — бодро возвестил Сэнди. — Если эти чертовы фении (1 Фении — ирландские мелкобуржуазные революционеры 50-х годов XIX века.) ненавидят кого-то больше армии, так это королевскую полицию Ольстера. Обрати внимание, как удачно мы расположены, — ухмыльнулся он.

Выше по склону стоял двенадцатиэтажный дом, покинутый жильцами. На него-то и показывал Сэнди.

— По ночам туда пробираются снайперы и стерегут, кого бы взять на мушку. Пока мы окружаем дом, их уже и след простыл.

Фергюсон заметил, что как только они вышли на открытое место, Сэнди, несмотря на часовых и баррикаду из мешков с песком у ворот, вынул револьвер. Он махнул им вниз, в сторону скопления небольших коттеджей.

— Там зона, где нас забрасывают камнями и «зажигалками». По ночам они подбираются даже к самым воротам.

Они вернулись.

— Спать будешь здесь, — сказал Сэнди. Металлическая стенка барака была пробита сотнями пуль. — Это они нас предупреждали: дескать, вам, интервентам, придется тут несладко. Только на этой неделе у нас трое раненых. А Скотт стоял вон там, наверху, — он показал на вышку, обложенную мешками с песком (взглянув вверх, Фергюсон разглядел только нижнюю часть лица часового), — и получил пулю в шею. Задет позвоночник, и теперь он в госпитале «Роял Виктория», парализованный. Двадцать лет всего, совсем мальчишка.

— Кабаки приличные есть? — спросил Фергюсон, желая перевести разговор на другую тему.

— Ты что, шутишь? — изумился Сэнди. — Последний, кто решился отправиться в кабак, хоть и переоделся в штатское, все равно схлопотал пулю. Даже посылок из дому и то нельзя получать — в них могут оказаться бомбы. Проветриться здесь ты сможешь, лишь когда пойдешь патрулировать. Хоть при этом недолго остаться без башки, но, попомни мое слово, сам скоро будешь набиваться. А то в этом склепе за мешками совсем рехнуться можно... — Сэнди зло пнул стену барака.

В последующие трое суток Фергюсон спал всего десять часов. По распорядку после каждых четырех часов дежурства полагалось восемь часов свободных. Но даже спать приходилось в полном снаряжении, чтобы быть готовым выступить в любой момент. Первый раз их подняли, чтобы нести охрану улицы, пока саперы лихорадочно обезвреживали бомбы, установленные ИРА в учреждениях и общественных зданиях. Обычно террористы предупреждают людей в угрожаемом районе всего за несколько минут до взрыва, и в распоряжении солдат оставалось лишь пять-десять минут, если не меньше. Гелигнитовые бомбы взрывались не всегда, но уж если взрывались, то полквартала оставалось без стекол.

— Говорят, что, когда наши впервые пришли сюда после беспорядков в 1969 году, католики выходили на улицы и приветствовали нас, — рассказывал Сэнди однажды вечером, когда они чистили оружие. — А теперь считай, что тебе повезло, если только камнями забросают. Все ждем, когда там, наверху, политики что-нибудь придумают, а пока нужно все больше и больше солдат. На прошлой неделе прислали еще тысячу семьсот человек, так что теперь наших только в одном Ольстере четырнадцать тысяч. Не говоря уж о нескольких тысячах местных солдат и полиции. Только разве мы армия? Так, какая-то паскудная полиция: идешь на толпу женщин и детей, того и гляди в ребенка угодишь. — Подумаешь, — отозвался сержант Харрисон, служивший на Кипре. — Я их и за людей не считаю. Длинная захламленная комната, тесно заставленная койками, угнетающе действовала на Фергюсона. Она напоминала ему трюм транспорта для перевозки войск. Окна были задернуты тяжелыми синими шторами, почти не пропускавшими свет, или завалены мешками с песком так, что наверху оставалась полоска дюйма в два.

На четвертый день пришла очередь Фергюсона идти в ночной патруль.

— Может, это звучит и не особенно заманчиво, но пешее патрулирование лучше всего, — объяснил Сэнди. — «Лендроверы» нарываются на засаду раза четыре на неделе. А когда попадаешь в такой переплет, то в стоящем «лендровере» ты просто неподвижная мишень. Пару недель назад подорвали передние колеса бронетранспортера, а когда ребята стали выпрыгивать из него, их забросали «зажигалками». А пешком ты все время начеку...

Сержант Харрисон подыскал Фергюсону пуленепробиваемый жилет.

— Вот тебе красотка, — ухмыльнулся он, потрясая им перед Фергюсоном. На жилете была дыра в виде восклицательного знака — узкая трещина, а под ней круглое отверстие. — Его носил один тип, да нарвался на снайпера. Ехал себе в бронированном «лендровере», а пуля, представляешь, прошила его через стенку машины и через сам жилет навылет. Крупнокалиберная винтовка. У них и снайперов-то раз-два — и обчелся, но лучше им не попадаться. На, носи, приятель, — Харрисон бросил жилет Фергюсону. — Второй раз в одну и ту же дырку ни один снайпер еще не попадал.

Они прошли по узкому коридору мимо столовой, из которой тошнотворно несло несвежей картофельной запеканкой. У ворот сержант проверил рацию, и они, соблюдая дистанцию, зашагали к протестантским кварталам. У сержанта была винтовка с ночным телескопическим прицелом — он был признанным снайпером. Капрал был вооружен специальным ружьем, стреляющим капсулами с газом «си-эс», а у одного из солдат был пистолет, приспособленный под резиновые пули диаметром в пять с половиной дюймов.

«Эта штука летит вдвое быстрее, чем крикетный мяч с подачи любого чемпиона, — вспомнил Фергюсон слова Сэнди. — У нас один залепил ею смутьяну сблизи, так брюхо и пробил».

Протестантские рабочие кварталы выглядели такими же сырыми и мрачными, как католические, только разрушений было куда меньше. Люди, стоявшие в низких дверных проемах, бурчали невнятные слова приветствия, а пару раз их шутливо окликали девицы. Но сержант держался настороженно. Когда они вышли на улицу, ведущую к баррикаде из всякого железного хлама, отмечавшей конец протестантского и начало католического района, за ними увязались ребятишки, клянчившие значки.

Сержант, разозлившись, велел ребятне убираться ко всем чертям.

Фергюсон не сразу понял, что они шли уже по католической территории. Те же дома, re же слабо освещенные улицы, но люди — пожилые прохожие и молодые парочки — проходили мимо солдат без единого слова. Какая-то женщина, тащившая двух детей, прошла между солдатами, словно они были пустым местом. Фергюсон чувствовал себя как во сне, будто он идет через город глухонемых. Патруль зашагал по Фаррингтон-гарденс. Все двести домов ее сгорели, и черные изломанные силуэты их крыш мрачно вырисовывались на фоне зимнего неба. Они шли по этой призрачной улице, которая прежде была, наверное, такой же, как и та, на которой Фергюсон жил в Лондоне. Теперь дома здесь напоминали гигантские обугленные куски оберточной бумаги, которыми какое-то чудовище разжигало свою трубку.

— Здесь была смешанная зона, — пояснил Сэнди. — Протестанты подожгли свои дома, чтобы они не достались католикам, а католики — свои, чтобы те не достались протестантам. А кое-кто жег и те и другие.

— Они просто сумасшедшие, — заметил Фергюсон. — Я и сам католик, но не стану из-за религии сходить с ума. Правда, в церкви я почти не бываю.

— Тут и религия, и политика, и безработица, и еще бог знает что, — возразил Сэнди. — У них сорок процентов безработных. Делать им нечего, вот и куролесят.

— Если поймаете кого-нибудь из ИРА, что вы с ними делаете? — спросил Фергюсон.

— А сам ты как думаешь? — ответил Сэнди.

На следующее утро, в 4.45, Фергюсон вскочил с койки, разбуженный грубым толчком сержанта. Все были уже на ногах и черной краской мазали себе лица.

— Есть сведения, что несколько членов ИРА пришли навестить своих мамаш-старушек в Болимерфи. Десантники попробуют их взять, а мы их прикроем. Возможны осложнения, — предупредил сержант.

И они помчались что было духу за десантниками в жилой район. Добежав до тихих домов, стоявших рядом с церковью двумя параллельными рядами, солдаты пробрались в палисадники и засели под каждым окном. Не успели они перевести дыхание, как раздался крик. Потом за домом, где-то рядом с Фергюсоном, кто-то загремел крышкой от мусорного ящика. И тут же со всех сторон полетели камни и ритмично загрохали во дворах крышки мусорных ящиков, предупреждая людей из ИРА о присутствии солдат. Из глубины узкого прохода, крутясь, вылетела молочная бутылка и разбилась вдребезги у ног Фергюсона. Он едва отскочил в сторону от растекавшейся горящей жидкости. Какой-то солдат круто повернулся и выстрелил в проход.

Десантники уже ворвались в дома, выбив оконные стекла. Один из солдат, стоя посреди улицы и направив оружие на дверь дома, кричал: «Выходи, фенианская сволочь!» Дверь открылась. На пороге появился бледный юноша в рубашке и брюках. Кто-то выстрелил ему в грудь резиновой пулей, отбросившей юношу внутрь дома. Другие солдаты, выламывая двери, врывались в дома. Плакали младенцы, кричали женщины. Фергюсон увидел, как из дома выволокли полуодетого, босого старика. Он попытался осторожно ступать по дорожке, усыпанной битым стеклом, но солдаты грубо потащили его. Ноги старика моментально покраснели от крови.

Фергюсон вошел в один из домов. Все доски пола были подняты — там искали оружие. На стуле сидела плачущая женщина, рядом с ней стояла девочка лет девяти и со страхом глядела на Фергюсона. Обе руки у нее были замотаны грязными бинтами. Видно, досталось в предыдущей заварушке.

Через полчаса они отошли к казармам, и тут началось, Из темноты по другую сторону дороги появились мужчины, женщины, дети с камнями и самодельными зажигательными бомбами. С разных сторон затрещали выстрелы, но лишь немногие пули долетали до казарм. В течение нескольких часов, пока совсем не рассвело, не прекращались выстрелы. В этой стычке было что-то безнадежное, отчаянное. Нервы Фергюсона от бессонницы были напряжены до предела. Когда рядом что-то затрещало, он инстинктивно обернулся и выстрелил в темноту. Внезапно он понял, что стрелял туда, где столпились дети. Ему стало не по себе, он напряженно старался рассмотреть, не лопал ли в кого-нибудь, но различал лишь мелькавшие перед ним, кричавшие тени.

В ту ночь Фергюсон свалился на свою койку, пытаясь забыться сном. Но заснуть не удавалось: по телу пробегала судорожная дрожь при одной мысли, что выпущенная им пуля могла попасть в ребенка. Что бы подумала его жена? Он рассказал о своих страхах одному солдату, когда они возвращались в казарму, но тот лишь безразлично пожал плечами. Фергюсон обратил внимание, что многие солдаты, особенно те, что служили в Адене или на Кипре, называли здешних жителей просто туземцами, и ему показалось, что сержанту Харрисону не терпелось подстрелить кого-нибудь из них. Да он и сам почувствовал, как нахлынула на него волна слепой ярости, когда он бежал за толпою во тьме. Тогда он помнил только одно: Скотт, которому только двадцать лет, останется парализованным до конца своих дней. Он был готов убить снайпера, пусть только тот попадется ему на мушку. В темноте под шум уличной стычки представление о человеке из ИРА стало терять реальные формы, оно все разрасталось и разрасталось в его сознании, пока ему не начало казаться, что даже двенадцатилетние подростки, бросавшие в них камни, тоже его заклятые враги из ИРА.

На следующий день, когда они патрулировали в Болимерфи, Фергюсону было не по себе. Если раньше он с некоторым благодушием глядел на мамаш, толпившихся около магазинов, на щекастые чумазые рожицы выпрашивающих значки ребят, то после этой ночи он смотрел на них с чувством растущей неприязни и страха. Он вдруг ясно осознал, что в любой момент дня и ночи, в самом что ни на есть неожиданном месте его подстерегала смерть и что этим людям совершенно безразлична его судьба. Они были католики, как и он, но у них уже сложилось определенное отношение к английским солдатам, и завоевать их доверие теперь не удастся. Угрюмые молодые люди, толпившиеся на улицах, напоминали ему мрачные, враждебные лица шахтеров после обвала в шахте.

Пройдет три месяца, и он уедет домой, но, возможно, ему снова придется вернуться: некоторые попадают сюда уже третий раз. Причем следующий раз его, может быть, приставят охранять заключенных. Или ему придется присутствовать при пытках.

О допросах в концлагерях ходило много разных слухов. Говорили, что там надевают человеку на голову мешок из толстой ткани и не снимают дней пять-шесть. В таком случае у человека нарушается представление о времени, он не знает, где находится, кто его допрашивает и что ему угрожает. Иногда их сажают в вертолет, поднимают на некоторое время в воздух, а когда у заключенных создается впечатление, что они уже набрали высоту, их сбрасывают вниз футов с двадцати. Сэнди говорил, что с таким мешком на голове можно сойти с ума. Фергюсон на секунду представил себе, каково день за днем быть в удушающей тьме, среди врагов, и почувствовал, что сам не смог бы вынести больше нескольких часов.

Допросы были делом полиции. Но облавы и аресты производились солдатами. Он знал, что есть среди них и такие, которым все равно, кого хватать. Вместо члена ИРА мог сойти любой из его семьи.

— Скольких из ИРА мы взяли? — спросил он Сэнди.

— Да никто из арестованных в ИРА и не был, — ответил тот.

Весь ночной налет оказался пустым делом. Даже того старика, которого на глазах у Фергюсона тащили по битому стеклу, пришлось отпустить.

Он шагал по Болимерфи, подставляя лицо свежему ветру, и с тревогой думал о будущем. Мимо прошла девочка с бутылкой молока. «К вечеру они, возможно, наполнят ее бензином», — с горечью подумал он.

Питер Леннон

Перевела с английского А. Олегова

Ульвелькот и Тынклин

Тынклина я нашел, как всегда, на берегу моря у сарайчика, где хранились запасы моржового мяса и сала. Рядом с этим сарайчиком на железных бочках, поставленных на попа, покоилась перевернутая вверх днищем огромная байдара.

Мою просьбу взять меня с собой в бухту Сомнительную он выслушал равнодушно. Не поинтересовался, откуда мне стало известно, что он собирается пойти туда, не спросил, что я позабыл там, в этой бухте, не стал выяснять, чем его байдара показалась мне лучше колхозного вездехода, который тоже изредка бегает туда.

Когда я пришел, он строгал рейку, вероятно, для каркаса очередной байдары. Делать их он был большой мастер. Зеленая куртка на искусственном меху и шапка валялись на мокрой гальке, его широкоскулое загорелое лицо с крепкой челюстью и узенькими глазками блестело. Видно было, что ему и в одном лыжном костюме сейчас жарко. Он утер ладонью лоб. «Возьму, ладно», — сказал он и, объяснив, что выйдет в море, как стихнет ветер и если не будет тумана, счел разговор оконченным. Подозревая, что любому охотнику не захочется тащить с собой в море такую обузу — ведь, случись что, я не умею ни спать на льду, ни есть сырое мясо, а путь долгий, погода осенняя коварна, — я, по правде, и не очень-то поверил обещанию, данному вот так, наспех. «Уйдет, наверно, один», — подумал я о Тынклине. Но он сдержал слово и три дня спустя через своего внука прислал мне приглашение. «Собирайся! — закричал тот, появившись в дверях. Лицо его сияло. — Байдара ждет тебя у косы».

Байдары чукчи делают из разрезанных надвое шкур моржей, натягивая мокрую кожу сыромятными ремешками изнутри на деревянный каркас. Чем больше байдара, тем больше шкур идет на ее постройку и тем больше в нее с собой можно взять. Когда-то по размерам байдары судили о зажиточности зверобоя. На байдару Тынклина ушло две моржовые шкуры, не считая заплат. Длиною она была метров в десять, но загружена так, что я с трудом пробрался на указанное мне Тынклином место. Чего в ней только не было! Весла всевозможных форм и размеров, пешни с наконечниками из напильников, связки шкур, мешки, закопченные чайники, кастрюли, примус, бачки с бензином, кажется, три лодочных мотора, ружья, веревки.

Следом за мною, кряхтя, в байдару влез Нанаун. Почетный гражданин острова, эскимос, первым поселившийся на его берегах. Приехал он сюда вместе с умилёком (Умилёк — хороший человек (чукотск.).) Ушаковым, о котором у него до сих пор остались воспоминания как о самом лучшем человеке. Нанаун втянул за собой на веревке черную лохматую собаку. Потом легко вспрыгнул на борт небольшого роста чукча с насупленным лицом — Ренты-тувги. Под команду Тынклина провожающие подняли с берега небольшую байдарку с просвечивающими, словно янтарными, бортами и положили ее на нос. Нанаун сразу же забрался на нее и, посмеиваясь, поглядел оттуда, как с капитанского мостика, на всех. Собака его теперь очутилась вроде бы как в трюме и поскуливала откуда-то из-под мешков. Третью байдарку, на которую, по моим подсчетам, ушло не больше одной шкуры, подцепили к нам на буксире. И уж после этого пробрался к рулю Тынклин, затарахтел мотор, надолго лишив нас возможности говорить нормальным голосом, и мы отчалили.

Наш путь, по крайней мере я так думал, лежал в бухту Сомнительную, как раз в тот поселочек, где жили Ульвелькот и радист Паша — мои недавние знакомые. Охотники же, люди неназойливые, не стали ни о чем меня спрашивать, рассудив по-своему справедливо, что раз я еду, значит знаю обо всех их планах.

Погода налаживалась. Ветер отстал, вода стала удивительно гладкой. В ней, как в зеркале, отражались темные пустынные берега острова Врангеля, горы, облака. Наверное, если бы посмотреть с берега, могло показаться, что наш караван плывет по облакам. Только по голубым льдинам можно было различить, где кончается вода и начинаются небеса.

Тынклин опять закуривал. Папиросы он доставал откуда-то из-под полы кухлянки, держал их в железной коробке от чая и так же тщательно запрятывал коробку обратно. На поясе его болтался нож, на шее половинка от бинокля, у ног — ружье. Чувствовалось, что ему нравится вести байдару, ощущать вибрацию будто ожившего днища, слышать скрежет проносящихся кусочков льда под ним. Лицо его мне показалось одновременно и постаревшим и посветлевшим. Оно расслабилось, как у человека наслаждающегося. Я вспомнил, как жаловался Тынклин на собрании, что с каждым годом ему становится тяжелее гонять в тундре оленей и пора молодым заступать на его месте. Тынклин был бригадиром оленеводов. Двадцать с лишним лет назад он высадился на остров с первой небольшой партией оленей, так и пропадал в тундре с тех пор. Олени расплодились, их стало уже больше пяти тысяч. Что ж, если и оставит Тынклин свое бригадирство, станет зверобоем, кто осудит его.

Часа через полтора я почувствовал, что начинаю мерзнуть. Шуба и шапка уже не спасали, пришлось изображать летящего баклана. Нанаун расхохотался, достал примус, чайник и вскипятил чай. Когда он кипятил его, нерпы, как нарочно, стали появляться по борту. Он вскидывал карабин, чайник падал, он бросал карабин, ловил чайник и в конце концов вымыл в чайнике свою не очень чистую пятерню; но, выпив кружку получившегося крепчайшего отвара, я почувствовал себя так, будто только что встал из теплой постели. Охотники же съели перед этим по куску копальхена — моржового жира. Жир был белый, как свинина, словно облитый прозрачным соусом, в котором сверкали кристаллики льда. Каждый отрезал кусочек жира своим ножом, у меня ножа не было. «Вкусно?» — спросил я у Нанауна. «Ох, вкусно! — промычал он и протянул мне свой охотничий нож. — Но это еще не так вкусно, — продолжал объяснять он. — Вот если бы ты попробовал медвежатники — это да! Еще вкусней!» Мне оставалось лишь пожалеть. Моржей пока еще разрешают отстреливать местному населению. Чукчам и эскимосам острова Врангеля, например, разрешают добыть сорок — сорок пять моржей в год, да и то с условием: стрелять не на лежбище, а в открытом море. А на добычу медведей наложили категорический запрет. Даже медвежат для зоопарков отлавливают, не проливая, как раньше, крови, усыпляя на время медведиц сонными пулями.

Незаметно, часов через шесть, успев не один раз еще замерзнуть, в сгущающихся сумерках мы обогнули далеко вышедшую в море пустынную косу и вошли в бухту Сомнительную.

Леденящим душу холодом обдало нас. Ветер гнал навстречу волны, льдины. Промелькнуло давно покинутое моржами лежбище с темными скелетами мертвых зверей. Чукчи утверждают, что старые моржи, чувствуя свою кончину, выходят перед смертью сюда, чтобы охотники смогли взять ненужные им теперь клыки.

Лицо Тынклина показалось мне серьезным и озабоченным, и я не решился узнать у него, отчего мы, вместо того чтобы идти к поселочку, домики которого уже показались, свернули в сторону. Через некоторое время выбрались на берег у одинокой избушки, вокруг которой стояли вешала с вялящимся моржовым мясом и нерпичьими ластами, а перед домом сидело собак пятнадцать на цепи, и перед каждой из них лежало по куску моржатины. Оказалось, что Тынклин в поселок идти не собирался и не собирается.

От избушки до него было километров пятнадцать вокруг лагуны. А я, понадеявшись, что попаду туда сразу, не взял оружия, да и мешок мой не был рассчитан на такой переход. Я растерялся. Для байдары с мотором десяток километров сущие пустяки, но Тынклин вежливо, тихим голосом твердил свое: «Нет, нам туда не надо, нам надо сюда». Нанаун, улучив момент, когда Тынклин его не слышал, виноватым голосом объяснил мне, что сегодня они намереваются пересечь бухту и отвезти его, Нанауна, на его охотничий участок. Он бы и рад помочь, да не знает как. Все охотники очень Тынклина уважают.

Молча мы прошли в дом, он оказался пуст. Затопили печку, поели сала, напились чаю. Тынклин раскраснелся, распарился, снял шапку. Я был зол на него, и теперь он мне показался очень похожим на шамана. Чай он пил с блюдечка, как старуха. Я все никак не мог согреться, ноги у меня тряслись, и я не в силах был унять мерзкую дрожь. Крепко же нам досталось на этом последнем переходе, в бухте.

Вдруг Тынклин встал, нахлобучил шапку и шагнул за порог, Рентытувги и Нанаун молча шмыгнули за ним, словно мыши. Я остался сидеть, но Рентытувги просунулся в дверь и сделал знак идти за ним. «Значит, вы меня отвезете в поселок?» — удивленно переспросил я. «Да-да, — сказал Рентытувги. — Он говорит только, что теперь уж мы не успеем отвезти Нанауна, как было задумано. А погода портится». И мне стало неловко за то, что я смешал их планы. Стыдно за свою злость. Но отказаться, убедить их оставить меня я не решился. Еще через некоторое время мы подплывали к речке Сомнительной. На берегу нас встречал Ульвелькот.

Ульвелькот нравился мне. Он был всегда весел, в хорошем расположении духа. Любил поболтать, сидя на байдаре, об охоте. Было в нем что-то простецкое. Он и ходил-то удало. Размахивая руками, раскачиваясь и в то же время легко. Как птица. На речке Сомнительной у него были изба, жена, дочка, собачья упряжка, куча щенков, нарты, бензопила, ружья, капканы и прочие необходимые для хозяйства мелочи. Был он каюром охотничьего заказника. Заодно выполнял и обязанности егеря, а то и оставался за директора, когда тот, как сейчас, выезжал на материк с партией живьем отловленного зверья. И медвежат, и моржат, и белых канадских гусей, гнездящихся на острове, приходилось ему ловить.

Была у Ульвелькота и байдара. Поменьше, чем у Тынклина, — моржей пять всего лишь в нее можно было вместить. Но и такой ему вполне хватало: не старые времена, когда в море на веслах ходили и старались за один раз запастись моржами года на три вперед. Мотор у него есть. Хороший, только запасных частей не хватало. В этом году он так и не смог в море ни разу выйти. Надежды его настрелять моржей-одиночек, которые сами приплывают к берегу, не оправдались, а мясо ему было нужно. Целыми днями он ковырялся с мотором, уж и зима была на носу. Когда я приехал, дело у него, кажется, шло на лад, потому что, когда Паша, его сосед, радист, попросил у него мяса песцам на приваду, он отдал ему целую тушу. Верил, что скоро в море пойдет и себе добудет. Такой уж он был, Ульвелькот.

На охоту позвать меня, конечно, он забыл, хотя и обещал. Я сам заметил, что жена его тащит к берегу «пых-пых». Поплавок такой из шкуры нерпы. Его привязывают к гарпуну, которым бьют моржа. Поплавок этот с ластами, головой точь-в-точь нерпа. Делается это для того, чтобы раненый морж на байдару не кинулся, а таранил бы себе этот поплавок, ему все равно ничего не сделается. Я и пошел на берег, а Ульвелькот уж отчаливать собирается. Чуть-чуть не опоздал. Перед тем как отправиться, Ульвелькот долго проверял мотор, гоняя по бухте вблизи берега. Но отошли мы в море километров восемь-десять, мотор, словно чахоточный, закашлял, застрелял и заглох. Пришлось брать весла и грести к ближайшей льдине. Рая, дочка его, выпрыгнула на льдину, воткнула пешню, привязала за нее, как за столб, байдару. Стоит, ногой на всякий случай веревку придерживает. А Ульвелькот перевернул мотор, посмотрел на него и полез из байдары. Забрался на ропак с одноствольным своим биноклем, смотрел, смотрел и говорит: «Нет ничего. А в прошлом году моржи здесь были». — «Чего делать-то будем?» — спрашиваю у него. «А ничего, — говорит. — Чай пить будем. Мотор и остынет пока».

Стоим и чай пьем. Льдины вокруг плавают, берег далеко. Горы как воздушные стали, расплывчатые, синие. Где-то там наша бухта. И вот в этот момент и услышали мы тот непонятный звук. «Гудит», — сказала Рая. Слушаем и мы. Сначала подумали про самолет, что несколько дней подряд картошку на остров возил. Ульвелькот говорит: нет, картошку возить кончили, привезли всем, кому нужно. И стал объяснять, что в этом году он всего три ящичка взял, потому что в прошлом он пять взял, да два выбросил. «Не люблю ее. Мясо больше люблю. Вот моржа убьем, мяса много будет, пусть все едят мясо, приходи и ты кушай мясо...» — «Ледокол», — опять говорит Рая и сама все вслушивается. Послушали мы — вроде непохоже. У ледокола сильнее шум. Потом Рая опять негромко говорит: «Байдара». — «Откуда ей здесь быть?» — не поверил Ульвелькот. А то, что это и впрямь байдара, уж и сомневаться нечего, показалась она из-за льдин и идет прямо к нам. Хлопнул себя по лбу Ульвелькот: «Да ведь это же Тынклин. От Нанауна возвращается».

И действительно, в байдаре сидели Рентытувги и Тынклин. Ульвелькот весь преобразился, протер рукавицей ящик, на котором кружки стояли, их ополоснул, достал новую пачку печенья и встал впереди всех, как у двери, на самом краю льдины. Тынклин тоже весь засветился, сверкая металлической челюстью, молодецки выпрыгнул из байдары. А Ульвелькот уж протягивает ему кружку с чаем, а вторую — Рентытувги.

По-моему, Тынклин все понял. И что мотор у Ульвелькота ненадежный, и что моржей на зиму ему во что бы то ни стало надо доставать. А тянуть с этим нельзя. Осень: сегодня погода есть, а завтра уж ее не будет. А может, и сказал ему про все это сам Ульвелькот, о чем-то они и по-чукотски говорили. Одним словом, Тынклин повернул свою байдару и пошел на охоту с нами, хотя, как я думаю, надо было ему в другую сторону идти.

Рев моржей на воде слышно за много километров. Но в Мире царила удивительная, даже какая-то подозрительная тишина. Берег уж едва виднелся, а мы плыли все дальше, приглядываясь к каждой темной точке. Редкие нерпы удивленно таращились на нас из-за льдин и испуганно ныряли, шлепая по воде ластами. Льдины были как на выставке: немыслимые, похожие на каких-то чудовищных животных, а то вдруг поражали удивительным сходством с медведями, собаками. Только осенью такое с ними бывает, после того, как поработает над ними летнее солнце да обмоет неспокойная осенняя волна.

Я отказывался верить, что нам удастся увидеть моржей. Пусто, невероятно пусто было вокруг. И вдруг Тынклин дал знак остановиться, выключить мотор и плыть на веслах. Но оказалось, что это всего-навсего лахтаки. Два спящих черных зверя вскинули головы, едва носы байдар толкнулись о льдину, и с необычайной резвостью — а в каждом из них было, наверно, килограммов двести-триста — запрыгали к воде и мгновенно скрылись. Но чукчи не зря говорят: ищи моржей, если нашел лахтака. Ульвелькот ничего не увидел в бинокль, но, повертев головой, уверенно указал сторону, в которой были моржи. Он услышал едва слышный рев. Азарт вселился в охотников. Нерпа шарахнулась из-под днища, на нее даже не взглянули. Рая заметила медведя и умоляюще смотрела на отца, показывая туда рукой. Медведь, прячась от кого-то за льдинами, повиснув на торосах, как на заборе, так увлекся подглядыванием, что не замечал приближающиеся байдары. «Моржей пугает, скоро моржей увидим»,— улыбаясь, говорил Ульвелькот ласково, отказываясь выполнить желание дочери. Медведь наконец расслышал странные звуки. Подскочил, будто подброшенный пружиной, обернулся, рванулся вперед и свалился в воду. Бешено работая лапами, срываясь, выбрался на льдину и, подкидывая задом, побежал, на ходу отряхиваясь, рассыпая тучи брызг. Рая смеялась. Едва байдары приблизились к тому месту, где он только что вертелся, все увидели моржей. До них было еще далеко: темные, едва различимые точки. Но они уже заметили нас, подняли головы, забеспокоились. Моржи расположились на трех льдинах. Ульвелькот показал Тынклину рукой на самую маленькую кучку, тот едва заметно кивнул.

Из черных силуэтов моржи превратились в красновато-золотистых, удивительно объемных, невероятно живых зверей.

Мы подходили к моржам первыми. Несколько моржей соскользнули со льдины, и теперь они плавали рядом. Но с десяток продолжали стоять, напряженно опершись ластами о лед, высоко подняв шеи, покачивая головами с кинжальными бивнями. Мотор на нашей байдаре заглох. Ульвелькот в растерянности поливал его водой из кружки, и тот шипел как раскаленный утюг. Байдара Тынклина догнала нас и потащила на буксире. Мы оказались сзади, Ульвелькот смущенно держал в руках ружье. Он потерял право на выстрел. Тынклин вполне в этот день заслужил его, и он знал это. Остановив мотор и дав байдаре успокоиться, он снял шапку и прошел на нос своей байдары. Его теперь отделяло от моржей каких-то десять метров. Стало тихо. Слышно было только, как, словно перекликаясь, коротко, горловым голосом взревывали моржи. Я смотрел на этих удивительных зверей, продолжавших стоять на ластах с высоко поднятыми головами, сжавшихся в кучу, не знавших страха, не боявшихся людей. Я видел, как убегают от человека лахтаки, нерпы, песцы, медведи, — эти же не были даже похожи на зверей. Моржи для чукчей были как домашние животные, чем-то вроде морских свиней. Вся трудность была в том, чтобы разыскать их в безбрежном просторе ледяного пастбища.

После того как прогремели выстрелы и два моржа утихли на льду, остальные чинно сошли в воду и пропали. Словно посовещавшись там, под водой, все стадо вдруг всплыло около наших байдар. Моржи сопели, сжимая и разжимая ноздри. Им ничего не стоило раскромсать своими клыками байдары, но звери, посопев, пропали в воде и больше не показывались. Только лахтак, высоко выпрыгивая из воды, все норовил взглянуть, что же произошло с моржами.

Чукчи готовы были плясать от радости. Тынклин скинул малицу и первым вонзил нож в тушу моржа. Все чукчи, надрезав кто ласт, кто кожу на туше, вцепились в моржа и под крики: «Ёх-хо, ёх-хо, ёх-хо...» — напряглись и выволокли тысячекилограммовую тушу на середину скользкой льдины. Откуда столько силы у них взялось! Двадцать минут — и первый морж был разделан, еще двадцать — и то же самое произошло со вторым. Рая, поблескивая сережками, орудовала ножом не хуже мужчин. Ничего не осталось на льдине, все до последнего кусочка чукчи загрузили в байдары. Тынклин, сразу как-то сникнув, ссутулившись, пошел к зеленой пресной луже на льдине — снежнице — мыть руки. Нагнувшись, он вдруг произнес что-то по-чукотски, и охотники стали прыгать по байдарам, как пожарники, услышавшие сигнал тревоги. Рая попала в байдару Тынклина. «Что стоишь, быстрее в байдару!» — заорал тот на меня. Очутившись в байдаре, я увидел, что соседняя льдина, до этого находившаяся довольно Далеко от нас, приблизилась и продолжает приближаться. Тихо, бесшумно, как привидение. Не заметь ее Тынклин вовремя, и она раздавила бы тяжело груженные байдары, как скорлупу.

Ульвелькот одним рывком шнура завел на этот раз мотор своей байдары, а Тынклин что-то замешкался. Мешкать было нельзя, коридор между льдинами сужался. Ульвелькот бросил в байдару Тынклина клубок сыромятного ремешка. Рая схватила его, намотала на руку, уперлась в днище, Ульвелькот опустил в воду мотор. От толчка Рая упала, застряла на носу, сжатая бортами байдары, но ремешок не выпустила. Огромная байдара Тынклина, медленно набирая скорость, двинулась следом за нами. Рентытувги перехватил у Раи ремешок. Едва мы выскочили, коридор за нами захлопнулся. Льдины сошлись и со скрежетом поползли друг на друга. Чукчи, как обычно, не разговаривали. Тынклин запустил мотор.

Что-то непонятное происходило с морем. Льдины, словно армада, снявшаяся с якорей, двинулись все разом. Узкая голубая полоска, которую я подметил вначале на горизонте, разрослась, стала шире. Темные полосы снега, падавшие отвесно с кромки туч, там, у воды, взлетали почти под прямым углом. Ветер. Шел большой ветер. Льдины первые почувствовали его. Байдары шли как на гонках. Сначала мы с Ульвелькотом были впереди, потом Тынклин догнал нас, лицо его было невозмутимо-спокойно, он курил свою папироску, потом он обогнал нас и продолжал медленно, но неумолимо удаляться. Наконец мотор на нашей байдаре не выдержал и заглох совсем. Стало тихо, я услышал всплеск волн и завывание ветра. Ульвелькот молча поливал мотор водой. Пролетели над головой черные птицы. Торбеи. Еще их разбойниками называют. Я видел, как они гоняют чаек, пока те не отрыгнут корм, который носят в зобу птенцам. «Подлые птицы, — сказал Ульвелькот. — Нерпу на льду оставишь, часа не пройдет, а они уж глаза выдерут». Одна из птиц, вращая башкой, пошла над байдарой кругами.

«Обернется или не обернется Тынклин?» — думал я, напряженно вглядываясь в удаляющуюся байдару. Я хорошо видел его спину, он стоял, положив руку на кривой руль. В такой кутерьме надо смотреть в оба: проглядишь — льдина, спрятавшаяся под водой, может вспороть днище; а уже поднялась мелкая волна, вода была черная. Ползущая льдина медленно закрыла его байдару от нас. Мы взялись за весла. «Пока не остынет, не заведется», — пояснил Ульвелькот.

Обойдя льдины, мы увидели возвращавшегося обратно Тынклина. С тем же отрешенным лицом он сделал длиннющий разворот и, приблизившись к нам, подхватил нас с ходу на буксир и потащил к дому. Когда Ульвелькот заводил мотор, он не отпускал нас, и байдары шли как коренник с пристяжной, набавляя скорость. Уже где-то на полдороге стало ясно, что от шторма мы уйдем.

Так и вошли, голова к голове, наши байдары в бухту. По бухте гуляли барашки. Но шторм разыгрался ночью. На чистом звездном небе полыхало холодным светом зеленоватое сияние, от ветра сотрясались окна, рокотал прибой. Перевернутые вверх днищем лежали на берегу байдары, а в домиках чукчей окна были темны.

В. Орлов, наш спец. корр.

Люди и море

Старые клыки украшены чаще всего сценами охоты — в охоте заключалась вся жизнь чукчей. Но жизнь менялась. Однако, как и прежде, чукотские косторезы считают, что на кости следует изображать только то, что окружает их. «Если у меня появилась ванна, то и ее обязательно надо зарисовать», —считает один, из них, Туккай. Клык, расписанный такими сценами, — произведение искусства, подчас великолепное. К тому же, глядя на эти сцены, можно совершенно точно и со всеми деталями узнать, как и с какой стороны следует подойти к зверю на охоте, куда надо стрелять, чтобы убить зверя наповал, как скорее и лучше разделать тушу... Если у современного охотника вдруг появилось бы странное для нашего времени желание научиться убивать моржа копьем, как это делали его далекие предки, то даже это он мог бы сделать, разглядывая клык.

Холодная земля чукотского побережья с ее вечной мерзлотой хорошо сохраняет предметы древних культур, словно специально сберегая их для потомков. Найденные учеными вещи из кости говорят, насколько искусны были древние охотники побережья. Гладкие, обтекаемые формы скульптур как бы омыты, отшлифованы волнами холодного моря.

Излюбленные изображения в чукотском искусстве резьбы — морские звери. Удачная охота означала сытую жизнь, обилие моржового мяса, теплое жилище, покрытое моржовыми шкурами, свет от жирника, наполненного тюленьим салом; неудача же грозила голодной смертью в холоде и темноте.

Вот почему маленькие скульптурки животных — моржа, кита, нерпы, тюленя, полярного медведя — воспринимались чукчами и эскимосами как амулеты, предвестники счастливой охоты, охранители от болезней и бед. Их пришивали к одежде, подвешивали к поясу. И еще в начале XX века чукчи и эскимосы продолжали верить в чудодейственную силу амулетов.

Не случайно и то, что поделочным материалом стала именно кость. Моржовые клыки были почти единственным твердым материалом, из которого изготовлялся даже сложный комплекс охотничьего снаряжения: наконечники для гарпунов, ручки ножей, крюки для транспортировки убитой добычи, дрели.

Моржовые клыки с цветными изображениями сцен из жизни людей побережья появились в начале XX века. Возможно, отсутствие письменности у чукчей и эскимосов повлияло на развитие этого своеобразного рассказа в рисунках. Недаром даже сейчас чукотские дети, рассказывая друг другу сказки, одновременно рисуют палочкой на земле.

Гравированные рисунки располагаются в логической последовательности рассказа. Процарапанные специальным металлическим инструментом (вагыль-хыном) и протертые цветными карандашами, эти изображения четко смотрятся на светлом фоне кости.

Современные мастера создают свои сложные, многофигурные композиции без предварительного рисунка карандашом. Сразу, на глаз, гравируют они, безошибочно распределяя миниатюрные изображения по поверхности клыка. Знание природы, животных обусловливает точность и выразительность рисунка. Рассматривая их, можно ощутить неподвижность огромного моржа, лежащего на льдине, стремительность охотника, который резким движением кидает гарпун в зверя, хищность полярного медведя, набросившегося на нерпу... То есть все то, что трудно описать, но лучше рассматривать, доверившись восприятию резчиков: Туккая, Сегутегина, Килилоя, граверов Май Гемауге, Лиды Теютиной, Елены Янку, Галины Тынатваль.

Т. Митлянская, научный сотрудник Научно-исследовательского института художественной промышленности, Фото В. Орлова

Сергей Наумов. В голубых барханах

Сержант Петр Узоров включил фонарик, прикрывая полой плаща яркий свет луча, и Ермаков увидел на мокром песке едва заметное углубление. Капитану отметина на песке поведала многое.

В ночь, когда разразилась гроза, нарушитель пересек пограничную реку, выполз на берег, дождался, пока пройдет пограничный наряд, собрал фиброгласовый шест, почти такой же, каким пользуются спортсмены, и перемахнул контрольно-следовую полосу, надеясь, что затянувшийся ливень размоет лунку, оставленную шестом. И еще понял Ермаков, что проводник с собакой здесь не помогут. Секущие струи дождя давно уже смыли следы — сразу за контрольно-следовой полосой начиналось каменистое плато, переходившее в пустыню.

Вернувшись на заставу, капитан Ермаков сделал все возможное, что следовало сделать в таком случае. Заблокировал зону нарушения, выслал конный наряд на шоссе, попытался определить направление, в котором скрылся нарушитель. Но собака, как он и предполагал, не взяла след.

Полчаса спустя в канцелярию заставы вошел седой крупный мужчина — начальник отряда полковник Артюшин. Коротко поздоровался. И сразу подошел к карте. С минуту разглядывал ее, словно видел впервые. Обернулся. И Ермаков заметил: полковник выглядел взволнованным.

— Садись, капитан, — негромко сказал он, — будем рассуждать.

Ермаков кратко доложил обстановку и только потом сел.

Полковник помолчал, хрустнул костяшками сцепленных пальцев.

— Вам никогда не приходила мысль, что песок похож на воду?

— Нет. Как-то не думал об этом, — признался Ермаков.

— И я никогда не думал. А сегодня вот пришло в голову. И знаете почему? Бюро погоды предсказывает песчаную бурю. Как вы думаете, мог сей факт учесть нарушитель? Гроза уничтожила след на плато. Буря заметет след в песках.

— Но... пески тянутся на сотни километров. Они безводны. Это же верная гибель. А потом пески хорошо просматриваются с вертолета. Нарушитель знает об этом.

— Да, знает, — согласился полковник, — а мы не знаем, какие маскировочные средства он применит в песках. Мы не знаем, много ли у него воды и насколько вынослив этот человек. И не так уж безводна пустыня — колодцы есть. Мало их — другое дело. А главное — мы не знаем, с какой целью он проник на нашу территорию.

Полковник нахмурился, забарабанил пальцами по столу.

— На северо-востоке к пустыне подступают горы. Там граница проходит намного южнее. В горах след затеряется совсем... А этого нельзя допустить. Отправьте в пески лучших следопытов с рацией. Квадрат поиска будет прочесываться и с воздуха, вертолет я вышлю в ваше распоряжение.

Антон Бегичев за два года службы на границе так и не привык к песчаному однообразию, к чудовищной летней жаре, к теплой безвкусной воде. Родом с Алтая, он тосковал по чистым горным лесам, быстрым прозрачным рекам, а засыпая, всякий раз видел солнечные лужайки, пестрящие разноцветьем, далекие заснеженные вершины, манящие прохладой и покоем.

Но не было на заставе более выносливого солдата, чем Бегичев. И сержант Узоров, получив приказ о поиске, выбрал Бегичева в напарники не раздумывая.

Пограничники шагали по барханам, то и дело вскидывая бинокли. Вертолет, присланный начальником отряда, высадил их в квадрате поиска и ушел на восток прочесывать с воздуха необозримое песчаное море.

С гребня перед пограничниками открывалась лощина, поросшая редкими кустами саксаула. До горизонта тянулись, словно застывшие морские волны, гряды барханов.

— Ищи его тут, — присвистнул Бегичев.

— Разговорчики отставить, — строго сказал Узоров. — Маршрут по азимуту — север-север, встреча на четвертом бархане, считая наш первым.

Они разошлись, обходя лощину с саксауловым леском. Было слышно, как тихо звенят на ветру его седые от пыли листья.

Солнце встало в зенит, когда Бегичев обнаружил цепочку неглубоких вмятин, полузасыпанных рыхлым песком. Позвал сержанта.

— Старый след, — сказал Узоров, — пятичасовой давности. Обут в кауши...

Сержант достал планшетку с картой, еще раз взглянул на след, потом на компас.

— Направление на северо-восток... Что у нас тут поблизости? Сторожевая башня времен Тамерлана. И там... колодец.

— Откуда же он взялся, след-то? — оглядываясь по сторонам, пробормотал Антон.

Узоров чуть слышно рассмеялся.

— Учись, Антоша, пока я жив... Нарушитель упал с неба... Пески, как вода, имеют способность течь. Песок поглотил следы. Этот остался, потому что сравнительно свеж. И заметь, остался в ложбине, где текучесть песка меньше.

— Попить бы не мешало, — пробурчал Бегичев.

— Придется потерпеть, Антоша. До ближайшего колодца пять часов пути.

Теперь они шли вместе, соблюдая дистанцию в пять метров. Песок засасывал, словно трясина, горячими струйками сползал за голенища брезентовых сапог.

Антон отцепил фляжку, снял пробку. Бросил взгляд на идущего впереди сержанта и жадно припал к горлышку.

След уводил в сторону от колодца. Он странно петлял среди барханов, и Узоров злился, что не понимает намерений человека, бредущего по пустыне, словно по колхозному рынку.

— Что-то тут не так... — бормотал сержант, всматриваясь в отпечатки. Он уже давно радировал, что обнаружил след, и получил приказ преследовать неизвестного.

Нарушитель, если это только он, казался глупым и неопытным человеком. Похоже было, что он заблудился и теперь метался по пескам в поисках воды.

Неожиданно Бегичев увидел черепаху. Он подошел к ней и дотронулся до панциря. Черепаха не шевельнулась.

«Интересно. Мертвая черепаха», — подумал Антон и окликнул сержанта.

Узоров, увидев черепаху, вдруг устало опустился на песок и не спеша закурил сигарету.

— Отдыхай... — зло бросил он и скрипнул зубами.

Сержант долго молчал, разглядывая огромную черепаху, потом тихо пробормотал:

— Она не мертвая. Она спит, Антон... Так делает только один человек в округе. Его зовут Сайфула. Он уходит в пустыню собирать черепах. А чтобы не тащить за собой тяжелый груз, кормит пойманную черепаху травой, которая пропитана анашой. Черепаха засыпает и остается на месте. На обратном пути он собирает их в мешок.

— Но почему один?.. И зачем ему черепахи? — спросил Бегичев.

— Сайфула одинок, — пояснил сержант, — черепахи его ремесло. Он продает их в зоопарки, в институты для опытов, туристам — как среднеазиатский сувенир. Ловит он и змей. Двадцать лет как промышляет.

— Значит, ложный след...

— Значит, так, товарищ Бегичев...

Узоров привык, размышляя, сопоставлять факты, анализировать их со скрупулезной тщательностью. Сейчас его волновала мысль — случаен ли выход Сайфулы в пустыню, совпадение ли это... Нарушитель исчез, а наутро в пустыню пошел Сайфула. Совпадение? Нужно проверить.

Сержант развернул рацию и достал сложенный вчетверо лоскут выгоревшего брезента.

— Антон, сделай тень... Бегичев встал над рацией и развернул брезент.

— Ну что? — спросил Антон, когда Узоров закончил сеанс связи и упаковал рацию.

— Будем напрашиваться к Сайфуле в гости. Старик рядом — его видели с вертолета...

Сайфула насмешливо смотрел на пограничников из-под лохматой, надвинутой на глаза папахи.

— Салам алейкум, — первым приветствовал старика Узоров.

— Алейкум салам, начальник,— спокойно ответил тот и жестом пригласил к костру, над которым висел котелок.

— Шурпу варишь? — спросил сержант.

— Угощайтесь... — сдержанно сказал старик.

— Спасибо. Мы гости нежданные и ненадолго. Чужого не встречал в пустыне?

Старик прищурился, неторопливо помешивая варево.

— Нет, начальник...

Глядя на худое, тонкое лицо старика с застывшим насмешливым выражением маленьких раскосых глаз, Петр подумал, что Сайфула знавал, наверное, лучшие времена. Сейчас на нем был рваный, в сальных пятнах халат, подпоясанный веревкой. Тонкие длинные пальцы выглядывали из его рукавов.

— Как добыча? — спросил сержант.

— Слава аллаху, как всегда...

— Змеи? — кивнул Узоров на пыльные черные бурдюки.

— Есть немного...

— Вода нужна?

— Спасибо, начальник... Я много не пью...

Дым костра сузил глаза говорившего.

— Черепах твоих видел. Спят...

Сайфула равнодушно кивнул.

— Покажи, что поймал...

На лице сержанта появилось почти мальчишеское любопытство.

Старик исподлобья оценивающе взглянул на Узорова.

— Сам смотри. Гюрза не любит, когда тревожат ее сон.

Не спуская глаз с Сайфулы, сержант подошел к бурдюкам. Поднял один из них, сделал движение, словно развязывал мешок.

Старик бесстрастно помешивал варево в котелке.

Узоров вернулся к костру.

— Как же ты их ловишь, Сайфула?

Старик кивнул на длинную бамбуковую палку, расщепленную на конце.

— Сделаю себе такую же, — сказал сержант. — Желаю удачи.

Сайфула встал, приложил руки к груди, вежливо поклонился.

— Бурдюки тяжелы. Сколько, по-твоему, весит одна змея, Антон?

— Килограмма два...

— Надо знать точно. Если принять твой счет, старик поймал десяток змей, что маловероятно. И заметь, он петляет по пустыне с такой тяжестью, а не идет обратно домой. И вспомни — черепахи. Зачем усыплять черепах, их уже не унести. Через пятнадцать часов они проснутся. Сайфула знал, что по его следу пойдут...

— И от воды отказался... — сказал Бегичев и дотронулся до пустой фляжки.

— Вода... — задумчиво протянул Узоров. — С вертолета обшарили весь квадрат и, кроме Сайфулы, не обнаружили никого... Для кого же старик несет воду?..

— Что? — вскинулся Бегичев.

— В бурдюках вода, Антон, — спокойно пояснил сержант.

— Нужно задержать старика,— твердо сказал Бегичев.

— Это было бы слишком хорошо для нарушителя. И для Сайфулы тоже. Что ты докажешь? — Что человек взял с собой в пустыню большой запас воды? Нам с тобой важно знать, где он оставит эту воду. И кто за ней придет...

Узоров сделал небольшой крюк по пескам, выбрал самый высокий бархан и достал бинокль.

Сайфула все так же сидел у костра. Казалось, он молился. Тонкая струйка дыма тянулась вверх. Это было похоже на сигнал, на предупреждение об опасности. Время от времени старик подбрасывал ветки саксаула в костер и застывал как изваяние.

Внезапно потускнело солнце. Горизонт задернулся бурой пеленой. Закурились серой пылью гребни барханов. Словно глубокий вздох пронесся над песками, и зашуршали, зазмеились тысячи желтых ручьев.

Вскоре вершины барханов скрылись в тучах песка. Раскаленные песчинки яростно хлестали по лицу, но Узоров не опускал бинокля. На миг среди пышущей жаром мутной пелены ему удалось разглядеть поднявшегося с земли старика.

— Он уходит, Антон! — прокричал сержант.

— Радируй в отряд, — предложил Бегичев, — и пойдем следом.

— Нужно переждать бурю, — прокричал Узоров, склонившись к товарищу, — и сберечь рацию! Доберемся до старой кошары. Она слева от нас в двух километрах...

Старая, заброшенная пастухами кошара открылась внезапно среди плотной мглы. Некогда обшитое кошмой и дранкой помещение являло собой грустное зрелище. Ветер продувал его насквозь, распахнутые ворота скрипели на ржавых петлях.

Узоров захлопнул воротца и привязал их бечевкой к толстой жердине.

Бегичев привалился к стене, где меньше дуло, и, едва разлепив спекшиеся губы, пробормотал:

— Попить бы...

Сержант встряхнул его за плечи, нащупал фляжку на поясе Антона. Она была пуста. Молча отцепил свою, протянул товарищу. Бегичев сделал большой глоток и, отвернувшись, возвратил фляжку. Сержант только смочил губы.

«Афганец» бушевал весь остаток дня и только к ночи затих. Кошару занесло песком по самую крышу, и Узоров с Бегичевым с трудом выбрались на поверхность. Огромные лохматые звезды висели над пустыней. Небо, яркое от звездного свечения, соприкасаясь на горизонте с землей, внезапно обрывалось сплошной темнотой. И только гребни барханов едва просматривались да угрюмо поскрипывал саксаул.

Но так длилось недолго. Выкатившаяся луна преобразила пустыню. Барханы словно окрасились голубым цветом, потеряли свои контуры и стали похожи на присевшие легкие облака.

В этой прозрачной голубизне все стало близким, невесомым.

Сержант слушал тишину. Что-то едва шуршало, хотя ничто не двигалось, и- казалось, что это шуршит луна, плывущая в холодном яростном небе.

— Пошли, — шепотом приказал Узоров, — и тихо...

Они пересекли гряду барханов и остановились пораженные. Перед ними полукругом темнел след. Он лежал на склоне песчаного холма, как брошенная веревка, и был похож на вызов.

Человек прошел здесь недавно. И это не Сайфула. Сержант достал складной метр и измерил отпечаток. Стопа шире и длинней, чем у старика. Обут тоже в кауши. Где же он прятался? Неужели в старом полуразрушенном колодце, на месте заметенного песками кишлака?

След завораживал, неудержимо манил за барханы. Бегичев непонимающе смотрел на сержанта, который тщательно исследовал песок там, где не было и намека на след. Наконец сержант удовлетворенно гмыкнул и поднялся на ноги:

— Он его заметал, Антон... Ему нужно, чтобы мы потеряли время. Мы пойдем по следу, и след этот будет временами исчезать. Щетка с тонким ворсом — вот чем орудует человек, обутый, как и старик, в кауши. Пойдем по спирали, Антон, — решил наконец Узоров, — должен быть второй след. Будь внимателен и, главное, старайся идти тише. Ночью в пустыне каждый шорох за версту слышен. Встреча — за четвертым барханом.

Бегичев кивнул. Но как идти бесшумно, если ноги проваливаются по щиколотку в сыпучий шуршащий песок.

Впереди что-то заблестело, и Бегичев догадался, что выходит к шору — солончаку — и что взблескивает в лунном свете соль. Он услышал лай шакалов, насторожился. Поискал глазами Узорова, не нашел и короткой перебежкой приблизился к солончаку.

Антон увидел отпечатки знакомых каушей, когда заканчивал осмотр песчаного кольца вокруг шора. Цепочка следов тянулась на северо-восток.

Бегичев не сомневался, что след оставлен стариком.

Антон шел пригнувшись, держа автомат наизготовку. Внезапно ему показалось, что он увидел голову человека. Она мелькнула на гребне холма. Бегичев распластался «.на песке и медленно пополз вверх по гребню. Он перевалил через бархан и осторожно двинулся к черному предмету.

Когда подполз ближе, в прозрачном свете луны разглядел кожаный туркменский бурдюк.

Он не раздумывал, когда рванул бурдюк с земли. А почувствовав тяжесть кожаного мешка и уверенный в том, что там вода, развязал сыромятную тесемку. Бегичеву не хватило осторожности и опыта сержанта. Из мешка послышалось шипение и показалась голова кобры. Черной молнией выбросилась она из бурдюка, злобно раскрыв пасть.

Антон отпрянул, инстинктивно вскинув перед собой левую руку. И тотчас почувствовал острую боль в указательном пальце.

«Ударила зубами», — пронеслась мысль. Кобра снова взвилась в воздух. Антона захлестнула волна ярости. Почти не сознавая, что делает, правой рукой он захватил змею ниже пасти и изо всех сил стал давить ей горло.

Кобра извивалась, стараясь вырваться, потом обмякла и черной лентой скользнула к ногам Антона.

— Глупо, — прошептал пограничник, разглядывая потемневший палец. Он знал, что укус кобры смертелен. Нужно быстро спустить отравленную кровь — иначе... Иначе последний час видит он эти голубые в свете луны барханы.

Антон рванул из ножен штык-тесак, снял с плеча автомат, воткнул его стволом в песок, положил распухший палец на торец приклада.

— Врешь — не умру... — в отчаянии прошептал Бегичев и, занеся руку с клинком, ударил резко и сильно, отсекая указательный палец. — Я не должен умереть... Петя... Ты слышишь, не должен, — пробормотал пограничник и повалился на спину...

На бинтах, стягивающих кисть левой руки, проступило алое пятно. Оно ширилось, росло, и скоро вся повязка набухла кровью.

Узоров разорвал зубами второй индивидуальный пакет.

— Антон... Ты меня слышишь? — склонился он к товарищу.

— Слышу, — тихо отозвался Бегичев и открыл глаза. — Наложи жгут... вот сюда, — показал пограничник чуть выше локтя, — бинт не поможет.

— Как ты?

— Голова кружится. Сайфула нарочно подложил.

— Идти сможешь?

— Не смогу — поползу, — сквозь зубы процедил Бегичев.

Узоров развернул рацию.

— Я радирую в отряд — пусть высылают «тревожную» в наш квадрат. И привезут воду. Мы теперь...

Он не договорил. Пули взбили песок у ног сержанта, жалобно звякнули о металл радиостанции.

— Ложись! — крикнул Узоров и скатился по склону к кустам саксаула.

Бегичев бросился следом. Новая очередь веером взбила песок впереди пограничников. Антон упал.

— Жив? — окликнул товарища Узоров.

— Живой...

— Стреляют слева, с гребня... Не давай пристреляться, открывай огонь. Я поддержу... Им важно расстрелять рацию...

Бегичев ударил из автомата по гребню. Узоров быстро пополз вверх по склону, навстречу выстрелам.

— Прикрывай огнем, — успел крикнуть он и замер, ткнувшись головой в песок. Пуля ударила в приклад, обожгла щеку.

Снова застучал автомат Бегичева. С гребня ответили длинной очередью. Узоров не шевелился.

— Петя, живой? — крикнул Бегичев.

Сержант молчал.

Бегичев потянул к себе брезентовые ремни рации и вдруг увидел на металлической коробке два пулевых отверстия.

— Все, — прошептал солдат, — отработала, родная...

Пограничник посмотрел туда, где лежал Узоров. Сержант медленно полз вперед.

— Живой... Живой же... — пробормотал Бегичев.

Узоров достиг середины склона, взмахнул правой рукой. За гребнем вырос черный султан взрыва.

На песке лежали автоматные гильзы. От них тянулась цепочка следов.

— Он был один, — сказал Узоров, рассматривая вмятину на песке.

— Теперь не уйдет, — не отрываясь от бинокля, отозвался Бегичев. — Жаль, рацию испортил. Сейчас бы вертолет...

— Он ранен! — заметил Бегичев, склонившись над следом.

— Вперед, — свистящим шепотом выдохнул Узоров. — Если опять застрекочет — прикроешь огнем...

Они увидели его в лощине. Человек сидел, прислонившись спиной к стволу одинокого саксаула, руки сжимали автомат, голова свесилась на плечо. Узоров узнал Сайфулу. Большое темное пятно расплылось на знакомом рваном халате. Старик был мертв.

— Теперь назад, — угрюмо приказал сержант, — к следу, что ведет от солончака...

Бегичев покачнулся и тяжело опустился на песок. Руку нестерпимо ломило и жгло, словно ее сунули в пылающий костер. Кружилась голова, во всем теле ощущалась слабость.

Сержант достал флягу с НЗ, отвинтил пробку.

— Пей, пока не напьешься, — сказал он, — и умойся.

— А ты? — пробормотал Антон.

— И я тоже. Сейчас глупо беречь воду. Мы должны его достать. Понимаешь... достать. Он недалеко...

Они шли на восток, навстречу солнцу. У них уже не было воды. Связи с отрядом не существовало — сержант оставил разбитую рацию и теперь шел налегке.

А след то исчезал, то появлялся в стороне. Нарушитель двигался зигзагами, делал скоростные рывки там, где попадался такыр, и снова петлял, выигрывая время. Казалось, ему зачем-то нужен яркий солнечный свет дня.

Узорова раздражала такая неразумность неизвестного. Именно ночью он должен был идти по прямой, сокращая путь к цели. Здесь крылась какая-то загадка.

Небо смутно розовело. И вдруг яркий свет залил горизонт от края до края. Ночь была отброшена стремительным резким ударом солнечных лучей.

Пустыня преобразилась. Почти мгновенно из серо-голубой она стала жгуче-желтой, и далеко на востоке проступили у горизонта плоские и резко очерченные, точно приклеенные к небу, холмы.

— Мираж, что ли? — пробормотал Бегичев.

— Там, за холмами, горы, — тихо произнес Узоров, — он идет туда, Антон. И хорошо знает дорогу.

Сержант вскинул к глазам бинокль. В окулярах поплыл знакомый пейзаж — гряды бесчисленных песчаных холмов.

Узоров вздрогнул и опустил бинокль. Потом снова поднес его к глазам. По дальнему бархану передвигалась длинная угловатая тень.

— Посмотри, Антон, — протянул сержант бинокль товарищу, — что-то у меня с глазами. Вижу тень, а от чего она, не пойму.

Бегичев взял бинокль.

— Может, облака... — неуверенно произнес Узоров.

Оба посмотрели на небо. Оно было чистым до самого горизонта.

— Теперь бегом, — приказал сержант, — на месте разберемся и с этим фокусом. Я по следу, ты в обход. Маскируйся и действуй по обстановке.

Узоров нагнулся и быстро скользнул вперед.

Остановила его длинная автоматная очередь. Пули пролетели высоко над головой, и Узоров догадался, что стреляют издалека.

«Хорошо, что он заметил меня. Это отвлечет его. Антон должен успеть. Только бы успел...» — думал сержант, продолжая бежать по самой кромке бархана.

Короткая очередь полыхнула откуда-то слева. Нарушитель сменил позицию. Еще одна очередь. Пули вжикнули над головой.

«Пристрелялся». — Узоров упал, быстро добрался до гребня, снял фуражку, положил козырьком к противнику и отполз в сторону. Снова короткая очередь, и фуражку будто ветром сдуло.

Сержант осторожно выглянул из укрытия. Каждый мускул был напряжен до предела. И тут он услышал, как взорвалась граната, брошенная Бегичевым.

Узоров резко вскочил на ноги и ринулся по склону прямо на тусклые вспышки выстрелов. На бегу он бил короткими очередями по гребню. Справа стрекотал автомат Бегичева.

Внезапно выстрелы прекратились. В мареве, струившемся над барханом, вырос силуэт человека с поднятыми руками.

Вот уже можно разглядеть искрящийся на солнце длинный халат лазутчика и такого же цвета диковинный капюшон, закрывающий верхнюю часть лица.

И вдруг словно сверкнула молния. Быстрым движением нарушитель выбросил вперед правую руку. Сухо треснул выстрел. Пуля выбила автомат из рук Узорова.

Неизвестный упал на склон и покатился вниз.

— Стреляй в ноги! — закричал сержант, бросаясь за нарушителем.

Бегичев выстрелил, когда неизвестный выскочил и вскинул руку с пистолетом.

Нарушитель обмяк и рухнул на песок. Подбежавший сержант ногой выбил пистолет. Щелкнул браслетами-наручниками. Он извлекал из воротника рубашки задержанного ампулу с ядом, когда подошел Бегичев.

— Он контужен, — сказал Узоров, вытирая кровь с лица нарушителя, — нам просто повезло. — И показал товарищу ампулу с ядом...

Узоров истратил на задержанного последний пакет с бинтами. И вдруг похлопал его по щекам.

— Хватит притворяться, вы уже пришли в себя, — негромко сказал сержант. — У вас дрожит правое веко. Вот это...

— Уберите руку, — хрипло выдавил тот и открыл глаза. Резким движением склонил голову и впился зубами в ворот рубашки.

— Скорпион... — брезгливо пробормотал Узоров и отступил на шаг.

Сержант внимательно разглядывал неизвестного. Сросшиеся брови, волевой подбородок, тонкий с горбинкой нос. И холодные, жесткие, с неуловимым зрачком глаза. Он кого-то напоминал Узорову.

— Сайфула — ваш дядя? — быстро спросил сержант. — Он убит...

Лицо задержанного исказилось. Он взмахнул скованными руками, пытаясь встать. Но напряжение обессилило его, и он затих.

— Понимаешь теперь, почему не обнаружили его с вертолета?.. — Узоров потрогал халат на задержанном. Халат зашуршал шорохом песков.

— Чисто сработано, — отозвался Бегичев, — даже капюшон обклеили...

Он распахнул халат — на поясе у задержанного плотно, одна к другой, висели шесть фляжек.

— Вода, — прошептал Бегичев и отцепил одну фляжку, не заметив, как блеснули глаза незнакомца.

— Мы не выпьем ни капли, — твердо сказал Узоров и облизнул пересохшие губы.

«Племянник» вздрогнул.

«А говорят, восточные люди умеют скрывать свои чувства, — подумал Узоров. — Впрочем, все объяснимо. Он слишком много поставил на жажду. Последний шанс. В пустыне всегда хотят пить».

Сержант прошел к тому месту, откуда последний раз стрелял нарушитель. На песке лежал новый автомат.

Узоров тщательно осмотрел истоптанный песок с желтым накрапом стреляных гильз. Его внимание привлек блестевший предмет. К нему не вел след, и Узоров догадался — прежде чем встать и поднять руки, нарушитель что-то выбросил.

Сержант осторожно спустился по склону и увидел зарывшуюся в песок плоскую металлическую коробку.

Узорову стало ясно, почему нарушитель выбрал трудный путь в пески. Ему нужен был безлюдный квадрат. Черная коробка — генератор помех. Можно предположить, что таких коробок у племянника Сайфулы было несколько и настроены они на разные частоты. Расчет на то, что одна из них совпадет с частотой приграничной радиолокационной станции и выведет ее из строя. Ведь радиус действия таких генераторов не менее двухсот километров. Тогда, по мнению нарушителя, образуется коридор для нарушения границы по воздуху. Время начала работы генераторов и время перелета должны совпадать... Узоров тщательно осмотрел местность вокруг позиции нарушителя, но ничего больше не обнаружил и вернулся к задержанному.

Сержант отослал Антона за саксаулом. Нужно было разжечь костер и «сделать» дым. Летчикам легче будет искать. Узоров твердо знал — их ищут с воздуха. Они не вышли на связь, и это встревожит Артюшина.

— Пить... — услышал сержант. Неизвестный смотрел на пограничника широко раскрытыми глазами.

— Пить, — потребовал еще раз задержанный и шевельнул головой.

— Вам придется потерпеть, — жестко сказал Узоров.

Снятые с пояса фляжки рядком лежали на песке у костра.

Их обнаружили с воздуха на исходе дня. Бегичев и неизвестный лежали без сознания.

Узоров сидел у костра, по-восточному скрестив ноги, не в силах пошевельнуться. Перед ним лежали шесть фляжек с водой, и под каждой листок бумаги с единственным словом «отравлено». Чуть в стороне лежала плоская металлическая коробка.

Несколько выписок из биографии башни

В 1923 году французский журналист Пьер Лабрик поспорил, что съедет на велосипеде по лестнице с верхнего этажа Эйфелевой башни. Уточним, что лестница эта состоит из 1792 ступеней. На всем протяжении тернистого пути Лабрика приветствовали друзья, которые в любой момент готовы были прийти на помощь смельчаку. Но необычный марафон закончился благополучно. Внизу Лабрика восторженно встречали болельщики, к которым присоединились двое полицейских, доставивших мсье Лабрика в префектуру за нарушение общественного порядка. К счастью для отважного работника пера, префект оказался страстным любителем велоспорта...

Лабрик был далеко не первым и не последним человеком, избравшим Эйфелеву башню для эксцентричных выходок, установления рекордов и всякого рода афер. Уж очень это приметное сооружение. Так что связать с ним свое имя — означало гарантию самой широкой рекламы. Не всегда все сходило благополучно...

Молодой авиатор Леон Солло задумал пролететь сквозь арку между несущими опорами башни. Расчет Солло оказался безупречен, если б не одна деталь — Солло не учел положения солнца: оно на мгновенье ослепило пилота. Самолет ударился левым крылом о ферму и разбился.

Не только сама башня, но и ее изображение неоднократно были предметом ажиотажа. Еще во время строительства директор универмага «Весна» предложил Гюставу Эйфелю сделку: продать право на силуэт башни, с тем чтобы воспроизводить его на всякого рода товарах. Был заключен контракт. Но как только стало известно, что магазин «Весна» получил монополию на репродукцию башни, в парижской прессе поднялся скандал — другие торговцы тоже рассчитывали заработать на популярном силуэте. Чтобы умерить страсти, за несколько недель до официального открытия Всемирной выставки Эйфель передал все права на свою башню французскому правительству. В 1925 году вокруг башни снова разгорелись страсти. В честь открытия выставки декоративного искусства решили ее иллюминировать. На призыв откликнулась фирма «Ситроен». У директора фирмы Андре Ситроена желание увидеть свое имя, горящее всеми цветами радуги на ажурной вязи башни, пересилило все другие соображения, и, хотя этот снобизм обошелся ему в 2,5 миллиона франков, 11 лет реклама мерцала по всей 300-метровой высоте башни.

В 1954 году один шведский гражданин, отрекомендовавшийся генеральным директором акционерного общества, предложил покрыть башню антикоррозийной краской. Нужны были деньги на покупку 50 тонн специального красителя. Без особого труда предприимчивый житель Стокгольма получил кредит в миллион франков, после чего отбыл в неизвестном направлении. Один из ростовщиков, заподозрив неладное, обратился в полицию. Оказалось, что на господина «генерального директора» уже существует солидное досье в связи с другими аферами. Поиски были тщетными.

За 83 года существования знаменитую башню продавали — по всей форме — минимум два десятка раз. Казалось бы, всем давно ясно, что эти сделки — чистой воды жульничество. И все же...

В 1960 году английский зеленщик Дэвид Сэмс продал одной голландской фирме Эйфелеву башню как металлолом. Он сумел доказать (с помощью фальшивых документов), что ему поручен парижским муниципалитетом демонтаж башни. Цена за тонну была установлена в пять раз ниже фактической, и голландцы клюнули на дешевизну. Когда обнаружился подлог, англичанин попал в тюрьму, а фирма осталась без своих миллионов.

Приключения с Эйфелевой башней не кончаются. 1 апреля 1960 года в сводке новостей по телевидению было объявлено, что принято решение... перенести Эйфелеву башню на новое место: две опоры будут стоять на левом берегу Сены, а две другие — на правом. Башня будет возвышаться над Иенским мостом. Начался переполох, посыпались протесты. В конечном итоге выяснилось, что история оказалась первоапрельской шуткой журналистов.

М. Климова

Как нужно свататься?

Как делают брачные предложения? Очень просто, скажут некоторые: юноша облачается в торжественный новый костюм, вооружается букетом цветов и отправляется к будущей невесте, которая ждет его (ибо, как отметили еще Ильф и Петров, не существует девушки, которая, по крайней мере, за неделю не знала бы о готовящемся изъявлении чувств). Так что, если не говорить о сложности принятия решения, сам обряд сватовства сегодня весьма несложен.

Раньше, как известно, руку невесты просили у ее родителей. Раньше было сложнее — спросите у прадедов.

Так вот, еще раньше приходилось договариваться о выкупе за невесту — об этом даже прадеды не помнят. Это знают — в подробностях — этнографы. Выкупом могли быть деньги, скот, охотничья добыча — все, что имело в данном обществе ценность. Еще за невесту нужно было отработать в доме будущего тестя.

Значит, еще раньше было еще сложнее.

Еще же раньше приходилось иметь дело не с родителями, а со всем родом, к которому принадлежала невеста. Потому и предложение делали уже не родители жениха родителям невесты, а род — роду.

Изложенное выше — весьма упрощенная схема. Те или иные ее детали можно обнаружить в истории. Некоторые из них существуют и сейчас.

Высшая математика каменного века

Принято считать, что развитие цивилизации усложняет человеческую жизнь: вещи, бывшие для наших предков простыми и ясными, становятся все более запутанными и опосредствованными. Но когда дело касается брака, тут все наоборот, и у наиболее отсталых народов наиболее сложные правила (кстати, для того, чтобы в них разобраться, ученые все чаще прибегают к математике).

Причина здесь в том, что для племени, живущего в условиях первобытнообщинного строя, заключение брака — событие не столько личное, сколько общественное.

За примером обратимся к обычаям австралийских аборигенов.

Прежде всего юноша в австралийском племени знал, что на красивую и работящую невесту ему вряд ли стоит рассчитывать. Эти невесты доставались (как вторые или третьи жены) самым влиятельным членам рода, людям, уже доказавшим свои воинские и охотничьи таланты. Конечно, такой «жених» был отнюдь не молод. Что делать! Чтобы завоевать авторитет среди соплеменников, увы, всегда нужны годы!..

Но и для самых уважаемых людей выбор невест был ограничен. С брачной точки зрения каждое племя делилось на две части (исследователи называют их фратриями). Брак внутри фратрий запрещен, и создать семью можно только с человеком из другой фратрии. Но и это не все. Каждая, фратрия тоже делилась на несколько частей (обычно на две; их называют брачными классами). Наконец, у некоторых племен и классы делились надвое, так что всего их было уже восемь. Между этими классами существовали очень сложные отношения, разбирать которые не входит в нашу задачу. Скажем лишь, что на практике существовало два типа брака — тип арабана и тип диёри. (Так называют их ученые по имени племен, где брачные правила были лучше всего изучены.) При «арабанском» браке предложение следовало делать дочери брата матери. При браке «диери» — «дочери дочери брата матери матери». В первом случае существовало четыре класса, а во втором — восемь.

Причина такой запутанности одна — не допустить браков между ближайшими родственниками, поскольку это могло бы привести к вырождению племени.

Невесту выбирали для жениха либо старики, либо все взрослые женатые мужчины. У племени лоритья, например, это решение объявлялось в присутствии всех членов рода. К жениху, которому могло быть и пять, и десять, и пятнадцать лет, приближалась мать невесты и заявляла ему: «Ох, не скоро ты возьмешь ее в жены! Только когда мужчины прикажут тебе, возьмешь ты ее в жены! А до того времени и не думай о ней!» А родственники жениха добавляли: «Мы даем тебе эту девушку, одну только эту. Когда она вырастет и когда все мужчины ее тебе дадут, ты сможешь ее взять. А до того времени и не думай о ней!» При этом взрослые мужчины недвусмысленно грозили жениху и невесте увесистыми палками... У некоторых племен на юго-востоке Австралии какая-нибудь из родственниц жениха обязательно должна была выйти за кого-либо из родственников невесты.

В других местах, у племени аренда к примеру, зять должен был всю свою жизнь (и до и после брака) отдавать своему тестю часть добыли, а сверх того все свои отрезанные волосы (весьма ценный у аборигенов материал, годный для изготовления сумок, браслетов и прочих нужных вещей). Такие отношения аренда называли «туальчамура». А у племени курнаи существовал обычай «неборак», и смысл его был в том, что следовало отдавать тестю не просто часть добычи, но лучшую ее часть.

Любовь с трудом подчиняется правилам, и нередки были случаи, когда она восставала против них.

Иногда влюбленные набирались смелости и совершали побег. Но их в конце концов находили, и род сурово карал нарушителей. Мера наказания была одна — смерть. Иногда влюбленный похищал ту, которая покорила его сердце, даже не спрашивая ее согласия. Последствия обычно были те же.

Белая циновка

Папуасы, близкие соседи аборигенов Австралии, не принадлежат к числу наиболее развитых народов мира, так что брачные отношения у них тоже сложные (по крайней мере, у большинства племен). С другой стороны, между ними и аборигенами Австралии — огромная пропасть, ибо папуасы — земледельцы, а австралийцы — охотники и собиратели. Как результат: на Новой Гвинее есть и такие племена, где вопрос о браке решается столь просто и быстро, что высокие договаривающиеся стороны не успевают за это время выкурить сигару. Да, именно сигару, ибо папуас, желающий жениться, скручивает толстую сигару, положив между листьями табака прядь своих волос. Выкурив ее до половины, он передает сигару своей матери, а та несет ее будущей невестке. Если девушка принимает сигару и выкуривает ее до конца, предложение считается принятым.

...Жители полинезийских островов Самоа — мореходы, искусные рыбаки и отважные воины. Смелость — вот что ценят и ценили на Самоа прежде всего.

На Самоа сватаются обычно во время праздника. Юноша в полном боевом уборе подходит к группе девушек и начинает военный танец. Он наступает на воображаемого врага, размахивая рукой, как будто в ней зажата боевая дубинка, мечет копье... Восхищенные зрительницы не сводят с него глаз. Но кому же объясняется он в любви, кто она? Терпение — сейчас он начнет петь, а его друзья, окружив его тесным кольцом, хором ему подпоют..

Наконец имя избранницы известно. Боже, как она смутилась, как она возмущена посягательством на собственную свободу! Юноша хочет ввести ее в танцевальный круг, но она, соблюдая все правила хорошего тона, сопротивляется: бьет его, дергает за волосы, упирается — правда, не слишком. Снова начинается танец-пантомима. Юноша страстно клянется в любви, она сначала недоверчива, потом постепенно начинает благосклоннее относиться к его клятвам.

На следующий вечер юноша и девушка встречаются уже наедине. С родителями они поговорили уже заранее. Если те не против брака, можно начать подготовку к свадьбе . А если нет... ...Утром выясняется, что девушка исчезла. Об этом возвещают друзья жениха, собравшиеся у дома невесты.

— Аванга, аванга, аванга! — громко скандируют друзья. — Они сбежали!

Старики в бешенстве. Они клянутся, что никогда не простят ослушницу. Недовольны и односельчане. Они просто вне себя от гнева. Они немедленно, вот прямо сейчас, отправятся в погоню. Только сначала надо позавтракать. Потом находятся другие причины...

Идет время. Проходит неделя, другая, и наконец родители посылают дочери белую циновку. Это знак прощения. Беглецы возвращаются, их торжественно принимают, и начинаются переговоры о выкупе за невесту — верный предвестник того, что свадьба не за горами.

Терпение и еще раз терпение

...У индейцев американских прерий ухаживание длилось долго. Прежде чем думать о женитьбе, юноша должен был покрыть себя боевой славой, принести много трофеев и угнать у соседних племен много лошадей. Девушка же тем временем совершенствовала свои хозяйственные таланты. Наконец, став знаменитым воином (и удостоверившись в том, что его избранница тоже не теряла времени даром), молодой человек, которому было уже под тридцать (а еще чаще — за тридцать), приходил к брату невесты просить ее руки.

Прибыв с дарами к дому девушки, будущий жених садился у дверей и, случалось, сидел так не одни сутки, демонстрируя терпение и выдержку. Члены же семьи, с которой он хотел породниться, все это время всячески поносили его, иногда посылали с каким-нибудь поручением, а потом вновь принимались ругать и оскорблять. Когда же наконец предложение принималось, начинался торг из-за платы за невесту.

У некоторых народов, у индейцев-ирокезов например, предложение делалось следующим образом. Юноша, полюбив девушку, сообщал об этом отцу. Отец передавал эту новость всем родным и близким. Те собирались на совет и обсуждали выбор юноши. Если их решение было положительным, юноше разрешали делать предложение. Отец доставал медвежью, бобровую или оленью шкуру (в зависимости от того, женился ли первый, второй или третий сын) и вручал ее жениху.

Тот направлялся к вигваму невесты и расстилал там шкуру. Отец невесты тоже не принимал решения в одиночку; он тоже собирал родных и друзей, извещал их о предложении, и если возражений не поступало, он приказывал дочери сесть на шкуру. Это значило, что «есть мнение принять предложение». Были в этой церемонии и свои разночтения. Иногда, получив согласие отца, юноша шел к невесте не сам, а избирал себе «келувлета» — посланца. Тот, захватив нитку вампума (бусы из раковин, каждая нить которых имеет смысл), называвшуюся «келолвавей», направлялся в дом невесты, сопровождаемый толпой празднично раскрашенных друзей. Перебирая вампум, келувлет рассказывал о том, что за человек ищет руки данной девушки. Ответа келувлет не требовал. Он возвращался в вигвам юноши и ответа ждал там. Если ответ был положительный (приносил его младший братишка невесты, а наградить его надлежало вместо конфетки мозговой костью оленя), то юноша посылал избраннице новую одежду.

В этой одежде невеста, собрав родственниц и подруг, шла в вигвам жениха. Торжественную встречу завершало рукопожатие. Потом следовали визиты, и ответные визиты, и визиты в ответ на ответный визит...

«Славянский шкаф» племени басуто

Сватовство по старинным обычаям у народа басуто в Южной Африке — операция длинная и трудная, причем ни жених, ни невеста участия в ней не принимают. (Если, конечно, не считать того, что жених сам выбирает себе невесту, а невеста вольна ему отказать.)

Получив согласие девушки, юноша рассказывает обо всем своему отцу. Тот отправляется в дом отца девушки. Разговор сначала идет о чем угодно — о погоде, о видах на урожай, о том, что молодежь не та пошла теперь, — в общем, обо всем, о чем могут говорить два немолодых почтенных человека, только не о сватовстве. Наконец, когда, кажется, обо всем уже переговорено, гость как бы невзначай говорит:

— Хочу попросить у вас собаку.

Прежде чем ответить, хозяин долго и напряженно думает, вздыхает, морщит лоб, а потом отвечает так:

— Мы люди бедные. Скота у нас совсем нет. А у вас скот есть?

В ответ гость жалуется на тяжелые времена, на падеж скота; на неурожай, на то, что жизнь теперь не та, что раньше и т. д. и т. п., и в таком же духе, пока не условятся о сумме выкупа.

Согласитесь, что со стороны все это звучит странно: при чем здесь собака? И что за нелогичный ответ?

...Вы когда-нибудь читали книги, где, скажем, один человек, придя к другому, совсем незнакомому, задает ему вопрос:

— У вас продается славянский шкаф?

А тот ему:

— Медуза в южной бухте! (Или что-нибудь еще понелепее.)

Так вот, этот диалог состоит из пароля и отзыва, по нему узнают о целях и задачах пришедшего. Хорошее воспитание у басуто требует, чтобы ни о чем не говорилось прямо, чтобы обо всех вещах сообщалось целой системой закодированных знаков.

Вскоре в дом девушки отправляется второй сват. Его называют «мать дочери», хотя это и слабо вяжется с тем, что сват — всегда мужчина. Войдя в дом, «мать дочери» заявляет:

— Я пришел попросить нюхательного табаку.

Все женщины в доме начинают немедленно тереть табак и, наполнив им красиво украшенную табакерку из тыквы — калебасу, со специальным посланцем отсылают ее жениху.

Открыть табакерку имеет право, конечно же, только один человек — муж старшей сестры жениха. Специальной ложечкой набирает он табак, нюхает его и передает калебасу дальше, пока она не опустеет.

Затем табакерку возвращают невесте. Невеста украшает калебасу жемчугом и, как самое дорогое украшение, надевает в праздник на шею. (Это украшение она будет носить и после свадьбы, пока не родится первый ребенок. Тогда жемчужины с калебасы повесят на шею ребенка.)

Тем временем скот начинают перегонять к дому невесты. Люди, пригнавшие первую партию скота, войдя в дом, просят «ведро — водицы набрать из колодца». Конечно, никакая вода им не нужна: родственницы невесты варят пиво, причем в таком количестве, что его хватает . на весь праздник, длящийся дней шесть. Пир горой идет, пока не пригонят следующую партию скота, причем пригоняет ее сам жених. Сопровождает его только один человек — самый лучший друг. Оба они остаются в доме невесты месяца на два-три. Жизнь идет своим чередом, и оба юноши принимают в ней участие, потому что в этом доме они уже свои. Не имеют они права только на одно: брать пищу из котла руками.

Когда весь выкуп перегонят в дом невесты, играют свадьбу.

Как скажут звезды

Сколько народов, столько и обычаев... Часто бывает так, что образ жизни сменился, а обычаи, родившиеся в далеком прошлом, по-прежнему регламентируют жизнь, хотя они уже не только неудобны, но и активно мешают. Если кто и рад им, то это этнографы; для них эти обычаи — находка, в них, как в музее, законсервировалось прошлое. И часто в стенах современного дома разыгрываются сцены, где взгляд исследователя узрит и матриархат, и древние верования и даже услышит язык исчезнувших давно народов...

...— Пришел просить у вас, почтенный Рамгулям-джи, руки... Если один немолодой индиец просит у другого немолодого индийца руки, это значит, что у него дочь, а у его собеседника — сын «на выданье».

В Индии еще очень широко распространены браки по выбору — и выбор делают не те, кому надлежит вступить в брак, а их родители или вообще старшие родственники. Не так уж редки случаи, когда до свадьбы жених ни разу не видит невесты, а невеста — жениха.

Инициативу обычно проявляет семья невесты. Действует она через посредников. Иногда это сваты-профессионалы, иногда какая-нибудь родственница, обязательно замужняя, в крайнем случае вдова. Иногда, наконец, в этой роли выступает деревенский цирюльник.

Существует еще один непременный участник помолвки — астролог. Он составляет гороскопы жениха и невесты, выясняет наиболее удобные и благоприятные сочетания звезд.

Помолвка происходит не между женихом и невестой, а между их родителями. Именно они дают обещание, что поженят своих детей, — будущие муж и жена при этом только присутствуют. При поисках жениха и невесты учитывается, конечно, и то, к какой касте они принадлежат. Жениться и выйти замуж можно только в пределах касты. Иначе — разрыв отношений с семьей, родственниками, знакомыми, страшный грех перед религией...

Каждая главка нашего рассказа, как заметил терпеливый читатель, кончается одним и тем же: помолвка совершена, остается сыграть свадьбу.

Свадебные обычаи не менее разнообразны, чем те, о которых мы вам рассказали; и в них есть много непонятного, загадочного, странного, наконец. Очень возможно, что папуас, попав на басутскую свадьбу, живот бы от смеха надорвал, а самоанец не понял бы, чем, собственно, заняты ирокезы. Ведь и в свадьбе отразилось своеобразие народа, его история, его психика.

Но это тема уже другого разговора…

А. Дридзо, кандидат исторических наук

Человек против террацида

На протяжении всей истории люди боролись с хищными животными, неблагоприятным климатом, болезнями, стихиями. Но бороться с разрушительными последствиями собственной технологической деятельности, причем сразу во многих сферах, человеку еще не доводилось. Это новое явление, хотя корни его, конечно, можно отыскать в глубине тысячелетий.

Наиболее «горячий» в этом смысле район планеты — Соединенные Штаты Америки, где высокое развитие техники в сочетании с капиталистическим способом ведения хозяйства создало, пожалуй, наибольшую напряженность природной среды. Поэтому опыт США, как отрицательный, так и положительный, заслуживает внимания. Каково же содержание тех новейших изданий, в которых ученые дают анализ положения дел, строят прогнозы и излагают способы борьбы за сохранение среды обитания?

«Террацид» — так названа книга специалиста по городским проблемам и проблемам окружающей среды Рона Линтона. Поскольку термин «террацид» раньше не применялся, Линтон начинает свою книгу статьей из толкового словаря английского языка: «Террацид — существительное (от латинского terra — земля и caedre — убивать): 1) уничтожение Земли посредством действий и политических акций человека; 2) процесс разрушения Земли (антоним: экологическая гармония)».

Из подзаголовка книги становится понятным, что хочет сказать автор: «Америка разрушает свою среду обитания». Линтон утверждает, что прилагательное «нормальный», применяемое к повседневным жизненным условиям США, безнадежно устарело, уже в 60-е годы американцы начали осознавать, что естественная среда, в которой они живут, может быть серьезно нарушена. Промышленность выбрасывает в воздух и воду такие отходы, которые уже не усваиваются природой, причем в количествах, губительных для естественной среды. Одновременно американцы стали интенсивно применять транквилизаторы (регулирующие психическое состояние лекарства) и наркотики, что весьма ослабляет сопротивляемость организма.

О том же самом в общем говорится и в сборнике «Влияние человека на природные условия Земли», который полтора года назад был выпущен Массачусетским технологическим институтом. На этих двух книгах мы и сосредоточили внимание.

Кто-то из американцев не без ехидства заметил, что смог — это видимый глазом воздух. Этот ядовитый индустриальный туман стремительно захватывает все новые и более обширные районы США. Во Флориде он отравляет скот, в штате Мэн обесцвечивает краску на стенах домов и корпусах автомашин, в Калифорнии губит вековые сосны, в Техасе и Иллинойсе убивает фруктовые сады. День Благодарения 1966 года жители Нью-Йорка встретили в страхе; было безветрие, слой теплого воздуха прижал к земле ядовитые дымы городских предприятий. Когда, наконец, легкий ветерок вырвал каменные джунгли из объятий ядовитого облака, 168 ньюйоркцев были мертвы.

Таково положение дел в развитых, густонаселенных районах США. Уже целые штаты постоянно находятся под угрозой искусственно созданного «стихийного бедствия» — смога. Каково же состояние воздушного бассейна в неиндустриальных районах?

Осенью 1805 года экспедиция Льюиса и Кларка в поисках водного пути на запад вышла на тихоокеанский склон Скалистых гор и достигла реки Колумбия. И сегодня этот обширный район, где, в сущности, только два промышленных города — Кларкстон и Льюистон, поражает своим почти девственным пейзажем. Казалось бы, уж здесь американец может дышать настоящим чистым воздухом. Но это впечатление обманчиво. Анализы показывают, что с каждым вдохом даже здесь в легкие попадает уже не прежний бодрящий воздух: кроме кислорода и азота, в нем есть и органические кислоты, и аммиак, и сероводород, и другие отходы вроде бы незначительной местной промышленности.

Впрочем, дело не только в местной промышленности. По оценкам американских исследователей, все источники загрязнения воздуха в США за год выделяют 4,5—5 миллиардов тонн газов; из них ядовитые составляют 200 миллионов тонн, остальное — углекислый газ. Химическое общество США в специальном издании недавно обратило внимание на тот факт, что воздействие загрязнений на атмосферу и человека еще не изучено. Особенно опасна возможность нарушения круговорота азота в природе под воздействием выбросов азотных окислов. Что же касается углекислого газа, то растительный покров на территории США усваивает не более четверти — трети его ежегодного производства. Это означает, что промышленность США ежегодно повышает концентрацию этого газа в атмосфере Земли. Таким образом, загрязнение атмосферы в США перестает быть чисто внутренним делом и становится реальной угрозой для соседних стран, прежде всего для Канады и Мексики. В самих же США, по приблизительным подсчетам министерства здравоохранения, образования и социального обеспечения, загрязнение воздуха наносит урон, который обходится каждому американцу в 600 долларов ежегодно.

Посмотрим теперь, как американские исследователи оценивают положение с водой. У продовольственного магазина в одном из пригородов Олбани (штат Нью-Йорк) миловидная девушка предлагает прохожим бутылки с этикеткой «Чистая питьевая вода». Цена немалая — 1 доллар 29 центов. Но товар идет хорошо. Что делать, если в стакане воды, предлагаемой городским водопроводом, образуется осадок, а множество различных растворимых примесей сообщают ей отвратительный вкус!

Этот факт выглядит особенно удивительным в стране, славящейся своим ревнивым отношением к стерильной чистоте. Положение, однако, таково, что, по данным журнала «Сайнтифик Америкен», более половины жителей США вынуждены потреблять воду, которая уже использовалась по меньшей мере однократно и прошла через коллекторную сеть. Строго говоря, в этом нет ничего ужасного, однако водопроводная сеть во многих городах Америки не была рассчитана на такое повторное использование отработанной воды.

На берегах одной из самых могучих рек земного шара — Миссисипи теперь можно видеть щиты с надписями: «Не купаться! Опасно!» Возле Миссисипи не рекомендуется даже устраивать пикники... Фактически мертвым стало озеро Эри, да и в остальных Великих озерах положение близко к критическому. В свое время ситуация, когда лисичкам в сказке Корнея Чуковского удалось спичками поджечь море, могла вызвать улыбку. Однако не так давно журнал «Нэшнл джеогрэфик» сообщил, что в 1969 году река Кайахога в штате Огайо загорелась в буквальном смысле этого слова, и этот пожар уничтожил два железнодорожных моста.

Способность воды к самоочищению зависит от содержания в ней кислорода, который окисляет и обезвреживает посторонние вещества. Гибель озера Эри наступила прежде всего потому, что содержание растворенного в его воде кислорода упало ниже допустимой нормы. Согласно подсчетам в 1975 году в период маловодья то же самое должно случиться уже повсеместно: растворенного в воде кислорода не хватит для самоочищения водоемов США.

Кроме того, потребность в воде растет такими темпами, что примерно к 1980 году ее можно будет покрыть, только прибегая к чрезвычайным мерам, либо за счет доставки воды из канадских озер, либо за счет интенсивного опреснения морской воды. Однако американские ученые пишут, что опасно загрязнены уже и прибрежные воды.

Положение усугубляют еще два обстоятельства. Существует такой вид загрязнения, на который прежде не обращали внимания, — тепло. Индустрия Америки выделяет сейчас такое количество тепла, которое сказывается на климате крупных городов и, главное, ощутимо влияет на температуру водоемов, а следовательно, на их биологию и способность к самоочищению. Уже сейчас водоемы США получают в год около 190 кубических километров нагретой воды — количество, равное примерно четверти регулярного годового стока рек. Прогнозы говорят, что еще в этом веке индустрия США может вызвать катастрофический перегрев водоемов.

Свои крупные атомные энергетические установки, которые выделяют особенно много тепла, американцы начинают выносить в океан, благо их можно использовать для опреснения. Но это скорей всего временная отсрочка решения проблемы, так как поглощенное океаном тепло никуда не девается, и это, в конце концов, отразится к а климате. Сейчас в Америке обработке ядохимикатами при средней дозе 4,5 килограмма в год подвергается каждый десятый гектар сельскохозяйственных угодий. Их содержание в производимой биологической продукции пока еще не так велико. Но американских ученых тут беспокоит вот что: ядохимикаты с речными водами уходят в океан; между тем доказано их отрицательное воздействие на биологические ресурсы прибрежья. С другой стороны, не до конца ясно, как к этому виду загрязнений относится человеческий организм. Концентрация ДДТ в организме американца в среднем достигла доз, при которых гибнут некоторые подопытные животные. Однако проведенные в США опыты и наблюдения показали, что даже вдесятеро большие дозы ДДТ не оказывают на человека заметного отрицательного воздействия. Но периоды наблюдений весьма коротки, и строить на них долгосрочные прогнозы трудно.

Рон Линтон да и многие другие исследователи к формам загрязнения среды причисляют также шум. Официальные данные свидетельствуют о том, что от 6 до 16 миллионов американцев глохнут от производственного шума. А вот случай из жизни. Была весна, мальчишки Бронкса (один из районов Нью-Йорка) наконец дождались возможности побегать по улицам. Четверо из них устроили шумную свалку перед жилым домом. Вдруг в окне второго этажа появилась рука с пистолетом. Раздался выстрел, один из мальчиков был убит.

Стрелял не профессиональный убийца и не маньяк: человек не мог заснуть от постоянного шума и потерял всякое самообладание. Одна из газет отметила в этой связи, что многие страны Европы и прежде всего СССР после второй мировой войны ввели строгие нормы допустимого предела шума, чего не было сделано в США.

Американские ученые не слишком расходятся в оценке состояния дел и в оценке причин, вызвавших загрязнение среды. Начавшаяся научно-техническая революция резко ускорила темпы развития техники. В то же время современная индустрия все более настраивается на производство веществ, которые неизвестны в природе. Есть и еще одна важная причина: потребительское, хищническое отношение общества к природе, как к неиссякаемому складу, откуда можно брать, не думая о завтрашнем дне. В Америке, как, пожалуй, ни в одной другой капиталистической стране, производство рассматривается в качестве самоцели, а не средства. Капиталистический культ производства ради прибылей в период научно-технической революции играет прямо-таки зловещую роль. Директор экологического центра при Ботаническом саде Сент-Луиса доктор Дэвид Гейтс заметил в этой связи: «Человек поджег запал бомбы. Вопрос не в том, взорвется ли эта бомба вообще, а в том, когда это случится. Промышленные компании долго не хотели понять, что от сохранения экологического баланса зависит и их будущее».

Ирония истории состоит в том, что сейчас не только американские ученые, но даже многие капиталисты и государственные деятели пришли к пониманию истины, которую сформулировал еще Ф. Энгельс. Около века назад он писал, что мы, люди, всей своей «...плотью, кровью и мозгом принадлежащим ей (природе. — Г. X.) и находимся внутри ее, что все наше господство над ней состоит в том, что мы, в отличие от всех других существ, умеем познавать ее законы и правильно их применять».

Американские исследователи считают, что 60-е годы были для мыслящей Америки годами осознания угрозы нарушения равновесия природной среды. В это время выявился фактор, который прежде ощущался не так сильно. В сущности, традиционные методы очистки обычно сводятся к тому, что одни виды отходов переводятся в другие: твердые — в жидкие и газообразные; жидкие — в газообразные и твердые и так далее. Иначе говоря, сплошь и рядом загрязнения выводятся из одной сферы природы и тут же вводятся в другую, более «свободную». До поры до времени этот метод действовал эффективно. Но уже в середине 60-х годов общий объем отходов производства стал соизмеримым с масштабами природных процессов (в США на каждый гектар сейчас приходится порядка 130 центнеров порождаемых человеческой деятельностью твердых отходов; средняя же продуктивность одного гектара в США при ненарушенном покрове равняется 130 центнерам биомассы...).

И количество в строгом соответствии с законом диалектики перешло в качество. Заполненными оказались уже все сферы природы — вода, воздух, земля. Возможности перераспределения отбросов в целом исчерпаны.

Каковы же рекомендации, ученых? Здесь стоит выделить два наиболее важных теоретических вывода. Первый: нельзя, как это было прежде, изолированно рассматривать положение дел в одной сфере природы и изолированно проводить в ней охранные мероприятия. Природа едина, едина проблема, единым должен быть и план борьбы (еще одна ирония истории — необходимость единого планирования в цитадели свободного предпринимательства). Надо выработать и проводить в жизнь единые для всей страны нормативы «качества природной среды».

Второй вывод, на котором особо настаивают экономисты, сводится к следующему: экономика страны в смысле использования ресурсов должна максимально приближаться к экономике космического корабля. То есть промышленность должна работать по замкнутому циклу, и ее рост не должен существенно увеличивать потребление первичного сырья, будь то руда, древесина, вода или кислород воздуха. Эту точку зрения, уже для всего мира, высказал бывший представитель США в ООН Эдлай Стивенсон: «Мы все путешествуем вместе, мы пассажиры маленького космического корабля, использующие истощимые запасы воздуха и земли...»

Пока, однако, нет ощутимых признаков, что экономика США двинулась по рекомендованному пути. Давление обстоятельств и общественного мнения усилилось тем не менее настолько, что некоторые рекомендации науки все-таки проводятся в жизнь. Приняты законы, подчас даже суровые, устанавливающие нормативы качества воды и воздуха. Но это не общенациональные нормативы — их устанавливают штаты, что вызывает сильный разнобой. И только сейчас предполагается, наконец, выработать общенациональные нормы контроля. Предполагается также наделить Управление по качеству природной среды такими же правами, какими обладает Комиссия по атомной энергии.

Естественно, однако, возникает вопрос: как специалисты оценивают саму возможность восстановления нарушенных свойств природной среды? Способны ли наука и техника справиться с загрязнением? Ответ в целом дается положительный. Более того, подсчитано, что остановить порчу воды можно в течение четырех лет, израсходовав на это три миллиарда долларов. Для борьбы с загрязнением воздуха потребуется пять лет и 60 миллиардов долларов. Общий расход по стабилизации равновесия в природной среде составит что-нибудь порядка 100 миллиардов долларов.

Это огромная сумма, но она примерно втрое меньше общих затрат на ведение агрессивной войны во Вьетнаме. Но если научно-техническая мысль в состоянии справиться с грозной проблемой, то воплощению самой программы действий мешают социально-экономические особенности капитализма. Политики произнесли немало тирад о необходимости общенациональных усилий в борьбе с загрязнением, даны всевозможные заверения. Но в 1968 году вместо обещанных 1,2 миллиарда долларов на борьбу с загрязнением было выделено 547 миллионов долларов, а в 1969 году — всего 408 миллионов. Сами монополии вкладывают средства в «непроизводительное оборудование» с заметной неохотой.

Ведь, помимо всего прочего, разные отрасли промышленности в разной степени способствуют загрязнению. Лидируют здесь химическая, металлургическая и бумажная промышленность; доля же электронной промышленности, к примеру, невелика. Полное соблюдение мер против загрязнения коснется их неодинаково: одни отрасли будут вынуждены вложить лишь считанные проценты производственных средств, тогда как у других это составит чуть ли не треть всех расходов. А переброска средств из отрасли в отрасль в условиях капитализма дело почти безнадежное.

Было бы, однако, ошибкой думать, что пороки капиталистической системы начисто исключают возможность каких бы то ни было улучшений. Это, конечно, не так. В последние годы резко возросла кратность использования воды в черной металлургии и нефтехимической промышленности. Разработана новая технология производства бумажной массы, которая более чем на девять десятых сократила потребление воды. Все больше автомобилей снабжается фильтрами выхлопных газов. Однако американские специалисты справедливо указывают, что все такого рода действия носят частный характер и могут лишь затормозить, но не остановить кризис природной среды.

Нельзя, однако, недоучитывать ряда существенных факторов. Вся история развития капитализма показывает, что монополиям решительным образом наплевать на все, что не стимулирует прибыли, будь то даже здоровье и жизнь сограждан. Но, во-первых, загрязнение среды порой уже начинает, бить по самим прибылям. Во-вторых, оно обостряет и без того опасные социальные конфликты, раздирающие США. Хозяева Америки не могут также не учитывать и международный резонанс.

Америка оказалась первой страной, которая испытала на себе террацид. И справиться с положением дел ей мешает сейчас не бедность, не слабость науки, не отсутствие научно-технических решений, а тот строй социальных и экономических отношений, который она готова насаждать во всем мире.

Григорий Хозин, кандидат исторических наук, старший научный сотрудник Института США АН СССР

Этот древний Кара-Мазар

— В глубине-то? — равнодушно ухмыльнулся Турлычкин. — Темнотища, понятно. Ползешь, а змеи с потолка сыплются.

— Что?!

— Кобры, эфы... Бог миловал. Они в темноте, говорят, не злые.

Вспрыгнул на валун. Привычно семеня легкими ногами, перепорхнул через осыпь. Исчез за скалой. Он искал пещеру, пробитую по серебряной жиле; вход в нее был замыт весенними потоками.

Я остался один. Как было удержаться? Подо мною — отверстый лаз с каменными приступочками для спуска; на дне его, сверху невидимый, уходил в сторону горизонтальный штрек, выход из которого на поверхность темнел метрах в двадцати отсюда по склону. Я подобрал полы брезентового плаща...

Удушливая тишина охватила меня; я брел согнувшись к оконцу света, почти недосягаемо далекому и слепящему; пахло паутиной и каменной сухостью и еще чем-то мышиным; брезент зловеще шуршал о выступы стен; местами кучи острых камней почти преграждали проход. Неужели всего минута миновала, как я видел небо, затянутое облаками, и вьющихся в нем стрижей? На выжженной земле качались эриморусы и дзенькали стрекозы...

Такое же ли чувство, думалось мне, владело и теми, кто впервые заглянул в этот мир пустот, снедаемый недоумением: откуда сии чудеса?

Турлычкин, увидев меня, вылезающего, издали крикнул, разведя руками:

— Вот вам и древний рудокоп!..

Я подбежал к нему, увязая сапогами в осыпи.

Он отыскал замытый вход. Оказалось, козырек из глыб, защищавший его от лавин и потоков, рухнул. «Все-то у них продумано, — хвастал Виктор Михайлович, словно удачей своей. — Простое укрытие, а восемь веков продержалось».

Мы стояли на водоразделе. Перед нами враспашку стлалась долина. Бугорки ее и впадины отливали чернью.

— Это же шлаки, — удивился моей озадаченности Турлычкин. — Вокруг плавили руду. Тут три с половиной миллиона кубов шлаков.

Перед нами лежала долина шлаков: легендарный рудник Канджол.

3 500 000 — цифра и поныне впечатляющая. А ведь мы привыкли к землеройным чудовищам. Раздробить же каменными кайлами — да породы-то много больше, чем шлаков! — голыми руками выгрести и в бурдюках наверх вытащить — богатырская работа!

Мысль моя вновь обратилась к первым путешественникам по этим местам. Нетрудно представить их изумление, когда заглянули они в подземелья, что, подобно кротовым ходам, ветвятся под хребтами.

1

В 70-х годах прошлого столетия Туркестан пересек И. В. Мушкетов, до него европейские ученые сюда не заглядывали. Он-то и приметил шлаки, отвалы, лазы. Позже стали их зарисовывать и отмечать на карте.

К чести ученых надо сказать, они сразу догадались о древнем происхождении находок.

Оказалось, Средняя Азия от великих пустынь до тянь-шаньских и памирских пиков была когда-то исхожена безвестными и пытливыми землепроходцами. Они искали вначале — а начало теряется в невообразимой дали времен, в палеолите, сорок тысяч лет назад — кремень, из которого вытачивали ножи, скребки, наконечники стрел, после медь, бирюзу, потом железо. Особенно рьяно, умело — и повсеместно — добыча велась в раннем средневековье.

Самое необычное и, пожалуй, занятное выяснилось, когда уже в наше время на среднеазиатских просторах развернулись планомерные геологические поиски. Где бы ни находили скопление руд, натыкались на древние выработки. Нет ни одного сколько-нибудь крупного месторождения, о котором не знали бы древние рудознатцы и которое не разрабатывали бы.

Рассказывают, однажды на заоблачное плато отправился отряд. Все были уверены, что туда не ступала нога человека, на карте объект был помечен белой краской. К концу лета удалось напасть на рудопроявление. И что же? Рядом — и это было воспринято как нечто почти фатальное — заброшенная шахта.

Из темноты веков дошли легенды о богатствах Самарканда, Бухары, Хорезма. Теперь не вызывало сомнения, что слухи не преувеличены — богатства не завезены. Размах же добычи и искусство старинных мастеров не имели себе равных в мире.

Шестнадцать лет назад случилось геологу Турлычкину проезжать верхом по берегу реки Уткем-Су, что в центре Кара-Мазара, горной страны на развилке хребтов Чаткала и Курамы. В древности отсюда вывозили медь, железо, золото, серебро, бирюзу, свинец, жерновой камень и квасцы. Здесь он засек выход серебряной жилы.

Когда рабочие вскрывали жилу канавой, они зацепили древнюю выработку. Виктор Михайлович отыскал вокруг еще несколько. Окончательный их подсчет, произведенный через несколько лет, дал цифру 2500. Турлычкин сверился с археологической литературой и понял, что он — на знаменитых канджольских серебряных копях, откуда слитки серебра увозили в страны Востока.

Здравый смысл требовал переворошить забытый рудник. Рудознатцы не могли выбрать весь металл. Турлычкин возглавил разведку и на первых порах повел ее общепринятым методом, будто никто прежде здесь не работал. Но буры, просверлив, диориты, повисали в пустотах. Он понял, что, не постигши горное искусство древних, Канджол не познать.

Невысокий, неутомимый, он спешил от участка к участку, бранился, хвалил, размечал площадки для бурения, копался в отвалах. Полки в его кабинете наполнялись диковинными вещами: ретортами из глины, светильниками-чирагами, каменными молотками...

Постепенно стали оживать для него хутора, от которых остались лишь фундаменты домов, рудничные дворы; столетиями не топтанные тропы оглашались криками погонщиков, ревом мулов...

С юго-запада единственную колесную дорогу на копи перекрывал замок Мухинан, обнесенный четырехметровой стеной и рвом, в котором Турлычкин откопал множество наконечников: кто-то штурмовал Канджол, и не раз. В его подвалах скапливались слитки не только из местной, но и привозной руды. Долгое время специалисты не понимали, почему вокруг древнего рудника Канимансур, что в четырнадцати километрах восточнее, нет шлаковых полей. Турлычкин доказал, что руду возили в Канджол и здесь перерабатывали.

Сюда же возили, убедился он, и магнетит из Чокадамбулака; канджольские металлурги выплавляли железо, а кузнецы выковывали превосходные кайла и лопаты. Канджол был центром горного дела в районе еще во времена пятого аббасидского халифа Харун-ар-Рашида (786—809 гг.), о чем свидетельствуют найденные монеты. Этот вывод Турлычкина никто не оспаривал.

Канджол манил, плутовал. Из лаборатории сообщали то ошеломительные, то грустные сведения; иные образцы были перенасыщены серебром, иные вовсе бедны. Меж тем строили жилье, дорогу, зернохранилище. В долину Уткем-Су зачастили археологи. Их заинтересовал секрет извлечения серебра, раскрытый Виктором Михайловичем: оказывается, рудознатцы изобрели соты, ячейки которых заливали сплавом; после остывания на дне оставалось серебро, которое выдавливали ручным штампом. Конечно, это был лишь один из способов плавки; древние плавильщики знали и другие. В канджольских рудах много примесей — цинк, мышьяк, сурьма, висмут. Древние рудокопы умели от них избавляться.

В конце концов решено было пройти на Канджол в разведочную шахту; она-то и подтвердила, что окрестные горы изъедены изнутри, как червивые яблоки. До глубины трехсот метров все жилы вычерпаны; вести добычу ниже пока невыгодно.

Разведка закрыта. Итоги ее восхищают археологов, удовлетворяют историков и печалят инженеров.

Неужели ничего не оставили нам неведомые канджольцы?

Нет, оставили. Шлаки! В них столько серебра, что оно вполне окупит расходы на разведку, — древние все же не умели извлекать его из руды целиком. И сами по себе шлаки богаты, как промышленная залежь.

Нетрудно восстановить саму историю освоения древними мастерства подземной проходки, хотя совершенству его нельзя не удивляться: рудознатцы «бетонировали» стволы шахт каменной кладкой и арчовым лесом, налаживали вентиляцию — они прорубали оконца и тоннели, тонко используя движение воздуха в слоях и дренаж — зачастую им приходилось работать ниже водного горизонта, и они отводили влагу гончарными трубами, чтобы она не заливала забои.

Но все же остается самое темное, исполненное тайны и жгуче-интересное — это как древние находили руду?

Добро бы брали ее с поверхности, на их бы век хватило. Нет, лезли в глубину. И почему-то знали, что она там есть, даже если сверху ее не видно или она неузнаваемо изменена, выщелочена.

На Канджоле зафиксирована такая диковина. Из ствола шахты пробит двадцатиметровый боковой коридорчик-квершлаг к рудному телу, неопознаваемому ни с поверхности, ни из ствола. Каким дьявольским чутьем учуяли они руду через стену в двадцать метров толщиной?! Не всякий геофизический аппарат ее покажет.

Примерам же, когда вонзались в руду, невидимую с поверхности, нет числа.

2

На камни, известно, тоже властна мода. У арабов, бывало, цена на бирюзу подскакивала неимоверно. За маленький камень можно было купить скакуна. В Европе этот алюмосиликат меди никогда не ценился так высоко. В последние десятилетия его промысел совсем заглох.

...Недавно неожиданно на международном рынке спрос на бирюзу сильно пошел в рост. Внешторговцев это не могло не заинтересовать. Они запросили специалистов, нельзя ли что выставить на продажу? Знаток драгоценных камней, открывательница якутских алмазов Лариса Анатольевна Попугаева выехала в Среднюю Азию.

Сопровождать ее вызвался Валериан Иванович Киреев, опытный поисковик, только что закончивший разведку сложного объекта. Разведка не велась вслепую: в замшелых летописях значились названия бирюзовых приисков. Наибогатейшим считался какой-то Ибрагим-Ата.

Киреев и Попугаева нашли его, нашли и другие — увы, все оказались истощенными. Оставался древний рудник Бирюзакан. Название многозначительное: «бирюзовый клад»... Поверить ему? Извилистая тропка привела к одноименному ущелью. В нем обнаружили «древнячок» размером с комнату. Но что в нем добывали?

Вопрос непростой. Немало выработок — и мощных с виду — стоят неразгаданы; невозможно прознать, что из них извлекали. Лариса Анатольевна и Валериан Иванович перебирали варианты. Железо? Отпадает. Форма выемки не та. Полиметаллы? Вокруг нет шлаков. Золото? Киноварь?..

Утомительно описывать проверенные и отвергнутые доводы и наблюдения. Сомнений не оставалось: здесь была бирюза, а главное — есть... Киреев до сих пор с умилением вспоминает, как собрал первые пластины небесно-голубого минерала, обернул ваткой и в ящике, который, по ночам просыпаясь, нервно ощупывал, повез на экспертизу в Москву. И вот минуло семь лет — он со спокойным достоинством водит меня по цехам первой и единственной в стране бирюзовой фабрики, что раскинулась у истоков Бирюзаканского ущелья, и, стараясь ничего не упустить, с мелкими подробностями и негромко рассказывает, как мягчеет и шлифуется камень во вращающихся барабанах, потом распиливается, гранится...

Киреев теперь возглавляет партию по изучению древних выработок. Ему помогают геолог Ильяс Максудов и археолог Ефим Пругер. Последний недавно закончил диссертацию о старинных бирюзовых копях; любопытен раздел ее, касающийся легенд, верований и суеверий, связанных с бирюзой.

Работа партии такая, что сбор «мифологического материала» прямо входит в ее задачу. Никаким фантастическим вымыслом пренебрегать нельзя. В народном эпосе, к примеру, немало пышных описаний драгоценностей и украшений; тщательное прочтение может навести на поиски неизвестной залежи.

Или названия урочищ, рек, саёв. Мискан — медный рудник, Тузкан — соляной, Хазрет-кан-и-зак — купоросное место, Чакмак-тюбе — кремневый бугор.

Утверждают, что большинство местных названий так или иначе связаны с былым горным промыслом, составлявшим когда-то славу края. Однако расшифровать их зачастую нелегко. Приглашают лингвистов, востоковедов. На очереди создание топонимического словаря.

В отличие от городов и урочищ древние дороги названий не имели; пройти же по ним нужно: не в переносном, а в самом непосредственном смысле слова это пути к открытиям. Пройти — неточно: ближе к истине глагол «ползти». На обочинах попадаются обломки руды, упавшие с воза, песты, монеты, посуда. Ощупью разыскивают их в траве и чертополохе. Иногда они способны поведать о многом. Днем дорог не разобрать, они проступают на рассвете или на закате солнца, если терпеливо ждать, устроившись на пригорке, когда лучи тронут землю под каким-то определенным углом...

Предшественников нет, и приемы приходится изобретать самому, многое заимствуя из смежных наук: этнографии, археологии, истории (общей и истории материальных культур) и, разумеется, геологии. «Смежность» этих дисциплин нигде более не проявляется: они сошлись как бы для познания искусства древних рудознатцев, породив вместе с тем, быть может, новую отрасль науки. Недаром к ней проявляют интерес ученые Ирана, Ирака, Америки, где тоже известны стародавние добычные приметы — увы, совершенно неизведанные.

Несколько сезонов кряду партия выезжает в Алмалык.

Проживших в нем лет пятнадцать называют старожилами; они еще помнят непроходимые тугаи в пойме Ангрена, заросли джиды, стаи фазанов и шакалов. Ничего этого нынче не увидишь. Трубы, трубы — каждая со своей цветной шапкой дыма; визг электричек, далекое и частое буханье взрывов, страшное урчание диковинных всепрогрызающих экскаваторов, оглушительное движение МАЗов... Забываешь, что здесь все-таки горы, и когда в какой-нибудь ложбинке встречаешь стадо баранов с пастухом и лениво-хозяйственной собакой, то впадаешь в невольное умиление. До того ж это не соответствует окружающему индустриальному столпотворению!

В районе не оказалось ни одного месторождения, не затронутого печатью древних.

3

Трижды (не считая новейшего времени) расцветал горный промысел на территории Средней Азии: в каменном веке, в античный и раннефеодальный периоды. И ведь вот что поразительно! Древние-то, оказывается, тоже искали по следам древнейших! Во многих древних отвалах ясно различимы два слоя: первый датируется неолитом или антикой, второй — восьмым-двенадцатым веками. А теперь уж накапливается и третий — современный! Как переплелись здесь глухая старина и торопливая новь! Горно-обогатительные и перерабатывающие комбинаты живут рудой, открытой вторично.

Древние продолжают подсказывать, поучать, дразнить.

Никто уж теперь не спорит, что их следы — превосходные поисковые признаки; давно поняли и то, что их следует анализировать серьезно и научно. При Министерстве геологии Узбекистана создана специальная партия по изучению древней горной деятельности.

Недавно она подготовила методическое руководство, в котором обобщила многолетние наблюдения. Сделано это для того, чтобы любой геолог в поле, встретив древнюю выработку, смог, заглянув в книжечку, определить ее возраст, размеры, продолжительность эксплуатации и чем она может быть полезна сейчас.

...Вот уже две недели разъезжаю я по Кара-Мазару, любуясь его заводами, зелеными и тихими городками, часами стою на бортах карьеров, напоминающих бездны; по дну их и по крыльям ползут поезда и медленно проплывают тени облаков.

Смеркалось. Долина шлаков погрузилась в лиловатую мглу.

Домой пошли не напрямик, по узким тропам, а по шоссе.

При его прокладке случайно вскрыли древнее захоронение. Мы остановились около него. В лёссовой стене четко и хмуро выделялись квадратики могильных камер, а в них неясно белели где череп, где берцовая кость. Источенные временем, серовато-бесцветные, рассыпчатые и вовсе не страшные, не зловещие (по глухой давности лет, наверно) останки тех, кто жил в домах, от которых остались одни фундаменты, копал горы, таскал на потной спине мешки с породой...

Оставшийся путь шли медленно; разговор все почему-то возвращался к кладбищу, к тем, кто в нем лежит.

В сущности, они оставили нам нечто небывалое, всю ценность и своеобразие которого мы только сейчас начинаем понимать.

Яков Кумок, наш спец. корр.

Чужой среди акул

Фрагменты из книги известного французского океанавта Жак-Ива Кусто, написанной совместно с сыном. Полностью книга будет опубликована в издательстве «Мысль».

Вступление Жак-Ива Кусто:

Вот уже больше двух лет, как мое судно «Калипсо» вышло из Монако в самое долгое и увлекательное плавание. Мы погружались с кинокамерой к акулам Красного моря и Индийского океана. Мы объездили архипелаги и уединенные острова — Мальдивы, Сейшелы, Сокотра, Альдабру, Глорьез. На склонах рифов, под водой, мы обнаружили погрузившиеся в море доисторические слои ледниковых эпох и открыли морские окаменелости в горах Мадагаскара; мы вальсировали с морскими обитателями, похожими на участников бала-маскарада; цеплялись за ласты усатых и зубатых китов и даже вели дневник странствий некоторых из них; недалеко от мыса Доброй Надежды мы приручили Пепито и Кристобаля — двух морских львов; исследовали затонувшие корабли у Святой Елены; искали сокровища на Серебряной банке среди Багамских островов; погружались на подводном «блюдце» на дно озера Титикака; плавали в обществе морских слонов Гваделупы. А теперь готовимся пересечь Тихий океан и снимать у Галапагос и Нумеа, в районе Большого Барьерного рифа и у Зондских островов между Индийским и Тихим океанами. Это долгое, чудесное плавание я хочу отразить в большой, красочной «кинофреске», предназначенной для телевизионных экранов всего мира. Этой цели я отдаю весь свой опыт тридцати трех лет работы под водой, всю свою любовь к природе и к океану.

Выход в плавание — всегда большое событие, но этот был из ряда вон выходящим. Как-никак, произошло чудо. В наш век рациональности, научности и прибыли мы отплывали, не имея какой-либо конкретной цели, без драконовских ограничений во времени и без обязанности перед кем-либо отчитываться. Плыви, куда тебя поманит. Наша единственная задача, единственное занятие — смотреть и видеть. В эпоху сверхспециализации нам предстояло стать глазами тех, кто не может или не хочет путешествовать сам. Мы чувствовали себя чем-то вроде странствующих рыцарей прошлого, которые путешествовали по свету и возвращались, чтобы поведать своему королю о святых местах или стране мавров. Нас отличало то, что рассказ о приключениях будет адресован не одному королю, а миллионам людей. Право же, исполинская задача, если вдуматься.

На экране зритель не увидит почти неодолимых трудностей, обычно связанных с такого рода предприятием: годы технических приготовлений и исследований, поиски документации, разрешение мучительных финансовых проблем, тысячи погружений, многие часы, проведенные в холодной воде или декомпрессионной камере, ночи, потраченные на починку жизненно важного снаряжения или разгерметизировавшейся кинокамеры, песчаные бури, тропические циклоны, аварии и поломки, которые случаются на судне среди океана, тревожные минуты, когда потеряна связь с аквалангистом или «блюдцем». Наконец, за кадром во многом останется та опасность, о которой здесь расскажет мой сын Филип, — опасность, подстерегавшая нас при каждой встрече с акулами.

Рассказывает Филип Кусто:

Все ее тело струится, покачивается из стороны в сторону, голова плавно движется слева направо, справа налево, подчиняясь общему ритму. Только взгляд, фиксирующий меня, неподвижен, глаза, куда бы ни поворачивала голова, ни на долю секунды не отрываются от добычи или, быть может, врага. При каждом движении тело бороздят тысячи шелковистых морщин, подчеркивающих мощь скрытых мышц.

Никакой угрозы, никакого намека на агрессию. Движения акулы, ее облик выражают только легкую подозрительность, но она уже внушает страх. Тревога вошла в меня, я потрясен одним видом акулы. Настороженно описываю плавные, беззвучные круги, так, чтобы все время держать акулу перед собой.

Есть что-то от сверхъестественного в ее внезапном появлении и царственном величии. Поверхность воды далеко вверху, ты не видишь ее, так что волшебство происходящего усиливается. Акула вновь поворачивает, описываемый ею круг то расширяется, то сужается, подчиняясь слабейшим импульсам или ничтожным колебаниям течения. Эти бесшумные круги — словно балет. Храня полнейшее спокойствие, голубой танцор оплетает меня паутиной безжалостной и в то же время прекрасной силы. У меня такое чувство, будто я всю жизнь участвую в этом круговороте. Внезапно меня поражает мысль, что я участник ритуала смерти, в ней все создано для убийства: идеальная форма, льдисто-голубой камуфляж, грозный, могучий хвост...

Я нахожусь на глубине тридцати пяти метров, в прозрачной толще Индийского океана. У меня воздуха на тридцать минут, в руках — кинокамера, и я далеко не легкая добыча. И кружимся мы всего несколько секунд, да к тому же я уже слышу вверху нарастающий рокот мотора сопровождающего катера.

Большая голубая продолжает наседать на меня, она ведет себя так же, как вели себя все ее сородичи, сколько существует ее племя. Ничего не скажешь, великолепный экземпляр, длина больше двух метров, и я знаю — не первый раз вижу голубых акул! — что челюсти ее усеяны семью рядами острых как бритва зубов. Я уже медленно всплываю, изображая атакующие выпады каждый раз, когда голубая приближается ко мне. Она воспринимает малейшее волновое движение, анализирует все изменения кислотности, все запахи и, конечно же, не даст застигнуть себя врасплох. Она все так же медленно ходит по кругу, соблюдая осторожность, которая выручает ее род со времени появления на земном шаре — больше ста миллионов лет назад. Я знаю, что круги становятся все уже и что я, вероятно, смогу отбить первую атаку. Знаю также, что это ее не остановит. На миг озадаченная, она снова начнет описывать свои хищные круги, ее атаки участятся и в конце концов она прорвет ненадежную оборону, ее челюсти вонзятся в мое тело. Привлеченные незримыми сигналами, появятся другие акулы, поднимаясь из глубин открытого моря или рассекая его поверхность лезвием спинных плавников. И начнется драка из-за остатков, свирепый пир, кровавый спектакль, демонстрация страшной силы. Так заведено у больших акул открытого моря.

Но вот он, последний взгляд на элегантное существо с огромным пристальным глазом, я забираюсь на катер «Зодиак», уже сожалея, что отступил перед этим воплощением мощи и превосходства, проклиная свою слабость и благословляя свой страх.

...Весьма скоро я вновь вышел на встречу с акулами, на этот раз вместе с Артуром. В прозрачной воде вокруг «Калипсо» плавало несколько белоперых акул. Плавали они лениво, даже как-то вяло, как будто нарочно скрывали свою силу под личиной миролюбия. Я первым спустился по трапу и сразу проплыл к «акулоубежищу» — стальной клетке, подвешенной на глубине около десяти метров под килем судна.

«Калипсо» стоял на якоре у рифа Даль Габ в юго-западной части Красного моря. Глубина здесь достигала примерно ста пятидесяти метров. Был очень жаркий день, царило полное безветрие, и под водой я чувствовал себя куда лучше, чем на палубе. Поблизости от меня погрузился Артур и принялся неуклюже подпрыгивать перед клеткой. Когда я нырнул, это привлекло внимание лишь нескольких акул поблизости; более неуклюжий Артур сразу был замечен другими, и акулы задвигались стремительнее. Моя камера была наведена на Артура, чья маска теперь отражала яркие солнечные лучи. Совершенно беззащитный, он представлял собой идеальную добычу. Его резкие движения, несомненно, воспринимались издалека чувствительным слухом акул, а отраженные маской лучи буквально провоцировали на убийство. Тотчас вся атмосфера изменилась; мягкие, словно чувственные, движения акул, плавающих без особой цели, стали точными, вкрадчивыми, выдавая настороженность.

Сейчас нас окружало семь-восемь хищниц. Я опознал двух крупных альбимаргинатус длиной около двух метров, они ходили среди очень стройных, с маленькими грудными плавниками серых акул. Вдруг что-то изменилось в их поведении, и я увидел, что они идут прямо на нас, выстроившись в ряд. Одна из альбимаргинатус метнулась вперед и быстро подскочила к Артуру. В последнюю секунду она, однако, свернула и ушла прочь, сопровождаемая остальными. Неожиданная атака так меня поразила, что я позабыл о камере и не сразу сообразил, что она продолжает работать. Артур по-прежнему как ни в чем не бывало парил в воде передо мной, чуть выше, освещенный солнцем. Вдалеке большая акула заложила изящный вираж и снова пошла на нас. Теперь она как будто нацелилась на спину Артура, однако на самом деле ее пасть лишь погладила его правую ногу. Новый поворот с открытой пастью, и сквозь воду я услышал, как жутко щелкнули хищные зубы.

Акула яростно тряхнула головой и оторвала ногу Артуру; только стальная арматура торчала из резинового гидрокостюма, будто обломок берцовой кости.

Я прекратил съемку и поспешно вернулся в клетку, так как теперь акулы без разбора атаковали все вокруг.

Ступив на палубу, я увидел кругом серьезные лица. Собравшись в кучку, ребята рассматривали искалеченную куклу, лежащую на носилках. Я знал, что они думают. Каждый из них представлял себе за маской Артура живое лицо кого-нибудь из нас, а то и свое собственное. Я попытался разогнать мрачную атмосферу, предложив несколько форсированным голосом справить тризну по останкам куклы. Но мои слова не произвели желаемого эффекта. Кто-то предложил прочесть молитву за упокой души Артура, ответом было ледяное молчание. Весь остаток дня мы ходили угрюмые, нервные, ночью мне снились кошмары. После этого случая мы долго соблюдали под водой удвоенную осторожность и с повышенной почтительностью относились ко всем акулам.

Артур был сконструирован, чтобы проверить, достаточно ли одного появления под водой пловца в гидрокостюме, чтобы отпугнуть акул. По правде говоря, мы уже давно прониклись убеждением, что акулы никогда не атакуют всерьез аквалангистов в полном снаряжении. Итак, был сделан корпус из стальных прутьев, облачен в гидрокостюм и начинен пенопластом. В шлем поместили взамен головы небольшой арбуз, а на спине пристроили пластиковый макет акваланга. В итоге Артур получился почти неотличимым от любого из нас.

Первые опыты ничего не дали. И нас это не очень удивило: странно было бы, если бы незнакомый объект из стали, пластика и резины привлек существо, привыкшее питаться мясом и рыбой. Опыты проводились только тогда, когда акулы держались спокойно. Мы отлично знали, что, если бросить Артура в гущу разъяренных хищниц, его мгновенно разорвут на части, как и любой другой предмет. Впрочем, наш эксперимент нельзя считать безупречным, ведь мы не могли оживить куклу, а никто не будет оспаривать тот факт, что акулы умеют различать живое и мертвое. Тогда мы решили снабдить Артура каким-нибудь заманчивым запахом.

Были испробованы всевозможные продукты — от мясного бульона, которым пропитывали пенопласт, до кусков рыбы, засунутой в гидрокостюм. Выше был описан результат опыта, когда в куклу засунули куски свежей рыбы. Но мы заметили, что атака была не такой быстрой, как если бы ту же рыбу просто бросили в воду. Видимо, резиновый гидрокостюм все же представляет собой известную защиту, хотя и ни в коей мере не удовлетворительную. Возможно также, что запах человеческого тела сам по себе не привлекает акул. И наконец, не исключена возможность, что наш общий вид и цвет гидрокостюмов придают нам некоторое сходство с дельфинами, а акула никогда не нападает на дельфина, пока не удостоверится, что он либо ранен, либо ослаблен болезнью, либо еще по какой-нибудь причине не может дать отпор.

Одна из самых распространенных и живучих легенд об акулах — утверждение, будто акула ест падаль и больше всего на свете любит испорченное или разлагающееся мясо. Я не знаю фактов, которые подтверждали бы эту теорию. Верно: изголодавшаяся акула набросится на все что угодно; в зависимости от степени голода это может быть и доска, и разлагающаяся падаль. Но ни первая, ни вторая отнюдь не составляют ее любимого блюда. К тому же, нам кажется, что потребность акулы в калориях не так уж велика, ведь она предпочитает плавать в открытых водах, без помех — малейшее движение позволяет ей покрыть значительное расстояние. Акулы не страдают от холода, так что одной сытной трапезы должно хватить надолго. Кроме того, похоже, что акула наделена удивительной способностью переваривать пищу по частям, сохраняя надолго впрок остаток.

Вполне естественно, что такое поразительное существо, как акула, породило всякие легенды и суеверия среди первобытных народов, населявших морские берега. Куда удивительнее то, что в большинстве таких преданий акула выступает в роли благодетеля. То она Кама-Хоа-Лии — земное воплощение горячо любимого предка, то бог изобилия, то защитник рыбаков в море. Сколько я ни бывал в глухих уголках, населенных людьми, связанными с морем, мне ни разу не доводилось слышать, чтобы в преданиях говорилось об акуле как о злонамеренном существе. Это тем неожиданнее, что сравнительно безобидные киты у большинства первобытных народов считались злодеями.

Есть и другие представители морской фауны, дурная слава которых вовсе не заслуженна, так как они могут причинить человеку беду только нечаянно. Наглядным примером тут может Служить манта, часто именуемая рыбой-дьяволом. Франсуа Поли рассказывает в своей книге «Акул ловят ночью» о суеверном страхе перед большим скатом у рыбаков Кубы. Некоторые из них уверяли даже, будто манта их гипнотизирует. Широко распространены рассказы о том, как манты будто бы увлекали в пучину лодки со всей командой или же подпрыгивали высоко в воздух и сверху обрушивались на рыбачье судно, разбивая его вдребезги.

А вот акула представляет собой вполне реальную угрозу, и ее можно встретить чуть ли не во всех морях мира. Тем не менее, возможно, для поднятия собственного духа человек сделал акулу благожелательным божеством в большинстве районов, где их особенно много.

На Гавайских островах акула слыла одним из самых могущественных божеств. Король среди акул Кама-Хоа-Лии мог по желанию принимать человеческий облик. По преданию, он обитал в огромном, под стать его размерам, гроте где-то около Гонолулу. Кама-Хоа-Лии предвидел все опасности и приходил на помощь лодкам, застигнутым ураганом, встречным ветром или мертвым штилем. Для этого местные мореплаватели зажигали на судне большой факел и выливали в море сок растения ава. Получив их призыв, Кама-Хоа-Лии немедленно посылал одну из подчиненных ему акул (сам он не показывался), чтобы та указала лодке путь в родную гавань.

Правильно произнесенные заклинания могли также побудить Кама-Хоа-Лии выступить в роли защитника угнетенных, мстителя тиранам и утешителя ревнивых мужей.

Способность акульих богов принимать человеческий облик, естественно, легла в основу многих фантастических историй. Некоторые из этих всемогущих существ пользовались своим волшебным даром, чтобы соблазнить и взять себе в жены юных красоток на островах. Рожденные от такого союза мальчики были наделены всеми качествами человека, единственным знаком их божественного происхождения была отметка акульих челюстей между лопатками. Отец наставлял всех родственников, чтобы те никогда не давали молодому богу мяса, не то он к нему пристрастится, а тогда беда. Разумеется, рано или поздно какой-нибудь чересчур добрый дедушка нарушал это правило, и тогда дитя, сопровождаемое всеми жителями деревни, отправлялось к морю, прыгало в воду, вновь обретало облик акулы и принималось пожирать своих товарищей.

На этих островах акула играла важную роль не только в легендах. Археологи обнаружили следы вполне реальных древних обычаев. Недалеко от Пирл-Харбора найдены остатки морской арены — выложенный из камней круг с выходом в море. В таком театре, напоминающем древнеримский, местные гладиаторы сражались с акулами. В присутствии зрителей-знатоков — короля и соплеменников — обнаженные пловцы с одним только коротким кинжалом в руке вступали в поединок с океанскими акулами. Оружие было сделано нарочно для этих схваток и представляло собой большой акулий зуб, насаженный на деревянную рукоятку. Очень остроумное решение: ведь у акул жесткая кожа, и, чтобы ее прорезать, нужно именно что-то вроде такого зуба, острого как бритва. К тому же на Гавайских островах в ту пору не знали металла. Правда, археологи не могут ничего нам сказать о том, кто же чаще побеждал — человек или акула.

Но если археологи не могут удовлетворить нашего любопытства насчет гавайских подводных коррид, то вот свидетельство недавнего времени. На острове Санто-Доминго я слышал историю про двух негров, которые регулярно устраивали поединки с акулами. Особой арены у них не было, просто мелкая лагуна, соединенная с морем проливом, который перегораживали камнями и ветвями. Негры пользовались настоящими кинжалами, из лучшей стали. Когда удавалось запереть в лагуне крупную акулу, гладиатор, получив условленную сумму денег, входил с кинжалом в руке в воду, и начинался смертельный бой. Нередко уже через несколько секунд оружие человека вонзалось в бок животного. Опасный спорт был главным источником существования этих двух негров, поэтому поединки устраивались часто и, как правило, заканчивались победой человека.

В Центральной Америке мы опять-таки встречаемся с верой в акулу как благожелательное существо, охраняемое строгими табу. В уже упомянутой книге «Акул ловят ночью» Ф. Поли говорит о почти ритуальном страхе, который проявляют жители побережья озера Никарагуа, когда их просят поймать акулу. Эти озерные пресноводные акулы — отдаленные потомки морских, постепенно приспособившихся к новым условиям. Согласно одной из гипотез поднявшаяся горная гряда отрезала залив от океана. За много веков соленая вода опреснилась, и акулы к ней приспособились. В таком предположении нет ничего противоестественного, если вспомнить, что некоторые виды акул Южной Африки проводят часть своей жизни в солоноватых водах в устьях рек. Иные акулы поднялись по реке Замбези на пятьсот с лишним километров от берега и ходят в совсем пресной воде. Установлено даже известное родство акул озера Никарагуа с замбезийскими.

Франсуа Поли рассказывает также, что индейцы приозерья по древнему обычаю украшают тела покойных драгоценностями и приносят останки в жертву акулам. Прослышав об этом обычае, один голландский авантюрист решил нажиться на суевериях местных жителей. Он поселился поблизости от места, где происходило жертвоприношение, и после каждой погребальной церемонии отправлялся на охоту за акулами. Говорят, ему удалось собрать немало драгоценностей, но тут индейцы его разоблачили, голландец был убит, а дом его сожжен.

Зимой 1967 года мой брат Жан-Мишель заблаговременно прибыл в порт Тулеар на юге Мадагаскара, чтобы приготовить все для захода «Калипсо». Ожидая нас, он много беседовал с местными жителями и услышал от одной маленькой девочки, что люди ее племени совсем не боятся акулы, считая ее земным воплощением своих предков.

— А ведь дедушка не захочет причинить мне вред, верно? — заключила девочка.

В районе Мадагаскара только на крохотном островке в Мозамбикском проливе, к северо-западу от главного острова, ведется акулий промысел. Здесь один старый араб, не разделяющий веры мальгашей, ставит у берега ловушки и каждую ночь вылавливает изрядное количество акул. Еще несколько лет назад он не отказывался и от прилипал, висящих на акулах, и продавал их живьем рыбакам на других островках пролива. Эти рыбаки привязывали прилипал за хвост на длинную леску и пускали в воду около барьерного рифа. Прилипала нередко присасывалась к другой рыбе, покрупнее, а то и к черепахе (их в этих водах очень много), после чего рыбаку оставалось только извлекать из воды нового «хозяина» прилипалы и сбывать его. Теперь этот остроумный способ лова практически не применяется, и ловец акул потерял славный источник дохода.

На прекрасных островах Полинезии к акулам относятся по-разному. Их отнюдь не всегда считают богами; кое-где на них вовсе не обращают внимания. У некоторых племен единственная мера предосторожности заключается в том, что родители отлавливают некоторое количество чудовищ и пускают их в просторные мелкие лагуны, где играют их дети. Так люди, чье питание больше чем наполовину состоит из продуктов моря, с детских лет учатся разбираться в повадках акулы и справляться с ней.

Я знаю по опыту, что на очень мелкой воде акула передвигается с трудом, а полинезийские дети на редкость прыткие, так что риск в лагуне сведен до минимума. Словом, мудрость этой идеи бросается в глаза; древний обычай помогает побороть панику и предотвратить необдуманные действия, которые так характерны при встречах человека с акулой.

Американский ученый Уильям Мерфи собирается заняться серьезным исследованием психологических факторов, которые вступают в силу, когда человека атакует акула. Он хочет найти способы увеличить безопасность морских пловцов и ныряльщиков. Мерфи считает — по-моему, совершенно правильно, — что безрассудный страх, овладевающий человеком при встрече с акулами, превращает пловцов из достойных соперников в легкую добычу. Если его труд и в самом деле позволит лучше разобраться в психологической картине взаимоотношений человека и акулы, он поможет разработать действенные способы защиты.

В годы второй мировой войны генштабы многих стран проявляли растущий интерес к изучению акул. Сотни моряков торпедированных кораблей, а также экипажи подбитых самолетов были обречены на страшную смерть от акульих зубов. Для примера приведу только одну историю.

В 9.15 утра 28 ноября 1942 года английский транспорт «Нова Скотия» был потоплен немецкой подводной лодкой. Судно пошло ко дну в тридцати милях от мыса Санта-Лючия, в районе Наталя в Южной Африке. Кроме команды, на борту находилось семьсот шестьдесят пять итальянских военнопленных и сто тридцать четыре южноафриканских солдата. Один из уцелевших рассказал:

«Внезапно судно потрясли два страшных взрыва. Судно сильно накренилось, я поскользнулся на облитой мазутом палубе и скатился за борт. Кругом сотни людей ловили плоты и обломки снастей. Подплыл солдат из моего полка, державшийся за конец реи. На нем был спасательный пояс. Так мы держались на воде всю ночь. На рассвете течение унесло пленку нефти. Немного погодя мой товарищ вдруг страшно закричал и вся верхняя часть его тела приподнялась над водой. Когда он снова погрузился, море окрасилось кровью, и я увидел, что у него нет одной ноги. В ту же секунду я заметил серый силуэт акулы, которая носилась вокруг него, и постарался уплыть подальше от этого места. В это время и меня окружили акулы. Они были длиной около двух метров, и то одна, то другая направлялась ко мне. Я изо всех сил хлопал руками по воде, это их как будто отпугивало. Наконец мне удалось добраться до ближайшего плота и влезть на него».

Через шестьдесят часов после торпедной атаки выжившие были подобраны португальским судном. Всего удалось спасти сто девяносто два человека, причем многие из погибших стали жертвами акул.

Естественно, такие истории подрывали дух тех, кто сражался в воздухе или на море. Вот почему многие военные лаборатории мира принялись искать действенные средства защиты от акул. В конце концов исследовательская лаборатория военно-морских сил США предложила небольшую квадратную таблетку, смесь двадцатипроцентной уксуснокислой меди и восьмидесятипроцентного сильного темно-пурпурного красителя. Их соединяло вещество, легко растворяемое в воде. Такие таблетки раздавали всем воевавшим на море и над морем, и они, несомненно, придавали мужество людям.

Мы испытали этот «антиакулин» во время погружений около рифа Шаб Араб в заливе Таджура, где встречаются Красное море и Аденский залив. Под воду опускали две клетки лицом друг к другу. В первое утро было немного акул. В молочной толще показались силуэты черноперых акул длиной побольше метра. Как только они подошли поближе, мы пустили привязанную на ленте таблетку «антиакулина». Растворяясь в воде, краска расходилась клубами, которые течение медленно уносило вдаль. Через несколько минут я увидел шесть длинных, гибких силуэтов, которые шли по следу красителя, как собака идет на запах жареного мяса. Это были крупные песчаные акулы, они извиваются в толще воды, словно змеи. Акулам явно ничуть не мешал «антиакулин», который стоял в воде иссиня-черным туманом.

Через какое-то время мы поставили второй опыт. Перед тем как войти в воду, Кьензи приготовил так называемый «сандвич». Вскрыв брюхо нескольким только что пойманным рыбам, он засунул внутрь по таблетке «антиакулина» без обертки, потом обмотал их концом длинной бечевки. На этот раз я спускался по трапу в море очень осторожно, потому что вокруг судна кружили две явно возбужденные альбимаргинатус длиной около двух метров. Когда глядишь на эту акулу анфас, не остается ничего от ее обычной красоты и некоторой щенячьей грации. Я видел только острые морды и широко расставленные глаза.

По моему знаку Кьензи бросил в воду «сандвич». Вокруг него тут же расплылось чернильное облако, скрыв от моих глаз рыбу. Акула поменьше прибавила скорость, рывком отошла от облака, затем вернулась, прошла его насквозь и вынырнула с другой стороны с «сандвичем» в пасти. При каждом судорожном движении из жабр акулы вырывались большие фиолетовые облака. Наконец ей удалось перекусить лесу, и хищница ушла, оставляя за собой два облака пурпурной краски. Я не мог удержаться от несколько неестественного смеха, камера в моих руках так и запрыгала вверх-вниз. Придется начинать все сначала, я понимал это, но уж очень смешная была картина — облака вещества, призванного отпугивать акул и спасать людей от ее пасти, вырывались из жабр хищницы, словно дым из плохо отрегулированного мотора!

Единственно, чем можно было утешиться, так это тем, что уксуснокислая медь отнюдь не улучшает пищеварения акул.

Во многих лабораториях, а также на борту «Калипсо» были испытаны самые различные химические соединения, но ни одно из них не дало надлежащего эффекта. Возможно, они действуют иногда на какие-то виды акул, но проведенные опыты не позволяют сделать точного заключения. Что до американского «антиакулина», то его мы проверяли часто, во всех наших плаваниях, в самых различных условиях — пока без успеха.

До сих пор для защиты купальщиков на пляжах были испытаны два вида ограждений. Одно из них, проверенное в Австралии, представляет собой электрическое поле между двумя электродами — один подвешивается на буях у самой поверхности воды, другой прижимается грузами ко дну. Этот способ дает приличный эффект; было отмечено, как поле либо парализует акул, либо заставляет их отступить. Однако власти не сочли его удовлетворительным. Во-первых, такая установка очень дорога, во-вторых, она все же не дает полной гарантии.

Применялось и другое ограждение — из мелких пузырьков воздуха. Много лет даже считали, что оно и есть окончательное решение. Однако опыты доктора Перри Джильберта показали ненадежность этого способа.

В бассейне он помещал по ту сторону ограждения раненую рыбу; уже через несколько секунд акулы проходили сквозь барьер и набрасывались на добычу.

Окончание следует

Жак-Ив Кусто, Филип Кусто

Перевел Л. Жданов

Судьба короля

Это было в конце двадцатых годов. Я был совсем еще молод и служил на старом довольно крупном по тем временам зерновозе, принимавшем в свои трюмы почти четыре тысячи тонн груза. Как четвертый помощник капитана, я выполнял штурманские обязанности и ведал грузами. Поэтому и должность моя именовалась «суперкарго». Это по-английски, а в прямом переводе означало «над грузом».

Возили мы в порты стран Ближнего Востока и Запада Европы пшеницу и кукурузу, а обратными рейсами всякую технику.

Не раз нас трепало в Бискайском заливе. Наш тупоносый зерновоз, отчаянно дымя, взлетал на десятиметровой высоты штормовых волнах — вот-вот развалится. Но машина исправно выгребала, и лютая Бискайка оставалась за кормой.

Океанский шторм даже для нынешних огромных теплоходов не шутка, но меня неизмеримо больше донимала другая беда: наше судно, имевшее деревянную обшивку, было огромным питомником крыс. Их на пароходе были не сотни и не тысячи, а несметное множество. Крупные, сильные, откормленные экспортным зерном, они, пожалуй, полагали себя настоящими хозяевами судна, а нас жалкими и беспомощными врагами их крысиного королевства.

Капитан считал меня неплохим штурманом, но за крыс ругал сурово и каждодневно:

— Думать не хотите, юноша! Секстаном «шарик» ловить и курс прокладывать — не больно хитрое дело. А как суперкарго? Вы же фактически не над грузом, а над крысами! Суперрэт!

Мне даже снилось это грохочущее «р» капитанского голоса в сотворенном им термине «суперрр-рэт»! За несколько рейсов я стал заправским крысоловом. Матросы втихомолку величали меня супер-крысом, но сочувствовали и помогали как могли. В Одессе во время загрузки в Иностранной гавани кукурузой мы наловили в порту в городе несколько десятков кошек, набили ими одну из подшкиперских кладовых. А только вышли за Воронцовский маяк, всю эту отчаянно мяукавшую голодную свору выпустили в трюмы.

Всю ночь оттуда, доносился пронзительный кошачий визг. Видно, битва с крысами была жестокой. А утром от всей кошачьей армии мы обнаружили лишь несколько клочков шерсти. Боцман, качая лысой головой с подковой жидких седых волос, даже с некоторым уважением промолвил:

— Вот это расправились. Всех пожрали. А шерсть собрать, так мне плешь не покроешь.

Во время следующей погрузки — под херсонским элеватором — я достал в управлении порта двадцать отличных больших крысоловок, которые один береговой матрос ловко мастерил из прочной стальной проволоки. В задней стенке проволочной клетки — дверца для вытряхивания за борт «улова», а в передней — узкий туннель, который внутри заканчивается венчиком проволок, заточенных, как иглы. Внутрь проскользнуть легко, но наружу гибкие иглы не пустят. В клетке под потолком лакомая приманка — ломтик сала. Это, конечно, повкусней пшеничных и кукурузных зерен.

Каждое утро из новых ловушек матросы вытряхивали в волны не меньше сотни крыс. Но количество их на пароходе не уменьшалось. Население их плавучей державы неуклонно росло.

— А если отраву раскидать? — спросил меня третий механик, недавно переведенный с пассажирского «Пестеля». — У нас так делали.

— Так то на пассажирском, — уныло ответил я. — А у нас зерновоз. Если мы импортерам будем доставлять зерно с дохлыми крысами? Скандал. По инструкции у нас не положено никакой отравы. Год назад нас ставили на окуривание. Серу жгли в трюмах. Всю живность уничтожили. А в Генуе не уследили, их с элеватора набежало черт знает сколько.

Несколько дней третий механик не обращался ко мне со своими советами, но, когда мы после Гибралтара двинулись по Атлантике, остановил меня на палубе и почти шепотом произнес:

— Пошли в машину. Покажу штукенцию — закачаетесь.

В машинном отделении, как обычно, мерно посапывала, вздыхала и причмокивала наша «старуха тройного расширения». На верстаке за машиной стояла «штукенция». Это был сделанный из двух проволочных крысоловок коридор, похожий в миниатюре на те, по которым на арену цирка выпускают львов. Пол у этого сооружения поблескивал узкими поперечными пластинками из красной меди. Рядом стоял ящик с приборами неведомого мне назначения.

— Вот! — гордо сказал третий механик. — Новейший электрокрысобойный аппарат. Устанавливается наклонно. Крыса на приманку забегает в коридорчик, замыкает лапками контакты и, убитая, скатывается в ящик. А может, так установим, чтобы она сразу за борт падала? Скажете, не высокий класс?

Я согласился.

— Но у нас рабочее напряжение всего девяносто вольт. Хватит ли?

— Предусмотрено! — воскликнул третий механик. — Тут в ящике катушка Румкорфа и конденсаторы. Алеша из своей радиорубки все лишнее отдал и сам смонтировал. Может, испытаете пальчиком, какой удар получается? Искра похлеще, чем из автомобильного магнето. Меня шибануло, так еле на ногах устоял. А крыса всего-то полкило весит. В полтораста раз меньше меня.

На пробу, устроенную у второго трюмного люка, сбежались все свободные от вахты. Спустился из своей каюты и капитан. Матросы бегом принесли две крысоловки с ночным уловом.

— Включено! — закричал третий мех. — Выпускай!

Через открытую дверцу ловушки крупная крыса неторопливо побежала в смертельный коридор, жалобно запищала, стала дергать лапками, но не упала в последней судороге, а благополучно одолела бьющую током дорожку, выскочила на палубу — и улизнула неведомо куда.

— Ах, чертовка! — воскликнул изобретатель. — Следующую!

Судьба второй крысы была не более трагической. За ней вновь обрели волю и жизнь еще шесть «смертниц».

— Ток слабоват, — глубокомысленно вымолвил старший машинист, богатырь за сто килограммов, протянул руки, коснулся пальцами пластинчатой дорожки и с воплем покатился по палубе. — Ой, черт, как шарахнуло!

Радист Алеша опрометью кинулся к трапу и через минуту явился с оборудованием для дополнительного усиления разряда.

— Только никто больше не пробуй, — предупредил он. — Угрохает на месте. Как на американском электрическом стуле.

Кочегар Костя при новом запуске «смертниц» заметил, что у них при пробежке проскакивают под лапками фиолетовые искры. Одна, более слабая, даже упала, но, до чего умна, покатилась кубарем и благополучно выскочила наружу. За ней, то ли случайно, то ли учтя ее опыт, стали выкатываться и другие. Пушистая шкура оказалась достаточно хорошей электроизоляцией.

— Запас кончился, — сообщил старший рулевой. — Последний зверь убежал.

— Хана! — мрачно отозвался третий механик. — Кончили базар. Забирай, Алеша, свои конденсаторы.

— Слабо? — иронически прищурился радист. — Быстро ты концы отдаешь! Хлопцы, может, есть еще клетки? Гляньте.

Принесли еще две клетки, а радист заменил с таким трудом собранную пластинчатую дорожку сплошным медным листом. К ней подключил провод, второй — к медному крючку. На крючок насадил кусок сала и приказал выпустить очередную жертву. Она замкнет цепь, став на задние лапки. Мощный разряд пройдет через голову и сердце.

Крупная крыса в холеной серой шубке вошла в коридор, остановилась у приманки, присела на задних лапках и ухватила зубастым ртом сало. Удар был силен. Крыса упала навзничь, секунду была неподвижна, затем очнулась, поднялась и повторила попытку. Снова удар, снова легкий обморок — и третья попытка.

— Живучая, дрянь, — с ненавистью бормотал изобретатель. — Какого же тебе беса надо? Пасть мокрая, контакт отличный. Слона можно убить...

После седьмой попытки крыса отказалась от лакомства. Великое изобретение осталось нереализованным. Радист забрал свое оборудование, а третий мех помедлил немного, затем поднял крысобойный агрегат, подошел к фальшборту и швырнул его в Атлантику.

Во время стоянки в Шербуре я рассказал всю эту печальную историю симпатичному и веселому штурману с французского зерновоза. Француз сочувственно пожал плечами.

— Зачем столько борьбы? Купите один хороший крысиный волк.

— Как вы сказали? — удивился я. Разговор шел по-английски, с обычной для моряков примесью слов еще доброго десятка языков. Я мог и не понять тонкости.

— Крысиный волк, — повторил француз. — Он стоит довольно дорого. Но если есть терпение, можно сделать самому.

— Волк... — недоумевал я. — Он же не пролезет в ходы, которые прогрызли крысы.

— Он не волк, — хохотал француз, — который в лес. Он маленький, он большой крыса. Сильный крыса. Чемпион!

И веселый штурман терпеливо объяснил мне, как можно стать обладателем такого зверя.

Вечером я доложил капитану о нашей беседе. Старый моряк хмуро слушал, затем побагровел и загремел:

— Мальчишка ты! Он тебя рразыгррал, этот фрранцузишка, а ты поверил, дьявол меня рраздер-ри! Такого цирка не рразррешаю!

Когда капитан успокоился и в знак примирения выпил со мной по стаканчику «ямайки», я снова начал:

— В картинной галерее я видел. Витязь на распутье. Куда ни свернешь, беда. Так и у меня. За крыс ругаете, за борьбу с ними тоже. Если я так плох, списывайте на берег. Меня на ледокол «Макаров» приглашали. Там крысы не водятся, им лопать нечего.

— На «Макаров»? Пожалуйста, уговаривать не буду. Настоишься у причала. Отличная практика для молодого штурмана. Будешь бороться со штормами в Арбузной гавани. Но если так уж тебе приспичило, то сообщаю, что инвалюты на покупку крысячьего волка у меня нет. Не лень, выводи сам. Суперрркарго!

И я решил действовать другим путем. На собрании судовой комсомольской ячейки я поставил вопрос о морском крысоволке. Разгорелся спор. Радист Алеша выступил с горячим зверолюбием:

— Хватит с нас и электрического опыта! Опять же вспомним о несчастных одесских котах, которых растерзали и сожрали крысы. Будем гуманными, товарищи!

— Догуманимся, что и нас крысы слопают, — сердито возразил похожий на тощего цыгана кочегар Федосюк. — Бывали уже случаи.

— Бывали, — поддержал я. — В Америке вон поезд остановился при переселении крыс, колеса забуксовали на них. Так от всех, кто ехал в поезде, одно воспоминание осталось. А скажите, хлопцы, бросать живых крыс за борт в океан гуманно? Травить их ядом гуманно?

Моряки молчали. Ведь пока крыса утонет, она мучается. Плавают они хорошо, значит — несколько часов мучений, а до берега миль сто с гаком. Разве доплывет?

— Я так соображаю, — промолвил помощник кока, — что уничтожать эту дрянь надо, только чтобы поменьше мучений. А без мучений... Вот мухам и жукам лапки отрывать и крылья — подлая штука. А когда юный пионер липкую бумагу для мух вешает? Муха прилипает и сутки потом на помощь зовет, мучается, жужжит. А бабочек на булавки насаживать и всяких букашек? Сколько часов они потом живые трепыхаются? Это, говорят, для школы делают, составляют жукарий, или бабочкарий, или как его...

— Верно! — подхватил Федосюк. — А у нас не жучий гербарий. Мы для страны золото из заграничной буржуазии выкачиваем, трудовой хлеб вывозим. А крысы его жрут тоннами. И нечего тут всякую мораль разводить. Что крыса утопла, что другая ее задавила, один черт. Давить — это куда быстрее.

При одном воздержавшемся решение было принято. Постановили: заготовить крыс пятьдесят с гаком. В общем, сколько накопится в ловушках.

На следующее утро инициативная группа сняла стальную крышку с угольного бункера. Эта крышка нам служила не раз. В жару ее переворачивали и наливали из пожарной системы забортной водой. Получался небольшой сидячий бассейн, в котором сразу плескалось по шесть человек. А тут крышку затянули сеткой, поставили внутрь широкий противень с питьевой водой и пустили туда весь ночной улов — штук семьдесят сытых и ленивых крыс. Пускай они там самоопределяются.

В первые часы наблюдатели заметили лишь несколько мелких стычек между самцами. Но к вечеру крысы проголодались. И в сумерки разгорелся первый бой. Кончился он быстро. Пяток побежденных стал ужином победителей. Ночью вахтенные и я наведывались к люковой крышке, но, кроме сонной возни, ничего не заметили. А на восходе солнца развернулось новое сражение, в результате которого поголовье уменьшилось еще на несколько пленников. Через неделю под сеткой осталось не больше двух десятков зверей. Но это действительно были звери. Сильные, свирепые, они жались к стенкам крышки, осторожно поглядывая красными глазами на соседей. Голод толкал их на новую битву.

Наконец, наступил день, когда под сеткой остались два лютых зверя. Впереди их ждала последняя и окончательная схватка. Больше суток они следили один за другим. Шелковистая шерсть на хребте обоих стояла дыбом. Глаза светились ненавистью.

В ожидании крысиной дуэли моряки начали заключать пари. Федосюк, когда я стал его укорять в несознательности, с усмешкой сказал:

— На бегах люди ставят на лошадь. А я поставил на крысу. Чем плохо? Она у меня меченая, я ей через сетку суриком на спину капнул.

А звери продолжали следить друг за другом.

Когда начинал шевелиться один, другой тут же, весь напрягшись, становился в боевую позицию.

— Волынят! — сердился Федосюк. — И чего, спрашивается? Все равно деваться некуда, а они тянут.

В 4.30 утра на моей вахте впередсмотрящий посветил фонариком сквозь сетку и прибежал в рулевую рубку взволнованный, запыхавшийся.

— Ходят, — сообщил он театральным шепотом. — Вдоль стеночки. Видно, будет дело. Разрешите последить?

— Ну, последи, — нехотя согласился я. — Только не вздумай будить команду. Это вам не цирк.

Обошлось без побудки. Участники пари, просыпаясь по различным причинам, обязательно выбегали на палубу с фонариками. Недолгая вспышка над сеткой, затем длинный луч протянулся на миг к полубаку — и оттуда, словно по огневой или водяной тревоге, стали выскакивать парни. Лучи нескольких фонариков слились воедино над сеткой. Схватка была недолгой. Победил зверь, «маркированный» суриком.

Триумфатор не успел как следует позавтракать своей жертвой. Только он начал трапезу, выигравшие пари принесли ему сала, отличных английских галет, жестянку из-под сардин, наполненную сгущенным молоком. Он охотно принялся за угощение. Один из кочегаров осторожно погладил зверя пальцем вдоль спины и радостно воскликнул:

— Хлопцы, он же совсем ручной!

Когда крысак позавтракал и стал умывать мордочку, кочегар снова его погладил, затем деликатно и бережно взял на руки и посадил на палубу.

— Назовем зверя, — предложил он, — Мишкой.

— Выдумал! — рассердился боцман. — Людским именем. Я сам Михаил, а ты мне эту нечисть в тезки лепишь. Назвали бы на каком заграничном языке. Вон вчера пароход проходил «Кинг оф Индиа». Под английским флагом.

— Пусть просто Кинг, — предложил радист. — Это по-английски король. Зверь теперь тоже вроде короля. Крысиного.

Кинг, видя расположение людей, прогуливался по палубе, обнюхивал лебедки, бочки, бухты манильского каната. За ним ходили моряки, совали под нос лакомства, гладили. Он обнюхивал у них руки, ботинки — знакомился с новыми друзьями.

Перед полуднем крысиный король исчез. Моряки заволновались.

— Думаю, отправился по своим королевским делам, — успокоил их я.

— Это по каким же? — с надеждой спросил Федосюк.

— Как положено всякому королю. Расправляется сейчас с подданными, вершит суд. Головы так и летят!

Я угадал. В нескольких местах, особенно в кубриках кочегаров и в подшкиперской, временами слышались необычный визг и возня. Потом все затихло, и на палубе появился Кинг. Его крысиное величество был, судя по походке, несколько утомлен, но в отличном настроении. Вспоминая объяснения французского штурмана, я представил себе, сколько сейчас в недоступных для нас закоулках судна валяется задавленных крыс. Представил — и забеспокоился: как бы от этих казненных не началась на пароходе какая-нибудь зараза.

Но, несмотря на жаркие дни, как я ни принюхивался, никаких тревожных признаков не было. А возня за переборками продолжалась. Мало того, испуганные крысы в изрядном количестве стали выскакивать на палубу, в панике метались по ней. А вот и Кинг. Он спокойно выбирал очередную жертву, делал короткий бросок и молниеносным движением хватал за загривок. Доля секунды — и подданный, последний раз дернувшись, отдает своему богу душу.

Я очень удивился, когда после одной из таких казней Кинг подбежал к Федосюку, поднял заостренную мордочку и немного попищал, словно хвалился своим достижением. Федосюк погладил удальца и выдал ему кусочек печенья.

— Дрессируешь? — спросил я.

— А что его дрессировать? — пожал Федосюк плечами. — Он и без науки такой умница, что просто удивление. И богатырь! Я его на камбузе безменом взвесил. Не поверите. Шестьсот граммов как отдать! А вы говорили, что полкило — предел. Кингуля у нас чемпион.

Даже наш хмуроватый капитан и тот сдержанно улыбался, хотя Кингулю ни разу на руки не брал и по спинке не гладил.

— Думаете, он их всех передушит? — спросил меня капитан. — Очень в этом сомневаюсь.

— Я тоже, — признался я. — Но, может быть, я чего-нибудь не понял из объяснения француза. Посмотрим, что будет дальше.

А дальше, в день прихода в Одессу, случилось невероятное. Некоторые старожилы этого дивного города вспоминают происшедшее и в наши дни.

Как только мы подали на берег швартовы, наша палуба, словно по волшебству, стала серой, плюшевой. Ее буквально покрыл сплошной ковер из крысиных спин. Обезумевшие животные потоками переливались через фальшборт, сыпались в воду, на деревянный настил причальной оторочки, на головы принимавших швартовы береговых матросов.

Одесситы любят встречать корабли. Поэтому и нас ожидала порядочная толпа, которую сдерживали служащие таможни и береговая охрана. Но тут толпа и без их уговоров отпрянула далеко к бетонным стенам мехамбара. Юркий человечек в модной тогда соломенной шляпе-«тарелке» — канотье — метался перед толпой и отчаянно кричал:

— Дайте мне фотоаппарат! Нехай это будет хоть паршивая клапкамера «кодак». Я сделаю последний снимок с этого парохода! Когда с парохода бегут крысы, ему амба. А столько крыс — значит, он уже тонет! Ой, дайте мине «кодак»!

У нас были фотоаппараты, но уникального снимка мы не сделали. До того ли, когда на палубе тысячи крыс и нужно швартоваться. Но когда швартовы были выбраны и закреплены на кнехтах, палуба была уже пуста. Все перепуганные подданные Кинга бежали от его королевских милостей. И Кинг, нисколько этим не огорчившись, остался в полном одиночестве. Он величественно прогуливался вдоль борта, потом прилег у одного из кнехтов и, кажется, задремал под ласковым солнышком. Набережная опустела. Одесситы ушли в город, оживленно обсуждая крысиное бегство.

А на другой день появилась первая гостья. Крупная портовая крыса ловко, словно цирковой гимнаст, побежала с берега по швартову. Вот уж она на палубе. Кинг поднялся и направился к ней. Заметив нашего красавца, серая гостья решила с ним познакомиться. Но только она собралась его обнюхать, он привычным броском схватил ее за загривок. Оставив неподвижное тело, Кинг тут же поднял радостный писк, подбежал к боцману, потом ко мне: смотрите, мол, какой я молодец и работяга. Тут же появился Федосюк и восторженно воскликнул:

— Хвастается, подлец! Ну до чего же умен! Получай, труженик моря, печенье. Заработал. — Подняв за кончик хвоста дохлую гостью, Федосюк швырнул ее за борт и добавил: — Пускай одесские бычки покушают.

Полгода — три рейса в Европу я был именинником. На старом зерновозе определился точный учет крысиного поголовья — одна штука. Приказом по Госчапу — так тогда называлось наше Черноморско-Азовское пароходство — я получил благодарность. А через полгода произошло несчастье.

Мы не заметили, как на нас свалилась эта беда. Мы не понимали, что Кинг был не только смелым воином, но и мужчиной в расцвете сил. Он исправно давил крыс, пытавшихся к нам проникнуть в Шербуре, в Александрии, в Генуе, в Марселе. Но однажды на палубе показалась хвостатая дева такой красоты, такого неотразимого крысиного очарования, что сердце Кинга не устояло.

Его свадьба состоялась тайно. И беду мы обнаружили лишь тогда, когда в один погожий день на палубе появилась великолепная королевская чета, а за нею четырнадцать принцесс и принцев. Кинг вывел свою счастливую семью для знакомства с командой. Утратив величавость, он радостно пищал и тыкался носом в наши ботинки.

— Погорели мы, — могильным голосом констатировал Федосюк.

— Погорели, — горько подтвердил я.

Матросы бросились ловить принцев, но те исчезли.

— Пустая работа, — безнадежно махнул я рукой. — Их выловите, а Кинг вам через пару месяцев новую серию преподнесет.

— А если его жинку за борт отправить вместе с потомством? — неуверенно предложил Федосюк.

— Не поможет, — проворчал боцман. — Он себе в любом порту новую заведет. А то еще гарем укомплектует. Крысоферма получится.

— Есть выход! — твердо заявил радист. — Надо его в Одессе к ветеринару отнести. Моя тетка своего сибирского кота отнесла. Минута хирургии — и больше по крышам не гоняет. Такой домосед...

— А мышей он ловит? — с горькой иронией спросил я. — После такой хирургии?

Судьба королевской фамилии Кинга, да и всей нашей команды совершила неожиданно «поворот на 180 градусов». Из Москвы пришел приказ сдать древний зерновоз в металлолом. Мы оставили судно на отмели у судоремзавода. А там развенчанный Кинг, вероятно, вернулся к обычной жизни. Не так уж мало на нашей планете низложенных королей — в их числе и один крысиный.

Юрий Моралевич

Итак, что есть орхидея?

Орхидея — это пышный и нежный цветок тропических джунглей. Его не так-то легко отыскать, а вырастить в оранжерее еще труднее», — скажут одни — и будут правы. К тому же цветок этот впервые распускает свои лепестки лишь на седьмой год жизни, зато потом цветет каждый год, а то и по два раза.

«Орхидея вынослива и неприхотлива», — возразят другие и тоже не погрешат против истины.

Дело в том, что семейство орхидей насчитывает 35 тысяч видов, так что на их долю приходится почти седьмая часть всех цветов на земле. Растут они почти везде — в джунглях и в горах, на ветвях деревьев и на голых скалах, на земле и в воде. Есть даже два вида орхидей, которые всю свою жизнь проводят во тьме — они растут и цветут под слоем земли.

Поразительно разнообразны орхидеи по форме и окраске. Среди красных, оранжевых, желтых, зеленых, лиловых, коричневых, белых и синих соцветий можно найти похожие на пчел и ос, бабочек и мотыльков, лебедей и голубей, лягушек и ящериц. Самое маленькое растение уместится в наперстке, а самое большое, вьющееся, достигает 30 метров.

И все же, хотя орхидеи встречаются на разных широтах, лучшие их разновидности обитают в душных, влажных лесах речных долин и непроходимых горных зарослях Центральной Америки, Колумбии, Венесуэлы и Бразилии. Их более невзрачные сестры из умеренных зон — наземные растения, большинство же тропических — эпифиты. Они льнут к деревьям и скалам, добывая пропитание из капель дождевой воды или из того, что занес им ветер. Вопреки распространенному мнению орхидеи вовсе не паразиты. Деревья служат лишь опорой в их неудержимом стремлении к солнечным лучам.

История о том, как эта экзотическая красавица завоевала Европу, несколько необычна. В 1731 году некоему английскому ботанику прислали с Багамских островов высушенный образец орхидеи. «Кто знает, — подумал ученый, — а вдруг в клубне еще сохранилась искорка жизни?» На всякий случай он посадил растение в цветочный горшок, и... оно ожило. Через год появились розовые цветы удивительной красоты. Так впервые в Англии расцвела тропическая орхидея. Тогда же началась и повальная эпидемия увлечения ими; орхидееманию можно сравнить разве что с тюльпаноманией у голландцев. На первых порах поклонников экзотических цветов ждало куда больше огорчений и разочарований, чем радостей. «Я с огромным трудом достал орхидею, но как за ней ни ухаживал, она в конце концов погибла», — писал один незадачливый цветовод тех лет своему коллеге. Увы, орхидеи никак не хотели приживаться в европейских теплицах и оранжереях — настоящих «парилках», в которых мученики-цветоводы пытались создать собственные мини-тропики. Прошло более ста лет, прежде чем они догадались понизить температуру и открыть в оранжереи доступ свежему воздуху. Успех превзошел все ожидания: яркие, пышные соцветия своим великолепием превзошли все, что до этого удавалось вырастить цветоводам.

К середине XIX века спрос на орхидеи так возрос, что никакие питомники уже не могли удовлетворить его; предприимчивые дельцы стали снаряжать за цветами целые экспедиции в далекие джунгли Латинской Америки. Если охотнику за орхидеями везло, если он не погибал от тропической лихорадки, от укуса змеи, от стрелы индейца или пули соперника, работавшего на другую цветочную фирму, если он, повторяем, преодолев все трудности и опасности, находил наконец место, где растут цветы, он отправлял их хозяину десятками тысяч.

Причина такого безжалостного истребления орхидей заключалась в том, что в Европе долгое время никто толком не умел выращивать их из семян. В естественных условиях большинство видов орхидей опыляются насекомыми. Владельцы же оранжерей, напротив, старательно изолировали цветы от них. А если в теплицу и залетала случайная пчела и на каком-то растении созревала коробочка с крохотными семенами, то из них потом редко что вырастало. Тогда еще не знали, что семена орхидеи в отличие от семян большинства других растений почти не содержат питательных веществ и, дабы выжить, вынуждены искать помощи со стороны. Лишь в 1904 году французский ботаник Ноэль Бернар приподнял завесу над этой тайной природы. Он обнаружил, что в семена большинства орхидей проникает микроскопический грибок. Правда, ему не удалось выяснить, какую роль играет этот грибок; но на основании многочисленных опытов Бернар твердо убедился, что без него прорастание не происходит.

Загадку грибка раскрыли лишь в 1922 году. Американский ботаник Кнудсон установил, что грибок преобразует сложные крахмалы в простые сахара.

Следующим шагом в орхидееводстве стал так называемый меристемный метод. Его изобретатель, француз Жорж Морель, специалист в области физиологии растений, доказал, что орхидеи можно разводить побегами. Когда профессиональные цветоводы на основании работ Мореля начали проводить опыты в широких масштабах, они добились поистине сенсационных результатов: теперь они могли получать бесконечное число — десяток, сотню, миллион — экземпляров той или иной орхидеи, и каждая из них была точной копией родительницы, словно бы многократно отраженной в параллельных зеркалах. Это очень важно, потому что вероятность получить из семян уникального гибрида абсолютно идентичное потомство — весьма невелика. В этом случае в большинстве новых цветов-потомков проступят черты более отдаленных предков.

Первые любители и охотники за орхидеями не смели и мечтать о подобных фантастических достижениях. И все же именно ими вписано немало ярких страниц в историю этих необычных цветов. Взять, например, короля орхидей прошлого века Фредерика Сандера, чье имя увековечено в десятках названиях видов орхидей. Сандер начал свою карьеру с торговли цветочными семенами, но однажды, как рассказывают биографы, увидев под скамейкой выброшенный букет увядших орхидей, воспылал к ним страстью на всю жизнь. Со временем эта страсть вылилась в так называемый «дом Сандера» — гигантскую теплицу-оранжерею, поражавшую воображение размерами своих стеклянных стен, опоясанных сетью обогревательных труб.

В конце прошлого века «дом Сандера» считался не только главной достопримечательностью скромного английского городка Сент-Альбанса, но и мировой столицей орхидееводства, в которую была проложена даже собственная железная дорога. В «доме Сандера» посетители сначала попадали в просторный зал, заставленный пальмами, откуда служитель в цилиндре по длинному коридору торжественно провожал их в громадную оранжерею — царство бесчисленного множества орхидей.

Эта редкостная коллекция стоила не только баснословных денег, но и немало человеческих жизней. Для пополнения оранжереи Сандер постоянно держал в тропиках своих людей. Пароходы везли для него партии орхидей чуть ли не со всего света — из Америки, Азии, Африки. А о размахе дела говорил хотя бы такой факт: только по официальным сведениям, в джунглях погибло семеро его сборщиков, причем это никого не трогало.

О том, каков был удел этих людей, можно судить по судьбе некоего Оверслея, посвятившего себя поискам орхидеи Cattleya rex. Дело происходило в Перу в 1892 году, где собралось разношерстное общество авантюристов, нанятых разными фирмами. Пышнее всяких орхидей в этой честной компании расцвели шпионаж, интриги, подкуп и мошенничество. Целых семь месяцев Оверслей высматривал, вынюхивал, собирал слухи и наконец дознался, где растет заветная орхидея. Ему сказочно повезло — он набил ею несколько ящиков и уже собирался распрощаться с городком, где находилась его штаб-квартира, как в его дом ворвались солдаты... «Я еле унес ноги, — писал он Сандеру. — Они вломились к нам ночью, взломали ящики — и были страшно разочарованы, найдя в них лишь «траву»... На следующий день один из моих помощников был убит выстрелом в голову, второй сбежал, и я остался один...»

Получив этот отчет, Сандер нацарапал на нем: «Семь ящиков от Оверслея. Все из умеренной зоны. Подыскать новую Masdevallia». Вскоре после этого Оверслей получил приказ отправиться в Чили с кратким напутствием: «Надеюсь, в этот раз вы будете поэкономнее».

Чтобы читатель смог оценить масштабы охоты за орхидеями, заметим, что Оверслей набил в ящики 17 тысяч Cattleya rex. Еще в 1885 году обеспокоенный судьбой орхидей некий мистер Вильяме писал: «Некоторые наши сборщики настолько безжалостно относятся к этим сокровищам природы, что рвут все подряд, нисколько не заботясь о будущем...»

И в наши дни выращивание орхидей на продажу приносит миллионные доходы. Из цветочных хозяйств на рынок ежегодно поступает до 200 миллионов цветов.

Наиболее красивые орхидеи, как утверждают, растут в Колумбии, именно там чаще всего встречается Cattleya rex, увековечившая имя англичанина Вильяма Каттлея, известного собирателя орхидей 20-х годов прошлого века. Мне лично не довелось встречать ее в естественных условиях, но зато во время недавней поездки в Колумбию я вместе с известным ботаником доктором Мариано Оспина Эрнандесом участвовал в поисках Cattleya trianay. Эта орхидея зацветает как раз под рождество...

Вместе с доктором Эрнандесом мы вылетели в Нейву, расположенную высоко в горах. Оттуда началась утомительная поездка на «джипе». В тени двадцатиметровых деревьев густо поднимались кофейные кусты, но орхидеи, увы, встречалось сравнительно мало. Гораздо больше их было в горшках на подоконниках деревенских домов.

Меня заинтересовало, используются ли орхидеи в каких-либо иных целях, кроме декоративных. Толком ответить на это никто не мог. Однако в маленьком поселке Суаза я видел, как старуха заваривала чай из листьев эвкалипта, фиалки, лепестков цветов лимонов и белой разновидности Cattleya. Она поднесла мне кастрюлю с готовым напитком, и, вдохнув терпкий его запах, я зажмурился и чихнул.

«Этот чай облегчает дыхание и лечит от кашля, — сообщила мне бабушка. — Попробуйте немного».

Прозрачный коричневый отвар оказался горьковатым на вкус. Я представил себе лицо городского цветовода, увидевшего, как дорогую белую орхидею кидают в кастрюлю с кипятком в деревенской кухне...

Луис Марден

Перевела с английского А. Резникова

Гарри Гаррисон. Неукротимая планета

Продолжение. Начало в № 5.

Как только корабль вышел на орбиту, капитан пригласил Язона и Керка. Керк рассказал начистоту о ночных происшествиях, умолчав лишь о том, что Язон —профессиональный игрок. Словом, нарисовал привлекательный портрет двух удачливых иностранцев, у которых кассилийцы задумали отнять честно выигранные деньги. Его рассказ превосходно согласовался с представлением капитана о Кассилии.

Перелет до Дархана длился недолго. Так как у Керка с Язоном не было багажа, они первыми прошли через таможню. Выходя из здания, Они увидели, как поодаль приземляется другой корабль. Керк остановился, наблюдая посадку, и Язон последовал его примеру. Корабль был серый, изборожденный рубцами. Старенький транспорт, но пушек не меньше чем у крейсера.

— Это, конечно, твой, — заметил Язон.

Керк кивнул и направился к транспортному кораблю. Когда они подошли, открылся люк, но никто их не встретил. Автоматический трап со стуком дотянулся до земли, грузный Керк, живо вспорхнул по нему, и Язон угрюмо вскарабкался следом. Керк сам задраил люк, и под звуки стартовой сирены они устроились на ложах. Взревели рабочие двигатели, и на Язона навалилась перегрузка.

Когда Язон пришел в себя, на корабле уже царила невесомость. Он лежал с закрытыми глазами, ощущая, как боль постепенно отпускает его. Вдруг совсем рядом раздался голос Керка:

— Это я виноват, Мета. Надо было предупредить тебя, что у нас на борту непривычный пассажир. А то ты всегда рвешь с места, так что кости трещат.

— У него как будто все кости целы... Но что он тут делает?

Язон слегка удивился, услышав, что говорит девушка. Впрочем, не настолько, чтобы поднять налитые болью веки.

— Летит на Пирр. Я, понятно, старался его отговорить, но мы вроде как бы в долгу перед ним: он добыл для нас деньги.

— Это ужасно, — сказала девушка.

«Что тут ужасного? — спросил себя Язон. — Ничего не понять».

— Лучше бы он остался на Дархайе, — продолжала она. — Он симпатичный. Досадно, что ему придется умереть.

Тут Язон не выдержал. Сделав над собой усилие, он открыл сперва один глаз, затем другой. Рядом с его ложем стояла девушка лет двадцати и смотрела вниз, на Язона.

Он раскрыл глаза еще шире, когда разобрал, что она очень красива — особой красотой, которой Язон никогда не встречал на центральных планетах. Высокая гравитация Пирра, снабдившая мужчин могучей мускулатурой, налила и женские мышцы тугой силой. Упругая фигура богини, бронзовая кожа, безупречный овал лица. Коротко подстриженные волосы Обрамляли голову золотым венцом. .Единственной неженственной чертой была пристегнутая к предплечью массивная кобура. Увидев, что Язон открыл глаза, она улыбнулась. Белизна ее безупречных зубов вполне оправдала его ожидания..

— Я Мета, пилот этого корабля. А вы, как я понимаю...

— Язон динАльт. Ну и взлет у вас, Мета!

— Извините, честное слово, — рассмеялась она. — Но у того, кто родился на планете с двойным тяготением, своего рода, иммунитет к перегрузкам. К тому же синергическая траектория сберегает горючее...

Керк хмыкнул.

— Ладно, Мета, пошли посмотришь груз. Там есть новинки!

— Пошли скорей! — Она чуть не захлопала в ладоши от радости. — Я заглянула в спецификацию, это же просто прелесть.

«Совсем как школьница, которой подарили новое платье. Или коробку конфет. Надо же радоваться так... бомбам и огнеметам!» Язон криво усмехнулся и поднялся на ноги. Керк и Мета уже вышли, и он протиснулся в дверь следом за ними, морщась от боли.

В одной из ярко освещенных кают он обнаружил спящего человека. Это был водитель, который передал им машину на Кассилии. Спящий тотчас открыл глаза.

— Как пройти в грузовой трюм? — спросил Язон.

Пиррянин ответил, закрыл глаза и снова уснул.

Керк и Мета уже успели вскрыть несколько ящиков и захлебывались от восторга, рассматривая смертоносный груз. Мета держала в руках канистру с распылителем; заметив Язона, она повернулась к нему:

— Вы только взгляните! Порошок, которым заряжена канистра, — его хоть ешь, ничего не будет. А все формы растительной жизни он убивает мгновенно...

Она запнулась, видя, что Язон не разделяет ее ликования.

— Простите. Я забыла, что вы не пиррянин. Вам не совсем понятно, о чем речь?

Он не успел ответить, как включилась система оповещения и чей-то голос позвал Мету.

— Переход на новую программу, — сказала она. — Идемте со мной на мостик, я займусь уравнениями, а заодно поговорим. Я ведь, кроме Пирра, почти нигде не бывала, у меня к вам тысяча вопросов.

На мостике Мета сменила вахтенного офицера и принялась готовить данные для ОХР — особого ходового режима. Странно было видеть среди электронной аппаратуры ее плотную, но гибкую фигурку в облегающем скафандре.

— Мета, а вы не молоды, чтобы водить межзвездный корабль?

— Я? — Она призадумалась.— Скоро три года, как я вожу корабль, а мне почти двадцать. Это мало для космонавта?

Язон открыл рот — и рассмеялся.

— Должно быть, все зависит от того, с какой ты планеты. Но на Пирре вы, наверно, уже в старушках ходите.

— Вы, конечно, шутите, — сказала Мета. — Я видела старушек на некоторых планетах. Морщинистые, с седыми волосами. У нас таких лиц не увидишь.

— Я не это хотел сказать. — Язон искал нужное слово. — Не старая, конечно, а взрослая.

— У нас все взрослые. Вернее, как перестал нуждаться в присмотре, так и взрослый. Это, значит, лет с шести. Мой первый ребенок уже взрослый и второй был бы взрослым, если бы не умер. Так что уж я точно взрослая.

Мета закончила перфорировку, дождалась, когда, машина начала выдавать ленту с данными для нового курса, и опять повернулась к Язону.

— Я рада, что вы летите с нами, жаль только, что на Пирр. Расскажите о своей планете.

Язон медленно перебрал басни, которыми обычно потчевал посторонних, и все забраковал. Какой смысл врать девушке, которой решительно все равно — холоп ты или аристократ? Для нее в галактике есть только два рода людей: пирряне и все остальные. Впервые с тех пор, как Язон бежал с Поргорсторсаанда, он решил сказать правду о своем происхождении.

— Моя планета? Самый нудный медвежий угол во вселенной. Кто не был там, тот не может себе представить, что значит загнивающий аграрный мир с сословным делением, весьма довольный своим бесцветным существованием. Никаких перемен, больше того — никто их не хочет! Мой отец был фермером, и я тоже стал бы фермером, если бы послушался старших. Они даже мысли не допускали, что я могу заняться чем-то другим. А все мои мечты и желания шли вразрез с установленными порядками. Читать я научился только в пятнадцать лет, да и то по книге, которую украл в аристократической школе. Дальше так и пошло. К девятнадцати годам, когда я удрал зайцем на корабле с другой планеты, не было закона, который я не успел бы нарушить. И с каким удовольствием я их нарушал! Покинуть родную планету для меня было все равно что вырваться из тюрьмы на волю.

Мета покачала головой.

— Просто не могу себе представить такого мира.

— Не сомневаюсь, — улыбнулся Язон. — Ну вот, вырвался я в космос — без профессии, не приученный ни к какому делу, и никак не мог найти себе место. Конечно, можно было пойти на военную службу, но уж очень я не люблю, когда мной командуют. А тут я заметил, что мне везет в азартных играх, так мало-помалу и втянулся. Люди-то везде одни и те же, так что я всюду неплохо устраиваюсь.

— Я понимаю, что вы подразумеваете, когда говорите, что люди везде одни и те же. И все-таки они такие разные... Я хочу сказать, что. дома я всегда знаю, как человек поступит и почему. И на других планетах тоже люди ведут себя в общем одинаково, как вы и говорите, но мне трудно бывает их понять. Ну вот, например... Когда мы куда-нибудь прилетаем, мне нравится пробовать местную пищу, и, если есть время, я иду в бар или, скажем, ресторан. И каждый раз у меня какие-нибудь неприятности с мужчинами. Они непременно хотят угостить меня вином, подержать за руку.

— Что ж, в таких заведениях одинокая девушка всегда привлекает внимание мужчин.

— Это я понимаю, — сказала Мета. — Мне непонятно другое: почему они не слушают, когда я говорю, что не хочу знакомиться, и прошу отойти от меня. Они только смеются в ответ. Но я нашла одно безошибочное средство. Я говорю такому человеку, что сломаю ему руку, если он не оставит меня в покое.

— И это помогает? — спросил Язон.

— Конечно, нет. Но когда в самом деле сломаешь ему руку, он наконец отстает. А главное, все это зря, потому что еда чаще всего отвратительная.

Язон воздержался от смеха и больше прежнего утвердился в своем стремлении побывать на планете, рождающей таких странных людей, как Керк и Мета.

— Расскажите мне про Пирр, — попросил он. — Почему вы с Керком так уверены, что я упаду замертво, как только мы сядем? В чем дело?

Ее лицо сразу посуровело.

— Пирр не похож ни на одну планету во всей галактике. И что бы я ни говорила, вы не поверите. Обещаете мне одну вещь?

— Нет, — ответил Язон. — Я должен сперва услышать, в чем дело.

— Оставайтесь на корабле, когда мы сядем. На борту вам ничего не грозит, а я через несколько недель опять повезу груз.

— Отсиживаться в корабле? И не подумаю.

Мета молча закончила расчеты. Между ними возникло напряжение, . которое исключало дальнейший диалог.

Язон увидел ее только на следующий день. Войдя в темную астронавигационную рубку, он обнаружил, что она стоит там и смотрит через прозрачный купол на мерцающую искрами черноту. До сих пор Язон видел Мету только в форме, теперь она стояла в мягком одеянии из облегающей тело блестящей ткани.

Она улыбнулась ему.

— До чего звезды хороши. Посмотрите.

Руки Язона сами обняли ее и ощутили тепло плотного тела под тонкой тканью. Судя по тому, что Мета накрыла его пальцы своими ладонями, она не была возмущена.

— Ты улыбаешься, — сказала она. — Ты тоже любишь звезды.

— Очень люблю, — ответил он. — Но... Мне вспомнился твой рассказ. Ты не сломаешь мне руку, Мета?

— Конечно, нет, — серьезно произнесла она, потом улыбнулась. — Ты мне нравишься, Язон. Хотя ты не пиррянин, ты мне очень нравишься. И я устала от одиночества.

Она посмотрела на него в упор, и он поцеловал ее. Мета ответила на его поцелуй без напускной стыдливости.

— Моя каюта тут рядом, — сказала она.

С того дня они редко разлучались. Когда Мета несла вахту, Язон приносил ей еду на мостик, и они разговаривали. К тому, что он успел узнать о ее планете, мало что добавилось; по молчаливому соглашению, они не касались больше этой темы. Зато он много рассказывал о местах, где бывал, о людях, которых встречал. Она была благодарной слушательницей, и время летело быстро.

Перелет подходил к концу. На борту было четырнадцать человек, но Язон ни разу не видел больше двоих-троих одновременно. Люди работали по строгому графику. Свободные от вахты были поглощены своими делами и не стремились к общению. Лишь после того, как корабль с особого ходового режима перешел на обычный н динамики системы оповещения рявкнули «сбор», все собрались вместе.

Язон внимательно присматривался к поведению пиррян. Они теперь и говорили и двигались порывисто, словно солдаты, готовящиеся к бою.

Впервые ему бросилось в глаза, как они схожи между собой. Сходство выражалось не во внешности, а в их движениях и реакциях. Сейчас они напоминали больших кошек, выслеживающих добычу. Упругая походка, постоянная готовность к прыжку, глаза беспокойно рыскают, мышцы напряжены....

После совещания Язон попытался заговорить с Метой, но ее словно подменили. Язон протянул было руку, чтобы задержать ее, но передумал.

Один Керк проявил к нему внимание — приказал Язону занять место на амортизирующем ложе.

Самый миг приземления Язон пропустил. Пиррянские два g он воспринял как торможение, и только стихающий вой двигателей убедил его, что перелет закончен. С непривычки ему пришлось поднатужиться, чтобы расстегнуть ремни и сесть.

А вообще-то двойное тяготение оказалось не таким уж страшным. Словно несешь груз, равный твоему собственному весу. Язон вышел в проход н побрел к главному люку.

Здесь уже собралась вся команда. Двое выкатывали из ближайшего: отсека какие-то прозрачные цилиндры. Смысл конструкции стал ясен Язону лишь после того, как Керк откинул крышку одного цилиндра.

— Полезай. Закроем, потом тебя вынесут.

— У меня нет никакого желания являться на твою планету в виде сосиски в консервной банке, — возразил Язон.

— Не говори вздора,— оборвал его Керк. — Нас всех вынесут в таких цилиндрах. Мы слишком долго отсутствовали, чтобы, выходить на Пирр без переподготовки.

Керк последним занял место в контейнере. Медленно отворились оба люка, и в корабль просочился дневной свет, приглушенный завесой дождя.

Долго тянулось томительное ожидание, наконец подъехал маленький грузовик, и водитель перенес цилиндры в кузов, будто неодушевленный груз. Язону не повезло, он очутился в самом низу, так что ровным счетом ничего не видел, когда грузовик покинул космодром.

Первого представителя пиррянской фауны Язон увидел, когда цилиндры были- выгружены в помещении с металлическими стенами.

Водитель грузовика уже закрывал толстую наружную дверь, вдруг что-то ворвалось внутрь и с лета ударилось о стенку.

Язон невольно подался назад, забыв о предохраняющем его металле. Упавшая сверху тварь вцепилась в стенку контейнера, и Язону представился случай рассмотреть ее как следует.

Зрелище было настолько кошмарное, что он не поверил своим глазам. Квинтэссенция смерти... Голова — сплошная пасть с острейшими зубами в несколько рядов. Кожистые крылья окаймлены когтями; на царапающих металл конечностях ещё более длинные когти.

Язону стало жутко, когда он увидел, как эти когти оставляют борозды на поверхности цилиндра. А в тех местах, куда попадала слюна с зубов чудовища, прозрачный металл мутнел и крошился.

Только после того, как крылатая тварь начала как бы таять, он догадался, что это за помещение. На цилиндры со всех сторон полились струи пенящейся жидкости, пока совсем не затопили их. Зубы пиррянского зверя в последний раз царапнули металл, затем его смыло и куда-то унесло. Пенящаяся жидкость ушла в отверстия в полу, но за первым душем последовал второй, а потом и третий.

Пока длилась эта обработка, Язон старался унять овладевшее им смятение. Что с ним происходит? Конечно, чудовище жуткое, и все-таки непонятно, как оно могло внушить ему такой ужас. Даже теперь Язону стоило огромных усилий усмирить свои нервы и заставить себя дышать ровно.

Мимо прошла Мета, и Язон понял, что процедура окончена. Он открыл свой цилиндр и выбрался на волю. Все остальные уже ушли, остался только какой-то незнакомец с орлиным носом; он явно ждал его.

— Меня звать Бруччо, я заведую адаптационной КЛИНИКОЙ. Керк сказал мне, кто ты такой. Зря ты сюда прилетел. Пошли, сделаем анализ крови.

— Вот это мне по душе, — отозвался Язон. — Узнаю пиррянское гостеприимство.

Бруччо только фыркнул в ответ и протопал к двери. Шагая за ним по пустому коридору, Язон вошел в лабораторию, сверкающую стерильной чистотой.

Двойное тяготение угнетало его, и, пока Бруччо исследовал его кровь, Язон воспользовался случаем немного отдохнуть. Он успел даже вздремнуть немного, но тут вернулся Бруччо с пузырьками и шприцами.

— Поразительно, — объявил пиррянин. — Ни одного антитела в крови, которое могло бы пригодиться тебе здесь. Ничего, у меня тут есть отличный набор антигенов, от них ты денек будешь чувствовать себя как в аду. Снимай-ка рубашку.

В соседней комнате стояла кровать, и Бруччо помог Язону дойти до нее. Чувствуя себя так, словно его накачали наркотиками — вероятно, так оно н было, — Язон уснул.

Ему снился сон... Страх и ненависть... Страх и ненависть захлестнули его жаркой волной. Если это сон, лучше больше никогда не спать. Если это явь, лучше умереть. Он силился отогнать видение, а оно только сильнее затягивало его. Страх без начала и без конца, и никакого спасения от страха...

Когда Язон пришел в себя, он не помнил подробностей кошмара, осталось лишь чувство страха. Он взмок от пота, каждая мышца болела. Не иначе, это уколы виноваты, сказал он себе. Да еще двойное тяготение И все-таки его не покидал привкус страха.

Дверь отворилась, Бруччо просунул голову внутрь и окинул взглядом Язона.

— Я уже думал, ты загнулся. Целые сутки спишь. Ладно, не вставай, сейчас принесу тебе кое-что для бодрости.

«Кое-что для бодрости» заключалось в еще одном шприце и стакане какой-то мерзкой на вид жидкости. Она утолила жажду Язона, зато он сразу почувствовал жуткий голод.

— Есть хочешь? — спросил Бруччо. — Можешь не отвечать, и так знаю. Я подстегнул твой обмен, чтобы ты побыстрее наращивал мышцы. Единственный способ поладить с тяготением. Так что в ближайшие дни у тебя будет зверский аппетит.

Бруччо тоже решил поесть, и Язон поспешил расспросить его.

— Когда я смогу взглянуть поближе на вашу замечательную планету? До сих пор мое путешествие было не более увлекательно, чем тюремная отсидка.

— Отдыхай и навались на еду. Раньше чем через три-четыре месяца ты не выйдешь. Если тебя вообще выпустят.

У Язона отвалилась нижняя челюсть.

— Может, ты объяснишь мне почему?

— Конечно. Тебе надо пройти тот курс обучения, какой проходят у нас дети. Они тратят на это шесть лет. Правда, это первые шесть лет их жизни. А ты взрослый и, казалось бы, можешь справиться куда быстрее. Но ведь у них еще есть наследственность. Словом, ты выйдешь отсюда не раньше, чем получишь полную подготовку.

Бруччо управился с едой и теперь перенес внимание на голые руки Язона, глядя на них с явным отвращением.

— Прежде всего снабдим тебя пистолетом, — сказал он. — Меня мутит, когда я вижу человека без кобуры.

Они вышли в коридор, и Бруччо провел Язона на оружейный склад, набитый орудиями убийства.

— Сунь-ка руку сюда, вот в эту штуку, —сказал пиррянин. — Займемся подгонкой. :

«Штука» представляла собой какую-то коробку с пистолетной рукояткой на боку: Язон взялся за рукоятку: металлический хомут схватил его локоть; Бруччо зафиксировал штифтами положение руки со всех сторон и записал показания приборов. Сверяясь с полученными данными, он быстро собрал кобуру и пистолет из частей, разложенных по ящикам. Когда Язон пристегнул кобуру к предплечью и взял в руку пистолет, он увидел, что они соединены гибким проводом. Рукоятка пистолета пришлась ему точно по руке.

— Тут заключен весь секрет силовой кобуры. — Бруччо коснулся провода пальцем. — Пока пистолет в деле, провод висит свободно. А как только надо вернуть его в кобуру...

Бруччо что-то сделал, провод превратился в твердый прут, пистолет выскочил из руки Язона и повис в воздухе.

— Смотри дальше.

Увлекаемый проводом, пистолет нырнул в кобуру.

— А когда надо выхватить пистолет, происходит все то же самое, только в обратном порядке.

— Здорово! — сказал Язон. —: Но все-таки, с чего надо начинать? Посвистеть или там еще что-нибудь?

— Нет, он не звуком управляется. — Бруччо даже не улыбнулся. — Тут все потоньше и поточнее. Ну-ка попробуй представить себе, что ты сжимаешь левой рукой рукоятку пистолета... Так, теперь согни указательный палец. Замечаешь, как напряглись сухожилия в запястье? Ну, вот на твоем правом запястье помещены чувствительные датчики. Но они реагируют только на сочетание импульсов, которое означает «рука готова принять пистолет». Постепенно вырабатывается полный автоматизм. Только подумал о пистолете, и он уже у тебя в руке. Не нужен больше — возвращается в кобуру.

Язон напряг правую руку и согнул указательный палец. В ту же секунду что-то больно ударило его по ладони и грянул выстрел. Рука держала пистолет, из дула вился дымок.

— Понятно, пока человек не освоится со своим оружием, мы заряжаем холостыми. А вообще пистолет всегда должен быть заряжен. Видишь, предохранителя нет. Скобы тоже нет. Поэтому выстрел следует сразу, если заранее согнуть указательный палец.

Язон никогда еще не имел дела с таким грозным оружием. И таким непослушным. Борясь с непривычной силой тяжести, от которой болели все мышцы, он занялся этим дьявольским изобретением. Пистолет упрямо возвращался в кобуру, не дожидаясь, когда он нажмет курок. Но еще хуже было то, что пистолет слишком быстро выскакивал из кобуры и нещадно бил его по пальцам, если он не успевал их правильно согнуть.

Со временем он овладеет этой техникой, но уже теперь ему стало ясно, почему пирряне никогда не снимают пистолета. Это было бы все равно что расстаться с частью тела.

Бруччо ушел, предоставив ему упражняться. В конце концов избитая рука забастовала, и Язон направился в отведенную ему комнату. В коридоре он заметил знакомую фигуру.

— Мета! Постой! Мне надо с тобой поговорить.

Она нехотя повернулась, и он прибавил шагу, насколько ему дозволяли два g. Мета была совсем не похожа на девушку, которую Язон знал по кораблю. На ногах — высокие, по колено, сапоги, тело защищено каким-то мешковатым комбинезоном из металлизированной ткани. Стройную талию искажал пояс с флягами. Да и сама она держалась отчужденно.

— Я соскучился по тебе, — сказал Язон. — Мне было невдомек, что ты находишься в этом же здании.

Он хотел взять ее за руку, но Мета отступила.

— Что тебе надо? — спросила она.

— Как — что надо? — Он рассердился. — Я же Язон, ты что, забыла меня? Мы с тобой друзья. А друзья могут поговорить просто так, не потому что им что-то «надо».

— Что было на корабле, не распространяется на Пирр. — Ей не терпелось уйти. — Я закончила переподготовку и приступаю к работе. А ты останешься здесь, так что мы с тобой не будем встречаться.

— Сказала бы уж напрямик: мол, останешься здесь с другими детьми... Не спеши ты так, давай разберемся...

Забывшись, Язон вытянул руку, чтобы задержать Мету. И не успел опомниться, как очутился на полу.

Бормоча проклятия, Язон побрел в свою комнату, плюхнулся на твердокаменную постель и стал вспоминать, что привело его на эту планету. Сопоставив свои мотивы с тем, что он обрел на Пирре — непрерывная пытка двойным тяготением, порожденные ею кошмары, презрительное отношение ко всем инопланетянкам, — Язон почувствовал, что жалеет себя. Что ж, на пиррянскую мерку он и впрямь беспомощный и жалкий. Чтобы эти люди изменили свое отношение к нему, надо основательно перемениться.

Совершенно разбитый, он погрузился в тяжелый сон, но и тут ему не давали покоя жуткие видения.

Он проснулся с дикой головной болью и с таким, ощущением, будто за всю ночь глаз не сомкнул.

Принимая стимуляторы, доза которых была скрупулезно рассчитана Бруччо, Язон снова попытался разобраться, чем же все-таки вызваны кошмары, отравляющие его сон.

— Ешь живей, — сказал Бруччо, когда они встретились за завтраком. — Я не могу больше заниматься тобой особо. Будешь обучаться в группе по общей программе. Ко мне обращайся только в тех случаях, когда возникнет какая-нибудь проблема, которой инструктор не сможет разрешить.

Группы, как и следовало ожидать, были составлены из маленьких детей с суровыми лицами. Эти плотные и весьма прямолинейные в своем поведении крепыши были типичными пиррянами. Но дети есть дети, и вид взрослого за партой их сильно веселил.

Сходство с обычной школой не шло дальше конфигурации классных помещений. Во-первых, ученики, даже самые маленькие, ходили с пистолетами. Во-вторых, все предметы вращались вокруг выживания. В этой школе признавалась только стопроцентная успеваемость, и учащийся переходил к следующему разделу лишь после того, как полностью усваивал предыдущий. Обычных школьных предметов здесь не преподавали. Видимо, ими занимались после того, как ребенок оканчивал первую ступень и становился вполне самостоятельным. Очень трезвый и очень логичный подход.

Почти ВСЯ первая половина дня ушла на знакомство с аптечкой, которую носили на поясе. Она состояла из анализаторов, их прижимали к ранам, и, если рана была заражена ядом или инфекцией, автоматически впрыскивалось лекарство. Просто в обращении, зато невероятно сложно по конструкции. А так как каждый пиррянин должен был сам следить за своим снаряжением (некого винить, кроме себя, если откажет!), полагалось знать, устройство всех приспособлений и уметь их ремонтировать. Язон справился с заданием лучше, чем его малолетние соученики, хотя это стоило ему немалых усилий.

Во второй половине дня он впервые познакомился с тренажером. Инструктировал его двенадцатилетний паренек, в бесстрастном голосе которого угадывалось презрение к этому мягкотелому инопланетнику.

— Все тренажеры воспроизводят обстановку на планете и отражают происходящие на ней перемены. Они различаются по степени опасности для жизни. Вы начнете, разумеется, с тренажера для самых маленьких...

— Что вы, что вы, — пробормотал Язон. — Такая честь!..

Инструктор продолжал, не обращая внимания на его слова:

— ...самых маленьких, так сказать, ползунков. С виду все как на самом деле, но модель, конечно, деактивирована.

Слово «тренажер» не совсем подходило к тому, что увидел Язон, войдя через дверь с тяжелыми створкам». В огромный зал словно перенесли часть внешнего мира. Очень даже просто забыть, что небо и солнце искусственные, и вообразить себе, что он наконец-то на воле. И с виду совсем ничего угрожающего, разве что темные тучи на горизонте, чреватые пиррянской грозой.

— Пройдите кругом и осмотритесь, — говорил инструктор. — Когда прикоснетесь рукой к какому-нибудь предмету, услышите его характеристику. Показываю...

Мальчик нагнулся над покрывающей землю шелковистой травой и тронул пальцем стебель. Тотчас голос из скрытых репродукторов пророкотал:

— Ядовитая трава. Не снимать обуви.

Язон опустился на колени и присмотрелся. Травинка заканчивалась блестящим твердым крючком. С легким содроганием он понял, что вся трава такая. Зеленый газон был ковром смерти. Выпрямляясь, Язон заметил, под широким листом другого растения что-то диковинное. Там прижалась к земле странная чешуйчатая тварь с заостренной головой, переходящей в длинный шип.

— Что за диво в моем саду? — спросил Язон. — Это называется товарищ детских игр для милых крошек?

Он повернулся и обнаружил, что его никто не слушает. Инструктор исчез. Язон пожал плечами и погладил чешуйчатое чудовище.

— Рогонос, — сообщил механический голос. — Одежда и обувь не защищают. Убей, его.

Послышался резкий хлопок, и запрограммированный на звук холостого выстрела «рогонос» упал на бок.

— Кажется, у меня что-то начинает получаться, — с удовольствием отметил Язон.

«Убей его», — командовал Бруччо, когда обучал Язона пользоваться пистолетом. И команда закрепилась в подсознания, судя по тому, что Язон выстрелил прежде, чем осмыслил свои действия. Его уважение к пиррянской методике обучения сразу возросло.

Несколько далеко не приятных часов бродил он по этому необычайному детскому парку. Повсюду таилась смерть, и бестелесный голос неизменно твердил краткую и выразительную команду. И он учился убивать, чтобы не быть убитым. До сих пор Язон и не подозревал, что насильственная смерть может выступать в таком количестве отвратительных обличий. Все здесь, от самого крохотного насекомого до самого высокого растения, представляло смертельную опасность для человека.

В этой специализации было даже что-то противоестественное. Почему планета Пирр так непримирима к человеку? Не забыть спросить об этом Бруччо... А пока поищем хоть какой-нибудь организм, который не жаждет отправить его на тот свет.

Язон тщетно искал. Правда, ему в конце концов удалось найти предмет, не ответивший зловещей командой на прикосновение руки. Это был большой камень, торчащий из ядовитой травы. Язон сел на него с чувством симпатии к неорганической материи и подобрал ноги. Оазис мира... Прошло несколько минут, обессиленные двойной гравитацией мышцы начали отходить.

— Едкая плесень! Не прикасаться!

Камень покрылся пятнами серой пленки, которых раньше не было.

— Ах ты дрянь коварная! — крикнул Язон, обращаясь к тренажеру. — Сколько раз уже ты сгонял с этого камня малюток, которые думали, что наконец-то можно посидеть и отдохнуть!

Его возмущало такое изощренное коварство, и в то же время он понимал, что оно оправдано. Пирряне с малых лет узнавали, что на этой планете для человека нет безопасности, кроме той, которой он сам себя обеспечит.

Так Язон, изучая Пирр, узнавал что-то новое и о пиррянах.

Дни складывались в недели, и Язон понемногу начал гордиться тем, как лихо косит всяких врагов. Он уже знал всю фауну и флору детской комнаты, и его перевели на тренажер, где звери не сидели на месте, а вяло атаковали. Пистолет Язона безошибочно поражал их.

Когда Язон освоил всю защитную технику, которой пользовались пирряне, дошла очередь до тренажера, предельно приближенного к действительности. Разница заключалась только в степени поражения. Яд насекомых вызывал не мгновенную смерть, а всего лишь сильную опухоль и боль. Животные могли нанести болезненные раны, но конечностей не отрывали.

Язон ходил по этой имитации густых необозримых джунглей вместе с пятилетними мальчуганами. В их недетской суровости было что-то забавное и в то же время удручающее. В комнатах они еще могли смеяться, но каждый из них твердо знал, что на воле будет не до смеха. Умение выжить определяло общественное положение и социальную ценность человека. В этом смысле общество на Пирре делилось, условно говоря, на черных и белых. Хочешь утвердиться в собственных глазах и в глазах окружающих,— умей за себя постоять. Это было важно для выживания народа в целом, но сильно ограничивало развитие личности. Из детей вырастали безликие убийцы, готовые сеять смерть на каждом шагу.

Закончив курс, кто-то уходил, на его место приходил другой. Прошло некоторое время, прежде чем Язон сообразил, что из тех, с кем он начинал обучение, уже никого не осталось. В тот же день он пошел к начальнику адаптационного центра.

— Бруччо, — сказал он, — долго еще вы собираетесь держать меня в этом детском тире?

— Тебя никто не держит, — ответил Бруччо в обычном для него брюзгливом тоне. — Ты пробудешь здесь ровно столько, сколько нужно, чтобы тебя можно было выпускать.

— Мне почему-то сдается, что эта минута никогда не наступит. Я уже могу с закрытыми глазами разобрать и собрать любое из ваших окаянных изобретений. Я бью из этой пушки без промаха. Если мне велят, могу хоть сейчас сесть и написать толстую книгу «О флоре и фауне планеты Пирр и как ее истреблять». Может быть, я еще не достиг того же уровня, что мои шестилетние приятели. Но что-то подсказывает мне, что я достиг своего потолка. Ну как, верно?

Бруччо неловко уклонился от прямого ответа:

— Понимаешь, ну ведь ты же не здешний, так что...

— Ладно, брось, — ехидно сказал Язон. — Куда тебе, прямодушному старому пиррянину, тягаться во лжи с представителем более слабой расы, которая в этом деле собаку съела. Я и сам понимаю, что из-за двойного тяготения всегда буду здесь увальнем и что у меня есть куча других врожденных дефектов. Все это так и не об этом речь. А о том, даст мне что-нибудь дальнейшая тренировка или мои возможности в этом смысле исчерпаны?

Бруччо покрылся испариной.

—Со временем, конечно, будут сдвиги...

— Хитрец! — Язон поводил пальцем из стороны в сторону. — Говори: да или нет. Тренировка может дать мне еще что-то?

— Нет.

Бруччо хмуро смотрел на Язона, который не замедлил окончательно припереть его к стенке.

— И все-таки я торчу здесь. Это не случайно. Значит, тебе приказано не выпускать меня. И судя по тому немногому, что я успел узнать об этой планете, приказ исходит от Керка. Верно?

— Он хочет, чтобы ты жив остался, — объяснил Бруччо.

— Ну вот все выяснилось, — сказал Язон. — Я прилетел сюда не затем, чтобы упражняться в стрельбе по роботам вместе с вашими чадами. Будь любезен показать мне, где тут выход. Или сперва должен быть выпускной вечер? Речи, вручение значков, торжественный ритуал...

— Ничего подобного, — отрезал Бруччо. — Вообще, я не понимаю, как взрослый человек вроде тебя может нести такой вздор. Будет зачет в последнем тренажере. Он связан с внешней средой, так что это даже не искусственный тренажер, а частица планеты. Только самые опасные формы органической жизни исключены. Да и то некоторые иногда ухитряются проникать...

— Когда? — выпалил Язон.

— Завтра утром. Постарайся хорошенько выспаться. Тебе это пригодится.

Когда Язон утром вошел в кабинет Бруччо, тот метнул ему через стол тяжелую обойму.

— Настоящие патроны. Отныне твой пистолет всегда должен быть заряжен.

Вместе они дошли до переходной камеры, и Язон впервые увидел по-настоящему запертую дверь. Пока Бруччо раскручивал тяжелые болты, к ним подошел, прихрамывая, хмурый мальчуган лет восьми с перевязанной ногой.

— Его зовут Гриф, — сказал Бруччо. — С этой минуты он будет тебя всюду сопровождать.

— Персональный телохранитель? — осведомился Язон, глядя на коренастого коротыша, который был ему по пояс.

— Называй как хочешь. — Бруччо отворил дверь. — Гриф столкнулся с птицей-пилой и на время потерял трудоспособность. И ты ведь сам признал, что тебе никогда не сравняться с настоящим пиррянином, так что помощь тебе будет кстати.

Тех немногих зверей, которые им попадались, первым замечал мальчуган. В конце концов Язон до того разозлился, что расстрелял какое-то зловещее с виду колючее растение. Но он напрасно рассчитывал, что Гриф пройдет мимо его мишени и не проверит ее.

— Это растение нам не угрожало, — сказал мальчик. — Глупо тратить попусту боеприпасы.

День прошел без серьезных осложнений, Язон даже слегка разочаровался да к тому же промок от частых ливней. Если Гриф и умел поддержать разговор, то он это ловко скрывал. Все попытки Язона затеять беседу потерпели крах. Следующий день прошел точно так же. На третий день появился Бруччо.

— Не хочется тебя огорчать, — сказал он, смерив взглядом Язона, — но боюсь, что выше этого уровня тебе не подняться. Меняй носовой фильтр каждый день. Внимательно проверяй обувь и одежду, чтобы не было дыр. Перезарядка аптечки раз в неделю.

— Помни про носовой платок и не выходи без галош, — добавил Язон. — Еще что?

Бруччо хотел что-то добавить, но передумал.

— Больше ничего. Пора уже самому все знать. Будь начеку. И... желаю успеха.

Несколько неожиданно для Язона он присовокупил к этим словам крепкое рукопожатие.

Как только в руке восстановилось кровообращение, Язон вышел вместе с Грифом на волю через главные ворота.

Как ни реалистичны были тренажеры, встреча с Пирром ошеломила Язона. Нет, на первый взгляд все то же. Ядовитая трава под ногами... Хаотичный полет шипокрыла, тут же подстреленного Грифом... Но все это как-то растворялось в буйном клокотании стихий.

Дождь лил как из ведра. Ветер рвал эту пелену и хлестал по лицу. Язон с трудом различил на горизонте два вулканических конуса, извергающих дым и пламя. Это пекло отбрасывало зловещий багровый отсвет на тучи, которые стремительно проносились над вулканами.

Что-то пробарабанило по его шлему и отскочило на землю. Язон нагнулся и поднял градину толщиной с большой палец.

Буря кончилась так же быстро, как разразилась. Жгучее солнце растопило градины, над улицей закурились струйки пара. Язон взмок от пота в своей защитной одежде. Но не прошли они и квартала, как снова хлынул ливень, и его забил озноб.

Более унылую прогулку трудно было придумать. Сквозь завесу дождя виднелись очертания приземистых мрачных зданий, половина которых была разрушена Язон и Гриф шли по пешеходной дорожке посередине улицы. Время от времени то с одной, то с другой стороны проносились бронетранспортеры. Язон недоумевал, почему пешеходам отведена середина, пока Гриф не подстрелил какую-то тварь, которая бросилась на них из развалян. Понятно: просвет по бокам служит для страховки... На Язона вдруг навалилась дикая усталость.

— Видно, о такси здесь нечего и мечтать, — сказал он.

Гриф озадаченно, посмотрел на него, по пошел потише, приноравливаясь к тяжелой поступи гостя. Через полчаса Язон уже утолил свое любопытство.

— Гриф, что-то этот город не блещет. Надеюсь, другие города у вас в лучшем состоянии.

— Не блещет? Не знаю, что вы хотите сказать, но других городов у нас нет. Есть лагеря, там, где руду добывают. Но городов нет.

— Ты знаешь Керка? — спросил Язон мальчика. — Насколько я понимаю, он ваш посланник...

— Кто же не знает Керка. Но он занят, вам незачем с ним встречаться.

Язон погрозил ему пальцем.

— Твоя забота — охранять мое тело. А душу оставь в покое. Давай условимся, я задаю тон, а ты поешь. Идет?

Очередная буря обрушила на них градины величиной с кулак и заставила искать укрытие. Когда она унялась, Гриф нехотя повел Язона в центр. Они зашли в относительно высокое здание. Здесь людей было больше, и некоторые из них даже на миг отрывались от дела, чтобы взглянуть на Язона. Одолев два лестничных пролета, он увидел дверь с надписью: «КООРДИНАЦИЯ И СНАБЖЕНИЕ».

— Керк сидит здесь? — спросил Язон.

— Конечно, — ответил мальчик. — Он начальник управления.

— А я все жду, когда же ты появишься, — сказал пиррянин вместо приветствия.

— Давно пришел бы, если бы ты не препятствовал, — ответил Язон, тяжело опускаясь на стул.— Я понял, что я могу всю жизнь проторчать в этих ваших яслях для убийц, если не приму срочные меры. И вот я здесь, у тебя.

— Насмотрелся на Пирр и готов возвращаться в «цивилизованные» миры?

— Представь себе, нет. И мне уже порядком надоело слушать, как все советуют мне улететь. Я начинаю подозревать, что ты и твои пирряне стараетесь что-то скрыть.

Керк улыбнулся.

— Что нам скрывать? Вряд ли найдется другая планета, где жизнь текла бы так просто и прямолинейно.

— В таком случае ты, конечно, не откажешься ответить мне на несколько откровенных вопросов о Пирре?

Керк явно хотел что-то возразить, но вместо этого рассмеялся.

— Сдаюсь. Куда мне с тобой спорить. Ну, что тебе хочется узнать?

— Сколько жителей , на твоей планете?

Керк помялся, потом ответил:

— Около тридцати тысяч. Немного для планеты, которая уже давно обитаема, но причина достаточно ясна.

— Хорошо, население тридцать тысяч. Ну а какую площадь вы контролируете? Знаешь, я удивился, когда узнал, что этот город с его защитными стенами, которые вы называете периметром, единственный на всей планете. Рудники не в счет, они только придатки города. Так вот, можно ли сказать, что контролируемая вами территория растет? Или она сокращается?

Керк призадумался, машинально вертя в руках кусок стальной трубы, заменявший ему пресс-папье. При этом его пальцы гнули сталь, как резину.

— На это трудно так сразу ответить, — наконец произнес он. — Наверно, где-то есть такие данные, хотя я не знаю, где именно. Тут столько факторов...

— Ладно, оставим пока этот вопрос, — уступил Язон. — Можно ли сказать, что население Пирра медленно, из года в год, сокращается?

Труба с резким звоном ударилась о стену.

Продолжение следует

Перевел с английского : Л. Жданов

Южный слон

В ноябре 1970 года в Карачаево-Черкесии взрывники били волок на затерявшуюся высоко в горах лесную делянку. Среди мраморных глыб и поваленных стволов, ободранных до мякоти взрывами, трудился бульдозер. Внезапно он накренился, завалившись на левую гусеницу. Водитель резко дернул сектор газа — и с пробуксовыванием, рыча и высекая искры из камней, бульдозер выкарабкался из невесть откуда взявшейся ямы. На дне ямы открылось черное отверстие, из которого шел пар.

Подошли взрывники, бульдозер заглушили, и все столпились у необычной дырки. Чтобы не мучить себя догадками и не тратить зря время, всунули в дыру сорокакилограммовый мешок со взрывчаткой. Тяжело ухнул взрыв. Закивали макушками присыпанные красной пылью и снегом пихты. Но из-за осыпавшихся краев воронки дыра стала ненамного больше. Пар шел по-прежнему. Заложили еще мешок. И когда перестали сыпаться последние камешки, можно было без опаски подойти, я убедиться, что образовавшаяся дыра отвечает самым строгим вкусам: метр на полтора. Посветили вниз, бросая зажженные пихтовые лапы, — метрах в пяти от поверхности высвечивалась свежая осыпь из битого мрамора, круто уходящая в темноту.

Вооружившись факелом из старого носка на палке, смоченного в солярке, бригадир, предварительно обвязавшись поверх ватника веревкой, полез вниз. Через пару минут дыра голосом бригадира сказала: «Ребята, да тут же сказка!»

Моментально из пихты соорудили подобие лестницы, опустили в дыру и спустились сами...

От работавшей в ту пору в горах комиссии по использованию пастбищ слух о необычном открытии долетел до Ставрополя и переполошил местный филиал Географического общества. В Черкесск была отправлена депеша: у вас-де под боком такая пещера, а вы ничего о ней не знаете!

В горы немедленно отправились трое спелеологов. На лошадях добрались до пещеры. Ночевали в промерзшем фанерном домике взрывников. Утром, топча свежие волчьи следы, подошли к воронке. В пещере пробыли недолго — три или четыре часа. Прошли метров двести. Но и этих двухсот метров было достаточно, чтобы «спелеологическим» чутьем угадать, что на этот раз перед ними не просто пещера, одна. из многих, а нечто выдающееся. Тогда пещера была названа Южным Слоном — она громадна, и южнее ее в нашей области пещер нет.

От нашего лагеря до входа в пещеру около трехсот метров. Вид у дырки внушительный. Куда-то в глубину косо уходит ствол пихты, послуживший взрывникам лестницей. Проверяем освещение и один за другим по скользкому стволу сползаем в пещеру.

Спускаюсь последним. Даю глазам привыкнуть к темноте и включаю фонарь. Я стою на вершине крутой, до 50 градусов, осыпи. Далеко внизу виден свет фонарей моих товарищей. Огромный вестибюль пещеры украшают сталагмиты, похожие на завернувшиеся в тоги римские статуи. Многие повреждены взрывной волной. Но размеры, размеры... Последующая топосъемка показала, что по сравнению с другими залами пещеры вестибюль выглядит довольно скромно, но поначалу, открывшийся объем пустоты глубоко меня поразил. Смотрю вверх, вниз, направо, налево — и не успеваю всему удивиться. Бессознательно отмечаю сходство эмоций у всех членов экспедиции: разинутый рот, дикая жестикуляция и нечленораздельное мычание.

Залы сменяются как в калейдоскопе. В одном сталактитовые люстры свисают с лепных потолков, в другом застыл строй поющих сталагмитов. Журчат ручьи с кристальной водой, взмывают в темноту, в неизвестность каменные каскады, эхо гуляет по необъятным пустотам и бесконечным галереям Южного Слона.

На ходу мы «крестили» новые залы, но скоро наша фантазия стала иссякать. Во многих известных пещерах даже большие сталактиты и сталагмиты имеют собственные имена. В Южном Слоне именовать их не имело никакого смысла — слишком много тут выдающихся колонн, башен, грибов, гелектитовых знамен, кружевных занавесов.

Наконец, в ход пошли компас, эклиметр и рулетка, и стали вырисовываться общие контуры пещеры, в плане чем-то напоминающие краба. Когда же четвертые сутки работы подошли к концу, можно было подвести первые итоги.

Южный Слон расположен в мраморе. Мощность мраморного массива местами достигает полутора километров. В двухстах метрах на северо-запад от входа в пещеру расположен глубокий каньон, там скрываются еще неизвестные гроты с вытекающими из них ручьями. Особенности местности и характер пород наводят на мысль, что вход и часть пещеры, исследованная нами, несмотря на большие размеры и глубокую закарстованность, являются всего лишь «черным ходом» и задворками какой-то грандиозной пещерной системы, с «парадными подъездами», расположенными где-то высоко на плато.

Три последующие экспедиции пополнили наши сведения о пещере, намного «прирастили» ее. Окрашивание флюоресцеином подземных ручьев позволило создать (пока вчерне) гидрологическую карту пещеры. Но тут же обнаружились и загадочные явления. Так, например, проводившиеся замеры скорости воздушного потока у входа в пещеру явно не предвещали сенсации. Очередной мученик с анемометром в руках мерз четыре часа, сидя на решетке входа, записывая в блокнот данные о скорости и направлении движения воздушной струи. Пройти через эту безрадостную процедуру пришлось всем, и поэтому цифр в блокноте было великое множество. И только дома, при камеральной обработке, расшифровывая каракули, наглядно отобразившие настроение людей, их писавших, мы обнаружили, что наш Слон... дышит. Три часа он втягивает в себя воздух, затем следует трехчасовой выдох. Периодичность не нарушается ни со сменой суток, ни с переменой внешней температуры. Объяснения этому явлению пока нет.

...В тот исторический для Южного Слона день я сидел глубоко под землей в зале Скелетов и ужасно мерз, считая плывущие по ручью бумажки — замерял дебит ручья и скорость течения. Когда сверху прибыл Коля Зубятов, старший поисковой группы, и сообщил, что найден первый понор, я галопом помчался вслед за ним, путаясь в складках своего «безразмерного» гидрокостюма.

И вот мы уже на поверхности, бежим что есть духу. Бежим так, будто бы понор, который просуществовал сотни тысяч лет, закроется, исчезнет. Но понор, слава богу, на месте: длинная щель на дне воронки размером пять метров на метр.

Дрожащими руками достаю секундомер. Моргаю Коле. Вниз падает камень. Восемь секунд напряженного ожидания, потом глухой стук, скорее вздох, где-то в преисподней. Переглядываемся. Да, кажется, это «оно» — то, что мы искали, — настоящая пропасть со всеми ее прелестями, которые каждый уважающий себя спелеолог регулярно видит во сне: спусками в бездну, новыми ходами, залами, приключениями и испытаниями. Главное же заключалось в том, что при совмещении азимутальной схемы пещеры с картой, на которой уже был отмечен крестиком новый понор, он совпал с дальней, еще плохо изученной частью Южного Слона! Неужели идея «парадного подъезда» подтверждается?

Дальнейшее я вспоминаю с большой неохотой, Так как попытка спуска в понор едва не стоила мне жизни...

С той поры, точнее с лета 1971 года, изучение пещеры велось параллельно двумя группами. В пещере была обнаружена обширная палеофауна, выловлены таинственные прозрачные тысяченожки, взяты на пробу загадочные красные водоросли и грибы мондмильха — «лунного молока». Изучение пещеры продолжается.

А. Гофштейн, спелеолог

Песочник, который нес золотые яйца

Рассказ из книги Й. Евера «Звериные тропы и птичья пути», которая выходит в издательстве «Мир» в 1972 году.

Случалось ли вам когда-нибудь прямо на земле находить ценные клады, скажем, в тысячу крон? Со мной это случилось однажды весной в Северо-Восточной Гренландии, вскоре после того, как земля очистилась от снега, — в благословенный месяц июнь, когда полярная страна просыпается после зимней спячки. Те, кому не довелось видеть этой картины своими глазами, не имеют представления, что такое полярная весна. Земля лежит тихая и пустынная, она окутана сырым туманом и покрыта мокрым снегом. Вдруг, словно от взрыва, все приходит в движение. С шумом скатываются снежные лавины в горах, грохочут увлекаемые снегом камни, бурлят и клокочут ручьи, прорезая снежные заносы. Целая армия всевозможных птиц, словно туча, нависает над горами, наполняет воздух многоголосым гомоном.

На уступах трубят гуси, и целые каскады пуночек, словно густая пелена бурана, заполняют все пространство вокруг, неистово насвистывая свои песни. Но в этом весеннем оркестре Арктики доминируют болотные птицы. Норвежских певцов на севере нет, и летнюю увертюру тундры исполняют музыканты высоких широт.

Признанный маэстро — рыжевато-красная болотная птица — «штормовой тромбон», как называют ее охотники. По своим музыкальным данным эта птица превосходит всех остальных.

— Оли-оли-оли-и-и...

Внезапно она взлетает над серой равниной, резко ударяет крыльями и почти вертикально взмывает вверх. Все выше, выше, пока наконец не растворится в яркой синеве весеннего неба.

— Оли-и-и-оли-и-и...

Мягкие торжественные звуки летят далеко над равниной — прекрасный музыкальный пролог к новому светлому дню и новому лету. Птица носится над землей в лучах яркого солнца, как золотисто-красная молния, крылья ее трепещут. Каждую весну зимовщики пытаются по звуку обнаружить птицу, но лишь изредка им на какое-то мгновение удается увидеть красную вспышку. Но вот, неподвижно распластав крылья, птица устремляется вниз, со свистом рассекает воздух. «Уф-ф-ф!»— раздается подобно резкому порыву ветра. И столь же молниеносно она снова взмывает вверх.

— Оли-и-и-оли-и-и.

Штормовой тромбон возвещает о том, что жизнь в арктической пустыне возрождается.

Настоящее, научное название птицы — исландский песочник 1. Он гнездует во всех районах Крайнего Севера и полярникам хорошо знаком. Но гнезда исландского песочника находят крайне редко. Свыше 70 лет назад несколько таких гнезд было обнаружено на полуострове Таймыр в Сибири. В 1906—190(1 Птица из семейства куликов. (Прим. ред.)) годах участники датской экспедиции видели исландских песочников на Земле Германия в Северо-Восточной Гренландии. Ученый по имени Маннике три лета подряд искал там гнезда, яйца и птенцов этой птицы, но безрезультатно.

Мы жили тогда севернее радиостанций Юнсбю, у Арденкейпл-фьорда. Выл период, который мы, промысловики, называем весенним «бездичьем». Зимние запасы мяса были съедены, и мы с телеграфистом Юханом Холмом давно уже питались только копченой сельдью, соленой рыбой и кашей. Охотиться на гусей или прочую птицу мы не могли — в мае нас мучила снежная слепота, и все в глазах двоилось. Там, где, вытянув шею, стоял один гусь, мы видели двоих, и нелегко было решить, какой же из них настоящий, какая мушка и прицел верны. И мы без конца мазали. Но однажды ночью с равнины Хохсеттер-Форланд спустился черный овцебык. «Достаточно крупная мишень», — подумал я и попал точно в цель. Нагрузившись кусками тощего мяса, я поплелся домой в тот момент, когда на юго-востоке, над вершинами острова Мун, показалось солнце.

Все птицы уже высиживали яйца. На одной из полок уступа в пуху лежало пять белых гусиных яиц. На берегу маленького озерка я нашел во влажном мху два темно-зеленых яйца гагары, а в искусно сплетенных корзиночках в трещинах и расселинах вокруг — десять голубых яиц-жемчужинок пуночки. Какая-то болотная птичка положила четыре пятнистых каплевидных коричневых яйца прямо на голую землю, ничем их не маскируя.

Я ходил по тундре, а вокруг тысячи маленьких глоток надрывались от весенних песен. На каждом выступе, на каждом камне сидела птичка и оживленно щебетала. Быть может, пела, а скорее всего просто бранилась. Дрожащими голосами птицы кричали от страха или злости, до смерти боясь за яйца, на которые я едва не наступал, ибо попросту их не видел. На меня, наверно, обрушивались самые страшные проклятия, но я их не понимал, и звучали они красиво.

Неожиданно из-под моих ног выпорхнула красновато-коричневая птица. Размахивая крыльями, она кинулась в сторону и совершенно беззвучно взлетела. «Штормовой тромбон!» — подумал я. Пожалуй, стоит сделать несколько кадров...

Случилось так, что в тот день Юхан опять не раздобыл мяса. Меня все не было, и он уж начал думать, что меня унесло потоком, когда я вброд переходил через реку Нурэльву. А я между тем почти весь день пролежал на животе, нацелив свой «кодак» на четыре серовато-зеленых в желто-коричневых крапинках яйца в маленькой ямке среди засохшей травы. Надо было лежать не шелохнувшись, но это не так-то легко, когда земля сплошь покрыта острыми камнями, а первые комары пируют на твоей крови, бледной после изнурительной зимы.

И все же было чертовски интересно. Птица прыгала среди камней, описывая большие круги. Лишь временами мне удавалось мельком ее разглядеть: походила она на маленькую дородную женщину на тоненьких ножках, одетую в роскошное пурпурное-цветастое платье. Спинка коричневая, в темных и светлых пятнах — она ничем не отличалась от прибрежной гальки.

Птица семенила вокруг меня часа два, не меньше. Иногда она подскакивала ко мне, останавливалась, наклонив голову набок, и произносила свое «пи». Но стоило мне щелкнуть затвором, и она улетала. Время от времени, в зависимости от солнца, я менял место.

Бесконечные часы ожидания. Комаров все больше, непрерывно держать аппарат наготове очень трудно, от этого сводит руки. Бедная птица, она, верно, не подозревает, что я догадался, где гнездо, а показать мне его, конечно, не хочет. Но мне обязательно нужно снять птицу и яйца в одном общем кадре. Наконец она не выдержала и выскочила из-за камня у самого гнезда. Так мне удалось ее запечатлеть.

Мой поступок птичка, видно, сочла верхом наглости, во всяком случае, после этого она долго не появлялась, и лишь к концу дня мне снова удалось ее увидеть.

Мало-помалу между песочником и мной все-таки начали складываться доверительные отношения. Птичка немного пофланировала перед объективом, наблюдая за мной карими бусинками глаз, и, наконец, решила, что я вполне вписываюсь в местность. Иногда она подходила ко мне вплотную и вопросительно мигала. Мне так и хотелось ответить: «Да нет же, не возьму я твои яйца. Садись на них и не волнуйся».

Видимо, она это каким-то образом поняла. Во всяком случае, она неожиданно направилась прямо к гнезду, распушила оперение и улеглась на яйцах. Я мигом щелкнул затвором.

Наконец-то! Я встал, потянулся, все тело страшно ломило. Ну, теперь мы были друзьями. И хотя для порядка птица принялась меня бранить, но осталась лежать в гнезде. Мне было даже позволено закурить.

Признаться, дело кончилось тем, что я прилег на спину и сладко заснул. Лишь поздно вечером взвалил на себя добытое мясо и поплелся домой. Моя новая знакомая, широко раскинувшись в гнезде, с удовольствием осталась в одиночестве.

В один прекрасный июльский день она спустилась, к нашей базе с четырьмя длинноногими пушистыми птенцами — желтыми, с черными полосками. На нашей помойке кишмя кишели всевозможные черви, и вновь прибывшее семейство незамедлительно составило там конкуренцию маленькому кулику и его потомству. Это было в разгар лета, когда голубовато-желтые гусята уже поползли к фиорду, а потешные совята сидели на пригорках и, надрывая глотку, требовали еды. Изящная полярная крачка носилась; над берегом и ловила креветок. Вокруг нашего домика бурлила жизнь, и мы с Юханом защищали все эти крохотные существа от кречета, ворона, полярной чайки.

Позднее я рассказал одному датскому зоологу, что нашел гнездо штормового тромбона.

— Позвольте вам не поверить, — ответил он. — Штормовой тромбон — птица, которую мы называем исландским песочником. Никому до сих пор еще не удалось обнаружить, чтобы она высиживала птенцов в Гренландии.

Тогда я показал ему фотоснимки.

— Черт побери! — воскликнул он. — Действительно, он самый — красный исландский песочник. Послушайте, это гнездо у коллекционеров стоит не меньше доброй тысячи крон. Эх, где я только его не искал!

Йон Евер, норвежский писатель

Перевел с норвежского В. Якув

Content

Вокруг Света Журнал «Вокруг Света» №06 за 1972 год

Трудный путь воды

Идущие за стадами

Цена для «настоящих людей»

Костры пустыни

Подземные храмы «мертвой страны»

Искусство, рожденное в пути

Дни и ночи Белфаста

Ульвелькот и Тынклин

Люди и море

Сергей Наумов. В голубых барханах

Несколько выписок из биографии башни

Как нужно свататься?

Человек против террацида

Этот древний Кара-Мазар

Чужой среди акул

Судьба короля

Итак, что есть орхидея?

Гарри Гаррисон. Неукротимая планета

Южный слон

Песочник, который нес золотые яйца