Вокруг Света

Журнал «Вокруг Света» №07 за 1972 год

Птицы над городом

Человек и природа. В Палангском аэропорту со взлетной полосы удирает... заяц. Оживленные магистрали не торопясь пересекают лоси и косули. А в Каунасе, в центре города, дубовую рощу Ажуолинас по ночам обследуют барсуки и куницы. Все эти приятные мелочи — результат большой работы, которая ведется в Литве по охране и восстановлению природных богатств.

Литва... От берегов Балтики до песчаных холмов Дзукии, от Зарасайских озер до равнин Судувы раскинулись ее земли. Неманский край — это тихие лесные реки, краснокирпичные замки над синью боров, волны ржаных полей и шелест камышовых дебрей, жемчужные рассветы Неринги...

Жемайтия. Морские пляжи с медовыми каплями янтаря. Гнезда аистов. Старинные придорожные столбы с резными деревянными изваяниями — смут-кяляй, и пышные костелы на вершинах холмов. Стекло и светлый камень юных городов. А на полях тут и там глыбы-валуны, оставленные давно исчезнувшими ледниками.

Аукштайтия. Здесь растут дубы-великаны, чей возраст не одна сотня лет. Здесь ландшафтные заказники и первый национальный парк, раскинувшийся вокруг вереницы больших, глубоких и рыбных озер. Отсюда на лодках и байдарках по Жеймяне можно спуститься на юг, к Вильнюсу, пересекая незаметно по пути границу с Дзукией.

На просторах Дзукии набирает скорость Неман. В этом краю соседствуют деревянное кружево вековых деревень и рационализм новых поселков. От Тракая, древней столицы Литвы, рукой подать до сосновых боров с грибными полянами и ягодниками. Тут приволье и зверю и птице.

И наконец Судува... Во весь окоем — равнина. Усадьбы в зелени. Стаи уток над теплыми и мелкими озерами. Цепляя краешком крыла воду, набирают высоту над Жувинтасом белые лебеди...

Песок и лес

Мы сидим на веранде. Полдень. Солнце палит. Улицы Ниды почти пусты. Даже отдыхающих, и тех не видно. Кто ушел на ту сторону косы и нежится на пляже, кто рыбачит или бродит по упругим тропам в окрестных лесах, усыпанным прошлогодней листвой и рыжей хвоей. Там относительная прохлада.

Над белесыми водами Куршского залива висит знойное марево. Парит, как перед грозой.

Вацловас Лукошюс давно уже закинул на спинку стула форменный китель с дубовыми листочками в петлицах и теперь сидит в ковбойке с закатанными рукавами. На его запястьях и шее резкая граница красного загара. Он вертит в пальцах стакан со светлым пивом, глядит через него на солнце. Молчит, припоминая что-то, и я не тороплюсь напомнить, на чем прервался его рассказ.

Знакомы с ним мы уже порядочно, но вот так, спокойно и не торопясь, сидим друг с другом впервые. То он на защитном валу, то у Мертвых дюн. Заглянешь в лесничество — пусто. «Лукошюс? Да нет его. Говорят, в лесопитомнике. Оттуда собирался на Урбо калнас (есть такая гора на косе — гора Урбо), а оттуда вроде в Пярвалку, а потом...» Вацловас — директор Нерингского лесхоза на Куршской косе.

Ему около пятидесяти. Волосы тронуты сединой. Круглолиц. Рубашка обтягивает плотный, чуть грузноватый торс. Странное дело — в директоре одновременно уживаются сухость, даже некоторая жесткость, и мягкий юмор. Правда, судя по акценту, Вацловас жемайтиец, а это многое объясняет.

— ...Так вот, — говорит Вацловас и делает глоток из стакана. Еле заметно морщится — пиво нагрелось, парное молоко, а не пиво. — Так вот, еще Вильгельм Гумбольдт сказал: «Куршская Неринга так своеобразна, что ее необходимо увидеть так же, как Италию или Испанию, если душа хочет прекрасных зрелищ». Твоя душа хочет прекрасных зрелищ? — И он со смешливым любопытством заглядывает мне в лицо.

«Ладно, — думаю я. — Хорошо. Пришла пора цитат и легенд. Сейчас я ему расскажу про Нерингу — девушку-великаншу, что принесла в переднике все эти дюны и вообще всю косу, чтобы уберечь от штормов неманских рыбаков. И еще про девятиглавого дракона».

Но Лукошюс уже вновь сух, и глаза потемнели.

— Прекрасные зрелища... — говорит он. — Надо было видеть косу после войны или в 1967-м. Война — ладно. Лес рубят — щепки летят. Но в шестьдесят седьмом... Думал, что все придется начинать сначала. По существу, так и вышло. Ты видел, что здесь творилось тогда? Все насмарку.

...Памятной осенней ночью, когда пришел ураган, мы заночевали с товарищем на лесном кордоне, неподалеку от городка Шилуте. Это было сравнительно недалеко от Ниды и веранды, где сейчас мы сидели с Лукошюсом, но на материке за проливом.

Ночью кордон затрясся, словно в лихорадке. За окнами выл и бесновался ветер. Грохот накатывался и таял в лесу, точно штормовые волны подступали к самым стенам нашего дома. Временами раздавался отчаянный треск, будто молнии били поблизости в землю. Но на поляне у кордона было темно и жутковато. А потом все внезапно стихло.

Утром для начала мы увидели, что за ночь у оставленной на поляне машины выросла столетняя сосна. Пригляделись: нет, конечно, вчера ее здесь не было. У комля дерева виднелись расщепы... Сосну обломило в добром десятке метров от того места, где теперь она была плотно вогнана в мягкий влажный грунт.

Мы выбрались на дорогу.

Как потом выяснилось, ураган прошел с юго-запада и продолжался не больше часа или около того. Но что он успел натворить! В лесах пролегли широченные просеки — ветер повалил и разметал деревья. Местами дорогу перекрывали завалы...

Я представил, что творится на Куршской косе, открытой всем ветрам, и мы погнали машину к селу Вянте на берегу залива, чтобы оттуда поскорее добраться лодкой в Ниду.

Только в Вянте было не проехать. Воды Немана под напором ветра пошли вспять, и теперь под водой оказались обширные низменности сразу за Шилуте. Дорога отрезана. Прямо перед радиатором машины пронеслось стадо косуль, высоко вскидывая в страхе ноги и поднимая тучи брызг.

Тогда мы повернули на север, к Клайпеде. Но и здесь повсюду дорога была завалена буреломом. Работали с бензопилами вальщики. Ревели бульдозеры, сгребая на обочины разрезанные стволы и ворохи сучьев. Путь, который в обычное время занимал полчаса, отнял почти день. Но наконец, переправившись из Клайпеды на пароме, мы оказались на косе и мимо запертого дома лесничества, мимо каких-то притихших, точно вымерших поселков Смильтине, Юодкранте, Прейлы и Пярвалки направились к Ниде...

— ...Да, — говорит Вацловас, — штормовые волны — я таких и не видывал — защитный вал слизнули, будто и не было. И лесу полегло... До весны все окрестные лесопилки были обеспечены нашим лесом. Представляешь, наши сосны — и на лесопилках, когда тут за каждую сломанную веточку готов горло перегрызть! — Он рассеянно наблюдал, как трое парней в ярких плавках вытаскивали на берег нос сверкающей яхты. Помолчал. Спросил неожиданно: — Могилу отца Кувертаса знаешь? — Я кивнул. — Так вот. Могила тоже была завалена деревьями. А два сверху лежали крест-накрест. Мол, точка. Все. Вот тебе и символика...

Вероятно, каждый, кто бывал в Ниде, видел эту старую плиту на могиле Кувертаса-отца. И строки, что выбили на ней благодарные земляки: «...чей сын Георг-Давид Кувертас первым стал сажать здесь, в скорбном одиночестве Ниды, лесные деревья».

Около двух веков назад леса в здешних местах вырубили. Опрометчивость была сразу наказана. Ветры и песок обрели свободу. Оголенные дюны стали наступать на селения. Неподалеку от современного рыбацкого поселка Юодкранте высятся огромные песчаные холмы. Высота их — с двенадцатиэтажный дом. А название — Мертвые дюны. Под ними погребены два селения. В прошлом семь деревень на косе стали жертвой сыпучих песков. Только тогда люди по-настоящему оценили спасительную силу леса. Но одно дело — вырубить, а другое — вырастить дерево, да не просто посадить, а вырастить на песке. Георг-Давид Кувертас первым принялся за это почти безнадежное дело, чтобы над Нерингой плотной стеной встали лесные заросли.

Вацловас Лукошюс тоже в своем роде был первым. Дважды. Он приехал на Куршскую косу в 1948 году студентом Литовской сельскохозяйственной академии. Старый защитный вал, который когда-то оберегал косу с запада от морских волн и крепких ветров, был разбит, разрушен артиллерией и авиацией. Лес почти повсюду превратился в головешки. Вместе с лесником Вацловас, тогда еще практикант, не один раз объехал на лошадях всю косу, прикидывал, что и как можно восстановить в первую очередь. В 1951-м приехал сюда насовсем, и вместе с ним еще два выпускника академии, тоже лесоводы, его друзья Ионас и Юлюс. В том же году правительство республики приняло решение о восстановлении защитного вала и озеленении Куршской косы. Знания и привязанность Вацловаса к этой земле стали особенно важны.

— ...Мы поселились в лесничестве, втроем в одной комнате, — вспоминает Лукошюс. — Сколотили топчаны из сухих кругляков и досок, застлали сеном — вот и постели. То были не сытые, но счастливые дни, в нас еще жил дух студенчества, непроходящего энтузиазма. Увы, с годами все это незаметно улетучивается. Не так ли? — И опять я увидал перед собой лукавого жемайтийца. — Вместе с лесничим, обходчиками и рабочими нас тогда можно было по пальцам перечесть, а работы — уйма. Я отправился в Жемайтию, чтобы найти знающих толк и свободных людей. Предстояло сажать горную сосну — она не боится ветров, жестка, как можжевельник, — видел, такое корявое вроде деревце? Зато корни у него длинные-предлинные. А это главное: песок держат намертво. Ну и, конечно, в первую очередь надо было восстановить защитный вал. Песок и ветер еще гуляли здесь вовсю. Зимой куда ни шло: встал на лыжи и по снегу беги, осматривай берега и косу. А летом — мучение. На телегах только и можно было передвигаться, да и то как в болоте вязли — песчаные зыбуны все тропки и дороги заваливали. Это сейчас — полчаса, и в Смильтине окажешься...

Да, у них не было сезонных передышек. Зимой по льду залива добирались к камышовым зарослям с косами, готовили впрок ворохи стеблей. Весной наращивали вдоль морского побережья вал: загоняли в песок колья, оплетали их часто ветвями и сухим камышом. Весенние ветры с запада — самые сильные. Они в момент заполняли эти клетки песком, вал рос ввысь и в ширину. А сверху снова заколачивали колья, и снова ветер заносил плетенки хрустящим песком, сам готовил себе преграду.

Под прикрытием вала в безопасности чувствовали себя нежные саженцы: горная сосна, ольха, береза. Для подкормки и привады птиц Лукошюс стал высаживать рябину.

Летом и осенью надо было приглядывать, чтобы где-нибудь не занялся пожар. Надо было холить крошечные ростки в лесопитомниках — будущие новые леса Неринги. Надо было остановить те из дюн, что вплотную подступали и грозили современным поселкам: иные из них переползали за год на десять-двенадцать метров, и, как тревожное напоминание, временами из-под песка выглядывали останки старых, засыпанных поселений. Здесь в ход шла опять горная сосна и трава-песколюб. Никакой зыбун этой траве не страшен. Завалит ее песком, а она вновь пробивается наверх, и чем скорее ее засыпает, тем быстрее она идет в рост, тем глубже остаются ее корни.

Но дюны — не только беда Неринги, но и, пожалуй, главная ее краса. А потому Лукошюс и его помощники не трогали самые высокие, красивые и безопасные для поселков дюны.

Сияющие под солнцем, зализанные ветрами, белые горы песка были хорошо видны сейчас за окнами веранды. Чуть левее, бесшумно рассекая воды залива, стремительно неслась «Ракета».

Лукошюс тоже заметил ее и автоматически взглянул на часы. Вероятно, он все-таки собирался сегодня вернуться в лесничество.

— Тихо как... — Вацловас удивленно покрутил головой и снова прислушался. — Как думаешь, гроза будет? Тогда, перед ураганом, вот так же тихо было... Три тысячи гектаров! — сказал он вдруг. Пояснил: — К той осени мы засадили три тысячи гектаров. И вал был высок и целехонек. И все за один час полетело в тартарары. Почти двадцать лет работы — и всего одна ночь. Вот какие дела-то!

Я представил, как он стоял над могилой Кувертаса, заваленной искореженным лесом...

Мы оставили недопитое пиво, вышли и поднялись по тропе на вершину высокой дюны. Куршская коса уходила к горизонту, прикрытая от всех бед густыми лесами, и самый придирчивый глаз не обнаружил бы теперь следов осенней ураганной ночи. Слева виднелось море, яркое, по-южному синее. А по правую руку лежал залив. Там, вдали, была дельта Немана. Отделенные от воды воздушной будто подтаявшей полоской, стояли голубоватые деревья и башенка маяка на мысе Вянтес Рагас. Туда теперь лежал мой путь, в Вянте, и дальше, к просторам Судувы, к озеру Жувинтас.

Вацловас все же уехал в свое лесничество, а я подыскал попутный баркас, и мы пошли по тихой воде, держа курс на маяк (1 Вернувшись в Вильнюс, я узнал, что Лукошюс переведен на работу в Клайпеду.).

Лебединые озера

В селе Жувинтас старые дома под дранкой, рубленые. Новые — из силикатного кирпича, с большими окнами. Дома вроде присматриваются друг к другу, выглядывая из-за больших разлапистых деревьев. Рядом с селом — речка, метра три шириной. В воде — лодки, и на берегу — лодки. А куда можно плыть на них? Речка в камышах исчезает.

Да Теофилис Зубавичюс словно и не собирается никуда плыть. Будто мы с ним и не договаривались. Сидит на перевернутой лодке, грызет травинку. Говорит:

— Я расскажу тебе грустную историю про первых лебедей в Литве. Это случилось здесь, на наших озерах...

Зеленоватые воды речки покачивают подводные травы, светлым облачком замерла в тени стайка мальков. Сладкий запах дурман-травы наплывает с невидимых болот.

— ...Было это полвека, наверное, назад. На Жувинтасе поселилась первая пара лебедей, — неторопливо ведет свой рассказ Зубавичюс. — Птицы хотели высидеть птенцов, но кто-то разорил гнездо, забрал яйца. Лебеди улетели. А через несколько лет. навестили озеро Мятяляй, километрах в пятнадцати отсюда. Старики говорили, что птицы те самые, первые. Только откуда им знать? И этих птиц спугнули. Но чем-то, видно, им приглянулись наши места. Как появились полыньи в следующую весну, лебеди вернулись. У самого берега, в камышах свили гнездо — широкое, толстое — человека на воде удержит. И вскоре появились в нем пять яиц.

Тут уж лесничий решил сам охранять птиц. Звали его Зигмас Паршелюнас, а жил он далеко от озера. Добрался в село Мятяляй, собрал всех и строго-настрого запретил даже приближаться к тем камышам, не то что к гнезду. И еще сказал, что это очень важные птицы, сам профессор Тадас Иванаускас заинтересовался ими и просил их беречь. Иванаускаса знали все окрестные жители. Он часто приезжал к нам, потому что его интересовало все, что касалось птиц, а птиц здесь, на озерах, всегда было много: утки, чайки и прочие. А вот лебеди — так те впервые появились... — Зубавичюс немного помолчал, а потом вытащил из-за спины видавший виды армейский бинокль и аккуратно пристроил его на груди. Поглядел на меня — слушаю? И продолжал: — Иванаускас просил Зигмаса глаз не спускать с лебедей, следить и обо всем писать в дневник. И дал ему специальную тетрадь...

Но однажды на рассвете раздались выстрелы, и мальчишки нашли у берега мертвого лебедя — другого не было. Вскоре на повозке вместе с помощниками примчался Паршелюнае. У одного из крестьян нашли мешок перьев. Браконьер выстрелом погубил обоих лебедей. Одного забрал, а раненого оставил в озере. Был суд, и преступник вынужден был заплатить штраф. Но что штраф! Лебедей не вернешь! И мы все думали, что больше уж никогда не увидим в своих озерах этих птиц... Вот так-то...

Зубавичюс встал, вытянул из-под старой лодки весла:

— Ну что, поехали? Поглядим, как там, на озере. Обещал ведь...

Лодка у него ходкая, легкая. А речка, оказывается, не теряется в камышах, и не такая она уж и узенькая — плыть можно. Иногда только зачерпнет весло вместе с водой камышовые листья. Теофилис —сторож Жувинтаса, лебединого озера, глядит на мою белую рубашку и, кажется, чем-то недоволен.

— Ярко оделся-то, — говорит. И еще раз окидывает меня внимательным взглядом. — Ну да ладно. Повезет — увидим.

Сам он в холщовых рубахе и брюках, запыленных сапогах. Выцветший берет на макушке. На фоне камыша, конечно, он будет почти невидимкой. И лодка у него цветом под стать травянистым зарослям.

А про лебедей он все-таки не все рассказал. Да только остальное я и сам знаю, слышал от его же приятелей.

Не кончилась лебединая история на той трагедии. Спустя некоторое время на Мятяляе и Жувинтасе свили гнезда новые пары. И теперь уже Зубавичюсу было поручено охранять белых птиц. Часами он просиживал на прибрежном дереве, следя в бинокль за лебедиными семьями, припоминал, где появились новые гнезда. Однажды с гнезда снял поставленную кем-то ловушку. А в один из дней услышал далекие, приглушенные выстрелы. Бросился к лодке, что есть мочи налег на весла. Он безошибочно определил, где находились браконьеры — в том месте у камышей метались и орали чайки. Издали приметил лодку и в ней — двоих. Приблизился — оба знакомые и бежать никуда не думают, ухмыляются нагло. Зубавичюс стал подгребать, и тотчас услышал сухой щелчок — на той лодке взвели курки на ружье, и окрик: «Давай, давай проваливай!» Двое гоготали. Теофилис взялся за весла, точно соглашаясь, и в следующий миг вырвал весло из уключины...

Размахиваться было некогда, и того, с ружьем, он просто столкнул в воду лопастью. Тогда, переворачивая лодку вверх дном, на Зубавичюса прыгнул второй. Свалка продолжалась и в воде. Зубавичюс был силен, он мог бы и троих перетопить, как котят. Однако преступников надо было отдать под суд, и он их выволок на берег. Ружье так и осталось на илистом дне...

Наша лодка вдруг начинает качаться — Зубавичюс встал, поглядел в бинокль, говорит: «Иди на корму. Теперь я на веслах...» И вот мы на озере. Десять с небольшим квадратных километров воды окружены, отделены от мира трясинами. Прибрежные болота заросли кустарником, карликовой березой. Заповедник Жувинтас — птичий рай. По озеру медленно дрейфуют плавучие острова, главные пристанища почти всех пернатых. В июньские ночи здесь заслушаешься песней варакушки. Повезет — увидишь, как, спасаясь от опасности, чомга прячет под крыло своих детишек и ныряет с ними под воду. Но больше всего тут гнездовий чаек. В пяти колониях заповедника насчитали около трех тысяч гнезд. Вроде бы совсем недавно тому же Зубавичюсу приходилось с риском для жизни беречь покой птиц на Жувинтасе. Теперь — вот парадокс! — на птиц жалуются люди. Столько развелось уток, что им уже корма не хватает, и они отправляются на соседние поля, склевывают и ячмень, и зеленые ростки пшеницы. Жалуются председатели окрестных колхозов, подсчитывая потраву...

Мы медленно двигаемся меж островов, и я уже давно потерял то место, откуда мы вышли на озеро. Но Зубавичюс гребет уверенно, лодка не петляет, идет все вперед и вперед. С Зубавичюсом, да не увидеть лебедей? Конечно, это он так, для красного словца сказал: «повезет — увидим»... Лебедь — сторожкая птица, но Жувинтас для него дом родной. По мнению ученых, здесь гнездится одна из крупнейших в европейской части нашей страны колония лебедей-шипунов.

В 1954 году на озере было 23 гнезда, а пять лет спустя уже более полусотни. Им стало тесно, и лебеди начали расселяться на соседних и дальних водах — на озерах Мятяляй, Дуся, Жальтитис, Биржулис, облюбовали и Куршский залив. Они стали селиться и на искусственных водоемах — в Электренай, у Литовской ГРЭС, видел я этих белых птиц и в прудах старого парка у Лентварской ковровой фабрики, и даже в пригородах Вильнюса. На территории Литвы ныне насчитывается около шестисот лебедей. Вот что значили те первые пары, что так бережно охраняли на Мятяляе и Жувинтасе.

...Теофилис Зубавичюс осторожно опускает весла в воду и застывает. Секунду он всматривается в камышовые заросли, а потом подает мне знак. И в ту же секунду я замечаю белую птицу — лебедь!

Лебедь тоже видит нас, но пока не торопится. Он разворачивается против ветра... Шея его пружиниста и крута, глаз следит за лодкой. И тут у меня под ногой что-то звякает, какая-то банка. Мгновение — и лебедь бежит по воде, широкие крылья резко взбивают брызги. Толчок! — и вот он в воздухе. Он облит светом, и я вижу, как просвечивают на солнце маховые перья огромных и прекрасных крыльев. Он подымается все выше и выше, закладывает круг, будто осматривает свои владения, и наконец тает вдали.

«Гамта. Меджиокле. Жукле»

Самый горячий день недели для Антанаса Григялиса — четверг. Старший редактор литовского радио строчит на машинке, бегает в студию, отбирает из фонотеки тысячи голосов, записывает, монтирует, советуется с диктором. Антанас Григялис готовит очередную радиопередачу «Гамта. Меджиокле. Жукле». — «Природа. Охота. Рыбная ловля».

— Вот, почитай, — протягивает он мне письмо. — Из Жувинтаса. Ты, кажется, был там...

Письмо... от Зубавичюса. Теофилис сообщает редакции, что после долгого перерыва в озеро вернулись бобры.

Более тридцати лет назад на реке Шешупе был убит последний зверек. После войны Воронежский заповедник прислал в республику восемь бобров. Выпустили их в Жувинтасе — пищи вдоволь, охрана надежная. Некоторое время бобры здесь и жили. Но одного съел волк, другим, видимо, надоел птичий базар, и зверьки покинули лебединое озеро. Позднее несколько бобров завезли в Литву из Белоруссии. Ныне в республике их около пяти тысяч. «Хатки» — в доброй сотне рек, ручьев и озер. И вот, теперь уже самостоятельно, бобры добрались до Жувинтаса.

— Новости у нас не залеживаются, — говорит мне Антанас. — Но, по-моему, наибольшей популярностью пользуются передачи, где идет разговор о птицах. Может, потому, что в студии накоплена большая коллекция птичьих голосов, и при первой возможности, к случаю, мы включаем их в передачи. Как записывали? Прямо на природе. Фонотека теперь уникальная. Кукушка и соловей, скворец и дрозд, перестук дятла, крики чаек — сотни лесных голосов, и все под рукой. Трель жаворонка стала в наших передачах своеобразной заставкой. И летом, и даже зимой. И, представь, это никого не шокирует — зимний жаворонок!

Пятнадцать лет передаче. Вначале Антанас преследовал простую цель — убедить горожан почаще бывать на природе, после трудовой недели отправляться на реки, озера, в лес. Этот бесхитростный ход неожиданно «сработал». То ли Григялис сразу нашел абсолютно точный тон для передач, или его азарт и доброта дзукийца (он любит повторять: «Я дзукиец») сыграли свою роль, а может, не последнее дело было и в его популярности спортивного комментатора — радиоголос Григялиса знали повсюду, — одним словом, передача «пошла».

Советы и сведения о клеве и охоте отнюдь не самое главное в каждонедельной передаче. Тут и маленькие фельетоны, и острые реплики в конкретные адреса браконьеров и ловкачей, стремящихся забрать побольше от природы, ничего не оставив взамен, и рассказы об истинных помощниках и друзьях лесов, рек, птиц и зверей. Все это вместе — ненавязчивое, но опытное, интересное и довольно твердое воспитание.

Мне запомнилась одна из историй, о которой как бы между прочим рассказал радиослушателям Григялис.

....Гитлеровцы отступали. У усадьбы Мемиксов близ села Дидеи Мостайчай однажды остановились шестеро немецких солдат. Немного полопотали, хлопая ладонями по коре старого усадебного дуба. А потом притащили топоры. Дерево им понадобилось, чтобы наладить где-то переправу. Когда первые щепки, тяжелые, темно-коричневые, шлепнулись на землю, прибежала хозяйка усадьбы. Она закрыла руками раны на стволе: «Не позволю!» Солдаты похохатывали — были навеселе, поигрывали автоматами и требовали за дерево выкуп. Женщина отдала им все, что оставалось в доме. Спасла дерево.

Вот Григялис рассказывает о том, как «отремонтировали» самый могучий в Европе дуб у села Стельмуже. Литовские ученые специальными пластырями залечили раны этого великана, которому около двух тысяч лет. Вывезли из дупла несколько самосвалов трухи, укрепили старое дерево. Тут же упомянет, что под охрану государства взято в республике более пятисот интересных деревьев. И не только деревьев. Специальным постановлением правительства республики охраняются редкие животные, родники, моренные гряды — озы, пещеры и даже самые интересные камни

Но вот меняется обычно мягкий голос Антанаса. Он зачитывает письмо ребят-слушателей. Детишки опекали девять косуль. В тяжелые зимы подкармливали. Косули стали почти ручными. Нагрянувшая ватага браконьеров уничтожила семь из девяти без защитных животных...

— Да, — говорит мне Антанас. — Это был скандал. Мы назвали фамилии, и некоторые из них были достаточно известными. Но молчать в таких случаях — значит растерять все доверие. И я уверен, что так надо делать всегда. В семье не без урода...

И снова Григялис садится за машинку. Ложатся на бумагу строчки новой передачи. Может, это будет рассказ о зубрах, что привезли в Литву из Приокско-террасного заповедника, а еще шесть перекочевали под Паневежис из Беловежской пущи — помогли белорусы. А может, он на этот раз расскажет, как отправляли из Литвы в леса Подмосковья и в окрестности Ленинграда, в Грузию и Армению несколько сот зайцев на расселение. Или о первых трех зубрятах, что родились на литовской земле.

Премию республиканского союза журналистов — премию имени Мицкявичюса-Капсукаса Антанас получил за серию передач, каждая из которых звучит всего двадцать минут и называется «Гамта. Меджиокле. Жукле».

А. Раганшис

Фото Ю. Вайцекаускаса, А. Завадскиса и З. Казенаса

Ключ к времени

Необычайно изменились в наше время представления о расстоянии. Калужская или Владимирская области географически, разумеется, куда ближе к Москве, чем Новосибирск или Самарканд. Но — таковы уж возможности современного транспорта! — попасть в Самарканд можно быстрей и проще, чем в иную владимирскую деревушку или, скажем, городок на Ярославщине. Экономическое содружество социалистических стран охватывает сейчас в рамках СЭВ территорию куда большую, чем территория иных континентов. В орбиту социалистической интеграции втянуты или будут втянуты источники сырья от гор Центральной Европы до Тихого океана, от полярных широт до субтропиков. Как в этой связи «новое свойство» расстояний, о котором говорилось, влияет на экономику! Какие вообще тут возникают экономико-географические проблемы — с использованием сырья, с размещением промышленности! Таков был первый круг вопросов, которые мы задали гостю нашей «Кают-компании» старшему научному сотруднику Института экономики мировой социалистической системы АН СССР кандидату экономических наук И. Д. Козлову.

Начну с вопроса о роли расстояний. Да, благодаря современному транспорту их роль в развитии хозяйственных связей мира существенно изменилась. Вот небольшая экономическая задача: предположим, в знаменитом Рурском угольном бассейне строится некое потребляющее уголь предприятие. Спрашивается: будет ли оно сегодня использовать только местный, лежащий «за воротами» уголь или потреблять еще и привозной? Замечу в этой связи, что, например, польский уголь идет сейчас на экспорт даже в Японию, то есть, можно сказать, на другой конец света. Правда, Япония, как известно, бедна собственным углем, тогда как Рур более чем столетие питал своим углем всю немецкую, и не только немецкую, индустрию. Но, оказывается, и построенные на рурской земле отдельные предприятия уже потребляют американский, из-за океана привезенный каменный уголь! Прежде всего потому, что его можно добывать открытым способом в богатых месторождениях и тут даже дальние морские перевозки не могут существенно увеличить его стоимость, благо к услугам транспорт XX века.

Вот какие произошли сдвиги, какие возникают из-за этого парадоксы. Если сравнить предприятие или отрасль с деревом, то раньше, даже в начале XX века, его, так сказать, «сырьевые корни» охватывали порой обширную, но все же ограниченную территорию. Сегодня же его сырье может находиться совсем на другом континенте. Конечно же, страны СЭВ не могли не учитывать эту новую, порожденную научно-технической революцией перспективу. И если, скажем, Монголия располагает богатыми месторождениями коксующихся углей, цветных металлов, горнохимического сырья, то проекты их разработки интересуют уже не только соседний Советский Союз, но и другие братские страны, скажем Венгрию и ГДР.

— Следует ли отсюда, что географическое расположение источников сырья не создает для стран СЭВ никаких особых затруднений? Или это все же не так?

— Нет, затруднения имеются, причем важные; не только чисто экономические, но и экономико-географические. Месторождения Центральной и Восточной Европы уже не в состоянии обеспечить быстро развивающуюся индустрию стран СЭВ многими видами сырья. Я уж не говорю о лесе. Не хватает даже эффективных энергетических источников, которые могли бы покрыть потребность в энергии европейской части СССР, тем более потребность братских стран. И год от года этот разрыв будет усиливаться. Поэтому необходимо быстрей осваивать богатства Сибири, Средней Азии, подключать тамошние источники сырья к европейским индустриальным центрам. С этим связан колоссальный объем работ, и дело тут не только и даже не столько в удаленности месторождении, сколько в том, что создание добывающей промышленности требует куда больше капиталовложений, чем создание обрабатывающей. Особенно в Сибири, где природа не слишком милостива к человеку. Образно ситуацию можно охарактеризовать так: лежит в земле клад, но подходы к нему перекрыты болотами, пустынями, да еще сверху на нем тяжеленный камень. Подобраться к кладу, спихнуть камень, конечно, можно, но как это сделать быстрей, ловчей, с наименьшими затратами? Быстрей — это очень важно, так как ждать, я уже говорил, нельзя, промедление здесь — чистый убыток.

Так вот, осваивать можно по-разному. Сейчас мы, помимо промышленных изделий, продаем странам СЭВ нефть, газ, руду (только по нефтепроводу «Дружба» подано около 170 миллионов тонн нефти). В ответ за поставки сырья мы получаем нужные нам товары (благодаря этому мы, в частности, смогли быстрей модернизировать и развить свой морской рыболовный флот). Выгодна такая торговля и другим странам социализма, так как советские нефть и газ питают там целые отрасли промышленности. Но торговля — это не тот рычаг, который нужен, чтобы быстрей свалить «камень» с сырьевых сокровищниц востока.

— Таким рычагом являются кредиты?

— Одним из рычагов. Чехословакия и ГДР, к примеру, предоставили Советскому Союзу целевые кредиты для освоения месторождений Западной Сибири, — это были трубы, оборудование, частично товары широкого потребления. Использование кредита позволило нам перебросить часть средств в добывающую промышленность. Разумеется, это немалая подмога. Но кредиты все же не самый мощный рычаг. В ускоренной разработке месторождений сырья и топлива на востоке сильно заинтересованы и мы, и другие страны СЭВ. Мешающий здесь «камень» можно, конечно, свалить и в одиночку, сил для этого у нас хватит. Но время, но экономическая эффективность! Ведь пока месторождение осваивается — это одни расходы и никаких доходов. А всем нам, всем социалистическим странам, далеко не безразлично, сколько лет уйдет на такое освоение. Кредиты вроде инструмента, который один сосед на время одалживает другому; это еще далеко не полное объединение усилий. А в наших общих интересах, повторяю, эти усилия объединить более тесно. Такой опыт уже имеется. В Польше, в районе Катовиц, действует польско-венгерское акционерное общество «Хальдекс» по переработке отвалов угольных шахт; там все пополам, все общее — дирекция, затраты, прибыли. И это предприятие в течение уже многих лет работает успешно. У нас, в Коми АССР, в начале 1962 года был создан болгаро-советский леспромхоз, сейчас там работают около шести тысяч болгарских лесорубов. Такая форма содружества двух стран также хорошо себя оправдала, ею довольны н мы и болгары.

У совместных предприятий стран СЭВ большие перспективы не только в добыче сырья. Ведь тут вот что еще надо учитывать. Один индустриальный гигант, как правило, эффективней нескольких мелких предприятий. И вот вам, пожалуйста, реальность сегодняшнего дня. Как лучше европейским странам социализма удовлетворить свою потребность в различных марках стали — каждой стране строить свой завод, скажем, на миллион-другой тонн годового производства или, объединив усилия, создать общий комбинат, дающий десять-двенадцать миллионов тонн? Жизнь показывает, что второе выгодней, и выгодней для всех. Поэтому странами СЭВ принято сейчас решение построить такой совместный металлургический гигант на базе курской руды. Коксующийся уголь для него будет поступать из Польши и частично из Чехословакии.

Точно так же объединенными усилиями намечено создать мощный целлюлозно-бумажный комбинат в Усть-Илиме. Есть планы совместного предприятия и по производству чистого фосфора в районе Каратау, планы добычи нефти и газа в Сибири. Польша предлагает рассмотреть планы совместного создания шахт энергетических углей в Силезском бассейне, Монголия — планы добычи коксующихся углей и некоторых цветных металлов.

Вот это и есть одно из существенных проявлений социалистической экономической интеграции. Это, конечно, не значит, что форма объединенных предприятий в будущем вытеснит все другие. Ни в коем случае! Будут развиваться и внешняя торговля, и кредитные отношения, и многое иное — нужны разные инструменты экономического сотрудничества. Важно одно: пальцы, собранные в кулак, сильней тех же, только растопыренных, пальцев. В экономике то же самое. Особенно в наше время, когда далекое стало близким.

— Очевидно, процессы социалистической интеграции первоначально затронут разные отрасли экономики не в равной мере. Насколько велик здесь, так сказать, «разброс»? И другой вопрос в этой связи. Богатство той или иной земли не только в залежах полезных ископаемых, но и в почве, климате. Как здесь могут использоваться преимущества социалистической интеграции?

— Интеграция — новый, а потому сложный и длительный процесс. Первоначально он наиболее быстро будет развиваться в тех отраслях, где для этого сложились наилучшие условия. Скажем, системы энергетики, топливные системы, вообще все значительные индустриальные комплексы действуют тем лучше, чем они крупнее. Вот, скажем, атомная энергетика. Ни одна социалистическая страна, кроме СССР, фактически не в состоянии эффективно развивать весь необходимый здесь комплекс — это слишком дорого. Да и не нужно. У СССР в этой области большой научно-технический задел; с другой стороны, в ГДР, Чехословакии и некоторых других странах социализма хорошо развиты отрасли машиностроения, которые могут производить для атомных электростанций различные виды энергетического оборудования. Здесь сами обстоятельства подсказывают, что надо объединять усилия. В ближайшем будущем процесс интеграции вряд ли затронет, скажем, производство кирпича . Речь идет прежде всего о «стыковке», кооперации ключевых отраслей, лучшем распределении усилий и специализации на главных направлениях развития. Все страны СЭВ поэтому уже на протяжении многих лет согласуют друг с другом свои пятилетние планы, но и этого уже оказалось недостаточно; для развития экономической интеграции требуется общий долгосрочный прогноз, чтобы сделанное сегодня не оказалось излишним, а то и мешающим завтра.

Относится это, конечно, и к сельскому хозяйству. Скажем, земля Болгарии самой природой хорошо приспособлена для овощей и фруктов. Но земля в наше время — это еще не все; ее отдача будет тогда полноценной, когда хозяйство поддерживается развитой индустрией сельскохозяйственного машиностроения, химией. Вполне можно допустить, что дальнейшее развитие сельского хозяйства Болгарии, в экспортной продукции которого заинтересованы многие страны, потребует таких же объединенных усилий, какие намечено сейчас приложить для создания металлургического гиганта в районе Курска или сибирского целлюлозно-бумажного комбината.

Не стоит, однако, до деталей предрешать будущее. Сама жизнь подскажет, что надо будет предпринимать, как и где строить. Важен принцип. Он найден — социалистическая интеграция. Любопытный в этой связи штрих. На селе издавна существовал замечательный обычай: браться за то или иное дело «всем миром». Так и сейчас социалистические страны берутся за общее для всех дело «всем миром». И не в момент острейшей нужды — это бывало и раньше между добрыми соседями и друзьями, а в обстановке трудовых будней. За этим процессом — будущее. Это главное.

Записал П. Базаров

Колеса для Меркурия

Если варшавянин, приглашая в гости, говорит, что живет на втором этаже, то он не подозревает, что в этой информации для москвича скрыта ловушка и что, поднявшись на второй по счету этаж, тот будет растерянно озираться, не понимая, куда делась нужная ему квартира. Ведь второй этаж хозяина соответствует нашему третьему, первый — второму, ну а тот, что у нас называется первым, так это в Варшаве «партер»!

Еще припоминаю, как однажды в Праге для меня оказалось проблемой пустить в ход отечественную электробритву, потому что ее вилка принципиально не желала вставляться в иноземный штепсель... Все обычные, когда переезжаешь границу, житейские мелочи, и не стоило бы о них упоминать, если бы они не имели более серьезных аналогов.

Дороги — те же артерии и капилляры, а роль красных и белых кровяных телец выполняют составы, грузовики и суда. Сходство поразительное, вплоть до того, что степень развития сосудов и дорог одинаково свидетельствует о сложности в первом случае биологического, во втором — экономического организма. Но в отличие от кровеносной системы сеть железных дорог никогда не была единой. Более того, национальные пути порой вообще несовместимы: у нас колея широкая, а почти во всех других странах Европы узкая. А вагоны? Что ни страна, то, как правило, свой тип, своя конструкция, не всегда сочетаемая с конструкциями соседей.

Не надо быть мудрецом, чтобы понять тормозящее влияние всех этих унаследованных анахронизмов. И чем значительней становился кругооборот грузов в рамках стран — членов СЭВ, тем ощутимей давали о себе знать транспортные барьеры — не только технические, но и организационные. Да, и организационные тоже. Предположим, ГДР закупила большую партию болгарских товаров. Их погрузили в болгарские вагоны, колеса отстучали положенное число километров, груз прибыл по назначению, а что делать с болгарскими вагонами дальше? Ясно, их надо загрузить товарами ГДР, иначе будет порожний пробег, что накладно. Но к концу лета, например, Болгария везет на север много овощей и фруктов. Груз объемистый, вагонов требуется много, а чем их заполнить для обратного пробега? Не копить же другим социалистическим странам все свои товары для Болгарии на конец лета и осень, чтобы вагоны не везли обратно «воздух»! Чем больше возрастала масса экспорта-импорта, тем трудней становилось избежать порожних пробегов вагонов.

Объективное противоречие развития перевозок, которое мешало решительно всем, надо было как-то устранить, и оно было устранено созданием в 1963—1964 годах общего вагонного парка. Все европейские страны СЭВ передали часть своих вагонов, так сказать, в общее пользование. Ситуация изменилась. Теперь каждая страна могла не спешить с возвращением общих вагонов, коль скоро сию минуту не было подходящих грузов. Она — в рамках своей доли — могла до нужного момента полноценно использовать их на своих дорогах или для заграничных перевозок. Экспортно-импортные «пики» отдельных социалистических стран обычно не совпадают, поэтому вагоны общего пользования в каждый данный момент сосредоточиваются там, где в них острее нужда. Максимум потребности, допустим, приходится на Болгарию, которой в этот момент не хватает своей доли вагонов общего пользования, — ей может временно уступить часть своей доли любая другая социалистическая страна, а в наиболее острый момент на выручку поспешат особые «вагоны помощи», так сказать, межнациональный железнодорожный резерв. Координирует всю эту деятельность специальное Бюро эксплуатации общих вагонов в Праге («стратегические» решения по общему вагонному парку принимает Совет всех стран-участниц; решения принимаются только единогласно).

За минувшие лет семь вагоны общего пользования приняли на себя более двух третей всех межнациональных перевозок внутри европейских стран СЭВ. В Министерстве коммуникаций Польской Народной Республики я поинтересовался, что дала эта форма социалистической кооперации и интеграции, какую экономическую выгоду от общего парка вагонов имеет Польша.

— Знаете, — ответили мне мои собеседники, К. Санковский, заместитель директора Главного управления движения, и Б. Раман, начальник отделения департамента экономического сотрудничества с заграницей, — когда есть что-то хорошее, то трудно считать, что было бы, если бы этого хорошего не было. С уверенностью можно сказать одно: не будь парка общих вагонов, каждой стране участнице пришлось бы в среднем держать на несколько тысяч вагонов больше, чем сейчас. На несколько тысяч! Нельзя сказать, что холостые пробеги исчезли вовсе, это вещь в принципе труднодостижимая, но они сократились весьма ощутимо. Впрочем, выгода не только в этом...

Да, выгода не только в этом. Станки и лекарства, руду и детские игрушки, шарикоподшипники и трикотаж везут сегодня колеса. Известный американский писатель-фантаст А. Азимов недавно предрек скорый конец железным дорогам. Не знаю, возможно, в XXI веке железные дороги действительно будут заменены чем-то лучшим, но пока в нашем веке рельсы еще очень и очень послужат нам. От них в огромной мере зависит кругооборот мира вещей, и любой «зажим» на этих коммуникациях в наши дни развитой торговли дает о себе знать, как жгут, сдавивший артерии человеческого тела. Когда общий вагонный парк был только составлен, он являл собой подлинный винегрет самых разнообразных конструкций. Непригнанность, несогласованность оказались тем «зажимом», который все более мешал нормальной циркуляции грузов. Теперь в парке вагонов общего пользования осталось лишь несколько типов, и все они теперь вполне отвечают современным требованиям (скорость движения, к примеру, не менее 70 км/час). В перспективе — единая, целиком унифицированная конструкция. Но это, между прочим, означает, что парк вагонов общего пользования оказывается своеобразным стимулятором прогресса национального вагоностроения. Всем заводам-изготовителям приходится одинаково равняться и друг на друга, и на мировые стандарты. Таково еще одно преимущество социалистической интеграции.

Общий парк, однако, общим парком, а как все-таки обстоит дело с преодолением «несовместимости» железных дорог СССР и других социалистических стран? Ведь что там ни говори, а из всех барьеров — это самый существенный. Кто в конце концов будет менять колею и когда?

Никто и, надо полагать, никогда. Эволюция техники обладает одним опасным свойством: первый неточный шаг ее развития иногда предопределяет все последующие. Вот, к примеру, кино- и фотопленка. Перфорация у нее с двух сторон, не так ли? Но ведь из-за этого едва не четверть дорогой пленки расходуется впустую! Нерационально это. Неразумно. Неужто нельзя создать надежный механизм, который бы протягивал в камерах пленку за счет односторонней перфорации?

Теперь создать такой механизм можно. И даже не очень сложно. Но, переделав камеру, надо переделывать и пленку... А проекторы? А проявочные машины? А заводское оборудование? Надо все менять сразу — или оставить все так, как есть. Менять? Но в мире миллионы и миллионы камер, что скажут их владельцы, которые после переоборудования не смогут ими пользоваться? А производственные расходы?

Вот какой «силой консерватизма» подчас обладает устоявшаяся крупная техническая система. К счастью, в случае с железными дорогами есть обходный и все же эффективный путь. Сам по себе рецепт перехода с одной колеи на другую давно известен: надо сменить вагонную тележку, что, кстати, и делается на пограничных железнодорожных станциях. Но при массовых грузовых перевозках все, увы, гораздо сложней. Тут мало сменить тележки; требуется согласование важных параметров механизма сцепки вагонов, иначе на «чужих» путях составы будут рваться.

Сейчас инженеры и конструкторы социалистических стран успешно работают над такой системой — системой автосцепки, которая позволила бы одним и тем же вагонам только при замене тележек свободно странствовать от Тихого океана до Атлантики. Можно ожидать, что автосцепка войдет в жизнь после 1980 года. Так будет преодолен «барьер несовместимости» железнодорожных путей.

Но этого мало, мало! Тысяча километров равна тысяче километров лишь в арифметике, ибо географические просторы — это еще и экономические просторы. Здесь северные километры не равны южным, черноземные — подзолистым, равнинные — горным. Как человеку одно дело подходит лучше, чем другое (хотя он может справиться и с десятком), так и каждая клеточка земли лучше всего производит то, что отвечает ее природному качеству. Все это азбука: и то, что фрукты дешевле на юге, а рожь на севере, и что деревообделочные заводы к месту там, где «деревьев нескончаемая рать», а руду выгодней брать из самых богатых месторождений. Но если экономико-географическая ткань пространства рассечена барьерами? Тогда нет ни специализации, ни кооперации, нет организма, есть экономические «робинзоны», которые все должны производить сами, чего бы это ни стоило. Ситуация крайняя, но по давним векам знакомая.

А чем сложней хозяйственный организм, тем больший ему нужен экономико-географический простор. Тем острее нужда в интеграции сил и средств, тем, понятно, выше требования к транспорту. Но как несходны сами транспортные линии! Груз на любых линиях — груз, точно так же как во всех сосудах — кровь. Зато суда, вагоны, грузовики, самолеты — как все разномастно, как плохо стыкуется друг с другом... Вот где самые высокие и обременительные «барьеры несовместимости»! А жизнь, как видим, требует: быстрей! дешевле! слаженней! лучше! Страны — члены СЭВ планируют возведение «для всех и каждого» гигантского металлургического завода в районе Курской магнитной аномалии, а также строительство целлюлозного комбината в Усть-Илиме (это в скольких же тысячах километрах от предприятий Москвы, Варшавы, Берлина, Будапешта?). Бог торговли Меркурий должен оборачиваться все стремительней, чтобы вовремя доставить в Сибирь запчасти для «Икаруса», в Будапешт — уральские станки, в Архангельск — болгарские фрукты, а из Архангельска — лес. Многие десятки, в перспективе сотни миллионов тонн груза — такова нагрузка на международные транспортные артерии стран социализма. «Барьеры несовместимости» были помехой вчера, сегодня они просто нетерпимы.

Судно, однако, не поставишь на колеса, а грузовик не пустишь по волнам. И не надо. В рамках СЭВ заканчивается разработка решения, которое резко ускорит ток грузов по всем транспортным артериям. Пусть, как и прежде, суда плавают по воде, вагоны бегут по рельсам, а грузовики мчатся по асфальту. Большую часть груза, который они везут, можно делить на относительно мелкие части и помещать в контейнеры, одинаково удобно укладывающиеся и в трюм, и в вагон, и в кузов автомобиля. Такие стандартные «молекулы» грузов перегружать несравненно быстрей и легче.

Контейнеры не новость. Но сейчас речь идет о единой контейнерной транспортной системе всех стран СЭВ, которая, в свою очередь, впишется в общемировую структуру контейнерных перевозок. То есть фактически в недалеком будущем большая часть товаров сможет без прежних затруднений двигаться откуда угодно и куда угодно в пределах всей планеты. Когда в прошлом веке прокладывались железнодорожные линии, то, судя по результатам, никто, в общем, не задумывался над перспективой того времени, когда разностилье путей станет неизбежной помехой. Сейчас при проектировании будущих транспортных схем люди мыслят уже другими категориями.

...В Варшаве я заглянул в магазин игрушек. Детские игрушки — это своеобразное зеркало не только сегодняшнего, но и завтрашнего дня: на прилавках можно было увидеть робота до того, как роботы появились на заводах, и луноход до того, как он очутился на Луне. Так и должно быть, ведь детям предстоит жить в завтрашнем дне!.. Среди прочих игрушек варшавского магазина я увидел машины с контейнерами.

Д. Биленкин

С четками и счетчиком Гейгера

«Помолитесь за нас, сестра! И помолитесь прилежно: как мне кажется, скоро полетят стрелы...» — этими словами кончалась последняя радиограмма падре Кальери, полученная в Манаусе 30 октября 1968 года. На следующий день в условленный час падре на связь не вышел. В течение трех дней ожидал оператор его позывных. А еще через два дня газеты Бразилии взорвались фейерверком шапок: «Миссия падре Кальери исчезла после встречи с племенем атроари!»

Гибель падре Кальери

Атроари — индейское племя, насчитывающее несколько сот человек, обитает в Бразильской Амазонии, к северу от Манауса, в районе слияния рек Алалау и Жауапери. Несколько лет назад оно попало на страницы газет в связи с полемикой, развернувшейся вокруг проекта строительства автострады Манаус — Боа-Виста, которую затем намечалось продлить до южных границ Венесуэлы, что дало повод некоторым газетам квалифицировать ее как «интернациональную» и «трансконтинентальную». Поскольку трасса должна была пересечь территорию обитания атроари, перед строителями возникла нешуточная проблема. С одной стороны, по конституции Бразилии земли, на которых живут индейцы, считались в то время их собственностью (спустя два года это «неудобство» было устранено: по новому «Уставу индейцев» земли, на которых они обитают, перешли в собственность государства. (Прим. автора.)) поэтому появление землекопов и бульдозеров вблизи хижин-малок атроари формально могло быть истолковано как нарушение законодательства. Впрочем, юридическая сторона вопроса меньше всего волновала инженеров Департамента автомобильных дорог. Куда больше их смущала перспектива столкнуться с очевидным желанием индейцев защитить свои земли от вторжения караибов.

Эксперты из ФУНАИ (Национальный индейский фонд — правительственная организация, официальная цель которой — защита индейцев. Располагающий крайне незначительными средствами, фонд не в силах контролировать огромные территории Амазонии. (Прим. ред.)) советовали найти компромиссный вариант, проложив трассу в стороне от деревень атроари и ваймири, напоминая о печальном опыте Сан-Паулу, где в прошлом веке строительство железной дороги было предпринято через земли индейцев кайнганге. Дорогу построили под грохот выстрелов, в результате чего некогда могущественное племя сократилось до двухсот человек, обитающих ныне в двух резервациях ФУНАИ.

Несмотря на сопротивление ученых мужей, энергичные инженеры, как это всегда бывает в таких случаях, побили их теоретические, гуманистические и прочие столь же «несерьезные» аргументы неумолимой логикой высших государственных интересов. В самом деле, разве можно допустить, чтобы три сотни каких-то там индейцев помешали строительству столь важного объекта, как трансконтинентальная магистраль, имеющая к тому же «неоспоримое оборонное значение»! Можно было бы еще сомневаться, если бы трасса проходила через владения какого-либо цивилизованного латифундиста! Тут понадобилось бы вести переговоры о покупке земли, о справедливой компенсации за урон, который был бы нанесен в таком случае частной собственности. А индейцы! Нет, тут и речи быть не могло о каких-то переменах маршрута!

Когда строительство было начато и первые десятки километров просеки прочертили сельву к северу от Манауса, руководители строительства решили принять меры к переселению атроари, чтобы они, когда строители подойдут вплотную к их деревням, не вздумали бы воспрепятствовать железной поступи прогресса. С этой целью и была организована экспедиция под руководством итальянского священника падре Кальери, в которой, кроме самого падре, приняли участие еще семь мужчин и две женщины. Падре намеревался завязать дружбу с атроари и попытаться убедить их в необходимости переселиться на новое место.

14 октября 1968 года экспедиция отправилась из Манауса на вертолете, который доставил ее на берег реки Сан-Антониу, в 240 километрах севернее последнего лагеря дорожников. Здесь начиналась земля атроари. Отсюда экспедиция и начала свой трудный путь, отправившись на поиск индейцев в моторной лодке. Другого способа передвижения не было.

22 октября они заметили первые признаки индейцев: заброшенную хижину с остатками пищи. Еще через сутки пути они были разбужены на рассвете криком петуха. Это означало, что деревня атроари находится где-то поблизости. Падре Кальери распорядился дать три выстрела в воздух, предупреждая туземцев о прибытии экспедиции. И через несколько часов состоялась первая встреча. Она была довольно сердечной: индейцы приветственно махали руками, приглашали белых подойти поближе. Первым подошел к падре вождь и протянул ему банан. Падре поблагодарил, после чего вождь, сунув палец себе в рот и вытащив его оттуда, в знак дружбы намазал своей слюной губы падре Кальери.

Потом начались работы по устройству лагеря экспедиции. Индейцы помогали расчищать участок на берегу речки, таскали хворост для костра, вешали сети. Вскоре произошло первое недоразумение: один из туземцев взял кастрюлю с супом. Но падре, грозно прикрикнув, отнял ее. Этого делать не следовало бы. В особенности после того, как сам падре и его спутники отведали бананов и маниоковых лепешек — бижу, предложенных им индейцами...

А ведь Кальери был не новичок в сельве. Он, правда, приехал в Бразилию сравнительно недавно — в 1964 году. Однако уже участвовал в нескольких экспедициях по установлению контактов с индейцами. Именно поэтому инженеры Департамента автомобильных дорог и обратились к нему за помощью. Однако успешные результаты предыдущих контактов вскружили голову падре. Он решил, что обладает особым влиянием на индейцев. Что тех подавляют его авантажный вид, громкий голос, властные жесты.

Целый день индейцы помогали экспедиции устраивать на берегу речного протока свой лагерь. Вечером падре стал распределять подарки. При этом он руководствовался одному ему понятными критериями: некоторые индейцы, работавшие, по мнению Кальери, лучше других, получили больше подарков. Те же, кто, как полагал падре, ленился, должны были удовольствоваться более скромным вознаграждением. Один из них, недовольный тем, что ему досталось всего лишь две коробки спичек, пытался протестовать. Падре, следуя заветам великих педагогов древности, отобрал у него обе коробки. Отобрал в назидание! Впоследствии специалист по Амазонии Жоао Америко Пере, говоря со мной, заметил, что падре руководствовался принципами и соображениями, свойственными нашей психологии. Нашей! Но ведь индейцы мыслят иначе. Как, например, могли атроари, боготворящие своих детей и никогда не наказывающие их даже за серьезные проступки, понять поведение падре, вытащившего за ухо из лодки забравшегося туда мальчонку?

На второй день общения с атроари падре Кальери вошел в одну из их хижин, несмотря на то, что двое мужчин стояли у входа, показывая жестами, что сюда входить не следует. Падре отодвинул их в сторону, словно убирая с дороги препятствие. И, войдя в малоку, начал считать висящие в ней гамаки. А это не могло не насторожить индейцев: они вправе были подумать, что этот странный караиба пытается выяснить их численность.

Так одна ошибка следовала за другой. Одним из ближайших помощников падре Кальери был лесник Алваро Пауло да Силва, проживший в сельве всю жизнь и хорошо разбиравшийся в обычаях индейцев. Он несколько раз пытался предупредить падре о том, чего не следует делать. Падре отмахивался от Алваро.

Спустя два дня индейцы стали проявлять первые признаки нервозности. Несколько человек отказались проводить экспедицию к месту прежней стоянии. Те, что, в конце концов, согласились стать проводниками, пройдя несколько километров, вдруг стали проявлять сильнейшее волнение. Падре прикрикнул на них. После этого Алваро окончательно впал в панику. Он знал, что не следует кричать на индейцев... Он обратился к падре с мольбой немедленно вернуться. Падре и сам понимал, что тучи сгущаются, но ему не хотелось отступать. Может, было стыдно? Может быть, не хотелось терять гонорар, обещанный инженерами Департамента автодорог? Может быть, он продолжал верить в силу своей натуры, своего характера, в силу своей власти над этими туземцами... И лишь последняя фраза радиограммы выдала смятение, царившее в его душе: «...помолитесь за нас, сестра! И помолитесь прилежно: как мне кажется, скоро полетят стрелы...»

Алваро не стал дожидаться стрел. Он заявил падре, что уходит.

— Жалко, сын мой. Ты очень многим помог нам; И можешь еще больше помочь в ближайшие дни...

Эти прощальные слова не выходили из головы лесника. Утром после ночевки он все же решил вернуться в лагерь — в последний, раз попытаться переубедить падре и его спутников.

Алваро подплыл к берегу и удивился необычной тишине. Спрыгнув с плотика, он поднялся по косогору к поляне, где стоял шалаш экспедиции... Никто не вышел навстречу. Алваро заглянул внутрь. Посредине убогой самодельной хижины в неловкой позе лежал с проломленной головой падре...

Через неделю тела падре и его спутников были подобраны пилотами специально высланного спасательного авиаотряда. Вертолеты сели на крошечную опушку в нескольких километрах от места, указанного Алваро. Девять скелетов (много ли нужно времени зловещим «урубу» — стервятникам, питающимся падалью, чтобы сожрать девять трупов?) были перевезены в город. Девять кучек костей... Все черепа были проломлены у затылка. Газеты расписывали со смаком эти детали, задавая нескончаемые вопросы: «Кто виноват?»

В самом деле: кто виноват во всем этом? Сам ли падре? Инженеры, прочертившие непреклонным острием фарберовского карандаша трассу через деревни атроари? Или «кровожадные атроари»?

Кто виноват?.. «Я никогда в жизни не слышал, чтобы индеец без причины напал на белого и тем более убил его, — сказал Ноэл Нутелс, знаменитый врач, десятки лет лечивший индейцев и побывавший в самых удаленных селениях. — Если индеец убивает кого-то из нас, значит сам он, или его родственники, или его предки были когда-то обижены белыми...» Жоао Америко Пере, выезжавший в Манаус по поручению ФУНАИ для изучения обстоятельств гибели экспедиции, рассказал впоследствии, что причиной трагедии явились стремление падре Кальери привить индейцам сознание своего превосходства над ними, запугивание, угрозы.

— «Усмирение» индейцев требует опыта, — говорил Пере. — А у падре такого опыта не оказалось. Впрочем, я не знаю ни одного миссионера, который обладал бы им... Кальери сам виноват в своей гибели, и это тем более печально, ибо падре прошел курс усовершенствования в музее Гельди в Белене.

— Каковы же были его главные ошибки?

— Во-первых, он вошел без приглашения на их территорию. Они, стало быть, имели все основания рассматривать его как интервента. Во-вторых, что еще хуже, он, опять-таки без разрешения, заходил в их хижину-малоку. Кроме того, он стрелял в воздух, оповещая индейцев о своем прибытии. А выстрелы их очень нервируют... Вообще, — заключил Пере, — Кальери, судя по рассказам Алваро, вел себя с ними недопустимо строго. И поплатился за это.

Мы беседовали с Пере спустя несколько месяцев после событий. И я, естественно, поинтересовался, что стало с дорогой, строится ли она?

— Конечно, строится, — усмехнулся Пере. — Наш прогресс не остановишь.

— Ну а индейцы?

— Они ушли из этого района, опасаясь, видимо, мести за убийство падре. Ушли, вероятно, на время. И поэтому нельзя считать, что опасность миновала. Угроза кровопролития сохраняется. Для строителей дороги или, если они закончат ее благополучно, для тех, кто будет ездить по ней...

Гибель падре Кальери дала обильную пищу бразильской прессе. Несколько недель подряд газеты публиковали леденящие кровь заголовки, анализируя, комментируя и обсуждая трагедию. В этом каскаде мнений, соображений, предположений и идей появились и совсем фантастические. Вот версия некоего майора

Жиля Лесса, одного из руководителей спасательного отряда, который с многозначительным видом заявил: «Тут что-то есть!» Майор отметил, что индейцы действовали по всем правилам... «партизанской революционной» борьбы. Они, в частности, прежде всего убили радиооператора. Почему? Чтобы оборвать связи экспедиции с внешним миром! На полянах, где расположились деревни атроари, туземцы устроили завалы. Зачем? Затем, чтобы помешать высадке спасательных десантов. Ходят слухи, что среди атроари был замечен какой-то таинственный белый. Кто он?.. И вообще... не замешаны ли во всем этом коммунисты?

Все это было бы смешно, когда бы не было так грустно: в версии о присутствии среди индейцев загадочного белого (или, точнее говоря, белых) было гораздо больше смысла, чем можно было бы предполагать на первый взгляд. Именно поэтому газетный шум, поднятый вокруг гибели экспедиции падре Кальери, вновь всколыхнул страсти вокруг старой и вечно больной проблемы: миссионеры в Амазонии.

Вдохновенная сестра Манусия

...Деятельность миссий охватывает 4 806 366 квадратных километров — более половины страны... Одной из проблем, которую вынуждена решать церковь в Бразилии, является нехватка бразильских добровольцев: более 80 процентов миссионеров — иностранцы, которые посвящают себя выполнению своих собственных задач. (Журнал «Реалидаде», 1970, М 39)

Сестра Манусия хлопотливо семенила вокруг длинного стола, заваленного кусками разноцветной дешевенькой ткани. Полы ее черного одеяния вздымались, как паруса пиратского фрегата. Ее чело было осенено сознанием важности выполняемой задачи: она инструктировала смуглых индейских девушек, сосредоточенно кроивших ножницами платья и рубахи. Увидев меня, сестра Манусия расцвела в улыбке, словно этот визит был радостным сюрпризом для нее и ее воспитанниц.

— Сеньор, разумеется, хотел бы ознакомиться с нашим музеем? Отлично! — с энтузиазмом воскликнула она. Подхватив магнитофон и фотоаппараты, я устремился следом за ней по деревянным ступенькам, ведущим на обширную террасу. Происходило это в занимающем громадный квартал Манауса «Патронате святой Терезы» — штаб-квартире монашеского ордена «Салесианские сестры», вот уже более полувека обращающего в цивилизацию, а точнее, в католическую веру, индейцев бассейна Риу-Негру, крупнейшего левого притока Амазонки.

Для начала сестра Манусия продемонстрировала гостю громадную карту, документирующую поистине гигантский размах операций «Салесианских сестер»: десятки цветных кружочков и точек, обозначающих миссии ордена, рассыпались по всему северо-западу штата Амазонас и переползли даже на территорию соседних Венесуэлы и Колумбии. Такое презрение к государственным границам со стороны неутомимых сестер, охваченных всепожирающим огнем просветительства, объяснялось, видимо, тем, что они восприняли близко к сердцу выдвинутый недавно в Вашингтоне и вызвавший волну возмущения в Бразилии лозунг «интернационализации» Амазонии.

Довольная произведенным впечатлением, старушка повела меня через шесть громадных залов, где разместились предметы индейского обихода: керамика, орудия труда, маски, посуда, собранные в малоках 373 деревень, облагодетельствованных салесиан-ками. Музей был действительно роскошен: рядом с ним экспозиция государственного музея индейской культуры в Рио-де-Жанейро могла бы показаться скромной самодеятельной выставкой. Блуждая между челнами, выдолбленными из стволов деревьев, и громадными сосудами из глины, бабуся, прожившая, как выяснилось, в сельве более десятка лет, вдохновенно повествовала о деяниях «Салесианских сестер» с 1915 года, когда на берегу Риу-Негру появилась их первая миссия.

— В крупных селениях мы создаем школы, где учим детей грамоте и катехизису. Через семь-восемь месяцев ребенок уже говорит по-португальски, может спеть четыре мессы и даже шесть молитв по-латыни.

Потрясенный столь фундаментальной теоретической подготовкой молодых бразильских граждан из племени туканос, я тем не менее счел возможным осведомиться, прививают ли сестры своим воспитанникам еще какие-нибудь навыки, которые могли бы им пригодиться в их суровой жизни и в борьбе с сельвой наряду со знанием латыни.

— А как же! — воскликнула сестра Манусия. — Мы их учим работать. Например, мальчики делают веники, которые мы потом продаем в поселках. И даже здесь, в Манаусе. Еще мы учим их носить одежду.

— Зачем?

— То есть как? — бедная сестра была явно шокирована этим вопросом.

— Здесь же тропический климат... И если они тысячу лет ходили, простите, без штанов, то в этом, очевидно, есть какой-то практический смысл. Ведь, приучив их к одежде, вы вынуждены будете потом снабжать их платьями и рубашками?

— Конечно! Вот у нас девушки и шьют их. Шьют сами!

— А врачи в ваших миссиях имеются?

— Специалистов у нас, к сожалению, почти нет. Но обычно больных лечит падре. Ведь в каждой миссии мы содержим двух-трех падре и семь-восемь сестер.

Я поинтересовался, кто финансирует весь этот громадный «аппарат», на какие деньги покупаются лекарства, ткани и продукты питания для тысяч падре и сестер. Сестра Манусия подняла глаза к небу и смиренно заметила, что щедрость всевышнего безгранична и что, слава богу, рука дающего никогда не оскудеет. При этом она выразительно обратила свой лучистый взор к стоявшему у дверей сосуду, куда посетители музея должны опускать свои доброхотные даяния.

Я полез в карман за парой крузейро, позволив себе при этом заметить, что на пожертвования такого рода было бы очень трудно содержать полсотни лет такую уйму просветителей. Сестра помолчала несколько мгновений, выразив таким образом неудовольствие бестактной любознательностью гостя, а затем нехотя заметила, что «известная часть средств» на содержание «Салесианских сестер» поступает от крупных религиозных и других организаций. Как в Бразилии, так и за ее пределами...

«Салесианские сестры» — это всего лишь один из отрядов громадной армии служителей господа, ведущих медленное, но верное завоевание Амазонии с молчаливого согласия бразильских властей. Никто точно не знает, сколько миссий находится в амазонской сельве, где они расположены и чем занимаются. Названия некоторых попадают время от времени на страницы бразильской печати. Как правило, в связи с очередной волной протестов националистических кругов, опасающихся трагических для индейской культуры результатов «просветительской деятельности» миссий.

Собрав обрывочные сведения, просочившиеся за последние годы в бразильскую печать, побеседовав с людьми, знающими Амазонию, можно составить весьма приближенную и далеко не полную схему расположения самых крупных из этих миссий.

Посмотрим на карту Бразилии... На самом севере этой страны, вонзаясь громадным выступом между Венесуэлой и Гайаной, лежит территория Рораима, превосходящая по площади Белоруссию и почти равная Англии, а по численности населения (37 тысяч жителей) отстающая от провинциального города. В Рораиме имеется семь крупных постов протестантских миссий, принадлежащих так называемому «Мировому крестовому походу евангелистов», руководимому из США. Когда группа студентов из Рио-де-Жанейро и Сан-Паулу прибыла в Рораиму для проведения обследования положения индейцев, они выяснили, что, хотя евангелисты обосновались здесь еще в 1956 году, никакая просветительная работа с местным населением, по сути дела, не была даже начата. В отчете студенты писали, что индейцы продолжают жить в тяжелейших условиях, они лишены элементарных представлений о гигиене, а освоение португальского языка за прошедшие 10 лет не было даже начато под предлогом «отсутствия способностей» у индейцев (газета «Популар», 1969, 27 марта).

С Амазонасом и Парой граничит на юге один из крупнейших и богатейших бразильских штатов — Мату-Гросу, что в переводе на русский означает «Дремучий лес». Дремучие леса, правда, сосредоточены в северной половине штата, а его центр и юг представляют собой лесостепную и степную зоны, пересеченные многочисленными горными хребтами и долинами рек. К этому штату, обладающему несметными сокровищами, издавна было приковано внимание бразильских и иноземных обладателей тугих кошельков. Кого только не встретишь в списках землевладельцев, поделивших между собой необъятные пространства Мату-Гросу! Сюда добрался даже его высочество монакский князь Ренье, отхвативший поместье, в двенадцать раз превышающее территорию его собственного государства.

Естественно, и тут дело не обходится без святых отцов: в Мату-Гросу подвизаются и салесианцы, и иезуиты, и протестанты, и пресвитериане, и прочие «просветители», часть которых вообще неизвестна бразильским властям.

300 индейцев бороро, находящихся в сфере влияния салесианцев поста Иеруре, представляют собой жалкое зрелище: «Они находятся в состоянии деградации, — писал посетивший их журналист Фуад Атала, — и последние шестьдесят пять лет, прошедших со времени основания колонии, стали для этого некогда могущественного и счастливого народа периодом вырождения. Бороро сведены сейчас до положения отбросов общества. Они перестали быть индейцами, но так и не стали белыми...» Быть может, самый страшный ущерб, нанесенный святыми отцами этому племени, заключается в том, что, внедряя новую культуру, новые культы, обычаи, традиции и обряды, салесианцы породили все более углубляющийся конфликт между стариками и молодежью племени. Юноши и девушки издеваются над своими родителями, когда те пытаются соблюдать старинные обряды племени. Ведь падре, рассматривая это как нечто достойное осуждения, запрещают даже исполнять танцы в деревне! И покорные старики, понурив голову, отправляются в лес, сопровождаемые насмешками и криками молодых. Женщины этого племени, затравленные наставлениями падре о том, что нагота — это грех, вообще перестали снимать полученные от благодетелей платья. Они спят и даже купаются в них, ожидая затем терпеливо, пока высохнет прямо на теле заскорузлая от пота и грязи ткань. Протестанты «Зюд Америкэн Индиан корпорэйшн» в благочинном рвении дошли до того, что запретили заключать браки без венчания в церкви и попытались помешать вести супружескую жизнь нескольким молодым парам, пренебрегшим их указаниями. Представитель Национального индейского фонда Элио Букер попытался отстранить миссионеров. Спустя несколько недель из столицы пришло решение: в отставку увольнялся сам Букер — бразильский ученый, посвятивший индейцам 23 года своей жизни. А миссия получила разрешение продолжать «культурно-просветительскую деятельность»...

Еще более громкий скандал вызвали в 1967—1968 годах разоблачения «медицинской» практики американских пресвитерианских миссий: оказалось, что с конца 1965 года они в широких масштабах осуществляли эксперименты среди индейских женщин в штатах Пара, Мараньон и Амазонас, заставляя их пользоваться... противозачаточными средствами весьма сомнительной безвредности. На применение этих средств в самих США разрешения не было, и индеанки использовались в качестве подопытных кроликов!

Кипучая деятельность миссионеров дошла до того, что им стало в самом прямом смысле этого слова тесно в Амазонии. И руководство Национального индейского фонда, предоставившее церковникам полную свободу деятельности, вынуждено было прилагать усилия для того, чтобы избежать «двойной обработки» одних и тех же племен разными миссиями, разными религиями! Это кажется невероятным, но это факт, признанный в интервью журналу «Крузейро» в начале 1970 года бывшим президентом ФУНАИ Кейросом Кампосом. Президент рассказал, в частности, что в Мату-Гросу столкнулись сферы влияния протестантов и иезуитов. Некоторые племена, получившие католическую обработку, попали затем в руки протестантов. Можно представить себе, что творилось в головах этих несчастных людей! Некогда дружественные племена начинали конфликтовать из-за разного понимания новых религиозных догм, обычаев и ритуалов, насаждаемых миссионерами. Шаванты из миссии Сан-Маркос пожаловались чиновникам ФУНАИ на индейцев миссии Батови, которые начали убеждать шавантов в том, что длинные волосы — это грех, а исполнение племенных танцев приведет их в ад.

Конечно, миссионеры не осознают вред, который приносит индейцам насильственное приобщение к религии. Есть среди них немало подвижников, искренне верящих в полезность своей деятельности и сознательно жертвующих своими удобствами, здоровьем, а иногда и жизнью ради оказания помощи «заблудшим», «погрязшим в грехах», «несчастным туземцам». Они пытаются лечить таблетками от головной боли людей, у которых отнято самое дорогое — свобода и право распоряжаться своей судьбой.

Есть среди них замечательные знатоки индейских обычаев, языков, культуры, выдающиеся ученые, публикующие свои работы в солидных научных сборниках и авторитетно оспаривающие концепции и выводы университетских профессоров. Имеются среди них и медики, осваивавшие тайны индейского врачевания, исследующие секреты трав и растений, ботаники, собравшие интереснейшие коллекции.

Увы, песчинки добра, которые пытаются сеять эти наивные филантропы, бесследно тонут в безбрежном океане зла, несомого индейцам «белой цивилизацией», авангардом которой является громадная армия миссионеров.

Врач Ноэл Нутелс категорически заявил, что «американские миссионеры стараются приучать индейцев к мысли о том, что американцы — это великие люди, а бразильцы ни на что не способны»... Нутелс заявил это на заседании парламентской комиссии, созданной в 1968 году для расследования положения индейских племен. Представители комиссии объездили всю Амазонию, забираясь в самые отдаленные ее уголки. Почтенные депутаты собрали громадный фактический материал, который... был сдан в архив, ибо через двадцать месяцев после начала работ, не успев прийти ни к какому практическому выводу, комиссия была распущена.

«Индейцы скачут по залежам урана!»

Министр юстиции сеньор Гама-э-Силва заявил, что существует тесная взаимосвязь между сообщениями об избиениях индейцев и о покупках иностранцами громадных территорий во внутренних районах страны. Министр заявил, что следственная комиссия, изучающая продажу земель иностранцам, выяснила, что в их собственности находится 1,9 процента национальной территории.

(«Жорнал до Бразил», 1968, 10 мая)

Глубоко заблуждаются те, кто полагает, что американские, итальянские, немецкие и иже с ними служители господа меняют насиженный уют своих электрифицированных обителей в Вашингтоне, Мюнхене или Милане на кошмар амазонской сельвы только ради стремления сеять разумное, доброе, вечное. О том, что просветителями из-за рубежа руководят не только возвышенные идеалы добра, справедливости и человеколюбия, откровенно говорят многие бразильцы, имеющие отношение к индейской проблеме. Среди них — генерал Жозе Луис Гедес, возглавлявший Службу защиты индейцев с 1957 по 1961 год. 10 января 1968 года газета «Ултима ора» опубликовала его заявление, которое заслуживает цитирования. «Очень странно, что эти миссии, — говорил генерал, — забывают о проблемах, которые они должны решать в собственной стране, в частности расовую сегрегацию, и прибывают к нам якобы для того, чтобы заботиться о наших индейцах. А ведь острота индейской проблемы в Бразилии не может идти ни в какое сравнение с расовыми и социальными проблемами в самих Соединенных Штатах. Почему же они, забывая о своих домашних заботах, приходят к нам?..» Отвечая на этот вопрос, генерал Гедес говорил о том, что громадное большинство экспедиций и миссий, именующихся религиозными, имеют в своем составе специалистов совсем другого рода, в частности геологов, химиков, физиков, снабженных специальной аппаратурой для проведения исследовательских работ в Амазонии, в первую очередь для поисков полезных ископаемых, в том числе радиоактивных руд. В те дни, когда генерал делал это заявление, страну охватило волнение в связи с вскрывшимися фактами массовых закупок американцами земель в районах Амазонии.

Столь активная приобретательская деятельность янки вызвала большое беспокойство бразильской общественности еще и потому, что новые владельцы начали сгонять со «своих» земель их исконных хозяев: бедняков, пытавшихся прокормиться жалкими урожаями каменистых обезвоженных почв северо-востока, и индейские племена, обитающие в сельве. 187 жителей муниципалитета Пиака в штате Гояс обратились с жалобой к президенту республики. Под давлением общественности была создана специальная парламентская комиссия по расследованию проникновения иностранцев в Амазонию, и первые же результаты ее работы произвели впечатление разорвавшейся бомбы.

Изумленные бразильцы обнаружили, что самым крупным латифундистом (землевладельцем) в их стране является гражданин США некто Стенли Амос Селиг, захвативший в штате Гояс территории, равные по площади государству Ливан! Выяснилось также, что охваченный азартом приобретательства мистер Селиг приобрел свои поместья при весьма темных обстоятельствах: чтобы избежать уплаты налогов, он значительно занижал в документах истинную стоимость купленных участков. Чиновники бразильского Института аграрной реформы, подробно изучившие махинации предприимчивого янки, были потрясены, обнаружив, что делец утаил таким образом от уплаты бразильской казне фантастическую сумму: 220 миллионов крузейро!

Мистер Селиг был вызван в столицу страны для объяснений. Одновременно газеты Рио-де-Жанейро, Сан-Паулу, Белу-Оризонти и других городов страны выступили с каскадом разоблачительных комментариев, требуя примерно наказать зарвавшегося спекулянта. Сенатор Марсе л о Аленкар, один из членов парламентской комиссии, занявшейся выяснением спекулянтских манипуляций Селига и его соотечественников, пригласил в свою контору группу журналистов и показал нам рекламный буклет, изданный Селигом в США: на глянцевой обложке брошюры белокурый красавец, которому в пору держать в объятиях Брижжит Бардо, любовался, истекая слюной, кучей драгоценных камней. Над его головой полыхала, демонстрируя все достоинства американской полиграфической техники, буйная радуга. Изданный в США проспект предлагал желающим... Бразилию. По дешевке. Оптом и в розницу. Его содержание можно резюмировать следующим образом: «Бразильская Амазония! Что может быть прекраснее! Покупайте сказочно богатые земли в этом экзотическом краю, где у подножия радуги вы найдете несметные сокровища!» Брошюра поясняла, что для покупки этих земель нет нужды приезжать в Бразилию. Достаточно вступить в деловой контакт с достопочтенным мистером Селигом, выплатить ему вступительный (и обратите внимание, уважаемые господа: ОЧЕНЬ НЕБОЛЬШОЙ!) взнос, и вы можете считать себя одним из совладельцев этой восхитительной и экзотической земли — Амазонии!

На заседании парламентской комиссии под перекрестным огнем язвительных вопросов мистеру Селигу изменило хладнокровие, и он раздраженно воскликнул: «Я посоветовал бы почтенным сеньорам познакомиться с документацией других американских покупателей! Вы бы тогда получили возможность убедиться, что не я один поступал таким образом...» А чтобы сеньоры депутаты не подумали, что они имеют дело с какой-то там мелкой сошкой, мистер Селиг, выпятив грудь, заявил им, что земельными операциями в Бразилии он занимается не ради собственной выгоды и удовольствия, а от имени целого ряда крупных американских фирм, поручивших-де ему представлять в Бразилии их земельные интересы. Среди них Селиг назвал финансовые группы Форда и Рокфеллеров.

Но зачем же понадобилось Селигу и его соотечественникам скупать все эти столь бесплодные земли, где и трава-то не каждый год вырастает, ибо через два года на третий здесь случаются чудовищные засухи?.. После определенной порции басен об организации сельскохозяйственных колоний, о намерении внедрить новые методы обработки земли, о таинственных и всемогущих минеральных удобрениях, способных превратить даже пустыню Сахару в благословенный оазис изобилия, Селиг вынужден был признать, что его интересовали прежде всего те земли, в недрах которых предполагалось наличие полезных ископаемых, в первую очередь радиоактивных минералов. Что для изучения территории Амазонии он располагал материалами аэрофотосъемки, производившейся американскими самолетами. И что сам он тоже производил аэрофотосъемки своих владений, построив в одном из своих поместий аэродром, благодаря которому связь с клиентами в США значительно упрощалась.

Селиг раздраженно обвинил бразильские власти в дискриминации честных коммерсантов, способствующих прогрессу страны, разоблачал «засилие коммунистов» в Бразилии и требовал прекратить обложение иностранных землевладельцев столь высокими налогами. Любопытно, что в конце распоясавшийся коммерсант заявил, что если эти его требования не будут выполнены, то разразится международный скандал, и в его, Селига, защиту выступят сенаторы и депутаты американского конгресса.

Справедливости ради заметим, что американские парламентарии не вняли этому призыву. А вся история спустя два года обрела неожиданную развязку, которая буквально иллюстрирует древнюю и вечно справедливую мудрость: «Не рой яму другому: сам в нее угодишь...»

События развивались следующим образом. Одним из многочисленных клиентов, клюнувших на упомянутый буклет с радугой и драгоценными камнями, был некий Чарльз Джонс, гражданин США, купивший за 27 тысяч долларов у Селига какое-то из его поместий. Продавец расхваливал свой товар с таким смаком, что, выписав чек, мистер Джонс отправился в этот таинственно-экзотический Гояс к подножию красочной радуги, чтобы поглазеть на свои молочные реки со своих же кисельных берегов. Увы, прибыв на место, он испытал жестокий шок: проданная ему Селигом земля оказалась полупустыней, истерзанной нескончаемыми засухами. Взращивать кукурузу было тут куда менее перспективно, чем на асфальте Пятой авеню. Что касается радиоактивных минералов, на которые намекнули Чарльзу его более предприимчивые соотечественники, то фермеру не хотелось ввязываться в эту хотя и заманчивую, но опасную авантюру... Плюнув на камни Гояса, Чарльз Джонс вернулся в Штаты, дрожа от благородного негодования и предвкушая с трепетной сладостью миг справедливого мщения. Прямо с аэродрома он заявился к Селигу и потребовал свои деньги назад. Селиг отказался. Чарльз как истинный сын вольного Запада вскипел, выхватил из штанин свой верный браунинг и свершил суд. Скорый и вроде бы праведный...

С того дня аферист, спекулянт и контрабандист Стенли Амос Селиг спит вечным сном в земле сырой. Бразильцы больше не раздражают его. И он не раздражает бразильцев, которые познакомились в его лице с любопытным продуктом того, что принято называть «американским образом жизни». Продукт действительно любопытный, если добавить к портрету Селига последний штрих: по своей основной профессии он был до конца дней... прокурором. То бишь блюстителем духа и буквы Закона.

Впрочем, Селиг был лишь солдатом неисчислимой армии колонизаторов, хлынувших в Амазонию в шестидесятых годах нашего века. Известный в Бразилии журналист Галон сформулировал мировоззрение своих соотечественников коротко и ясно: «Мы не можем сидеть сложа руки, пока индейцы скачут по залежам урана и золотым россыпям...» Опубликованный 1 сентября 1968 года доклад вышеупомянутой парламентской комиссии по расследованию закупок земель в Амазонии иностранцами сообщил изумленным бразильцам, что общая площадь купленных чужаками в этом краю поместий составила по предварительным и далеко не полным данным 20 миллионов гектаров! ...Не будем приводить нескончаемый перечень монополий, фирм, компаний и анонимных обществ, ухвативших жирные куски заветного пирога. Укажем только, что видное место в этом списке занимали религиозные миссии, несущие индейцам Амазонии свет и тепло цивилизации: «Крылья помощи», «Вест-Миньон», «Евангелическая менонитская миссия» и многие другие. Корреспондент газеты «Ултима ора» Пинейро Жуниор совершил поездку на север штата Гояс и без особого труда обнаружил там десятки аэродромов, радиостанций, складов горючего, принадлежавших служителям господа. 18 ноября 1967 года он писал: «В ходе расследований. в районе Формозо были установлены имена американских пилотов, оперирующих в этом районе. Это Джордж Инслей и Альберт Лонгруст. Имеется здесь также миссия Элмера, занимающаяся благотворительной деятельностью. Ее самолеты привозят лекарства и... религию. Что они увозят, могут выяснить только компетентные органы, которые расследуют эту «белую оккупацию». К настоящему времени в качестве ниточки для расследования могут служить опознавательные знаки самолета Элмера: РТ-ВМ».

В другом репортаже (13 ноября 1967 года) Пинейро Жуниор сообщал: «В Гойании все знают о существовании мини-аэродрома, находящегося в районе Арагоянии. Знают и о том, что этот аэродром используется не только миссией «Вест-Миньон», но и сотрудниками «Корпуса мира», работающими в Центральной Бразилии.

В пользу гипотезы о том, что американцев интересует геология этого края, говорят следующие факты:

1) наличие секретных аэродромов и довольно интенсивное их использование;

2) сбор образцов породы;

3) данные о наличии в этом районе нефти и других полезных ископаемых;

4) отправка образцов породы в США, о чем рассказывают очевидцы;

5) покупка поместий в этих местах по высоким ценам с целью устранения с этих территорий бразильских граждан...»

Спустя два месяца «Жорнал до Бразил» опубликовал сообщение о том, что в Центральной Бразилии, в районе Кармополиса, где бразильские геологи обнаружили нефть, появился американский лагерь, оснащенный новейшим поисковым оборудованием. Вокруг него расхаживала вооруженная охрана, а на бараке, где разместились самозванные геологи, была вывешена табличка: «Посторонним вход воспрещен». Под посторонними подразумевались в данном случае бразильцы...

Игорь Фесуненко

Рио-де-Жанейро — Манаус — Москва

Пещерные храмы Тармиты

В середине прошлого века Станислас Жюльен, филолог из парижского Коллеж де Франс, перевел на французский язык книгу буддийского монаха Сюань-цзяна, посетившего в 630-х годах нашей эры страны к северо-западу от Гиндукуша И по верховьям Амударьи. Сюань-цзян совершал, собственно говоря, не путешествие, а паломничество по святым местам, и мемуары свои он составлял с благочестивой, а вовсе не с научной целью. Тем не менее дневник путешественника-богомольца стал научной сенсацией. Мало того, что сюань-цзяново «Описание Западных стран» проясняло географию областей Востока, где к 1850 году побывали считанные европейцы, — неожиданной оказалась сама история этих мест. Оказывалось, например, что буддизм процветал здесь вплоть до нашествия арабов-мусульман в конце VII века нашей эры. Между прочими сведениями Сюань-цзян сообщал, что в княжестве Та-ми — то есть в Тармите, как назывался в древности город Термез, — он нашел десяток монастырей, около тысячи монахов, священные буддийские памятники «ступа» и, наконец, многочисленные статуи Будды. В середине XIX столетия все это казалось удивительным и малодостоверным. Однако в начале 80-х годов геолог И. В. Мушкетов писал о пещерах в лёссовом обрыве около Самарканда, очень похожих, по его мнению, на пещерные монастыри Индии. Там же, в Самарканде, востоковед Н. И. Веселовский приобрел несколько буддийских идолов, по-видимому, весьма древнего происхождения. Еще через несколько лет начались открытия буддийской скульптуры и живописи в оазисах Восточного Туркестана. С конца 90-х годов южные земли Бухарского ханства, куда входил и Термез, охватила подлинная археологическая лихорадка: поисками древностей занимались археологи и местные любители старины, и просто кладоискатели. Постепенно находок, так или иначе подтверждающих сведения Сюань-цзяна, накопилось столько, что в 1922 году выдающийся советский востоковед академик В. В. Бартольд мог с полным основанием писать о «необходимости изучения буддийского Ирана, имевшего потом для мусульманской культуры не меньшее значение, чем Иран сасанидов». Под буддийским Ираном Бартольд подразумевал Афганистан и южную часть Средней Азии.

Изучить памятники среднеазиатского буддизма было необходимо, но сначала следовало их найти. Древняя Тармита и средневековый Тармыз погибали и снова строились, но не на прежнем месте, а по соседству. Из города, который теперь назывался Термезом, нужно было добраться до обширных пустырей, лежавших в треугольнике между рекой Сурхан и Амударьей. Стороны треугольника тянулись на 8—9 километров, а внутри были развалины, и почти любая могла оказаться сюань-цзяновым монастырем. Паломники от науки бродили в окрестностях Термеза, закладывали неглубокие раскопы — и уезжали, исчерпав средства и сроки, отпущенные на изыскания.

Но в 1928 году историк-искусствовед А. С. Стрелков открыл несколько пещер в склоне пологого холма Кара-тепе на берегу Амударьи. Пещеры были забиты песком и обломками сырцовых кирпичей, упавшими сквозь проломы в сводах. Наверное, возле них или над ними когда-то стояли постройки. Когда-то давно, потому что такие кирпичи, большие, квадратные, из необожженной глины, употребляли здесь задолго до арабского завоевания и не позже VII—VIII веков нашей эры. Сочетание пещер и наземных зданий было в традициях буддийской архитектуры и напоминало пещерные монастыри Восточного Туркестана, скальные храмы Индии.

Одну наземную постройку удалось обнаружить в 1937 году. Тогда же нашли обломки архитектурных украшений, кусочки штукатурки с уцелевшей на .них многоцветной живописью. И четыре монеты кушанских императоров. Эти императоры владели землями Средней Азии, Афганистана и северной Индии между I и III веками нашей эры. Следовательно, буддийские пещеры Кара-тепе существовали лет за четыреста до путешествия Сюань-цзяна.

После войны наступило время комплексных экспедиций, многолюдных, отлично снаряженных. Блестящей вереницей возникали из небытия стенные росписи Варахши и Пенджикента, скульптура Нисы и Топрак-кала, бронза и золото Памира и Семиречья. Никто не вспоминал о скромных находках на Кара-тепе. Проблема «буддийского Ирана»,столь волновавшая некогда наших ученых, казалось, утратила былую привлекательность. Если о ней и говорили, то лишь в связи с вопросом о культуре Кушанского государства, которое само представляло ворох вопросов без ответа. Знали, что официальной религией этого государства был буддизм. Однако на монетах кушан красовались эллинские и среднеазиатско-иранские божества. На другой стороне были отчеканены профили длиннобородых монархов и греческие надписи. Когда их прочли, оказалось, что греческими буквами записан древний титул персидских государей — шаханшах, что значит — царь царей. А по-кушански читалось так: шао шаоно. По-видимому, они говорили не на среднеперсидском, а на каком-то другом языке иранской группы. По-видимому, они пришли не из центральных областей Ирана. Откуда же?

Монеты их встречаются в Риме и восточной Африке, на русской реке Каме, даже в Киеве. Далеко гоняли своих купцов кушан-шахи! Полмира охватывала их торговля. Не потому ли искусство кушанской северо-западной Индии — знаменитые буддийские статуи и рельефы из древней области Гандхара — так удивительно соединило особенности греко-римской и восточной скульптуры?

На эти вопросы, имевшие прямое отношение к истории советской Средней Азии, пытались ответить многие наши исследователи, и не последним в их числе — археолог и кушановед Борис Яковлевич Ставиский. Он раскапывал города, погребенные в лёссовых полях возле Самарканда, и уединенные замки в горах Зеравшанского хребта, проехал не одну сотню километров в погоне за призраком кушанской культуры, каждый отрезок этого пути вел неуклонно на юг, к берегам Амударьи, в Тармиту.

Осенью 1961 года Ставиский впервые поднялся на Кара-тепе. Он увидел горбатую равнину, поросшую бурой травой и кустарником, размытые остатки стен — глиняное кладбище нескольких городов, местность, которую он знал давно и подробно по отчетам экспедиций.

Входы в подземные храмы завалило каменными глыбами, замело песком, затянуло жесткой растительной шкурой. Пещеры искали на поверхности, по впадинам и проломам. Здесь били шурф. На трехметровой глубине шурф раздавался, пропускал археологов в тесную сводчатую щель. Начиналась работа в душных облаках пыли, в мигающем свете фонарей. Почти на ощупь разбирали завалы. В горах щебня и кирпичного крошева попадались разбитые барельефы, керамические черепки, иногда монеты, ломкие, в мохнатой медной зелени. Так начался первый полевой сезон.

Потребовалось три сезона, чтобы расчистить несколько пещер и квадратный двор, глубоко врезанный в склон холма. По его периметру лежали каменные базы колонн, круглые, на квадратных основаниях. Но если колонны поставлены в ряд, значит они поддерживали кровлю. Значит, двор с четырех сторон обрамляли крытые галереи, или айваны. Стволы колонн тесали из дерева, они не могли сохраниться. Сохранилась зато гладкая ярко-красная штукатурка на стенах двора, дорожка на полу из плиток белого известняка и высокий белокаменный порог, на котором тысячу шестьсот лет назад кто-то нарисовал черным контуром два нераскрывшихся лотоса.

За порогом открылся небольшой зал. Из него вынесли тонны грунта для того, чтобы убедиться — в зале ничего нет. Только на полу и на остатках стен следы алой краски, такой же, как на стенах айванов. Во дворе археологи подобрали обломки статуй, крупных, в человеческий рост. Было высказано предположение, что священные статуи когда-то находились в зале, который, наверное, служил часовней у входа в пещерный монастырь, своего рода вспомогательным храмом.

Сюань-цэян писал о монастырях Тармиты. И первые исследователи Кара-тепе считали, что перед ними буддийский пещерный монастырь, как Дуньхуан на краю пустыни Гоби или как Мингой — «Тысяча пещер» — в Кызыле, в северной Кашгарии.

В самом деле, длинные сводчатые коридоры, обломки мисок, кувшинов, множество светильников — дешевых масляных плошек с примятым носиком для фитиля — все наводило на мысль о монашеском суровом быте, о скудной трапезе за общим столом, о ночных молитвах в лампадной полумгле. На светильниках сохранилась копоть — полуторатысячелетняя.

Но минул второй сезон, а на Кара-тепе было найдено только два бесспорно жилых помещения. Два, а должны быть десятки. Что за монастырь без монашеских келий? Может быть, это храм? Но буддийские храмы. Индии, знаменитые чайтья, имели вид продолговатого зала, которые заканчивался полукруглой нишей. Здесь же каменные коридоры изгибались трижды под прямым углом и выводили обратно на поверхность, под галереи двора. Археологи расчистили три таких П-образных пещерных комплекса — и всякий раз оказывалось, что пещеры не просто пробиты «покоем» в песчаниковой толще, но охватывают центральное помещение с единственным выходом, в коридор.

Когда пещерных комплексов стало четыре и рабочие выбрасывали песок и щебень из пятого, Ставиский увидел воочию то, о чем догадывался с начала раскопок, — не монастырь, не храм, а систему храмов, самостоятельных ансамблей с открытыми дворами, часовнями и кельей у входа, где жил сторож. Только строители этих храмов вовсе не следовали образцу индийских чайтья, но повторяли древний среднеазиатско-иранский тип культовой постройки с ее четвероугольным планом, непрерывным обходным коридором по внутренней стороне стен и замкнутым святилищем в центре. Археологи «опередили» Сюань-цзяна на несколько веков и увидели храмы эпохи кушан.

Но этот храмовый комплекс оказался не просто кушанским, буддийским. Он был еще и бактрийским. Ведь кушанская Тармита — один из стариннейших городов Бактрии, области, занимавшей земли современного Афганистана и юга Узбекской и Таджикской республик. Находки на Кара-тепе заявили о своем происхождении с такой определенностью, как если бы на каждой стояло клеймо: «Сделано в Бактрии». Скульптура и красочные орнаменты, сама архитектура храмов Тармиты — всеми корнями в древней местной традиции. Б. Я. Ставиский сопоставляет свои материалы с археологическими находками на обоих берегах Амударьи. По его мнению, говорить сейчас надо не об отдельных шедеврах, открываемых на севере или на юге кушанской Бактрии, но о бактрийской художественной школе в целом, которая вместе с прославленной гандхарской школой участвовала в создании искусства раннего буддизма, оставившего неизгладимый след в истории мировой культуры.

Это искусство долго обходилось без изображения Будды. Его присутствие обозначали символы. Например, колесо — первая его проповедь, начало учения. Женщина на лотосе и слон над нею — рождение Будды. Неоседланная лошадь символизировала Великий уход, когда царевич Гаутама покинул свой дворец, жену, сына и ушел скитаться по индийским дорогам в поисках истины.

Статуи Будды появились в кушанское время, в Гандхаре. Статуи и рельефы. Живописных изображений не находили ни здесь, ни в соседней Бактрии. В истории искусства кушан недоставало важного звена — живописи. И вот обломок ее обнаружен на Кара-тепе, фрагмент стенной росписи — Будда и монахи. Тот же образ, что и в гандхарской скульптуре: выражение отрешенной задумчивости, столь неожиданное на округлом юношеском лице, традиционная улыбка, рассеянная, беглая. Но не будем увлекаться — это не психологический портрет. Это вообще не лицо, а только маска высшего понимания, к которому следует стремиться в любом возрасте. Маска такая же условная, как знаки величия Будды — выступ на темени, третий глаз между бровями, удлиненные мочки ушей, и такая же символическая, как синий фон, белый нимб вокруг его головы, белый ореол, охватывающий всю фигуру.

Кара-тепинская роспись упала когда-то со стены в одном из храмовых дворов, сверху обрушились потоки глины, щебня, песка, и она не разлетелась на тысячу кусков, а только пошла трещинами да кое-где пооблезла, пролежав под тяжестью завала семнадцать или восемнадцать столетий, теперь над нею трудятся. московские реставраторы. Нужно скрепить трещины, восстановить поблекший красочный слой, чтобы проступили на нем смутные силуэты монахов в красных плащах, деревья с темными кронами и золотистыми стволами. Потом за нее возьмутся искусствоведы, и мы узнаем кое-что о том, как создавался канонический образ Будды, как постепенно исчезала в тумане символов, знаков и теологических метафор память о бездомном философе, отважном мудреце, который сказал: «Бедные и униженные, богатые и знатные — все равны».

Буддийское искусство — это обширный художественный мир, необозримый по числу произведений, многосложный по их составу и происхождению. Тем более поразительна мысль, что искусство это складывалось внутри кушанской культуры, было ее частью. Именно так ставит вопрос современное кушановедение. Судьбы буддизма сплетены с судьбами Кушанского государства. Но история кушан еще не написана.

На рубеже нашей эры буддизм устремился из Индии, своей родины, на север, в Хадду (район нынешнего Кабула), в Балх на левом берегу Амударьи и Термез на правом. То есть в Бактрию, в центр будущей Кушанской империи. Приблизительно в это же время южный Афганистан и северную Индию захватывают первые цари кушанской династии Кудзула Кадфиз и его сын Вима Кадфиз. Что это, нечаянная встреча или пример взаимодействия исторических причин и следствий? Так или иначе, но в правление третьего кушанского царя, Канишки, буддизм становится, государственной религией, идеологической основой имперской политики кушан. Император Канишка занимает Индию до Ганга. Он воюет земли Восточного Туркестана, куда вскоре начинается продвижение буддизма. Его путь отмечают храмы Хотана, Кучи, Шикшина с характерной четвероугольной планировкой, обходными коридорами и центральным святилищем. Они украшены живописью, которая и по манере и по технике родственна живописи кушанской и послекушанской

Средней Азии. После раскопок на Кара-тепе естественно видеть здесь именно родство, а не случайное сходство. Естественно говорить о проникновении буддийской (или все-таки кушанской?) культуры из Бактрии на Дальний Восток.

Все же повторим: история кушан не написана. Древние дальневосточные летописи называют их «даюечжи» и выводят из глубин Центральной Азии. Современные исследователи высказывают другие мнения, спорят, но, в общем, сходятся на том, что предки кушан кочевали в северных среднеазиатских степях и что по образу жизни и культуре их можно сравнить с племенами западных степняков— скифов, сарматов.

Но в отличие от истории археология убеждает молча. Подобно криминалистике, она изъясняется языком вещественных доказательств. И, заканчивая рассказ о пещерных храмах кушанской Тармиты, мы достанем из коллекций Кара-тепе самую скромную находку — ручку от разбитого кувшина. Ручка украшена лепной фигуркой обезьяны. Глиняный зверек смотрит в сторону. А должен бы смотреть в горло кувшина. Почему должен? Потому что фигура животного на ручке сосуда бесчисленно повторяется в керамике степных народов, и у них это было не просто украшение, но амулет — оберег Лепной зверь оберегал пьющего от злого духа, всегда смотрел в самое устье кувшина, чтобы туда не проникла незримая нечисть.

Ни в Бактрии, на чьей древней земле образовалось государство кушан, ни в буддийской Индии, куда распространилась кушанская власть, подобные ручки-амулеты неизвестны. Они существовали в иной культурной среде тысячелетиями, и их находят всюду в степях Евразии — от Керчи и Северного Кавказа до Урала и Сыр-дарьи.

Но фигурная ручка с Кара-тепе — это всего лишь воспоминание о стародедовских обычаях, о приметах, видимо давно утративших смысл. Гончар из Тармиты забыл, кто там должен сидеть на ручке — барс или конь, — и посадил обезьяну, благо под рукой были индийские образцы. Он забыл, а может, не знал о магическом значении звериной фигурки на краю кувшина и прилепил ее просто так, для красы, декоративной деталью в кушанском вкусе. А через две тысячи лет она пригодилась археологам в качестве «косвенной улики» и аргумента в пользу степного происхождения кушан.

Ю. Полев

На Полоцкой земле

На Западной Двине, на просторных берегах ее, раскинулись два белорусских города: Полоцк и Новополоцк. Первый славен своей историей, памятниками национальной культуры; второй — возник и развивается как город большой химии. Их разделяют одиннадцать веков и десяток километров.

Еще в Москве кто-то из провожающих написал на пыльном вагонном стекле: «Полоцк Спас XII», и всю дорогу плыли перед глазами крупные буквы, перечеркивая присыпанные снегом поля, блеклое зимнее небо, оголенные березовые перелески... Моя попутчица, черноволосая грузинка Элисо, сетовала, что уж который раз едет в Новополоцк и все не успевает взглянуть на знаменитую Спасо-Ефросиньевскую церковь. Элисо — химик, специалист по газам и ядовитым веществам. Вот и сейчас везет из своего московского института реактивы и приборы: значит, снова ее ждут дни, заполненные работой. Распиханные по саквояжам и нейлоновым авоськам приборы загромождали купе, и Элисо все беспокоилась, как бы они не перевернулись, не разбились — ведь их так ждут!

Поезд пришел в Полоцк ночью. Бодрый молодой человек в пушистой заячьей шапке бережно погрузил в такси сумки, саквояжи Элисо — и они умчались по темному мерзлому шоссе, в ночь.

Я осталась в Полоцке. Прямая, освещенная фонарями улица уводила в город, по-ночному тихий, пустынный и незнакомый.

Под окнами раздалось цоканье копыт. Этот давно забытый, какой-то бунинский звук — цок-цок, и тихое серое мягкое утро в окно, и крик птиц, радостный крик ожидания весны... Город звал на улицу. Я выбежала — и невольно приостановилась у пышных гостиничных колонн: не приснилось ли мне это цоканье? Переполненные, забрызганные талым снегом и грязью, мчались автобусы. Поток людей двигался по улице. Он подхватил и меня, и я, не раздумывая, подчинилась его движению. Люди торопились; кажется, в этот деловой час мало кто чувствовал весеннюю мягкость воздуха. Постепенно поток редел, растекался по переулкам. Последние сгустки толпы исчезли в проходной завода стекловолокна.

Я осталась наедине с Полоцком. По тихим переулкам спускаюсь к замерзшей реке. На набережной, возле одноэтажного домика, старик чистит двор. Он медленно бросает лопатой влажный тяжелый снег.

— Как пройти к центру, отец?

— Держи на Софийку, не потеряешься, — черным заскорузлым пальцем он ткнул вдоль улицы и снова взялся за лопату.

Я улыбнулась. Софийка... Как по-свойски прозвучало имя Софийского собора, третьей на Руси Софии после киевской и новгородской. Впрочем, когда живешь бок о бок с самой что ни на есть историей, она перестает быть только историей. Я почувствовала это и в центре, на спокойных и сонных улочках, прилегающих к площади Свободы.

...Крутой, словно притихший под тяжестью снега и времени, вал Ивана Грозного. Все, что осталось от Нижнего замка, который был отстроен по приказу Грозного в годы Ливонской войны. Здесь, за земляным валом, несли службу стрельцы, охраняли город, который они еще так недавно штурмовали, сжигая и разрушая рубленые башни и крепостные стены. Сейчас под самым валом — ледяные дорожки стадиона, трибуны и негустая роща, из которой хорошо виден Красный мост через Полоту, приток Двины. Красный мост отбивали у французов дружины Петербургского ополчения в 1812 году. Тот мост, конечно, не уцелел. Но сейчас разбирают по бревнышку и теперешний, что был построен после этой войны: его заменят современным, сохранится лишь давнее имя его.

Как красят эту древнюю пядь полоцкой земли старые имена! Но многие из них уже забыты, изменены... Спрашиваю у прохожих Стрелецкую улицу. Люди пожимают плечами. А ведь бывшая Стрелецкая ведет на береговой холм, к Софии, — откуда пошел Полоцк. Верхний замок, выстроенный на холме, стал его ядром, его кремлем. Вокруг него, на холмистых берегах Полоты и Западной Двины, ставили бревенчатые избы посадские люди. Имя свое город получил от реки Полоты, а название реки, вероятно, пошло от основы «пал» — «болото». 862 годом впервые упомянут Полоцк в «Повести временных лет». У стен Софии можно стоять долго-долго, вдыхая запах снега и первой воды, слушая слабые шумы улиц и созерцая разрезанную рекой панораму города. Напротив Софии, на левом южном берегу, раскинулось Задвинье. Туман скрыл реку, берег — и только крыши многоэтажных домов, глава высокого кургана Бессмертия и верхушки деревьев словно парят над его белесой пеленой. Где-то на реке, подо льдом, покоится Борисов камень, иссеченный крестом и славянской надписью XII века. Таких выступающих из воды огромных валунов во времена князей Бориса и Рогволда было немало на Двине: они предупреждали о мелях и перекатах...

Справа, огибая «софийский» холм, впадает в Двину река Полота. Легкий мост над вспученными льдами — и вот оно, Заполотье. Деревянные домики в одну улицу, срубы для родников на берегу, лодки, перевернутые ржавыми днищами кверху. Слышны скрип полозьев да хруст льда — рыбаки бьют пешней лунки. Да и влево от холма берег Двины просматривается далеко. Набережная, спокойная и тихая, с невысокими домами, пологими спусками к воде; краснокирпичное здание бывшей кирки, серый массив Богоявленского собора и рядом желтое двухэтажное здание Братской школы, а, где-то в глубине квартала — с высоты его не угадаешь — домик, где останавливался Петр I во время войны со шведами. Все краски пригашены туманным утром, и эта неброскость города, приглушенная тональность делают его загадочно-емким: он помнит многое, но не сразу поделится с тобой пережитым.

Белые стены Софии, ее витиеватые башенки и зеленые главы долго провожали меня, когда я уезжала из Полоцка. Умели все-таки древние градостроители выбирать места для поселений. Издалека видели полочане неприятеля, холмы и река защищали город; Двина, эта почти тысячекилометровая водная дорога, несла городу и жизнь. Он стоял на древнем торговом пути «из варяг в греки»; почти непрерывные водные нити связывали Полоцк с Киевом и Смоленском. Город жил ремеслом и торговлей.

Удивительно ли, что иной ландшафт оказался удобным городу, который родился в наше время? Только река была нужна ему по-прежнему — впрочем, по-прежнему ли? Скорее нужна была вода. Автобус бежит вдоль Двины. Спокойная, почти безразличная спина водителя говорит без слов, как знакома и уже скучна ему эта дорога: ровный асфальт, ровная земля, то мелькнет черный ельник, то засветлеют березки, и снова поля, поля, скрытые уже вечерним сумраком. По этому шоссе уехала тогда Элисо. Интересно, встречу ли я ее снова? Вдруг шофер обернулся и крикнул в приоткрытую дверь кабины: «Приехали!» Крикнул весело — то ли оттого, что близок был конец пути, то ли радостно ему стало от огней на том, другом, берегу. Автобус прыгнул на мост. Светящийся пунктир моста соединял темный правый берег реки с левым, где широкой и длинной лентой горел огнями Новополоцк. Я ощутил, что въезжаю в другую эпоху!..

Утром лента огней превратилась в главную магистраль города, вытянувшегося в струнку вдоль реки. Кругом лежали снежные поля, и близкий темный лес подступал порой к самым домам. На улицах, на главной магистрали — Молодежной, преобладали скупые геометрически-четкие линии и формы современного города — девятиэтажные вертикали домов, широкие витрины, бетон, кирпич, стекло и пластик, а сразу . за домом зеленела льдом Двина, и ее крутой берег, уже свободный от снега, дымился под солнцем. Человек был в городе, человек не расставался и с природой.

Город был так задуман. Он возник мгновенно — что для истории десять с небольшим лет, как не мгновение? И не таил в себе еще никаких тайн. Он всем своим обликом говорил, что был нужен, необходим и потому возник сразу как город — не поселение, не посад, не острог, не торжище, а город, который неудержимо будет расти и дальше. Я чувствовала это по деловому движению машин, по стрелам кранов над еще недостроенными домами, по гулу толпы на автобусном пятачке, наконец, по обилию молодых лиц на улицах, по той уверенности и занятости, которые ощущались в разговорах людей, будь то в книжном магазине, в кафе «Морозко» или в редакции газеты «Химик».

Новополоцк не слишком охотно посвящает человека, у которого хватит сил пройти его из конца в конец, в свою еще недолгую историю. А между тем она уже есть. Не чугунные мортиры или каменные львы, а ковш экскаватора стоит у входа в музей, в маленький домик на окраине города. Это бывшее общежитие строителей, первый дом Новополоцка. ...Лето 1958 года. Первый отряд строителей разбил палаточный городок у деревни Слободы. Болота, лес, жара. Разъезженные первые дороги. Сколоченная из досок столовая. Краны, склонившиеся над болотистым, залитым водой полем. А лица на фотографиях веселые. Так настойчиво веселы бывают люди, когда ощущают, что делают нужное и очень серьезное дело. Нефтестрой был ударной комсомольской... Одна фотография в черной рамке. Петр Блохин. Мне о нем рассказывали: «Бетонщик. Первый комсорг стройки. Просто хороший парень. «Сгорел» на работе — герой или как?»

...Зима 62-го года. В Новополоцк пришли первые эшелоны с нефтью. Вот частичка ее — темная, словно хорошая наливка из глубин земли, в бутылке, запечатанной сургучом. Человек склонен хранить то малое, с чего начинается в его жизни большое.

...Зима 63-го года. Нефтеперерабатывающий завод дал первый белорусский бензин. А сегодня уже идут и дизельное топливо, и керосин, и мазут, и строительный битум, и бензол. Перерастает белорусское Поозерье свою традиционную характеристику. Не назовешь его теперь только краем озер, болот, льна и пеньки.

Уже много лет бежит в Новополоцк нефть по нефтепроводу «Дружба». Издалека, с берегов Волги, идет она, чтобы здесь, в Белоруссии, могла развиваться новая отрасль промышленности — химическая. По нефтепроводу Полоцк — Вентспилс волжская нефть уходит и в латвийский порт, а оттуда на экспорт в страны Балтики. Сейчас к Новополоцку подключена и белорусская нефть, открытая недавно близ города Речицы.

...Зима 68-го года. На химическом комбинате, который начали строить в 1964 году, получена первая продукция — гранулированный полиэтилен. Огромные полиэтиленовые пакеты, набитые разноцветными гранулами, грузят в эшелоны прямо возле цехов завода. Это ценнейшее сырье для многих предприятий Союза и мира. Едва ли найдется сегодня хоть одна отрасль промышленности, которая могла бы обойтись без полиэтиленовых труб, пленок, посуды, деталей.

На этом, верно, можно было бы кончить историю Новополоцка, но не биографию. Она пишется каждый день и особенно броско на том конце Молодежной, что устремлен к Полоцку и обрывается сегодня асфальтом у сосняка, а также в нескольких километрах от города, за полоской леса, в промышленной зоне. Там, где работает Элисо.

Я встретила Элисо как-то вечером в гостинице. Просторный холл в этот поздний час напоминал интернациональный клуб: белорусы, украинцы, русские, башкиры... Атмосфера гостиницы, случайность встречи как бы объединяли этих людей, и каждый охотно рассказывал о своих планах. Элисо советовала высокому грузину:

— Повесь объявление. Видел у гостиницы на столбе? Меняю Смоленск, Херсон, Ставрополь на Новополоцк...

По тому как нервно Элисо теребила свою чеканную цепь на груди, я поняла: она торопится. Ее действительно ждали в лаборатории.

— Поедем со мной. Ночью у нас самая красота!

Она приглашала, как приглашают в театр или музей.

Снова автобус, и лесная дорога, и огни. Разливанное море огней. Глаз не может охватить разом всю зону: на бывшем пустыре и болотистых поймах высятся корпуса цехов, опоры линии электропередачи, бегут подъездные пути и трубопроводы. Светятся красные пояски труб и ленты широких окон, языки пламени лижут черное беззвездное небо, пунктир огней очерчивает похожие на трапеции нефтеперерабатывающие установки, бело-синий свет сварки вспыхивает в переплетах арматуры...

Мне захотелось в какую-то минуту стать архитектором и завершить эту световую панораму: обозначить въезд и дорогу, подчеркнуть цветом центральную площадь, очертить строительную площадку. Чтобы ощутимее стали размах и мощь этого промышленного комплекса. Чтобы веселее работалось людям. Здесь работают и днем и ночью. Вот и сейчас слышен гул стройки — возводится следующая очередь химкомбината. Стройка — комсомольская ударная, и она не знает пауз: завтрашняя продукция комбината — нитрон, полноценный заменитель шерсти, очень нужна стране. К 80-му году только на химкомбинате, одном из предприятий промышленного Новополоцка, будет около двадцати тысяч рабочих; сейчас — четыре с половиной тысячи...

Мощное сердце у Новополоцка. Это оно дает силы городу, заставляет прокладывать линию скоростного трамвая от комбинатов к городу, а потом и далее — к Полоцку, открывать филиал Минского технологического института, техникум нефти и газа, создавать стадион на берегу Двины и спортлагеря у тихих лесных озер.

Я попала на такое озеро однажды в воскресенье. Меж заснеженных сосен скользили лыжники, в черном квадрате проруби торчали головы «моржей». На полянке, перед деревянным домиком, стояла снежная баба, и с носа ее капали крупные капли: грело по-весеннему. Возле этой «бабы», на припеке, мы вели с ребятами неторопливый разговор о том о сем. Я уже успела узнать, что все они приехали издалека, что здесь стали кто строителем, кто химиком, кто аппаратчиком. Вдруг один парнишка, рыжий как солнышко, бойкий в разговоре, спросил:

— Если б я раньше здесь жил... Кем бы был, а?

— Пивоваром!

Все засмеялись. И рыжий был доволен: «Что ж, пиво уважаю». Пивовары и впрямь были в древнем Полоцке, но и другие «всякого рода ремесла люди» населяли полоцкие посады: золотари-ювелиры, кушнеры-меховщики, кожемяки, кузнецы... Почтением пользовались в городе купцы, они везли из Полоцка меха и золу, смолу и деготь, лен, пеньку, хмель и воск. В городе была топильная печь, воск перетапливали, клеймили. Однажды полоцкий купец привез в Ригу пол-лашта (около 1000 килограммов) воска — так говорят дошедшие до нас сведения. А может быть... может быть, рыженькому монтажнику была бы по душе судьба архитектора Иоанна? Я встречала его имя во многих книгах о Белоруссии, но истинный талант этого художника почувствовала лишь тогда, когда увидела Спасо-Ефросиньевскую церковь. После Новополоцка острее ощущаешь старину Полоцка, его близость в прошлом к земле, бесхитростному труду, ремеслу. За каждым памятником яснее видится время, его породившее.

В XII веке построил Иоанн Спасо-Ефросиньевскую церковь. Церковь небольшая. Стены как бы расчленены круглыми полуколоннами. Простой орнамент на барабане. Луковица венчает постройку. Конечно, Иоанн не мог не знать о зодчих Киева — в то время Полоцкое княжество входило в Киевскую Русь, но создал он самобытный памятник. Не случайно некоторые декоративные приемы, примененные им, нашли отражение в русском церковном зодчестве XV—XVI веков. Есть в этом памятнике, даже сильно измененном за шесть веков, цельность простоты, суровость — может быть, сказался характер полочанина Иоанна и вкус и талант «книжной женщины» Ефросиньи? Полоцкая княжна Предислава, она же монахиня Ефросинья, по чьему заказу создавалась церковь, была образованнейшей женщиной. Она переводила с греческого, переписывала книги из библиотеки Спасского монастыря и продавала «книжное писание» полочанам. Видимо, по ее велению расписывались и внутренние стены Спасо-Ефросиньевской церкви. Фрески XII века живы до сих пор. Но темные лица святых, страдающие глаза, согбенные фигуры в синих одеждах видны сейчас лишь там, где их не прикрывают дешевые, не имеющие ценности иконы: церковь действующая. Гвоздь, на который вешают икону, рассекает лоб святого на фреске «Святой со свитком». Да только ли на ней... Спасо-Ефросиньевская церковь как памятник архитектуры находится под охраной государства. Но фрески?.. Сама церковь тоже нуждается в реставрации. Требуют хозяйского глаза и остатки монастыря, на территории которого стоит памятник. Время не ждет, оно точит, разрушает, стирает, губит. А между тем этот уголок города над рекой Полотой, вдали от Софии, мог бы стать еще одной гордостью Полоцка. Тем более что начало сохранению и реставрации памятников культуры прошлого в городе уже положено. Несколько лет назад в Полоцке был создан историко-археологический заповедник, куда входят Верхний и Нижний замки, вал Ивана Грозного и, конечно, Софийский собор. Заповедник обещает стать хранилищем культурных ценностей полоцкой земли.

Я не могла не заглянуть в Софию, скрытую сейчас за строительными лесами. Щель в заборе, едва видная тропка, тяжелые двери — и меня встречает пожилой мужчина в наброшенном на сутулые плечи пальто: в соборе холодно. Иван Антонович Матюшкин коротко осведомился, зачем я здесь, и так же коротко бросил: — Пошли.

По шатким мосткам, проложенным для реставраторов, мы идем к восточному приделу собора. Иван Антонович показывает алтарные полукружья — апсиды, плотную прочную кладку фундамента и блеклые пятна икон — все, что осталось от XI века, времени постройки собора. Он говорит сначала сухо и четко, но постепенно фразы становятся длинней, голос мягче. Чувствуется, что его волнуют древние детали и огромные пронизанные светом объемы собора.

— Как вольно здесь будет музею... Мы уже сейчас с Жанной Перевозниковой, студенткой, собираем экспонаты по окрестным деревням, в заброшенных церквах. — Глухой голос Матюшкина шепотом отражается от высоких стен. Но вот Матюшкин скрывается за дверью, скрипит деревянная лестница, открывается еще одна дверь, за ней следующая — и Иван Антонович, довольный, разгладилось даже его худое лицо с прокуренными усами, стоит в окружении деревянных святых, серебряных окладов, толстых фолиантов в кожаных переплетах... Развешаны на веревках ризы, упакована в целлофан мадонна, спрятана в ящик стола деревянная статуэтка, найденная при раскопках в Софии. Профиль будущего музея пока не определен, но Матюшкин уверен, что «все пригодится», даже маятник Фуко. Без него Иван Антонович почему-то не видит музея... Высокая светловолосая Жанна легко передвигается среди всей этой старины, и по ее. бережным прикосновениям к шелку риз и пожелтевшим страницам книг нетрудно догадаться, как они дороги ей.

Исследовательская работа, которую будет вести заповедник и уже ведет краеведческий музей, поможет восстановить многие страницы истории полоцкой земли: отыскать, возможно, свидетельства жизни архитектора Иоанна, открыть имена других, совсем безвестных зодчих и славных полоцких мастеров, искусством своим равных Лазарю Богшу, сотворившему в 1161 году знаменитый крест Ефросиньи Полоцкой, или найти новые документы о личностях известных и почитаемых, таких, как Георгий Скорина и Симеон Полоцкий.

Они тоже жили в Полоцке, и город помнит о них. Улица Георгия Скорины. Мемориальная доска на здании Братской школы при Богоявленском соборе, где преподавал Симеон Полоцкий, философ со старчески умными глазами, писатель, чьи страстные речи «противо свирепых мучителей» и торжественные оды в честь русских войск никого не оставляли равнодушным. Типография имени Скорины. С этим именем связано начало белорусского книгопечатания. Сын полоцкого купца, Георгий Скорина, если судить по старым гравюрам, был человеком сложным: лицо его то твердое и резкое, как у героев Дюрера, то по-славянски мягкое, усталое. Но одно несомненно: он был энциклопедически образован, недаром на всех гравюрах его окружают средневековые атрибуты учености. В 1517 году в Праге Скорина создал свою первую типографию и напечатал в ней 22 книги библии. С тех пор и до конца жизни, какие бы книги ни издавал Скорина, он всегда переводил их на белорусский язык.

Полоцк — один из центров культуры Древней Руси, город, с которым связано формирование белорусского народа и его культуры. Нельзя ли сделать его открытым для широкого потока туристов? Это тем более заманчиво, что история, воплощенная в Полоцке, сомкнувшись с новейшей историей — с социальной, технической, архитектурной характеристикой нашего времени, которую несет в себе Новополоцк, даст человеку острее чувствовать грань между прошлым и настоящим, наглядно расскажет о смене эпох. Нельзя не использовать то духовное богатство, те немногие оставшиеся от прошлого реалии, которые дошли до нас, пройдя через века опустошительных войн и пожаров..

Не пощадила Полоцка и последняя война.

...В Задвинье, на берегу реки, насыпан курган Бессмертия. Горит Вечный огонь, и свет его словно растворяется в туманном воздухе. Заснеженные аллеи идут от кургана к реке. Тихо. Торжественно. И горестно. Мысли невольно обращаются к тем страшным годам фашистской оккупации, когда погибло 162 тысячи мирных полочан, когда улицы лежали в развалинах и почти все дома были сожжены, разрушены... Полоцк был — Полоцка не было. И все-таки он боролся. Многих смелых людей знает Полотчина. И партизан, чьи избушки около села Малое Ситно и в Щапернинских лесах сохранены и оберегаемы сегодня, и подпольщицу Лилию Костецкую, и ту горстку гвардейцев, что 3 июля 1944 года под ливневым огнем захватила и разминировала мост через Двину и держала искореженный снарядами берег, чтобы на следующий день, 4 июля, наша армия могла освободить Полоцк. «Все они в неравном бою погибли смертью храбрых, но не отступили ни на шаг». Это о гвардейцах. Это о многих освободителях города, в память которых воздвигнуты курган Бессмертия и обелиск на центральной площади города.

Людей, прошедших через годы войны, почему-то узнаешь среди многих. Особенно фронтовиков. Есть в них открытая радость сегодняшним мирным днем, и военная собранность, и неприятие мелких огорчений, и желание говорить с молодыми о пережитом. По крайней мере, таким увиделся мне Степан Афанасьевич Пашкевич, слесарь завода стекловолокна. Меня познакомили с ним в горкоме комсомола, где он бывает по делам «своего» штаба боевой славы. Высокий, широкоплечий, крупные руки рабочего, очень чистые синие глаза — наверно, и ребята, с которыми он проводит немало часов в походах, поддаются обаянию его личности. Он служил в понтонных частях и за форсирование Дуная в декабре 44-го получил звезду Героя. Говорит об этом просто: да, было нелегко; Дунай в том месте широк, около километра, но опыт уже был...

Кто-то освобождал родной город Пашкевича, коренного полочанина, а Степан Афанасьевич принимал участие в боях на Волге и Днепре, был трижды ранен. Может быть, человек, похожий на Пашкевича, встретился в жизни и Алексею Дупину? Я подумала об этом, когда снова приехала в Новополоцк и на улице Петра Блохина, в просторном дворе школы, увидела памятник — высокий постамент и голова девушки в смелом, даже дерзком повороте. Мне рассказали, что Алексей Дупин, не скульптор и не архитектор, победил на конкурсе проектов памятника Лилии Костецкой и сам сделал его. Много дней подряд Алексей работал как одержимый. Сам мешал бетон, сам лепил — прямо на школьном дворе, в любую погоду. Ребята помогали ему: доставали плитку для дорожек, разбивали цветник, сажали тонкие прутики.

Сколько фотографий Лили перебрал Дупин, чтобы найти характерную позу, движение... Костецкая выполняла самые опасные задания. Когда гестаповцы выследили ее и попытались схватить, она бросилась под лед Двины...

Город, который вырос на белорусской земле, не может не помнить о войне, даже если не видел ее. И эта память не сотрется годами, хотя многое изменится здесь через несколько лет. Профессии скрынника-столяра или мураля-каменщика, короче строителя, никогда не исчезали на этой земле.

Сумеет ли Полоцк сохранить очарование старинного города? Ведь он живет, развивается — и естественно его стремление к новизне. Сумеет ли Новополоцк быть всегда молодым, то есть всегда современным? Сумеют ли встретиться оба города так, чтобы не уничтожить, а зрительно обогатить друг друга? Ведь сомкнутся такие далекие пласты истории.

Когда уезжаешь и обратный билет уже в кармане, город, как и в первый день приезда, кажется незнакомым, закрытым, даже недосягаемым для тебя. Может, потому, что многое еще не увидено, не узнано, а ты уезжаешь. Я подумала, что Элисо, наверное, этого чувства в Полоцке не испытывает: знает, что вернется. Потому и откладывает встречу со знаменитым творением Иоанна...

Л. Пешкова, наш спец. корр.

Полоцк — Новополоцк, март 1972 года

История одного географического закрытия

В Арктике уже не раз приходилось закрывать открытые острова, архипелаги и даже целые материки. Известно, что не только охотники за тюленями и рыбаки-поморы, но даже крупнейшие ученые-географы, исследователи Арктики открывали новые земли, а потом эти земли исчезали невесть куда. Историю такой земли — острова, обреченного на исчезание, рассказал нашему корреспонденту сотрудник Научно-исследовательского института Арктики и Антарктики Владимир Дмитриевич Грищенко. Но сначала несколько слов о нем самом. Ему нет и сорока, но голова почти седая: романтика никому не дается даром, тем более что романтизм его не абстрактное качество души, а неизбежный спутник профессии. Грищенко — аквалангист, руководитель группы подводных исследований в экспедициях «Северный полюс». Акваланг никогда не был для него предметом развлечений или спортивного азарта. И работа под водой всегда была связана с конкретным делом. К моменту нашей встречи Владимир Грищенко имел 400 выходов под льды Северного Ледовитого океана. 400 выходов — 400 новых впечатлений.

Каждая льдина под водой выглядит по-своему. Двух одинаковых льдин, как двух одинаковых облаков, не бывает, — рассказывает Грищенко. — Формы подледного рельефа удивительно разнообразны: то вдруг перед тобой вырастет профиль верблюда, то фигура какого-то чудовища с львиной гривой и спускающейся глубоко в воды океана окладистой бородой... Однажды обнаружили великолепную пещеру — широкую, с высоким потолком. При следующем спуске захватили с собой раскладушку и расставили ее в этой пещере — места хватило. Но это из озорства. Сейчас даже удивляюсь, как времени для шутки хватило: программа в экспедиции крайне напряженная, а каждая новая находка все больше и больше усложняет наши задачи. Обнаружили мы, к примеру, кристаллические наросты на гладкой поверхности льдины — и вот, пожалуйста, тысяча непредвиденных вопросов: что это за наросты, какого они происхождения, почему их можно увидеть не на каждой льдине?.. Кристаллы настолько хрупки, что ни одного из них не удалось вынести на поверхность: обламываются прямо в руке. Находки и новые впечатления полностью искупают трудности спуска: холод, который приходится выносить в течение часа, трехметровый путь по острым стенкам лунки к воде и, главное, неуютное ощущение, что под тобою — четыре тысячи метров водяной пропасти. Одно из интересных событий, происшедших со мной в Арктике, — это закрытие острова, обнаруженного нашими летчиками.

Дело было так. В 1970 году станции «Северный полюс-18» и «Северный полюс-19» дрейфовали в одном районе, в нескольких сотнях километров друг от друга, по арктическим измерениям — совсем рядом. На «СП-18» базировались самолеты АН-2 и вертолеты МИ-4, которые всю весну совершали полеты между станциями с горючим, снаряжением для экспедиции, продовольствием и прочим. Однажды летчики сообщили, что на трассе между станциями они заметили возвышенный участок льда с грунтом на поверхности. Время, однако, было горячее как для зимовщиков, так и для самих летчиков: период заброса новой смены и обживания станций. Так что до этой находки руки не доходили. А вскоре льдина «СП-18» отдрейфовала далеко на север, и о сообщении летчиков будто бы забыли.

Однако причуды дрейфа таковы, что к осени льдина, на которой располагалась станция «СП-18», снова оказалась на том же месте, откуда отошла в мае. Осень — пора нового заброса, полеты между «СП-18» и «СП-19» возобновились. И снова летчики сообщили об острове, который был найден ими весною. Дело приняло серьезный оборот: может, действительно обнаружена новая земля, не зафиксированная ни на одной карте Северного Ледовитого океана? Летчики между собой стали уже спорить о приоритете. Для радости, во всяком случае, основания были: за полгода местонахождение острова не изменилось, грунтовая поверхность в Арктике вполне могла быть свидетельством того, что найден участок суши... На этот раз решили обследовать остров не откладывая.

В конце сентября начальник станции «СП-18» В. Ф. Дубовцев и наша группа аквалангистов, захватив оборудование и взрывчатку, на вертолете МИ-4 отправились к острову. Нашли его очень скоро, но видимость была плохая, все сливалось в серой пасмурной мгле, и сфотографировать что-либо с воздуха оказалось невозможным. Однако торосы, возвышения, камни были видны. Вокруг острова расстилалась равнина многолетней льдины. На нее и посадили вертолет, в нескольких десятках метров от каменной горы.

Идем на рекогносцировку. Осматриваем. Да, действительно остров. Невелик: 100 на 50 метров. По краям — ледяные холмы, в середине — каменная насыпь. Бурые валуны; внизу камни покрупнее, чем выше, тем мельче. Неподалеку — довольно большой обломок.

Решили пробить лунку рядом с островом, чтобы осмотреть его снизу. Я отправляюсь к вертолету одеваться. Ребята взяли топоры и взрывчатку, стали делать лунку.

Взрыв. Другой. Когда я, одетый, возвращаюсь, мои помощники вычерпывают сеткой обломки льда. Лунка готова. На меня надевают ласты, и я погружаюсь.

Под водой мало света. Сентябрь, погода пасмурная, солнца нет. Однако фосфоресцирующий циферблат глубиномера видно хорошо. Выхожу из лунки под лед, там осматриваюсь, проверяю снаряжение — не дай бог малейшая дырка в костюме! Нет, все в порядке. Лед имеет осадку 3 метра, опускаюсь ниже — никакого грунта подо мной нет.

Десять метров — вода, еще десять — снова вода. Смотрю вниз — никаких признаков твердой массы. Значит, берег у острова, видимо, крутой.

Иду по компасу к острову. Вот он! Я уперся в стену, отвесно уходящую вниз. Спускаюсь вдоль нее. Стена целиком ледяная — ни песчинки нет на ней. На глубине 14 метров стена обрывается. Захожу под лед. Здесь тоже ни песчинки. Подо мной вода, дна здесь нет. Заплываю дальше. Над головой гладкий ледяной потолок. Сообщаю наверх по телефону: «Мощный лед, не пропускающий света, вода фосфоресцирует, внизу темно, подо льдом — течение...» Вывод ясен: дрейфующий ледяной остров. От обычных морских льдов остров отличается лишь более глубокой осадкой: у льдины — 3 метра, у острова — до 20 (такую осадку имеет айсберг, на котором дрейфует «СП-19»). Подводная поверхность льдины, как я уже говорил, имеет самые разнообразные формы, поверхность острова — гладкая. Это шельфовая льдина, она образовалась на отмели и однажды оторвалась от берега.

Прохожу еще несколько метров. Трещина. Заплываю в нее. Снизу это коридор шириною около пяти метров. Стены — ровные, отвесные. Расположена трещина у самого центра острова, сверху «запаяна» новым льдом — толщиной три метра.

Выхожу к своей лунке, выбираюсь на поверхность. Ребята уже пробивают новую лунку в том месте, где я обнаружил трещину. Одевается Гена Кадачигов: пойдем вдвоем.

В центральной части островка осадка доходит до 18 метров, тьма кромешная. Вспышка лампы при фотосъемке вырывает на мгновение слегка волнистую поверхность льда и распластавшегося под ним Кадачигова. И снова мрак. Обходим почти весь остров, уже виден свет по краям. Да, это не земля. В этом мы убеждаемся окончательно.

Дальше идет обычная исследовательская работа, как с любой льдиной. Измеряем величину осадки, размеры трещины, изучаем характер поверхности острова. Не снимая гидрокостюмов, меняем акваланги. Холодно, особенно мне: я уже около двух часов в общей сложности под водой. Однако назад возвращаться еще рано: надо успеть сделать все измерения сразу — больше ведь сюда не попадем.

Наконец все закончено. Обмерзшие, еле добираемся до нашего МИ-4. Согрелись, перекусили и снова отправились на остров. Кончились подводные исследования, начались надводные. Ведем теодолитную съемку, собираем камни. Слой каменной насыпи неглубок: под валунами снова лед...

Более глубокий анализ проведенных наблюдений был сделан в Ленинграде по возвращении из экспедиции. Выяснилось, что льдина образовалась на шельфе (подводной материковой отмели) у скалистых берегов Канады. Бурные весенние воды обрушили со скал камни. Так образовалась на льдине морена. Вероятно, той же весной льдина оторвалась от дна отмели, и течение отправило ее в далекий дрейф по обычным маршрутам дрейфующих льдин — с востока на запад.

Жалко, конечно: открытие не состоялось, но зато впервые была использована возможность исследовать под водой с помощью аквалангистов дрейфующий обломок шельфового льда с мощной мореной — явление в Арктике довольно редкое.

Записал М. Холмогоров

Валентин Тарас. После долгой разлуки

Письмо было адресовано республиканскому управлению милиции, но я не очень удивился, что оно очутилось в моем почтовом ящике, — я газетчик, пишу о быте, и различные учреждения иногда переадресовывают мне всякие жалобы. Правда, они присылают их в редакцию. Странно все-таки...

Подымаясь по лестнице, я вынул письмо и рассеянно пробежал его глазами.

«Исполком Союза Обществ Красного Креста И Красного Полумесяца

...проживающая в Польской Народной Республике гражданка Вержбицкая Ядвига Францевна разыскивает родного брата, Буршина Константина Андреевича, 1928 года рождения... Просим сообщить его адрес.

Начальник отдела розыска СОКК и КП СССР...»

Я снова стал перечитывать письмо; и хотя я ничего еще не понимал, сердце бухало в груди: «Жива!.. Жива!.. Лена жива!..»

Я позвонил в свою квартиру, забыв, что мне никто не откроет — жена с дочерью были на даче. Звонок отозвался за дверью печально и тревожно, он почему-то всегда так звенит, если дома никого нет, как будто он живой и знает, что один-одинешенек в пустой квартире.

Я отпустил кнопку, но длинные тревожные звонки продолжались. Я опомнился, торопливо открыл дверь и бросился к телефону.

— Ты что не подходишь? — спросила трубка басом ответственного секретаря нашей редакции.

— Только что вошел!.. — Я почему-то ждал, что Вася Рубцов сейчас скажет что-то очень важное, что-то связанное с этим письмом.

— Понимаешь, старик, — сказал Вася, — шеф снял фельетон о браконьерах. Так что ставим твою статью. Но ее надо сократить строк на полсотни...

— Сокращай, — сказал я. — Мне все равно.

— А почему у тебя такой малохольный голос? — спросил Вася. — Что-нибудь стряслось?

— А? Да... — Я начинал приходить в себя. — Понимаешь, нашлась моя сестра!

— Какая сестра? — удивился Вася.

— Родная! Помнишь, я рассказывал, у меня во время войны пропала сестра? Так вот, она, кажется, нашлась!

— Нашлась или «кажется»?

— Понимаешь, — заволновался я, — в письме какая-то путаница! Имя-отчество бабки, а ищет сестра! А фамилия Вержбицкая!

— Извини, старик, — перебил Вася. — Тут полосы принесли... Расскажешь завтра все по порядку. А в общем, поздравляю!— И уже другим, озабоченным голосом спросил: — Значит, не возражаешь насчет сокращения? Ну, будь здоров, с тебя поллитра!

Я постоял, послушал короткие гудки отбоя и положил трубку. Было странно, что мир не изменился. Громыхают за окном трамваи, в соседней квартире куролесят дети, на стеллаже тикает будильник. Все вокруг такое же, как всегда. И, как всегда, где-то в редакции Васе принесли на вычитку полосы завтрашнего номера газеты, и он сейчас сидит над ними с красным карандашом в руке, дымит сигаретой и щурится — карандаш нацелился на статью, как пика.

Под статьей стоит подпись: «Константин Буршин».

Буршин Константин Андреевич, 1928 года рождения. Это я. И это меня разыскивает родная сестра, о которой я ничего не знал столько долгих лет. Я уверен, что здесь нет ошибки, хотя в письме сплошная путаница.

Ядвига Францевна — это моя бабка по материнской линии. Но ее фамилия не Вержбицкая, а Сташкевич. Ядвига Францевна Сташкевич. И девичья фамилия у нее другая — Янковская. А кроме того, в письме ясно сказано, что меня разыскивает сестра, а не бабка.

Может, Лена по каким-то причинам взяла бабкино имя-отчество? Но тогда почему она Вержбицкая? Может, бабка вышла замуж там, в Польше, и теперь у Лены не только ее имя, но и новая фамилия? Но ведь в сорок втором, когда мы расстались, бабке было шестьдесят лет... А может, замуж вышла моя тетка, мамина младшая сестра Яня, и у Лены фамилия Яни?

Я допускал самое невероятное, все что угодно приходило мне в голову, кроме одного: что замуж могла выйти сама Лена. Шестилетние девочки не выходят замуж, а я все эти годы помнил Лену девочкой, худенькой шестилетней девочкой с большими серыми глазами и льняной гривкой...

...Мне было четырнадцать лет, и я уходил в партизаны, но знал об этом только я сам. Считалось, что я уезжаю в деревню, в Западную Белоруссию, в пастухи к Ничипору Яцине.

Однажды в переулке, в котором мы жили, остановились крестьянские подводы — мужики из далекой деревни приехали в наш город разжиться на толкучке мылом и солью, обменять муку и сало на вещи. Ничипор Яцина приехал с этими мужиками. Случилось так, что несколько дней он был у нас постояльцем, и бабка уговорила его взять меня в пастухи — в ту пору многие горожане старались пристроить детей в деревне, спасти их от голода. Но я согласился ехать с Яциной только потому, что он жил на хуторе возле самой Налибокской пущи. И он рассказывал, что у него чуть ли не каждую ночь бывают партизаны. Чуть ли не каждую ночь, а частенько и днем.

Я не мог упустить такого случая! Я бредил партизанами с осени сорок первого, когда о них впервые заговорили, но они казались мне недосягаемыми, как герои фильмов о гражданской войне; и, думая о них, я испытывал те же чувства, что и в кино, до войны, когда смотрел «Чапаева», «Дорико» или «Волочаевские дни», — я весь там, с ними, я скачу на коне, мчусь в тачанке, стреляю из «максима», и все это так реально, что озноб жуткого восторга пробегает по спине, и в то же время все это только мечта...

И вдруг в нашем доме появился медлительный дядька в домотканой свитке, который, нарезая складным ножом сало, отрезая от круглой, пахнущей тмином буханки домашнего хлеба толстые ломти, вынимая из плетеного лукошка желтенькие куриные яйца, буднично, неторопливо, то и дело отвлекаясь, словно в том, о чем он рассказывает, нет ничего особенного, говорил о партизанах как о своих знакомых. — Бывают у нас партызанты, бывают. И ночью, и днем. Их в пуще много. Какие они? Ну, какие! Обнакновенные. С ружжами, с пистолями, а как же! Пулеметы? Есть и пулеметы. Все у них есть, ведомо, партызанты!.. И пешью ходят, и на конях. Молодые все хлопцы, ладные. Одеты как? Ды хто в чем. Хто в кожанке, хто в шинели, а хто в мужицком.

В мужицком — на это я не обращал внимания, пропускал мимо ушей, в кожанках — вот это да! В кожанках с перекрещенными на груди пулеметными лентами, с маузерами в деревянных колодках, с гранатами у пояса!.. Я уже видел себя в такой же кожанке, верхом на коне...

Мы уехали тихим августовским утром. Бабка, Яня и Лена шли за подводой до угла, а я сидел на мешках с барахлом, за спиной у Яцины, и держал на коленях обшарпанный школьный портфель, в который бабка уложила мое бельишко, и все замирало у меня внутри, как будто я сидел не на подводе, на мешках, а на какой-то головокружительной высоте, с которой вот-вот можно свалиться, и не слышал, что мне говорят бабка и Яня, — мне казалось, что первые же встречные немцы или полицаи сразу поймут, куда я собрался, казалось, что все вокруг знают мои мысли, и сердце то заполняло всю грудь, то падало в пустоту.

На углу Яцина придержал лошадь, поворотился назад и сказал по-польски:

— Ну, то ешчэ раз, до видзэня, пани! («Еще раз, до свидания!»). — И дернул вожжи.

Лошадь рванулась, а они остались стоять — бабка, Яня и Лена, и Лена быстро-быстро замахала мне рукой.

Такой она и осталась в моей памяти — машущая мне рукой девочка в ситцевом, красном в белый горошек, сарафанчике, в драных парусиновых тапочках на босу ногу...

У меня не было ее фотографии, и я помнил ее только такой, но был случай, еще во время войны, когда мне показалось, что в руках у меня ее снимок. Но и тогда, и потом, вспоминая, как это все было, я уверял себя, что это была не Лена, а просто очень похожая на нее девочка. Немка. Потому что этот снимок был найден в кармане убитого немецкого офицера.

Это было в сорок четвертом году, в июле. Фронт уже миновал район Налибокской пущи и покатился дальше на запад, но партизанские отряды еще стояли на своих базах. Наш отряд тоже оставался на месте своего расположения, в глубине пущи, и все шло своим чередом, как и до нашего соединения с частями Советской Армии. Своим чередом шла и дозорная служба.

Один из наших дозоров находился вне пущи, на берегу речки Ислочь, на высоком бугре, поросшем соснами. За речкой было голое поле, на котором чернели пепелища трех сожженных карателями деревушек, а по нашу сторону, метрах в трехстах от бугра, на самой опушке леса стояла полуразвалившаяся, закопченная дочерна печка — все, что осталось от хутора Ничипора Яцины.

Я давным-давно ничего не знал о Яцине, не знал, жив ли он. Тогда, в сорок втором, я пробыл у него в пастухах месяц, пока не уговорил наезжавших на хутор партизан взять меня в отряд. Первое время я часто бывал у Яцины с хлопцами из отряда — его хутор был партизанской перевалочной базой, или, как мы говорили, дневкой — на этом хуторе группы подрывников или разведчики нередко дожидались ночи. Я все надеялся, что Яцина выберется как-нибудь в город, передаст весточку от меня, но это стало невозможно. Немцы ввели жестокий режим пропусков; даже для того, чтобы съездить в соседнюю деревню к родственникам, нужно было получить специальный пропуск. А потом, в сорок третьем, все села и хутора вокруг пущи сожгли каратели, и хутор Яцины тоже; и когда партизаны после блокады вышли из леса, на том месте, где стоял хутор Яцины, дотлевали головешки. Осталась только печка, и в этой печке мы варили себе похлебку — теперь здесь было место нашего постоянного дозора.

С бугра далеко просматривалось поле, видна была проселочная дорога, которая связывала два полицейских гарнизона. Но тогда, в июле сорок четвертого, мы должны были наблюдать не за дорогой, с той стороны нам уже ничто не угрожало: не было больше никаких полицейских гарнизонов, и наблюдать надо было за подходами к лесу, за берегом речки, густо поросшим ивами, верболозом и кустами красной смородины, или, как говорят белорусы, кустами поречек. Идя вдоль речки, хоронясь в кустах поречек, немцы, выходившие из окружения, из минского «котла», могли уйти в пущу...

Нас было пятеро в том дозоре, и все подростки. Теперь, когда война для партизан вроде бы кончилась, мальчишек из отряда более охотно посылали в дозор. Считалось почему-то, что теперь, после того как мы соединились с Советской Армией, это не так опасно.

Нас было пятеро, а тех немцев человек двенадцать. Я, правда, не видел, как они появились. Я спал, отстояв на посту свои два часа, и проснулся от ужаса, от того, что меня кто-то душит, рванулся, но тут кто-то сказал сдавленным шепотом: «Не кричи... Немцы...» И убрал руку, которой зажимал мне рот. Я перевернулся со спины на живот, подтянул к себе карабин и осторожно приподнял голову.

Брезжил рассвет, неподвижный белый туман низко висел над речкой, и в этом тумане речку переходили немцы. Видно было, как они держат над головой винтовки и автоматы. Один за другим они выходили на берег; и когда они вышли все и сбились в кучку, лежавший рядом со мной Витька Маленда — это он затыкал мне рот, чтобы я не завопил спросонок, — вскочил и крикнул: «Хенде хох!» И мы тоже все вскочили и заорали: «Хенде хох! Хенде хох!»

Немцы оторопели, не двигались, стояли и смотрели на нас, они были совсем близко, в ста метрах, не больше, и видно было, какие у них белые, испуганные лица. «Хенде хох!» — еще раз крикнул Витька каким-то петушиным голосом и вдруг выстрелил из своего карабина. Трассирующая пуля срикошетила возле самых ног немцев, вжикнула в сторону и погасла как светляк.

Мы стреляли кто стоя, кто с колена, я тоже стрелял с колена, а они петляли, метались из стороны в сторону, и все ближе подбегали к опушке леса. И вдруг один из них споткнулся и упал.

«Есть!» — крикнул Витька, но немец тут же вскочил, пробежал несколько шагов, низко пригнувшись, и снова споткнулся, как от подножки, рухнул на колени, стал быстро шарить вокруг себя руками, словно искал что-то в траве. И повалился на бок...

Мы топтались вокруг убитого, и вдруг у кого-то под ногами слабо хрустнуло стекло: кто-то из нас наступил на валявшиеся в траве очки. Вот почему он шарил в предсмертную минуту по траве, очки искал. А может, автомат. Автомат от него отлетел шага на три.

— Офицер, — сказал Витька.— Гауптман.

— Эсэсман, — заметил кто-то из ребят. — Эсэсман, гад!

— Ни черта не эсэсман, — сказал Витька. — Вермахт. Видишь, какие у него погоны?

Он нагнулся, расстегнул на убитом нагрудный карман кителя и вытащил офицерскую книжку. Раскрыл. В нее были вложены какие-то фотографии, но Витька только мельком глянул на них и отшвырнул в сторону. Я поднял их из любопытства — и остолбенел: на меня смотрела Лена!

В пальтишке и шапочке с помпоном.

Я обалдело рассматривал снимки, глянцевитые, с мелкими зубчиками по краям, — только немцы делают такие снимки, с зубчиками, — и все холодело у меня внутри от непонятного страха.

Вдруг Витька вырвал у меня снимки.

— Сбегай на бугор за лопатой, его закопать надо.

Я и опомниться не успел, как он изорвал фотографии в мелкие клочки и швырнул их в траву.

— Давай за лопатой!

Он был моложе меня, Витька Маленда, но он был старшим в дозоре, и я должен был ему подчиняться, и не только в дозоре, но и всегда. Когда я пришел в отряд, у Витьки уже был полугодовой стаж партизанства и эшелон на счету. Он был отчаянно смелый, злой и настырный. Яростный. В сорок первом в Бресте расстреляли всю его семью...

Я шел за лопатой, и все это казалось мне каким-то сном. Откуда у этого немца фотография Лены? Или я обознался? Видно, обознался. Фотография моей сестры в кармане у какого-то фашиста? Чушь!..

Когда мы по очереди копали яму, я все поглядывал на клочки фотографий, белевшие в траве: меня так и подмывало подобрать их и попытаться сложить, посмотреть еще раз. Но рядом стоял Витька Маленда, и глаза его были, как угли.

— ...Кончено, — сказал Витька, когда мы засыпали и сровняли с землей могилу.

Осталось только желтое пятно песка да разбросанные вокруг него груды дерна.

Когда все пошли к бугру, я отстал, незаметно подобрал клочки фотографий и потом тайком складывал их. Но лицо, сложенное из этих мелких клочков, совсем не было похоже на лицо Лены.

Через две недели я вернулся домой, в свой город, и было это совсем не так, как я представлял себе, когда уходил в партизаны. Не было у меня коня, и одет был не в кожанку с перекрещенными на груди пулеметными лентами. На мне была задрипанная немецкая пилотка, грязный, рваный френч, домотканые деревенские портки, тяжелые, громадные сапоги, которые давно уже «просили каши». Ноги гудели после двухдневного похода, подсумки с патронами казались подвешенными к поясу пудовыми гирями, карабин оттягивал плечо и досаждал мне, как инвалиду костыль: и опостылел, и не бросишь...

Никому в нашем переулке не было до меня дела, люди насмотрелись уже на партизан, да и не узнавали меня. Ведь прошло почти два года с тех пор, как я уехал с Ничипором Яциной, и за эти два года мало что осталось от четырнадцатилетнего мальчика. Я вырос, возмужал, не мальчик, а совсем взрослый парень вернулся с войны к семье.

Но семьи не было. В нашей комнатенке жили незнакомые люди. Соседи сказали, что бабку, Яню и Лену летом сорок третьего года вывезли в Германию.

Я тогда сразу же вспомнил о фотографиях и подумал, что тот немец все же имел какое-то отношение к Лене. И снова, как тогда, когда я увидел ее на снимке, мне стало жутко. Я даже вспотел от страха. Кто он такой, этот немец, и почему он хранил у себя фотографию Лены? Это было непонятно, нелепо и поэтому страшно.

Окончилась война, и я целый год ждал, что они — Лена, бабка и Яня — вернутся из Германии по репатриации, не дождался и решил, что они застряли в американской оккупационной зоне, стал писать письма в комитет по репатриации, но все безрезультатно. Наконец я написал в польское посольство.

Я предполагал, что бабка могла уехать из Германии в Польшу, это была ее родина, но из посольства ответили, что не проживает. И вот теперь, спустя семнадцать лет, в сентябре пятьдесят девятого года, пришло это письмо. В груди у меня отдаются гулкие удары: «Жива!.. Жива!.. Завтра я все узнаю!.. Ведь у меня есть знакомые в Польше!»

Один парень, Зденек Рачковский, несколько лет назад проходил практику в нашей редакции. Он кончал факультет журналистики в том же университете, который и я когда-то кончил, и на практику попал в мой отдел. Теперь он работал в редакции варшавской газеты.

Утром я позвонил Зденеку и все ему растолковал, попросил, чтобы он сходил в Польский Красный Крест, узнал, в чем дело, почему путаница в письме, чтобы узнал адрес Лены. Словом, все. Мы условились, что через три дня я ему позвоню.

...Уху было горячо от трубки, ладонь у меня вспотела, и я переложил трубку в другую руку.

— Алло, Варшава! Варшава! Алло!

В трубке тихо шелестело пространство, еле слышно пробивалась откуда-то морзянка. Уже минуты две прошло, как телефонистка с междугородной сказала, что Варшава на проводе, но я не слышал Варшавы.

— Алло, Варшава! Варшава!..

— Варшава слушает! Варшава слушает! — Голос Зденека ворвался неожиданно, отчетливый, громкий. — Это Кастусь?

— Да, да! — закричал я. — Это Зденек? Что у тебя? Узнал?

— Пожондэк! — так же, как я, закричал во все горло Зденек. — За хвилён бэндзеш розмавял зэ своён сёстрон!

Он неплохо говорил по-русски, а тут от возбуждения заговорил на родном языке. Я не сразу понял, что он говорит, то есть я понял, я хорошо знаю польский, но меня ошеломил смысл фразы: «Порядок! Через минуту будешь разговаривать со своей сестрой!»

— Ты меня слышишь? — Зденек снова перешел на русский. — Твоя сестра тутай, стоит рядом. Рядом, розумеш? — Голос его ликовал. — Тылько она не ест Ядвига, она Хелена! Передаю ей слухавке!

И опять я не сразу понял, что слухавка — это трубка, не понял, что он передает трубку ей, Лене. И в тот же миг я услышал ее голос. И говорила она по-польски. А я не понимал, почему она говорит по-польски.

Это был совсем незнакомый мне женский голос. Какой-то неестественно спокойный. Таким голосом говорят, когда очень волнуются и хотят взять себя в руки.

— То Кастусь? Дзень добры! Пан Рачковский вчера приехал ко мне. Но я до сих пор не верю, что это правда, что я нашла тебя.

Я молчал, сердце билось где-то у самого горла, и снова вспотела рука, державшая трубку.

— Халё! — Голос в трубке стал чуть громче. — Добже слыхач?

— Да, — отозвался я наконец. — Я слышу тебя хорошо...

И я снова умолк, с ужасом чувствуя, что не знаю, что говорить, о чем спрашивать. Словно какая-то пропасть разверзлась передо мной — не перепрыгнуть. Все вопросы, все мысли вылетели у меня из головы, и я только об одном думал, какой у нее взрослый, женский голос. Совсем незнакомый.

— Почему ты Вержбицкая? — спросил я наконец. — Я ничего не понял в этом письме из Красного Креста.

— Не розумем, — сказала она, и я почувствовал, что она улыбается. — Не розумем по-российску. Мув по-польску.

— Почему у тебя такая фамилия — Вержбицкая? — спросил я по-польски. — Откуда она?

— Это моя фамилия по мужу, — сказала она просто. — Я пять лет замужем, у меня есть сын, Владек. Ему три года. А ты? У тебя есть жена?

— Да, — сказал я. — У меня есть жена и дочь...

Она долго молчала, а когда заговорила, голос ее изменился, в нем задрожало что-то.

— Кастусь, коханы братишку! Неужели это правда, что я тебя нашла? Через столько лет!.. Езус-Мария!..

— Лена, — сказал я по-русски. — Сестренка! Как же это все получилось? Ведь я искал вас! Почему вы не вернулись? Где бабушка? Она жива? А Яня?

Она поняла.

— Почему мы не вернулись? Это целая история. А бабушка жива. Она со мной. Яня... погибла в сорок пятом, в Германии...

И опять мы долго молчали. Я слышал в трубке ее дыхание, тихое потрескивание разрядов и физически чувствовал, как уходит время, и тут в наше молчание ворвался голос телефонистки:

— Поговорили? Ваше время истекло!..

— Еще полминуты! — заспешил я. — Лена, наше время кончилось, слышишь, Лена!.. Я приеду к тебе!.. Я скоро приеду!..

— До видзэня, Кастусь!.. — Ее голос потонул в пространстве.

— До видзэня!..

Странное какое-то чувство охватило меня, когда я положил трубку. Не было радости, была смутная тревога, непонятная досада. Много позже я понял, что это было чувство утраты. Маленькой Лены не стало, и мне еще предстояло найти мою сестру в какой-то неизвестной мне Хелене Вержбицкой...

Поезд Москва — Берлин прибыл в Познань на первый путь.

Я не узнал среди встречающих Лены, но вдруг словно натолкнулся взглядом на совсем незнакомое и в то же время чем-то очень близкое молодое женское лицо, испугался и понял, что это Лена: и такая, и не такая, как на снимке, который она мне недавно прислала. Она была в светлой меховой шапочке, в коротком бежевом пальто с зеленым шарфиком, в коричневых сапожках на «молнии», а рядом стоял и держал ее под руку какой-то парень в спортивной нейлоновой куртке, в брюках дудочкой, в фуражечке с лаковым козырьком — у нас такие фуражечки носят рижские студенты. Парень встретился со мной взглядом, высвободил руку и неуверенно улыбнулся. И как только он улыбнулся, я сразу его узнал, потому что на семейном снимке, который мне прислала Лена, он улыбался. Это был ее муж, Сташек, он шагнул ко мне, растерянно оглянулся на Лену и сказал громко, почти крикнул:

— Хеленка, то Кастусь!

А она медленно прижала кулачки к груди, бледная, испуганная, и отрицательно качала головой, словно не хотела меня узнавать, словно отказывалась от чего-то, а я стоял с чемоданом в руках и не мог сдвинуться с места.

Наконец мы поздоровались за руки, и вышло так, что это Сташек соединил наши руки, как будто знакомил чужих людей. И, как всегда, когда знакомятся впервые увидевшие друг друга люди, наступила неловкая пауза. Сташек подхватил чемодан:

— Ну, то пуйдземы на таксувке!

И мы пошли следом за Сташеком, сперва просто рядом, а потом она взяла меня под руку — с той вежливостью, с какой берут малознакомого человека, которого сопровождают в чужом для него городе.

Мы сели в светлую «Варшаву» с шашечками, Сташек рядом с шофером, я с Леной сзади, и навстречу нам помчались улицы Познани. Но я ничего не замечал, ощущение странности происходящего охватило меня, — неужели эта молодая женщина, сидящая рядом, моя родная сестра?

Я поглядывал на ее профиль и видел маленькое розовое ухо с прозрачной горошинкой сережки, нежный овал щеки, каштановый локон на лбу — неужели это Лена? Ведь у нее были совсем прямые и светлые, как лен, волосы.

Она повернула ко мне лицо, улыбнулась.

— Не подобна на себе? (Не похожа на себя?)

— У тебя были прямые волосы, — сказал я по-русски. — Прямые и совсем светлые.

— А, влосы! — Она поняла.— То уфрызоване. И фарба.

Я не знал этого слова — «уфрызоване», но догадался, что это завивка, что это у нее от завивки такие волосы. А фарба — это понятно. Это краска. Как в белорусском.

— Ты тоже совсем не похож на того хлопака, которого я помню, — сказала она.

— Совсем не похож? — впервые улыбнулся я.

— А ни! Смотрю на тебя и не могу поверить, что это ты.

Она засмеялась, глянула в окно, кивнула.

— Смотри, Стары рынэк!

И Сташек тоже, повернувшись к нам, сказал, что мы проезжаем район Старого рынка, что это исторический центр города — вот ратуша! Я увидел старинную ратушу с гербом города на шпиле, и Сташек сказал, что ее основали в тринадцатом веке, а позже, в шестнадцатом, перестраивали по проекту Гямббатисты ди Кварто, что это памятник Ренессанса, но я понятия не имею об архитектуре, и это имя — ди Кварто — ничего мне не говорило, и я только кивал, слушая Сташека. Но, конечно, это было великолепно: и ратуша, и Колодец Прозерпины — мальчики, возлежащие по краям каменной чаши, а в центре мужчина с женщиной на руках; и статуя святого Яна Непомуцена, словно идущего против ураганного ветра, упрямо пригнувшего голову в терновом венце.

В нашем городе нет теперь старинных памятников, его разбомбили во время войны, сожгли дотла, и теперь он весь новый, застроенный в центре тяжелыми зданиями с лепкой по карнизам, уставленный по бывшим окраинам желтыми и серыми коробками микрорайонов, и смутная зависть к родовитой красоте Познани шевельнулась во мне, а Лена словно угадала, о чем я думаю, и спросила, отстроился ли наш город, уцелел ли домик, в котором мы жили во время оккупации, — она помнила, что у ворот росла плакучая береза.

Я сказал, что домика давно нет, и переулка нет, где он стоял, — там теперь бульвар, и стал рассказывать, как отстроился город, какой он теперь, и сам удивился, как я его расписываю. Выходило, что не такой уж он некрасивый, весь в зелени, с просторными площадями, широкими бульварами, с прямой как стрела главной магистралью.

Машина мчалась уже по загородному шоссе. Сташек обернулся и сказал, что до городка, где они живут, минут двадцать езды. Сердце у меня екнуло, стало знобко, как в поезде, перед Познанью, — сейчас, сейчас я увижу бабку!..

Скоро я увидел чем-то очень знакомый городок: каменные домишки с шиферными крышами, аккуратные палисаднички, красный костел на пригорке, каменный мостик через темную речку. Таких городков много в Западной Белоруссии, тихих, опрятных, с гранитными плитами тротуаров, с торцовыми мостовыми, выложенными «в елочку», с черными шершавыми стволами ровнехонько стоящих вдоль улиц грабов, ясеней и каштанов. Но городок оказался больше, чем показался издали, мы довольно долго петляли по улочкам, пока, наконец, не въехали в уютный тупичок, в конце которого стоял двухэтажный кирпичный домик с двумя балконами.

Домик этот, как и весь городок, тоже показался мне удивительно знакомым; и странно было сознавать, что никогда я здесь не был, что я в другой стране, что давным-давно ничего не осталось от улочки моего детства. Ничего не осталось. И эта молодая красивая пани, которая, оттопырив пальчик с обручальным колечком, роется в кошельке, — разве эта пани и есть моя маленькая сестренка, которая бегала по той улочке?

Но все-таки детство вернулось ко мне в этот первый день приезда — в ту минуту, когда я увидел бабку.

Мы вошли в коридорчик, который вел прямо на кухню. Дверь кухни была открыта настежь, посреди кухни на двух табуретках стояла деревянная бадейка с бельем, а над ней, выкручивая голубые детские штанишки, стояла бабка. Удивительно, но она сразу меня узнала, посмотрела без всякого удивления и, продолжая выкручивать штанишки, сказала:

— Кастусик пшишед? Чэму цебе так длуго не было? — «Почему тебя так долго не было?» — она сказала это так, словно я с полчаса назад убежал куда-то погулять или в магазин по ее поручению, и вот — запропастился...

В ту первую минуту она показалась мне точно такой какой была семнадцать лет назад, и платье на ней было такое же, какое я помнил, — из коричневой бумазеи с зелеными разводами. Она озабоченно положила штанишки на краешек бадейки и, вдруг поняв что-то, широко раскрыла глаза, молитвенно сложила руки.

— Езус!.. Езус-Мария!..

— Бабушка, — сказал я тихо. — Бабушка, это я... Прости...

И острое чувство вины — я и сам не знал в чем — рыданием подступило к горлу. Я шагнул к ней, осторожно взял ее руки и прижал к лицу теплые, размякшие от стирки ладони, вдохнул их запах. Они пахли карболовым мылом, чистым бельем; я трогал их губами, солоноватые и горькие, и это было, как в раннем детстве, когда я, бывало, плакал, уткнувшись в ее ладони. А она сказала тихо и благодарно:

— Пан бог услышал мои молитвы...

Сташек и Лена накрывали на стол, и бабка тоже топала то на кухню, то из кухни, как-то удивительно шустро, и слабый румянец проступил у нее на скулах, и глаза были ясные, просветленные, но теперь я видел, какая она старая-престарая. Одни косточки остались...

Я сидел на диване, смотрел, как накрывают на стол, и машинально перелистывал альбом с фотографиями, который мне дала Лена, чтобы я не скучал, пока они хлопочут по хозяйству. Но скучать мне не давал маленький Владек: он то залезал ко мне на колени, то слезал, приносил и показывал игрушки, что-то объяснял; но, слушая его, я думал с улыбкой, что все-таки неважно знаю польский язык. Ребячья речь с ее словотворчеством, с невыговариванием отдельных букв была мне непонятна.

Так я и не долистал этот альбом до обеда, и только потом, поздно вечером, вместе с Леной и Сташеком вернулся к нему. В альбоме была чужая, незнакомая мне жизнь Лены, ее юность, учеба, свадьба, друзья и подруги; но, хотя это было интересно, я рассматривал все эти фотографии спокойно, как посторонний. Пока не наткнулся на снимок немца.

Эта фотография была в середине альбома одна-единственная на плотной синеватой странице. Одна-единственная. Немецкий офицер в мундире вермахта с узкими серебряными жгутиками погонов. У него было усталое лицо, седые виски и внимательные глаза.

— Что это за немец? — спросил я и сам услышал, какой у меня странный, хриплый голос. — Почему у тебя эта фотография?

Она переглянулась со Сташеком, как-то виновато посмотрела на меня, виновато и удивленно.

— То лекаж. Доктор. — И улыбнулась: — Такой заядлый партизан, что до сих пор не можешь видеть немца?

— Тэн немец уратовал... спасал Хеленке жизнь, — сказал Сташек, — когда она в Германьи заболела на дифтерит...

— Скажи... Этот доктор... Он не носил очки?

— Здаесе, же не, — медленно сказала она, вспоминая. — Кажется, нет.

Я мысленно надел на него очки. Тот или не тот? И вдруг понял, что не помню того лица. Какое же у него было лицо? Разве мы различали тогда, какие у них лица, у немцев? У всех у них было одно лицо — лицо врага. Гитлеровца. Фашиста...

— Его убили? — спросил я.— Этого доктора?

— Не вем, — покачала она головой. — Он уехал на фронт...

— Скажи, он случайно не фотографировал тебя там, в Германии?

— Фотографировал? — Она снова покачала головой. — Нет... А почему ты спрашиваешь?

Она взяла у меня из рук альбом, внимательно, словно впервые увидела, посмотрела на фотографию.

— То был добры чловек... Среди немцув тоже были люди. Альбо не? — И она подняла на меня глаза.

— Да, конечно. — Я осторожно взял у нее альбом. — Среди немцев тоже встречались хорошие люди... Жаль, если его убили...

Я смотрел на фотографию, на это усталое лицо и видел, как они мчались, фашисты, как они мчались на мотоциклах по улицам моего города в июле сорок первого — мордастые, с закатанными рукавами, иные даже голые до пояса, и автоматы болтались у них на голой груди, и мчались грузовики с откинутыми бортами, и в кузовах солдаты играли на губных гармошках и залихватски орали «Ви хайст, Лили-Марлен», и в уши врывался гортанный, возбужденный, нахальный галдеж...

Я смотрел на эту фотографию, и мне вспоминалось, как я был однажды в Волгограде, и как группа немцев из ФРГ щелкала фотоаппаратами на Мамаевом кургане, и как потом я обедал в той же столовой, где обедали эти немцы, и они очень возбужденно и громко разговаривали, и какой-то мужчина лет сорока пяти вдруг грохнул кулаком по столу и заорал на этих немцев, а когда его стали успокаивать и объяснять, что эти немцы хоть и западные, но прогрессивные, он сказал угрюмо, что он не знал, что они прогрессивные, но все равно — пусть ведут себя потише. Здесь Сталинград, и они должны вести себя потише. Над могилами не принято разговаривать слишком громко, а на нашей земле, всюду, где побывал их вермахт, — могилы...

Я смотрел на эту фотографию и видел, как они бежали, те немцы, на раннем рассвете, и как упал тот немец, рухнул на колени, словно от подножки, и как он быстро-быстро шарил вокруг себя руками, искал очки. Очки или автомат...

— А как это случилось, что он спас тебе жизнь, этот доктор?

— Он отсасывал у Хеленки дифтеритус, — сказал Сташек. — Через трубочку...

И Лена сказала, что да, этот доктор, его звали пан Ригель, отсасывал у нее дифтерийные пленки. Она заболела сразу, как только их привезли в Целле и разместили в бараках. Стояла страшная жара, а в дороге им не давали ни есть, ни пить, а везли почти пять суток, а в Целле, возле барака, тянулась подвесная водопроводная труба с краниками, и она напилась ледяной воды и к вечеру лежала в жару и кашляла сиплым, воющим дифтерийным кашлем.

Она была не одна такая, заболели разными болезнями многие другие дети, но никто не обращал на них внимания, хотя это был не лагерь смерти, а обыкновенный трудовой, и не лагерь даже, а распределительный пункт: сюда приезжали бауэры, домовладельцы, хозяева всяких заведений и выбирали дармовых батраков, дармовую прислугу. Но отсюда можно было попасть и в лагерь смерти, в «газовню», особенно больным...

Доктор Карл Ригель появился через несколько дней, когда Лена была при смерти; и она увидела его впервые, когда пришла в себя, — уже не в бараке, а в больнице, куда он ее устроил. Как это ему удалось, она не знает, но он выходил ее, ее и многих Других детей; а когда она поправилась, отвез на машине в деревню неподалеку от Целле, куда бабка и Яня попали к богатому бауэру в прислуги. В тот день он и подарил ей эту фотографию и сказал, прощаясь, что уезжает на фронт, на эту ужасную войну... Она помнит, что он хорошо разговаривал по-русски, и надпись на фотографии тоже сделана по-русски.

Она нагнулась ко мне — альбом я держал на коленях — и вынула фотографию из уголков. На обороте по-русски, но непривычными, готической формы буквами было написано: «Маленькой русской девочке Ленни от немецкого доктора Карла Ригеля. Живи и будь счастлива. 1943».

Я перевернул фотографию, еще раз посмотрел на лицо доктора. Нет, я не мог представить его в очках. Они как-то «не надевались», не шли к этому лицу. Но почему мне трудно отрешиться от мысли, что это тот самый немец? Ведь Лена сказала, что доктор никогда ее не фотографировал. Никогда.

Но если бы он оказался тем самым немцем? Все равно. Он шел по нашей земле, и на нем была форма убийцы. Потому его и убили мы, пацаны из отряда «Гроза», партизанский дозор под началом Витьки Маленды.

«Среди немцев тоже были люди», — сказала Лена. Конечно. Ведь это немцы, а не кто-нибудь, построили ГДР; и разве мало среди них таких, кто побывал на Восточном фронте?

— Понимаешь, в чем дело, — сказал я, глядя на фотографию. — Во время войны, в партизанах, мы убили офицера. И в кармане у него нашли снимки, девочка там была на них, очень на тебя похожа... А теперь этот доктор. Понимаешь, мне стало... ну, не по себе как-то...

— Но ведь была война, — тихо сказал Сташек, и по его лицу я догадался, что он понял меня.— А ты был жолнёжем вольности.

Он так и сказал торжественно и серьезно: «жолнёжем вольности». По-русски это значит: «ты был солдатом свободы».

— Да, была война... — Я вложил фотографию в уголки и захлопнул альбом, как будто ставил точку, как будто только в эту минуту она кончалась для меня бесповоротно — война. — Ты еще не хочешь спать, маленькая девочка Ленни?

Она покачала головой и вдруг спросила:

— Таго немца ты сам застшелил?

— Этого я не знаю. Все стреляли, и я стрелял.

— Стрелял! Не могу себе вообразить, как это было! Ты был теки малы. Децко — и стшелял. — Букву «л» она выговаривала твердо и в то же время как-то округло, по выговору этой буквы сразу узнаешь польский акцент.— Стрелял!

— А я не могу представить себе, что ты Лена. Не могу поверить. Ты — Лена? Вот такая девчушка в сарафанчике!..

...Я долго не мог уснуть, слушал, как шепчутся в соседней комнате Сташек и Лена, как сладко посапывает Владек, как тяжело вздыхает за ширмой бабка, и острое чувство вины перед бабкой снова охватывало меня; и теперь я понимал, что это я перед ее старостью чувствую себя виноватым, виноватым без вины — за то, что оставил ее тогда одну с маленькой Леной и Яней, и от меня не было никаких вестей. Они не вернулись на родину, остались в бабкиной Польше, потому что от меня не было вестей, — думали, что меня убили... Но ведь я был солдатом свободы, жолнёжем вольности, как сказал Сташек, а солдаты свободы должны покидать своих близких, когда велит долг.

А за окном шуршит что-то, царапает по стеклу. Неужто снег пошел? Так рано, в октябре... Снег... Снег... Снег... И кони звенят уздечками, и поет кто-то тихонечко: «В чистом поле, поле под ракитой... Там схоронен красный партизан...» Витька Маленда, должно быть, — у него, когда он поет, совсем детский голосишко... Пуща шумит... Ночь... Стоят дозоры...

Щелкнул выключатель, и я проснулся. Проснулся и услышал, как прошлепал кто-то на кухню. На кухне открыли кран, зашумела вода. Чайник, должно быть, ставят.

И вдруг в дверях показалась маленькая Лена. Она была в тапках на босу ногу, в ситцевом халатике, и светлая гривка волос падала ей на лоб.

— Леночка!

А она приложила палец к губам:

— Спи, еще рано.

По-русски сказала!

Она взяла что-то со стола и вышла, но вскоре вернулась, тихо ходила по комнате, то и дело запахивая халатик привычным милым движением. Не девочка — женщина. Но все равно — это была маленькая Лена, моя сестренка, и ясная, спокойная радость входила в меня: наконец-то она нашлась!..

...запрячь коня и трепетную лань?

На вопрос, вынесенный в заголовок этой статьи, мы должны дать отрицательный ответ и вслед за автором известных строк повторить: действительно, в одни постромки впрячь таких разных животных не можно. Вот порознь — пожалуйста. Более того, заранее можно быть уверенным, что как экипаж, так и тягловая сила не окажутся оригинальными. Было, все уже было, дорогой читатель, — и конь, и трепетная лань. В разное время и в разных странах надевали и продолжают надевать сбрую на собак и жирафов, оленей и верблюдов, страусов и коров, слонов и... дальнейшее перечисление бессмысленно. Ограничимся поэтому рассказом о некоторых спортивных упряжках, о которых, быть может, вам известно меньше.

Всякое дело кто-то должен тянуть. Кто же потянул первые экипажи?

Тут мы вынуждены огорчить читателя: первым впрягли в постромки человека. Такие уж были негуманные времена. К счастью, довольно скоро выяснилось, что куда выгодней, если человек будет погонять, чем сам тянуть лямку. На смену человеку пришел осел, которого первым сумели одомашнить. Запряженные парой или четверкой, ослы влекли телеги с камнем и боевые колесницы, как свидетельствуют изображения на древнеегипетских гробницах. В хозяйстве фараона экспериментировали с верблюдами, двугорбыми и одногорбыми — дромадерами (кстати сказать, название идет от греческого «дромас» — бегун). Велись опыты даже с гиенами, но эти кандидаты отпали за трусостью — не всяк зверь годится в упряжь!

Останки древнейших на свете экипажей обнаружены в древнем Шумере. Раскопки в храме Телл-Аграб на берегу Евфрата явили медную статуэтку — колесницу, запряженную квадригой диких ослов, которую вы видите на снимке. Именно на них соревновались благородные шумерские воины — упоминание об этом есть в великом эпосе «Песнь о Гильгамеше».

В другом знаменитом произведении древности — «Илиаде» — целая глава отведена описанию игр, устроенных Ахиллом по случаю похорон близкого друга Патрокла. Гвоздем этого траурно-спортивного мероприятия были гонки колесниц, запряженных конями. Быстрых возниц ждали награды: золотому медалисту доставалась «в рукодельях искусная дева младая и медный, ушатый с боков треножник»; серебряному призеру — «кобылица шестигодовая», а бронзовому — «не бывший в огне умывальник прекрасный». Гомер оказался заядлым лошадником и осуждал суетливых спортсменов, которые «туда и сюда беспрестанно кружатся», ставя им в пример «возницу разумного, который, коней управляя и худших, смотрит на цель беспрестанно».

Любопытно, что уже в те времена дебатировали вопрос о неспортивном поведении отдельных участников соревнований. Дело в том, что, если кто-то начинал затирать на дистанции соперника, игра становилась опасной. Ось древнегреческой колесницы, выступая наружу из ступицы, завершалась бронзовым наконечником. Сблизившись с конкурентом на крутом вираже, кое-кто применял недозволенный силовой прием — а может, в этом и состоял смысл игр? — и лихим броском вгонял бронзовый наконечник в спицы чужого экипажа. Если бы тогда существовали бдительные боковые судьи, они бы пресекали маневр. А так... так он частенько плохо кончался — колесо проламывалось, колесница резко кренилась набок, и возница слетал с нее прочь, попадая под копыта несущейся следом квадриги.

Нет, что ни говори, такое состязание требовало и большого умения, и добротных повозок. Между прочим, при раскопках микенского периода были найдены таблички, на которых не только был изображен победитель, увенчанный лавровым венком, но и приводилось имя мастера, изготовившего колесницу, и адрес его мастерской. Законченный пример коммерческой рекламы! По нынешним олимпийским меркам победителя бы живо за это дисквалифицировали. Но тогда не делали разницы между любителями и профессионалами: все мужчины были воины, а все воины были спортсмены. Различие можно усмотреть разве что в комплектовании экипажа колесницы. Оспаривать спортивные лавры соперники отправлялись поодиночке, а боевой экипаж состоял из водителя и командира-стрелка, вооруженного копьем и луком. Часто на небольшой площадке умещался еще оруженосец, прикрывавший все трио большим щитом. Атаку этих боевых повозок по силе воздействия можно сравнить с появлением на поле боя танков. Хроника повествует о том, как в 1924 году до н. э. в битве при Кадеше в Сирии тысяча хеттских колесниц обратила в бегство целую армию фараона.

Управление колесницей требует недюжинной силы и хорошей подготовки, и многие спортивные деятели сожалеют, что состязания на них стали достоянием истории. Не так давно французский Олимпийский комитет устами своего председателя графа де Бомона внес предложение — ввести бега на колесницах в программу будущих олимпиад, как «спорт, наиболее соответствующий греческой традиции». Кто знает, может, так оно и случится? Пополнились же программы зимних олимпиад санным спуском. А канадцы, по утверждению газет, в качестве затравки намерены показать в Денвере бега собачьих упряжек.

Правда, другие страны могут выступить с заявками на проведение бычьих, страусиных и тому подобных бегов. Быки, в частности, зарекомендовали себя отменными рысаками.

Ежегодно в сентябре на индонезийском острове Мадура, что лежит у восточной оконечности Явы, проходит большой праздник Карапан-сапи. Гвоздем его являются бычьи гонки на дистанции сто десять метров. Весь август на острове идут отборочные соревнования. Финальный турнир открывают в городе Банкалан. Быков туда свозят на грузовиках, а подавляющая часть болельщиков бежит следом.

Экипаж, в который впрягают пару быков, оригинален. Б нем нет колес. Это своеобразная двухлемешная соха, деревянные концы которой волочатся по земле. Водитель должен умудриться на полном скаку устоять на этих полозьях, держась одной рукой за ярмо, что уже само по себе можно причислить к цирковой эквилибристике.

Волнение болельщиков велико. Очевидцы говорят, что зрители бразильского стадиона «Маракана» кажутся монахами, внимающими проповеди настоятеля, рядом с мадурцами, собравшимися на Карапан-сапи. В первом ряду, у кромки травяного поля, где развертывается состязание, усаживаются деревенские музыканты, прибывшие подбодрить своих наездников. По такому случаю оркестранты не жалеют ни глоток, ни ладоней. А если учесть, что каждый оркестр играет свой собственный марш, уровень шума приближается к Ниагарскому водопаду.

Хотя коран запрещает правоверным азартные игры, на Карапан-сапи мадурцы от мала до велика заключают пари; ставки заносят на длинные бумажные полосы и передают на хранение кому-нибудь из уважаемых стариков. Начинается парад-алле участников. Каждый болельщик выкликает имя своего фаворита. Разукрашенные лентами быки, над которыми несут цветастые зонтики, делают круг почета Завзятые любители выбегают на поле пощупать своими руками и убедиться, что «зверь» в само деле силен. Осмотр обычно заканчивается одобрительным похлопыванием по загривку — быка и по плечу — водителя экипажа. Животные, оглушенные громыханием музыки и людским скоплением, рвутся из постромок, их едва-едва удерживают за ярмо и за хвост.

Наконец соревнующиеся выходят на белую лини старта. Не без труда устроители очищают беговую дорожку. Позади быков занимают места небольшие группы доброхотов, вооруженных бамбуковыми палками — они понадобятся, чтобы придать быкам начальную скорость. Судья поднимает флажок, объявляя готовность № 1. В этот ответственный миг кто-нибудь из мастеров своего дела опрыскивает нежные части быка настоем перца — для пуще резвости.

Сигнал! Мадурцы исторгают вопль и разом опускают на спины быков бамбуковые погоняла. Животные очертя голову кидаются вперед. Жокей вспрыгивает на свою соху и, распластавшись как птица, почти летит между быками.

Под радостный рев толпы быки финишируют. Но это еще не всё. Их нужно остановить, что не так-то просто: вошедшие в раж бегуны не желают терять взятый темп! В конце концов чемпионов утихомиривают и метят, круп буквой «К». Маститые участники буквально испещрены такими знаками, и это во много раз повышает их стоимость.

Интересно заметить, что в старину соревнования проводили прямо на пахотном поле, и соха при этом была не спортивной, а самой что ни на есть настоящей. Карапан-сапи выявлял умение пахаря править своими быками — иными словами, определял лучшего работника.

Аналогичные гонки можно наблюдать и в Индии, где в местечке Хингом, штат Махараштра, ежегодно состязаются буйвольи упряжки. Местная пословица гласит: «Кто ездит на жирном буйволе, сам должен быть толст». Для бегов же выбирают самых жилистых, самых подвижных животных. Что касается наездника, то и ему лишний вес будет в тягость. Когда на полном скаку одна, а то и обе ноги срываются с подножки возка, ему нужно успеть вскочить назад на узкую планку, прибитую сверху к оси...

На поле в Хингоме буйволиные упряжки состязаются только со временем — их пускают по одиночке. Если пустить сразу несколько пар, неизбежны столкновения, а это, учитывая скорость, может привести к тем же последствиям, что и авария на автогонках: 200 ярдов (примерно 183 метра) буйволы пробегают за 15 секунд!

Поэтому с недавнего времени беговую дорожку огораживают проволокой, через которую пропускают слабый электрический ток. Правда, сделано это не столько для того, чтобы отпугнуть животных, сколько, чтобы предупредить частые попытки азартных болельщиков выбежать на ристалище.

По окончании бегов в Хингоме вручаются традиционные премии: занявший первое место получает 401 рупию, второе — 301 рупию, третье — 201 рупию. Круглые суммы, считается, могут принести несчастье и быку и хозяину.

М. Беленький

Внимание! Говорит тамтам

Издавна европейские путешественники и купцы рассказывали о необычных языках, находившихся в употреблении у самых различных народов — от североамериканских индейцев до жителей Полинезии. Здесь и язык свиста пиренейских пастухов и коренных жителей Канарских островов, языки жестов североамериканских индейцев, язык узелков кипу в Южной Америке, многочисленные языки тамтамов и многие другие. До сих пор наука лишь в весьма слабой степени занималась их изучением, поэтому процветали различные фантастические догадки вроде того, что, мол, где-то существуют племена, общающиеся только посредством жестов. Недооценивалась способность таких языков хранить и передавать информацию.

А между тем подобные языки представляют огромный интерес для семиотики {от греческого слова «семейок» — «знак») — специальной науки, которая занимается изучением всех возможных знаковых систем, служащих для передачи информации.

Поражает разнообразие подсобных языков. Некоторые из них похожи па языки животных, например обезьян, у которых ученые обнаружили примерно три-четыре десятка знаков, передающих обобщенные сигналы типа «защищай детей», «предупреждаю об опасности», «зову к пище».

Другие подсобные языки по своему строению напоминают некоторые типы письменности — в частности, иероглифическое или клинописное письмо Древнего Востока. Особенно близок иероглифике язык жестов. Такой язык способен передать огромное количество понятий, зашифровывая их не «побуквенно», а в целостных образах.

При появлении письменности, особенно развитой письменности, роль побочных языков ослабевает. Не следует, однако, считать их достоянием одного только прошлого Примером современных подсобных языков могут служить хотя бы знаковые системы для электронно-вычислительных машин. Без таких систем невозможно создание машинного перевода.

Дм. Сегал, научный сотрудник Института славяноведения и балканистики

Как мы и договорились, Австриец разбудил меня рано утром. «Если ты не передумал, — сказал он, — то сейчас самое время. Твой друг уже выехал». И он показал мне следы машины, отпечатавшиеся на прибитой росой пыли, — две колеи, ведущие от нашей хижины через всю деревню и врезающиеся в плотные заросли. Сейчас шесть, и деревня еще спит; лишь один старик, любитель вставать спозаранку, бродит как неприкаянный между хижинами и горками просыхающего кофе. Он кивает приветственно головой и долго, задумчиво смотрит нам вслед.

— А где же ребята, которые должны играть на тамтаме? — спрашиваю я Австрийца.

— Одного захватил твой приятель. А двое ждут нас у подножья вон того холма.

Пока мы продираемся сквозь кустарники, я перебираю в памяти наш вчерашний разговор. Мне захотелось проверить — тем более что появилась такая возможность, — насколько правильно наше привычное представление об «игре на тамтаме». Быть может, правильнее говорить — «обмениваться информацией с помощью тамтама»? Мои новые знакомые; говоря о тамтаме, похоже, имеют в виду именно это... И сегодня мы с моим другом фоторепортером Шанной условились испытать возможности тамтамов.

В Абиджане, столице Берега Слоновой Кости, о нашем будущем эксперименте говорили так: «Конечно, вы поймете друг друга. Почему же нет?! Но, учтите, вам волей-неволей придется пользоваться простейшими словами, как это делают африканцы». Дело в том, пояснили нам, что ограничены возможности самого тамтама...

Наконец мы на месте. Усаживаемся на ствол поваленного дерева. Двое молодых ребят уже ждут нас. Перед ними загадочно-молчаливые, будто таинственные статуи в старом, заброшенном парке, два тамтама. Один — велик, гладок и пузат — напоминает бурдюк, второй изящен, чем-то похож на веретено, по бокам украшен тонкой резьбой.

— Тамтам-мужчина и тамтам-женщина, — комментирует Австриец. — Один для низких звуков, другой — для высоких. Это здесь их так называют; в других местах мужчина тот, что издает высокие звуки, а женщина — низкие.

Наши ребята-тамтамисты говорят только на якуба, так что Австрийцу придется поработать переводчиком. Мой первый вопрос был: верно ли, что эти два куска дерева, до того загадочные и таинственные, что мне порой мерещится, будто они слушают наш разговор, — так вот, могут ли эти две деревяшки понять и передать все то, что мы здесь скажем. Потом я смотрю на часы: Шанна, судя по всему, уже должен быть на месте с минуты на минуту. И действительно, скоро слышатся первые удары тамтама. Они следуют друг за другом плотно — высокая нота, низкая, снова высокая и низкая, и, наконец, еще раз высокая и низкая. Впечатление такое, будто тамтам совсем рядом, а ведь до него примерно десять километров через лес и густые заросли кустарника.

— Нас вызывают, — сообщает мне Австриец.

И верно: оба парня становятся к тамтамам и принимаются выбивать такие же звуки.

— Подают ответный сигнал: дескать, поняли и готовы вас слушать, — продолжает Австриец. — Сейчас надо ждать первое сообщение твоего друга.

Африканцы умолкают и, положив ладони на шкуры барабанов, спокойно ждут. После недолгого перерыва далекий тамтам возобновляет разговор; теперь он говорит по-иному, теперь действительно его звуки напоминают речь.

— Шанна спрашивает, где ты находишься? Что ему ответить?

— Скажи, что мы у холма рядом с деревней, спроси, почему он утром не дождался меня.

Австриец понимающе подмигивает мне, смеется, но честно переводит то, что я просил. Ребята как ни в чем не бывало кивают в ответ и принимаются выбивать сообщение. Я встаю прямо перед ними и, следя за сумасшедшими движениями рук, неожиданно замечаю, что их губы шевелятся.

— Что это они? — в недоумении спрашиваю я у Австрийца.

— Говорят, — отвечает он, — конечно, говорят. Но ты не торопись, позже я тебе все объясню.

Вот так начался мой разговор с Шанной, самый обычный разговор, будто каждый из нас сидел у своего домашнего телефона.

«Ты еще спал, — отвечает мне Шанна. — И мне не хотелось тебя будить».

«Как далеко ты от Бианкумы?»

«В восьми километрах. Машину оставил на обочине».

«Много успел сделать фотографий?

«Пока мало. Когда я вышел, было темно».

Тут наш разговор прерывается, будто что-то случилось с телефоном. Несколько минут мы ждем, потом вновь звучит тамтам:

«К нам пришел один парнишка, приглашает к себе. Я вызову вас позже...»

Тамтам Шанны замолкает, разговор, похоже, закончен, но мои помощники остаются у барабанов, готовые продолжать беседу. Мы с Австрийцем усаживаемся верхом на ствол дерева и затеваем разговор о тамтаме, о его истории, о его функции в африканском обществе, о его языке. Мы познакомились с Австрийцем в Абиджане, и он согласился быть нашим гидом во внутренних районах Берега Слоновой Кости. Он не этнограф и не музыковед, но зато прожил в Африке тридцать лет и перепробовал множество занятий.

— Я не ручаюсь, что знаю доподлинную историю тамтама, — говорит он мне, — расскажу просто, что мне известно. Нынешний тамтам, хотя и несколько изменился, немногим отличается от тамтама прошлого. История его загадочна и таинственна. На этот счет есть две хорошие легенды. Вот послушай. Первая гласит, что тамтам — изобретение обезьян; легенда эта местная, а потому совсем странная — ведь обезьяна редкий персонаж здешнего фольклора. Дело происходило следующим образом...

Однажды некое племя услышало в лесу страшный шум. Откуда он шел, кто его издавал, понять было нельзя. Чтобы развеять тревогу, старики решили послать в лес смельчаков. Отправилась группа лучших воинов. Они вышли к поляне, подкрались и увидели, что там собралось на праздник все обезьянье племя. Самцы колотили что было мочи по дуплистым деревьям — оттуда и шел грохот. Воины посмеялись и вернулись домой. «Ничего страшного, — говорят, — это просто обезьяны веселятся». Старики, однако, остались недовольны и велели принести им такой же ствол и палку. Старики поняли, что эта обезьянья игра не так-то проста: один из них ударил по стволу — ток, ток, потом сильнее — тан, тон. И вот уже все племя затанцевало... Так родился первый тамтам. Поначалу он был только музыкальным инструментом. Ну а потом уж с его помощью стали разговаривать...

Вторая легенда приписывает открытие тамтама женщине. Имя ее никому не известно, поскольку это случилось давно. Однажды она бродила по джунглям, собирая хворост для огня, и ей попалось пустое здоровое полено. Она откинула его, и, когда полено упало, лес огласил непонятный крик — вернее, даже не крик, а стон. Удивившись, женщина вновь подняла обрубок и снова бросила его наземь. И снова тот же звук. «Это дерево говорит», — подумала женщина и отнесла его в деревню. Старики, увидев полый, ни на что не пригодный кусок дерева, рассердились: «Зачем ты притащила его?» — «Это говорящее дерево, — отвечает им женщина, — послушайте сами». И она ударила по нему палкой. Раздался крик. Она ударила еще несколько раз, и вдруг из дерева полились веселые звуки, так и звавшие пуститься в пляс! К вечеру уже вся деревня танцевала. Старики смекнули, что дерево и в самом деле полезное, и оставили его для праздников. Так появился музыкальный инструмент тамтам.

Я попросил Австрийца узнать у наших ребят, слышали ли они эти или какие-нибудь другие легенды. Их ответ меня несколько ошарашил. Знают, конечно, знают, но все это пустые байки! На самом деле тамтам подарили племени мертвые предки для того, чтобы мы могли с ними разговаривать. Только потом живые попросили у мертвых разрешения пользоваться тамтамом для переговоров между деревнями, для танцев и различных церемоний. Мертвые разрешили. Нет, при каких обстоятельства был сделан этот подарок, они не знают.

Итак, тамтамы как музыкальные инструменты появились, так сказать, естественным путем — люд просто находили в лесу звучащие дуплистые деревья. Позже африканцы стали сами изготавливать говорящие барабаны, те сделались частью их материальной культуры, и начали использоваться не только во время церемоний, но и для переговоров на большие расстояния. Со временем конструкция их все больше совершенствовалась. Взяв кусок ствола африканские мастера обрезали его до нужного размера, потом в стволе делали глубокую продольную щель, похожую на узкий вытянутый рот. «Губы этого рта при ударе издают два разных по высоте звука: один высокий, другой низкий — они напоминают звучание человеческого голоса, причем звучание именно африканских языков. Африканские диалекты состоят из двух фиксированных тонов: высокого и низкого. Со временем в корпусе тамтама кроме продольной щели, начали делать разного размера отверстия — получился настоящий музыкальный ящик. Еще позже родился новый тип тамтама, полностью полый внутри и обтянутый сверху кожей. Такой тип барабана воспроизводит лишь одну ноту, так что для разговоров понадобились уже два тамтама.

— Теперь, — продолжает Австриец, — о том, как африканцы выработали настоящий развитый язык тамтама, позволяющий им вести друг с другом длительные беседы. Хочу подчеркнуть, что это не шифр, не условные звуки, не телеграфный код тип азбуки Морзе, где каждая буква представляет собой сочетание длинных и коротких звуков. Нет язык тамтама — это точное воспроизведение слов. Вот послушай...

Австриец говорит что-то нашим помощникам, те встают у тамтамов. Похоже, их весьма развеселило наше любопытство к таким бесхитростным вещам, как тамтам, они переглядываются и хохочут.

— О"Ку ме! — кричат они разом, пытаясь совладать со смехом. — О"Ку ме! — Потом начинают бить в тамтамы, и тамтамы подхватывают те же слова: «О"Ку ме! О"Ку ме!»

— Хватит, хватит, — прерывает их Австриец, — Понял?

— А что значит «О"Ку ме!»?

— Это призыв, нечто вроде «идите сюда!». Сейчас попросим их сказать еще что-нибудь.

Ребята начинают выбивать новую фразу. На этот раз она более сложная: Австриец попросил их передать первому попавшемуся старику приглашение подойти к нам.

— Ты правильно отметил, — продолжает Австриец, — что они произносят про себя слова, которые выбивают на барабанах. Это облегчает «перевод» на тональный язык тамтама. Правда, некоторые из тамтамистов утверждают, что они таким образом просто передают тамтаму все, что нужно сказать, а уж он произносит все сам... Теперь ясно?

Ясно-то ясно, но не все. Я понял, что язык тамтама имеет ту же основу, что и африканские диалекты. Но, допустим, есть два слова одной и той же тональности, как же тогда различить их?

— Да, такая проблема, конечно же, существует, но тут надо отдать должное смекалке этих людей. Слов, которые легко перепутать, довольно много. Допустим, к таким словам относятся слова «отец» и «луна». В этом случае прибегают к перефразировке: вместо слова «отец» говорят «человек, родивший детей», или вместо «луны» говорят «свет, который появляется на небе ночью», и так далее. Так что ошибки исключены. В конечном итоге смысл слова всегда определяется контекстом. Так случается и у нас, я имею в виду в индоевропейских языках — во французском, немецком, итальянском... Не говоря уж...

Австриец замолкает, будто чем-то пораженный, и вдруг разражается приступом смеха.

— Не говоря... не говоря уж, — заходится он, колотя себя рукой по колену, — об английском... — А сан смотрит куда-то за мою спину.

— В чем дело? — спрашиваю я, оборачиваясь.

Навстречу нам из-за деревьев направляется совершенно черный, как уголь, старик, облаченный в изодранную накидку — бубу. Не доходя до тамтамистов, он останавливается и что-то кричит им. «Услышал наш призыв!» — соображаю я. («Попросите первого встречного старика подойти к нам».) Ребята объясняют ему, в чем дело, и показывают пальцами на меня и Австрийца. Старик в ответ мягко улыбается и, кивнув головой, усаживается под деревом. Наша компания увеличилась.

— Может возникнуть и другая путаница, — продолжает, отсмеявшись, Австриец. — Уже не со словами, а с ситуациями. Допустим, что фраза «он вернулся домой» Может быть легко спутана с какой-то другой. Что в таких случаях делают? А очень просто — заменяют ее другой, где путаницы быть не может: «Он принес свои ноги в семью». Или, к примеру, можно двояко понять фразу: «Всю ночь шел дождь». Тогда ее заменяют на «Утренний дождь такой же, как вчерашний вечерний». Теперь понятно? Фразы эти я придумал для наглядности, но суть дела ясна. В результате язык тамтамов получается длиннее, чем обычный разговорный, но зато поэтичнее.

Тут мы услышали сигналы вызова далекого тамтама группы Шанны. Наши ребята отвечают, начинается разговор. Выясняется, что один из молодых ассистентов Шанны привел его в свой дом. Там Шанна встретил родителей парня и кучу его братьев и сестер. Шанна купил старую кожаную сумку и четыре маски. Он сфотографировал все, что хотел, и теперь направляется к нам. Обмен условными приветствиями — и сеанс связи окончен.

Если уж тамтам способен передавать такое слово, как «фотография»... Я призадумался. Впрочем, и до этого уже тамтам оперировал понятиями «машина» и прочими, если так можно выразиться, «цивилизованными» словами. Спрашиваю у Австрийца, как на местном диалекте звучит слово «фотография». Тот пожимает плечами и указывает ребятам на свой аппарат. Те тоже не знают. Похоже, такого слова в их языке еще нет, как нет, впрочем, и некоторых других, обозначающих вещи, не свойственные их цивилизации. Как же они передают эти слова?

— Хм, — отвечает Австриец, — они вообще-то ни «фотография», ни «фотоаппарат» не передавали. Тут ты прав... Ты спросил у своего приятеля Шанны, сколько фотографий он сделал, верно ведь? А наши ребята передали просто: «Сколько он сделал?» Парень, который колотит в тамтам рядом с Шанной, знает французский. Получив послание, адресованное фотографу, к тому же обвешанному с ног до головы фотоаппаратами, он сразу понял, что «сколько он сделал?» относится к фотографиям. К чему еще это может относиться? То же самое с автомобилем. Шанна сказал: «Я оставил машину на обочине». Слово «машина» не передавалось, но, когда ребята перевели мне услышанную фразу, я сразу понял, о чем идет речь. Что он еще мог оставить на обочине дороги? Тут на помощь приходит контекст, ситуация.

Тем временем старик по-прежнему сидел, прислонившись к дереву. Он устроился уютно и благосклонно наблюдал за нами. «Он якуба?» — спросил я у Австрийца. «Нет, он вобе, — перехватили мой вопрос ребята. — Из деревни Тьени Сибли. Но он торгует с якуба и знает их диалект. Поэтому он понял наше послание». Можно представить себе, что получается, когда два разных тамтама пытаются договориться между собой — сплошная неразбериха. Все равно что включить одновременно две радиостанции, вещающие на разных языках. Но это случается редко: обычно тамтамы используются в границах территории, на которой живет племя. Как далеко передают тамтамы? Километров на восемь, десять. Но если разговор поддерживают «релейные станции», то есть цепочка тамтамов, расстояние может быть любым.

— А можно ли с помощью тамтама называть по имени? Ну, допустим, кого-нибудь зовут, скажем, Мока, как этот Мока поймет, что речь идет о нем, а не о каком-нибудь другом Моке?

— Ага, — оживляется Австриец, — понятно. В самом деле интересная штука, сейчас объясню. У каждого африканца есть второе имя, которое называется «имя для тамтама» или «тамтамное имя» — тут трудно дать точный перевод, у нас таких понятий нет. Это второе имя дается каждому ребенку, когда ему исполняется годика четыре, то есть когда он начинает понимать язык тамтамов, и оно остается за ним на всю жизнь. Теперь слушай внимательно. Это второе имя сложное и очень длинное, обычно оно делится на три части: первая часть — это имя, которое дается ребенку при рождении, вторая — наиболее характерный звук из «тамтамного имени» его отца, третья — название деревни, где он живет. Как видишь, ничем не уступает паспорту. Так что опасности перепутать человека нет.

— Ну а если ребенок, его отец и вся семья переезжают в другую деревню?

Австриец, услышав новый вопрос, только что не рычит:

— Ты, я смотрю, решил довести меня! Откуда я знаю?! Ну, изменят они всей семьей последнюю часть имени, ну, сообщат всем о своем переселении, ну, устроят новоселье... Откуда мне знать? Чего тебе надо от тамтама?

— Ну вот, — смеюсь я. — Ты же сам рвался продемонстрировать свои познания в африканской культуре? А сейчас на попятный? Давай, давай рассказывай, что они делают, когда переезжают?

— Делают то, что я сказал: меняют часть своего второго имени! Еще чего, надоеда?

— Белым тоже дают второе имя?

— Естественно. И причем такое, что рот откроешь! Африканцы всегда попадают в точку. Побудь здесь еще пару дней, и тебе тоже дадут какую-нибудь кличку. Тебя назовут Надоедой!

— А тебя они как прозвали?

— Хм... Ни за что не угадаешь. Когда я жил в Габоне, меня прозвали Шустрым. Они видели, что я всегда все делаю в спешке. Потом перебрался на Берег Слоновой Кости, тут говорят совсем на других языках, и я ожидал, что меня назовут как-нибудь иначе. И вот на тебе! И тут стали звать Шустрым...

Вскоре к нам присоединилась группа Шанны. Я присмотрелся к их тамтаму. В отличие от наших он не был обтянут шкурой, это был ствол с продольной щелью-ртом, способным издавать звуки двух тонов. Поэтому на нем играл один человек. Как рассказал мне работавший на нем «телеграфист», далеко не все в деревне умеют это делать, а только те, кто, обладая определенными способностями, с детства был отобран и обучен старейшинами. А вот понимают речь тамтамов все.

Тамтам, сказал мне еще парень, не принадлежит никому. Точнее, он принадлежит всей деревне. При этом есть тамтамы для сообщений, есть для танцев, а есть для похорон. Есть тамтамы для дня и есть для ночи. Тамтамы, прогоняющие злых духов, и тамтамы, вызывающие добрых. Последние считаются священными, и на них играют только колдуны. Их никогда не переносят с места на место, основание вкопано в землю, и духи поднимаются на поверхность через тело тамтама, чтобы поговорить с колдуном. Но, прежде чем вызвать духа, колдун должен сделать тамтаму подношения — облить его кожу пальмовым соком для очищения. Да и сам колдун для очищения должен выпить пальмового вина. Тамтам считается одним из самых святых и чистых предметов. Ему нельзя лгать. Если кто-нибудь передаст через тамтам ложь, обман, духи будут глубоко обижены и непременно накажут виновных. Потому-то колдун и выпивает пальмовый сок, повторяя при этом слова заклинания: «Я пью вместе с тобой этот напиток, и если я совру, ты можешь убить меня...»

Пока продолжается наш разговор, ребята снова принимаются колотить в барабаны. Австриец смеется. Мне показалось, что тамтамы поначалу снова повторили знакомое «О"Ку ме! О"Ку ме!». Дальше я, естественно, ничего не понял.

— Кого-нибудь вызывают? — спрашиваю я.

— Вызывают, вызывают, — отвечает Австриец. — Чтобы передать любовное послание. Посмотрим, что получится...

Тамтамы не успокаиваются. И вдруг я вижу, как из-за деревьев появляются стройные, облаченные в цветные длинные одеяния девушки. Конечно, что говорят тамтамы, я не понимаю. Но, должно быть, нечто приятное — девушки смеются, обнажая белейшие зубы, и идут навстречу ребятам...

Альберто Онгаро, итальянский журналист

Перевел с итальянского И. Горелов

Скажите это: ...бисером ...листьями ...крыльями ...дымом.

…бисером

Зулусы давно и заслуженно слывут среди народов Южной Африки людьми гордыми, воинственными. Слава, согласитесь, завидная, но порой весьма обременительная. Ведь бывают в жизни моменты, когда приходится признаваться в своей слабости. Моменты, когда, как известно, у самых гордых и воинственных язык отнимается...

Но зулусы, по счастью, ко всем прочим своим достоинствам еще и изобретательны. Когда во рту немеет язык, они прибегают к другому, куда как красноречивому, — языку бисера. Раньше бисер изготовляли из подручных материалов: кости, семян и ароматичных пород деревьев, раковин, яичной скорлупы, камней, глины, слоновьего бивня, меди, наконец золота. Теперь чаще всего удовлетворяются дешевым фабричным бисером из стекла.

Бисер в зулусском хозяйстве применяется широко: из него делают все украшения — ожерелья, браслеты на руки и на ноги, подвески — в общем, все, что подскажет фантазия. В самих этих украшениях ничего, конечно, хитрого нет — где их не делают! Хитрость зулусской бижутерии заключается в. подборе геометрических рисунков и выборе цвета. Именно из этих элементов складывают зулусы свои любовные послания.

Изучение каждого языка начинается с азбуки; у языка бисера азбука своя, цветовая: белый цвет, как и в Европе, — цвет чистоты, а потому — и самой любви; розовый — робкий намек на бедность хозяина украшения (его используют редко — к чему расписываться в собственной бедности?); черный говорит, о снедающей душу грусти, некотором разочаровании в жизни и угрызениях совести в связи с затянувшимся холостячеством. В общем, с основными цветами все более или менее просто. Только ведь алфавит — еще не язык, и бисерная грамотность включает уменье пользоваться полутонами — меняя тональность одного и того же цвета, можно полностью изменить смысл фразы.

Недоверчивый читатель вправе усомниться в том, что этот язык достаточно красноречив. «Много ли им скажешь?» — спросит он. Тогда вот вам пример.

По краалю — зулусской деревне — идет парень. Он высок, красив, под блестящей кожей играют мускулы. На груди скромное, изящное украшение из белого бисера, и в самом центре его — черная бисеринка. Увидев парня, встречная девушка низко опускает голову и, не оборачиваясь, быстро убегает в хижину. Она прочла смутившее ее послание: «Сил нет больше ждать. Уж лучше мне исчезнуть отсюда, улететь, как улетают вольные птицы!»

Иногда можно встретить парней, буквально обвешанных любовными посланиями. В каждом из них свой смысл: в одном — заманчивое предложение, в другом — клятвенное обещание, в третьем — признания в неукротимых чувствах. Не пытайтесь соединить все эти письма в какую-либо логическую последовательность. Просто знайте: это местные донжуаны...

...Листьями

При всем многообразии человечества, при несходстве привычек, характеров, образа жизни разных народов и племен существуют обычаи, трогательно одинаковые на всей планете. К примеру — обычай дарить цветы любимым, популярный буквально под всеми широтами. Каждый из нас знаком с примерной символикой цветов. Теперь представьте себе, что вы преподнесли девушке такой букет: резеда, пучок лука, пук укропа и, скажем, сельдерей. Странноватый букет, не правда ли? Однако не спешите представить себе реакцию девушки.

Может быть, она знакома с обычаями батаков племени мандаилинг, живущих на острове Суматра в Индонезии.

Батаки, и правда, часто дарят букеты не из цветов; предпочтение отдается не красоте, а... названию растения. К. примеру, если влюбленный батак по каким-то причинам разлучен со своею избранницей, он посылает ей букет, составленный из листьев следующих растений: ситарак, хадунгдунг, ситата, ситанггис, подом-подом и пафу.

А каждая батакская девушка из племени мандаилинг знает, что название ситарак рифмуется с глаголом «марсарак», что значит «расставаться», хадунгдунг — со словом «дунг» — «после». Ситата в данном послании значит «хита» — «мы»; ситанггис — «тангис» — «плакать», подом-подом и модом — «спать», а пафу звучит почти как «ахту», то есть «я».

Вместе же букет следует читать как фразу: «После нашего расставания я не могу уснуть, не пролив горьких слез».

Варьируя листья и цветы, можно добиться большого разнообразия текстов. Конечно, при этом они будут страдать некоторой, так сказать, телеграфностью, но батаки читают эти «букеты-телеграммы» так же свободно, как мы сообщения вроде «Волнуйтесь подробности встрече Толя».

Раньше язык цветов и листьев был распространен по всей Индонезии. Основывался он на сходном звучании названий растений с другими словами; расшифровка букета, естественно, требовала определенной подготовки и незаурядной сообразительности. Поэтому при дворах раджей всегда были составители и толкователи букетов, которые в сочетаниях цветов угадывали смысл послания. Ведь один и тот же цветок мог рифмоваться и со словом «дружба» и со словом «война», но в определенном сочетании имел лишь один смысл.

Случается, и в наши дни деревенские колдуны на Суматре или Сулавеси подбрасывают своим врагам на порог дома цветок. Если, к примеру, его название звучит сходно со словом «лихорадка», получивший такое сообщение человек знает, что заколдован, и обязательно заболеет.

Все это, однако, частные и редкие случаи. По-настоящему язык цветов и листьев сохранился лишь у батаков племени мандаилинг. Там люди еще вовсю «переписываются» букетами, которые для непосвященных выглядят не менее странно, чем тот же букет из резеды, укропа, лука и сельдерея. Ведь и этот букет, руководствуясь правилами батакского «цветочного телеграфа», нетрудно расшифровать. Резеда — «навсегда», пучок лука — «разлука», пук укропа — «до гроба», сельдерей — «поскорей».

Все вместе: «Я полюбил тебя навсегда и буду любить до гроба; никакая разлука не охладит моих чувств; дай же мне ответ поскорей». Какая девушка останется равнодушной к такому признанию?

Если, конечно, она знакома с обычаями батаков племени мандаилинг на острове Суматра...

...Крыльями

Наш журнал уже имел случай писать о языке голландских ветряных мельниц (см. № 5 5а 1970 год). Положением крыльев на своих ветряках мельники передавали самые разные сообщения. Причем не только простейшие вещи, но даже, скажем, такие сложные фразы, как напоминание жене, отправившейся в город: «Не забудь купить мне полфунта трубочного табаку». Еще сравнительно недавно сообщения крыльев умел читать всякий. Сейчас, когда мельницы остались скорее как декоративная часть пейзажа, голландцы выпустили пособие, воскрешающее давнюю традицию. С несколькими уроками из этой книги мы предлагаем ознакомиться читателям.

1. «Отдыхаю. Прошу не беспокоить». 2. «Уехал в гости». 3. «Жена, иди скорей домой!» 4. «У меня сегодня день рождения». 5. «Доброе утро, сосед». 6. «Дочку замуж выдаю». 7. «Воскресенье». 8. «Меняю жернова»

...Дымом

Древние греки, как известно, считали необразованным человеком того, кто не умел плавать. Плаванию учили юношей в тех же гимназиях, где преподавали и гимнастику, и ораторское искусство, и математику. Необразованному древнему греку трудно было рассчитывать на приличное место в жизни, но все-таки скромно прожить он, конечно, мог.

У индейцев североамериканской прерии вопрос стоял несколько иначе: или ты умеешь все то, что положено уметь взрослому воину, или тебе нипочем не выжить. А уметь надо было многое: скакать верхом, метко стрелять, знать повадки зверей и — не последнее — уметь, говоря современным языком, передавать и принимать информацию при помощи дыма от костра.

Существовало множество способов разводить костры и добиваться именно того дыма, который нужен, дыма разной интенсивности, разных оттенков, разного направления. Дыма, идущего в небо столбом, стелющегося, клубящегося.

Каждый оттенок дыма имел свое значение, и каждый индеец разбирался в них так же свободно, как опытный дегустатор в тонкостях чая или вина.

Для того чтобы придать дыму разные оттенки, индейцы носили с собой всевозможные, говоря языком техники, присадки: кору ивы, комки смолы, кости.

Можно было зажечь сухую траву — тогда дым шел столбом и был легок и прозрачен. Если добавить в костер травы влажноватой, дым становился темнее. Разложив костерок в неглубокой ямке и прикрывая его время от времени куском коры, можно было добиться того, что дым становился прерывистым и то шел в небо, то стлался по земле.

Самый черный и густой дым получался, когда в огонь бросали сырую рыбу и кости. Примеры можно было бы продолжать почти до бесконечности, но суть в общем-то не в том.

Одними и теми же буквами можно написать слова на разных языках; если вы не знаете языка, вам все равно не прочитать то, что написано. Язык дыма существовал у всех племен прерии, но дым одного племени был непонятен другому. Так радисты выстукивают ключом одну и ту же морзянку; ее можно принять и записать, но понять, не зная шифра, невозможно.

Конечно, языком дыма можно передать весьма ограниченное количество информации, но набор сведений, необходимый кочевым охотникам, — а индейцы прерий были именно ими — тоже не отличался разнообразием. Жизнь их ограничивалась внутриплеменными делами, охотой и войной с соседями. Заранее условившись о том, скажем, что светлый дым на холме означает «обнаружил стадо бизонов», а черный стелющийся дым — «заметил многочисленные следы врагов», можно было быстро и точно сообщить все нужные сведения.

Но если бы сущность «дымового телеграфа» ограничивалась лишь этим, вряд ли стоило бы рассказывать о нем даже вкратце. Все-таки самым главным в нем было то, что, меняя оттенки дыма, можно было сообщить массу дополнительных сведений — численность обнаруженного стада, направление его движения, предполагаемые действия врагов и многое, многое другое.

А всему этому каждый индейский воин учился с детства, так же как учился ездить верхом и стрелять из лука, ставить вигвам и долбить каноэ. Учился так, как мы с вами учимся в первом классе писать и читать.

Если море взять в почтальоны

Всем, наверное, памятно то место из романа Жюля Верна «Дети капитана Гранта», где команда шхуны «Дункан» случайно обнаруживает в брюхе пойманной акулы бутылку с запиской — из-за нее дети капитана Гранта и отправляются в опасное плавание на поиски своего пропавшего отца. А героям «Таинственного острова» бутылка рассказала, что неподалеку от них на необитаемом острове влачит свои дни раскаявшийся преступник Айртон. Вспомним по случаю и начало романа Виктора Гюго, где терпящие бедствие компрачикосы бросают в море бутылку с запиской, которая в дальнейшем решает судьбу «человека, который смеется»...

Однако не следует думать, что «бутылочная почта» — только атрибут произведений приключенческого жанра. Дошедший до нас с давних пор этот способ почтового отправления широко применяется и в наши дни. За рубежом существует множество клубов собирателей морских бутылок, члены которых стараются бросить в море как можно больше бутылок, а также выловить или отыскать их на берегу. При этом каждый, конечно, в душе надеется, что ему повезет, что именно он найдет запечатанную старинной печатью бутылку с пожелтевшим от времени пергаментом, рассказывающим о судьбе забытой экспедиции, или с куском пиратской карты, на котором крестиком обозначен зарытый клад.

Наибольшей популярностью «бутылочная почта» пользуется в Англии, где почти каждая семья имеет какое-то отношение к морю и кораблям. Не мудрено» что там собирание морских бутылок — старая традиция. В Гринвичском клубе морской почты мне рассказали, что они коллекционируют бутылки чуть ли не со времен Тюдоров. Секретарь клуба, энергичный седоволосый джентльмен, показал мне наиболее любопытные экземпляры, выловленные его коллегами, а затем охотно углубился в историю. История оказалась прелюбопытной.

В 1560 году один английский рыбак близ белых утесов Дувра выловил сетью засмоленную бутылку. Заинтересовавшись столь необычным даром моря, он разбил ее и ровно через день... поплатился за это жизнью. В разбитом сосуде содержался пергамент, адресованный королеве Англии Елизавете I. Это был донос королевского шпиона, который сообщал, что голландцы высадились на островах Новая Земля, принадлежащих России. Когда пергамент вместе с незадачливым рыбаком и осколками бутылки доставили ко двору ее величества, королева поняла, что достоянием гласности стала Государственная тайна. Елизавета повелела рыбака повесить и объявить, что впредь такая участь будет ждать каждого британца, который осмелится открыть выловленную в море или найденную на берегу запечатанную бутылку. Тем же указом Елизавета I учредила при дворе должность «откупорщика океанских бутылок», в обязанности которому открывание сосуда и чтение найденных записок. Первым королевским «откупорщиком» стал Томас Тонфилд. Известно, что за первый год службы он вскрыл 52 морские бутылки.

Когда лорд являлся к королеве с докладом, она неизменно спрашивала: «Ну, что пишет нам Нептун?» — торжественно сообщил мне секретарь клуба.

Должность «откупорщика океанских бутылок» просуществовала при английском дворе почти два с половиной столетия. Столько же имел силу и закон о смертной казни. Британский парламент отменил его лишь в конце XVIII века. Но англичане по традиции продолжают почтительно относиться к «почте Нептуна». Правда, современным откупорщикам бутылок приходится в основном довольствоваться стандартными бланками различных научных обществ и учреждений, занимающихся изучением течений. Бывает и так: нашедший на пустынном берегу запечатанную бутылку с трепетом спешит её открыть. Что только ему не мерещится в эти минуты! А бутылка оказывается забавой веселого пассажира океанского лайнера, и в записке сказано примерно следующее:

«Сия бутылка была распита с моим другом таким-то на борту лайнера такого-то во столько-то часов такого-то числа». (Шутки, признал секретарь клуба, весьма стандартны в наше время.)

Но все же и в наше время бывают интересные находки. По океанам и морям плывут запрятанные в бутылки завещания, исповеди и объяснения в любви. Истории, связанные с «почтой Нептуна», обретают подчас драматический характер.

В 1942 году у восточных берегов Австралии пропал небольшой катер. Семь месяцев спустя недалеко от Сиднея была найдена бутылка с запиской владельца катера Гарольда Дугласа:

«Если эта бутылка будет найдена, передайте, пожалуйста, записку моей жене Христиане Дуглас, Пойнт-Пайпер, г. Сидней.

Конечно, ты удивишься, узнав, что произошло со мной. Отказал мотор — меня вынесло в открытое море. Прощай!» К записке было приложено завещание, написанное на бланке чековой книжки. Лишь через полтора года Христиане Дуглас удалось через суд доказать подлинность завещания погибшего в море супруга и вступить во владение наследством.

Куда больший ажиотаж вызвала записка, найденная в 1949 году Джоном Уормом — мальчиком одного из ресторанов Сан-Франциско. Собирая на пляже пустую посуду, он нашел в одной бутылке такое послание:

«Лондон, 20 июня 1927 года. Чтобы избежать путаницы, я завещаю мое наследство поровну — счастливчику, нашедшему эту бутылку, и моему адвокату Барри Когену. Дейзи Александер».

Вначале мальчик решил, что это шутка, но вскоре выяснилось, что Дейзи Александер была совладелицей фирмы «Зингер», выпускающей знаменитые швейные машины, и умерла в 1940 году в возрасте 80 лет. Ее состояние оценивалось в 4 миллиона фунтов стерлингов. Адвокат Коген все эти годы разыскивал завещание своей бывшей клиентки. Начался процесс, в котором представители фирмы оспаривали подлинность завещания. Друзья Дейзи Александер вспомнили, что одной из привычек старой дамы было бросать в Темзу пустые бутылки с записками. Но представители фирмы утверждали, что если бутылка с завещанием была брошена в Темзу, то путь ее до Сан-Франциско кажется слишком фантастическим. Они разыскали в газетах сообщение об одной бутылке, которую бросили в Темзу в 1904 году в районе Баркинга и нашли в 1922 году там же на Темзе близ Рейнхама. Получалось, что бутылка плавала вверх и вниз по реке с приливно-отливными течениями 18 лет. Бутылка же, найденная Уормом, должна была бы пересечь Атлантику, обогнуть мыс Горн и вновь подняться до Сан-Франциско либо же плыть в северном направлении и попасть в Тихий океан через Берингов пролив!

Дело о наследстве Дейзи Александер тянется до сих пор. Кстати сказать, путь бутылки с ее завещанием не так уж невероятен. Три года назад в лондонских доках случай свел меня с одним капитаном, страстным приверженцем «бутылочной почты». Он рассказал, что во время многочисленных плаваний бросал в море бутылки, обещая в записках вознаграждение за пересылку их в Англию. Урожай капитана был не слишком велик: за двадцать три года занятия своим хобби он получил назад всего семь записок. Зато одна из них, брошенная в Ла-Манше, вернулась со сногсшибательной припиской: «Сэр, ваше письмо мы извлекли из бутылки, которую обнаружили в брюхе акулы, убитой нами в гавани Сиднея». Прикиньте-ка маршрут!

Известен случай, когда записка, содержавшаяся в морской бутылке, послужила основанием для вынесения смертного приговора.

1 февраля 1916 года, в разгар первой мировой войны, во время ночного налета германских дирижаблей на Лондон англичане сбили цеппелин L-19. Упав в Северное море, воздушный гигант некоторое время держался на плаву. Экипаж начал пускать ракеты и фальшфейеры. Вскоре к дирижаблю подошел английский патрульный тральщик «Кинг Джордж V» («Король Георг V»). Но его командир старший лейтенант Фергюссон отказался принять тонущих на борт. На тральщике было всего семь человек, и он опасался, что из спасателя легко может превратиться в пленника... После недолгих переговоров с Отто Луве, командиром дирижабля, Фергюссон сказал, что направляется за помощью, приказал дать машине полный ход и скрылся во мгле. Через полчаса L-19 развалился на куски и пошел ко дну.

Прошло несколько месяцев... Тральщик «Кинг Джордж V» оказался захваченным немецким эсминцем. Старший лейтенант Фергюссон предстал перед немецким военным трибуналом. Ему был предъявлен клочок бумаги, на котором описывалась его встреча и разговор с погибающим экипажем сбитого дирижабля. Она была датирована 1 февраля 1916 года, а ее автор, Отто Луве, в яростных выражениях взывал к возмездию. Желание Отто Луве было исполнено: Фергюссон был расстрелян «за преднамеренное убийство — отказ в помощи терпящим бедствие на море».

В 1966 году на побережье Голландии обнаружили в дюнах еще одну бутылку с запиской командира L-19. Ее текст идентичен той, которую нашли немцы в 1916 году. Видимо, Отто Луве бросил в море несколько бутылок перед тем, как его дирижабль пошел ко дну.

Особое место в «почте Нептуна» занимают любовные письма. Как правило, их авторы — те, кто потерял всякую надежду найти в жизни верного спутника либо же не в силах остановить свой выбор на одной определенной кандидатуре, а посему целиком вверяют свою судьбу случаю. Вот подлинный текст английского письма, доставленного Нептуном к причалу ирландского порта Куинстаун в 1956 году:

«Если нашедший эту бутылку — женщина, у которой в голове нет седины, которая не ворчит и хорошо готовит и которая не возражает выйти замуж за матроса, большую часть времени проводящего в море, или если человек, нашедший эту бутылку, знает такую женщину, то пусть напишет Джеймсу Глизону — моряку, который запечатал эту бутылку и бросил ее в море с парохода «Виктория» посреди Атлантики 29 марта 1895 года».

Сначала это сообщение было принято как розыгрыш, решили, что оно дело рук какого-нибудь весельчака. Но члены клуба «Боттл пост» выяснили, что в прошлом веке действительно существовал такой пароход и что он затонул в шторм у мыса Гаттерас 3 мая 1900 года. В списке погибших числился Джеймс Глизон — холостой моряк!

Члены того же клуба нашли на побережье Уэллса бутылку с письмом, в котором Пауль Раффельштейн — кок немецкого парохода «Тюрингия» — объяснялся в страстной любви к некой Эрне Дюйзен. Они переслали это любовное послание адресату. Но, увы, Эрна Дюйзен уже 22 года как вышла замуж за другого и успела стать бабушкой...

Но иногда случалось, что Нептун, растроганный пылкой страстью землян, доставлял любовные письма без задержек. Летом 1957 года матрос шведского торгового флота Ак Викинг поместил в бутылку описание своей наружности с обращением к любой красивой девушке, которая найдет его морскую депешу, — обязательно ответить. Свою почту моряк «отправил» в Гибралтаре. Полгода спустя ее нашла в Сицилии на берегу дочь рыбака. Между молодыми людьми началась переписка, которая в июле 1958 года закончилась свадьбой.

А вот как использовал «бутылочную почту» американский священник по имени Джордж Филиппе, проживающий на берегах залива Пьюджет-Саунд. Некогда он был горьким пьяницей, но нашел в себе силы избавиться от этого порока и с той поры объявил алкоголю войну. Проповедник решил одолеть «зеленого змия» при помощи его же собственной оболочки. Помещая в бутылки из-под виски и джина проповеди и тексты молитвенников, отец Джордж с каждым отливом дюжинами отправлял их в океан. И видимо, Нептун оказался на стороне излечившегося алкоголика: пастор начал получать ответы. Многие из тех, кто нашел его бутылки, видя в этом перст судьбы, давали ему слово бросить пить. Стеклянные почтальоны «бутылочного пастора» (как стали называть Филиппса) достигли берегов Мексики, Гавайских островов, Новой Гвинеи и даже Аляски. Ничего удивительного — ведь отец Джордж пустил по воле волн более 20 тысяч антиалкогольных увещеваний!

Признаюсь, для меня не были неожиданностью признания членов клубов собирателей и искателей морских бутылок в Лондоне, Ливерпуле и Фалмуте в том, что солидная часть писем, найденных в бутылках, — не что иное, как подделки, причем подделки, выполненные с блеском, на уровне полиграфических средств сегодняшнего дня. Уже давно в Европе и Америке изготовление пиратских морских карт, предсмертных исповедей и завещаний поставлено на поток. Делается это примерно так: сначала добывается подлинная старинная бутылка, или же новая сначала обрабатывается песком и галькой в полосе прибоя, а потом «обрастается» морскими водорослями. На «древней» бумаге изготавливается соответствующий документ, вкладывается в обработанную бутылку, запечатывается полуистлевшей пробкой и заливается, опять-таки не менее тщательно, изготовленной «старинной» мастикой, сургучом или варом. Наконец, когда все готово, «липу» передают доверенным лицам, имеющим непосредственное отношение к морю, — морякам, рыбакам, бакенщикам и т. д. По договоренности, за определенное вознаграждение, они «находят» где-нибудь в море или на пустынном берегу эту бутылку, распускают по округе слух о редкой находке или прямо приносят ее в Клуб собирателей морских бутылок. Дальше следует торг, и находка выгодно сбывается доверчивым коллекционерам.

Одна из самых тонких и мастерски выполненных подделок — это «Послание Колумба Фердинанду и Изабелле». В свое время оно наделало немало шума. До сих пор историки не могут прийти к единому мнению — подлинный это документ или все же «липа».

Наше повествование о «бутылочной почте» будет неполным, если мы не расскажем о том, как она заменяла настоящую почту.

Небольшой шотландский остров Сент-Килда лежит в стороне от морских дорог, в 20 милях к западу от архипелага Внешние Гебриды. Его неприступные скалистые берега постоянно окутаны холодными брызгами прибоя. С августа по май свирепые штормы делают остров фактически оторванным от внешнего мира. Не мудрено, что в 1930 году он был оставлен жителями, которые переселились в Шотландию. Но до того... До того было вот что.

В начале XVIII века на остров тайно сослали по политическим мотивам жену одного шотландского графа. Зная, что Сент-Килда расположен в зоне действия мошной ветви Гольфстрима и течение движется на северо-восток, пленница нашла способ сообщить друзьям о своей печальной участи. Ее письмо, вложенное в бутылку, вскоре было найдено на берегу острова Льюис, в Гебридском архипелаге.

Видимо, об этом случае вспомнил английский путешественник Джон Сэндз, которого в сентябре 1876 года на Сент-Килду занесло любопытство. В течение последующих восьми месяцев незадачливый турист из-за непогоды не мог вернуться домой и наконец решил послать весточку по течению. Пока он ждал у моря погоды, на коварных скалах Сент-Килды потерпел крушение трехмачтовый австрийский барк. Спасшиеся девять австрийцев нашли приют у жителей острова. Джон Сэндз поведал им свою историю. Потерпевшие кораблекрушение тоже решили попытать счастья. Сообщение о своем бедственном положении они отправили в трех экземплярах на имя австрийского консула в Глазго. Два из них они закупорили в бутылки, которые положили в пустую рыбацкую лодку, а один спрятали в спасательном круге с погибшего корабля. Лодку и круг они пустили по течению... Не прошло и двух недель, как, к великой радости Джона Сэндза и австрийцев (а также жителей острова, которым было не под силу своим бедным хозяйством содержать непрошеных робинзонов), к Сент-Килде подошел английский паровой корвет «Шакал». Как оказалось, спасательный круг, пущенный австрийцами по течению, был найден на берегу одного из Оркнейских островов ровно через неделю после отправки. Позже Джон Сэндз узнал, что его письмо в бутылке нашли через девять месяцев у побережья Норвегии.

С тех пор жители Сент-Килды, уверовав в действенность бесплатных услуг Нептуна, стали использовать пустые бутылки для отправки писем в Шотландию. Достоверно известно, что из каждых пяти отправленных писем по назначению доходили три, а то и четыре!

В 1889 году на острове открыли почтовое отделение. Но, несмотря на это, жители Сент-Килды для связи с внешним миром продолжали пользоваться «бутылочной почтой». Чтобы помочь жителям сурового острова, управление Королевской, почты Великобритании в конце прошлого века взяло на себя расходы по дальнейшей пересылке бутылочных посланий адресатам. Кроме того, оно официально объявило, что каждому, кто найдет бутылку, банку или почтовый плотик с Сент-Килды, будет выплачено вознаграждение в размере полкроны. В 1906 году, когда, ко всеобщему удивлению, плотик с Сент-Килды прибыл на остров Льюис через два дня, размер вознаграждения был увеличен до кроны. Это постановление имеет силу и поныне.

Большим спросом у коллекционеров «бутылочной почты» пользуются найденные в море документы, связанные с катастрофами и авариями, — так называемые «катастрофные письма». Странно, что есть так много желающих приобрести документы, единственная ценность которых в том, что они побывали в кораблекрушении. И чем большую сенсацию вызвала морская катастрофа, тем выше котируются связанные с ней документы.

Такой ажиотаж вокруг «катастрофных писем», разумеется, не мог ускользнуть от внимания аферистов, и в мире стали появляться подделки писем, якобы поднятых из почтовых трюмов погибших лайнеров: «горевшие» на борту «Вольтурно», «Жоржа Филиппара», «Лаконии», «тонувшие» на «Андреа Дориа», «упавшие» в океан с воздушных лайнеров.

В 1966 году в Италии на одном из фешенебельных пляжей близ Неаполя нашли замытую песком старинную бутылку. Находкой заинтересовался оказавшийся на курорте богатый американец — собиратель морских реликвий. Вызванные из музея консультанты удостоверили ее подлинность, установив по просматривавшемуся тексту вложенной внутри газеты, что находка относится к сороковым годам прошлого века. Сделка состоялась — американец выложил нашедшему сто тысяч лир.

Когда бутылку торжественно разбили, среди осколков обнаружили один из июньских выпусков французской газеты «Ля Монтань» за 1846 год. На ее полях с трудом можно было различить строки, выведенные свинцовым карандашом, повествующие о гибели парохода «Атлас», таинственное исчезновение которого долгие годы будоражило умы обитателей всего Средиземноморья. Вот эти строки:

«Нас несет по воле волн... Мачты изломаны, винт оторван. Пусть эта бутылка послужит мне конвертом, а оттиск моего перстня на сургуче — почтовой маркой». Далее сообщалось о встрече с «Черным кораблем» — виновником гибели «Атласа». Текст был подписан Жаном Леверье, тут же указывался его адрес — улица Гренель, Париж.

Американец был безмерно рад приобретению и, вернувшись в Филадельфию, не без гордости показывал осколки бутылки и газету всем знакомым. Среди них был морской историк, он-то и обнаружил подделку. Все было сфабриковано на профессиональном уровне — подлинная газета, орфография, потертое стекло бутылки. Но автор текста плохо знал историю почты и, видимо, не имел понятия о конструкции парохода «Атлас». Это судно действительно пропало без вести с 340 пассажирами и экипажем в июле 1846 года на переходе из Алжира в Прованс. Оно, возможно, и могло потерять мачты, как сообщалось в тексте, но никак не винт, ибо было колесным пароходом с полным парусным вооружением. И уж никак не мог мифический Жан Леверье с улицы Гренель упоминать о почтовой марке, так как таковых в то время во Франции еще не было. Они появились три года спустя — в 1849 году. Что касается «Черного корабля», то это, очевидно, результат чтения приключенческих романов...

В 1960 году моряки польского грузового теплохода выловили в море бутылку с запиской на английском языке такого содержания:

«Я еще на палубе с немногими оставшимися людьми. Один — ребенок. Последняя шлюпка отошла. Мы быстро тонем. Оркестр играет по-прежнему бравурный марш. Некоторые рядом со мной молятся вместе со священником. Конец близок. Может быть, это письмо будет...» Здесь текст обрывался. Дата — 7 мая 1915 года — давала все основания полагать, что это не что иное, как последнее письмо неизвестного пассажира «Лузитании», торпедированной немецкой подводной лодкой близ берегов Ирландии во время первой мировой войны. Но... Так называемых «писем с «Лузитании» среди коллекционеров ходят сотни, и вряд ли кто-нибудь из их обладателей возьмет на себя смелость утверждать, что является хранителем подлинного документа. Чтобы объяснить, почему гибель «Лузитании» до сих пор привлекает к себе такое внимание изготовителей фальшивок и почему все найденные в бутылках записки следует считать фальшивыми, напомним читателю об этой катастрофе.

Весна 1915 года. Европа охвачена пламенем мировой войны. За тысячи миль от полей сражения, в Нью-Йорке, у одного из пирсов стоит трансатлантический лайнер «Лузитания». Это четырехтрубное судно длиной 240 метров получило в 1907 году право называться самым быстрым пароходом в мире. Корабль пересек Атлантический океан за 4 дня, 19 часов и 52 минуты, получив «Голубую ленту Атлантики».

Вечером 1 мая 1915 года «Лузитания» вышла из Нью-Йорка, взяв курс на Ливерпуль. На корабле находилось 1257 пассажиров и 702 члена экипажа, всего 1959 человек. Судном командовал один из опытнейших капитанов британской компании «Кунард Лайн» — Уильям Тэрнер.

Капитан знал, что во время плавания в Атлантике опасность судну не грозит: к тому времени кайзеровские подводные лодки еще не выходили в Атлантику. Первые шесть дней пути через океан прошли нормально... Утром 7 мая «Лузитания» находилась на подходе к юго-западной оконечности Ирландии. Судно шло 20-узловым ходом, меняя каждые пять минут курс, уходя на 10 градусов то влево, то вправо. Тэрнер знал, что такие зигзаги в случае атаки подводной лодки помешают ей произвести прицельный залп. Знал он также, что ни одна лодка, находясь под водой, не сможет догнать лайнер.

Море было спокойным, дул легкий бриз. Было 14 часов 10 минут.

Пассажиры не знали, что в эту минуту матрос Томас Куин, наблюдавший за морем из «вороньего гнезда» фок-мачты, крикнул в телефонную трубку капитану: «С правого борта торпеда, сэр!» Капитан Тэрнер, бросив трубку, отдал рулевому приказание: «Лево на борт!» Выбежав на крыло ходового мостика, капитан увидел отливавшее бронзой узкое тело, со страшной быстротой приближавшееся навстречу лайнеру с правой стороны...

Эхо взрыва пронеслось на многие мили над морем, когда торпеда ударилась о борт судна. Вспененная вода, обломки металла и дерева гигантским столбом взметнулись вдоль правого борта до клотиков мачт. Ошеломленные пассажиры сквозь кромешный грохот услышали в то же мгновение второй, еще более сильный взрыв, который потряс исполинский корпус лайнера. Все находившиеся на борту были уверены, что в борт попали одновременно две торпеды. «Лузитания» потеряла ход и уже не управлялась. Тэрнер, который рассчитывал выбросить судно на отмель близ мыса Кинсэйл, видневшегося в десяти милях к северо-востоку, понял, что «Лузитания» обречена. Но, зная превосходную конструкцию и отменные мореходные качества лайнера, он не хотел думать, что судно затонет. В действительности дело обстояло хуже. Сразу же после взрыва судно начало крениться на правый борт и уходить носом под воду. Крен быстро увеличивался. Вот что писал в своем отчете о последних минутах этого парохода командир немецкой подлодки U-20 Швигер, который ее торпедировал:

«На палубе «Лузитании» царила страшная паника. Перегруженные шлюпки, срываясь со шлюп-балок, падали в воду. Мужчины и женщины прыгали за борт и пытались вплавь добраться до перевернутых вверх килем шлюпок. Это была сама страшная картина, которую мне приходилось видеть».

Прошло 18 минут. «Лузитания» стала быстро валиться на правый борт. Сотни людей как горох посыпались с ее палуб в воду. Сверху на них одна за другой рушились 20-метровые трубы. Гигантское судно вздрогнуло последний раз, перевернулось вверх блестящим черным килем, задрало на 70 метров вверх корму и через несколько секунд скрылось в свинцовых водах Атлантики.

Число жертв этой катастрофы составило 1198 человек, включая почти 300 женщин и около 100 детей. После гибели «Титаника» в апреле 1912 год это была самая ужасная катастрофа на море.

Как видим, «Лузитания» погибла всего за 18 минут. И вряд ли нашелся бы человек, который вместо попытки спастись принялся бы искать пустую бутылку и писать записку. И уж совсем невероятно, чтобы кто-то сумел в суматохе так запечатать бутылку, чтобы за сорок пять лет туда не попало ни капли воды... Безусловно, текст приведенной выше записки — подделка. Ее автор перепутал широко известные обстоятельства гибели «Лузитании» и «Титаника». Оркестр «Лузитании» не играл «бравурного марша». Это во время погружения «Титаника» музыканты судового оркестра исполняли «рэгтайм», а потом церковные гимны.

Как и люди, корабли уходят из жизни разными путями. Их естественная смерть — разборка на дрова или металлолом. Таков удел большинства построенных и отплававших свой век судов. Но, подобно людям, которые их создали, корабли нередко становятся жертвой роковых обстоятельств морской стихии, войны, злого умысла, ошибок людей, которые управляют ими. История мореплавания знает сотни случаев, когда выловленные из воды или найденные на берегу сообщения в бутылках оказывались единственными сведениями, проливающими свет на загадочное исчезновение того или иного судна. Почта Нептуна помогла заполнить сотни пустых страниц в мировой летописи морских катастроф. Поэтому коллекционирование этих посланий представляет, разумеется, не только частный интерес.

Немые свидетельства бутылочных посланий доносят до нас голоса тех, кто не будет забыт. В 1958 году болгарские рыбаки на берегу Черного моря нашли бутылку. В ней — пожелтевшая бумага и текст на русском языке:

«Держались до последней капли крови. Группа Савинова. Три дня сдерживали наступление значительных сил противника, но в результате ожесточенных боев под Килией в группе капитана Савинова осталось три человека: капитан, я — младший сержант Остапов, и солдат Омельков. Погибнем, не сдадимся. Кровь за кровь, смерть за смерть!»

Рыбак отправил свою находку в Советский Союз. Сообщая об этом факте, газета города Измаила «Знамя коммунизма» писала, что, по-видимому бутылка с запиской была брошена воинами Красной Армии в Дунай, а воды реки вынесли ее в Черное море. Об их дальнейшей судьбе не известно ничего. Может, кто-то остался жив? Или знал о них?..

Лев Скрягин

По следам одногорбого

Как известно, кротость верблюда столь велика, что ребенок может взять его за повод и повести за сто фарсангов, и он не будет стараться высвободить свою шею. Но если верблюд придет к опасному месту, которое могло бы стать погибелью его, а ребенок по незнанию захочет пойти туда, — вырвет верблюд у него из рук повод и в другой раз уже не будет слушаться; там, где нужна суровость, — мягкость неуместна. Говорят, что мягкостью не сделаешь врага другом, а только увеличишь его притязания.

Саади, Гулистан

Все неизвестно, нет даже книги о болезнях верблюдов.

Ветеринар Чарымурат Верблюд, так сказать, одет в тайну с ног до головы.

И. Акимушкин. Мир животных

Все времена года сошлись в одном дне, не мешая друг другу. Ночью все дышало холодом, почти мороз слышался в нем, а звезды над пустыней ежились и вздрагивали, но на рассвете ненаступившую зиму сменила весна. Были и ясная прохлада, и ветер, не шевелящий пески, даже белые облака пытались выплыть от горизонта, но наступило лето... В полдень ветеринар Чарымурат для интереса сунул термометр в шерсть верблюдицы, которая собиралась рожать. Я взглянул — сорок три! — а в небе не было уже ни намека на облака, ничего, кроме огромного солнца, повешенного над Каракумами навсегда.

Казалось, ничто уже не способно сменить эту жару. Но солнце к вечеру скатилось к краю неба, и тепло вдруг начало уходить в песок быстро, как вода.

Пришли вечер и осень. И с ними мой отъезд.

Теперь оставалось только сидеть на ковре в доме Чарымурата, пить все, что наливалось в пиалы, и огорчаться, что ко многим тайнам, окружающим верблюдов, и я смогу добавить лишь загадки. Что можно сделать, если никто до сих пор не в силах даже сказать, как и когда появился в пустыне орван (Орван (туркм.) — одногорбый верблюд, он же — дромадер.) , а он уже исчезает — такой же, как и явился, — величественный и молчащий.

В моей памяти оставались «профессор» и удивление Чарымурата, которое он передал мне. Сейчас Чарымурат ненавязчиво ухаживал за каждым из нас, следя, чтобы пиалы не были пусты, и я назвал бы его человеком угрюмым, если бы до этого ни разу не видел, как огромный верблюд долго, словно боясь промахнуться, клонил шею, чтобы уткнуться в круглое лицо Чарымурата, — и лицо улыбалось.

Еще оставались странные рассказы Дурдыкули. Он тоже сидел с нами — похожий, как многие здешние старики, на ухоженного ребенка — чистый и прибранный, полный праздностью старости. Еще со мной оставалось ненужное почти искусство верблюжьего следопыта Язлака. И он сидел с нами.

Вот-вот должна была прийти машина — забрать меня и подбросить через тридцать километров песков до города, когда неслышно вошел мальчик и сообщил, что в ней что-то сломалось, сейчас починят. Чарымурат отпустил его и неожиданно сказал:

— Ты жил у нас, и мы тебя ни о чем не спрашивали... Тебе было интересно. Теперь ты нам расскажи...

— О чем?

Чарымурат даже не пожал плечами.

Все умолкли, оставив пиалы в покое. Ни старый Дурдыкули, сложивший руки на коленях, ни Язлак не глядели на меня, чтобы не смущать меня ожиданием. Извечная деликатность пустыни. Оплачивать гостеприимство рассказом — незабытое правило пустыни. Все молчали, и я знал, сколько эти люди умеют молчать. Но что я мог рассказать интересней рассказов каждого из них?

«Профессора» нет

Мы сидели с Чарымуратом на горячем песке и следили, как ползли черепахи. Место это Чарымурат выбрал не зря. Поселок, находившийся среди песков, отсюда не был виден — его загораживал разворошенный верблюжьими ногами бархан и закрывали кусты саксаула, — но зато мы видели выход из Сагар-Чага (так местные называли поселок), и солнце не светило нам в глаза, когда мы глядели в ту сторону. Там должна появиться процессия. «Мы увидим почти все», — обещал Чарымурат.

Но процессия не появлялась. Вышли черепахи. Сначала я насчитал их семь, тут же из-за бархана, направляясь к солнцу, показались еще четыре. Не знаю, были ли это те самые черепахи, которые живут по триста лет, но по тому, как они упорно шли на нас, считая нас не живее травы и песка, казалось, что это они и есть.

— Куда они, Чарымурат?

— Не знаю я, — отмахнулся он.

Он не смотрел на черепах, только глядел в ту сторону, откуда появятся люди.

— Их едят, Чарымурат?

— Нет. Лисы, говорят, балуются. Еще эти...

Он умолк, и я тоже увидел, как из Сагар-Чага показались люди — двое с носилками. Они бежали, но не очень быстро можно было бежать с их ношей, хотя я знал, что это обязательно молодые и сильные люди. Ноги их увязали в песке, и от этого их темные фигурки казались короткими. Будто солнце вдавливало их в песок. Потом стали появляться, словно вытекая из барханов, новые и новые люди. Почти одни старики. Я знал это, хотя отсюда не разглядишь, молод человек или стар. Их было много. Темный ручей на желтом песке. Мы встали не сговариваясь.

Наши движения не смутили черепах. Они все так же шли по известному им делу, но теперь мы оказались в их окружении. А там, куда мы глядели, фигурки у носилок сменились. Новые побежали скорей, потом они тоже устали или так нужно было, но они положили носилки на песок, а сами спрятались за вытекшую из поселка толпу, и их ношу закрыли опустившиеся на колени люди, вставшие полукругом.

Там, перед ними, лежал тот, ради которого я приехал в Сагар-Чага.

О старике я узнал еще в Ашхабаде, но дела задержали — всего-то на несколько дней, но вот их и не хватило.

«Он был профессор по верблюдам», — вспомнились мне слова Чарымурата.

Три дня в Сагар-Чага со всех сторон Каракумов ехали люди. Особенно много было стариков. Перед каждым домом стояли на песке черные, закопченные кувшины — серебряные, медные и простые. Молодые разжигали крошечные костры, наливали в кувшины воду и ставили их в огонь, и огонь на солнце пустыни казался холодным. Старики подходили потом, когда на земле уже лежала кошма и на ней стояли пиалы — большие, маленькие — разные. Из домов выносили все, какие только были, — так много людей позвала эта смерть. Старики садились и говорили. Наверное, о нем.

Я же сейчас, когда они прощались с ним, представлял себе, что было бы, если б я приехал вовремя.

...Я застал бы его сидящим на пороге дома. Чарымурат говорил, что старик в последнее время ослеп и любил выходить и сидеть на пороге. Но говорил он охотно, а выходя, наверняка ждал, что к нему подойдут, хотя никогда и никого не звал к себе сам. До последних дней было много любителей посмотреть его искусство, приезжали даже издалека. Подходили, садились и долго говорили о тех бесчисленных случаях, когда от века незрячие прозревали, а смертельно больные выздоравливали. Особенно много таких случаев было где-то далеко от Сагар-Чага. Но старик не слушал, улыбался. Мальчик подводил верблюдов — кого-нибудь из тех, что приводили в поселок пить, но это были любые верблюды из тысячи ста, принадлежащих совхозу. Мальчик подводил поближе к старику какого-нибудь из них, и старик вставал, сразу переставая улыбаться. Все молчали, никто не задавал вопроса, ради ответа на который все и собирались. Старик подходил к верблюду, ощупывал его: очень легко — голову, ногу, иногда проводил темной сухой рукой по боку орвана, заставляя его подвинуться. Потом отворачивался и медленно шел на свое место. Нарочно медленно шел. И так же медленно усаживался. — Это Белолобый, — улыбался он ни к кому не обращенной улыбкой слепца.

И все смеялись, потому что как еще можно было показать свое удивление перед слепым.

Старик уже не мог узнавать каждого верблюда по следу, как умел прежде, но кто-то совсем случайно узнал, что он может их узнавать и на ощупь, и он мог.

— Белолобый? — уже вроде спрашивал старик. — Он из стада Язлака.

...Сознаюсь, я не очень верил этому, как всегда втайне не веришь совершенству. В конце концов я спросил Чарымурата:

— И он не ошибался?

— Ошибался, — отвернулся тогда Чарымурат. — Редко, под конец только.

И я поверил.

...Там, куда мы сейчас смотрели, все поднялись.

Они уходили за бархан, а мы, словно мы находились вместе с ними и сейчас отстали от них, остались одинокими.

— Сегодня стрижки не будет?

— Нет, — ответил Чарымурат, направляясь к поселку. — Завтра тоже.

Я сожалел, что дни пропадут зря — не увидишь даже, как стригут верблюдов, хотя к стрижке все было готово.

— Старики будут недовольны, — выдавил из себя Чарымурат.

Мы поднялись на высокий бархан, увидели поселок — один ряд домов в песках.

— Какая работа? — раздраженно бросил Чарымурат.— Чай пить, говорить надо... Вспоминать.

И непонятно было, надо ли, по его мнению, три дня вспоминать человека, про которого он сам же говорил: «таких не будет больше никогда», или не надо.

Мы уже подходили к Сагар-Чага, когда я спросил:

— И вы никогда... не обманывали?

— Как? — оглянувшись, прищурил глаза Чары.

— Ну, как он ошибался...

Он пошел быстрей, но я тоже ускорил шаг.

— Да. Когда поняли, что он умрет.

Он шел, и я уже никак не мог его догнать.

Удивление Чарымурата

Однако на другой день случилось событие, не вмешаться в которое жители Сагар-Чага не могли.

Стричь верблюдов не собирались, и орваны, которым суждено было в первую очередь остаться без волос, ждали в загоне. Это было огромное, по масштабам пустыни, открытое сооружение, две стороны которого составляли стены старинной, кажется, крепости — кладка их дышала ненужной теперь монументальностью и, не поражая, удивляла. Две другие стены до полного квадрата достроили позднее. Верблюды в загоне, и без того не изменившие на памяти человечества ни одной своей черты, у крепостных стен выглядели и совсем существами не от нашего века. Они стояли, почти не шевелясь, глядя поверх себя и всего окружающего и ожидая всего, чего угодно, — вплоть до страшного суда — только не стрижки.

Поселок томился в безделье. Чарымурат не находил себе места, но молчал и больше не роптал на стариков. Все больше людей из Сагар-Чага бесцельно бродили от поселка до того места, где должны стричь орванов. Притягивало само сооружение, где должна бы идти работа, а ее нет. Все готово: врыты столбы, приготовлены бревна, которые подкатывают под ноги верблюду, когда, обезумевший, он бьет ими со злобной силой отчаяния, и если не прижать бревнами к столбам его ноги, он их сломает. Тогда неминуемый конец, придется резать.

Гоняли без конца движок, вслушивались в его шум. Глушили, снова включали. Словно без конца разыгрывали какой-то спектакль, но без души — не было главного актера, и неизвестно, когда он придет.

Ходил тут и Чарымурат, как всегда одетый в свежую белую рубашку. Он менял их каждый день. Привычка осталась у него еще от времен учебы в веттехникуме, когда носить такие рубашки было модно. В песках такое пристрастие казалось вполне безумным, но он носил, и все привыкли к его ежедневной праздничности.

Еще раз запускали движок, когда увидели, как от загона, увязая в песке, бежит помощник Чарымурата, сухощавый и длинный Бекназар. Все глядели только на него: что еще там?

— Пойдем, — кивнул Чарымурат.

Остановив движок, за нами потянулись остальные, хотя сразу выяснилось, что нужды в помощниках уже не было. Верблюдица лежала на боку, роняя на желтый песок изумрудную пузырчатую пену. Подняться она не могла, потому что трое мужчин с бритыми головами, они блестели на солнце, навалились ей на спину. Все трое, тяжело дыша и с открытым страхом в глазах, не давали ее огромному телу встать. Она могла поднять только голову и поднимала ее прямо к небу, жалобно и недоуменно хрипя. И опять голова ее падала. Надо было каждое мгновение знать, что это всего лишь помощь знающих свое дело людей, иначе невозможно было бы смотреть, как эти трое, напрягаясь изо всех сил и боясь, не дают верблюдице сделать то, что она так хочет сделать: встать и уйти в одиночестве в пески — подальше от людей, от всего живого, как уходили все ее предки, когда им было так же странно больно.

Со всей серьезностью Чарымурат утверждал, что верблюдицу заставляет это делать стыд, знакомый орванам, как и человеку. Быть может, даже больше. Те из верблюдов, кто не испытывал стыда, были для него уродами, и таких почти не было. Без тени сомнения он наделял орвана незлобивостью, покорностью и нежностью. Даже в том, что орван носит своего ребенка очень долго, целых тринадцать месяцев, Чарымурат видел какое-то явное, но невидимое всем достоинство, не позволяя никому в этом сомневаться.

— Не то что уважает человека, — говорил он. — Бережет... Вот двугорбый — злой. Это Сн плюется. Не знают, путают, — бросал он с обидой и неприязнью, словно на нем одном лежала добровольная и тяжелая обязанность защитить верблюда от худой, бестолковой славы.

Верблюдица все хотела освободиться от боли, бирюзовые в солнце пузыри лопались на песке без звука, и не глядеть на ее муки, однажды подойдя и увидев их, было нельзя. Каждому, кто видел их, хотелось, чтобы муки эти кончились и для него, стоящего рядом и только наблюдающего. Уйди — и они для тебя не кончатся. И все стояли — бессильные и стыдно праздные.

Когда же я увидел верблюжонка на руках Чарымурата, то единственно не мог понять, когда он успел снять рубашку. По пояс голый, он уже шел, неся верблюжонка, и тот свешивался — головой и ногами — не вздрагивая, неживой, тряпочный. Чарымурат шел за верблюдицей. Ее никто не гнал, но она шла — еще тик бежал по ее ногам — прямо к выходу и оглядывалась, взревывая, на Чарымурата. Уже бережность была в ее голосе.

Так они вышли за ворота, удаляясь все дальше и дальше в пески, и на порядочном расстоянии, как на привязи, за ними шли все мы. Теперь и верблюды в загоне, только что прижимавшиеся к крепостной стене в страхе перед тем, что происходило, словно по команде, развернулись и двинулись к выходу. Они шли по следам счастливой верблюдицы, пока дорогу им не преградили ворота. Их закрыл Бекназар.

Верблюдица вела Чарымурата на запад от Сагар-Чага. Полдень миновал, и на восточной стороне, где росли соленые кусты саксаула и гребенчука, она не могла пастись. Только до обеда верблюды едят соленые листья, потом переходят на западную сторону, к зарослям верблюжьей колючки. «Она кажется им сладкой», — говорил мне Чарымурат.

И тут верблюжонок на руках Чарымурата шевельнулся. Он вздрогнул, снова опал и задрожал уже живо и радостно. Ноги его показались сразу длинными и сильными, они уже тянулись к песку. Чарымурат опустил его, и верблюдица, вскрикнув, пошла к нему, потому что он принадлежал теперь только ей.

Прошло не больше трех минут, как он появился на свет, а он хотел встать. Мать лизала его, отворачивалась, делала вид, что уходит, и оглядывалась. «Идем, — звала она. — Пойдем со мной». Она хотела увести его от нас, присевших невдалеке на корточки, а он падал. И снова она его облизывала — не кричала, звала.

Он встал и стал похож на страуса.

Когда же он нашел наконец то, что искал, уткнувшись в живот матери, Чарымурат неожиданно заговорил:

— Все как у человека. Даже болезни... Чума была в шестьдесят пятом году, все на ногах перенесли. И вирус такой же. Как у человека.

Один из сидевших сказал что-то. Мне показалось, возразил.

— Вот про змей говорит, — кивнул Чарымурат.— Тоже все непонятно. То ли они их чуют, то ли змеи сами не хотят с ними связываться... Только ни один не умер от укуса змеи. Никогда не было.

Он помолчал и опять пожал голыми плечами:

— А может, и кусают, только на них не действует... А этот длинноногий, гляди-ка!

— Да, — подтвердил Бекназар. — Длинноногий будет.

— Как его будут звать? Имя как дают? — спросил я.

— А вот так, — улыбнулся Чарымурат. Я не понял.

— Сам смотри, — засмеялся он. — Длинноногий будет.

«Длинноногий» упал на колени. Медленно, счастливый, закрыл глаза.

...Ночью мы лежали с Чарымуратом рядом. Постелили нам прямо на полу, так что, закинув голову, можно было видеть звезды в распахнутом окне. Из ночи лился холод и звуки пустыни: что-то шуршало, вскрикивало и гасло.

Чарымурат лежал неподвижно и говорил, а я видел в темноте ночи все, что возникало у него в словах:

— Мы покупали их в Ербенте, под Ашхабадом. Почти пятьсот километров....

И я видел верблюдов, которых они купили: их вели через пустыню в Сагар-Чага.

— Они не забывают родину почти всю жизнь. Но это так далеко... Не пятьсот, пятьсот сорок даже.

Кто-то опять вздохнул за окном в песках.

— Может, закроем?

— Не надо, — попросил я.

— Мы разбили их на три стада. Потом прошел год. И как это бывает чудно — сошлось все в одну ночь. Как они сговорились, непонятно! Утром увидели, что в двух загонах осыпалась яма, проход получился, а в одном загоне — проволоку я тогда придумал, но прибили плохо — упала она.

Я знал, что если верблюды у поселка, то на ночь стадо ставят в загон — просто место, окруженное неглубокой ямой, человеку по колено. Верблюды не смеют ее переступить, и никто не может понять почему. Знал я и как Чарымурат вместо ямы — ее все-таки трудно копать в песке — придумал окружать загон проволокой. Любой верблюд мог свободно перешагнуть через нее и уйти, но ни один еще никогда не переступил.

— Так вот, сошлось все в одну ночь. Они собрались вместе — надо же было ждать этой ночи целый год! — и ушли в Ербент. Догнать их было нельзя. Если они бегут, их нельзя догнать. Они знали все колодцы на всем пути и обходили те, где были люди. Они к ним даже не приближались...

Верблюды бежали передо мной в ночи — бесшумно, как в видении. С неподвижными головами, огромными туловищами, они бежали сквозь ночь. Голубое небо пустыни берегло в себе их горбатые силуэты бесконечно долго. Они даже не возвращались к падающим. Орваны уходили на родину — в Ербент.

Странные рассказы

Кончался холод утра, а мы все гонялись на машине за табуном Язлака. И не могли его найти. Он был где-то здесь, в этой стороне, — но где? Пески окружали нас. Отчаявшись, уже хотели возвращаться — и увидели табун.

Спешившись, Язлак шел навстречу нам, заложив большие пальцы за выцветший скрученный платок. Халат обвис на нем, будто под ним не пряталось сухое уставшее тело табунщика. Он вправе был задать вопрос, зачем мы явились, но не задал его. Без лишних слов, словно это была инспекторская проверка, мы договорились об условиях. Я выбираю любой след, потом мы идем по нему. Оставался один вопрос.

— Это будет тот верблюд, — неожиданно вмешался Чарымурат.

— А как это буду знать я?

— Имя, — сказал Язлак. Он стоял все так же, опираясь руками на свой пояс: не будь его, и он, кажется, согнулся бы.

— Он скажет имя, — безразлично добавил Чарымурат, словно все происходящее его не касалось. Или он был так уверен?

Наступило молчание, которое по этикету мог прервать только я.

— Этот.

Я показал на самый узкий след. Такой, я слышал, был у дикого верблюда: легкий и устремленный вперед. Теперь была очередь Язлака.

— Он хромой.

Язлак протянул руку, и я увидел впереди отпечаток другой ноги: он уходил в песок правым краем. Язлак не хотел принимать легкие условия.

Я ткнул в первый попавшийся след и тут же понял, что пожелал что-то ненужное. Язлак присел и не шевелился. Шло время, а он все глядел на тусклый отпечаток. Чарымурат отвернулся. Я с удовольствием назвал бы другой след, но было поздно. Весь песок перед нами был разворочен ногами верблюдов, но самих их мы уже не видели: они уходили от нас где-то за барханами. Время шло, и они уходили все дальше... Язлак не найдет верблюда, его просто нельзя найти.

Он поднял голову. Что он сказал Чарымурату, я не понял, но лицо Чарымурата не изменилось. И опять он что-то сказал — словно искал помощи, и опять Чарымурат промолчал. Мне показалось, он даже пожал плечами. И тут — со странной резвостью, словно отчаявшись, — Язлак встал. Не разгибаясь, он крался. Останавливался, приседал и снова крался. Так нельзя было пройти полкилометра, отделявшие нас от стада.

Мы двинулись следом. Ничего переиграть уже было нельзя.

Странно, но порой нам приходилось почти бежать. В этих местах Робкий — так звали верблюда — уходил от стада, но потом следы его опять исчезали в месиве, которое оставляет за собой сотня верблюдов. Язлак выслеживал его, это Робкий вел его, но на самом деле все было не так. Что-то невидимое связывало их сейчас, и теперь этот приседающий и снова идущий человек при всех своих сомнениях был непомерно значительней цели, к которой сам же стремился. С момента, когда он присел над следом, Робкий мог делать все, что угодно: мог метаться, уходить в сторону, мог забиваться в самую гущу стада и бежать — он только не мог избавиться от этого сомневающегося в себе человека в выцветшем халате. Робкий не в силах был уйти от того мгновения, когда этот человек выпрямится и покажет:

— Вот он!

Он оказался слишком обыкновенным. Мы так долго выслеживали его, что хотелось, чтобы он отличался хоть чем-то. Он не отличался ничем. Даже имя свое он, говорят, оправдывал только в детстве. «Вот он», — сказал Язлак. И даже не показал на него рукой. Спрашивать стало нечего. Все было так просто. Следы у всех разные: шире или уже, короче или длинней — только и всего.

Чарымурат уже ждал меня в кабине. Он торопился. Чары не удивлялся, он только не мог сказать, почему из теперешних табунщиков такой Язлак один.

— У них много времени, — неохотно сказал он.

И когда вечером он пришел в сопровождении старика и чистый, ухоженный Дурдыкули, улыбаясь, сел к стене, чтобы опереться на нее спиной и сидеть не шевелясь, я понял, что это последние рассказы, которые я услышу в Сагар-Чага.

Неожиданно пришел и Язлак. Я не знал, что он тоже сегодня будет в поселке. Мы сели на ковре.

— Он хотел рассказать тебе, — сказал Чарымурат, взглянув на Дурдыкули.

Старик говорил тихим, ровным голосом, глядя на меня, а я не понимал его. Только видел его спокойный взгляд ребенка.

— Он говорит, что с верблюдами он с детства, — перевел Чарымурат.

Я с обидой понимал, что старик говорит что-то лучше и красивей. Слова уходили от него легко, и он не искал их. Это были не чужие слова, а только его.

— Тогда ему было двенадцать лет, — перевел Чарымурат.

И опять старик говорил долго и тихо.

— Ушли два верблюда, сбежали, — остановил его Чарымурат. — Это было еще у хозяина, он у него был пастухом.

Старик кивнул.

— Это были верблюды не из его стада. Их ушел искать старик следопыт и не нашел. Когда старик вернулся, он, — Чарымурат кивнул в сторону Дурдыкули, — он сказал, что найдет их, он знает их след. Прошло уже два месяца, как они пропали. И он был мальчик, а тот старик. Он не мог так говорить. Старик сказал, чтобы он молчал. Тогда он ответил, что он все равно найдет их. И его прогнали. И опять говорил Дурдыкули.

— Наступила зима, выпал снег. Он говорит, много снега. А он все это время искал следы. Он нашел их через два года, а весной привел верблюдов. Это были они. Но он не стал больше работать у того человека.

Я видел, что старик жалеет меня: я не понимаю его языка.

— Потом случилось другое. Он уже стал взрослым. Один человек, он был с ним в том стаде, бил верблюдов.

— Зачем? — спросил я.

— Он был злой, — перевел Чарымурат простой ответ старика. — Потом этот человек ушел от них. Прошло шестнадцать лет, и однажды того человека нашли мертвым. Кто его убил, было непонятно. Тот человек лежал в юрте. Там его нашли.

Старик говорил и говорил, а Чарымурат молчал. Я видел только, что он удивлен.

— Так что же? — не утерпел я.

— Подожди.

Они, казалось, начали спорить, и старик умолк. Я видел, что он устал.

— Его раздавил верблюд, — сказал Чарымурат.— Он нашел его через шестнадцать лет, подошел к юрте и лег на нее...

Чарымурат, словно не веря своим словам, спросил что-то у старика.

— Да, — сказал Чарымурат. — Он лег и лежал до тех пор, пока тот человек не умер. Потом встал и ушел к своему стаду.

Старик молчал, и никто из нас не мог ничего говорить.

...Мы молчали, пока не пришел мальчик и сказал, что в машине что-то сломалось.

Ю. Лексин, наш спец. корр. Фото автора

Гарри Гаррисон. Неукротимая планета

Продолжение. Начало в №№ 5, 6.

Керк вдруг очутился прямо перед Язоном, его руки были угрожающе вытянуты вперед, лицо побагровело от ярости.

— Никогда не повторяй этих слов, понял? Чтобы я больше не слышал этого от тебя!

Стараясь выглядеть невозмутимым, Язон продолжал:

— Не сердись, Керк, я ведь не хотел тебя задеть.

Он говорил медленно, тщательно подбирая слова, понимая, что его жизнь висит на волоске.

— Не забывай, что я на вашей стороне. С тобой я могу говорить начистоту, потому что ты повидал гораздо больше тех пиррян, которые никогда не покидали родной планеты. Ты умеешь дискутировать, ты знаешь, что слова только символы. Что можно спорить и не выходить из себя из-за слов...

Керк опустил руки, и сделал шаг назад. Потом отвернулся, налил стакан воды и выпил.

Лицо Язона покрылось испариной, и жара была лишь отчасти повинна в этом.

— Извини... сорвался. — Керк тяжело сел. — Это со мной редко бывает. Работаю на износ, вот нервы и не выдержали.

Вопрос Язона, вызвавший вспышку ярости у Керка, остался без ответа.

— Со всяким бывает, — сказал Язон. — А что было с моими нервами при первой встрече с Пирром — лучше не говорить. Могу только признать, что ты был прав во всем, что говорил об этой планете. Самое жуткое место во вселенной. Здесь могут выжить только урожденные пирряне. Правда, после обучения я кое-как могу постоять за себя, но в одиночку мне ни за что не справиться. Ты, очевидно, знаешь, что у меня восьмилетний телохранитель.

— Ты прилетел сюда, чтобы доказать, что не уступишь коренным пиррянам, — ответил Керк.— А сам теперь признаешь, что восьмилетний мальчик владеет писто летом лучше тебя. Это как-то не вяжется с моим представлением о тебе. Ты даром ничего не уступишь... Ну, так в чем же ты все-таки видишь свое врожденное превосходство?

Как ни старался Керк говорить ровно, в голосе его угадывалось напряжение.

Язон ответил не сразу.

— Ладно, скажу, — произнес он наконец. — Только не отрывай мне за это голову. Я делаю ставку на то, что твой цивилизованный разум способен управлять твоими рефлексами. Потому что сейчас речь пойдет о таких вещах, которые на Пирре явно под большим запретом. Для ваших людей я слабак, потому что прилетел извне. Но ты-то должен понимать, что в этом заключается и моя сила. Я вижу то, чего вы не видите из-за давней привычки. Ну, знаешь, как о человеке говорят, что он за деревьями не видит леса.

Керк кивнул, и Язон продолжал:

— Теперь разовьем эту аналогию. Когда я вышел из космического корабля, то видел, так сказать, только лес. И мне бросились в глаза некоторые факты. Думаю, что и вам они известны, но вы тщательно подавляете в себе эти мысли. Это для вас своего рода табу. Сейчас я выскажу вслух самое главное, о чем вы даже думать боитесь. Надеюсь, что ты достаточно хорошо владеешь собой и я останусь жив...

Реакция Керка выразилась лишь в том, что его могучие руки крепче стиснули подлокотники.

— По-моему, люди проигрывают битву на Пирре. После сотен лет оккупации этот город остается единственным на планете, да и то половина домов заброшена. Очевидно, раньше жителей было больше. Трюк, который мы выкинули, чтобы добыть оружие, он трюк и есть. Могло и сорваться. А что тогда было бы с городом? Вы тут ходите по шаткому краю вулкана и не хотите этого признать.

Все мышцы Керка напряглись, он будто окаменел, на лице блестели бисеринки пота. Чуть перегни — взорвется... Язон лихорадочно соображал, как разрядить атмосферу.

— Не подумай, что мне приятно говорить тебе эти вещи. Но ведь ты все это давно знаешь. Знаешь, да не хочешь признавать. Не хочешь признавать, что вся эта бойня не имеет смысла. Если численность населения неуклонно сокращается, ваша битва — попросту жестокий вид коллективного самоубийства. Вы могли бы покинуть эту планету, но это значит признать свое поражение. А я не сомневаюсь, что пирряне предпочтут поражению смерть.

Керк привстал, и Язон тоже поднялся, повышая голос, чтобы его слова доходили до собеседника сквозь пелену гнева.

— Я пытаюсь вам помочь, неужели не понимаешь? Сейчас ты скорее готов убить меня, чем сознаться, что битва уже проиграна. Это даже не настоящая война, вы, так сказать, отсекаете один за другим пораженные пальцы и думаете таким образом спасти обреченный организм. Конечный итог может быть только один — проигрыш.

Керк стоял над Язоном, словно башня, готовая вот-вот обрушиться на голову святотатца. Только сила убеждения Язона сдерживала его.

— Когда-то надо же научиться мыслить реально. А то ты видишь все только войну да войну. Но ведь можно докопаться до ее причин и покончить с ней раз и навсегда!

Смысл слов Язона дошел наконец до сознания Керка и погасил его ярость. Пиррянин опустился на стул, у него было какое-то растерянное лицо.

— Что ты подразумеваешь, черт тебя дери? Говоришь, будто какой-нибудь паршивый корчевщик!

Язон не стал спрашивать, что значит «корчевщик», но слово запомнил.

— Ты несешь околесицу, — продолжал Керк. — Нас окружает враждебный мир, с ним надо сражаться, и все тут. А причины конфликта заложены в самой природе вещей.

— Ничего подобного, — возразил Язон. — Посуди сам. Стоит кому-то из вас на какой-то срок оставить планету, как потом надо проходить переподготовку. Получить инструктаж, что в ваше отсутствие изменилось к худшему. Это, так сказать, линейная прогрессия. Но если в проекции на будущее всегда получается ухудшение, значит в прошлом дело обстояло лучше. Теоретически — я не знаю, конечно, подтвердится ли это фактами, — если вернуться достаточно далеко в прошлое, можно дойти до такого времени, когда люди совсем не воевали с Пирром.

Керк явно не знал больше, что говорить, он только сидел и слушал, пока Язон набирал очки своей неотразимой логикой.

— Я могу привести доводы в пользу моей гипотезы. По-моему, даже ты должен признать, что я, хоть и не могу бороться на равных с пиррянскими тварями, кое-что в них смыслю. Ну так вот — всех представителей здешней флоры и фауны, которых я видел, объединяет одна черта. Они не функциональны. Ни одно оружие из своего чудовищного арсенала они не применяют друг против друга. Их яды безвредны для пиррянских организмов. Они смертоносны только для гомо сапиенс. Но ведь это абсурд. За триста лет, что человек обитает на этой планете, местные организмы не могли, естественно, развиваться по такому пути.

— Но ведь это произошло! — крикнул Керк.

— Да, произошло, — спокойно подтвердил Язон. — А значит, есть какие-то причины, какие-то силы. Как они действуют, я себе не представляю. Но что-то заставило пиррянские организмы, так сказать, объявить вомну. И мне хотелось бы выяснить, что именно. Какие организмы доминировали на планете, когда здесь высадились ваши предки?

— Откуда мне знать, — ответил Керк. — Уж не хочешь ли ты сказать, что на Пирре, кроме человека, есть другие мыслящие существа? Которые организуют сопротивление нам?

— Я этого не говорил, ты сам пришел к такому выводу. Значит, до тебя дошла суть моих рассуждений. Не знаю, что именно вызвало такой поворот, но мне хотелось бы это узнать. И посмотреть, нельзя ли повернуть колесо назад. Конечно, я ничего определенного не обещаю. Но согласись, что разобраться в этом стоит.

Керк расхаживал по комнате, ударяя себя кулаком по ладони, и казалось, все здание вздрагивает от его тяжелой поступи. Что-то пробило защитный экран открытого окна и ворвалось в комнату. Не останавливаясь, даже не отдавая себе отчета в своих действиях, Керк одним выстрелом уложил крылатую тварь.

Его размышление длилось недолго. Привыкший быстро действовать, плечистый пиррянин и решал быстро. Он остановился и пристально посмотрел на Язона.

— Я не могу сказать, что ты меня убедил, но сейчас у меня нет ответа на твои доводы. Значит, будем пока считать их верными. Итак, что ты собираешься предпринять?

— Во-первых, мне нужно место, где бы я мог жить и работать, хорошо защищенное место. Чтобы я мог заняться этим делом, а не тратить всю энергию только на то, чтобы выжить. Во-вторых, мне нужен человек, который помогал бы мне. Лучше всех для этого подходит Мета.

— Мета? — удивился Керк. — Она космонавт и оператор защитных экранов, что она тут может сделать?

— Очень много. Она знакома с другими мирами и способна — в какой-то мере — взглянуть на вещи под другим углом зрения. И она знает о Пирре не меньше любого взрослого пиррянина, так что сможет ответить мне на любой вопрос.

Язон улыбнулся и добавил:

— Наконец, она симпатичная девушка, мне приятно ее общество.

Керк фыркнул.

— Я все ждал, назовешь ли ты эту причину. Но остальные доводы достаточно веские, так что не буду спорить. Подберу замену для Меты и вызову ее сюда. В городе найдется достаточно надежных зданий, выбирай любое.

Вошла Мета и обратилась к Керку, не глядя на Язона.

— Меня сняли с вахты и послали сюда. В чем дело? Расписание изменилось?

— Если хочешь, да, — ответил Керк. — Ты с этой минуты освобождаешься от всех прежних обязанностей и приписываешься к новому управлению, которое будет заниматься исследованием и расследованием. Возглавлять управление будет вот этот задохлик.

— Что такое? Чувство юмора? — сказал Язсн. — Первый случай на Пирре. Поздравляю, еще не все надежды потеряны.

Мета быстро перевела взгляд с одного на другого.

— Не понимаю. Не может быть. Новое управление — зачем?

— Извини, — ответил Керк. — Не обижайся на меня. Похоже, что Язон может оказать серьезную услугу Пирру. Ты согласна ему помочь?

Мета уже овладела собой. И слегка рассердилась:

— Я должна? Это приказ? Ты же знаешь, у меня хватает работы. И уж тебе-то известно, что она будет поважнее всего, что может придумать какой-то инопланетник.

— Да, это приказ, — оборвал ее Керк.

Мета вспыхнула.

— Может быть, я объясню, — вступил Язон. — Тем более что это моя затея. Но сперва выполни мою просьбу. Вынь обойму из пистолета и отдай ее Керку, хорошо?

На лице Меты отразилось недоверие, но Керк кивком подтвердил свое согласие.

— Это всего на несколько минут, Мета, — сказал он. — Я ведь вооружен, так что тебе тут ничто не грозит. Я догадываюсь, о чем пойдет речь, и думаю, что он прав.

Мета неохотно рассталась с обоймой и вынула патрон из ствола. Лишь после этого Язон приступил к делу.

— У меня есть гипотеза по поводу пиррянских организмов, и боюсь, эта гипотеза может поколебать кое-какие иллюзии. Прежде всего надо признать тот факт, что ваш народ постепенно проигрывает войну, и в конце концов вас ждет полное истребление...

Он не договорил: пистолет Меты смотрел ему прямо в лоб, и ее палец яростно щелкал курком. Лицо девушки выражало предельное отвращение и ненависть. Какие ужасные вещи он говорит. Что война, которой они целиком себя посвятили, уже проиграна!..

Керк обнял ее за плечи и усадил на стул, пока она не натворила чего похуже. Прошло несколько минут, прежде чем Мета успокоилась настолько, что могла слушать Язона. Не так-то легко человеку видеть, как рушится система представлений, впитанных им за много лет. Только тот факт, что она побывала на других планетах и что. То повидала, помогал ей сдерживать себя.

И все-таки глаза Меты еще сверкали бешенством, когда Язон кончил излагать ей то, что уже говорил Керку. Она вся напряглась, и, казалось, лишь руки Керка не дают ей броситься на Язона.

— Понятно, с одного раза это трудно переварить, — заключил Язон. — Скажем проще. Мне кажется, что мы можем установить причину такой лютой ненависти к человеку. Может быть, наш запах виноват. И мы придумаем настой из пиррянских жуков — натерся и выходи, ничего не бойся. Пока что мы не знаем ответа. Но как бы то ни было, этот вопрос нужно расследовать. Керк со мной согласен.

Мета посмотрела на Керка, он кивнул. Плечи ее поникли, она сдалась.

— Я — нет, я не могу сказать, что согласна с тобой, — прошептала она. — Я даже не все поняла. Но я помогу тебе. Если Керк считает, что так надо.

— Да, считаю, — подтвердил он. — Ну как, можно вернуть тебе обойму? Больше не будешь стрелять в Язона?

— Я вела себя глупо, — сухо произнесла Мета, перезаряжая свое оружие. — Зачем мне пистолет? Если понадобится убить его, я могу сделать это голыми руками.

— Я тоже тебя люблю, — улыбнулся Язон. — Ну пошли... Ты готова?

— Конечно. — Она убрала со лба локон. — Сперва найдем место, где ты сможешь жить. Это я беру на себя. А работа нового управления — это уж твое дело.

Они молча спустились по лестнице. Выйдя на улицу, Мета с каким-то изощренным злорадством разнесла выстрелом птицу, которая им совсем не угрожала. Язон решил не корить ее за напрасную трату боеприпасов. Пусть лучше стреляет по птицам, чем по нему.

В здании одного из вычислительных центров нашлись свободные помещения. Все здания такого рода наглухо запирались, чтобы никакие твари не добрались до тонкой аппаратуры. Мета пошла искать койку, а Язон, напрягая все силы, перетащил из пустующей канцелярии в облюбованную им комнату конторку, стол и стулья. Когда Мета вернулась с надувным матрацем, он сразу плюхнулся на него.

— Тебе придется привыкать, — сказал он. — Я собираюсь работать по преимуществу в горизонтальном положении. Ты будешь моей сильной правой рукой. А теперь, Правая Рука, раздобыла бы ты чего-нибудь поесть. Кстати, есть я тоже предпочитаю в уже упомянутой позе.

Мета возмущенно фыркнула и вышла.

Управившись с безвкусной трапезой, Язон приступил к делу.

— Мета, ты не знаешь, где хранятся исторические архивы? Всякая там информация о первой поре освоения Пирра.

— Я никогда не слышала о таких вещах. Не знаю даже...

— Что-то где-то должно быть, — настаивал он. — Это теперь все силы вашего общества обращены на борьбу за существование, но ведь не всегда было так. Уверен, что прежде люди вели какие-то записи, регистрировали события. Где будем искать? Есть у вас какая-нибудь библиотека?

— Конечно, — ответила она. — Есть прекрасная техническая библиотека. Но я уверена, что там нет ничего подобного.

— Ладно, я уж как-нибудь разберусь. Показывай дорогу.

Библиотека была полностью автоматизирована. Индекс-проектор позволял быстро находить шифр нужного текста. Лента поступала на стол выдачи через полминуты после того, как читатель набирал номер. Использованные записи опускались в приемное гнездо и автоматически возвращались на место. Весь механизм работал безотказно.

— Великолепно, — заключил Язон, отрываясь от проектора. — Образец технического совершенства. Да только здесь нет ничего для нас. Сплошные выдержки из справочников и учебников.

— А что еще может быть в библиотеке? — Мета была искренне удивлена.

— Ладно, об этом после, — сказал он. — Сейчас не время. Сейчас нам нужно отыскать какую-нибудь нить. Могут быть в библиотеке ленты или, скажем, печатные книги, которые не внесены в индекс?

— Не думаю, но мы можем спросить Поли. Он заведует библиотекой и живет здесь же.

...Обычно смерть не мешкала на Пирре. Стоило человеку получить увечье, как вездесущие враги быстро довершали дело. Поли был исключением из правила. Противник, который некогда добрался до него, потрудился на совесть. Нижней части лица у Поли практически не осталось. Изуродованная левая рука бездействовала. Ноги были так искалечены, что он едва мог передвигаться.

Никто не знал, сколько лет этот калека елозил по библиотечным коридорам. Несмотря на мученья, он продолжал жить, жить и стариться: такого старика Язон еще не видел на Пирре.

Когда Язон принялся объяснять, в чем дело, старик извлек из-под складок своей одежды слуховой аппарат, и Язон понял, что библиотекарь ко всему еще и глухой. Он повторил, зачем пришел. Поли кивнул и написал на дощечке ответ: «Старые книги есть. Хранятся в подвалах».

Язон и Мета прошли за старым библиотекарем до запертой двери в дальнем конце главного зала. Пока Мета и Язон сражались с проржавевшими засовами, Поли написал на дощечке: «Много лет не открывали. Крысы».

Рефлекс сработал безотказно: тотчас в руках у Язона и Меты появились пистолеты.

Язон один завершил поединок с дверью. Оба пиррянина в это время стояли наготове — и слава богу: он ни за что не управился бы в одиночку с волной нечисти, хлынувшей в проем.

Прошло немало минут, прежде чем последнее когтистое чудовище совершило свой предсмертный прыжок. Мета и Поли упивались возможностью сеять смерть. А Язона мутило после этого немого свирепого штурма, отражая который оба пиррянина сами уподобились свирепым бестиям.

У Поли был с собой сильный фонарь. С молчаливого согласия пиррянина Язон вооружился этим фонарем; старик, хотя и искалеченный, лучше его управлялся с пистолетом. Они начали медленно пробираться вниз по ступенькам, заваленным всяким хламом.

— Ну и вонь! — Язон скривился. — Если бы не фильтры в ноздрях, наверно, один запах убил бы меня.

Спустившись в подвал, они посмотрели по сторонам. Да, тут, несомненно, хранились книги и магнитозаписи. Когда-то. Потому что после многолетней систематической обработки острыми зубами от них ничего не осталось.

— Хорошо вы храните свои старые книги, — негодующе произнес Язон.

— Это были бесполезные книги, — холодно заметила Мета. — Иначе их хранили бы, как положено, в библиотеке наверху.

Язон мрачно переходил из помещения в помещение. Ничего стоящего... Одни лишь клочки да обрывки. И такие разрозненные, что собирать бесполезно, ничего связного не составишь. Носком бронированного башмака он сердито пнул кучу мусора. Мелькнуло что-то вроде ржавого металла.

Позабыв об опасности, он принялся разгребать мусор. Показался плоский металлический ящик с буквенным замком.

— Это же бортовой журнал! — удивленно воскликнула Мета.

— Я так и подумал, — отозвался Язон. — Похоже, что мы трудились не зря.

Они заперли наглухо подвал и отнесли металлический ящик в контору Язона. Обрызгали его дезинфицирующим раствором и только потом приступили к осмотру. Мета первая заметила выгравированные на крышке буквы.

— «М. Т. ПОЛЛУКС ВИКТОРИ»... Это, должно быть, название корабля. Но я не вижу, какого класса корабль. И что означают буквы «М. Т.»?

— «Межзвездный транспорт»,— объяснил Язон, принимаясь за замок. — Я только слышал о них, а видеть не пришлось. Их строили во время последней волны галактической экспансии. Собственно, это были всего лишь огромные металлические контейнеры. Их собирали в космосе, загружали людей, аппаратуру, снаряжение и буксировали к той или иной планетной системе. Разовые ракеты и буксиры тормозили «М. Т.» для посадки. Транспорт оставался на планете. Используя металлический корпус, поселенцы могли сразу же приступать к созиданию нового мира. Ведь транспорты были гигантские. Каждый вез не меньше пятидесяти тысяч человек.

Произнеся эту фразу, Язон вдруг сообразил, что из нее вытекает. Он взглянул на побледневшее лицо Меты. Да, да... Теперь на Пирре меньше людей, чем было, когда создавалась колония.

А ведь население, если, не ограничивать рождаемость, обычно растет в геометрической прогрессии. Язон вспомнил привычку Меты чуть что хвататься за пистолет и добавил:

— Но мы не знаем точно, сколько народу было на этом корабле. Не знаем даже, в самом ли деле это журнал корабля, который доставил первых поселенцев. Ты не придумаешь, чем открыть эту штуку? А то крышка совсем приржавела.

Мета выместила свою ярость на ящике. Под нажимом ее пальцев край крышки подался, она нажала еще сильнее, металл заскрипел, ржавые петли лопнули, крышка слетела, и на стол со стуком упала тяжелая книга. Надпись на обложке положила конец всем сомнениям.

«Бортовой журнал «М. Т. Поллукс Виктори». Маршрут Сетани — Пирр. На борту 55 тысяч переселенцев...»

— Вот! — крикнул Язон. — Доказательство того, что мы идем по верному следу. Читай вот здесь.

«...второй день как ушли буксировщики, и мы полностью предоставлены самим себе. Колонисты еще не освоились на новом месте. Каждый вечер проводятся специальные беседы. Мои агитаторы работают двадцать часов в сутки. Да и можно ли упрекать людей, которые жили в подземных городах .Сетани и видели солнце от силы раз в год? Здесь солнца хватает, а такого ветра я не встречал нигде, хотя побывал на сотне планет. Может быть, я допустил ошибку при разработке плана и надо было настоять на вывозе людей с какой-нибудь из аграрных планет? Людей, привычных к вольному воздуху? Эти горожане с Сетани даже дождя боятся. Правда, на своей планете они росли при полуторной силе тяжести, так что им легче привыкнуть к здешней двойной. Этот фактор сыграл решающую роль. Как бы то ни было, теперь поздно переигрывать. И с этими бесконечными ливнями, снегом, градом, ураганами тоже ничего не поделаешь. Надо скорее пускать рудники, продавать металл и строить закрытые города.

Все на этой злополучной планете против нас — все, кроме животных. Правда, в первые дни появилось несколько крупных хищников, но часовые быстро с ними расправились. Остальные звери нас не беспокоят. И на том спасибо! Они ведут жесточайшую борьбу за существование. Я еще не видел более устрашающих тварей. Даже самые маленькие грызуны, длиной с ладонь, вооружены не хуже танка...»

— Не верю ни одному слову, — вдруг сказала Мета. — Это написано не про Пирр...

Она не договорила: Язон молча ткнул пальцем в надпись на обложке и стал листать дальше, пробегая страницы глазами. Одно место заставило его задержаться, и Язон прочел вслух:

— «...все больше осложнений. Во-первых, Хар Пало выдвинул гипотезу, будто злаки растут так хорошо потому, что почва теплая от. близости магмы. Даже если это так, что мы можем поделать? Мы должны сами себя всем обеспечивать, если хотим выжить. А тут еще новость. Похоже, что лесной пожар гонит в нашу сторону животных, с какими мы раньше не встречались. Звери, насекомые, даже птицы нападают на людей. (Обратить внимание Хара: проверить, не связано ли это с сезонными миграциями.) Уже четырнадцать человек погибло от ран и отравления. Надо будет строго-настрого приказать всем постоянно пользоваться репеллентами от насекомых. А для защиты от крупных животных придется, пожалуй, обнести лагерь защитной стеной».

— Отсюда все и пошло, — сказал Язон. — Что ж, теперь мы хоть знаем, в чем дело.

Дальнейшее чтение ничего существенного не добавило. В журнале содержались дополнительные данные об исконной фауне и флоре, об их опасности для людей, о первых мерах защиты. Сведения, интересные в историческом плане, но ровным счетом ничего не дающие для того, чтобы отвратить участь, которая грозила пиррянам теперь. Капитану явно не приходило в голову, что пиррянские организмы изменяются, он думал, что колонисты открывают все новые виды. Ему так и не довелось пересмотреть свои взгляды. Последняя запись, сделанная спустя два месяца, была очень короткой. И писала уже другая рука.

«Капитан Курковски умер сегодня после укуса ядовитым насекомым. Все сожалеют о его гибели».

Причину такой нелюбви планеты к человеку еще предстояло выяснить.

— Надо показать эту книгу Керку, — сказал Язон. — Он, наверно, знает, что было потом.

В ту самую минуту, когда они вошли в канцелярию Керка, из визифона вырвался пронзительный крик. Язон не сразу разобрал, что это не голос человека, а механический сигнал.

— Что случилось? — спросил он.

Керк ринулся к выходу. Остальные сотрудники последовали за ним. Мета в замешательстве посмотрела на дверь, потом на Язона.

— В чем дело? Ты можешь мне ответить? — Он дернул ее за руку.

— Секторальная тревога. Периметр прорван. Все должны явиться к месту прорыва, кроме часовых на других участках периметра.

— Ну так иди, — сказал Язон. — За меня не беспокойся.

Его слова подействовали как спусковой крючок. Он еще не договорил, а Мета с пистолетом в руке уже исчезла за дверью. Язон устало опустился на стул.

Неестественная тишина в здании начала действовать ему на нервы, тогда он пододвинулся вместе со стулом к визифону, повернул переключатель, и аппарат буквально взорвался красками и звуками.

Он быстро уразумел, что бой идет нешуточный. Каким-то образом — как именно, из отрывочных реплик нельзя было понять — оборонительный пояс был прорван, и теперь аварийные отряды заделывали брешь. Судя по всему, руководил операцией Керк. Время от времени звучали его команды; тогда мозаика маленьких лиц как бы таяла, вытесняемая большим, во весь экран, изображением Керка: «Всем заставам направить 25 процентов личного состава на участок 12».

Снова появились маленькие лица, нестройный гул голосов усилился.

«...очистить первый ярус, радиус кислотных бомб недостаточен».

«Если останемся здесь, будем отрезаны, на западном фланге нас уже обходят. Просим подкреплений».

«...напалм уже на исходе. Какие будут приказания?»

«Транспортер еще здесь, живо на склад, там найдете...»

Из всего речевого сумбура только две последние реплики прозвучали осмысленно для Язона. Он помнил надписи у входа в здание и знал, что оба первых этажа заняты под склад боеприпасов. «Кажется, мой выход», — сказал он себе.

Сидеть и смотреть сложа руки было невыносимо. Язон не переоценивал своих возможностей, однако не сомневался, что и его пистолет будет нелишним.

Когда он дотащился до первого этажа, на улице у грузовой платформы уже стоял турбомобиль. Два пиррянина поспешно выкатывали со склада бочки с напалмом, нисколько не думая о своей безопасности. Язон не отважился нырнуть в этот водоворот катящегося металла. Он смекнул, что от него будет гораздо больше проку, если он возьмется кантовать тяжелые бочки в кузове. Пирряне восприняли его помощь как нечто само собой разумеющееся.

Ворочать свинцовые бочки, борясь с двойным тяготением, — адский труд... Кровь стучала в висках, глаза застилала багровая мгла. Язон работал вслепую и, что дело сделано, понял лишь после того, как транспортер вдруг рванулся вперед. Водитель гнал тяжелую машину полным ходом, и Язона мотало во все стороны. К тому времени, когда они достигли зоны боя и круто затормозили, в глазах у него немного прояснилось, но отдышаться он еще не успел.

Его взгляду представился сплошной сумбур: стрельба, языки пламени, со всех сторон — бегущие мужчины и женщины. Кругом кишели какие-то мелкие твари, он убил двух, которые пытались его атаковать. В остальном ход битвы оставался для него непонятным.

Рядом с собой он увидел пиррянина с бледным от боли и напряжения лицом. Правая рука его, с зияющей, рваной раной, которую кто-то уже обработал специальным раствором, безвольно повисла. В левой руке он держал пистолет с обрывком провода. Язон подумал, что раненый ищет, кто бы мог его перевязать. Но это было не так.

Стиснув пистолет зубами, пиррянин захватил здоровой рукой бочку с напалмом и повалил ее на бок. Потом снова взял в руку пистолет и начал катить бочку по земле ногами. Она плохо поддавалась, но раненый не хотел выходить из боя.

Язон протиснулся к нему между снующими людьми.

— Дай-ка я буду катить, — сказал он. — А ты прикрывай меня пистолетом.

— Ладно, кати, я еще могу стрелять. Два полчеловека — вместе, пожалуй, выйдет боец.

Язон уже сражался с бочкой, и ему было не до обид.

Улица впереди была разворочена взрывом. Два человека трудились на дне воронки, углубляя ее лопатами. Язон не понимал, зачем это нужно. В ту самую минуту, когда он подкатил бочку, оба пиррянина — юноша и молоденькая девушка — выскочили из ямы и открыли огонь, целясь вниз.

— Давайте напалм! — выдохнула девушка. — Одно из новых чудовищ пробивается на участок тринадцать, мы только что его обнаружили.

Она развернула бочку, сшибла пробку, и студенистое вещество потекло в яму. Не дожидаясь, когда все вытечет, девушка столкнула бочку в воронку. Ее товарищ сорвал с пояса осветительную ракету и швырнул следом.

— Назад, живо! — крикнул он.

Напалм вспыхнул, вверх взметнулись языки коптящего пламени, заклубился дым. Земля под ногами Язона заколыхалась, среди огня возникло что-то длинное, черное и изогнулось в воздухе. Окруженное пеклом чудовище как-то странно дергалось. Оно было огромное, не меньше двух метров в поперечнике, а о длине можно было догадываться по тому, как дыбился и трескался асфальт на полсотню метров по обе стороны воронки. Пламя не укротило его, только придало еще больше ярости. Петля за петлей появлялась из-под земли. Следуя примеру других, Язон начал стрелять по извивающемуся телу, но пули не производили никакого видимого действия.

Со всех сторон прибывало подкрепление, люди несли разное оружие, но всего эффективнее оказались минометы и огнеметы.

— Освободить участок, открываем массированный огонь!

Голос прозвучал так громко, что у Язона зазвенело в ушах. Он повернулся и увидел Керка, который привел транспортеры с оружием.

Язон растерялся. Освободить участок? Какой участок? Он рванулся было к Керку, но вдруг увидел, что все бегут в противоположную сторону. Да как бегут!

Язон остался в одиночестве посреди улицы, чувствуя себя совсем беззащитным. Все остальные исчезли. Нет, не все. Раненый, которому он помог справиться с бочкой, приближался, размахивая здоровой рукой. Язон не мог разобрать, что он говорит. Машины тронулись с места. Язон понял, что надо пошевеливаться.

Поздно. Земля вспучилась сразу со всех сторон, из трещин петля за петлей выбиралась наружу невиданная тварь.

Толстое тело, серое и шершавое, будто старое дерево. С множеством извивающихся по-змеиному, длинных белесых отростков. На вид растение, а двигается как животное... И оно лопается, трескается! Это было самое ужасное.

Появились какие-то трещины, отверстия. Словно разинутые пасти, они изрыгали полчища мертвенно-белых тварей, которые издавали пронзительный визг. Он видел страшные челюсти с множеством острейших клыков.

Ужас встречи с неведомым сковал руки и ноги Язона. Он приготовился умереть. Керк орал ему что-то громовым голосом в мегафон, по атакующему чудовищу непрерывно стреляли, а Язон стоял словно в забытьи.

Вдруг чье-то твердое, как камень, плечо сильно толкнуло его вперед. Это был раненый пиррянин, он все еще надеялся выручить Язона. Держа пистолет зубами, он здоровой рукой потащил Язона за собой. Прямо на чудовище. Стрельба на время прекратилась. Другие пирряне поняли его замысел.

Под изогнувшейся в воздухе петлей образовался большой просвет. Пиррянин уперся как следует ногами, весь напрягся, рывком оторвал Язона от земли и буквально швырнул его в проход под живой аркой. Извивающиеся щупальца обожгли лицо Язона, в следующую секунду он уже катился по земле по ту сторону петли. Раненый пиррянин прыгнул следом за ним.

Он опоздал. Обстановка позволяла спастись только одному. И пиррянин, вместо того чтобы использовать этот единственный шанс, протолкнул вперед Язона. Щупальца, которые задел Язон, передали сигнал в мозг чудовища, оно опустилось и накрыло пиррянина. Но пистолет-автомат еще долго продолжал стрелять.

Язон встал на четвереньки и пополз. Несколько клыкастых бестий бросились к нему, но были подстрелены. Он этого не видел. Чьи-то сильные руки грубо поставили его на ноги и дернули. Он ударился о борт транспортера и увидел разъяренное лицо Керка. Могучая пятерня схватила его за грудь, оторвала от земли и безжалостно встряхнула, словно кучу тряпья.

Керк не убил Язона, только отшвырнул в сторону. Кто-то подобрал его и забросил в кузов. Он еще был в сознании, когда машина рванулась с места. Ничего, сейчас все пройдет, и он сядет. Он просто устал немного, вот и все... Здесь течение его мыслей оборвалось.

— Совсем как в давние времена, — приветствовал Язон входящего в комнату Бруччо.

Пиррянин молча подал Язону и другим раненым еду и вышел.

Шутка, улыбка, все как положено. Вот только губы словно чужие. Как будто их налепили, и они говорят и улыбаются сами по себе. И внутри все онемело. Мышцы не слушались, а перед глазами стояла одна и та же картина: живая арка, которая обрушивалась на однорукого пиррянина и оплетала его миллионами жгучих щупалец.

Язон представлял себя на месте погибшего. Ведь по справедливости он должен был там остаться... Эта мысль преследовала Язона с того самого утра, когда он пришел в сознание.

Другой человек умер, чтобы он мог жить. От этого никуда не уйдешь. При всем желании погибшего не вернешь к жизни. Значит, надо сделать так, чтобы его смерть была не напрасной.

Язон знал, что он должен делать. Теперь его поиск приобретает еще большее значение. Если он решит загадку этого свирепого мира, он вернет тем самым часть своего долга.

Язон сел, тотчас голова закружилась так, что он машинально ухватился руками за край кровати. Прошло несколько минут, прежде чем головокружение унялось. Остальные раненые даже не смотрели на него, когда он медленно, кривясь от боли, начал одеваться. Вошел Бруччо, увидел, чем он занят, и молча вышел.

Одевание затянулось надолго, наконец он управился. Когда Язон вышел из комнаты, за дверью его ожидал Керк.

— Керк, я хочу тебе сказать...

— Не говори мне ничего! — Голос Керка громом раскатился по коридору. — Говорить буду я. Ты выслушаешь меня, и на этом разговор будет окончен. Мы не желаем больше видеть тебя на Пирре, Язон динАльт, мы не нуждаемся ни в тебе, ни в твоих премудрых суждениях постороннего. Один раз тебе с твоим лживым языком удалось меня убедить. Я помог тебе за счет более важных дел. Я должен был раньше сообразить, куда заведет твоя пресловутая логика. Велф умер, чтобы ты мог жить. А он стоил двоих таких, как ты.

— Велф? Его звали Велф? — неловко спросил Язон. — Я не знал...

— Ты не знал. — Зубы Керка обнажились в презрительной гримасе. — Ты даже не знал его имени, а он умер, чтобы ты мог и дальше влачить свое жалкое существование.

Керк сплюнул, словно ему попала в рот какая-то дрянь, и зашагал к выходу. Потом вспомнил что-то и повернулся к Язону.

— Ты будешь здесь, в изоляторе, пока не придет корабль. Через две недели ты покинешь эту планету. А если вернешься, я убью тебя на месте. С большим удовольствием.

Он вышел в переходную камеру.

— Постой! — крикнул Язон. — Так нельзя. Ты еще не видел того, что я нашел. Спроси Мету...

Дверь захлопнулась, и Керк исчез.

Черт знает что. Бессильное отчаяние сменилось яростью. С ним обращаются как с несмышленым ребенком, ни во что не ставят важное открытие, которое он сделал.

Язон обернулся и увидел Бруччо.

— Ты слышал? — спросил он.

— Да. И я с ним полностью согласен. Считай еще, что тебе повезло.

— Повезло! — Язон окончательно рассвирепел. — В том, что ко мне относятся как к малолетнему недоумку, что моих усилий не принимают всерьез...

— А я говорю — повезло, — перебил его Бруччо. — У Керка из всех сыновей только Велф и оставался. Керк возлагал на него большие надежды, готовил себе в преемники.

Бруччо повернулся, чтобы уходить, но Язон окликнул его:

— Погоди. Мне очень горько, что Велф погиб. Независимо от того, что ты мне сейчас сказал. Но теперь мне понятно, почему Керку не терпится меня выпроводить. Вместе с материалами, которые я нашел. Бортовой журнал..:

— Знаю, видел я его. Мета приносила. Очень интересный исторический документ.

— И это все, что ты можешь о нем сказать? Исторический документ... А суть перемены, которая произошла с планетой, до тебя не дошла?

— Дошла, — сухо ответил Бруччо. — Но я не вижу, при чем тут сегодняшнее?..

Все, все впустую, прямо хоть вой... Куда ни повернись, сплошное безразличие.

— Ты же умный человек, Бруччо, и, однако, видишь не дальше собственного носа. Наверно, с этим ничего не поделаешь. Ты и все остальные пирряне — супермены на земную мерку. На Пирре человек находится в условиях, которые требуют максимума от его мышц и рефлексов. Но ведь это тупик. Мозг вывел человека из пещер и открыл ему путь к звездам. Если опять впереди мозга поставить мышцы, мы вернемся к пещерному уровню. В самом деле, кто вы, пирряне, если не шайка троглодитов, которые бьют зверей по голове каменными топорами? Вы когда-нибудь задумываетесь над тем, для чего вы тут живете? Что делаете? Куда идете?

Язон остановился, чтобы перевести дух. Бруччо задумчиво потер подбородок.

— Пещеры? — повторил он. — Где ты видел у нас пещеры и каменные топоры? Я тебя совсем не понимаю.

«Можно ли тут сердиться?..» — подумал Язон. Он открыл рот, хотел ответить, но вместо этого рассмеялся. Это был невеселый смех. Он устал спорить с этими пиррянами. Они мыслят только в настоящем. Прошлое для них непознаваемо, а будущее неизменимо и потому не представляет никакого интереса.

— Да, как идет бой на периметре? — спросил Язон, переводя разговор на другое.

— Окончен. Во всяком случае, подходит к концу. Это был самый серьезный прорыв за много лет, но мы вовремя его засекли. Жутко подумать, что было бы, опоздай мы на неделю-другую.

— А это что за твари? — спросил Язон. — Какие-нибудь гигантские змеи?

— Не говори вздора, — фыркнул Бруччо. — Корни. Только и всего. Сильно видоизмененные, конечно, но все равно корни. Задумали пробраться под периметром; такого глубокого подкопа еще никогда не было. Сами-то по себе они не опасны. Обруби такой корень — долго не проживет. А вся опасность в том, что они служили как ходы для штурма. Каждый корень внутри испещрен ходами, в них живут два или три вида животных, своего рода симбиоз.

Предельные условия. Жизнь на краю вулкана, грозящего всех истребить. Пирряне рады каждому прожитому дню. Видно, их уже не переделаешь. Язон не стал продолжать разговор. Забрав в комнате Бруччо бортовой журнал корабля «Поллукс Виктори», он отнес его к себе.

Два дня Язон не выходил из палаты. Раненые быстро поправлялись, он остался один и внимательно читал страницу за страницей, пока не изучил во всех подробностях историю освоения Пирра. Кипа заметок и выписок быстро росла. Он вычертил карту первоначального поселения и наложил ее на самую последнюю. Ничего похожего...

Да, это тупик. Сравнение карт неумолимо подтверждало то, о чем он догадывался. Все детали местности и рельефа были описаны в журнале очень точно. Город, несомненно, переместился со времени первоначальной высадки колонистов.

Весь следующий день Язон пролежал на койке, уныло глядя в потолок и пытаясь переварить мысль о своем проигрыше. Приказ Керка не выходить из изолятора связывал его по рукам и ногам. Ему казалось, что лишь несколько шагов отделяют его от ответа. Но в каком направлении идти?

Его хандры хватило ровно на один день. Язон не видел в позиции, занятой Керком, ни капли логики, одни эмоции. Мысль об этом неотступно преследовала его. Жизнь давно научила Язона относиться с недоверием к суждениям, основанным на эмоциях. Он ни в чем не мог согласиться с Керком — значит, надо использовать оставшиеся десять дней, чтобы решить проблему. Пусть даже для этого придется нарушить приказ Керка.

Он с жаром взялся опять за свой блокнот. Первые источники информации исчерпаны, но должны быть другие. Язон перебирал возможные варианты. В конце концов он остановился на двух. Первый — старые документы, записки или дневники, которые могли сохраниться в личном владении у кого-нибудь из пиррян. Второй — изустные предания, передававшиеся из поколения в поколение. Вариант номер один казался ему наиболее реальным, и Язон тотчас приступил к делу. Тщательно проверив свою аптечку и пистолет, он пошел к Бруччо.

— Что нового смертельного появилось на свете за то время, что я тут сижу? — спросил он.

Бруччо воззрился на него.

— Тебе нельзя выходить. Керк запретил.

— Он велел тебе следить, чтобы я повиновался? — холодно осведомился Язон.

Бруччо потер подбородок и насупил брови. Поразмыслив, он пожал плечами.

— Да нет, я тебя не сторожу. И ни к чему это мне. Я понимаю так, что это ваше с Керком личное дело — ну так и разбирайтесь сами. Уходи когда тебе вздумается. И постарайся, чтобы тебя где-нибудь тихо прикончили, для нас будет одной заботой меньше.

Никем не замеченный, Язон покинул здание изолятора и побрел по пыльным улицам к ближайшим казармам, сверяясь с планом города. Было душно, царила тишина, нарушаемая лишь далеким рокотом да изредка его собственными выстрелами.

Внутри толстостенных бараков было прохладно, и Язон тяжело опустился на скамейку. Когда пот на лице высох и сердце забилось ровнее, он вошел в комнату отдыха и приступил к опросу.

Дознание не затянулось. Никто из пиррян не хранил старинных предметов: сама мысль об этом казалась им нелепой.

Значит, остаются изустные предания. Но и тут опрос ничего не дал. К тому же пиррянам надоела его назойливость, и они начали ворчать. Лучше остановиться вовремя, пока он еще цел... От кого можно получить толковый ответ? Все, с кем он здесь говорил, очень уж молоды. Какое им дело до преданий старины. Это чисто стариковское хобби. Но на Пирре нет стариков.

А впрочем, есть одно исключение: библиотекарь Поли. В самом деле, человек, который имеет дело с документами и книгами, мог сберечь что-нибудь старинное. На худой конец он может помнить что-то из прочитанного. Не очень надежная нить, но ее надо проверить.

Поли копался во внутренностях одной из библиотечных машин и оторвался от работы только после того, как Язон тронул его за плечо. Включив слуховой аппарат, старый инвалид приготовился слушать.

— У вас есть старые бумаги или письма, которые вы храните для себя лично?

Пиррянин отрицательно покачал головой.

— А как насчет преданий — может, вы в молодости слышали какие-нибудь рассказы о первых поселенцах, об их подвигах?

Снова отрицательный жест.

О чем бы Язон ни спросил, Поли только качал головой. Наконец старый пиррянин раздраженно показал на ожидавшую его работу.

— Да, да, я знаю, что вам надо работать. Но это очень важно.

Поли сердито мотнул головой и поднял руку, намереваясь выключить слуховой аппарат. Язон лихорадочно старался придумать такой вопрос, который мог бы вызвать более позитивную реакцию. В мозгу вертелось какое-то слово, которое он однажды слышал и, так сказать, заложил в память, чтобы потом выяснить его значение. Слышал от Керка...

Есть! Заветное слово вынырнуло из подсознания.

— Минуточку, Поли, только еще один вопрос. Что такое корчевщик? Вы когда-нибудь видели корчевщика? Чем они занимаются? Где их можно увидеть?

Он не договорил. Поли развернулся и со всего размаха ударил Язона по лицу здоровой рукой так, что едва не раздробил ему челюсть. Язон отлетел в сторону и словно в тумане увидел, как старый калека идет, ковыляя, к нему. Уцелевшая часть лица библиотекаря была искажена яростной гримасой, изувеченное горло издавало какие-то клекочущие звуки.

Тут уж было не до объяснений. Со всей скоростью, какую только он мог развить при двойном тяготении, Язон направился к двери.

Дождь успел смениться снегом, и Язон зашлепал по слякоти, потирая ноющую скулу и осмысливая единственный факт, которым он располагал. «Корчевщик» — явно ключ, но к чему? И куда теперь обратиться за информацией? Из всех пиррян только с Керком у него получался путный разговор, но с ним больше не поговоришь. Остается Мета. Надо немедленно повидаться с ней. Но тут им вдруг овладела такая слабость, что он еле добрел обратно до учебного центра.

Утром он чуть свет позавтракал и снова отправился в город. Всего неделя осталась в запасе... Дотащившись до здания диспетчерской службы, Язон узнал, что Мета вот-вот должна вернуться с ночного дежурства на периметре, и отправился в ее казарму. Когда Мета вошла, он лежал на ее койке.

— Уходи, — бесстрастно сказала она. — Или тебя надо вышвырнуть?

— Терпение. — Он сел. — Я было прилег отдохнуть, пока ждал тебя. У меня один-единственный вопрос. Ответь мне, и я сразу уйду.

— Какой еще вопрос? — Мета нетерпеливо постукивала по полу каблуком, но Язон уловил нотку любопытства в ее голосе. Язон собрался с духом и выпалил:

— Что такое корчевщик?

На миг Мета словно окаменела. Потом с отвращением посмотрела на него.

— Ты умеешь находить самые омерзительные предметы для разговора.

— Возможно, — согласился он. — Но это не ответ на мой вопрос.

— Это... В общем, это одна из тех вещей, о которых люди не говорят.

— Я говорю.

— А я нет! Это самая отвратительная вещь на свете, больше я ничего не скажу. Потолкуй с Кранноном, а с меня хватит.

Говоря, Мета схватила его за руку и выволокла в тамбур. В следующую секунду дверь захлопнулась за его спиной. Язон сердито буркнул: «Силачка», — но гнев улетучился, как только он сообразил, что Мета, хотела она того или нет, дала ему в руки ключ.

В диспетчерской Язон узнал, кто Краннон, а также где и в какую смену он работает. Идти туда было недалеко, и Язон скоро очутился перед большим кубическим строением без окон. У каждого из надежно запертых входов висело по вывеске с одним только словом: «Продовольствие».

Краннон, коренастый и весьма мрачный мужчина в залатанном комбинезоне, работал один в просторной кладовой. При виде Язона он перестал ворочать тюки и сел. Угрюмые складки на его лице, казалось, стали еще глубже, когда Язон принялся объяснять, зачем пришел. Разговор о пиррянской старине нагнал на него тоску.

— Ты обратился не по адресу, инопланетник, — услышал он. — От разговора со мной тебе будут сплошные неприятности.

— Это почему же?

— Почему? — Язон увидел, что лицо Краннона может выражать не только уныние. — Я тебе скажу почему! Однажды я допустил промашку, только одну, и был наказан за это пожизненным приговором. На всю жизнь — понятно тебе? Я один, все время один. Корчевщики и те надо мной начальники.

Язон постарался не выдать своего ликования.

— Корчевщики? А кто это такие — корчевщики?

От такого чудовищного вопроса Краннон на миг онемел.

— Корчевщики — предатели, иначе их не назовешь. Предатели рода человеческого, я бы их всех перебил, была бы моя воля. Живут в джунглях. А что они с животными делают...

— Вы хотите сказать, что это люди? Такие же пирряне, как вы сами? — перебил его Язон.

— Нет, сударь, не такие же, как я. И не повторяй этой ошибки, если тебе жизнь дорога. Допустим, я один раз задремал на посту, за что и должен теперь делать эту работу. Но отсюда еще не следует, что она мне по душе. Или что они мне по душе. От них смердит, да, да, смердит, и если бы они не давали нам продовольствие, их завтра же прикончили бы всех до одного. Вот работенка, за которую я взялся бы с великой радостью!

— Но если они поставляют вам продовольствие, вы должны давать им что-то взамен?

— Меновой товар — бусы, ножи и все такое прочее. Мне их сюда привозят в коробках, мое дело только доставить эти коробки по адресу.

— Как вы это делаете?

— Отвожу в условленное место на бронетранспортере Потом еду снова и забираю продовольствие, которое они оставляют.

— Можно мне поехать с вами?

Краннон немного поразмыслил, прежде чем ответить.

— Что ж, валяй поезжай, если природа обделила тебя умишком. Подсобишь мне с погрузкой. Сейчас урожай еще не собран, так что следующий рейс через восемь дней...

— Но ведь это будет после того, как улетит корабль. Слишком поздно. А раньше вы не можете поехать?

— Не лезь ко мне со своими проблемами, сударь, — пробурчал Краннон, вставая. — Через восемь дней, и никаких перемен ради твоей милости.

Язон понял, что от этого человека ему большего за один раз не добиться. Он уже собрался уходить, но затем обернулся.

— Еще один вопрос. Как выглядят эти дикари? Эти корчевщики?

— Откуда мне знать! — рявкнул Краннон. — Я с ними торгую, а не целуюсь. Попадись мне хоть один, я пристрелил бы его на месте.

Он несколько раз согнул и разогнул пальцы, заставляя пистолет выскакивать из кобуры. Язон предпочел тихо удалиться.

Растянувшись на койке, чтобы мышцы отдохнули от перегрузки, он ломал голову над тем, как убедить Краннона перенести срок. Его надо подкупить. Но чем? В этом мире, где валюта не котируется, его миллионы кредов ничего не значат. Глаза Язона остановились на стенном шкафу, в котором висела его старая одежда... Кажется, придумал!

На другой день — еще одним днем меньше! — он спозаранок пришел в здание продовольственного склада. Краннон даже не обернулся на звук его шагов.

— Хотите получить эту штуку? — Язон протянул изгою плоский золотой футляр с крупным алмазом посередине.

Краннон хмыкнул и повертел футляр в руках.

— Игрушка, — сказал он. — Какой от нее прок?

— А вы нажмите кнопку, появится огонь.

Над дырочкой в крышке вырос язычок пламени. Краннон вернул футляр Язону.

— Погодите, — сказал Язон. — Это не все. Если надавишь на этот камень посередине, выскочит... вот, видите?

У него на ладони очутился черный шарик величиной с ноготь.

— Граната, из чистого ульранита. Сдави ее хорошенько, потом брось, и будет такой взрыв, что начисто разнесет дом вроде этого.

Краннон снова взял золотой футляр. На грозное оружие он смотрел с улыбкой, словно ребенок на конфетку.

— Футляр и бомбы будут ваши, если вы перенесете очередной рейс на завтра и возьмете меня с собой, — поспешил объявить Язон.

— Будь здесь ровно в пять утра, — ответил Краннон. — Мы выедем рано.

Рокоча гусеницами, бронетранспортер подкатил к воротам периметра и остановился. Краннон сделал рукой знак часовым и опустил металлический щит перед ветровым стеклом. Ворота распахнулись, и транспортер — по сути дела, это был тяжелый танк — медленно пополз вперед. За первыми воротами были вторые, они открылись после того, как сомкнулись внутренние створки. Язон смотрел в перископ, как отворяются наружные ворота. Автоматические огнеметы поливали пламенем проход, пока транспортер не подошел вплотную. Широкая полоса выжженной земли окаймляла периметр; дальше начинались джунгли. Язон непроизвольно съежился на сиденье.

Растения и животные, которых он до сих пор знал лишь по образцам, здесь окружали его со всех сторон. Колючие ветви и лианы переплелись, образуя сплошную массу, кишащую всякой живностью. Воздух наполнился неистовым гулом, что-то непрерывно царапало броню, стучало по ней. Краннон усмехнулся и включил контакт, подающий электрический ток на защитную решетку. Царапанье умолкло.

Транспортер продирался сквозь джунгли на самой малой скорости. Лицо Краннона будто срослось с перископом. Он молча управлял машиной. С каждой милей транспортер шел все лучше; наконец водитель убрал перископ и поднял щит. По-прежнему их грозно обступал густой лес, но это было совсем не то, что около периметра, вдоль которого, казалось, сосредоточилась главная смертоносная мощь планеты. «Почему? — спросил себя Язон. — Откуда эта исступленная ненависть направленного действия?»

Мотор стих, Краннон встал и потянулся.

— Приехали, — сказал он. — Давай выгружать.

Транспортер стоял на голой скале с такими крутыми и гладкими склонами, что на них не держалась никакая растительность. Краннон открыл грузовые отсеки, и они принялись сгружать клети и ящики. Когда работа была закончена, Язон обессиленно привалился к груде ящиков.

— Полезай в кабину, едем обратно, — приказал Краннон.

— Вы поезжайте, я останусь.

Краннон холодно посмотрел на него.

— Лезь в машину, или я тебя убью. Здесь нельзя оставаться. Во-первых, ты и часа один не проживешь. А главное, попадешь в руки корчевщикам. Они тебя сразу прикончат, но не в этом беда. А в том, что у тебя есть снаряжение, которое не должно попасть в их руки. Только корчевщика с пистолетом нам не хватает!

Пока пиррянин говорил, Язон лихорадочно продумывал следующий ход. Вся его надежда была на то, что Краннон смекает не так быстро, как реагирует.

Язон уставился на деревья, точно заметил что-то среди ветвей. Краннон, продолжая говорить, автоматически последовал его примеру. И как только в руке Язона оказался пистолет, Краннон тотчас выхватил свое оружие.

— Вон там! На макушке! — крикнул Язон, стреляя наугад в зеленый хаос.

Краннон тоже открыл огонь. В ту же секунду Язон отпрянул назад, сжался в комок и покатился вниз по склону.

Лежа в кустах, исцарапанный, запыхавшийся, Язон слышал, как Краннон честит его последними словами. Взбешенный пиррянин продолжал стрелять наугад, однако спускаться в заросли не стал. В конце концов он сдался и сел в кабину. Мотор взревел, гусеницы звякнули и заскребли по камню, транспортер пошел обратно через джунгли.

Язон остался один. Риск немалый.

Продолжение следует

Перевел с английского Л. Жданов

Акулий характер

Окончание. Начало в № 6.

Филип Кусто: для чего рассказывают об акулах?

Летом 1945 года на берегу маленького залива на Средиземноморском побережье Франции отец надел нам с братом миниатюрные легководолазные аппараты. Потом, взяв за руки, завел нас в воду под скалами на глубину двух метров. Моему брату тогда было шесть с половиной лет, мне — четыре года. Я не помню этого первого погружения, но мне часто про него рассказывали. Пораженные подводным миром, мы принялись наперебой говорить друг другу, что видим. И наглотались морской воды.

С того времени ни одно из созданий моря не внушало мне страха. Ни одно, кроме акулы. А ведь мне пришлось испытать и укусы, и ожоги многих подводных обитателей: мурены, медузы; меня даже колол славный морской еж. Я повидал вблизи немало устрашающих с виду существ — хвостокола, манту, морского слона, косатку, кашалота. Но укусы и уколы были вызваны моей собственной неосторожностью, а не агрессивностью животного. То же самое можно сказать об акуле, которую я тоже не считаю беспричинной убийцей; однако не могу отделаться от мысли, что акула — чуть ли не единственный из морских обитателей, который может причинить мне увечье, а то и смерть.

В Персидском заливе и водах Индонезии обитают морские змеи длиной до метра, их яд смертелен, но они избегают человека. Укус некоторых небольших осьминогов Австралии или ожоги нитей сифонофоры физалии тоже могут привести к смерти. Кашалот или косатка способны перекусить человека пополам; другие китообразные вполне в состоянии ударом хвоста переломить вам позвоночник. Даже миролюбивый дельфин, и тот иногда опасен. Но никто из названных животных не представляет подлинной опасности для аквалангиста. Большинство обитает либо слишком далеко в открытом море, либо чересчур глубоко — например, гигантский кальмар в течении Гумбольдта. И при всех случаях они не нападают первыми.

А вот акулы встречаются всюду в тропических и умеренных водах; некоторые виды, скажем гренландская акула, обитают даже в полярном океане. Акул находили и на больших глубинах, и у поверхности, даже в эстуариях рек и некоторых озерах Латинской Америки. Так что акулу встретить можно и на воде и под водой, причем каждая встреча может оказаться роковой.

Человек очистил сушу от большинства животных и крупных насекомых, представляющих угрозу его жизни. Если вид не полностью истреблен, остатки его, как правило, заточены в резерватах — как, например, крупные звери Африки и Индии.

Я вовсе не собираюсь здесь рассуждать о поведении человека; могу только пожалеть, что столько красоты и богатства было уничтожено. Мне горестно думать об организованной по бешеной цене продаже львиного и слоновьего мяса представителям привилегированного меньшинства, чье место скорее в психиатрической клинике, чем в спортивно-охотничьем клубе. И я не могу не выразить жгучей боли, которую испытываем мы с отцом, беспомощно наблюдая истребление китообразных — скажем, большого синего кита, самого крупного животного в истории Земли. Скоро от него останется одно воспоминание.

Акуле не приходится опасаться такой участи. Она великолепно приспособлена к своей среде, и огромная численность делает истребление акул невозможным. А потому они остаются опасными для человека животными, от которых до сих пор нет эффективных средств защиты. Если добавить, что человечество наконец задумало вернуться в море и вероятность встреч с акулой все возрастает, станет понятно, как важно узнать побольше об их повадках. Во многих странах уже организованы для этого специальные лаборатории.

Я никогда не пытался защитить одно животное от другого. Когда мне случалось ловить себя на стремлении охарактеризовать одно животное как «хорошее», а другое как «плохое», мне становилось смешно. У нас на «Калипсо» одно желание — чтобы присутствие людей не нарушало естественного тока жизни.

Отношения между человеком и акулой окутаны покровом тайны, причем главный виновник этого — человек. Долго люди вообще не знали, что на свете существуют акулы. До древних греков ни у кого не найдешь определенного описания, хотя не исключено, что первая легенда о селахиях помещена уже в библии. Линней, выдающийся шведский натуралист XVIII века, твердо верил, что чудовище, проглотившее библейского Иону, было не китом, а большой белой акулой. Об этом фантастическом животном рассказано было немало историй, причем в большинстве самых устрашающих. Эти истории, правдивые и выдуманные, породили подлинный акулий психоз у всех моряков мира. До середины XVI века не было даже английского слова для их обозначения, пользовались испанским словом «тибурон». Дополню эту лингвистическую справку упоминанием о том, что французское название акулы — «рекен» — происходит от реквиема; вот как моряки воспринимали эту хищницу. Некоторые считали, что появление акулы возле судна предвещает смерть кого-нибудь из членов команды.

Слепая ненависть человека к акулам уступает разве что бешенству стаи голодных акул. Я наблюдал сцены жестоких побоищ, когда обычно тихие и рассудительные люди рубили топорами пойманных акул, потом по локоть запускали руки в окровавленные внутренности, чтобы извлечь крючок с приманкой. Как будто, часами возясь с изрубленными тушами, люди утоляли некую затаенную жажду мести.

Этот психологический фактор — почти автоматическая утрата власти над собой при встрече с акулой, что бывает даже у самого закаленного человека, — пожалуй, и является причиной многих случаев со смертельным исходом.

Мы представили в ЮНЕСКО одобренный Межправительственной океанографической конференцией проект международного центра подготовки ученых-океанавтов. Изучались также проекты использования подводных домов для добычи руды, разведки нефти, геологических и биологических исследований и даже для развлечений. Была намечена долгосрочная программа создания человека-амфибии: «Гомо акватикус».

Перспективы людских поселений на шельфе и глубже почти неограниченны. Разумеется, я не думаю, что люди когда-нибудь переселятся на дно морей. Мы слишком зависим от своей среды, и нет веских причин, чтобы отказываться от всего, к чему мы привязаны, — от солнечного света, свежего воздуха, лесов и полей.

Однако в науке и в промышленности будет множиться число важных проблем, требующих временного пребывания больших коллективов под водой для многомесячной работы на морском дне. Обреченные декомпрессией на долгое заточение, они будут нуждаться и в медицинском обслуживании, и в развлечениях, как, скажем, разведчики нефти, которые на полгода уходят в пустыню. Понадобятся могучие сооружения и большие капиталовложения. Но сперва надо еще разрешить множество проблем безопасности. И одна из них — защита от акул.

Акулы действительно избегают районов, где строят подводные дома. Но мы уверены, что они уходят недалеко. Взрывы или другие звуки — лязг, звон — могут привлечь их обратно. Нельзя поручиться, что через некоторое время, преодолев свой страх, они не пойдут большими стаями в атаку на изолированные коллективы подводных тружеников. Нужны еще исследования и исследования. При этом полезно принять в качестве рабочей гипотезы, что мир рыб вообще и акул в частности не столько зрительный мир, сколько мир звуковых волн и волн сжатия. И тут частоты, с которыми мы еще мало знакомы, могут в равной степени привлекать акул, как и отгонять их.

Вспоминаю в этой связи эпизод, случившийся во время эксперимента с нашим «плавающим блюдцем». Мы были под водой вдвоем с Фалько. Вдруг он воскликнул:

— Гляди, командир! Налево! Вон там, вдали!

Я прильнул к иллюминатору, напрягая зрение. К нам медленно приближался какой-то неясный силуэт... Акула, но какая акула! — огромная до неправдоподобия. Она шла прямо на «блюдце», как будто ослепленная нашими огнями. В первую минуту я даже не смог ее опознать, пораженный чудовищными размерами. Акула была, наверно, вдвое длиннее нашей маленькой подводной лодки и весила около полутора тонн. Чудовище заложило широкий вираж, однако не совсем верно рассчитало свой курс: мощный удар хвоста лишь потряс «блюдце». Конечно, за стальной броней нам ничего не грозило, и все же человеку как-то не по себе, когда на глубине больше двухсот пятидесяти метров его тормошит вот такой исполин.

Огромная хищница продолжала кружить в свете наших прожекторов. Я невольно залюбовался ее мощью и грацией; это была сила быка в соединении с гибкостью змеи. По бокам головы открывалось по шесть жаберных щелей, это помогло мне опознать рексанхус гризеус, которую иногда называют коровьей акулой. Встречается этот вид очень редко, очевидно, потому, что держится на большой глубине. Глядя на исполинскую шестижаберную акулу, я невольно вспомнил двух других великанов, превосходящих ее размерами, — китовую и гигантскую акул. Все они только изредка появляются у поверхности, а остальное время проводят в неведомой пучине, и об их жизни там практически ничего не известно. Возможно, загадочные ямины в донном иле, часто фиксируемые нашими глубоководными фотокамерами на дне Средиземного моря, на глубине двух с половиной тысяч метров, — след их пребывания.

Наша коровья акула ходила вокруг достаточно долго, чтобы мы могли ее снять. Потом она снова — должно быть, случайно — толкнула «блюдце», задав нам встряску, и исчезла во мраке.

Рассказывает Жак-Ив Кусто:

Реакции человека при встрече с акулой я бы отнес к числу неуправляемых. Они коренятся в мире легенд и рассказов, отнюдь не заслуживающих доверия. Тщетно доискиваться объективности. Я встречал многих людей, покусанных акулой, но оставшихся в живых, несмотря на серьезные повреждения. Их шрамы выглядят страшно, особенно для меня, подводника, который сразу ставит себя на место жертвы. Всякий раз у меня возникают десятки вопросов, и я жадно слушаю ответы, словно надеясь наконец-то узнать истину. Мои надежды не сбываются. Большинство жертв не могут описать, что происходило на самом деле, остальные более или менее сознательно приукрашивают событие. Вот почему я могу сослаться лишь на собственные воспоминания, хотя отлично знаю, что они способны вызвать такое же недоверие у других подводников.

Вот уже тридцать три года, как я погружаюсь под воду — с защитой и без, один и в группе, в теплых и холодных водах. Нередко при этом я оказывался в обществе акул. Акул разного рода, разного нрава, акул, слывущих безвредными, и акул, известных как людоеды. Я и мои товарищи страшимся акул, смеемся над ними, восхищаемся ими, однако мы вынуждены работать в одних с ними водах.

Не пора ли после тридцатилетнего опыта подвести итоги, просеять все личные воспоминания и рассортировать по полкам эмоции и неоспоримые факты?

В Средиземном море акулы встречаются редко и несчастных случаев, связанных с ними, мало. Но уже то, что они редки, делает каждую встречу событием. Моя первая встреча со средиземноморскими акулами ( и акулами вообще) состоялась возле острова Джерба, и они произвели на меня потрясающе сильное впечатление, поскольку я не ожидал их увидеть. А вот в Красном море, где чуть не каждое погружение среди рифов сопровождается встречами с акулой, сосуществование было неизбежным, и мы с товарищами вскоре настолько свыклись, что перестали замечать их присутствие. Я заметил даже, как у ребят появилось панибратское отношение к этим бродягам, склонность говорить о них только в шутливом тоне. Я воевал с таким снобизмом, зная, что это может кончиться плохо. Для неуклюжего, уязвимого существа, каким становится аквалангист под водой, склонность воображать себя сильнее животного, которое вооружено куда лучше его, — это хмель.

Погружение на большую глубину с автономным аппаратом чревато своего рода наркозом, который мы назвали «глубинным опьянением». Оно дает себя знать на глубине около сорока метров и становится серьезной помехой, а глубже шестидесяти метров даже опасностью. Чувство реальности ослабляется, и вместе с ним — инстинкт самосохранения.

Впервые очутившись в таком положении, я воспринял появление первой акулы как сильнейший шок. Окруженная световым ореолом в темной толще воды, она выделялась очень ярко, производя впечатление чего-то грозного и нереального. Внезапно — конечно, тут сказалось опьянение сорокапятиметровой глубиной — восхищение и страх в моей душе сменились безрассудным восторгом. Я поплыл прямо на нее, вооруженный одной лишь камерой. Акула отступила, сохраняя дистанцию. Я продолжал плыть в иссиня-черной толще, преследуя силуэт, который в конце концов исчез, уйдя куда-то вглубь. Находясь в чужеродной среде, где меня на каждом шагу подстерегали ловушки, я упивался тщеславием, мысля себя завоевателем, хозяином. Я заставил — мы заставили — отступить большую океанскую акулу! Человек непобедим, непобедим под водой, как и на земле!

Впрочем, этой безрассудной гордости хватило лишь на несколько недель...

В тот раз не успели мы с Кьензи погрузиться на пять-шесть метров, как увидели лонгимануса, или, как мы его потом назвали, князя Долгорукого (Лонгиманус — в буквальном переводе «Длиннорукий».) . Впереди шла маленькая рыбка-лоцман, которая помещалась у самого носа акулы, плывя, вероятно, за счет напора воды. Две голубые акулы классической формы, очень крупные, присоединились к нашему лонгиманусу, и три зверя затеяли танец вокруг нас, описывая все более сужающиеся круги. Двадцать бесконечных минут три акулы осторожно, но достаточно настойчиво пытались укусить нас всякий раз, как мы поворачивались к ним спиной или кто-нибудь всплывал к поверхности, чтобы — тщетно — подать сигнал нашим товарищам на судне.

Акула шла на уровне моей головы, а я не мог ни отступить назад, ни отойти в сторону. Чудовище изогнулось всем телом и ринулось ко мне с открытой пастью. Съежившись в комок, я сделал выпад кинокамерой. Толчок сорвал у меня маску с лица, камера выскочила из рук. Прижатый к коралловой стене, без маски, я силился различить могучую тушу, которая должна была находиться где-то впереди. Я не сомневался, что акула повторит атаку. И только когда смутные контуры впереди приблизились ко мне вплотную, я узнал Кьензи. Он подобрал мою камеру и принял на себя вторую атаку. Ему удалось увернуться, потом он нашел мою маску и подал ее мне. В считанные секунды я надел маску и освободил выдохом ее от воды.

Каким-то чудом лодка, спущенная на воду, отыскала нас и спасла от неизбежной гибели...

У восточного берега вулканического острова Джебель Таир в Красном море Фалько и Дюма пришлось спасаться в коралловом гроте от стаи акул, которые были словно одержимы каким-то массовым бешенством. Это были небольшие, всего около метра, акулы, которые явно были чем-то взбудоражены и вели себя, будто стая молодых волков. Вообще мы убедились, что совсем молодые акулы часто ведут себя агрессивнее крупных.

Мы поймали однажды тигровую акулу-самку, которая была, что называется, на сносях. Около двух десятков вполне сложившихся тигровых акулят было выпущено в море. Я в это время находился в воде, держа в руках деревянную палку, которой разгонял морских ежей. Один из новорожденных, не раздумывая, вцепился зубами в палку и принялся ее трясти, дергаясь всем телом: точная имитация движений взрослой акулы, когда она отхватывает куски мяса от тела раненого дельфина или кита!

Мысли об этом акуленке, атаковавшем палку, и о камере, которой я пытался отбить нападение лонгимануса, побудили меня снабдить наших аквалангистов «акульей дубинкой». Это всего-навсего метровая палка с тупыми шипами на конце. Наряду с защитной клеткой дубинка по-прежнему остается единственным более или менее эффективным средством охраны от акул.

В нашей коллекции в Океанографическом музее в Монако есть окаменелые зубы вымершей акулы кархародон мегалодон. Острые как бритва треугольные зубы в десять раз больше зубов современной акулы. Можно представить себе «сверхлюдоедов» длиной около двадцати метров, которые, к счастью, жили на земле задолго до появления человека. В челюстях этого вымершего гиганта мог бы уместиться небольшой грузовичок!

Рассказывает Филип Кусто:

Одна из тайн природы, которая особенно сильно дразнит наше воображение, — вопрос о том, как животные сообщаются между собой. На суше все обитатели леса тотчас узнают о появлении кровожадного хищника. Стервятники и другие любители падали окружают больное или раненое животное до того еще, как оно успеет умереть. В нашем мире света и воздуха сигналы распространяются посредством зрения, обоняния и слуха не только между животными, но и между нами. Роль зрения и обоняния для подводных обитателей проста, эти органы чувств действуют примерно так же, как на поверхности, то же можно сказать о слухе, но один фактор под водой действует иначе. Морские животные еще наделены уникальной способностью беззвучно перемещаться. Отсюда такое понятие, как «мир безмолвия».

Кроме того, морские животные, как и наземные, умеют предчувствовать появление или совершенно беззвучную атаку других обитателей подводного царства. Это свойство, присущее, как мне кажется, всем рыбам, я называю восприятием или ощущением воды. Двигаясь в жидкой среде, тела — более или менее плотные — порождают так называемую волну сжатия. Эту волну можно сравнить с порывом ветра, который ощущает человек на улице, когда мимо на большой скорости проносится автомашина, море каждое движущееся тело окружено целой сетью волн сжатия. Высокоразвитые морские млекопитающие — скажем, дельфин — не могут определить происхождение и причину волн сжатия, воспринимаемых их чувствительной кожей. Зато костистым рыбам волны сжатия сообщают всю информацию, необходимую для их выживания. Хотя тут действуют несколько иные системы, в общем то же можно сказать о хрящевых рыбах, в том числе об акулах.

Сенсорная система сосредоточена у них в узкой полосе, тянущейся вдоль боков от глаз до стебля хвоста. Эта «боковая линия» составлена из тянущихся под кожей каналов, сообщающихся с внешней средой через множество маленьких отверстий — пор. Каналы эти наполнены слизью, которая передает, а возможно, и усиливает вибрации; кроме того, они пронизаны нервными клетками с миниатюрными крышечками. Смещение этих крышечек по сравнению с нормальным положением покоя раздражает нерв, и сигнал тотчас передается в мозг. Поступающая таким образом информация анализируется и определяет реакцию акулы. Я видел, как акулы стремительно выходили из-за скалы или глыбы коралла, явно привлеченные хлопками в ладоши, заставляющими воду колебаться.

Звуки вызывают у них усиленный интерес, так что советы вроде: «При виде приближающейся акулы хлопайте по воде руками» или «Чтобы отогнать акул, кричите в воду» (как нередко наставляют начинающих аквалангистов) — я бы назвал чуть ли не преступными. Мне часто доводилось испытывать оба способа. В лучшем случае дело оканчивалось острым ларингитом или ободранными ладонями. Но чаще всего за криком или ударом руки по воде следовала немедленная атака. Когда мы погружаемся, чтобы изучать или снимать акул, то нередко кричим в воде не затем, чтобы отогнать их, а чтобы привлечь поближе к кинокамере.

Но что меня особенно поражает, это обоняние. Трудно представить, как это можно различить запахи в воде, однако же акула способна много миль идти за запахом в океане и найти его источник.

Ноздри акулы устроены так, что сенсорные клетки постоянно омываются потоком воды. Для тех акул, которые подолгу остаются неподвижными на дне, достаточно тока воды, проходящего через пасть при дыхании, чтобы вызвать циркуляцию в ноздрях. Обоняние селахий работает по тому же принципу, что и наше, только оно во много раз острее. На воздухе запах создается летучими частицами, которые растворяются внутри носа. Это химическое соединение раздражает обонятельные клетки. В подводном царстве сама вода служит растворителем и переносит химические раздражители клеткам органа обоняния.

Мы провели опыт, проверяя удивительную чувствительность акульего обоняния. Возле одного рифа в Красном море погрузили полиэтиленовый мешочек с почти бесцветной жидкостью, которую выжали из наловленной рыбы.

Нам не пришлось долго ждать. Две акулы появились почти одновременно, их разделяло не больше метра-двух. Они двигались быстро, с явным нетерпением и быстро качали головой из стороны в сторону. Весь поиск был завершен в восемь минут. Глядя на этих акул, которые вели себя в точности как свора охотничьих собак, я невольно вспомнил имя, данное им греками: «гончие морей».

Когда читаешь сообщения о нападениях акул на неосторожных подводных охотников в разных концах света, бросается в глаза, что все или почти все ранения наносятся на уровне поясницы, то есть там, где подвешивают убитую рыбу.

Акула обречена на вечное движение. Даже отдыхает она, «поддерживаясь» током воды. Это обусловлено ее внутренним строением. У акулы нет опорных тканей, нет мышц, которые удерживали бы на месте ее внутренности, эту обязанность выполняет вода за тонкой стенкой брюшины. Как только акулу извлекут из воды и брюшная полость лишается опоры, внутренние органы разрываются от собственного веса. Извлеченная из воды акула, даже если ее тотчас выпустят и она уплывает прочь, обречена почти на верную смерть, ибо поврежденные внутренности уже не будут функционировать нормально.

К числу самых живучих легенд, касающихся акулы, относится утверждение, будто они плохо видят. Как и всякая информация, не основанная на истине, эта легенда опасна, потому что верящий ей подводник может близко подпустить акулу, надеясь, что она его не заметит. Наш опыт на «Калипсо» учит совсем другому. Так, однажды я погружался на мелком рифе вблизи островов Зеленого Мыса у побережья Африки и заметил вдали акулу. Я с трудом ее различал, да и лишь потому, что сероватое тело выделялось на фоне ослепительно белого песка. На несколько секунд я отвел глаза в сторону, привлеченный симметричными очертаниями огромного ската. Не знаю, то ли инстинкт сработал, то ли я уловил какое-то движение, но я резко повернулся в ту сторону, где видел акулу. И напрягся всем телом: акула находилась метрах в десяти, идя прямо на меня со скоростью и неотвратимостью торпеды. Я погружался один, и у меня не было чем защищаться. Зрелище несущейся на вас акулы — это нечто совсем особое, и, пожалуй, анфас она выглядит всего грознее. Глаз почти не видно из-за их бокового расположения, а щель полуоткрытой пасти и три симметрично расставленных плавника придают ей сходство с устрашающим злым духом, вызванным каким-нибудь ацтекским колдуном. В полуметре от резиновых ластов, которые я метнул в акулу в жалкой попытке хоть как-то защищаться, она вдруг круто повернула и ушла на глубину.

Филип Кусто: выводы о поведении акул

Мы разведали океан на глубину, которую хочется назвать смехотворной, лишь кое-где перейдя за магический рубеж. Мы пленники воздуха, всеми узами связаны с ним и можем только ненадолго проникнуть в пучину. Марсель, Мессина, Порт-Саид, Массава, Мальдивские острова, Диего-Суарес, Дар-эс-Салам, Джибути, мыс Доброй Надежды, Гваделупа, Нассау, Панама, Кальсо, Седрос... Извилист был путь наших странствий. Подобно чудовищам с непомерным аппетитом, мы не успеваем как следует войти во вкус наших открытий. Чрезмерное изобилие видений слепит нам глаза, оглушает душу. Остается только воспоминание, зыбкое и неверное, как мираж, неопределенное, как сон. Ирония познания заключается в его абстрактности. Завтра я применю все то, что узнал, применю, как делаю это каждый день, инстинктивно, сам того не сознавая. Так что же мы узнали об акуле?

Красота изящного силуэта, ощущение возможной угрозы, возбуждение поединка, правила которого мне неизвестны... А что еще? Я ничего не узнал о себе: страх нельзя измерить, действие его безотчетно.

Я могу сказать, что в наших встречах с акулами нас лучше всего защищали крайняя осторожность и великое уважение к этому животному и к его «вооружению». Позже к этому присоединился опыт и инстинктивная оценка опасности при каждом погружении.

Но это такой вид знания, который нельзя передать, это чисто личное. И все-таки даже отрывочная информация может помочь подводному пловцу, хотя бы подготовить его к встрече с акулой, если она окажется неизбежной.

Комментирует Жак-Ив Кусто:

До сего дня большинство научных опытов с акулами производилось с экземплярами, которые содержались в неволе. Они интересны, поскольку дают какие-то данные о поведении акул, но мало что говорят о том, как себя ведут акулы на воле.

Статистика несчастных случаев, в которых повинны акулы, по-прежнему очень ненадежна. Она касается преимущественно купальщиков и почти всегда основывается на не очень-то достоверных свидетельствах рыбаков или на информации из вторых рук.

Наблюдения аквалангистов более интересны, но не систематизированы и подчас противоречивы. К тому же авторы отчетов нередко заражены комплексом героизма.

Вот почему эксперименты, статистику и наблюдения надо оценивать осторожно. Я убежден, что было бы абсолютно преждевременно делать сейчас какие-то выводы о том, какие опасности грозят подводному пловцу при встрече с акулой.

Но если невозможно сообщить в этой книге окончательные выводы, то можно, во всяком случае, поделиться личными соображениями.

Для пессимистов:

Любой вид акул, даже самый смирный, в силу своего анатомического строения представляет грозную потенциальную опасность. Если судить по литературе, всего страшнее большая белая акула с ее огромными челюстями и большими треугольными зубами. Она, правда, встречается очень редко. Гораздо большей опаски заслуживает кархаринус лонгиманус.

Молодые, а следовательно, самые мелкие акулы наиболее нахальные. Даже совсем маленькая акула, длиной с полметра, может серьезно ранить человека.

Акулы приходят издалека, чтобы расправиться с рыбой, получившей повреждение.

Акулы привыкли бесстрашно атаковать все, что плавает на поверхности воды. Они способны наброситься даже на винт подвесного мотора. Это делает их опасными для пловцов, тем более если пловец сильно плещется в воде и шумит. Для подводников особенно опасны моменты погружения и выхода из воды.

Даже самый маленький укус акулы опасен и может стать роковым — ведь хищница отрывает изрядный кусок мяса. Добавьте сюда действие шока. Жертва акулы вполне может умереть от шока, хотя укус и не задел жизненно важных органов.

До сих пор нет действенных способов отгонять акул от тех мест, где вы погружаетесь, — ни химия, ни звуковые волны, ни электрическое поле не дают гарантии.

Опасно погружаться без мощных средств защиты — в виде, например, прочной клетки — ночью и в мутной воде особенно. Опасно проявлять страх при встрече с акулой: она инстинктивно чувствует это.

Опасно провоцировать акулу на оборонительные действия, атакуя ее (подводным ружьем, винтовкой, взрывчаткой, электрическим разрядом) или хотя бы пугая ее — например, загоняя ее в такое место, откуда нет выхода.

Когда акулы собираются в стаю, предсказать их поведение невозможно. Неведомые нам причины могут вызвать у них внезапное бешенство.

Для оптимистов:

Настоящие «людоеды» всегда находятся где-то «в другом месте». В Европе считают опасными воды у берегов Сенегала (Западная Африка). В Дакаре вам посоветуют остерегаться Красного моря и Джибути. В Джибути с гордостью расскажут, что здесь не было ни одного несчастного случая, а вот у Мадагаскара-де море кишит кровожадными акулами. На самом Мадагаскаре на западном побережье считают самыми грозными «восточных» акул, на востоке — «западных».

По какой-то случайности самыми опасными считают наиболее редкие виды. Это как-то нелогично. Будь белая акула на самом деле такой грозной, она, наверно, была бы и более широко распространена, мы чаще встречались бы с ней. Белые акулы, которых мы изредка встречали, обращались в бегство, явно испуганные нашим появлением.

Акулы никогда не атакуют подводного пловца немедленно. Некоторое время, иногда довольно продолжительное, они ходят вокруг человека, удаляются и осторожно возвращаются. У вас есть время спокойно решить, оставаться ли под водой или выходить. В прозрачных водах днем подводный пловец не подвергается прямой угрозе при встрече с акулой.

Твердый предмет длиной от полуметра до метра — скажем, кинокамера или, еще лучше, «акулья дубинка», — надежно защитит вас от одной-двух акул. Конец дубинки должен быть оснащен короткими шипами или гвоздиками, чтобы не скользнул по акульей коже. Дубинка позволяет отогнать акулу и оттолкнуться от нее подальше. Но чтобы не вызвать оборонительной реакции, не рекомендуем бить противника дубинкой и тем более ранить его. Почаще оглядывайтесь на ноги, ведь они обычно находятся вне вашего поля зрения. Если на вас идет акула, не пытайтесь спастись бегством. Встречайте ее спокойно, выставив вперед дубинку. Акула свернет и пойдет описывать круги, прежде чем подойти к вам снова.

Теперь благодаря испытанным нами в Красном море ширмам даже жертвы кораблекрушений могут чувствовать себя сравнительно спокойно в водах, изобилующих акулами.

Учитывая все это, можно сказать, что погружаться в тропических водах далеко не так опасно, как ездить на мотоцикле.

Теперь, когда я подвел итог урокам, которые мы извлекли за тридцать лет работы в морях земного шара и частых встреч с акулами, пришло, пожалуй, время высказать свое личное мнение. Акула — часть подводной среды. Она относится к самым совершенным и самым красивым созданиям природы. Мы всегда предвкушаем встречу с ними у коралловых рифов или в открытом море, хотя они и внушают нам тревогу. Нет акул — аквалангисты разочарованы, есть акулы — аквалангисты настороже. Когда вдоль изобилующего жизнью кораллового рифа скользит могучий силуэт акулы, рыбы не ударяются в панику, а просто очищают дорогу господину и не спускают с него глаз. Так делаем и мы.

Жак-Ив Кусто, Филип Кусто

Перевел Л. Жданов

Читатель сообщает

Уважаемая редакция!

Прочитав в вашем журнале фрагменты из книги Кусто об акулах, я хотел бы привести некоторые цифры и факты, касающиеся этого весьма зубастого предмета разговора. Дело в том, что мне пришлось наблюдать акулий промысел в Гвинейском заливе. Я заинтересовался объектом промысла, и вот что мне удалось установить.

Оказывается, человек ест акулу куда с большим аппетитом, чем она его. Если число жертв акульей невоздержанности выражается единицами (с 1917 по 1961 год в мире было совершено 560 нападений акул на людей, из которых половина окончилась трагически), то количество ежегодно съедаемых акул представляется пяти-, а то и шестизначными цифрами.

Особенно велик спрос на пищевые виды акул в Италии, а также в ряде африканских и азиатских государств. Оптово-сдаточные цены достигают 500 долларов за тонну, что соответствует ценам на самые деликатесные сорта рыб.

И это не случайно. Мясо таких видов акул, как мако и некоторых других, весьма вкусно и питательно. Кроме того, в ряде стран большим спросом пользуются акульи плавники — сушеные и вяленые, они идут на приготовление плавникового супа, который у многих жителей нашей планеты считается лакомым блюдом. Но акула ценится не только в кулинарии. Шкура акулы обладает рядом ценных свойств и прежде всего — высокой прочностью, которая более чем в полтора раза превосходит воловью. Еще в Древней Греции акулья шкура применялась для полировки твердых пород дерева: ею же пользовались в качестве прокладки в уключинах лодок. В XVII—XVIII веках большое распространение получило производство шагрени — той самой, что так поэтически описал Бальзак. Собственно говоря, шагрень — это и есть акулья шкура с декоративными узорами.

После второй мировой войны в США нашли способ удаления с акульей шкуры плакоидных чешуй. Компания «Оушн лидер» на своем предприятии в Ньюарке ежегодно перерабатывает до 50 тысяч акульих шкур и изготовляет из них ремни, бумажники, мужскую обувь и так далее.

Таким образом, «волки морей» представляют собой реальную плавающую ценность.

С. Белкин, инженер-кораблестроитель, Ленинград

Content

Вокруг Света Журнал «Вокруг Света» №07 за 1972 год

Птицы над городом

Ключ к времени

Колеса для Меркурия

С четками и счетчиком Гейгера

Пещерные храмы Тармиты

На Полоцкой земле

История одного географического закрытия

Валентин Тарас. После долгой разлуки

...запрячь коня и трепетную лань?

Внимание! Говорит тамтам

Скажите это: ...бисером ...листьями ...крыльями ...дымом.

Если море взять в почтальоны

По следам одногорбого

Гарри Гаррисон. Неукротимая планета

Акулий характер