Вокруг Света

Журнал «Вокруг Света» №11 за 1972 год

Трасса уходит за горизонт

На востоке Башкирии строится новая железная дорога. Когда от Белорецка до Чишмы пойдет первый поезд, оформление Южно-Сибирской магистрали будет закончено.

Высок, крут правый берег речки Кадыш. Ноги скользят на мокрой траве. Но делать нечего. Как сказал мастер Голуб, только оттуда, сверху, можно будет рассмотреть все.

Наверху пристраиваюсь за поваленными деревьями, как за бруствером, оглядываюсь — отошел ли на положенное расстояние? Вчерашний вечер научил кое-чему. Вчера вроде бы всю катушку с магистральным проводом, раскрутил взрывник Володя Шевченко, скорым шагом уходя от горы. Пристроил свою машинку на обочине проселка так далеко, что я решил — ничего не увидим. А ударил взрыв — пошел сверху камнепад. Перекрыв грохот, Шевченко рявкнул: «Да не в аппарат — на небо гляди! На небо!» И сам сидел на корточках, задрав в напряжении голову. Дымное облако быстро сползало в сторону, открывая заходящее солнце и светлую голубизну. И тут вдруг в зените возникло жутковатое, томительное жужжание. Казалось, низкий вибрирующий звук висит на одном месте, не приближаясь, и мы принялись лихорадочно вертеться, пытаясь определить, откуда грозит нам это невидимое нечто, пока не услышали, как две запоздалые глыбы известняка с чавканьем вонзились в соседнее болотце. «Вот так-то...» — назидательно пробурчал Шевченко, как будто он подстроил все специально с этими глыбами, и стал сматывать черные провода. Теперь руки у него вновь были заняты катушкой, и он не мог отереть пот, заливавший глаза. Владимир только встряхивал мокрым чубом...

Я осматриваюсь и вижу, что отошел, пожалуй, достаточно. Во всяком случае, мастер Голуб может быть спокоен. Но он стоит все на том берегу — лица уж не разобрать, только куртка знакомая, — и делает какие-то знаки. Да смотрит время от времени через плечо — справляется ли Шевченко и как там дела с грозой?

С трех сторон грозовой фронт обложил Березовую, надвигается неумолимо, бьет в землю толстыми ослепительными столбами молний. Тут уж лучше держаться подальше от взрывчатки и детонаторов. Но нет выхода у взрывников — ударная комсомольская стройка ждет, а грозы раз по десять на день гремят над Белорецком и окрест. Лишь изредка выплывает над лесистыми увалами чистое солнце, но тотчас догоняют его из-за Уралтау и Магнитогорска тяжелые тучи с космами дождя. Как заколдованный, этот окраинный уголок Башкирии притягивает целый месяц дожди и грозы.

Быстро двигается Шевченко по цепочке скважин, набитых взрывчаткой, увязывая хитрыми узлами концевики, торчащие из земли, с магистральным детонирующим шнуром, и даже отсюда, издалека, видно, как темна и мокра на спине его синяя рубаха — скважин-то несколько сотен!

...Он приехал в Белорецк под Новый год, когда еще почти никто и слыхом не слыхивал о новой стройке. Разве что изыскатели знали в мельчайших подробностях, как и зачем пройдет новая железная дорога: Белорецк — Чишмы. А с изыскателями знаком он не был. Это уже потом, весной, прочел в одной из газет, что, когда от Белорецка до Чишмы пойдет первый поезд, оформление Южно-Сибирской магистрали будет закончено. Европейская часть страны будет связана с азиатской еще одной линией. Путь от Магнитогорска, Белорецка, Сибая в центральные районы страны сократится на пятьсот километров. И там же он нашел для себя объяснение, почему строительство дороги объявлено Всесоюзной ударной комсомольской стройкой: в короткие сроки предстояло проложить сложнейшую трассу. Она должна преодолеть Уральский хребет, два горных перевала. Надо возвести десяток с лишним мостов, пробить длинный туннель...

В январские дни Шевченко сначала пришлось на время забыть свою главную профессию. Недоставало людей. Владимир помогал рубить просеки, трелевал лес. Пни в мерзлой земле сидели, точно бетонные сваи. Оставив трелевочный трактор, Шевченко носился по просеке с мешком взрывчатки. Шестьсот граммов аммонита под пенек оказывалось достаточно. Только приходилось тратить массу времени: заложишь ВВ, подожжешь шнур — ив сторону, жди взрыва. Снова возвращайся к следующему. Однако скоро навострился: штук по семнадцать зарядов распределит под пнями, выпустит хвостики шнура и скачет по снегу, поджигая один за другим. Потом пришли буровые станки на тракторном ходу — бурить скважины под взрывчатку, а мастера-бурильщики еще задерживались. Владимир принялся бурить сам, благо был обучен и этому ремеслу. Затем подтаскивал сорокакилограммовые мешки с аммонитом, заряжал скважины, взрывал. Ему нравились зимние взрывы, когда над заиндевелыми лесами, вспарывая тишину, поднималось стремительное белое облако, а уж его пронзали черные смерчи раздробленной земли и камня. На глазах исчезали холмики и пригорки. Трасса будущей дороги, еще далеко не ровная, вся в глыбах разбитой обмороженной земли, но зримая и четкая посреди снежных пространств восточной Башкирии, черной лентой оставалась за спиной взрывника...

С приближением весны оживала, разворачивалась стройка во всей своей масштабности: шла техника, у железнодорожной станции рос поселок строителей, прибывали отряды добровольцев со всех концов страны. А взрывникам распутица прибавила забот: выберешься из города — ни пройти, ни проехать. Одни вездеходы и проползут, пожалуй. Скважины, что успели пробурить до подступившего тепла, заплывали жижей и талой водой. Приходилось каждую затыкать пробкой, а штук их — тысячи. Надеялись на лето, лето для строителей и для взрывников — лучший сезон. И вот оно пришло, с проливными дождями и грозами.

...Приглядывается мастер Голуб к грозной, черной туче, мечущей молнии. Совсем уж она рядом. Не успеть Шевченко одному! И хоть сейчас надо бы мастеру от греха подальше обежать самому гору перед взрывом, проверить оцепление — присоединяется он к взрывнику и тоже вяжет узлы. Так бок о бок, кланяясь до земли, они движутся по склону горы Березовой и исчезают в роще. Остается лишь последний грузовик взрывников — кто-то торопливо забрасывает в кузов бумажные мешки с неиспользованным аммонитом. Но вот и он, наконец, медленно ползет вверх по просеке и исчезает за перевалом.

Непривычно тихо и безлюдно становится на горе и в долине речки. Только вдали, на шоссе, видно движение — бегут самосвалы, бензовозы, цистерны с молоком, огромные МАЗы-лесовозы волокут пачки хлыстов. Проносится на запад вездеход изыскателей, и маячит в железном кузове знакомая фигура инженера-геолога Бориса Петровича Кузнецова, сухощавого, обожженного солнцем острослова, балагура и бедового рассказчика, с неизменным беретом, лихо зацепившимся на макушке. Поближе к базе, к селу Серменеву, подтягиваются сейчас изыскатели, съезжаются их машины, груженные рейками, мерными лентами, топорами, теодолитами, молотками, мешками и мешочками с образцами пород. От полузабытых башкирских сел, спрятавшихся в девственных лесах, от речных обнажений, осыпей, карьеров собираются изыскатели к своей походной дощатой кухне, где уже ждет их ужин и неторопливый вечерний разговор, а из-за забора, встав на задние лапы, глядит с умилением и слушает соседский пес, делая вид, что ему тоже кое-что известно о пикетах, мостовых переходах, скважинах и о трассе новой дороги вообще.

...Полным-полнехонек машинами старый тракт. Он карабкается на Березовую, а наверху незаметно и без помех пересекает трассу будущей железнодорожной магистрали. Нет еще пока здесь никакой магистрали, тракт же живет уже века.

Двигались по нему в старину на уральские заводы обозы с солью и хлебом, а встречь ползли телеги с металлическими, каменными и деревянными изделиями искусных мастеров Урала. Долог и труден был путь, но не длинней, чем на барках по петлям реки Белой, вниз, вниз, к великой реке Волге. Горно-лесной район Башкирии, переполненный железными рудами, доломитами, кристаллическими сланцами, огнеупорными глинами, был надежно укрыт, отрезан непроходимыми чащобами. Редкие дороги и тропы пробивались в суровых просторах, через хребты, буреломы и порожистые реки.

Строители железных дорог тоже не решались вторгнуться в этот район. Пути побежали мимо, по краю, выискивая равнины. От Уфы к горе Магнитной дорога пошла по длинной обегающей дуге. И лишь от Магнитогорска к Белорецку, к центру башкирской черной металлургии, была пробита широкая колея. Здесь она обрывалась. Дальше, точно робкий разведчик, шла узкоколейка, по которой неспешно двигались игрушечные составы. Южно-Сибирская магистраль кончалась в Белорецке тупиком, так и не добравшись по прямой до столицы Башкирской автономной республики. Чрезвычайная сложность инженерных решений, которых требовала будущая магистраль, и иные заботы страны до поры отложили воплощение давнего замысла.

Но пора пришла. Башкирская земля покрылась лесом буровых вышек. Развивающейся быстрыми темпами республике нефти и химии срочно требовались новые современные пути сообщения с центром страны и Сибирью. Страна остро нуждалась в башкирской нефти, лесоматериалах. От Белорецка до Чишмы и от Чишмы до Белорецка работали партии изыскателей. Контуры будущей стройки все яснее и яснее просматривались на листах ватмана и кальки...

Пустынны улицы и дома деревушки Нижний Кадыш. Все население переминается за дальней околицей, терпеливо ждет под бдительным наблюдением взрывников из оцепления. Замерли далеко внизу бульдозеры, бетоновозы, автокраны. Молчат буровые станки, не пускают к небу удушливые облака известняковой пыли. Пыль давно осела на окраинные березы, выстлала просеку белым рыхлым покрывалом. Скоро ударит по ней уничтожающий дождь.

Наверное, он уже вовсю шумит над улицами Белорецка и над поселком строителей, полупустым еще в этот рабочий час, где у конторы СМП-552 бродит потерянно, проклиная небесные хляби, в клеенчатой мичманке машинист путеукладчика Владимир Сударкин и говорит разные нехорошие слова, потому что такая погода ему в новинку и непонятна. Он работал на дорогах Кунград—Бейнеу и Володарское — Кокчетав и ничего похожего не видел. Сударкин каждый день караулит у конторы начальника СМП, на что-то надеясь, хоть и знает, что надеяться не на что и начальник подтвердит то, что сказал еще утром и две недели назад: укладывать звенья не будем. Да Сударкин и сам догадывается — куда же здесь класть? Старая укатанная дорога, в сушь твердая как железо, раскисла точно кисель. А полотно, что уже отсыпано мехколонной на первых километрах? Проглотит в миг и шпалы и рельсы! Сударкин месит сапогом грязь и без интереса глядит, как веселая ватага парней в форме студенческих строительных отрядов, в кедах и ботиночках шлепает по площади к конторе. «Самолет, что ли, пришел?» — размышляет Сударкин и завидует студентам: сейчас на машину и в лагерь, и тут же окажутся при деле. Он встречает у конторы не первую группу — из Куйбышева, Москвы, Ленинграда, Киева, из Уфы и Магнитогорска — и знает, что студенческий отряд на Всесоюзной ударной стройке сводный и правильно называется «Союз». В другой раз он бы с удовольствием поболтал со студентами, а сейчас неохота — обивай под дождем пороги! Сударкин, стесняясь деловитых парней, заворачивает за угол и заглядывает в окно штаба комсомольской стройки. Транспаранты на месте: «Наш паровоз, вперед лети!» и еще один какой-то. Все это для торжества, когда ляжет на полотно первое звено, и уложить его должен Сударкин. Эх!

Он вспоминает, что ему предстоит уложить в этом году тридцать километров пути, и безадресно серчает: «Положишь тут...» А потом, истомившись, бредет к своему красавцу путеукладчику, что стоит готовый к победным делам, но пока вроде без толку занимающий место на ровненькой насыпи, как на выставке. А по пути с удивлением замечает, что первое звено уже уложено... И даже один из костылей выкрашен алюминиевой краской, а на рельсах сидит бригада путейцев, учинившая такой нахальный произвол, и сладко улыбается, потому что знает, кто такой Сударкин и что ему было предначертано. «Ничего, — думает машинист, успокаивая себя. — Лозунги-то на месте...» Он проходит мимо путейцев без задержки и залезает в холодную кабину своего укладчика. Глядит вперед сквозь залитое дождем стекло, глядит, как, мягко закругляясь, уходит через зеленые поля к горизонту его очередная дорога.

...Из лесу, перепрыгивая на всем ходу колдобины и канавы, вертя головой, выскакивает мастер Голуб — все-таки решил сам напоследок обежать территорию. Проверка нелишняя. Накануне все уже было готово к взрыву, оцепление грозно помахивало красными флажками, отгоняя подальше любопытных. И вот когда Шевченко готовился нажать на кнопку и сирена взвыла в последний раз особенно пронзительно и противно, из тальниковых зарослей, из непролазной чащи вывернулась подвода с бородатым мужичком. Ближайший взрывник из оцепления так был сражен удивлением — сам прочесывал каждый метр! — что только спросил, заикаясь: «П-папаша, ч-что везешь?» Мужичок удивился еще более: «Так голыш на баню. Нельзя, что ли?» — и с опаской поглядел на красный флажок.

Голуб педантично заглянул в каждую избу деревни, нырнул в палатки строителей на берегу Кадыша и опять бросился вверх по склону, точно за ним гнались. Завыла сирена. На шоссе уже движения не было — взрывники перекрыли дорогу. Старый тракт замер, словно прислушиваясь: что это творится на кудрявой горе?

Земля на склоне Березовой разверзлась в полной тиши. Высоко вверх ушли черные стрелы, и под ними ударило короткое злое пламя. И тут же грохот покатился над долиной, упруго отскакивая от склонов и снова возвращаясь, ворча и вздыхая. А вслед за взрывом ударил уже гром настоящий. Потоки, будто дождавшись команды, ринулись вниз, и просека моментально исчезла в густой серой пелене дождя.

В. Арсеньев, наш спец. корр. Фото автора

Путь к Орхею

Охрана исторических памятников и произведений искусства стала государственным делом с первых же лет образования СССР. Памятники материальной культуры народов нашей страны стали достоянием всего советского народа. И создание сети национальных историко-культурных заповедников было бы немыслимо без взаимообогащающих усилий ученых всей страны.

1

— Павел, а легенды у тебя в Орхее есть? — Надо — будут. А тебе какие — про рабынь или за клады?

...Все было так же, как и десять лет назад и все эти десять лет. Так же лежали в углу разбухшие «абалаковские» рюкзаки, забиты окурками пепельницы, и присутственный диван (и он, наверное, тот же самый) хранил отпечаток чьего-то бездомного транзитного тела, которое он приютил на пару часов перед последним броском к экспедиции. По-прежнему несмело заглядывали в дверь экспедиционные неофиты, чистенькие, как нечитаные учебники.

Павел Бырня, как всегда, волновался, что кто-то обязательно опоздает к машине. («Отправление будет в пятнадцать ноль пять: пять минут на разгильдяйство; пусть добирается как знает!») И как обычно, когда машина была уже готова, выяснилось, что забыли какой-то вьючный ящик, а ящик заперт в комнате, ключ от которой неизвестно где, и ключ этот искали те самые полчаса, которых как раз хватило опаздывающему неофиту.

Затем Бырня, уже стоя на подножке, с привычной озабоченностью заглянул в кузов («Володя, бидон с керосином на твоей совести!»), и мы поехали в Старый Орхей.

...Тогда, десять лет назад, я впервые пробирался в молдавское село Алчедар — на раскопки Прутско-Днестровской археолого-этнографической экспедиции. Мне надо было найти доктора исторических наук Георгия Борисовича Федорова и напомнить ему о мимолетном обещании принять меня в экспедицию, данное в суматохе предэкспедиционных сборов в Москве. Комнаты археологов на последнем этаже монументального здания Академии наук в Кишиневе были еще заперты. «Поспите часок-другой, — кивнул на диван, целесообразно примостившийся в углу коридора, какой-то ранний научный работник, — может, кто из археологов и подойдет» Потом был недовольный мной Рафалович («Увидел тебя и подумал — опять какого-то маменькиного сынка на романтику потянуло»), были великолепные Балцаты — утопающее в абрикосах, черешнях и вишнях село, где обосновалась штаб-квартира экспедиции, и доктор наук в сиреневой маечке, с петроапостольским великодушием открывший мне врата в Алчедар («Пока поставьте его на переброску отвалов, послезавтра буду на месте — посмотрим»).

Как я работал в эти дни! С порученными мне отвалами я сражался, как Геракл с лернейской гидрой, — и победил. Облеченный доверием к приезду шефа соорудить лагерный погреб, я умудрился докопаться до грунтовых вод. Дождевые канавки вокруг палаток моим старанием превратились в труднопреодолимые крепостные рвы. Я прятал от начальника раскопа свои изодранные лопатой ладони, чтобы не возникло у него никаких сомнений относительно моего умения обращаться с этим безжалостным археологическим механизмом. Но только лишь после того, как Рафалович между делом сказал: «Рукавицы в хозпалатке, в третьем ящике», — мне стало ясно, что вступительный экзамен в экспедицию я сдал.

...Поглощенный сладкими воспоминаниями и укрощением керосинового бидона, я не заметил, как мы подъехали к Орхею. Раскопки начинались у самой обочины грейдера и четко намечали трассу будущей дороги. Это были так называемые охранные раскопки. Законом, действующим на всей территории Советского Союза, предусматриваются обязательные археологические исследования тех земель, что выделяются под крупные застройки — заводы, водохранилища, дороги. Прежде чем уйдет навечно земля под воду или бетон, непоправимо иссечется экскаваторами и землеройными машинами, прежде чем исчезнут бесчисленные дневные поверхности, археологи должны заставить эту землю рассказать все, что сохранилось в молчаливой памяти ее.

...Уже потом, в Москве, прочел я тезисы сообщения, подготовленного молдавским Обществом охраны памятников истории и культуры: «Руководствуясь Законом и некоторыми постановлениями правительства республики, мы не допускаем начала строительных работ без того, чтобы предварительно на участке не было проведено изучение археологического памятника как такового». Этот Закон берет под свою строгую, деловую, лишенную каких бы то ни было эмоций защиту не только памятники уже известные, видимые на поверхности, но и те, всего лишь возможные, что могут открыться при проведении земляных работ. Лишь после такого археологического исследования передается участок по акту «пользователям землей».

Я позволю себе процитировать некоторые конкретные факты, выборочно приведенные в тезисах: «Перед началом строительства Гиндештского комбината хлебопродуктов на выделенной площадке сектор археологии Академии наук производил раскопки стоянки палеолита; в Каушанах раскопаны два больших кургана на средства расширяющегося консервного завода; в Оргееве на средства межколхозного откормочного пункта проведено исследование трех курганов». И никого уже не удивляет это, казалось бы, несовместимое соседство в научных отчетах и сообщениях — комбината хлебопродуктов со стоянкой каменного века.

...Я помню неторопливые переговоры на высшем уровне в Алчедаре, которые велись между доктором наук и председателем колхоза, на чьих землях разведкой были обнаружены следы крупного славянского поселения. Дипломатическая платформа председателя была непогрешимо проста — мне надо кормить людей (и вас, археологов, между прочим), и просто нельзя мне, крестьянину, бросаться землей, годной под работу. И столь же неторопливо-рассудительны были слова нашего шефа о том, что не хлебом единым жив человек. И хотя оба понимали, что выход из положения есть, мало того, он уже потаенно известен каждой из договаривающихся сторон: археологи будут начинать свои раскопки лишь глубокой осенью, после сбора урожая, а председатель побережет эти земли весной от плантажного плуга, — как и полагается крепким, по-настоящему радеющим за свое дело хозяевам, они вели переговоры долго, уточняя в атмосфере дружеского и умного доверия все детали будущего неписаного договора. Это была конференция сторон, равных по своему полномочию перед историей. И когда на сбереженных колхозом землях была найдена первая в Молдавии древнерусская металлургическая печь, которая увенчала многолетние поиски экспедиции, в научной публикации с глубокой признательностью была особо отмечена заслуга колхоза...

2

Бырня откровенно гордился своей экспедицией. Он врезался в экспедиционные заботы, наслоившиеся за два дня его отсутствия, как ледокол в молодые льды, он разваливал их на несерьезные обломки, которые, в свою очередь, буквально на глазах истаивали естественной смертью. Такими раскопками действительно можно было гордиться. Семьдесят человек — шеренга за шеренгой — углублялись в землю. Первая шеренга снимала самый верхний слой и переходила дальше, на нетронутую целину. Следующая за ней углубляла на штык раскоп. Для спешной газетной информации общий вид раскопок можно было бы сравнить с лестницей, уходящей в Подземелья Истории. Шеренги, продвигаясь, оставляли за собой на вылизанной поверхности отдельные скопления камней, непонятные на первый взгляд, аккуратно подровненные возвышения — все то, что вскоре превратится в остатки древних очагов, землянок, строений Старого Орхея.

Старый Орхей — многослойный памятник. За этим понятием всегда скрывается хаотическое нагромождение врезанных друг в друга веков и культур, приводящее в отчаяние первых исследователей. Сейчас на археологической карте Орхея относительное благополучие. Отмечены следы стоянки древнекаменного века, остатки скифского и славянского городищ; безошибочно узнаются в раскопе слои древнерусского, золотоордынского и молдавского городов, раскопана и отреставрирована каменная цитадель XV века; примерно намечено, где стояла деревянная стена древнерусского города; на девятьсот метров прослежены мощные земляные валы и проведены обмеры средневековых монастырей, вырубленных в скале над Реутом, притоком Днестра, охватывающим с трех сторон Орхейский мыс.

...Святой в экспедиции послеобеденный час Бырня пожертвовал мне на экскурсию по Орхею. Мы прошли безлюдной по рабочей поре улицей Бутучен, красивого, по-молдавски опрятного села с разноцветными, до блеска ухоженными домами («Здесь хотят живой этнографический музеи учредить — в придачу к Орхею; здоровая мысль!»), и с гребня каньона, вырытого Реутом, неприметными каменными ступенями спустились ко входу в пещерный монастырь, венчающий весь заповедный орхейский пейзаж. Коричневая вода Реута была недвижна, а берег измят острыми овечьими следами. Библейская жара загнала овец под ненадежную тень скального монастырского навеса. У Бырни оказались какие-то свои хозяйственные разговоры с пастухом, сидевшим в позе праотца рядом со своим стадом. В одиночестве облазив таинственные пещеры со следами копоти — конечно же, древних костров — на сводах в тщетном желании простучать хоть какой-нибудь подземный ход, прокрутив в воображении неторопливые картинки из жизни монахов, согбенных пещерными сводами своих жилищ (легенды, наверное, были где-то рядом), я снова спустился к овцам. Мы легли с Бырней в траву и начали мечтать вслух.

...Нам виделся Орхейский заповедник уже во всем величии — двухэтажное (мы были скромны) прохладное здание музея с профессорским блеском витрин экспозиции и рабочим хаосом камеральных лабораторий. Нам виделись толпы туристов с глянцевитыми многоцветными путеводителями в руках, благоговейно выслушивающих экскурсоводов на многочисленных смотровых площадках. Мы спускались в раскопы, ибо не представляли себе этот заповедник без ежедневных, все расширяющихся археологических работ, а на бровке стояли в почтительном молчании туристы, ожидая появления клада. Сидели за уютным столиком кафе (уставленным, разумеется, напитками прохладительными) и заходили в сверкающие чистотой дворики Бутучен, где привычные уже к своей новой на старости лет работе ласковые бабуси объясняли нам вековую мудрость устройства крестьянского своего дома. Мы пили ледяную воду из колодца, скрытого в тени глинобитной башенки, украшенной изображениями скорбного месяца и хитроглазого солнца, — обычного, традиционного молдавского колодца.

Но долго мечтать Бырня за эти десять лет так и не научился. Он неожиданно вскочил и потащил меня к яме с обвалившимися краями, на дне которой лежали заросшие травой камни. «Пилоны караван сарая. Золотая орда. Уникум».

...Мы привыкли обращаться к жителям тех мест, где раскопками обнаружены исторические памятники, с просьбами и призывами хранить их, не разрушать, оберегать, ставим охранные знаки (иногда монументы целые), но как часто забываем о главном — о психологии тех, к кому обращаемся. Археолог видит в камнях, лежащих на дне раскопа, уникальный памятник, а случайный прохожий — лишь яму с беспорядочной кучей никому не нужных камней. Но никто никогда не тронет ни камня, если увидит, что сюда вложен человеческий труд, что эти камни — научная ценность, о которой помнят, над которой работают. Если бы тогда же, когда нашли эти пилоны, пришли сюда реставраторы, хотя бы наскоро, до дальнейших исследований, закрепили кладку цементом, уберегли их от разрушения, ни одного камня не было бы стронуто с места. Но реставраторы только в Кишиневе, их мало, а работ по всей республике невпроворот. И когда дойдет очередь до орхейских пилонов, может оказаться, что здесь уже делать нечего...

Все, что нужно для заповедника, должно быть у его директора. Он должен обладать возможностями и обязанностями премьер-министра и отвечать за все, что входит в понятие «Заповедник Старый Орхей»: за сохранность экспонатов и за текущие научные исследования, за своевременную реставрацию и размещение туристов за рекламу и состояние подъездных путей... «Да разве могу я сейчас сказать, за что потребуется отвечать в Орхее? Ведь аналогий такому памятнику нет нигде...»

Бырня вновь стал хозяином, человеком, не только гордящимся своей верховной властью над порученным делом, но и ответственным за дальнейшие судьбы его.

...Ну что ж, социологическую аксиому — уровень ситуации характеризуется уровнем претензий и требований — пока еще не отменил никто...

3

И, слушая эти претензии и требования, читая сугубо деловые фразы «об утверждении схемы функционального зонирования Государственного заповедника «Старый Орхей» и мероприятий по археологическому исследованию, реставрации, застройке и благоустройству его территории», обязывающие несколько министерств и ведомств республики провести конкретные, четкие, определенные работы, воспринимая все это как нечто само собой разумеющееся, трудно представить себе, что еще три десятка лет назад археологии Молдавии, по сути дела, не было вообще.

Когда в начале XVIII века тонкий политик, державный управитель и неутомимый собиратель древностей «господарь Молдавский» Дмитрий Кантемир создал капитальный труд «Описание Молдавии», в котором впервые были приведены полулегендарного характера сведения о заднестровских древностях, это была единственная — на полтора века вперед — серьезная попытка проникновения в историю этого края. Полтора века лишь отдельные увеселительные вояжи «в поисках бескорыстно любительских наслаждений» да случайные находки составляли фон исторической науки о заднестровских землях.

Правда, состоялось в 1898 году торжественное открытие Бессарабской губернской архивной комиссии, которая по декларациям своих создателей должна была вести археологические исследования, — но вся деятельность ее состояла в длительных заседаниях, наполненных красивыми сообщениями о пользе подобных исследований.

Правда, даже случайные находки, сделанные во время крестьянских работ, вызывали интерес у археологической общественности России и за право приобрести их спорили музеи и частные коллекции Москвы, Петербурга, Одессы и других городов, — но эти находки так и оставались лишь безымянными сувенирами истории.

Правда, бескорыстнейший И. Суручан, первый ученый-молдаванин, создатель кишиневского «Музея древностей Понта Эвксинского», собравший огромную коллекцию античных надписей, украшений, сосудов, предметов быта, оружия, найденных в Бессарабии, проводил на свой страх и риск и на последние свои деньги подлинно научные по тому времени изыскания, — но не было у него ни учеников, ни поддержки властей, ни средств для широких, достойных молдавской истории исследований.

Лишь в самом начале нашего века подвижники российской археологии супруги Стемпковские и один из основателей Одесского общества истории и древностей, Э. Штерн, провели раскопки большого числа кувганов и древних стоянок. Удача сопутствовала археологам — вещи, найденные в поселении конца каменного века вблизи города Бельцы, вызвали неподдельное восхищение участников XII Всероссийского археологического съезда, собравшегося в 1902 году. Эти раскопки убедили даже самых упорных скептиков в том, насколько перспективна для археологии молдавская земля. Но убедить скептиков — это даже не полдела. Нужно было заинтересовать тех, от кого зависело финансирование экспедиций, — чиновников и меценатов, и, главное, нужны были кадры исследователей.

Так и продолжались раскопки в Молдавии — от случая к случаю. И только лишь случаю обязана дореволюционная молдавская археология одному из великолепнейших открытий в исторической науке того времени...

В 1912 году во время сельскохозяйственных работ крестьяне села Бородино Бессарабской губернии нашли клад оружия, украшений и других изделий бронзового века. По счастью, клад этот — по-видимому, полностью — попал в руки ученых. В 1913 году Э. Штерн привез его на Лондонский международный конгресс историков. Бородинский клад на этом конгрессе стал сенсацией номер один... Два парадных серебряных отшлифованных копья, серебряный кинжал с золотой инкрустацией, серебряная булавка и четыре полированных из темно-зеленого нефрита и змеевика топора. Исследователей поражало буквально все — изящество форм, позволявшее видеть в каменных топорах произведение искусства; способ изготовления — ученые впервые увидели столь изощренную технику инкрустирования золотом по серебру.

Может быть, всеобщий интерес, вызванный Бородинским кладом, и стал бы тем толчком к планомерным исследованиям, в которых так нуждалась молдавская историческая наука, но началась мировая война. «Первая мировая и гражданская войны, затем боярско-румынская оккупация Бессарабии приостановили начавшееся было археологическое изучение края. В течение всего двадцатидвухлетнего периода оккупации здесь были проведены только небольшие разведки и мелкие случайные раскопки отдельных памятников», — пишут молдавские историки Николай Кетрару и Лазарь Полевой. Затем короткий предвоенный 40-й год — год воссоединения молдавского народа — и новая война...

И когда археолог Георгий Дмитриевич Смирнов заложил на Орхее первые раскопы, знали об этом месте только лишь то, что была здесь когда-то крепость, датировали которую еще по Кантемиру — временами римскими.

«Не хотел я с Орхеем связываться, — рассказывал мне в своей тихой кишиневской квартире недавно вышедший на пенсию Георгий Дмитриевич. — Не мое это. Мое — античность, а тут, увидел я, главное — средневековье. Да еще неизвестно, какое именно. Буквально как коммунисту приказали: «Копай...» Ну, не приказали, конечно, но разговор был... Махнул рукой — была не была. — Георгий Дмитриевич засмеялся тут, вспомнив: — Как тогда, в конце двадцатых, когда послали меня в аспирантуру. Я работал электриком в Музее Революции, в Москве, да еще фильмы революционные крутил по предприятиям. Умолял я директора нашего: «В электромонтерскую школу хочу, специальность надежную приобрести», — а он ни в какую. Ну, тоже партийный разговор был. Собралась наша группа — рабочие, фронтовики, бывшие красногвардейцы, кто вроде меня, из деревни (сам-то я рязанский). Жили как придется — с хлеба на воду. Но никакой поблажки нам не было. Латынь, древнегреческий. Голова лопалась — весь курс истфака за два года! А какие титаны читали нам! Вольно читали, мощно — все нынешние учебники из таких вот лекций и выросли. Кончал я уже в пединституте, потом на Украине работал, в Институте археологии. О войне на второй день только узнал — в экспедиции был. В 45-м демобилизовался — и снова в свой институт. Думал тогда спокойно год-другой за учебниками посидеть, позабылось ведь за пять лет все, какие-нибудь раскопки, если удастся, немудрящие на Украине провести... Но вызывает меня директор наш академик Ефименко Петр Петрович и говорит: «Поедем, дорогой Георгий Дмитриевич, копать в Молдавию. Решение есть...»

Танки еще по дорогам обгорелые стоят. Мины в виноградниках взрывались — обычное тогда дело было. Ползаем мы по земле, кислятиной пороховой несет от нее, а мы черепки — подъемный материал — в рюкзаки собираем.

Вот как мой Орхей начинался...

В 47-м доложил на ученом совете — так, мол, и так, памятник сложнейший, работы — бесконечно. Ну, мне, естественно, командировку и продлили... По сегодняшний день продлили...»

4

Много их было, таких вот командировок в Молдавию, в те первые послевоенные годы. Со всех концов Союза — из Москвы, Ленинграда, Киева, Харькова, Одессы, Уже в 1946 году была создана Молдавская археологическая экспедиция под руководством директора Института археологии Академии наук Украинской ССР академика П. П. Ефименко. В том же году украинские археологи Т. Оболдуева и Д. Березцов провели раскопки сложнейшего кургана в долине реки Когыльник.

На следующий год в Молдавию выезжает Трипольская экспедиция Института истории материальной культуры Академии наук СССР и Института истории АН УССР, которую возглавила доктор исторических наук Татьяна Сергеевна Пассек. В 1950 году создается Прутско-Днестровская экспедиция, руководителем которой стал московский археолог Георгий Борисович Федоров.

Не буду утомлять читателя перечислением того, что было открыто этими и последующими экспедициями, — скажу лишь, что без молдавской археологии теперь просто немыслимо ни одно крупное теоретическое исследование, касающееся древней истории Европы. Я хочу снова вернуться к тем алчедарским раскопкам.

...Через два дня после моего приезда было открытие лагеря. Начальник экспедиции собственноручно зажег костер, а когда все уселись вокруг него, встал и провозгласил: «По старой нашей традиции — первый тост за тех, кто впервые у нашего костра».

Я был не просто допущен, но торжественным протоколом причислен к великому экспедиционному миру молдавской археологии. Миру, где горят на плоской земле костры, с чистого неба скатываются звезды, невидимо шелестит у дороги источник, отворенный бог знает когда добрыми людьми; где зимние горести съеживаются до размеров ненужных и суетливых пустяков, а ценности ветхозаветно просты и мудры и обязывают тебя отныне и навсегда соизмерять с ними свои дела и помыслы; где неразделимы песни, работа и доброта.

Когда впервые зажегся алчедарский костер Прутско-Днестровской экспедиции, сидели вокруг него кишиневские первокурсники Паша Бырня, Ваня Хынку, Изя Рафалович, Юра Чеботаренко, Лазарь Полевой, шестиклассник Витя Бейлекчи. Сейчас они уже кандидаты наук, крупные ученые. Они уже давно ведут самостоятельные экспедиции и зажигают свои костры. Ученики стали мастерами и имеют своих учеников. Я говорю только о тех, кого знаю лично. Но сколько молдавских юношей и девушек, мне неизвестных, такими вот кострами, зажженными в первые послевоенные годы, были причислены к миру науки?

А память уводит еще дальше — в те ставшие уже легендарными для моего поколения времена, когда еще только-только создавалась советская археология, когда не шибко грамотных парней, еще не снявших солдатские обмотки и шинели, партийной дисциплиной сажали за латынь и древнегреческий...

В. Левин, В. Орлов (фото), наши специальные корреспонденты

Что было вначале?

Сгущение или взрыв!

«Рухнет вся система наших представлений...»

«Черные дыры» Вселенной

Спор, в котором все были правы и не правы

Нет такой области науки, где по всем вопросам царило бы единодушие. Нет и, к счастью, не будет, потому что никакое знание не может быть окончательным: природа бесконечна, и за всякой далью открывается новая, подернутая туманом, влекущая даль.

Но порой возникают споры, которые охватывают самые фундаментальные вопросы, в том числе такие, как способ познания, стиль научного мышления.

Или — или

Со времен Канта и Лапласа, то есть примерно полтораста лет, в астрономии сложилась и господствует стройная система представлений о возникновении звезд путем сгущения, конденсации газопылевой материи.

Если перевести эту теорию на житейский язык, то звезды возникают примерно так, как капельки воды в тучах. Сравнение достаточно вольное, но суть дела оно отражает. Теория хорошо согласуется с данными астрономических наблюдений, она разработана настолько, что с помощью компьютеров сейчас удалось рассчитать и представить весь путь эволюции звезд от начала сгущения газопылевой материи до стадии, когда в недрах этого сгустка вспыхивает термоядерная реакция, с чего, собственно, и начинается жизнь звезды. Выяснена в принципе и дальнейшая судьба звезды, когда ядерное горючее «выгорает», и она сжимается под действием сил тяготения.

Но с 1947 года в астрофизике возник прямо противоположный взгляд на то, как образуются звезды. Они, согласно новым представлениям, возникают не при сгущении газопылевых масс, а в результате деления на части, взрыва неких сверхмассивных, очень плотных тел, сгустков дозвездной материи.

Этот вызов классической теории был брошен академиком В. А. Амбарцумяном. Спор, захвативший страницы научных изданий, давно уже выплеснулся в газеты, журналы, и читатель-неастроном очутился под перекрестным огнем взаимно исключающих друг друга популярных статей.

Или — или! Но двух истин, как известно, не бывает. Так кто же прав?

Доводы «за»

Существующая гипотеза или теория всегда выступает в ореоле своей правоты и общепризнанности. У нее нет недостатка в убежденных сторонниках. За ее плечами множество успехов. Ей нет нужды еще раз доказывать свою справедливость. Достаточно только отбивать атаки.

Совсем иное дело гипотеза новая. Ей нужно отстоять свое право на существование, наступать, атаковать, проявлять всяческую активность. А ряды ее защитников еще очень и очень немногочисленны...

Именно таково сейчас положение гипотезы образования космических тел из сверхмассивных и плотных дозвездных сгустков. Каковы же те аргументы, которые она бросает на штурм классических представлений?

В 1947 году академик В. А. Амбарцумян и его сотрудники обнаружили группы горячих голубых и белых звезд, которые они предложили называть звездными ассоциациями. От обычного звездного скопления ассоциация отличается тем, что занимает значительно большую область пространства.

Амбарцумян пришел к заключению, что такие «рассеянные» звездные группы не могут быть устойчивыми, — сила взаимного притяжения звезд в них слишком мала, чтобы долгое время удерживать их вместе. А это значит, что ассоциации должны неизбежно распадаться.

Дальнейшие наблюдения привели академика Амбарцумяна к выводу, что ассоциации не просто неустойчивы — они расширяются со скоростью порядка 5 километров в час. Но если бы звезды, входящие в состав ассоциаций, образовались в результате сгущения диффузной материи, ничего подобного произойти не могло: скопления молодых звезд были бы устойчивыми.

«...Мы должны отказаться от старой идеи формирования звезд из диффузной материи, — писал В. А. Амбарцумян в 1955 году, — и предположить, что как диффузная материя, так и звезды возникают одновременно в результате деления протозвезд».

Еще один аргумент основывается на наблюдении так называемых вспыхивающих звезд, которые принадлежат к классу красных карликов. Время от времени эти звезды увеличивают свой блеск в сотни, а то и в тысячи раз. И это происходит в течение минут или даже секунд. А потом всего через несколько десятков минут звезда возвращается к своему обычному состоянию (см. «Вокруг света» № 5 за 1970 год).

Академик Амбарцумян и другие сторонники гипотезы «дозвездной материи» считают, что термоядерная энергия не может породить такие мгновенные и мощные вспышки — они вызваны распадом дозвездного вещества.

Но один из самых серьезных аргументов в пользу гипотезы распада — удивительные явления, происходящие в ядрах некоторых галактик. Яркий тому пример — галактика М-82. Относительно недавно в ее ядре произошел могучий взрыв, следы которого отчетливо видны. Выброшенные из ядра газовые массы с огромной скоростью — около 700 километров в секунду — растекаются от центра галактики к ее периферии.

Астрономы подсчитали, что только кинетическая энергия взрыва в М-82 составляет около 3 [?] 1055 эрг. Чтобы сделать это число более ощутимым, достаточно сказать, что для получения такой энергии надо было бы взорвать термоядерную бомбу с водородным зарядом, равным массе 15 тысяч солнц…

Не менее интересна галактика М-87 в созвездии Девы. Из ядра этой галактики была выброшена целая цепочка громадных сгустков вещества. Энергия этих выбросов была столь велика, что часть сгустков, преодолев притяжения многих миллиардов звезд, вышла за пределы галактики.

Несколько лет назад с помощью радиоастрономических наблюдений было обнаружено, что из ядра нашей собственной Галактики происходит непрерывное истечение водорода. Каждый год ядро выбрасывает массу газа, равную полутора солнечным массам. Но так как Галактика, по самым скромным оценкам, существует не менее 10 миллиардов лет, то за это время из ядра, видимо, была выброшена масса, равная массе 15 миллиардов солнц!

В ядрах некоторых галактик происходят и другие более специфические, но оттого не менее удивительные явления. И все они, как упомянутые, так и неупомянутые, до сих пор не нашли достаточно удовлетворительного объяснения в рамках современных физических теорий.

В 1928 году известный английский астрофизик Джеймс Джинс высказывал мнение о том, что центры галактик могут быть «особыми точками, в которых вещество вливается в нашу вселенную из каких-то других, совершенно неизвестных пространственных измерений, проявляющих себя в нашей вселенной как точки, в которых непрерывно образуется вещество».

Еще в 1958 году академик Амбарцумян высказал мысль о том, что в состав ядер галактик входят сгустки дозвездной материи, обладающие огромным запасом энергии. Их распад и есть причина активности ядер и тех выбросов вещества, которые приводят к образованию звездных скоплений и новых галактик.

Таким образом, рисуется довольно стройная картина, объясняющая с единой точки зрения целый ряд необычных явлений, происходящих в глубинах вселенной.

Но стройность гипотезы — еще не залог истины, и сторонники классических представлений каждый аргумент парируют сейчас контраргументом.

Возражения

Самое главное и общее возражение состоит в том, что никто никогда не наблюдал ни самих сгустков дозвездной материи, ни того, как из них образуются звезды или другие космические объекты.

Есть возражения и более конкретные. Действительно ли звездные ассоциации неустойчивы? За последние годы у многих звездных ассоциаций, помимо основных, наиболее ярких звезд, были обнаружены своеобразные «короны», состоящие из довольно большого числа слабых звездочек. И хотя эти звездочки дают не так уж много света, их вклад в общую массу ассоциации является весьма существенным. Настолько существенным, что это меняет всю картину: поле тяготения ассоциации оказывается достаточно мощным, чтобы удержать ее от распада...

Более того, есть указания на то, что наряду с ассоциациями, состоящими из молодых звезд, существуют и ассоциации, содержащие старые звезды. Если это так — значит, ассоциации могут существовать, не распадаясь, сотни миллионов лет!

А как быть с теми ассоциациями, расширение которых все же зарегистрировано астрономическими наблюдениями? Очень просто: наблюдения эти требуют большого искусства, и точность их небезупречна. А потому неизвестно, то ли ассоциации действительно расширяются, то ли подводят приборы и это расширение — кажущееся.

Имеют ли эти сомнения реальную почву? Да. В свое время член-корреспондент АН СССР П. П. Паренаго обнаружил неустойчивость группы звезд в созвездии Орион (так называемая Трапеция Ориона). Неустойчивость системы подобного типа является одним из важных аргументов сторонников гипотезы «взрыва». Однако в 1971 году группа сотрудников Государственного астрономического института имени Штернберга показала, что, хотя расстояние между звездами Трапеции и увеличивается, так будет не всегда. Если учесть, что Трапеция Ориона не изолированная группа, что она погружена в скопление недавно открытых инфракрасных звезд, то получается, что звезды Трапеции не разбегаются, а лишь описывают вытянутые орбиты в пределах скопления, то удаляясь, то сближаясь друг с другом.

Нет никакой необходимости прибегать к помощи дозвездной материи и в объяснении вспышек красных карликов, ибо уже разработаны такие модели этого явления, которые показывают, что вспышки могут все-таки быть вызваны и термоядерной энергией. Нельзя считать доказанной и нестационарность скоплений галактик. Дело в том, что в состав подобных скоплений, помимо наблюдаемых нами объектов, могут входить и ненаблюдаемые: темные звезды, пыль, газ и так далее. В таких случаях общая масса скоплений может оказаться вполне достаточной для обеспечения устойчивости.

Трудней объяснить «с позиций классики» взрывчатую активность некоторых галактических ядер. Но ведь никем не доказано и то, что колоссальный поток энергии, выделяемой ими, обязательно связан с распадом дозвездной материи! Вовсе не исключено, что он имеет гравитационную или магнитную природу.

Вот так, пункт за пунктом, не доказано, не подтверждено, неубедительно...

Нельзя сбрасывать со счета и того факта, заявляют, наконец, сторонники классической точки зрения, что гипотеза образования звезд из газа и пыли лежит в основе теории звездной эволюции, выводы которой используются теперь во всех областях звездной астрономии и астрофизики.

«Если теория звездной эволюции неверна, — отмечает московский астроном Ю. Н. Ефремов, — рухнет вся система наших представлений о мироздании. Даже методы определения расстояний во вселенной окажутся под сомнением. Кроме того, не существует схемы эволюции звезд, образующихся из сверхплотной дозвездной материи, и если необходимо отказаться от классической концепции, астрономам грозит опасность остаться у разбитого корыта».

Опыт прошлого

Когда сталкиваются две достаточно стройные взаимоисключающие гипотезы, не так-то просто отдать предпочтение одной из них. В отдельности каждая представляется достаточно убедительной, непротиворечивой, даже единственно возможной. А вытекающие из нее опровержения противоборствующей точки зрения впечатляют. Но кто же все-таки прав?

Распространено мнение, что когда идет спор, то кто-то обязательно занимает ошибочную позицию. Действительность, однако, куда диалектичней. Бывает так, что все спорящие одинаково не правы... и одинаково правы! Свыше двухсот лет, к примеру, длился спор: свет — волна или частица? Теория Ньютона (свет — это поток частиц) вроде бы начисто исключала теорию Гюйгенса (свет — это волна). А в результате выяснилось, что и Ньютон прав, но и Гюйгенс тоже прав, потому что свет обладает как волновыми, так и корпускулярными свойствами. Истина, как видим, не всегда лежит в плоскости «или — или»...

Механически перенести этот накопленный наукой опыт на полемику, о которой идет речь, было бы, понятно, делом легкомысленным. Но «держать в уме» и такой вариант, право же, стоит. В дальнейшем мы попробуем показать, что он может оправдаться и в нынешней ситуации.

Как бы ни были убедительны все возражения против гипотезы «дозвездного вещества», ее сторонники почти на каждое такое возражение могут привести и приводят контрвозражение. Проследить тонкости этой полемики, возможно, было бы интересно, но, боюсь, мы тут рискуем чересчур углубиться в сложные дебри физики и астрофизики. Поэтому лучше зададимся другим вопросом.

В науке гипотезы не выдвигаются «просто так» — должна существовать некая неудовлетворенность существующей концепцией, некая объективная потребность в выдвижении новых идей. Существует ли такая общая неудовлетворенность в астрофизике, есть ли объективная потребность пересмотра устоявшихся представлений? Да, безусловно! И год от года она усиливается.

Классическая гипотеза тесно связана с представлениями о термоядерной природе звездной энергии. Гипотеза же «взрыва» ставит под сомнение универсальность термоядерного источника космических энергий.

Но она поставлена под сомнение и безотносительно к гипотезе «взрыва». Прежде всего речь идет о квазарах, удивительных объектах, которые, несмотря на свои небольшие, почти «звездные», размеры, излучают в сто раз больше энергии, чем самые гигантские галактики. И многие астрофизики, в том числе известный советский ученый академик Я. Б. Зельдович, считают, что термоядерные реакции не смогли бы поддержать огромную светимость квазаров. По их мнению, энергия квазаров — это гравитационная энергия, которая выделяется при сжатии, происходящем под действием собственного притяжения. При достаточно больших массах подобное сжатие может приобрести катастрофический характер и привести к так называемому гравитационному коллапсу.

Некоторые другие исследователи допускают возможность, что квазары черпают свою энергию в очень мощных магнитных полях. Во всяком случае, и те и другие не видят возможности объяснить явление с помощью термоядерных реакций.

А так как ядра многих так называемых радиогалактик по своим физическим свойствам очень близки к квазарам, то этот вывод, очевидно, распространяется и на эти объекты.

К очень любопытным допущениям приводит гипотеза так называемых «черных дыр» вселенной.

После того как в звездных недрах «выгорает» ядерное топливо, давление и температура в центральной части звезды падают, и она начинает сжиматься.

Если масса сжимающейся звезды превосходит солнечную в 3—4 и более раз, то согласно теории тяготения даже при огромной плотности спрессованного вещества, достигающей плотности атомного ядра, упругость прижатых друг к другу частиц не может остановить сжатия. Возникает удивительное явление — гравитационный коллапс.

Напряженность поля тяготения на поверхности коллапсирующего тела растет, и наконец наступает момент, когда с поверхности не может вырваться в пространство даже свет! Ничто, ни один сигнал не может покинуть тело, пространство вокруг него как бы «захлопывается», и для внешнего наблюдателя такое тело перестает существовать.

Подобные объекты получили в литературе название «черных дыр», или коллапсаров.

Астрономические расчеты показывают, что в нашей Галактике примерно тридцать процентов звезд обладает массами достаточно большими, чтобы их существование закончилось гравитационным коллапсом. Исходя из этого, можно приблизительно оценить число «черных дыр», уже имеющихся в Галактике. Оказывается, их не меньше миллиарда.

Такие ненаблюдаемые «черные дыры» способны заметно влиять на местную геометрию пространства и вносить определенную поправку в оценку массы той или иной звездной системы. Благодаря этим невидимкам нестабильное скопление звезд или галактик в действительности может оказаться стабильным, хотя, с другой стороны, «черные дыры» — это завершающая стадия эволюции космических тел, а нестационарные системы состоят из молодых образований.

Но в целом идея гравитационного коллапса и гипотеза распада сверхплотных тел кажутся на первый взгляд взаимоисключающими. Ведь в первом случае речь идет о переходе от разреженного состояния к сверхплотному, а во втором — о процессе прямо противоположном, который можно назвать антиколлапсом.

Но, может быть, в этом и заключена своеобразная диалектика? Может быть, антиколлапс связан с коллапсом столь же неразрывно, как испарение с конденсацией? Может быть, это просто части единого процесса? Во всяком случае, известный советский ученый профессор К. П. Станюкович развивает идею о том, что сколлапсированные образования, сгустки «мертвой материи» при определенных условиях способны «раскрываться» с выделением огромных количеств масс-энергий.

Вселенная не могла бы жить и развиваться без постоянного перехода одних форм материи в другие. Так, может быть, ученые, стоящие на «непримиримых» позициях, просто сосредоточивают внимание на разрозненных звеньях такого взаимопревращения?

«Разбить корыто...»

Можно было привести еще множество фактов, которые в силу своей необычности заставляют размышлять и служат подкреплением тех или иных позиций.

Но лучше коснуться одного деликатного вопроса: доказателен ли факт сам по себе?

Казалось бы, тут не может быть никаких сомнений. Факт, он и есть факт, его голосом говорит сама истина, и потому он судья любой гипотезы.

Однако связь факта с теорией далеко не столь прямолинейна. Вернемся к тому же спору о природе света. И сторонники Ньютона, и сторонники Гюйгенса опирались на факты, но эти факты, давая им часть истины, как ни парадоксально, мешали понять истину целиком. Кроме фактов, потребовалась теория, «дикая» в момент своего возникновения теория, которая правильно осветила факты. И тогда все стало на своп места.

Другой пример сложного взаимодействия теории и факта. Существует теория, что галактики разлетаются. Чем дальше от нас та или иная галактика, тем выше ее скорость. А законы физики гласят, что чем с большей скоростью удаляется от нас изучающее тело, тем сильней линии его спектра сдвинуты, в красную сторону.

Но вот были открыты квазары, чье «красное смещение» оказалось очень сильным. Значит, это далекие от нас, «окраинные» тела? Но тогда, оценивая их светимость, надо было признать, что в их «крошечных», с точки зрения космических масштабов, телах заключены фантастические запасы энергии.

Факт, однако, можно было истолковать иначе. Да, квазары обладают большими скоростями, но сами они находятся неподалеку от нас. В этом случае никаких фантастических энергий они не излучают, просто это особый тип массивных, быстро движущихся звезд.

Потребовался дополнительный, сложный анализ, чтобы факт «красного смешения» получил однозначное толкование: да, квазары действительно «окраинные» тела...

Короче говоря, коль скоро теория не есть «истина в последней инстанции», а лишь приближение к ней, то и факты, добытые и осмысленные с ее помощью, могут играть противоречивую роль. Вот почему нельзя, подводя итог спору, отделаться традиционной фразой, что фактов пока не хватает, но, как только будут добыты новые, все тотчас прояснится. Вот почему, какими бы убедительными фактами ни оперировали сторонники классической космогонии или сторонники гипотезы «взрыва», на основании одних только фактов при достигнутом уровне знаний нет возможности отдать тем или другим предпочтение. Авторитет тут тоже не судья, ибо еще Галилей справедливо отметил, что в науке мнение одного может оказаться ценней мнения тысяч.

О чем же тогда речь?

Прежде всего о том, действительно ли назрела необходимость разрабатывать в звездной космогонии принципиально новые идеи.

Сторонники классической концепции обычно ссылаются на принцип науки, который требует от ученого всячески стремиться тому, чтобы любое новое явление свести к уже известным теоретическим представлениям, пока их возможности не исчерпаны полностью.

Но, во-первых, как определить этот момент? А во-вторых, не лучше ли будет для развития науки, если новые научные идеи, возникающие в процессе познания природы, будут разрабатываться параллельно существующим представлениям? Возможно, некоторые из них окажутся тупиковыми, но это дела не меняет. Затраченные усилия окупятся сторицей, если среди десятка оригинальных идей окажется хотя бы одна плодотворная, которую удастся развить заблаговременно.

Таким образом, дискуссия, которая разгорелась в современной звездной космогонии, — это дискуссия не только о конкретных путях развития космических объектов, но прежде всего дискуссия о принципах подхода к изучению явлений, происходящих в глубинах вселенной.

В основе классических методов современной астрофизики лежит триада: «сжатие — конденсация — термоядерные реакции». И почти неограниченная уверенность в том, что на этих трех китах может быть построена математическая и физическая модель чуть ли не любого космического процесса.

Ну как не вспомнить несбывшиеся надежды классической физики на то, что вся сложность мира может быть объяснена с помощью основных законов механики?

А ведь мир-то бесконечно разнообразен, и в результате стремительного полета современной науки это великое разнообразие становится все более и более очевидным.

Не будем, однако, увлекаться историческими аналогиями, хотя и они иногда небесполезны.

Вспомним лучше аргумент сторонников классической космогонии: «Если необходимо отказаться от классической концепции, астрономам грозит опасность остаться у разбитого корыта».

Между прочим, геоцентрическая система Птолемея позволяла рассчитывать положения небесных светил гораздо точнее, чем на первых порах гелиоцентрическая система Коперника. Но, несмотря на это, победу одержало все-таки коперниканство по одной простой причине: оно вернее отражало реальный мир.

Так что «разбитое корыто» отнюдь не аргумент. А если и аргумент, то как раз противоположный: чтобы не остаться у разбитого корыта, надо заранее приобрести новое — заблаговременно развивать новые идеи.

И пусть будут новые наблюдения, жаркие споры, различные толкования фактов. Пусть еще острее и принципиальнее развертывается борьба двух противоположных направлений в современной звездной космогонии. Она нужна, необходима, ибо приближает нас к раскрытию одной из самых сокровенных тайн мироздания — тайны происхождения небесных тел.

В. Комаров

Аджимушкай

Тридцать лет назад, в мае 1942 года, тысячи наших бойцов и командиров ушли в Аджимушкайские каменоломни. «Не пожелавшие сдаться в плен», как доносили фашисты в ставку Гитлера, превратили каменоломни в сильные гнезда сопротивления. Ни голод, ни жажда, ни газовые атаки не сломили стойкости подземного гарнизона. Они держали оборону 170 дней и дрались до последнего своего часа... О защитниках Аджимушкайских каменоломен наш журнал писал в № 3 за 1969 год. Особенно взволновало тогда читателей предположение, что каменоломни, возможно, хранят тайну пока еще не найденного архива подземного гарнизона. В адрес журнала поступали многочисленные письма, отклики, просьбы принять участие в раскопках и изучении подземной Керчи. Летом 1972 года была организована экспедиция журнала «Вокруг света». Мы сообщали об этом в № 8 за 1972 год. И вот экспедиция окончена. Все находки переданы на исследование и восстановление.

Утро. Степь. Вздыбленные холмики Аджимушкайских каменоломен. Синее небо. И высокое пение жаворонка... В горячем мареве отчетливо виден Царский курган с триангуляционным знаком на вершине и старыми оспинами — следами разрывов авиабомб и снарядов.

Говорят, до войны росла на Царском кургане белая южная акация. Сейчас давно ничего не растет...

И еще одна зарубка, память войны, которая каждый день встает перед глазами: высокая и мертвая, как памятник, со сквозной дырой от артснаряда труба аглофабрики металлургического завода имени Войкова. В какой день она дымила последний раз?

Жарко! А мы одеты явно не по сезону. У кого теплая куртка, свитер. У кого штормовка или армейский стеганый ватник. На головах защитного цвета полиэтиленовые каски, в руках фонари. Идем по тропинке цепочкой, и на нас с удивлением смотрят люди в летних платьях.

— Разве там так холодно? — спрашивает кто-то.

— Холодно?.. Да, холодно.

Спускаемся. Сразу отдаляются звуки и запахи. Спадает жара, стихает ветер. Приходит какое-то удивительное чувство отрешенности от всего житейского, недавнего, прошлого. Далекими кажутся только что виденные экскурсионные автобусы наверху, наш палаточный лагерь у Соленого колодца.

Мертвый подземный город. Черные, закопченные стены и широкие залы, узкие щели и высокие коридоры и, словно из слоновой кости, подсвеченные слабым отраженным светом, широкие каменные столбы-подпоры. Дальше ночь.

Центральный вход в каменоломни почти завален. Лишь справа небольшое отверстие. В него можно пройти согнувшись. Дальше свободнее. Но слева нависает слоистый каменный козырек... Когда образовались горизонтальные, с ладонь шириной трещины? Может быть, еще в 1927 году, во время последнего сильного землетрясения, тогда же, когда отвалился большой кусок скалы под знаменитым «Ласточкиным гнездом» и многие береговые скалы изменили свой привычный и издавна знакомый взгляду штурманов и капитанов профиль... Или скорей всего тогда, в жарком мае сорок второго, когда потные, в расстегнутых мундирах саперы 88-го отдельного батальона СС Ганса Фрейлиха с тупой методичностью рвали в Аджимушкае скалы, заваливая входы в каменоломни...

За входом длинная, широкая и высокая, как зал, штольня. От этого «центрального аджимушкайского проспекта» идут ходы: вправо — скоро заканчиваются завалами и тупиками, влево — тянутся дальше. Под ногами шуршит одинокий закатившийся куст прошлогоднего перекати-поля.

До войны по этой Центральной штольне была проложена от входа узкоколейка. По ней шли вагонетки с выпиленным в каменоломнях камнем. Потом, перед самым началом обороны, когда началась эвакуация, в штольню свободно въезжали армейские грузовики и легковые машины, повозки и штабные автобусы. Машины проходили по «центральному проспекту» и разворачивались в ста пятидесяти–двухстах метрах от входа возле широкого многогранного каменного «целика»-подпоры, который специально оставили когда-то камнерезчики, чтобы он поддерживал кровлю подземных залов.

С тех пор многое изменилось в каменоломнях.

Пытаясь задавить обвалами гарнизон подземной крепости, фашисты после того, как они взорвали все известные им входы, стали проводить взрывы вдоль основных штреков. Говорят, что они имели планы и схемы каменоломен. Можно предположить, что им помогали предатели, но все равно невозможно было, находясь наверху, точно угадать и проследить по поверхности все повороты и разветвления ходов. Поэтому многие взрывы не достигали цели. Обычно после неудачного взрыва на поверхности оставалась лишь неглубокая воронка. Взрывчатка не брала крепкий камень. Но там, где взрыв приходился точно над ходом, разрушения были огромны. На поверхности образовывалась огромная воронка-кратер с десяти-двадцатиметровым провалом. Сегодня, если попытаться «привязать» с поверхности самые «кучные» воронки к подземным ходам, то можно предположить, что фашисты искали этот поворотный «целик», вокруг которого разворачивались машины. От «целика» лучами расходились в разных направлениях подземные ходы.

К началу немецкого наступления в этом районе каменоломен располагались некоторые отделы штаба Крымфронта. Позже сюда же переместился КП штаба. Здесь был узел связи, находился и Военный совет. Поэтому весьма вероятно: фашисты могли считать, что именно в этом «обжитом» месте может находиться и штаб подземного гарнизона, после того как бойцы сводного отряда прикрытия вынуждены были сойти под землю.

Немецким саперам удалось взорвать и засыпать несколько ходов недалеко от «целика», но точно над ним ни один взрыв так и не «вписался». И теперь этот высокий многогранник, искалеченный каменными и железными осколками, — основной ориентир для нас.

Зажигаем фонари и лампы.

Чтобы добраться до места, где мы ведем поиск, необходимо строго соблюдать одно условие: идти по «правилу левой руки», выбирая левые ответвления штолен. Через полтораста метров по этой дороге в глубь каменоломен начинаются неглубокие комнаты-ниши. Одна, вторая, третья, четвертая... Старые, закопченные от костров стены и потолки. Ржавые вбитые костыли и гвозди. У внешнего угла стенки одной из комнат висит обрывок проволочки на гвозде. На противоположной стенке — такой же обрывок. Похоже, висела занавеска. И тут же на стене рядок проржавевших канцелярских кнопок.

На потолках некоторых комнат сохранились почерневшие от копоти и дыма ролики электропроводки. В одной из комнат на стене рисунок, выцарапанный чем-то острым: красноармеец и фашист в профиль друг к другу. На фашисте характерная каска и кобура на левом боку. В руках винтовка с широким штыком. Красноармеец в гимнастерке и пилотке со звездочкой. Все правильно и с точки зрения формы одежды, экипировки. Какой неизвестный художник и в какой день оставил нам этот рисунок?!

За комнатами-нишами, если свернуть под горку налево, — большой недопиленный камнерезчиками блок, который напоминает широкую русскую печку. Заметный ориентир! Мы так и зовем это место «печка». От «печки» надо еще дважды свернуть налево, чтобы упереться в десяти-двенадцатиметровый тупик. Теперь, если встать лицом к этому тупику, справа будет такое же тупиковое помещение. Слева — новый глубокий и длинный ход. Здесь прохладно и в свете фонарей и ламп отчетливо видно, как на морозе, дыхание. Это, пожалуй, одно из самых низких мест Центральных Аджимушкайских каменоломен.

«Штаб» — написано тонкими фиолетовыми буквами на правой стене. Писали химическим карандашом, но кто и когда?

Пятьдесят три года назад, во время гражданской войны, здесь был штаб партизан. Тридцать лет назад, как показывают многие участники обороны, в этом же примерно месте находился штаб подземного гарнизона. И был день, когда где-то у этих стен стоял длинный деревянный стол и высокий худощавый человек в пенсне, с четырьмя шпалами на полевой гимнастерке рассматривал оружие и боеприпасы, которые добыли бойцы во время удачной ночной вылазки. Вокруг стола стояли командиры подземного гарнизона. А через несколько минут случилась беда. Полковник в пенсне взял со стола гранату, и она... взорвалась!

Так погиб командир гарнизона Центральных Аджимушкайских каменоломен Павел Максимович Ягунов, душа обороны с первого дня и до последнего своего часа.

Погиб он в июле 1942 года, когда гарнизон аджимушкайцев после долгих и изнурительных дней борьбы за воду, борьбы с газовыми атаками и обвалами продолжал держать в постоянном напряжении немецкие и румынские части, которые, оцепив весь район каменоломен, стояли у входов.

Полковника хоронили почти все бойцы и командиры гарнизона. Ягунов лежал в гробу, сделанном из бортов полуторки. Похоронили, по свидетельству очевидцев, его в одном из больших подземных залов. Возможно, невдалеке от «целика». Но потом в этом районе были сильные завалы. Фашисты взорвали кровлю. И сейчас точно неизвестно, где могила. Известно только, что на холм был положен металлический лист, на котором одиночными автоматными выстрелами кто-то выбил фамилию погибшего.

Прошло тридцать, лет, но до сих пор гибель первого командира подземного гарнизона осталась одной из неясных страниц Аджимушкая. Неясных, потому что нет в живых никого из тех, кто был в тот момент в штабе. Одни погибли позднее в боях, другие попали в плен и погибли в концлагерях.

Наша экспедиция разбирала лишь некоторые завалы. Мы не искали специально могилу. Но в одной из стен, глубоко в камне, мы нашли перержавевшие гранатные осколки, и каждый из нас снова задумался над обстоятельствами гибели Ягунова.

Когда в мае 1942 года шла напряженная эвакуация войск Крымского фронта и войска наших трех армий под непрерывными бомбежками и давлением противника отходили на Керченский полуостров, бывший комдив 138-й горнострелковой дивизии, начальник отдела боевой подготовки штаба Крымфронта полковник Ягунов стал старшим на КП штаба. Он сумел объединить разрозненные арьергардные части, отряды и боевые группы. Рядом с ним были командиры и рядовые, пограничники и морские пехотинцы, кавалеристы и танкисты, саперы и связисты... Они были рядом, и им досталась самая нелегкая доля на войне — прикрывать отход армии. Они стояли насмерть, сколько было в солдатских силах, у двугорбого Царского кургана и белых домиков Аджимушкая, и если бы совершили на войне только это — все равно за один этот подвиг заслужили они бессмертную славу. Но впереди у бойцов была еще 170-дневная оборона и борьба...

Известны свидетельства противника о «советских арьергардных частях, не пожелавших сдаваться в плен» и ушедших в подземные лабиринты Центральных Аджимушкайских каменоломен под руководством полковника Ягунова. «Приказ продержаться до возвращения Красной Армии точно выполнялся», — напишет составитель немецкого документа в ставку гитлеровской армии. Напишет педантично и в то же время с невольными нотками удивления перед непонятным мужеством людей, которое независимо от воли автора проглядывает в этом документе. «Ягунов, сдавайтесь! — кричали немцы в микрофоны радиостанций и громкоговорители спецмашин. — Гарантируем вам жизнь!»

«Всем! Мы, защитники Керчи, задыхаемся от газа, умираем, но в плен не сдаемся. Ягунов». Эта радиограмма, переданная открытым текстом старшим лейтенантом Ф. Ф. Казначеевым, начальником главной рации Аджимушкая, ушла в эфир 24 мая 1942 года, в один из самых первых и тяжелейших дней обороны.

И вот эта смерть... «Полковник погиб, разряжая гранату», — можно и сейчас услышать и прочитать в разных исследованиях об Аджимушкае и... не найти ответа на невольный вопрос: зачем командиру гарнизона нужно было лично разряжать гранату?

Наша экспедиция работала в дни, когда в Керчь к 30-летию обороны съехались из разных городов защитники Аджимушкая. Мы говорили со многими. «Ягунов взял со стола гранату, и она разорвалась у него в руках» — так примерно говорили те, кто слышал о трагедии еще тогда, во время обороны. От кого слышали? «Так говорили...»

Мы сидим втроем — старший лейтенант Анатолий Васильевич Шаля, крымский журналист Владимир Владимирович Биршерт и я — в Т-образном тупичке под стенкой, на котором химическим карандашом написано «Штаб». Стараемся представить ту обстановку...

Журналист Владимир Биршерт двадцать с лишним лет занимается Аджимушкаем. Мальчиком, как и многие керченские сорванцы, он начал ходить «под скалу», как говорят местные жители. За годы он собрал огромный — без преувеличения — материал. Вел переписку с десятками людей, участниками и свидетелями тех событий.

Сапер Анатолий Шаля обнаружил и обезвредил в крымской земле сотни взрывоопасных предметов и за долгие годы службы изучил на практике почти все системы гранат, мин и снарядов.

— Граната могла взорваться, если она стояла «на вилке», — сказал Анатолий Васильевич и показал нам, как это могло быть. — Но тогда должен быть щелчок и две или четыре секунды до взрыва.

— Значит, кто-то мог умышленно положить ее в таком положении?

— Он случайно мог взять или подвинуть на столе гранату, — волнуясь, сказал Володя Биршерт и встал с камня, — услышал щелчок и успел в те две или четыре секунды, которые оставались до взрыва, принять решение. Он мог бы кинуть ее в дальний конец штольни и, возможно, успел бы заскочить за угол, но кругом стояли люди, и кидать было некуда. И он сжался, закрылся, согнулся и почти все осколки прикрыл собой. И это могло быть так, а не иначе, потому что, по свидетельству разных людей, у Ягунова была вырвана взрывом грудная клетка, часть живота, подбородок и руки по локоть.

...Когда-то до войны он требовал от курсантов Бакинского пехотного училища уметь заряжать винтовку за три секунды и однажды, встретив у штаба одного курсанта, привел за собой в кабинет, положил на стол секундомер и скомандовал ему заряжать винтовку. Курсант четко выполнил команду за две с половиной секунды по секундомеру, и строгий начальник училища, «полковник в пенсне», неожиданно тепло улыбнулся, полез в нагрудный карман кителя, вытащил оттуда две узкие полоски бумаги — билеты в театр — и подал курсанту, и приказал оформить ему увольнительную в город.

Теперь, наверное, он скомандовал самому себе...

Ярко горят лампы-люстры, которые подтащили связисты к очередному завалу. Стучат ломы и лопаты. Гудит зуммер полевого телефона:

— Спиртовка... Спиртовка, я — Пламя. Прием!

— Лагерь? Новости?

— Работаем на завале. Где? Иди по нитке телефона. У входа встречу. Все.

Тридцать лет назад здесь тоже звенели телефоны, горел свет, тарахтел, подавая энергию, движок Л-3, и радисты Аджимушкая искали по приемнику свои армейские станции на Кубани.

— ...Спиртовка, я — Пламя. Прием!

Слышимость отличная у входа, но в глубине и в районе «штаба» плохая, практически никакой. Над головой двадцатиметровый слой камня. И давно замолчал наш транзистор...

Мы ищем документы людей, которые были последними и у которых «не на миру» был последний бой. Спускаясь в черные дыры каменоломен, они видели, как летели над Царским курганом в сопровождении «мессершмиттов» в сторону переправ тяжело груженные «юнкерсы» и им навстречу взлетали, отчаянно звеня на форсаже моторами, одинокие наши истребители, прилетевшие с Тамани. Значит, шла еще переправа, шли по проливу катера и шхуны. Армия уходила... А они оставались. И может быть, у кого-нибудь из них в один из тяжелых дней обороны появилось чувство (и у сильных людей бывают минуты слабости), что о них уже давно забыли, исключили из списков действующей армии, и уже написали писаря их матерям и женам, что их сыновья и мужья «пропали без вести». И не было возможности, сняв противогаз и прижимая к губам микрофон, сказать на весь мир, что они живы, потому что была завалена взрывом рация.

Но о них помнили. О них доносили командованию наши посты на косе Чушка. Радировали моряки-разведчики с полузатопленных теплоходов «Шахтер» и «Горняк» в середине Керченского пролива. Взрывы, ракеты и светящиеся трассы в районе Аджимушкая наблюдала из залива, подняв перископы, наши подводные лодки, видели, вылетая на задания, экипажи ночных бомбардировщиков... О них знали, о них думали. И если бы не общее ухудшение обстановки на юге, когда наши войска вынуждены были оставить Севастополь и немцы прорвались на Кубань, к ним пришла бы помощь!

Где-то в те же дни, когда из Аджимушкая ушла последняя радиограмма, в штаб Северо-Кавказского фронта пришла радиограмма из Керчи. Ее передала с чердака старого дома над морем, бывшего дома знаменитого керченского табачного «короля» Мисаксуди, девочка-радистка и фронтовая разведчица Женя Дудник. Она успела передать за 72 дня — с 27 мая по 6 августа 1942 года, — до того, как ее схватили, 87 радиограмм. В нескольких из них были сообщения о наших частях, оставшихся в Аджимушкайских каменоломнях.

Документы этих людей, возможно, где-то совсем рядом, под слоем тырсы и камня. И кто скажет, сколько раз мы находились близко от них?

Известно, что, кроме личных документов, которые могли быть спрятаны, случайно утеряны или оставались у людей во время их гибели на боевых постах от газовых атак, перестрелки или под завалами, где-то должны быть документы, которые прятали специально!

В самом конце обороны их спрятали Иван Павлович Парахин, комиссар Аджимушкайского гарнизона, и подполковник Григорий Михайлович Бурмин, командир танкового полка, человек, который прорвался после последних арьергардных боев у завода Войкова со своей боевой группой в Центральные Аджимушкайские каменоломни. После смерти П. М. Ягунова он стал командиром подземного гарнизона. Возможно, в тайну захоронения документов были посвящены и другие командиры штаба, которых называет В. В. Абрамов (1 О разысканиях военного историка В. В. Абрамова журнал писал в № 8 за 1972 год.). Но их было немного.

В Керченском историко-краеведческом музее хранятся воспоминания бывшего бойца подземного гарнизона Георгия Ивановича Самохвала. Рядовой 95-го погранполка войск НКВД Самохвал с остатками своего полка в мае 1942 года пробился в Аджимушкайские каменоломни, В каменоломнях он стал ординардцем Парахина.

Георгий Иванович приезжал на встречу участников обороны, и мне удалось поговорить с ним.

— Как я стал ординарцем? — вспоминал Георгий Иванович. — Шел по штольне с котелком воды, наткнулся на высокого полковника в пенсне. (Тогда я еще не знал, что это Ягунов, — это было в самые первые дни обороны.) Полковник остановил меня: «А!.. Зеленая фуражка!» — расспросил о службе и приказал следовать за собой. Мы пришли в штаб, и здесь Ягунов представил меня старшему батальонному комиссару. Это был Парахин.

...Есть его фотография. Скорей всего со служебного, военных дней удостоверения. И хоть это всего лишь маленькая старая фотография с военного документа — такие мужественные лица запоминаются.

Раненного во время последнего боя и до предела изможденного Парахина привезли на грузовой машине в подвалы симферопольского гестапо и стали травить каждый день собаками. И может быть, даже не очень заботились получить от него сведения (иначе попытались бы сначала поставить на ноги), видно, по опыту знали, что это бесполезно.

Таким был человек, за которым ходил, «як тiнь», молодой пограничник в зеленой фуражке.

Георгий Иванович знал, что документы прятали. Документы, очевидно, были ценные и важные. (Ясно, какая это была ценность для людей, которые собирались уходить в свой последний бой и не хотели погибнуть неизвестными.) Георгий Иванович помнит, как готовились их прятать, как расставляли немногих бойцов охранять входы. И как даже ему, ординарцу, не доверил Парахин тайну захоронения. А может быть, и доверил бы, но мало уже оставалось в строю людей и некого было поставить охранять сквозные штольни на случай всякой неожиданности, и Парахин приказал своему ординарцу встать у боковой штольни с автоматом в руках и стоять так, чтоб «даже мышь не проскочила».

Потом в пересыльном лагере (Самохвал в октябре 1942 года после тяжелого боя попал в плен), в Дрездене, в бараке-«лазарете» Самохвала узнал один из военнопленных, бывший старшина.

— Я тебя знаю, ты ординарец Парахина, — сказал старшина.

Старшина знал многое, и запираться было бессмысленно. Вряд ли это была провокация, потому что человек умирал и хотел сказать что-то перед смертью. Он сказал Георгию Ивановичу, что участвовал в захоронении документов и что их «заховали» в радиусе пятидесяти метров от последнего места штаба.

В один из первых дней работы экспедиции от Т-образного тупика — «штаба» — мы отсчитали по прямой, уходящей в глубь каменоломен штольне пятьдесят метров. Впереди была груда больших камней. Когда камни перетащили в другое, обследованное миноискателями и пробными шурфами место, обнаружили под ними основание аккуратной, камень к камню, стенки поперек штольни. Трудно сказать, для какой цели была построена каменная стенка-перегородка. В пазах между камнями, в нижнем ряду мы нашли обрывки черных вафельных полотенец, остатки плащ-палаток, одежды. Так строили «газовые перегородки», закладывая самые маленькие щели первым попавшимся под руку материалом.

Итак: «газовая перегородка». Что за ней, вернее под ней?

Не торопясь осмотрелись, и сразу бросилась в глаза одна любопытная деталь: в черной, закопченной каменной стене — четкий и, очевидно, выбитый когда-то кирками, судя по отлому камня, квадрат. Для какой цели он выбит в стене?

Если это указание, где строить перегородку, зачем столько усилий? Два-три удара кирки — и будет отметка на стене. А тут — четкий квадрат. И такое впечатление, будто кто-то хотел сделать в каменной стене квадратное углубление. Начал «профессионально» с краев по контуру, чтобы отвалить потом сразу большой кусок от центра. Но вот этот-то кусок и оставил, не отколол.

...Сапер Миша Бабин надел наушники, подкрутил настройку, отрегулировал миноискатель на моей лопате и осторожно пошел «косить» — водить вокруг стенки. Вдруг он остановился и молча протянул Анатолию Васильевичу Шале наушник. Старший лейтенант дал послушать мне. Наушник гудел ясным и переливистым, разного тембра и тона голосом. Но, пожалуй, сейчас он звучал посильнее, чем обычно, когда натыкался на взрывоопасные предметы и куски железа.

— Бабин, попробуй «оконтурить»! — приказал Шаля.

— Здесь, здесь, здесь и здесь... — сержант ткнул, наконец, носком сапога в землю.

Через полчаса работы мы извлекли из-под камня железный предмет, но это был всего лишь ящик с гвоздями. От времени гвозди спеклись в ржавую массу, и мы приняли их сначала за крышку стального ящика.

Разочарованные, молча уходим от «стенки с квадратом», чтобы, как ни странно, вернуться к ней снова в один из последних дней экспедиции.

Каждый день спелеолог Олег Сенкевич, начальник нашего «оперативно-поискового отдела», заносит в наш «археологический журнал» все находки и краткие комментарии к ним.

Нашли немецкую дымовую шашку. С дымвеществом. Почти не сгоревшую. Такие шашки фашисты кидали через дырки и входы. Аджимушкайцы гасили их, как «зажигалки», забрасывая землей и тырсой.

На днях кто-то принес красноармейскую звездочку. Вчера попалась бутылка с горючей жидкостью. Нашли стеклянные трубочки длиной с карандаш, запаянные с двух сторон. В середине какой-то белый порошок. Все сошлись на предположении, что он для воспламенения бутылок с горючим. Но нужен анализ.

Обнаружены снаряды PC от «катюши». Высокие длинные снаряды-ракеты со стабилизаторами. Снаряды как новые, только легкий, как пыльца, слой коррозии на корпусе. Снаряды пустые. Была ли в них взрывчатка? И как они попали в каменоломню?

Местные жители рассказывали, что под вечер 16—18 мая 1942 года стояла недалеко от памятника партизанам 1919 года зеленая машина с наклонными железными полозьями над кабиной. Около нее стояли военные. Один из военных махнул рукой, и машина дала огненный залп в сторону аэродрома. Там были немцы. Потом люди видели, как толкали ее красноармейцы в Центральный вход каменоломен со стороны Сладкого колодца.

Найдена засыпанная взрывом радиостанция. В одной из боковых штолен Центрального хода. Неужели это та самая, главная рация Аджимушкая? Известно, что устойчивая двусторонняя радиосвязь была у подземного гарнизона всего несколько дней. Судя по всему, раскопанная радиостанция была оборудована еще до обороны. Она располагалась совсем недалеко от поверхности и тоже была засыпана взрывом.

Нашли микрофон и части агрегатов, обрывки телеграфных лент и радиограмм, обрывки писем и пустые, незаполненные бланки «машинного журнала радиостанции», записные книжки, тетради, целую кучу красных тридцаток и трехрублевых зеленых бумажек. Попались картонные папки с листами бумаги. На одном отчетливо читается карандашная запись: «АКТ от 8. ...42 года... составленный в присутствии...» Дальше неразборчиво.

Откопали раздавленный камнями столик и под ним нашли красноармейскую книжку. Книжка была раскрыта, и мы, сдунув пыль, прочитали: «Красноармеец... Фонарев Николай Ионович...» Отчество удалось прочесть не сразу.

Обнаружили солдатский медальон. Черный пластмассовый патрон-цилиндрик. Осторожно отвинтили головку, и на ладонь выпала узкая, скрученная бумажная трафаретка-лента. На ней написано: «Красноармеец... Терентьев Герман Сергеевич... 1908 год рождения... родился: Хабаровский край ДВК... район Мазановский, с/с Маргаритовский, д. Маргарита. Призван... Котовским РВК Одесской области. Адрес семьи: УССР, Одесская область, Котовский р-н, к-з «Парижская Коммуна»... Терентьева Антонина Яковлевна».

Итак, известны еще двое бойцов подземного гарнизона, фамилии которых мы можем назвать людям.

Найдена гильза от крупнокалиберного пулемета и в ней свернутая трубкой и лотом еще сложенная вдвое записка.

Сергей Михайлович Щербак, начальник нашей экспедиции, попытался сделать осторожный, с четырех сторон надпил вдоль гильзы, но вытащить записку, не повредив, невозможно. Она прикипела к внутренним стенкам цилиндра зеленой окисью. А между тем эта свернутая в трубку бумага может быть, по общему мнению, многообещающей находкой.

Найдены еще несколько медальонов. Два пустых. В одном — черный, как сожженная спичка, и свернутый в узкую трубочку кусочек бумаги, который, к сожалению, погиб безвозвратно. В другом — плотный, скрученный и явно когда-то с трудом всунутый в этот пластмассовый цилиндрик комок бумаги. И его тоже, очевидно, лучше извлекать не в наших полевых условиях, а в специальной лаборатории.

Заносится в журнал все: от старой позеленевшей винтовочной обоймы, от горки золотистых автоматных патронов, найденных в угловой штольне, до маленького раздавленного камнем школьного компаса, обрывков газет, писем, полусожженных инструкций, бланков.

Находки тут же, на месте, пакуем в черные, от фотобумаги, пакеты, потом в целлофановые мешочки и оставляем на время в каменоломнях, в той среде, в которой они пролежали столько лет.

...И снова находка. В стене снаряд. Как он попал сюда? Откуда стреляли? Снаряд от зенитного «Эрликона». Стреляный. Ясно видна ствольная нарезка. Значит, снаряд прошел канал ствола и не взорвался. Но откуда он тогда залетел? Само положение его в стене и траектория — непонятные.

Много загадок в Аджимушкайских каменоломнях!

Почему, например, в районе «штаба» нет ни одного завала и ни одной, хотя бы пробной, разведочной воронки с поверхности? Или фашисты не знали, где штаб, или знали (что вероятнее всего), но не взрывали кровлю специально. С какой целью? Хотели взять руководителей обороны живыми?

Нетронутой осталась вся крайняя, левая параллель ходов, если смотреть со стороны Центральной штольни. Почти прямо над ними проселочная дорога, по которой едут на Царский курган экскурсионные автобусы. Но, может быть, и тогда, в сорок втором, здесь была дорога, и фашисты просто не могли предполагать, что ходы влево тянутся под самой дорогой?..

...Сегодня целый день ходил по каменоломням с двумя мальчишками из сорок второго года.

Да, это так, потому что Михаилу Ивановичу Разогрееву, водителю керченского автохозяйства, было тогда одиннадцать лет. Спиридону Куприяновичу Солуменко — четырнадцать.

Миша Разогреев был в каменоломнях со своей мамой и двумя сестренками. После первых газовых атак большинство гражданского населения, в основном женщины и дети, вышли из каменоломен. Семья Разогреевых осталась. Миша крутился среди военных, пробирался через колючую проволоку у входов и рвал на заброшенных огородах редиску-перестарку, щавель.

Потом Миша остался один. Мама и сестры умерли от голода. Было это уже в сентябре. Однажды за ним пришел лейтенант из штаба.

— За мной пришел лейтенант, — вспоминал Михаил Иванович, — и велел идти за собой. Я хорошо знал этого лейтенанта. Он интересно держал свечку в руке, в ладони между четырьмя пальцами. Так и ходил по каменоломням, прижимая к боку опущенную руку со свечкой. Лейтенант шел впереди, я за ним. Шли недолго. Помню, поднялись на одну или две ступеньки, лейтенант предупредил меня, чтобы я поднимал выше ноги, а сам нагнулся и прошел в какую-то нишу, вернее узкий, с дверь шириной, проход. За ним была каменная комната. Стол, умывальник в углу и дальше что-то отгороженное плащ-палатками. В комнате было несколько военных. Я сразу узнал Бурмина. У него был орден Боевого Красного Знамени и медаль «XX лет РККА». (Я всегда, когда встречал командира, смотрел на его орден.) Рядом с ним стоял Парахин. Его я тоже хорошо знал. Парахин дал мне кусок мыла и сказал, чтобы я умылся: как следует отмыл шею, лицо, руки. Меня посадили за стол, накормили. И Парахин сказал: «Вот что, хлопчик, у тебя, я слышал, есть родные в Керчи. Дедушка и бабушка. Выходи из скалы. Делать тебе с нами нечего. Постарайся не попадаться. Но если попадешься, не говори, что был под скалой с мамкой. Скажи, что ее убило при бомбежке, а ты пристал к красноармейцам. А теперь красноармейцы все умерли, и ты остался один. Понял? Повтори!» Я повторил, и мне дали с собой торбочку с сахаром. (Сахар в каменоломнях был, но его уже никто не мог есть в последнее время.) Тот же лейтенант проводил меня к выходу, и показал, где можно ползти, и шлепнул меня рукой на прощание по плечу, как большого. Меня схватили у крайних домиков поселка Аджимушкай, когда я по-мальчишески думал, что прополз все опасное. Попался румынам. Утром меня привели в какой-то двор, где было много солдат, и они все окружили меня. Один из солдат принес тарелку с супом, но второй взял и выбил эту тарелку. Потом приехали за мной на машине немцы и отвезли в город. В комнате, куда меня ввели, сидел за столом немец и рядом с ним русская женщина. Она спросила меня, что я делал в каменоломнях, и я рассказал так, как приказал мне Парахин. Женщина встала из-за стола и ударила меня по щеке. Больше меня ни о чем не спрашивали. К тюрьме приходили люди и узнали, что из Аджимушкая привезли какого-то мальчика. Потом, очевидно, узнали мою фамилию, потому что сообщили деду и бабке. Я в это время был очень слабый, и не мог ходить, и вообще, как говорят, «отдавал концы». Кто-то сумел забрать меня из тюремной больницы, отвез домой. Так закончилась моя аджимушкайская эпопея, но ту «комнату со ступеньками» я отлично помню и постараюсь найти!

«Комнату со ступеньками» помнил и Спиридон Куприянович. Жил он тогда в поселке Аджимушкай и видел, как однажды вывели немцы из каменоломен семь или восемь человек. А потом раздались выстрелы и затрещали автоматы... «Убежал!» — закричали мальчишки. Один из группы людей, которую конвоировали солдаты, сбил с ног крайнего автоматчика и бросился бежать. Он бежал, падая и петляя под выстрелами, пока не скрылся за ближайшим холмом.

Удалось ли ему, этому неизвестному, скрыться и кто он был? Этого мальчишки не знали.

После того как погибли или были пленены последние защитники Центральных Аджимушкайских каменоломен, Солуменко решил пробраться туда. Он возил на бричке воду по поселку, и немцы и румыны не обращали на мальчишку-водовоза особого внимания.

— Я был в каменоломнях почти сразу, как забрали последнюю группу. И помню эту «комнату со ступеньками», о которой рассказывал Миша, — говорит Солуменко. — Я тоже на нее наткнулся, когда бродил по каменоломням.

— Ищи, Спиро! — волновался Михаил Иванович. — Ищи, не может быть, чтобы мы все забыли!

Мы ходили за ними с Сергеем Михайловичем Щербаком, не мешая воспоминаниям двух друзей, не подсказывая им. Наши проводники сразу узнали и вспомнили «печку», но «комнату со ступеньками», куда ввел тридцать лет назад «лейтенант со свечкой» аджимушкайского мальчишку и куда забрел случайно другой четырнадцатилетний паренек, так и не отыскали.

...Да и нам никому не встречалась во время всех наших поисков такая комната. Есть что-то похожее, если свернуть от Центральной штольни сразу налево и шагать метров пятьдесят-шестьдесят по «правилу левой руки». Здесь будут попадаться небольшие углубления. Рядом полуразобранные и разрушенные перегородки. Правда, с тех пор все могло измениться в каменоломнях. И там, где, казалось двум мальчикам, была стенка, могла быть всего лишь перегородка-стенка, закрытая плащ-палатками.

— Но ведь эти ниши совсем близко от входов? — говорит Сергей Михаилович Щербак.

Да, эти углубления действительно близко от центрального входа. Днем здесь отчетливо виден каждый входящий со света в Центральную штольню, поэтому в конце обороны, когда уже мало оставалось в строю людей, здесь мог располагаться не только пост охраны. Тут могли находиться с оружием в руках и последние защитники.

...Уже в июле значительно упала интенсивность газовых атак. Взрывая кровлю, фашисты невольно тем самым создавали новые выходы газу, который они накачивали в каменоломни, и люди, уходившие в начале обороны подальше в глубь лабиринта, снова стали перемещаться ближе к выходам. Очевидно, и штаб гарнизона не один раз менял место своего расположения.

Мы поднялись на поверхность после целого дня безрезультатных блужданий и еще раз в этот день убедились, что главную тайну Аджимушкая нельзя взять с наскока.

Где же все-таки могут быть спрятаны главные документы аджимушкайского архива? Если последнее место штаба находилось недалеко от входов, то не исключена возможность, что документы могут быть спрятаны и совсем рядом с ними, и, возможно, под теми самыми камнями у центрального входа, через которые мы столько раз пролезали. Они могут быть там и по той простой логике, по которой человек, входящий в незнакомую комнату, меньше всего обращает внимание на то, что рядом с «дверью, и в последнюю очередь ищет там. Это, конечно, предположение; проверить его мы не успели: экспедиция заканчивала свою работу.

В один из последних дней работы экспедиции мы вернулись к недоработанной нами «стенке с квадратом» и разобрали последние нижние камни аккуратной кладки. Под одним из них лежали плотные пачки грязной и сыроватой бумаги. Сверху угадывались газеты. И снова пачки листов блокнотного и большего формата. Что было завернуто в газеты? По строгому экспедиционному правилу, уже ставшему законом, мы не пытались разворачивать их. Были ли это документы штаба и гарнизона, которые прятал Парахин? Но не будем додумывать, пока не скажут свое слово специалисты.

Это была последняя находка

А. Рябикин, наш спец. корр.

Инки вовсе не молчали

У нас нет ни текстов, ни документов доколумбовой эпохи, но есть убеждение в том, что они существуют. Возможно даже, они и нас перед глазами, только мы не можем их прочесть.

Д-р Луис Э. Варкарсель, Этническая история древнего Перу

Как увидеть то, что перед глазами?

То, что у инков, создателей и правителей гигантской империи Тиуатин-суйю, не было письменности, считалось фактом столь же очевидным, сколь и загадочным. Инки вообще оставили после себя множество загадок: тайну своих сокровищ, непонятность государственного строя. Но загадок не только подобного рода: многие известные нам об инках вещи абсолютно не увязываются одна с другой. Совершенная техника строительства и отсутствие колеса, блестящее знание астрономии (а следовательно, и математики) и отсутствие письменности. Правда, испанские хронисты, свидетели завоевания Перу, описали — и притом довольно подробно — «кипу», систему передачи информации узелками, завязанными на шнурах различного цвета. Быстроногие гонцы — часки разносили по отдаленным уголкам империи эти кипу, представлявшие собой указы Великого Инки и распоряжения окружных начальников. Но — и это отметили хронисты — объем информации, «записанной» узелками, был слишком ограничен: ими можно было передать, так сказать, текущие сообщения и то лишь тогда, когда отправитель и получатель заранее договариваются о том, что значит тот или иной цвет и то или иное число узелков. Во всяком случае, ими нельзя было записать историческую хронику, законы и многое другое, без чего не может существовать государство. Особенно государство столь огромное — от Перу до нынешней Аргентины — и столь отлично и единообразно организованное, как государство Тиуатинсуйю. Действительно, известно было, что в любом конце государства наместники и судьи чинили суд по одним и тем же законам и наказание за одинаковые проступки было одинаковое. Это только один из фактов, известных историкам. Известных причем настолько же хорошо, как и то, что письменности у инков не было.

Впрочем, не все полагали так; как видно из приведенного нами эпиграфа, д-р Луис Варкарсель, один из лучших знатоков истории древнего Перу, считал иначе. В общем-то, многие ученые считали иначе, но почти все они сходились на том, что если у инков и была письменность, то она исчезла вместе с ними. Прошлому инков суждено было молчать.

Наверное, одно из самых ценных качеств ученого — это умение взглянуть на вещи, тысячи раз виденные, так, словно их видишь впервые, не знаешь мнения авторитетов. Можно с уверенностью сказать, что выпускница перуанского университета Сан-Маркос Виктория дела Хара этим качеством обладала. Неизвестно, как повернулась бы ее судьба, если бы не приехал в 1962 году в университет Сан-Маркос мексиканский профессор Хуан Комас, большой специалист по истории доколумбовой Америки. Он-то и дал Виктории тему диплома: «Происхождение и эволюция письменности». Виктория взялась за хроники эпохи конкисты. Сообщения Хозе де Акосты, Мартина де Моруа, Барнабе Кобо, Педро Сьеза де Леона, Гарсильясо дела Вега. Реляции вице-короля Толедо королю Испании. Старинный словарь языка кечуа, составленный в XVI веке монахом Доминго де Санто Томасом. «Словарь повсеместно употребляемого в Перу языка, именуемого языком Кечуа или же языком Инков, изданный Диего Гонсалесом Олкином в лето от Р. X. 1608».

Тема настолько увлекла Викторию, что, окончив университет и за отсутствием лучших предложений устроившись работать секретаршей в канцелярию, она продолжила исследования письменности инков (1 Об открытии Виктории дела Хара мы поместили краткое сообщение в № 3 нашего журнала за 1971 год. — Прим. ред.).

Из словарей, на основе анализа слов, из хроник, из всех документов следовало, что древние перуанцы должны были иметь письменность. И не только узелковое письмо кипу, которое, по мнению Виктории, было чем-то вроде распространенных у нас счетов, причем они же служили одновременно и способом записи. Нужно только искать, внимательно изучая все, что осталось нам от эпохи инков. Эта уверенность поддерживала Викторию в течение десяти лет упорного труда. Ни одного свободного вечера за десять лет. Ни одного отпуска. Квартира Виктории расположена неподалеку от моря, но за десять лет она ни разу не была на пляже. Ни разу в кино.

Уверенность Виктории базировалась на данных, почерпнутых из средневековых хроник. Известно, что на всей территории Тиуатинсуйю действовали одни и те же законы. Не могли же судьи опираться только на свою память: значит, существовал точный и притом записанный свод законов. В донесении вице-короля Толедо, датированном 1582 годом, Виктория прочла сообщение о метисе Бартоломео Порресе и индейцах Франсиско Кокамаита и Франсиско Кикуа, которые «...через толмача сообщили коррехидору, что 12 индейцев осуждены были недавно самими же индейцами по законам и обычаям, коим они подчинялись, а законы сии были записаны при помощи узлов кипу, а еще и с помощью знаков, кои судьи на таблицах имели разными цветами обозначенные. Судьи, оные знаки читая, каждому кару достойную определяли. О чем вышеупомянутые метис и индейцы, добрыми христианами будучи, почли нужным коррехидору донести...».

Знаки на таблицах... Не о них ли упоминает хронист Хозе де Акоста? Он пишет: «Ни один из индейских народов, коих в наше время множество открыто, не пользуется ни буквами, ни письмом, а только двумя другими способами, кои суть рисунки и фигурки; известно сие лишь между индейцами Перу и Новой Испании».

Другие хронисты сообщали, что повелитель инков Пачакутек «...приказал нарисовать всю историю инков на больших таблицах, каковые, оправленные в золотые рамы, содержались в некоем специальном святилище».

В самом этом сообщении не было бы ничего особенного, если бы не один факт: инки, особенно в ранний период, никогда не изображали ни людей, ни животных. А как можно изобразить исторические сцены с помощью геометрических фигур? Только в одном случае: если эти фигуры — знаки письменности.

Размышляя над этими фактами, Виктория пришла к выводу, что надписи инков могли быть буквально перед глазами конкистадоров, но те и не подумали, что видят письменность

И, в упор не видя чуждой им письменности, конкистадоры отметили в хрониках, что «у индейцев Перу нет никакого алфавита...». Мы же, приняв это утверждение на веру, точно так же не видим того, что и у нас перед глазами.

Известно, что, когда испанцы вторглись в Куско, они нашли в столице инков храмы, полные золота. Стены храмов увешаны были пестрыми, разрисованными тканями. Охваченные алчностью, завоеватели грабили, а зачастую и уничтожали все, что им попадало в руки. Жертвой их стали и разрисованные ткани. А не на них ли была записана история Пачакутека?

И Виктория взялась за изучение уцелевших тканей.

Зерна фасоли

Прежде всего Виктория занялась тканями, известными в науке под названием «тканей паракас». Эти ткани найдены были на полуострове Паракас, где лет за триста до нашей эры родилась одна из интереснейших культур древнего Перу. Внимание Виктории эти ткани привлекли прежде всего тем, что среди их узоров четко различались изображения обычных зерен фасоли. Точно такие же зерна фасоли обнаружил на разрисованных сосудах индейской культуры мочика крупнейший знаток древнегеруанской керамики Рафаэль Ойле.

Рафаэль Ларко Ойле обладал великолепной интуицией, но — увы! — слишком скудным материалом для доказательств. И языковедческие авторитеты солидно отвергли его предположения о том, что эти фасолины могут быть знаками письменности. Отнюдь, объявили авторитеты, фасолины не что иное, как фишки для какой-то игры. В конце концов, мексиканский хронист Диего Дуран даже описал правила народной забавы.

Виктория хорошо знала все «против», но они не казались ей убедительными.

Две тысячи тканей паракас хранились в запасниках Национального археологического музея, в громадных сундуках, которые вряд ли кто открывал с того времени, как их туда положили. Ткани нашли в руинах странного здания. Здание полно было мумий. То были тела старых мужчин — скорченные, с опущенной головой и поднятыми к подбородку коленями. Очевидно, мумии в спешке перенесли откуда-то из другого места, ибо навалены они были в беспорядке.

И каждая завернута была в несколько слоев ткани: белой и разрисованной.

Тщательное изучение тканей заняло двадцать один месяц. На некоторых из них Виктория нашла изображения фасолин. Кроме того, фасолины нарисованы были на лбу глиняных фигурок фелино — бога-кошки, которого почитали во всей Южной Америке. Это окончательно убедило Викторию: фасолины не могли быть фишками для игры. Ибо поместить фишки для игры на лбу самого почитаемого божества — святотатство не меньшее, чем для католика принести мадонне колоду засаленных карт. И фасолины на каждом фелино были расположены по-своему; так отличаются друг от друга разные надписи.

Теперь Виктория была совершенно уверена: фасолины — это знаки письменности.

Но почему именно фасолины?

Для древних перуанцев фасоль имела огромное значение. На сухих, пустынных землях она давала два урожая в год. Ее и почитали как доброго духа. В захоронениях на полуострове

Паракас среди мумий лежал завернутый, как и они, в ценные ткани мешочек с фасолью. Кроме того, форма пестрого фасолевого зерна была очень удобна: цвет определяет значение знака, а положение выпуклой его стороны показывает направление чтения фразы. Прежде чем прочесть надпись, надо разыскать ее начало, а оно могло быть и справа, и слева, и сверху, и снизу.

Виктории удалось выделить триста двадцать пять фасолевых знаков. Это было весьма существенное открытие. Наука о письменности утверждает: если в письменности насчитывается тридцать знаков — это алфавит; если сто — это слоговое письмо; от трехсот и выше — это иероглифическая письменность. К примеру, в хорошо известной американистам письменности майя насчитывается примерно четыреста знаков. Следовательно, древнеперуанская письменность была близка к иероглифической.

Говорящие квадраты инков

Итак, задолго до нашей эры у народов Америки была письменность. К такому выводу пришла Виктория дела Хара. Следы письменности прослеживались почти вплоть до образования империи инков.

После этого она исчезла, и ничего похожего на фасолевую письменность более не встречалось. Однако, рассуждала Виктория, народ, знакомый с принципами письма, не может, от него отказаться. Особенно народ, создавший империю, подобную империи инков.

Долгие годы ушли на изучение старинных рукописей. И вот в хронике Мартина де Моруа Виктория прочитала, что Атауальпа, заточенный испанцами император инков, никогда не расставался со странным предметом: золотым косым крестом, вписанным в квадрат. Предмет этот назывался «аспа». И точно так же называется узор, которым расшиты были одежды великих инков. Сочетание узоров называлось «токапу», их было известно великое множество.

И такие же знаки изображены на «керос» — индейских деревянных кубках, кодорые заменили собой золотые сосуды инков.

Виктория изучила одежды инков, хранящиеся в музее, и тысячи деревянных кубков. Дело было трудным: на кубках, которыми пользовались (и пользуются до нашего времени) многие поколения индейцев, мало что можно разобрать.

Составив и систематизировав каталог токапу, Виктория выделила шестнадцать знаков, которые встречались чаще других.

Шестнадцать...

Но ведь у инков число шестнадцать было священным. И стены города Куско венчали шестнадцать башен — по четыре на каждой, и изображены на них яркими, нетускнеющими красками были некие знаки — для каждой башни свой. А не могли они быть надписями: именами богов или титулами великих инков?

И снова зарывается Виктория в старинные рукописи: нет ли там толкования хоть одного из этих знаков?

...Первыми токапу, которые удалось прочесть, были слова «Куско» и «инка». Именно эти токапу встречались чаще всего на одеждах инков и на кубках.

С неимоверным усилием удалось разобрать запись на одной из туник Великого Инки. Это был отрывок из хроники. На остальных туниках тоже были записаны исторические события. Теперь можно было с уверенностью сказать: гардероб каждого Великого Инки и был сводом законов империи, ее исторической памятью...

Тут хотелось бы написать, что «дальше все пошло легче». Увы, это было бы неправдой, ибо каждый следующий шаг был не легче предыдущего; трудно ведь предугадать, какие новые неожиданности уготовит исследователю ни на что не похожая грамота инков.

Судите сами, в какой еще письменности время глагола обозначается... цветом знака? То есть, если какой-то знак обозначает, скажем, глагол «идти», то, начертанный зеленой краской, он значит «шел», красной — «иду», а синей — «пойду».

Инки вовсе не молчали — доказала Виктория дела Хара. На многие доселе непонятные нам стороны жизни и гибели государства Тиуатинсуйю может пролить свет разрешенная загадка древнеперуанской письменности.

Еще одна среди множества загадок, оставленных нам великим и таинственным народом инков.

Л. Мартынов

Совершенно правдивые истории

Однажды летом я работал в песках Бостанкум, в глубине мангышлакской пустыни. Как-то под вечер я сидел у палатки и вдруг увидел своего проводника, казаха по имени Беркут: он шел по склону песчаной гряды, неестественно высоко поднимая ноги. — Что случилось? — окликнул я. Пристально глядя под ноги, переступая как бы через что-то невидимое, Беркут не ответил. Я подошел к нему. — Кумурска идут. Много, — сказал Беркут. Муравьи напоминали ручей. Сотни, а может быть, тысячи насекомых потоком струились по тропинке. Многие из них несли, а вернее везли, длинные остроконечные, похожие на копья колоски пустынного злака — еркека. — Кумурска нельзя топтать, — сказал Беркут. Но почему — я так и не добился от него ответа. Я получил его через год, на плато Устюрт, у колодца Кугусем, в юрте охотника, рассказавшего старинную казахскую легенду о муравьях... В песках Туркмении я записал легенды о мудрой черепахе и зайце — товшане; на самом юге нашей страны, под Кушкой, услышал легенду о жаворонке. Легенды о кукушке, соколе, голубе, удоде и многих других соседях человека рассказывали мне мой веселый желтоглазый попутчик по экспедиции Серали, старый проводник и следопыт Hyp, пустыновед Анна, мальчик-охотник Балами... Легенды всегда вызывали во мне не только этнографический и чисто человеческий интерес. Как зоолог, я часто удивлялся, насколько точно отражают они биологические особенности животных, несмотря на поэтическую, фантастическую оболочку, свойственную фольклору.

Великий воин Кумурска

Давно это было.. Знаменитый Сулеймен вел свое огромное войско через пески. Стояло горячее лето, и переходы были тяжелыми. Впереди ожидал его сильный враг, засевший в крепости, которая считалась неприступной.

Однажды жарким полднем Сулеймен отдыхал в походной кибитке. Вдруг он услышал тихий голос:

«Сулеймен, прикажи твоим воинам не топтать моих воинов!»

Сулеймен огляделся. В полумраке кибитки никого не было видно. Только через полуоткрытый круг в крыше юрты да через щели под слегка приподнятыми у земли войлочными стенками проникал дневной свет.

Подумав, что ему померещилось, Сулеймен вновь прилег на подушки и закрыл глаза. И тотчас тот же голос настойчиво повторил:

«Сулеймен, я обращаюсь к тебе. Прикажи твоим воинам не топтать моих воинов!»

Голос был тихим, но в нем звучали сила и достоинство.

Сулеймен приподнялся на локте. В кибитке по-прежнему никого не было. Но голос слышался рядом. Сулеймен, присмотревшись, заметил на ковре маленького муравья.

— Уж не ты ли, кумурска, обращаешься ко мне? — с сомнением спросил Сулеймен.

— Да, это я, Кумурска — великий воин, — твердо ответил голос.

Сулеймен засмеялся.

— Мое войско сильнее твоего, — спокойно сказал Кумурска.

Сулеймена забавлял маленький муравей, разговаривающий с великим полководцем и пайгамбаром (1 Пайгамбар — святой, пророк (казах.).) как равный с равным.

— Ну хорошо, — ответил Сулеймен, — я могу приказать, чтобы мои воины не топтали муравьев, а как ты докажешь свою силу?

— Я знаю, ты идешь войной на врага и не ждешь скорой победы. Крепость укреплена и неприступна, — сказал Кумурска. — Так вот, когда твое войско достигнет крепости, враги сдадутся без боя: мои воины победят твоего противника раньше, чем ты увидишь его...

Шли дни и недели трудного похода через пески. Далеко растянулось войско. Несколько дневных переходов отделяло передовых всадников на скаковых верблюдах от большого обоза в хвосте колонны. Только ранним утром да вечером, до глубокой темноты, двигались по крутым барханным грядам и саксауловым зарослям люди и животные. Днем замирало все: над пустыней царило солнце. Если кто-нибудь осмеливался углубиться в пески без запаса воды, ему уже не доводилось прокладывать обратный путь. Пройдет немного времени, и горячий ветер и солнце отбелят и отшлифуют до блеска кости незадачливого смельчака, чтобы новые пришельцы видели участь своего предшественника. Недаром так часто встречается в пустыне название урочищ «Барсакельмес», что означает: «Пойдешь — не вернешься»

От колодца к колодцу шло войско Сулеймена, и у каждого источника воды были дневка и отдых. Но далеко не во всех колодцах ждала людей питьевая вода. То соленой, то горькой влагой угощала пустыня воинов, а порой воды в глубоком жерле, уходящем в землю, было совсем мало; и тогда сухой язык одержимых жаждой людей беспомощной деревяшкой стучал о потрескавшиеся губы. Не всем удавалось встать и уйти далеко от пустого колодца. Особенно тяжело приходилось в песках тонконогим коням.

Тем временем войско Кумурска двигалось день и ночь, день и ночь... Муравьям не надо пить, они не страдали от недостатка пищи, не несли с собой тяжелых доспехов. Бесконечной рекой струились муравьи по барханам, мимо колодцев, без остановок и отдыха. За одну луну они уходили так далеко, что не догнать их было и быстрому коню.

Войско Сулеймена еще вязло в душных песках, а воины Кумурска уже достигли крепости. Не замеченные никем, они проникли во все щели и наводнили стан врагов. Крепость жила спокойно, уверенная в своей силе, в прочности стен и обилии запасов на случай длительной осады. Но тысячи муравьев начали свою незаметную войну. Они проникли в хранилища и по зернышку растащили весь запас риса и пшеницы. Перегрызли тетивы у всех луков, все уздечки и сбрую привели в негодность, продырявили все бурдюки, и большие запасы воды ушли в сухую землю...

Жарким утром передовые всадники Сулеймена появились у стен крепости. Каково же было изумление полководца, когда ворота крепости распахнулись и могущественные враги вышли пешие сдаться на милость победителя.

Со времени той победы никто не смеет наступить на маленького муравья. Сулей мен сдержал свое слово.

Шкодливый Товшан

У одного пыгамбера (Пыгамбер — святой, пророк (туркм.).) в доме жил Товшан — Заяц.

У каждого из людей есть свои слабости. Один готов голодным сидеть, лишь бы красивого ахалтекинского коня получить, а другому главное — глаз бараний съесть (Бараний глаз — одно из лакомых среднеазиатских блюд. Его подавали почетному гостю в знак уважения.) . Пыгамбер же любил своего Товшана больше собственной жены и все готов был для него сделать. Товшан об этом знал, и жилось ему в доме пыгамбера хорошо и свободно. Но свобода свободой, а все же есть для всех какие-то правила и запреты. Вот хотя бы тополь — туранга: растет у воды, а в пустыню далеко идти не может, потому что пить много любит. Саксаул же, например, совсем листьев не имеет, зато может тонкими зелеными пальчиками-веточками ловить солнечные лучи и не обжигаться о них. Так, играя с солнцем, убежал саксаул в пустыню и растет теперь в безводных песках, и ничего себе, хорошо растет.

Решил пыгамбер и своему любимому Товшану хоть один запрет сделать. Так, для порядка. А может быть, для испытания, хотя и очень был в нем уверен. Решил и говорит Товшану: «Я вина не пью, а тебе было все разрешено, но теперь прошу я тебя, Товшан, тоже соблюдай один запрет, совсем легкий. Знаю я, что ты сам не пил раньше молока, а с сегодняшнего дня я велю тебе молока никогда не пробовать».

Сказал и ушел, а Товшану, который никогда прежде о молоке и не вспоминал и вкуса-то его не представлял, вдруг почудилось, что видит он, как над очагом на женской половине стоит большой казан, полным-полнехонек жирного молока.

Никогда раньше не ходил Товшан на женскую половину, все больше на мягких подушках и коврах в самом почетном гостевом углу, развалясь, от дыхал или на руках у пыгамбера играл, а тут побежал скорее, приоткрыл тихо дверь, за глянул и видит — никого на женской половине нет, а над очагом на железном высоком тагане и в самом деле большой закопченный казан с молоком стоит. Захотелось тут Товшану молока попробовать. Так захотелось, будто нет на свете лучшего питья. Но запрет есть запрет!

Закрыл Товшан осторожно дверь и не спеша, в свой ковровый угол направился, только больше не удалось ему в этот день уснуть. Все подушки перепробовал, но даже на самой мягкой и любимой сон не шел, и играть не хотелось.

Вот и вечер наступил. Собрались все зеленый чай пить. Обрадовался Товшан. Что-то устал он сильно за этот день, хоть и ничего особенного не делал. Кок-чай со сладким жареным пшеничным зерном пьет и про молоко забыл. А тут пыгамбер, поглаживая Товшана, напоминает: «Ну что, Товшан, не забыл мой запрет?»

Товшан слушает, а сам себя ругает: зачем до запрета молока не попробовал? И нежиться ему под ласковой рукой пыгамбера, как бывало раньше, на этот раз почему-то не хочется.

Чай попили и гаурму жареную, ароматную с зеленым луком съели, обо всех новостях поговорили и спать разошлись. Один Товшан остался, а заснуть никак не может. Думал — не наелся. Потрогал свой живот лапой. Нет, полный и тугой, как бурдюк перед дальней дорогой. Все у Товшана есть, только сна нет!

Тишина в доме, все уснули, лишь слышно иногда, как пыгамбер во сне вздыхает. Услышал эти вздохи Заяц и опять про молоко вспомнил. Сил нет как попробовать хочется!

Соскочил с подушек Товшан и осторожно к двери приблизился, неслышно проскользнул в нее и в два прыжка у погасшего очага оказался. «Только посмотрю, — думает, — осталось ли в казане молоко?» Но заглянуть в котел не так-то просто. Края у него высокие, выше длинных заячьих ушей. Дрожит Товшан, про строгий запрет помнит, а не уходит. «Только понюхаю», — про себя твердит.

Поднялся Товшан на задние лапы, передними о бок казана оперся и видит — молоко под самой мордой, до краев котла налито. Приблизил нос заяц понюхать — и лизнул молоко, да не заметил, как маленький глоточек проглотил. Перепугался, чуть не опрокинул казан, со всех ног на свои подушки бросился, слушает.

А в доме тишина заячьим сердцем время отстукивает, но никто этого не слышит — все спят.

Успокоился мало-помалу Товшан. Понял, что незамеченным остался. Молоко запретное ему очень понравилось. И скоро он уснул, да так сладко!

А наутро пыгамбер встает, добро так улыбается и первым делом к Товшану, спрашивает: «Ну как, не забыл про мой запрет?» — «Конечно, не забыл», — отвечает Товшан. А сам глазом куда-то косит. Доволен пыгамбер ответом, но удивляется, почему Товшан не на него, а в сторону смотрит. Вдруг как схватит Товшана за уши и так за уши выволок его из дому. Длинные уши у Товшана были, а тут совсем безобразно, как у ишака, вытянулись. Бросил пыгамбер Зайца на землю и сердито так ему говорит: «Не знал я, Товшан, что ты такой слабый: данного слова даже в малом деле сдержать не можешь! Зря я тебя другом считал и все тебе доверял». — «Не пробовал я молока, — кричит Товшан, — не видел даже! — А сам на задние лапы сел и передними замахал. — Напрасно меня обижаешь!»

Совсем рассердился пыгамбер: «Мало того что ты запрет в ту же ночь нарушил, да ты еще и трус — сознаться боишься, и лжец! Посмотри на свои черные лапы. Этими лапами и сажей с котла ты на всех коврах о своих ночных приключениях написал — и еще отпираешься!.. Нет в моем доме места трусу и обманщику! Но прежде чем выгнать тебя навсегда, — сказал пыгамбер, — для пользы и примера всем другим должен я тебя строго наказать: отныне будешь ты жить не в кишлаке, а в пустыне и не посмеешь пить ничего, даже воды».

Вот почему с тех давних-давних пор живут зайцы в безводной пустыне, в горячих песках и боятся даже приблизиться к водопою. Потому-то и зовут Товшана — заяц-песчаник. И человек, и зверь, и птица могут поймать и съесть шкодливого труса. А он с той самой ночи потерял сон, дрожит и то и дело прислушивается длинными ушами: не идет ли кто-нибудь по его запутанному следу. И всю свою жизнь должен теперь Товшан не пить и довольствоваться лишь той малой влагой, которую дарит ему украдкою трава.

Бедняга Пышбага

Нежданно-негаданно нагрянули к одному бедному дехканину гости. Не сговаривались и званы не были, а так получилось, что в один день чуть ли не все родственники его и жены с разных сторон съехались.

Усадил хозяин гостей в юрте, разговор хороший начался, а сам он тем временем к своему соседу-баю побежал, чтобы занять квашеного верблюжьего молока — агарана. Уж если плова с кишмишем и индейкой нет и баранины нет, то лучшего угощенья, чем жирный и вкусный агаран, для нежданных гостей не найти.

Было у бая верблюдов достаточно, и агарана было сколько угодно. Согласился бай выручить соседа, но строгое условие поставил — на другой же день, как уедут гости, вернуть долг.

Нечего делать, согласился бедняк и большой чанак — деревянный таз — агарана от бая едва унес.

Хорошо угостил бедняк своих гостей и новости для них интересные нашел. Веселились и смеялись гости, сыты были, хорошо в доме бедняка отдохнули и, не заметив, что небогат их родственник, дальше отправились довольные.

А дехканин стал думать, как долг баю отдать. Жена бедняка подоила верблюдицу и молоко заквасила, и на другой день агаран приготовила. Только этого агарана немногим больше половины байского таза набралось. Неприлично к баю неполную посуду нести, а срок отдачи долга уже истек, и идти надо. Вспомнил тут дехканин, что есть у него другой таз, совсем такой же, как байский, не отличить, только поменьше немного. Решил бедняк отнести баю долг в своем тазу, а тот агаран, которого недостает, вернуть попозже.

Так он и сделал.

Но только баю на глаза попался и слова сказать не успел, как бай ругаться стал, затопал ногами, затрясся весь.

«Ты вор, — кричит, — и обманщик! Я тебе доброе дело сделал, твоих, а не своих гостей накормил, большой чанак агарана не пожалел, а ты мне что возвращаешь?!»

Схватил бай чанак из рук бедняка, выплеснул агаран на землю, растерянного должника в чанак посадил и другим большим чанаком его а крыл. «Вот какой мерой долг отдавать надо!» — кричит.

Сидит под большим чанаком бедняк, сгорбился, шевельнуться боится и вдруг слышит, как бай просит аллаха помочь ему: вора ужасного, которого он будто бы ловко поймал, между двух чанаков заточить, пока не вернет он сполна своего долга. Хотел бедняк крикнуть, что не виноват он и не вор вовсе, просто бай его даже не выслушал... Но поздно. Склеились края чанаков, только там, где щели оставались, смог бедный дехканин протиснуть руки и ноги да голову. Прочно приросли деревянные тазы к его спине и груди. Так, на четвереньках, как все звери, а не как человек, в ужасе убежал бедняга, ставший пышбагой — черепахой, от злого бая прямо в черные пески — Каракум.

Долго скрывался он от людских глаз. А весной, когда молодые верблюжата нарождаются и верблюдицы обильно дают молоко, пришел в свой кишлак, подавив стыд; пришел снова просить взаймы агарана, чтобы отдать на этот раз сполна долг баю. Но только теперь не просил он без разбора у всякого, не приходил со своим несчастьем и с просьбой к богатым и злым, а шел к таким же беднякам, как и он, шел к тем, кто понимал его без слов.

Всякий, к кому подходил несчастный Пышбага, готов был вылить ему в таз свой последний агаран. Но несчастный не мог собрать молоко, ведь чанак бая на его спине был перевернут вверх дном...

Посмотрите на черепаху Пышбагу. Какое страдальческое лицо! От долгого пути, от жары и скудной пищи стали морщинистыми шея и ноги и безразличен взгляд. Но, немало испытав и повидав, бедняга по-прежнему верит в доброе сердце людей, иначе зачем он появляется каждой весной у кишлаков и доверчиво идет навстречу людям своей усталой, медлительной походкой. Никто его не обижает — ведь нельзя обижать слабого и несчастного. Поверье о том, что нельзя не полить на панцирь черепахи верблюжьего молока, если она пришла к твоему дому, сохраняется до сих пор. Это и символ доброты человеческой, и известная на Востоке боязнь молвы, что проявил позорную жадность, и просто любовь народа к своим безвредным соседям — диким животным.

Забывчивый мулла

Не очень высоко над нами зазвенел мелодичный голос; потом песня внезапно оборвалась, и довольно крупный жаворонок, падавший с неба, ловко спланировал у самой поверхности земли. На земле он сразу же побежал куда-то в тень, высоко держа голову с хохолком.

Не прошло и двух-трех минут, как мы снова услышали знакомый голос. Жаворонок выбежал из своего укрытия на освещенное солнцем место и еще на земле стал громко, но как-то вначале робко высвистывать красивые звуки, словно бережно выговаривал приятные ему слова. Вдруг птица взлетела и, поднимаясь все выше и выше, продолжила свою песню, пока не оборвала ее на полуслове так же внезапно, как в первый раз. На земле жаворонок тотчас убежал в тень, как бы смутившись, что прервал песню.

Вскоре все повторилось сначала.

По-туркменски жаворонка зовут «молла-торгой» — «жаворонок-мулла». Мулла, от которого, по преданию, ведет свою родословную жаворонок, был очень предан аллаху и любил похвалиться, что всю тысячу имен, которыми люди называют аллаха, — и Танры, и Худай, и много-много других имен — он знает и все перечислить в любой момент может. Захотелось мулле однажды побеседовать с аллахом и все имена, которые он знает, самому аллаху назвать. И стал он просить, чтобы аллах дал ему крылья на небо подняться.

Согласился аллах и превратил муллу в птицу — торгоя. Жаворонок обрадовался. Недолго собирался мулла-торгой, решил сразу на небо в гости отправиться. Разбежался, слегка подпрыгнул и замахал крыльями. Хорошо у него получилось, быстро и круто так вверх пошел и с каждым новым взмахом крыльев новое имя аллаха выкрикивал. И голос хороший у жаворонка-муллы оказался — сам себя торгой заслушался. Высоко уже поднялся. Все думали: еще несколько взмахов — и достигнет мулла неба. Только вдруг голос его оборвался: забыл мулла тысячное имя аллаха. Пока на земле был, все отлично помнил, а как к небу высоко вознесся, так что-то и забыл. Горько и досадно мулле— совсем было цели достиг, но появляться перед аллахом, не зная его имени, неприлично.

С горя бросился мулла вниз, чтобы разбиться о твердую глину и камни, да перед самой землей сердце торгоя не выдержало, сильно забилось от страха, и раскрыл он широко крылья, которые дал ему аллах. Так и спасся. Но от стыда скорее в сторонку отбежал. Посидел немного спокойно, от страха оправился, поел чуть-чуть и стал опять имена аллаха вспоминать. Вспомнил тысячное имя, обрадовался и снова в гости на небо заспешил. Летит, а сам, чтобы не забыть, все имя аллаха твердит. И все то было бы хорошо, если бы не пропустил он при перечислении одно имя, всего одно! А какое? Вспомнить не может. Огорчился сильно торгой.

Опять об землю удариться хотел, но и на этот раз спасли его крылья, данные аллахом. На земле же мулла молодец — все сразу вспоминает, но нет у него терпения, сидя в тени, всю тысячу имен перечислять. Как вспомнит забытое имя, так быстрее-быстрее подняться на небо спешит да очень скоро той же дорогой назад возвращается. Забывчивый мулла. Ничего уж тут не поделать! Но упорный — от крыльев, ему дарованных, отказаться не хочет. И весной, и летом, и даже осенью можно услышать, как молла-торгой имена аллаха своим красивым голосом повторяет. И уж много-много лет прошло с тех пор, а хохлатый торгой все еще подняться на небо пытается.

Кстати, о хохолке жаворонка. В некоторых районах Туркмении говорят так: «Посмотрите на муллу, как он повязывает свою чалму. У муллы всегда край чалмы свободным остается. Вот этот-то край чалмы и торчит на голове молла-торгоя. Только в то время, когда он в птицу превращался и перьями оделся, край чалмы его хохолком из перьев стал. По нему-то и можно легко догадаться, что жаворонок муллой прежде был».

Вот и вся история. Хотите верьте, хотите нет, только хохлатый жаворонок свою песню никак допеть не может, все сбивается.

В. Залетаев

Интервью с «леопардами»

Среди тайн и загадок старой Африки, будораживших воображение европейских путешественников, немалое место занимали африканские тайные общества: люди-леопарды, люди-крокодилы, люди-удавы и т. д. Не раз писалось, что члены тайных обществ занимаются убийствами и — что главное — убийства эти никак не объяснить здравым смыслом. Правда, у специалистов-этнографов не было сомнений в том, что в их действиях есть вполне определенный смысл, ибо тайные союзы, несомненно, связаны с высшей прослойкой традиционного африканского общества и выражают прежде всего ее интересы. Тем не менее до истины добраться очень и очень нелегко. Прежде всего потому, что члены тайных организаций не допускали к себе непосвященных. И вот перед нами статья: два итальянских журналиста получили редчайшую возможность встретиться с людьми-леопардами в Камеруне и, так сказать, из первоисточника услышать их рассказ о смысле деятельности общества. Люди-леопарды назвали себя стражами заведенного издревле порядка, подобием полиции. По их словам, общество леопардов является частью весьма разумно организованной системы, гарантирующей гармонию и справедливость. Король в ней будто бы не может серьезно злоупотребить властью — за ним следит «антикороль»; деревенского вождя ограничивает совет старейшин. Да и сами люди-леопарды не могут преступать положенные нормы, ибо и им противостоят (также в виде тайного общества) «антирепрессивные силы». Так что европейцам пора изменить привычные представления и о тайных братствах, и о Черной Африке вообще: ведь в Африке, оказывается, уже давным-давно общество было устроено лучше, чем в других странах. «Есть две Африки — древняя и только что родившаяся», — развивают свою мысль люди-леопарды. Город живет по своим законам, а сельская, лесная Африка — по своим. Два образа жизни, два мира, и старый мир не намерен уступать новому... Итак, авторы статьи изложили взгляды людей-леопардов на роль своей организации, однако воздержались от каких бы то ни было комментариев. А пояснения здесь нужны. За многие годы этнография приобрела достаточно солидные знания о жизни народов Африки. То, что рассказывают люди-леопарды итальянцам, без сомнений, характеризует не социальную структуру, которая существует в действительности, а скорее социальные идеалы приверженцев старых порядков. В своем интервью люди, одетые в шкуры леопардов, откровенно идеализируют прежний уклад. Они старательно отмежевываются от тех, кто совершал и совершает убийства с единственной целью — создать атмосферу террора и страха перед традиционным всевластием. (Но подобные факты они не отрицают.) Идеализацию прошлого трудно отнести к чисто африканским особенностям. На определенном историческом этапе — при ломке старых структур — это явление универсальное. Люди-леопарды настаивают на том, что граница между старой и новой Африкой, а также между африканским и европейским мышлением непреодолима. Но уже сама встреча людей-леопардов с авторами статьи в значительной части опровергает это утверждение. Члены конспиративного общества, представители его элиты сочли за необходимость объясниться с работниками прессы, то есть предать свои цели широкой огласке. Символична уже сама фигура организатора встречи — принца, который, если разделять догадку авторов, также принадлежит к братству людей-леопардов: он не считает нужным порывать этой связи, несмотря на европейское образование... Что касается столь поразивших авторов репортажа «магических отношений» между людьми и животными, то здесь скорее всего дело все же в своеобразной дрессировке. Можно не сомневаться в том, что многие африканцы владеют искусством оригинальной дрессировки, ибо люди, поколениями живущие в джунглях, накопили обширные знания о повадках и нравах диких животных. Слухи же об их «власти над животными», передаваясь из уст в уста, обрастают «достоверными» подробностями о кровном побратимстве и, в конце концов, приобретают вид совершенно фантастический. Африка, где общий культурный уровень населения еще невысок, а вековая вера в магию весьма сильна, являет собой пока благодатную почву для распространения подобных слухов. Напомним читателю, что тайные общества — явление, свойственное не только Африке: «мужские союзы» Меланезии, различные тайные общества Азии. Роль, которую они играют, в значительной мере зависит от степени социального развития общества. Например, во время борьбы с колониальным господством, дисциплинированные и хорошо организованные тайные общества играли в известной мере позитивную роль. Но условия меняются, и то, что еще вчера было объективно положительным, сегодня оценивается иначе. Это особенно верно для молодых стран Африки, где причудливо переплетено новое и старое, где принадлежность к католической церкви может соединяться с жертвоприношениями почитаемому удаву, где все без исключения европейское подчас воспринимается как чуждое и неприемлемое для «исконной, традиционной, идеальной» Африки. Тайные общества в наши дни еще сохраняют свое влияние на жизнь африканской деревни. Это консервативная сила, противостоящая преобразованиям. Но она есть, и ее нельзя не учитывать, перечисляя те трудности, которые стоят на пути осуществления многих прогрессивных реформ в странах Африки.

Л. Фадеев, кандидат исторических наук

Мы ждем уже почти два часа, а сигнала все нет и нет. Ошибиться мы не могли: все как уславливались — поляна в лесу возле селения Эдеа. Здесь нам было велено дожидаться эмиссара, посланного за ответом от людей-леопардов. Захотят ли они встретиться с нами? Согласятся ли допустить к себе «тумбала», то есть белых? Ведь люди-леопарды составляют самое запретное из всех тайных обществ Африки...

Два обстоятельства питают наши надежды. Во-первых, прежде чем отправиться к людям-леопардам, наш эмиссар консультировался с колдуном, и колдун ответил, что нам можно доверять, что мы — тумбала серьезные, уважающие Африку и ее традиции. Мнение, что и говорить, лестное. Во-вторых, рядом с нами на заднем сиденье «джипа» спит принц Дика Акуа, потомок одного из знатнейших и могущественных родов Африки, обладатель трех парижских дипломов, профессор местного университета, глубокий знаток и неутомимый исследователь психологии африканца.

Это он открыл нам дорогу, которая, надеемся, выведет нас к людям-леопардам; он же выбрал дары для членов общества. Вместе с дарами к людям-леопардам ушло послание примерно следующего содержания: двое приезжих из Европы хотели бы встретиться с вами. Они желают понять, что собой представляет общество, какова его история и роль в африканской жизни, каковы, наконец, причины, по которым оно окружило себя завесой такой таинственности. Все эти вопросы мы уже задавали множеству людей в столице Камеруна Дуале: государственным чиновникам, миссионерам и европейцам, десятки лет прожившим в Камеруне. Да, отвечали нам, люди-леопарды есть и здесь, и в других странах Африки. Попытки властей покончить с ними пока что оставались тщетными. Все признавали существование людей-леопардов, но никто не брался организовать для нас встречу с ними.

Причина проста: никто не знал, кто они.

Не менее обескураживающими были и суждения о тайном обществе. Одни говорили, что люди-леопарды — это секта ритуальных убийц, другие — что это замкнутая группа рэкетиров, нечто вроде банды гангстеров, контролирующих ту или иную область, точно так же как в Америке, они наводят страх в городе. Третьи считали, что люди-леопарды — обыкновенные бандиты с большой дороги и объединяет их лишь пристрастие к экзотическим аксессуарам — леопардовым шкурам и когтистым лапам: это позволяет перекладывать ответственность за убийства на безвинных животных. Четвертые вполне серьезно уверяли, что люди-леопарды — это колдуны, знающие чудотворные травы, с помощью которых они обращаются в животных...

После недели пребывания в Камеруне голова от этих разговоров шла кругом. Счастливый случай свел нас с принцем Дика. Он молча выслушал наш сбивчивый рассказ и после минутного раздумья ответил, что попробует помочь. Признаюсь, что тогда, уж не знаю почему, у нас зародилось подозрение, что принц Дика, кроме обычных титулов, полученных в Парижском университете, обладает и иными, более экзотичными титулами. Возможно, для нашего уха они звучат не совсем привычно, но их влияние в Камеруне очень велико... Наконец настал день, когда принц сообщил, что ему удалось кое-что сделать. Так мы очутились на этой поляне.

Пока принц спит, мы вслушиваемся в ночные джунгли. Кажется, мы оказались в центре огромного лесного города, населенного таинственными существами: они кричали, свистели, ревели, хохотали и жалобно бормотали. Вслушиваясь в эту какофонию, начинаешь понимать, отчего африканцы наделяют душами зверей, деревья, камни, воду, отчего они верят, что у всех у них свой язык и свой голос...

Неожиданно из леса (который для нас уже перестал быть лесом, а стал обителью мифических существ) доносится нечто конкретное: крик. Он не похож на крики зверей, это явно человеческий голос. Принц тут же просыпается. Мы включаем фары, потревоженные животные разбегаются в спасительную темноту. Снова тот же крик, и через минуту в полосе света появляется человек. Мы выскакиваем навстречу, но он проходит мимо, будто не замечая нас. Подойдя к принцу, он говорит что-то на языке басаа, показывая рукой в направлении леса.

— Ну что? — нетерпеливо спрашиваю я.

— Все в порядке, — отвечает принц. — Люди-леопарды получили послание и приняли ваши дары. Ночью они говорили с колдуном, его ответ и на сей раз благоприятен. Не знаю, за какие такие заслуги, но, похоже, духи прониклись к вам симпатией. Двое из людей-леопардов ждут вас в шалаше в нескольких километрах отсюда. Идти придется пешком, так что надо поторопиться. Те двое принадлежат к избранным членам общества, они — нгенге.

...Мы шли почти час по узкой, едва различимой в траве тропе. Внезапно лес расступился, и мы очутились на голой бугристой поляне. Их мы увидели сразу, еще до того, как разглядели на краю поляны шалаш. Были они высоки и на темном фоне деревьев выделялись как светлое пятно. Мы подошли ближе.

Они были пугающе величественны — леопардовые шкуры закрывали их целиком, морда зверя образовывала капюшон, длинный хвост вился по земле. Два леопарда, вставшие на задние лапы; два леопарда, ставшие людьми.

Мы устраиваемся рядом с шалашом на деревянных обрубках и начинаем разговор. «Кто вы? Кто такие люди-леопарды?» — выпаливаю я первые вопросы. Дика переводит мои слова, но ему приходится быть красноречивее: он говорит долго, люди-леопарды молча слушают, время от времени понимающе кивая скрытой капюшоном головой. Потом один из них начинает отвечать, и принцу снова приходится выручать нас переводом. Но перевод не помогает — понять ничего нельзя. «Мы воины Бот ба Нгуэ,— говорит человек-леопард, — создателя и защитника народа. Мы — стражи Мбока».

— Что это означает? — в недоумении спрашиваю я у Дика.

Принц улыбается.

— Видите ли, эти люди выражают свои мысли метафорически. Наверное, мне стоит не просто переводить, но и растолковывать все в привычных для европейцев терминах...

К счастью, наши собеседники тоже осознали всю сложность ситуации и перешли на язык, понятный и нам, непосвященным.

— Ты, может быть, слышал, что у народов Черной Африки есть тайные общества и у каждого общества есть своя цель. От этой цели зависит выбор символа, священного животного. Те люди, которые призваны следить за всем, что связано с деньгами и имуществом, зовутся людьми-змеями, потому что змея — это символ богатства. Люди, призванные охранять реки и плывущие по ним пироги, следить за тем, чтобы обмен товарами на берегу был справедливым, зовутся людьми-крокодилами, потому что крокодил — хозяин реки. Те, кто выполняет волю Мбока, зовутся людьми-леопардами, потому что леопард — самый сильный зверь наших лесов, он сам символ силы, а значит, и власти. В других местах, например в Заире, где самым сильным считается лев, люди тайного общества зовутся симба, то есть люди-львы...

Возможно, ты приехал сюда с уже готовым представлением о нас, людях-леопардах, — продолжал он. — Европейцы написали о нас книги. Там говорится, что мы дикие звери, которым только и радости, что убивать. Я видел такую книгу. Не помню ее названия, но на первой ее странице, самой первой...

— На обложке, — подсказывает Дика.

— ...Да, на обложке. Так вот, на обложке был нарисован человек-леопард в такой же шкуре, как наши, и на руках у него были когти, с которых капала кровь. Я не хочу сказать, что этот рисунок был неправдой, но в этой книге не объяснялось, кто был этот человек и почему он убил. Я скажу тебе, кто такие люди-леопарды. Они — тайная полиция Черной Африки, они настигают тех, кто совершил преступление, тех, кто был осужден нашим судом. Не судом больших городов, не судом белых или созданным по их подобию, но судом наших лесов. Мы — карающая десница наших вождей. Мы существуем века, мы существуем столько, сколько существует Африка. Здесь нас зовут багенге, или ньенгват, или баймам, в других местах — вахокехоко, симба и другими именами...

— Кто дал вам власть?

— Мбок. Я же сказал, мы — стражи Мбока. Это тот, от кого пошло наше племя. У нас, басаа, он зовется Мбок, в других местах у него другое имя, но каждый народ Африки хранит пепел своего прародителя. Мбок — это вся наша страна, мужчины и женщины, звери, реки, законы, охота, торговля, вера. Мбок принадлежит всем. Но есть человек — Бот ба Нгуэ, который обязан охранять самого Мбока, защищать его. Он глава всех людей-леопардов, и мы его воины.

Тут в разговоре настудила пауза, и, воспользовавшись ею, один из людей-леопардов дотронулся до моей руки, а затем поднес два пальца — средний и указательный — ко рту: «Сигарету». Механически я вытащил пачку и пустил ее по кругу. Лишь когда все закурили, я почувствовал всю нереальность происходящего: передо мной дымили сигаретами, купленными мною со скидкой в реактивном лайнере, два человека-леопарда, если угодно — два тайных агента традиционной африканской власти!..

Европейские ученые давно уже высказывались в том смысле, что стойкое- мнение, приписывавшее людям-леопардам немотивированные, никак не объяснимые здравым смыслом убийства, ошибочно. С того момента, как на африканские обычаи и традиции перестали смотреть с предубеждением, трезвые люди по-иному стали оценивать судебные процессы, которые европейские губернаторы устраивали над членами тайных обществ. Сомнения в том, что люди-леопарды — обыкновенные преступники, вызывал хотя бы такой факт: в действиях обвиняемых отсутствовала личная выгода. И все же укоренившееся представление не позволяло европейцам даже на секунду вообразить, что люди-леопарды могли быть исполнительной властью некоего африканского законодательства. Предубеждение было настолько сильно, что никто не утруждал себя задачей разобраться в личности и поступках жертвы. Не находя мотивов преступления или объявив их загадочными, европейские судьи делали один и тот же вывод: убийства, творимые людьми-леопардами, были частью некоего варварского ритуала... Но вот перед нами сидят два человека-леопарда, утверждающие, что без конкретной, точно известной причины они никогда не прибегали к насилию.

— Каковы же эти причины? — спрашиваю я у наших странных хозяев.

— Всякий раз, когда нарушаются законы Мбока, мы обязаны восстановить справедливость и наказать нарушителя. Это законы нашего народа. Мы заставляем уважать их даже в том случае, если они расходятся с законами, привезенными в Африку европейцами. Потому-то мы и живем в тени. Есть две Африки, тумбала, — древняя и только что родившаяся. И у каждой свои законы.

— Какие именно?

— Их много. Обо всех не расскажешь. Разве ты можешь назвать все законы своей страны?

— Нет, конечно. Но вы можете привести пример?

— Если, к примеру, человек, живущий в джунглях, обманет другого, или уведет у него жену, или изобьет своего отца, кто, по-твоему, накажет его? Или, если кто-то покинет женщину, принадлежащую к другому племени, кто отомстит за ее обиду? Или, если молодой оставит старика на земле раненым или мертвым, кто накажет виновного? Мы, люди-леопарды. Не надо даже жаловаться на обидчика, потому что люди-леопарды знают все.

Уже на следующий день человек, совершивший преступление, находит рядом со своей хижиной воткнутый в землю обрубок бананового дерева с красным пером попугая. С этой минуты преступник знает, что багенге следят за ним, что они накажут его и наказание будет сообразно совершенному. Если он убил, то будет убит, если ранил, то будет ранен. Если человек не заплатил положенной дани вождю или если он участвовал в заговоре против вождя, люди-леопарды накажут его. Ему не скрыться, не убежать в джунгли — возмездие всюду настигнет его. Кто-нибудь непременно совершит правосудие — люди-леопарды или леопард-зверь. Ведь члены общества имеют над зверями власть, они могут заставить леопарда выполнять их волю...

Ночь на исходе. Слабый свет уже пробивается сквозь деревья, окружающие поляну. Скоро настанет день, и люди-леопарды должны будут исчезнуть. Пора кончать разговор.

— Дика, — обращаюсь я к принцу, — из всего этого можно заключить, что люди-леопарды не только защитники традиционного порядка, они еще и сила устрашения, подавляющая любые выступления против неменяющейся, вечной власти фетишей. Отчего традиции должны быть справедливее всего нового, отчего любое покушение на беспредельную власть вождей должно считаться преступным?

— Ну вот, — смеется в ответ Дика, — ну вот вы и снова европейцы. Вы смотрите на наших королей как на средневековых монархов. Вы полагаете, что только у короля власть, а все его подданные бесправны — как когда-то в Европе. Но традиционные африканские представления о мироустройстве подразумевают, что законы защищают не только тех, кто стоит наверху, но и тех, кто внизу. Это не просто слова, за ними сложная система солидарности, объединяющая отдельных людей в единый народ. Конечно, представить себе такой случай, когда вождь становится деспотом, а люди-леопарды его послушным орудием, несложно. Но африканские законы такую возможность предвидят, как предвидят и точные способы борьбы с подобной ситуацией.

Вот вам пример. У басаа и дуала вождь, король — не самодержец. Во-первых, его власть контролирует совет старейшин; во-вторых, человек, которого можно назвать антиподом короля, антикоролем. Он — его совесть, его постоянный оппонент. Король вынужден мириться с ним, как со своим вторым «я». Это «я» ему не только помогает, но и ограничивает его власть... Теперь, как избежать того, чтобы общество людей-леопардов превратилось в бесконтрольный орган репрессий? Дело в том, что тайное общество подразделяется на десять отделений. У каждого из них своя задача. Есть, к примеру, ударная сила, то есть карательные органы, есть отделение разведки, есть экономическая полиция. И отдельно существуют органы надзора, это очень важно. Если одно из отделений, к примеру репрессивный орган, преступает рамки своей власти, то в дело вступает антирепрессивный орган, который должен восстановить утраченное равновесие. Обе эти силы находятся в конфликте, хотя обе входят в одно общество людей-леопардов...

Вот и заря. Люди-леопарды возвращаются в деревню, из которой пришли вечером. Они уходят быстро, слегка пригнувшись, и оттого кажутся уже не людьми, завернутыми в пятнистые шкуры, а зверями... Дика спрашивает, доволен ли я разговором. И да и нет. Многое осталось неясным. Вот, например, багенге утверждают, что могут подчинять своей воле тех диких зверей, чье имя и чью шкуру они носят. А как это происходит?

— Но ведь это тайна, — отвечает Дика, — в нее посвящены только члены общества. Хотя есть один человек, с которым имеет смысл на эту тему поговорить, — добавляет он. — Когда мы вернемся в Дуалу, я познакомлю вас с ним...

Человека, у которого мы надеемся узнать тайну отношений между людьми и дикими зверями джунглей, зовут Мейнард Хегба. Он католический священник, получил образование в Риме, а сейчас руководит колледжем в Дуале. При виде нас падре Хегба выражает самую живейшую радость, но, добавляет он, жаль, что мы выбрали для посещения столь неудачный момент. Сегодня, в среду, он может уделить нам лишь считанные минуты, завтра — и вовсе ни одной, послезавтра же он уезжает в деревню, расположенную в самой глуши. Мы предлагаем компромисс, точнее, мы предлагаем в распоряжение падре наш «джип» для поездки в деревню. «А пока, — добавляет падре, — вам стоит побродить по Дуале. Уверен, что вы услышите немало ценного для себя».

Оставшиеся два дня мы и в самом деле провели с толком, услышав при этом такое...

Как-то у кинотеатра мы разговорились с местным студентом по имени Серафин.

— Да, действительно, — сказал Серафин, — в наших местах случаются странные вещи. Католическая религия и так называемая цивилизация — лишь поспешно нанесенная краска, едва прикрывшая истинную Африку, в которой до сих пор сохранился анимизм. Даже те африканцы, что молятся Христу и посещают воскресные мессы, сплошь и рядом продолжают поклоняться животным, приносить им жертвы и просить у них покровительства. Могу рассказать вам об одном случае, происшедшем несколько лет назад здесь, в Дуале, с двумя моими знакомыми. Как-то, захватив ружья, они отправились в окрестности города поохотиться. На пустынной опушке неожиданно на них напала группа людей, облаченных в змеиные шкуры и вооруженных ножами. Люди-змеи кинулись на охотников с деревьев. Одному знакомому удалось выстрелить в воздух и таким образом расчистить себе путь к бегству. Второго схватили нападавшие. Мой приятель не стал убегать далеко, а взобрался на вершину дерева и оттуда наблюдал за происходящим. И вот что, синьоры, произошло. Люди-змеи вместе с пленником остались на месте. Неожиданно из чащи выполз огромный удав-боа. Он не кинулся на людей, а вполз в середину, как будто был один из них. И тут пленник понял, что его ожидает; он закричал истошно и пронзительно. Его друг, сидевший на дереве, был настолько сражен страшной догадкой, что скатился с дерева и, ничего не сознавая, кинулся к городу. Последнее, что он заметил, была такая картина: люди-змеи связали пленника и положили его рядом с удавом...

Когда из города на помощь прибежал народ, они застали на поляне лишь удава: раздувшееся тело лениво лежало у подножия дерева; людей-змей вокруг не было. Удава убили из ружей. Что же касается преступников, то двоих из них опознал друг погибшего. Несколько дней спустя они были арестованы. Арестованы в церкви Дуалы, синьоры! Они были на мессе...

В душной темноте бредем к гостинице. Как переварить все услышанное? С одной стороны, нас убеждали — и мы склонны были поверить этому, — что люди-леопарды — вовсе не союз убийц, освящающих свои преступления ритуалами, и не банда насильников, как о них думали на Западе. Наоборот, они стражи законов леса, а люди-крокодилы — стражи законов реки, люди же змеи — стражи благосостояния деревни. Тогда я горячо поддержал принца: представления европейцев о тайных обществах Африки необходимо менять. Тогда... Но вот я снова слышу старую мрачную песню, и от кого слышу — от африканца! Получается, что люди-змеи уже не хранители благосостояния деревни, они снова ритуальные убийцы.

Однако тот же Серафин был готов разделить суждение Дика.

— Нельзя путать общество людей-змей с теми, кто слепо поклоняется змее, — говорит он. — Первые употребляют свою магическую власть на пользу деревне, вторые занимаются гри-гри, то есть черной магией, человеческими жертвоприношениями. В любой среде есть свои преступники — и в городе, и в джунглях. Преступники есть в Африке, точно так же как в Европе и в Америке, — тут нечему удивляться. Суть не меняется от того, что основным орудием преступника здесь, в джунглях, является гри-гри, черная магия, а стало быть, и дикие животные, которым они поклоняются. Как они общаются с животными? Это особый разговор, я тут мало что могу объяснить. Может быть, падре Хегба вам поможет?

...В четыре утра мы уже тряслись по дороге в Боннепоупу. Разговор завязался на первых же километрах. Я рассказал падре Хегбе, что мы приехали в Африку в надежде лучше узнать ее жителей, а потому решили расспрашивать их самих. Африка известна Западу в основном по впечатлениям и рассказам европейцев, живших в колониях. Мнение самих африканцев доводится слышать редко, и в этих случаях нетрудно заметить, насколько отличны два рассказа об одном и том же. Лишнее подтверждение мы получили после встречи с людьми-леопардами: их реальная социальная функция не имеет ничего общего с тем, что говорили о них белые.

— Так вот, — подытожил я, — нам хотелось бы, падре, прояснить кое-какие моменты. Возможны ли, например, в действительности магические отношения между человеком-леопардом и настоящим леопардом? Возможно ли вообще общение с диким зверем? Или же речь идет только о технике, пусть более тонной и изощренной, но аналогичной той, которой пользуются укротители? Верят ли африканцы в то, что человек в самом деле способен перевоплотиться в зверя, или это результат недопонимания, некая тонкость языка?

— Минуточку, минуточку,— говорит падре Хегба. — Давайте по порядку. Я попробую ответить на ваши вопросы, хотя в двух словах здесь не объяснишь. Прежде всего нам не обойтись без более или менее философского отступления. Сначала вы должны уяснить, что такое человек в представлении басаа, дуала, эвондо и других здешних племен. Религиозная мысль различает в человеке тело и душу, или, иными словами, чувственное начало и мысль. Африканцы же считают, что человек состоит из нескольких элементов, каждый из которых имеет собственное строение, но лишь все вместе они образуют человека. Четыре элемента присущи всем: это тело, сердце, дыхание и тень. Пятый же элемент — привилегия только, колдунов, и зовется он «У». Что, такое У? Это некая таинственная и всемогущая сила, она может быть позитивной и негативной, благодетельной и злой — все зависит от того, на что ее употребляют. Именно У дает человеку возможность общаться с дикими животными. Только человек, который обладает У, может стать побратимом лесного зверя.

— Сам я, — продолжает падре Хегба, — никогда не присутствовал на церемонии вступления в кровное родство, однако есть много достойных доверия свидетелей, которые такие церемонии видели. Договор заключается примерно следующим способом. Человек, который ощущает себя в состоянии стать побратимом зверя — леопарда или, скажем, змеи, — отлавливает облюбованное животное и с помощью других посвященных доставляет его в деревню. Затем колдун берет нож и наносит зверю небольшую рану возле уха; тем же ножом он делает надрез на руке человека. Затем человек прикладывает свою рану к ране животного так, чтобы кровь их перемешалась. Отныне между человеком и зверем заключается договор, который разрушить никто уже не сможет. Зверя после этого освобождают, и он возвращается в джунгли. Он будет по-прежнему жестоким по отношению ко всем, кроме своего кровника. Стоит побратиму позвать зверя, как тот тут же явится, прибежит, приползет, прилетит — в зависимости от того, что это за животное. Африканцы уверены, что, если зверя убить, умрет и человек. Один случай рассказал мне миссионер Триллес. Однажды на берегу реки Тсини он спал в хижине вождя. Неожиданно его разбудил какой-то шум, вернее шелест в траве за хижиной. Падре Триллес зажег фонарь и с ужасом увидел двухметровую черную змею, вползавшую в дом. При виде человека змея поднялась, готовая к атаке. Миссионер вскинул было карабин, но тут в хижину ворвался вождь и схватил змею в объятия. Он прижимал ее к себе, он ласкал ее как собственного ребенка или брата. При этом он горько упрекал падре: «Ты хотел убить меня...»

— Я,— продолжал Хегба, — говорил уже вам, что мне не довелось видеть церемоний, на которых заключаются договоры между людьми и зверями, но вот там, в сердце этого темного леса, который мы проезжаем, живет мой знакомый охотник. Его кровный брат ястреб каждую ночь прилетает к хижине. Отношения между людьми и животными малообъяснимы; они настолько тесны, что многие склонны отождествлять зверя и человека. Как это достигается? Не могу ответить...

Размышления падре прерывает фраза, произнесенная водителем на языке басаа. Машина едва ползет, осторожно проталкиваясь сквозь плотную стену дождя. Свет фар разбивается на мелкие сверкающие осколки.

— Пожалуй, лучше остановиться, — говорит Хегба. — Шофер ничего не видит.

Машина сворачивает в сторону. Под шум ливня я продолжаю беседу, подталкивая ее к самому интересному.

— Падре, — говорю я, — можно ли поверить в реальность этих странных соглашений, которые люди-леопарды заключают с животным? Я могу поверить, что звери прибегают на зов. Не совсем понятно, каким образом животное погибает, если умирает его брат по крови. Но как, например, можно заставить зверя пойти в какое-то место, к какому-то постороннему человеку? Нельзя же допустить, что дикий зверь обладает человеческим интеллектом!

— Однако именно это и происходит, — возражает падре Хегба. — Отсюда, кстати, и родилась легенда, согласно которой человек, обладающий У, может физически превратиться в животное. Происходило это оттого, что животное порой демонстрировало такую сообразительность, что люди невольно начинали думать о чудодейственных метаморфозах. Я считаю, что подобные случаи есть проявление того, что обычно называют парапсихологией. Человек при этом впадает в состояние транса: не мудрено, что про него говорят, будто он исчез, превратившись в животное. На самом же деле человек лежит недвижный, обессилевший от колоссального напряжения; он лежит в* состоянии комы где-нибудь в углу хижины, прячась от всех, поскольку в эти минуты он беззащитен...

Что ж, резюмировать услышанное можно так: наряду с тайными обществами, такими, как люди-леопарды, призванными выполнять определенную социальную функцию и для этого заключающими «договор» с дикими животными в целях самосохранения, чтобы иметь при себе нечто вроде ангела-хранителя, существуют люди, использующие магию для грабежа, мести и иных низких целей. Существуют и такие, что просто облачаются в звериные шкуры, надевают «звериные», сделанные из железа лапы, в общем, делают все, чтобы ответственность за их преступления падала в глазах общества на ни в чем не повинных животных. Нужно четко отличать одних от других. Зло существует повсюду, но в разных местах оно принимает разные формы...

В Боннепоупе, куда мы наконец приехали, был праздник — выборы нового вождя деревни. Все жители собрались в католической церкви, и черный католический священник служил под аккомпанемент хора праздничную мессу. Такого церковного хора я никогда не слышал: четко акцентированный ритм ему задавали тамтамы. Из угла церкви, где я пристроился, мне видна небольшая площадь, дочиста вымытая дождем, а за нею дикий лес. Я снова мысленно возвращаюсь к тому, что в эти дни видел и слышал: к людям-леопардам; к церемониям кровного побратимства между людьми и животными; к человеку, который в одно и то же время и дерево, и река, и зверь. У меня такое ощущение, что, если бы весь этот странный мир неожиданно исчез, человек потерял бы очень многое, что ему надлежит еще изучить. Даже несмотря на то, что мир этот порою страшен и, уж конечно, противоречив.

Я думаю об этих новых для меня вещах, когда вдруг замечаю, как у кромки леса мелькает звериная тень. Вот она замирает, зверь неотрывно смотрит на людей. Потом так же неожиданно он исчезает в зарослях. Может быть, это была просто собака. Но мне отчего-то хочется думать, что это была пантера и что где-то здесь, среди тесно стоящей публики, находится ее кровный брат.

Альберто Онгаро, Джанфранко Морольдо (фото), итальянские журналисты

Перевел с итальянского И. Горелов

Всего один день

Накануне

9.00, отдел рекламы телекомпании «Найгай хосо».

Дождь. Унылый и непрерывный, каким он бывает в Японии во время тайфуна. С высоты пятнадцатого этажа улица казалась заведующему отделом Окаде узким ручейком, несущим опавшие кленовые листья — раскрытые красные зонтики.

Осень уходящая

Сыплет, сыплет по пути

Листья кленов красные... —

вспомнились ему стихи средневекового поэта, сопровождавшие телефильм, рекламировавший эти зонтики.

Для Окады октябрь был беспокойным месяцем. Пора заключения полугодовых контрактов со «спонсорами» — заказчиками рекламы. Пока все шло удачно: из девятнадцати часов ежедневных телепередач Окада продал уже пятнадцать. Остались четыре вечерних «золотых» часа, самых дорогих.

Окада раскрыл толстую папку с надписью «Спонсоры». Столбик цифр против названий компаний выглядел многообещающе: электротехническая компания «Мацусита дэнки» выделила на рекламу 11 миллиардов иен, автомобильная компания «Ниссан» — 9 миллиардов, парфюмерная компания «Сисэйдр» — 6 миллиардов...

Телефонный звонок заставил Окаду вздрогнуть: «Не из «Ниссан» ли? Что-то они тянут с ответом». Он поспешно поднял трубку. Действительно, звонили из автомобильной компании.

Разговор кончился, но Окада по-прежнему сжимал трубку в ладони. Случилось то, чего он так боялся: прежде чем купить телевизионное время, в «Ниссан» решили выяснить, передачи какой компании зрители смотрят чаще и дольше, и оборудовали специальными счетчиками телевизоры в нескольких тысячах квартир. Обследование начнется с завтрашнего дня.

12.00, детский парк «Наканосима».

Грянула музыка, и карусель — пятнистые лошадки, белые с красными ушами зайцы, полосатые тигры, — постепенно набирая скорость, завертелась. Детишки, оседлавшие лошадок и тигров, весело галдели, вместе с ними заливался смехом седой мужчина, восседавший на зайце.

— Стоп! — прогремел усиленный мегафоном голос.— Повторим сцену еще раз. Иватэ-сан, поравнявшись с камерой, погладьте по голове сидящего рядом ребенка! Мотор!

Приближались муниципальные выборы. На следующий день политические партии открывали предвыборную борьбу. Либерально-демократическая партия хотела провести в городское собрание начальника полиции Иватэ и предложила «Найгай хосо» почти миллион иен за право первой представить телезрителям своего кандидата.

После съемки Иватэ поспешил в полицейское управление, чтобы там, запершись в кабинете, еще раз прорепетировать речь, с которой выступит завтра по телевидению. Вообще-то он давно уже перестал теряться перед съемочной камерой, но тут случай был особый. Стать депутатом муниципалитета — такой шанс никак нельзя было упустить. И, повторяя перед зеркалом текст завтрашней речи, начальник полиции старался вжиться в образ добродушного и веселого любимца детворы: такой непременно вызовет симпатии телезрителей.

День решений

9.00, отдел планирования программ телекомпании «Найгай хосо».

Заключительный этап составления полугодового плана телевизионных передач самый простой: разнести по дням уже готовые и одобренные «спонсорами» программы. При этом Танака, редактор отдела планирования, почти не раскрывал отпечатанные на ротаторе и переплетенные в брошюрки сценарии репортажей, телеспектаклей, фильмов, музыкальных шоу и конкурсов. Благодаря многолетнему опыту ему достаточно было взглянуть на заголовок, чтобы безошибочно поставить программу именно на тот день и на тот час, которые могли устроить «спонсора».

Танака, старый телеволк, телевидение ненавидел. Среди коллег стали крылатыми его слова: «Развитие телевидения превращает Японию в страну ста миллионов дураков». Проставляя сейчас в клеточках сетки передач названия программ, он не скупился на язвительные характеристики.

— Место теплой ванны для мозгов, оплаченной канцелярией премьер-министра, вот здесь, — бормотал он, заполняя клеточку мелкими четкими иероглифами. «Беседа за «круглым столом» — «Новая эпоха в японо-американских отношениях»... Обезьяний цирк идет по вечерам в пятницу, — продолжал он говорить сам с собой, вписывая в другую клеточку «Голден шоу».

И лишь голубенькая брошюрка с надписью «Люди, остающиеся неизвестными» задержала внимание Танаки. О такой программе он не слышал, не знал и кто ее «спонсор». На титульном листе значилось: «Тридцатисерийный документальный телефильм. Эфир — по субботам, вторая половина дня. Аудитория — молодежь. Заказчик — Управление войск самообороны».

Танака нахмурился, едва пробежал первую страницу сценария.

Девушка отказывает юноше, предложившему ей вступить в брак. Стоило, однако, молодому человеку сделаться военным летчиком, как девушка тут же меняет к нему отношение, повествовал фильм. Раньше она вздрагивала, когда слышала рев реактивного самолета, теперь с нежной грустью провожает взглядом каждый пролетающий над головой истребитель.

«Воистину, законам приходится молчать, если начинают греметь барабаны, — с горечью подумал Танака. — Будто уже и нет конституции, запрещающей создавать армию и вести милитаристскую пропаганду».

Он перевернул страницу.

Герой следующей серии — ребенок. «Я очень люблю модели подводных лодок, — говорит мальчик. — Дедушка воевал на подводной лодке во время войны... Папа служит на подводной лодке сейчас... Мы — морская семья!» — гордо заключает малыш. Вместе с сестрой, дедушкой и матерью он отправляется посмотреть на подводную лодку, на которой плавает отец.

«Они дьявольски последовательны в этом Управлении войск самообороны. С этой простенькой мыслишкой — только тот мужчина, кто солдат, — я сталкиваюсь уже в который раз...»

Так, покуривая сигарету, размышлял Танака. Он не был человеком моментальных решений; они созревали в нем долго, подавляя на этом длинном пути случайные эмоции.

И еще он был человеком мужественных решений. Правда, он старался не попадать в такие ситуации, когда эти решения становились необходимостью, но разве можно было избегать их всегда?..

Войну он провел не в окопах, был слишком мал для солдатской формы. Но война не миновала его, как не миновала всех подданных проигравшей империи. И вот, похоже, все начиналось сначала. Последнее время он часто слышал фразу, прозвучавшую по радио еще 15 августа 1945 года, в день капитуляции японской армии: «Мы проиграли. Но это только временно. Ошибка Японии состояла в недостатке материальной силы, научных знаний и вооружения. Эту ошибку мы исправим». Снова в каждом японце будили дремлющего самурая, снова война выставлялась как заманчивое для «настоящего мужчины» романтическое приключение в соседних с Японией землях. Так было в кинофильмах, спектаклях, книгах, причем даже в детских.

Однажды Танака раскрыл такую книжку — ее принес домой его сын. В книжке были в основном картинки — лихие солдаты старой императорской армии вспарывали штыками животы врагов... Танака полистал валявшиеся детские журналы—все те же лихие, не знающие тени страха солдаты, правда, не только старой армии, но и нынешних «войск самообороны». И вот теперь этот 30-серийный фильм «Люди, остающиеся неизвестными»...

Танака понял, что для него настал день решений. Вздохнув, будто собираясь кинуться в холодную воду, он решительно свернул сценарий, сунул его в карман, схватил зонтик и выскочил под дождь. Через несколько минут такси доставило его к неказистому деревянному дому со скромной вывеской на фасаде: «Профсоюз телекомпании «Найгай хосо».

10.00, кабинет президента телекомпании «Найгай хосо».

«...Профсоюз телекомпании, считая, что содержание многосерийного документального телевизионного фильма «Люди, остающиеся неизвестными» противоречит стремлению народа к миру и нейтралитету и идет вразрез с 9-й статьей конституции, запрещающей Японии иметь армию и вести войну, требует от руководства телекомпании отказаться от передачи указанного фильма».

Фудзита, председатель профсоюза «Найгай хосо», протянул резолюцию профсоюзного комитета президенту. Тот но двинулся с места, и Фудзита положил листок перед ним на стол.

Президент упорно смотрел поверх голов сидевших у стола членов профсоюзного комитета и, казалось, вообще не замечал их присутствия. Его линялые глаза не выражали никаких эмоций. Молчание затянулось, и, когда напряжение достигло предела, президент вдруг заговорил.

— Статья первая закона о теле- и радиовещании гласит: «Свобода выражения в программах идей и мыслей обеспечивается беспристрастностью, надпартийностью, правдивостью и независимостью вещания». — В его фразе было столько же чувства, сколько вкладывает школьник в таблицу умножения. — ...Статья третья запрещает кому бы то ни было вмешиваться и контролировать вещательные программы, за исключением случаев, предусмотренных законом. В законе же не упоминается о возможности вмешательства профсоюза, — сделал он сноску шрифтом, гораздо более крупным, чем тот, которым набрал в своей речи текст закона. — И далее. Статья сорок четвертая предусматривает равное освещение в теле- и радиопередачах противоположных точек зрения. Тем самым, — для этой сноски президент выбрал кегль, употребляющийся лишь в рекламных плакатах, — закон охраняет свободу слова, на которую покушается профсоюз».

Президент встал, давая понять, что долее не задерживает членов профсоюзного комитета.

11.00, студия телекомпании «Найгай хосо».

Прошло около часа, как мы приехали в «Найгай хосо», а к записи все не приступали, и это удивляло не только меня, но и артистов русского народного хора, успевших привыкнуть за месяц гастролей в Японии к строгой пунктуальности, с какой начинались и заканчивались концерты в театральных залах, выступления на телевидении и радио. Артисты в голубых с белым сарафанах, в шелковых черных шароварах и красных косоворотках, подрумяненные и напудренные, слонялись по просторной студии, рассматривая телекамеры, мониторы, разрисованный васильками и маками полотняный задник. Ни операторов, ни осветителей в студии не было. Пусто и за широким, во всю стену, стеклом, отделяющим студию от подмигивающего красными, зелеными, матовыми огоньками пульта со множеством кнопок, рычажков, переключателей. Оттуда во время репетиции подавались через динамик команды прибавить или уменьшить свет, поднять или опустить микрофоны, передвинуть телекамеры. Исчезла ведущая программы — девушка в кимоно, будто заимствованном у гейш с картин Утамаро. Только что я рассказывал ей об истории хора, о местах, где хор родился, чтобы она представила коллектив телезрителям...

Наконец, дверь в студию распахнулась и вбежал антрепренер, сопровождавший хор в поездке по Японии. Он рассыпался в извинениях, длинных и витиеватых, просил еще немного подождать и, пока «незначительные», «совсем маленькие», «просто пустяшные» проблемы будут разрешены, подкрепиться закуской за счет телекомпании. Рабочий в сером комбинезоне с эмблемой «Найгай хосо» вкатил в студию тележку, груженную коробками с бутербродами в фирменных пакетиках и ящиками кока-колы. Я увидел на голове рабочего повязку «хатимаки» и надпись на ней: «суто» — искаженное английское слово «страйк», и понял, почему нет людей в студии, почему не начинается запись. В телекомпании — забастовка.

Уехать мы не могли — шоферы автобусов, доставивших нас сюда, присоединились к забастовщикам. Автобусы принадлежали «Найгай хосо». Кафе телекомпании тоже прекратило работу, и лишь из уважения к гостям там согласились приготовить и прислать бутерброды. Нам оставалось только ждать.

Внезапно студия осветилась, за стеклом у пульта появился режиссер — один, без ассистентов, к телекамерам подошли операторы. Однако это были не те операторы, с которыми я познакомился на репетиции, и управлялись они с аппаратурой без особой уверенности. Сомневаться не приходилось: технических работников заменили заведующие отделами, дикторы, обозреватели, редакторы — те, кто не входит в профсоюз телекомпании.

Режиссер дал знак, артисты выстроились полукругом позади баяниста и балалаечников, прозвучала команда приготовиться, и... студия погрузилась во тьму.

— Профсоюзный комитет выполнил-таки свою угрозу... — услышал я чей-то голос.

12.00, кабинет президента «Найгай хосо».

Президент, накрыв ладонями листок с резолюцией профсоюзного комитета, не сводил глаз с экрана телевизора. Через 15 минут после того, как он выпроводил из кабинета руководителей профсоюза, передача прервалась, диктор, извинившись перед телезрителями, сообщил, что профсоюз «Найгай хосо» объявил забастовку, и на экране появилась заставка — изображение здания телекомпании. Президент смотрел на нее уже более полутора часов.

— Все собрались, — приоткрыв дверь, доложила секретарша.

— Пусть войдут.

Кланяясь в сторону стола, в кабинет вошли заведующие отделами и торопливо расселись в креслах. Первым заговорил Окада из рекламного отдела. Он назвал цифру убытков, которые понесла телекомпания за полтора часа забастовки, и сумму, которой она лишится, если забастовка будет продолжаться. Особо Окада подчеркнул опасность потери такого «спонсора», как автомобильная компания «Ниссан». Результаты обследования, начатого ею, окажутся не в пользу «Найгай хосо», и автомобильная компания наверняка предоставит свою рекламу другим телестанциям.

Президент слушал заведующих отделами, и лицо его оставалось таким же бесстрастным, каким было при, встрече с профсоюзным комитетом. Ожили лишь глаза, в них поселилась тревога. Президент знал, как трудно сейчас находить «спонсоров». А ведь сегодня начало предвыборной компании, и открыть ее предстояло выступлением кандидата либерально-демократической партии. Президенту не надо было объяснять важность связей с руководством правящей партии.

«Уступить требованию профсоюза? — размышлял президент. — Но это значит выбросить 24 миллиона иен, которые должно «Найгай хосо» управление войск самообороны за съемки и показ телефильма. Впрочем, дело не только в деньгах. Та же либерально-демократическая партия заинтересована в демонстрации фильма. А это, может быть, даже важнее...»

Кивком головы президент отпустил заведующих отделами. Когда они покинули кабинет, президент распорядился соединить его с городским полицейским управлением.

— Иватэ-сан, — негромко сказал он в трубку, — я все же не теряю надежды увидеть вас сегодня на телеэкране. Мы тут кое-что предпринимаем, но на всякий случай я хотел бы заручиться вашей помощью... Нет, нет, такие решительные действия пока преждевременны, да и на публику они производят плохое впечатление. Я думаю, мы справимся своими силами, однако быть готовыми вам не мешает...

13.00, внутренний двор телекомпании «Найгай хосо».

Нас разместили в гримерных, откуда мы хорошо видели двор, запруженный передвижными телевизионными станциями, напоминающими огромные автофургоны для перевозки мебели, и машинами с флажками «Найгай хосо» над радиаторами. Немногие свободные метры между автомобилями постепенно заполнили люди в серых комбинезонах с хатимаки вокруг головы. На крыше одной из передвижных телестанций установили микрофон, туда же забрался парень с аккордеоном, и грянула песня. Динамики доносили до нас слова:

Красных флагов на улице —

Сколько деревьев в горах.

Мы вышли на бой за мир

В едином строю.

Взявшись под руки, люди раскачивались в такт песне. Образовавшиеся перед автофургоном шеренги напоминали волны, ритмично накатывающиеся на берег. В шеренги вливались новые люди, выбегавшие из здания, шеренги росли, вытягивались, и скоро стадо автомобилей оказалось захлестнутым бурным приливом. На крышу автофургона влез человек, тоже в комбинезоне, подошел к микрофону и поднял руку. Песня оборвалась.

— Давай, Фудзита, говори! — выкрикнули из толпы.

— Мы объявили забастовку, требуя убрать из программы милитаристский фильм «Люди, остающиеся неизвестными», — сказал Фудзита. — Компания же обвинила нас в нарушении свободы слова. Нет, мы не против свободы слова. Мы против свободы попирать конституцию и готовиться к новой войне! Мы против свободы снять с нас рабочую одежду, — Фудзита похлопал себя по комбинезону, — и надеть солдатскую форму!

Толпа загудела, раздались аплодисменты. Фудзита снова поднял руку.

— Компания нанесла нам удар. Объявлено об увольнении ста человек. — Люди притихли, шеренги стали распадаться, все старались протолкнуться поближе к автофургону. — Кампания обещает увеличить зарплату оставшимся работникам, а тем, кто уйдет, сулит выплатить выходное пособие в размере полугодового заработка. — Толпа заволновалась. Фудзита немного выждал и продолжал: — Какая добрая компания, не правда ли? Как она заботится о своих служащих! Не хочет она обидеть и уволенных! Однако взгляните, кто среди этих ста человек. — Фудзита помахал листочками бумаги. — Весь профсоюзный комитет!

Я заметил, что несколько рабочих выбрались из толпы, сняли с головы хатимаки и, стараясь не привлекать к себе внимания, поспешили к дверям в здание телекомпании. Фудзита крикнул им вслед:

— Не надо трусить, товарищи! Когда мы вместе, мы сильнее компании! — И уже спокойнее, по-деловому, обращаясь к толпе перед ним: — У профсоюзного комитета есть предложение. К требованию отказаться от демонстрации фильма «Люди, остающиеся неизвестными» добавить требования поднять зарплату и оставить на работе этих людей.— Фудзита выбросил вперед руку со списком. — И не прекращать забастовку, пока все наши условия не будут выполнены.

«Бан-зай! Гам-ба-ро!» («Ура! Не отступим!») — долго скандировала толпа.

14.00, гостиница «Кинкэй».

Многоэтажное здание «Найгай хосо» и окружающие телекомпанию «билдинги» выросли в этой части города недавно. Подобно выбеленным солнцем и ветрами рифам возвышаются они над морем деревянных, грязного цвета домишек, в которых разместились лавочки, торгующие разной мелочью; крошечные, с носовой платок, кафе и бары да рёканы — маленькие, без окон, гостиницы с красноречивыми вывесками у входа: «Комнаты для деловой беседы в течение часа — 600 иен, комнаты на ночь — 2500 иен».

Узкие, лишенные тротуаров улочки днем кажутся вымершими. Но сейчас на одной из них, у рёкана с пышным названием «Кинкэй» — «Золотой фазан», непривычно оживленно. Один за другим в щель между сёдзи — легкими раздвижными стенками — в рёкан проскальзывали люди. По комбинезонам и эмблемам на спине легко можно было узнать служащих «Найгай хосо». Пятеро парней в потертых джинсах, бахромящихся у щиколоток, и черных кожаных куртках прогуливались у входа в рёкан. Из рукавов курток выглядывали металлические прутья, в руках поблескивали велосипедные цепи.

— Куда? — Парень с цепью, намотанной на кулак, преградил дорогу юноше в комбинезоне, который хотел выйти из рёкана.

— За сигаретами.

— Купи в рёкане.

— Здесь нет «Хоуп», а других я не курю.

Парень подозрительно смерил взглядом юношу и неохотно посторонился.

— Ладно, иди. И быстро назад!

Юноша перебежал улочку и скрылся за углом. У табачного киоска, на прилавке которого краснела коробка телефона-автомата, он остановился и торопливо набрал номер.

— Фудзита-сан! Они в рёкане «Кинкэй». Да, сколачивают свое отделение профсоюза. Собралось человек тридцать. Их охраняют ганг...

Велосипедная цепь со свистом рассекла воздух и змеей обвилась вокруг головы юноши. Выронив телефонную трубку, он медленно осел на землю. Багровая полоса, прочертившая лоб, взбухла.

14.00, штаб профсоюза телекомпании «Найгай хосо».

— Молодежная дружина, бегом к рёкану «Кинкэй»! В драку с гангстерами постарайтесь не вступать, берегитесь провокации! Наборщики, быстрей в типографию! Надо напечатать листовку о попытке компании создать новое отделение профсоюза. Члены комитета идут со мной в «Найгай хосо».

Фудзита отдавал приказания четко, уверенно. То, что компания попробует образовать из колеблющихся служащих свое, послушное ей отделение профсоюза, не было для него неожиданностью. Ясна была и дальнейшая тактика «Найгай хосо». С помощью этого профсоюза сорвать забастовку, уволить членов профсоюзного комитета и, отделавшись небольшими подачками, отказаться от выполнения главных требований бастующих. Поэтому еще утром Фудзита набросал листовку, разоблачающую тактику компании, отобрал в молодежную дружину крепких и смелых ребят — «Найгай хосо», считал он, может нанять гангстеров. Молодежной дружине поручили и наблюдение за теми, кто отказался участвовать в забастовке. Фудзита не ошибся. События развернулись так, как он и предполагал.

14.30, городское полицейское управление.

Похожие на средневековых рыцарей полицейские поспешно заняли места в машинах. Длинная дубинка — меч; прозрачная небьющаяся пластинка, опускающаяся с каски на лицо, — забрало; прямоугольная доска на руке тоже из прозрачного пластика — щит. Начальник полицейского управления Йватэ давал последние наставления командиру отряда:

— Тех, кто крутится там в черных куртках, не трогать. В рёкане не появляться, пусть спокойно проводят собрание. А вот с теми из «Найгай хосо», которые собрались вокруг рёкана, не церемоньтесь!

15.00, студия телекомпании «Найгай хосо».

Телекамеры и мониторы сдвинуты в угол, поднят под потолок раскрашенный цветами задник. Аварийные лампы тускло освещают полную народа студию, и оттого, что стены пропали в темноте, кажется: толпе нет конца. Серых комбинезонов мало, они теряются среди белых рубашек. Редакторов, обозревателей, дикторов, режиссеров созвал сюда на митинг Танака, редактор отдела планирования программ. Он и держал речь:

— ...Чтобы оправдаться в собственных глазах, мы нередко убеждаем себя, что не в силах достичь цели. На самом деле мы не бессильны, а безвольны. Разве мы забыли минувшую войну? Нет, конечно. Тогда почему позволяем толкать нас к новой? Милитаризм нужно остановить сегодня, пока мы еще в состоянии сделать это. Завтра может быть поздно. Так проявите решимость, присоединяйтесь к техническому персоналу и протестуйте вместе с ним против фильма «Люди, остающиеся неизвестными»!

Овации не было, Танака и не ожидал, что его призыв встретят восторгом. Но аплодисменты, хоть и негромкие, все же раздались, и Танака с надеждой подумал, что усилия его не напрасны.

16.00, гримерная телекомпании «Найгай хосо».

За окнами опять припустил дождь. Во дворе тишина. Артисты хора столпились у телевизора. По каналу «Найгай хосо» по-прежнему заставка: здание телекомпании...

Забастовка разворачивалась традиционным путем. Митинг, страстные речи, возгласы «Гамбаро!», встречные попытки создать параллельное отделение профсоюза, наконец, создание молодежной дружины.

Молодежные дружины мне приходилось видеть на многих японских предприятиях, охваченных забастовкой. Дружинники выполняли роль связных, если предприятие разбросано на большой площади, им поручалось наблюдение за нестойкими членами профсоюза, которые могут поддаться уговорам хозяев. Дружинники были незаменимы, когда приходилось давать отпор нанятым гангстерам. Компании часто нанимают бандитов, чтобы разогнать митинг или расправиться с забастовщиками. Задача дружинников сложна и ответственна: они не должны допустить нападения на рабочих, и в то же время им следует избегать драки с бандитами, иначе вмешается полиция. А это означает арест дружинников, а то и всего профсоюзного комитета за «нарушение общественного порядка».

«Сейчас забастовщики займут здание компании и забаррикадируются, — подумал я. — Обычный прием, чтобы избежать стычки с полицией и арестов и не дать воспользоваться услугами штрейкбрехеров».

Кто-то из артистов повернул переключатель программ. Застывшая многоэтажная коробка «Найгай хосо» исчезла. На других каналах сражались облаченные в доспехи самураи; на шикарных автомобилях удирали от полиции преступники; обеспокоенные падением курса доллара, суетились маклеры на фондовой бирже.

По четвертому каналу — новости. На экране — табачный киоск с телефоном-автоматом на прилавке, качается повисшая на шнуре телефонная трубка. Она почти достает до окровавленного лица лежащего на земле юноши. Эмблемы телекомпании на комбинезоне, в который одет юноша, на экране не видно. За кадром голос: «После столкновения членов профсоюза «Найгай хосо» с прохожими у рёкана «Кинкэй».

17.00, студия телекомпании «Найгай хосо».

Через распахнутые двери в ярко освещенную студию входили забастовщики. Вперемешку — серые комбинезоны и белые рубашки. В снопах света софитов они появлялись группами, и каждую новую группу встречали аплодисментами. Фудзита поднес к губам микрофон, и гомон стих.

— Создать второе отделение профсоюза компании не удалось! Учредительное собрание разбежалось! — загремел голос председателя профсоюза.

Студия ответила троекратным «банзай!».

— Компания наняла гангстеров для борьбы с нами! Но они бежали вместе с учредительным собранием под крылышко полиции!

По студии прокатился негодующий рев.

— Полиция сейчас здесь, у входа! Ей не удалось спровоцировать нас на драку возле рёкана, она хочет устроить побоище теперь. Но мы не выйдем из здания!

«Не выйдем, не выйдем!» — откликнулся зал. Фудзита достал из кармана телеграфные бланки, развернул их и, дождавшись тишины, начал читать:

— «Солидарны с вашей борьбой, держитесь. Городской профсоюз работников связи». «Мы с вами. Профсоюз рабочих городского транспорта». «Желаем успеха в борьбе. Профсоюз химиков»...

Аплодисменты не смолкали долго. А когда в студии успокоились, Фудзита сказал:

— Мы не покинем эту студию, пока компания не удовлетворит наши требования: отменить показ фильма «Люди, остающиеся неизвестными», вернуть на работу уволенных, увеличить заработную плату, — Фудзита взметнул кулак. — Банзай! Гамбаро!

18.00.

За нами пришли автобусы, и, предводительствуемые взмыленным антрепренером, мы потянулись к выходу. Полиция не подпустила автобусы к дверям телекомпании, и, раскрыв зонтики, накрывшись с головой плащами, мы зашагали по лужам сквозь полицейское каре, мимо грузовиков с металлическими решетками на фарах и ветровых стеклах, мимо «джипов», кивавших нам длинными удочками радиоантенн. Я оглянулся. За пеленой дождя здание «Найгай хосо» показалось мне крепостью, готовой отразить штурм.

На следующее утро

Газета «Асахи»: «По требованию профсоюза телекомпания «Найгай хосо» отказалась от демонстрации по своей сети документального телефильма «Люди, остающиеся неизвестными», заказанного управлением войск самообороны. Забастовка служащих «Найгай хосо» закончилась поздно ночью соглашением между руководством телекомпании и профсоюзом. Компания разрешила вернуться на работу всем уволенным и обещала рассмотреть вопрос о повышении заработной платы».

Владимир Цветов

«Эндевор» уходит в плавание

Пересечь в одиночку Атлантический или Тихий океан и даже совершить кругосветное плавание — дело хотя и трудное, но вполне реальное. Но пытаться преодолеть на шестиметровой яхте 3000-мильный путь, пролегший за Полярным кругом и открытый для навигации каких-нибудь два месяца в году... В свое время потребовалось целых четыреста лет — от экспедиции Джона Кабота в 1497 году до плавания Руала Амундсена в 1903—1906 годах, — прежде чем парусно-моторная яхта «Йоа» за четыре навигации впервые обогнула Северную Америку. Немало смельчаков нашли свою могилу в водах арктических морей и проливов Северо-Западного прохода. В середине прошлого века именно там бесследно пропала экспедиция Джона Франклина, насчитывавшая 129 человек и шедшая на специально переоборудованных винтовых пароходах «Эребус» и «Террор».

Уже начало путешествия двадцатичетырехлетнего англичанина-сумасброда Коулина Ирвина не сулило ничего хорошего. Когда в июне прошлого года Ирвин и его яхта «Эндевор» прибыли в Анкоридж, оказалось, что море в районе Алеутских островов покрыто сплошным льдом. Пришлось менять планы. Первый отрезок пути до Ненаны «Эндевор» проделал на железнодорожной платформе, а затем до городка, расположенного в 600 милях от устья Юкона, на борту самоходной баржи. За две недели выкрашенная в ярко-желтый цвет крошечная яхточка с гордым названием «Стремление» самостоятельно спустилась вниз по полноводному Юкону.

«Бутылочное горлышко» между Азией и Америкой встретило Ирвина яростными волнами. Но «Эндевор» ожидал такого поворота событий — недаром он своими формами напоминал миниатюрную копию вынырнувшей подводной лодки с единственным люком на корме. «Со стороны моя яхта, — рассказывает Коулин Ирвин, — видимо, больше всего напоминала поплавок, который дергает попавшаяся на крючок крупная рыба».

6 июля неласково встретивший путешественника Берингов пролив остался позади; «перевалив» Полярный круг, яхта вышла в Чукотское море. В поселке Шешмереф эскимосы посоветовали Ирвину держаться глубин между 3 и 20 морскими саженями (1 Морская сажень — 182 сантиметра.) — на этой воде льдины встречаются сравнительно редко. Увы, эта рекомендация вскоре чуть не привела к роковой катастрофе.

Едва яхта миновала мыс Хоп, как внезапно налетевший шквал выбросил ее на отмель. Ирвин очутился в безвыходном положении: нечего было и думать самому вытащить «Эндевор» на берег и там залатать пробитый корпус. Пришлось пешком возвращаться за подмогой в поселок, моля бога, чтобы не разыгрался настоящий шторм и не превратил яхту в груду обломков. К полудню следующего дня, когда Ирвин с дюжиной добровольцев подошел к месту крушения, он увидел, что «Эндевор», издали походивший на какого-то фантастического ярко-желтого моржа, по-прежнему прочно сидит на мели. С помощью блока и талей яхту довольно быстро оттащили подальше от линии прибоя, и в течение недели Ирвин занимался ремонтом.

Всю неделю стояла ясная погода. Но стоило «Эндевору» вновь выйти в плаванне, как Чукотское море выкинуло новую каверзу: над водой повисла такая густая пелена тумана, что мореплаватель не видел носа собственной яхты. Где-то рядом проплывали льдины, оторванные ветром и течением от паковых полей. Отчаянно напрягая слух, Коулин Ирвин не выпускал из рук руля. «Это походило на какой-то дьявольский слалом с завязанными глазами, где ставкой была моя жизнь, — так рассказывал он впоследствии. — Причем это продолжалось не час и не два, а сутки за сутками».

Сначала на ночь Ирвин пришвартовывался к льдине или торосу, которые могли послужить хоть какой-нибудь защитой на случай столкновения. В один из вечеров Ирвин устроился у солидного шестиметрового тороса, который словно плавучий утес вздымался над неприветливой свинцовой водой. Коулин даже совершил на него восхождение, правда, отнюдь не ради альпинистских лавров, а для того, чтобы посмотреть, нет ли вокруг грозных ледяных полей. Посреди ночи его разбудил сильнейший толчок и грохот, похожий на пушечный выстрел. Еще в полусне Ирвин вьюном выскользнул через люк на палубу и... оцепенел от ужаса: от казавшегося таким надежным тороса откололась и плюхнулась в воду огромная глыба льда, а сам он накренился, грозя опрокинуться и увлечь яхту в морскую пучину.

Ирвина спасла быстрота реакции: прежде чем произошло непоправимое, он успел схватить топор и перерубить причальный конец. Впредь моряк больше не рисковал на ночь делать стоянки, отдыхая лишь днем, да и то урывками. Поэтому, когда 29 июля «Эндевор» подошел к поселку Барроу, его капитан мечтал только об одном — спать: последние 72 часа он вообще не смыкал глаз. Но в Барроу его ждало тревожное известие. По прогнозам метеорологов, ветер гнал к гавани паковые льды, которые максимум через пять часов должны были полностью закрыть выход, превратив бухту в ловушку для маленького суденышка. Едва стоявший на ногах от усталости Коулин решил все же выходить в море. Ведь до бухты Кембридж, к востоку от залива Маккензи, намеченной для зимовки, оставались сотни миль пути.

«Следующие тридцать дней, — пишет Ирвин, — были заняты не такой уж увлекательной, но зато весьма рискованной и утомительной игрой: как только льды чуть отступали от береговой отмели, я тут же бросался вперед по узкой полоске чистой воды. Когда же льды снова наступали, я укрывался в каком-нибудь заливчике или речном устье. Случалось, что в течение нескольких дней «Эндевор» практически топтался на месте».

И все же море Бофорта в конце концов поймало «Эндевор» в ледовую ловушку. Когда до острова Бартера оставалось всего четыре мили, яхта оказалась в крошечной полынье на мелководье. Шли часы, но положение не менялось. Пришлось скрепя сердце послать по радио «SOS» военной радарной станции на острове Бартер, откуда сообщение о бедственном положении «Эндевора» было передано в эскимосское селение Кактуик. Через несколько часов все мужчины поселка, волоча за собой легкие каяки, прибыли на выручку. Совместными усилиями перетащив яхту через несколько ледяных полей и проведя ее по узким разводьям, эскимосы помогли Ирвину выбраться на чистую воду.

Нежаркое полярное солнце все ниже склонялось над горизонтом, в воздухе замелькали белые мухи. Заметно похолодало, и Коулин Ирвин все чаще задумывался о том, что ему, видно, так и не удастся в это лето добраться до бухты Кембридж, а значит, и пройти весь Северо-Западный проход с одной зимовкой. Разводья, по которым он был- вынужден пробираться, часто уводили яхту на многие мили в сторону от курса. На траверзе Комакуча льды, зажавшие «Эндевор», за одну ночь отнесли его на 20 миль назад.

Вознаграждение пришло, когда «Эндевор» вышел на восток из устья Ма-кензи. Впереди, насколько хватал глаз, катились пенные валы, валы, свободные от так измучивших Ирвина льдин! За сутки он покрыл сто миль и вошел в лабиринт островов в заливе Коронации. Мореплаватель облегченно вздохнул: каких-то тридцать миль, и он будет у цели!

«Судьба словно смеялась надо мной, — вспоминал позднее Ирвин. — В конце или начале каждого этапа моего пути она обязательно устраивала мне какую-нибудь каверзу. Хорошо, хоть подобные «шутки» были не слишком злыми — они происходили поблизости от населенных пунктов. Иначе мне бы несдобровать». В тот раз, когда яхта пробиралась узким проливом у мыса Александера, внезапно появившаяся из наступивших полярных сумерек большая льдина буквально вытолкнула ее на мель и тут же ушла.

Положение «Эидевора» было незавидным. Все попытки сняться с мели с помощью багра окончились ничем. Тогда Ирвин разделся и спрыгнул в ледяную воду. Немея от холода, он тщетно старался сдвинуть свое суденышко с места. Напрасно.

Моряком овладело отчаяние. Забравшись в спальный мешок и растирая окоченевшее тело жесткой суконкой, Ирвин мучительно старался что-то придумать. Неужели опять придется вызывать по радио помощь? Но что они смогут сделать, если к тому времени яхта вмерзнет в лед? В этом случае придется бросить «Эндевор» на произвол судьбы и отказаться от дальнейшего плавания

Выход подсказали лоция и собственная находчивость: изучая на карте отметки глубин, Коулин обнаружил, что в этих местах есть прилив. Пусть совсем маленький, какие-нибудь сантиметры, но есть! Значит, нужно дождаться его, завести в сторону от мели якорь, а затем попытаться освободить яхту из ловушки. Началась неравная борьба измученного человека с обжигающими холодом волнами и собственным отказывавшимся повиноваться телом. Несколько раз заводил он якорь, прежде чем удалось надежно закрепить его в подводных скалах. Ирвин не помнил уже, сколько раз он едва заползал в кубрик и, корчась от боли, кипятком и растираниями «оживлял» кисти рук, ноги. Мужество и упорство победили: «Эндевор» закачался на легкой зыби.

Утром на следующий день в десяти милях от залива Кембридж флотилия эскимосских каяков торжественно встречала первое парусное судно, появившееся в этих водах с 1852 года, когда английский бриг «Энтерпрайз» был вынужден зазимовать там во время поисков экспедиции Франклина.

Рискованное плавание еще не закончено, но Коулин Ирвин настроен оптимистически. «В нынешнюю навигацию, — заявил он, — я намерен пройти оставшуюся часть Северо-Западного прохода. Это вполне осуществимо».

С. Барсов

По воле Эола

Эол, повелитель ветров, как известно, здорово помог Одиссею, запрятав все ветры в мешок, а на свободе оставив только один — попутный. Но когда на горизонте показалась родимая Итака, спутники героя решили, что все испытания уже позади, и, любопытства ради, развязали мешок. Ветры вырвались наружу и погнали корабль Одиссея прочь от дома, навстречу новым приключениям.

Эта древняя история свидетельствует, что уже в далекие времена люди знали, сколь ненадежно полагаться на ветер. Но и тогда, и много-много раньше человека не оставляла мысль использовать энергию ветра для целей передвижения. Опустив очи долу, человек видел, как ветер несет сухую листву. А посмотрев вверх, с завистью следил за кружением птиц. В самом деле, достаточно поймать ветер, чтобы он доставил вас до места назначения! Так родился парус. Заметим, кстати, что первые парусники появились не на воде, а на суше. На одной из египетских гробниц есть силуэт сухопутной яхты — подобие саней с мачтой.

Римские историки занесли в свои хроники такой факт: Кай Юлий Цезарь, совершавший с войском частые путешествия по соседним землям, приказал своему центуриону испробовать модель сухопутной повозки под парусом. Справедливости ради скажем, что ни египетский, ни римский правители не связывали с ветром забот о спортивных рекордах своих подданных. Поэтому оставим Цезарю цезарево и обратимся к фактам, которые представляют интерес для нашей рубрики «География спорта». В ней мы обычно рассказываем о тех видах спорта, которые не фигурируют на Олимпиадах, о своего рода спортивной экзотике. Не будет исключением и данная подборка.

Итак, вопрос стоит следующим образом: как можно приспособить ветер?

400 лет назад в Нидерландах произошел эпизод, которому суждено было стать точкой отсчета истории целого вида спорта. Зимой, когда многочисленные каналы в Голландии покрываются коркой прочного льда, жители передвигаются по ним на коньках. Естественно, в XVI веке, когда не было автомобилей, они делали это особенно часто. Так вот, одна домохозяйка вышла с корзиной на лед, направляясь за покупками. Внезапный порыв ветра раздул ее пышные юбки, превратив их в парус. В результате дама, пожертвовав некоторыми приличиями, домчала до базара много быстрее своих товарок. Изобретательные голландцы поняли, что этот способ следует внедрить. Они поставили на деревянные полозья платформу, а сверху водрузили простейший парус. Так родился буер. Первый ледовый парусник назвали «Линдой», увековечив таким образом имя отважной дамы. Вполне вероятно, что дело обстояло не так, но сами голландцы весьма охотно приводят именно «юбочную» версию...

Уже через несколько лет после описанного эпизода на льду каналов во Фландрии разыгрывались буерные состязания на скорость. И скорость эта по тогдашним временам была весьма существенной — около 40 километров в час. Достаточно сказать, что понадобилось три столетия, прежде чем рекорд был побит. Случилось это в Америке, на реке Гудзон.

В 70-х годах прошлого века там среди потомков голландских переселенцев приобрели популярность гонки на буерах. «Гудзоновский ледовый клуб» учредил большой приз победителю. К сожалению, приз и в самом деле был слишком велик. Почему «к сожалению»? Потому что он разжег отнюдь не спортивный огонь в сердцах владельцев буеров. Те лихорадочно стали строить громадные ледовые суда, которые несли самое разное парусное вооружение. Классы ледовых яхт понадобилось регламентировать.

Пришлось и установить строгие правила. Дело в том, что хозяева судов стали набирать на свои буера экипажи из числа лихих завсегдатаев портовых пивных. На льду развернулись баталии, заканчивавшиеся, как выражаются спортсмены, тяжелыми травмами. Хозяева теперь уже только сидели на берегу, наблюдая за развитием событий в бинокль. Но и этого было мало. В перерывах между соревнованиями команды, войдя во вкус, стали использовать буера для пиратских набегов на баржи с товарами, зимовавшие на Гудзоне, а потом и на домики прибрежных фермеров, где их особенно интересовали винные погреба. Скорость, с которой злоумышленники удирали, увозя на буерах награбленное, не фиксировалась, но, вне всяких сомнений, она превышала рекорды, показанные на дистанции Гудзоновского клуба. Конец делу положил судья — нет, нет, не спортивный арбитр, а обычный судья, определяющий кары для уголовных преступников...

В последние десятилетия буера приобрели большую популярность. Сейчас парусники обтекаемыми формами напоминают самолет. Для стабильности сбоку у них сделаны выносы, превращающие буер в ледовый катамаран. Жесткий парус может иметь площадь от тридцати пяти (класс «А») до трех с половиной квадратных метров (класс «Айсберг»).

Ну а чтобы не терять из виду отважную голландку Линду, поспешавшую на базар и мимоходом породившую новый вид спорта, упомянем о соревнованиях по катанию на коньках с парусом. Они проводятся в Скандинавских странах, в Норвегии в частности. Роль паруса выполняет легкий щит из пластика размером 2X2 метра. Чтобы устоять на льду, нужна недюжинная стойкость: ветер может помчать конькобежца со скоростью 80 километров в час, и тогда остановиться за финишной чертой весьма нелегко!

Сухопутная яхта отличается от ледового буера лишь тем, что у нее вместо полозьев обычные колеса.

Любопытно, что эти самодвижущиеся ветровые экипажи тоже пришлись особенно по душе голландцам. Принц Мориц Оранский в 1600 году приказал построить два сухопутных корабля. Раздув паруса, он мчал по пляжу наперегонки с другой яхтой. Любимым развлечением принца было, взяв на борт придворных дам, неожиданно съехать с песчаного берега на мелководье! А после того как голландцы в морском бою взяли в плен испанского адмирала Мендозу, любезный принц и его прокатил по берегу, чтобы адмирал, так сказать, привыкал к новой для себя сухопутной жизни... Поэт и хроникер Гуго ван Гроот так описывал придворные соревнования: «Когда ветер благоприятствует, яхты под водительством принца и его соперников несутся с такой скоростью, что нет возможности различить ни кормчего, ни пассажиров...» Поэт не упоминает имени победителя, но, видимо, принц редко оказывался вторым.

Еще один тип ветровой колесницы появился в 1826 году, когда англичанин Джордж Покок пристегнул тележку к воздушному змею и стал курсировать между Лондоном и Бристолем со средней скоростью 30 километров в час; это превосходило достижения почтовых дилижансов. Новинка быстро привилась во многих странах. Парижская «Журналь де деба» в сентябре 1834 года живописала гонки эоловых карет на окраине французской столицы в таких выражениях: «Чудо свершилось! Мы присутствуем при рождении нового феномена, который призван изменить наше существование».

Увы, коллеги из «Журналь де деба» поторопились с выводами. У карет, запряженных воздушными змеями, было куда больше недостатков, чем достоинств: они то и дело норовили свернуть с проторенной дороги, а змеи бессильно падали наземь. Тем не менее состязания во Франции проводились еще не однажды. Любопытная деталь: в 1903 году эти гонки выиграл Луи Блерио, в будущем один из «отцов» авиации. Прежде чем полностью переключиться на самолеты, он внес существенные усовершенствования в конструкцию воздушных змеев.

Инженерная мысль строителей сухопутных яхт тоже не дремала. Их изготавливают сейчас из прочных алюминиевых трубок. Прежде яхты довольно часто опрокидывались при маневре. Оказалось, что виной тому — обычные протекторы: они слишком цеплялись за землю. Шины стали делать гладкими, и сейчас парусники очень эффектно заносит на повороте.

Катастрофы сухопутных яхт редки по той причине, что эоловы экипажи гоняют в безлюдных местах, где просто не с кем сталкиваться. Идеальное место для них— это пустыня. Несколько лет назад парусники совершили впечатляющий пробег по Каракумам (советская молодежная команда) и 2500-километровый рейд по Сахаре (французские экипажи). Об этих экспедициях сообщалось в журнале «Вокруг света». Но, вообще говоря, для сухопутных яхт подходит любое ровное место — пляж, заброшенный аэродром или высохшее озеро. Там езда совершенно безопасна.

Воздушные змеи в этом отношении не идут ни в какое сравнение с яхтами. Впрочем, именно опасность и привлекает любителей острых ощущений.

Не счесть попыток изготовить искусственные крылья. Но количество удач в этих предприятиях невелико. Крылья делали и из коры, и из парусины, и даже из перьев. Но только с появлением синтетики полеты на воздушных змеях стали реальностью. И не только реальностью, но и массовым увлечением.

Есть змеи, предназначенные для водных лыжников. Спортсмен в этом случае повисает в воздухе, ухватившись за перекладину трапеции, прикрепленной к плоскости змея.

Совсем иная техника требуется, когда лыжник, прикрепив к себе обтянутую нейлоном трапецию, несется по снегу с горы. Развив скорость в 45 километров в час, он в определенный момент отрывается от земли и устремляется в полет. Нейлоновый купол площадью в 17 квадратных метров позволяет продержаться в воздухе пятнадцать минут! Таково было недавнее достижение в Альпах американца Дж. Томаса. В следующем сезоне международная команда, куда входят, кроме Томаса, грек Янис и канадец Уонни, планирует стартовать там же, в Альпах, с Белого пика (3500 метров) и приземлиться полутора километрами ниже. Время в полете — 18 минут. Если все сойдет благополучно...

Кроме рискованных спусков с гор, у любителей есть возможность совершать куда более спокойные полеты на «парящем крыле». Собранные из бамбука, металлических трубок, обтянутые синтетической пленкой или станиолем, эти сооружения напоминают издали каких-то птеродактилей.

Закрепив на груди и под мышками ремни парящей плоскости, надо быстро бежать с горы навстречу ветру, стараясь держать крыло параллельно склону. Затем резко прыгайте вперед. Если прыжок удачен, вы взмываете вверх.

Внешне все как будто бы просто. На самом деле тут нужно серьезное умение. Когда в Швейцарии, в Гстааде, проходили международные соревнования воздухоплавателей, только семерым из тридцати участников удалось продержаться в воздухе больше десяти секунд.

Для жителей Таиланда турниры воздушных змеев почти то же, что футбол для бразильцев или дерби для англичан. Пожалуй, только таиландский бокс вызывает в Бангкоке такие страсти. Но чемпионаты по боксу проводят осенью. Если же вам доведется попасть в Бангкок весной, то вы станете свидетелем змеиных боев.

Над площадью, неподалеку от центра города — в традиционном месте продажи воздушных змеев, стоит неумолчный треск. Кажется, что здесь собрались любители фейерверков. Но это хлопают по ветру длинные хвосты. Одни змеи раскрашены под сов с огромными дьявольскими глазами, другие — под ласточек с изящно изогнутыми черными крыльями. Есть здесь и драконы — это у них чудовищные зеленые и золотые бумажные хвосты.

Торговцы отчаянно рядятся с покупателями. Делают змеев здесь же на площади. Старухи склеивают бамбуковые щепочки в каркасы, обтягивают их бумагой и передают подросткам; те разрисовывают заготовки, постепенно превращая их в готовые к полету шедевры.

Перед турниром, как водится, устраивают парад. Вначале шествуют участники с «мужскими» змеями Хула — огромными сооружениями, оснащенными бамбуковыми абордажными крюками. Для того чтобы запустить такого тяжело вооруженного монстра, требуются крепкие руки и ноги семи-восьми человек.

По другую сторону площади соперники готовят к полету Пакпао — особ женского пола. Это небольшие летательные аппараты, но и у них, как у Хула, есть угрожающие хвосты-ловушки. А хитроумные петли тоже могут причинить значительный урон противнику. Идея соревнования достаточно проста — Хула и Пакпао стараются сбить друг друга. Как утверждают знатоки, это чаще удается маленьким Пакпао. Тяжелые Хула проигрывают в маневренности.

Для жителей Таиланда это не просто вид спорта. Это еще и традиция — из тех, что, по словам Сент-Экзюпери, придают вкус жизни.

М. Беленький, Н. Рудницкая

Голубые мечи Мейсена

Замок Альбрехтсбург высится над Мейсеном на высокой скале на берегу Эльбы. Его башни и шпили, окутанные дымкой тумана, видишь задолго до того, как въезжаешь в город. Издали он похож на другие немецкие замки — угрюмые, неприступные крепости, в которых средневековые бароны без труда месяцами выдерживали осаду и откуда частенько совершали набеги на земли соседей. Лишь вблизи замечаешь, что у этого замка нет ни скрипучих подвесных мостов на толстых железных цепях, ни окованных дубовых ворот, прострелить которые не под силу пушке. Открытый изящный парадный вход; вместо узких окон-бойниц распахнулись широкие окна с ажурными деревянными переплетами.

Альбрехтсбург построил в XV веке известный немецкий архитектор Арнольд фон Вестфален, и впервые в Германии замок-крепость превратился в замок-дворец.

Альбрехтсбург был гордостью курфюрстов, самодержавных повелителей Саксонии. Здесь они принимали послов соседних государств и депутации подданных — замок на скале, изящный и в то же время грозный, был как бы символом курфюрстской власти — традиционно абсолютной, но ив духе эпохи вроде бы не чуждой новым веяниям.

Начало XVIII столетия, казалось, навсегда покончило с пышными приемами и шумными празднествами, прославившими Альбрехтсбург: сотни мастеровых под бдительным надзором солдат перегородили анфилады грубыми деревянными стенами, положили печи, пробили дымоходы, уставили блистательные залы унылыми кадками и ящиками. Когда работы были закончены, в закрытой карете под эскортом роты драгун в замок доставили какого-то человека. Хозяин трактира, что на окраине города, рассказывал потом, что он видел этого человека — драгуны останавливались у него пропустить кружечку пива. То был, по его словам, совсем еще юноша, лет девятнадцати, не более. По городу поползли слухи: в замке поселили алхимика, чтобы делал курфюрсту золото. Верно, ведь ради чего другого стал бы курфюрст превращать дворец в мастерскую?

В XVIII веке алхимия еще не ушла в область преданий, и в королевских дворцах, резиденциях епископов, замках крупных феодалов, уединенных лабораториях, пропитанных едкой кислотной вонью, трудились истощенные люди с безумными глазами. Золото нужно было всем, поэтому алхимики довольно легко находили и кров и стол у тогдашних европейских владык. Алхимиков носили на руках, их так берегли, что практически каждый из них превращался в узника, за каждым шагом которого следили специально приставленные стражи.

История сохранила для нас имя мейсенского алхимика: Иоганн Фридрих Бётгер, девятнадцати лет, аптекарь. Доставлен он был в 1701 году сначала в саксонскую столицу Дрезден ко двору курфюрста Августа Сильного, а затем в мейсенский замок Альбрехтсбург.

В одном из залов замка висит большая картина, на которой Иоганн Фридрих Бётгер изображен в минуту мучительного размышления. Он действительно молод, красив, без ненужного здесь, среди тиглей и посудин с порошками, придворного парика. На плечи наброшена меховая шуба — в каменном просторном замке страшный холод, но рубашка на груди распахнута, чулок на одной ноге спустился, другая нога, похоже, и вовсе не обута. В перепачканных руках алхимик держит стеклянную колбу с золотистой густой жидкостью... Может быть, это та самая тинктура, с помощью которой можно превращать дешевые металлы в золото? Увы, нет. Займись Бётгер поисками тинктуры или философского камня, мы вряд ли знали бы его имя — так много алхимиков кануло в безвестность вместе со своими туманными рецептами и бесплодными опытами. Бётгер же вписал свое имя в историю тем, что открыл тайну производства фарфора.

Еще со времен раннего средневековья фарфор попадал в Европу из Китая, однако все попытки выведать у китайцев их секрет кончались неудачей. Фарфор стоил в Европе бешеные деньги, он был предметом не просто роскоши, а роскоши королевской. Известен случай, когда китайский столовый сервиз выменяли на полк солдат, целый полк бравых прусских вояк — с усами, оружием и полной амуницией.

Были попытки создать фарфор в Италии, во Франции, но фарфор этот не мог ни в какое сравнение идти с китайским — прозрачно-молочным или цветным, всегда звонким, нарядным.

И вот первый фарфор в Европе— настоящий фарфор! — сделан был аптекарем Иоганном Фридрихом Бётгером в марте 1709 года. А 13 марта 1719 года в возрасте 36 лет безнадежно отравленный химикатами, хронически простуженный альбрехтсбургскими сквозняками аптекарь Бётгер скончался. Слава алхимика, слава безвестности сопутствовала ему и после смерти. Никто не знает, где он похоронен, и под установленным много позже памятником открывателю никто не лежит. Алхимиков всегда хоронили именно так — ни камня, ни креста на могиле.

Так кем же был он, Иоганн Фридрих Бётгер? Алхимиком-неудачником, искавшим одно, а нашедшим совершенно случайно другое? Или ученым, хорошо знавшим, что он хочет, и шедшим к своей цели мучительным путем? Недавно найденная «рецептная книга» Бётгера развеяла старую легенду о том, будто он искал для Августа Сильного способ превращения в золото любого металла и совсем случайно нашел фарфор. Это показывает сам ход поисков, последовательность экспериментов.

Известно, что Бётгер начал работать с Эренфридом Вальтером Чирнгаузеном, известным математиком, физиком и минералогом. Вместе создали они мейсенский фаянс — смуглый предшественник фарфора. Чирнгаузен умер в 1708 году — за год до рождения фарфора.

Отцами саксонского фарфора были они оба — энциклопедист и эрудит Чирнгаузен и изобретательный экспериментатор Бётгер. Но отчего фарфор был открыт именно здесь? Разве не существовали в других местах талантливые ученые, способные разгадать «китайский секрет»? Конечно, существовали. Зато не было в других местах трех «саксонских условий».

Первое из них — каолин. Этим китайским словом именуют белую глину, силикат алюминия. Каолин имелся в изобилии в карьерах Зейметца, Зорнцига и Шлетта — местечек вблизи Мейсена. До того как научились делать фарфор, каолин шел на пудру для дворянских париков.

Китайская пословица, известная среди европейских «искателей фарфора», гласит: «Каолин без петунцзе — все равно что мясо без костей». Бётгеру и Чирнгаузену удалось установить, что таинственный «петунцзе» не что иное, как полевой шпат. Но, как оказалось, годился не любой полевой шпат, а тот, что добывается в Скандинавии. Как могли догадаться об этом ученые? Только обладая солидными знаниями в области геологии. Но ведь именно в соседнем городе Фрайбурге находилась горная академия — старейшая в мире. В ней в это время работали ученики знаменитого Георга Агриколы, написавшего двенадцать томов «О горном деле и металлургии». В академии собраны были данные о минералах чуть ли не всей Европы. И наконец, третье: в столице Саксонии Дрездене жили и творили тогда выдающиеся скульпторы, художники и ювелиры. Без них фарфор остался бы только ценным, но бесформенным керамическим материалом.

Скульптор Иоганн Кёндлер создал вскоре классические формы мейсенского фарфора. Художник Григориус Герольд открыл немеркнущие краски, позолоту, подглазурную живопись, он стал первым и остался до сих пор непревзойденным мастером «мейсенского декора» — художественной росписи по фарфору.

Так появился на свет саксонский фарфор, и вскоре марка его — два голубых скрещенных меча — стала известна всей Европе. Фарфор приносил саксонским курфюрстам фантастическую по тем временам сумму: миллион талеров в год.

Полтораста лет фарфоровая мануфактура не выходила за пределы замка Альбрехтсбург. Полтораста лет уникальное творение Арнольда фон Вестфалена коптили, пылили, пятнали краской. Несколько раз в замке возникали пожары.

В 1864 году расширившаяся мануфактура была переведена из нагорного замка вниз, на окраину Мейсена. В этом большом четырехугольном здании с квадратным внутренним двором она находится и по сей день, только теперь уже не на окраине, а в центре сильно разросшегося города. На государственной мануфактуре идет сейчас крупная реконструкция. Вместо восьми старых печей, где обжиг фарфоровых произведений длился целую неделю, вскоре начнут работать шесть новых, там обжиг будет проходить только сутки.

Есть в ГДР еще два крупных фарфоровых комбината — «Кольдиц» и «Кала», где фарфоровая посуда для населения делается десятками тысяч тонн в год. Там почти все механизировано и автоматизировано. На Мейсенской же мануфактуре фарфор изготовляется только вручную, потому и изделия здесь уникальны, стоят очень дорого и большая часть их идет на экспорт.

Первый обжиг сырого фарфора совершается при температуре 900 градусов. Фарфор в глиняных огнеупорных футлярах, похожих на шляпные коробки, загружают в огромную печь. После обжига объем фигуры уменьшается на одну шестую. Потом следует глазировка — покрытие затвердевшего рукотворного произведения жидким слоем глянца. Второй обжиг — при температуре 1450 градусов. Затем наносится декор и позолота — и опять обжиг.

Три обжига, три цикла работы и тройной риск. Все это делается в несколько раз медленнее, чем на механизированных комбинатах. Но с «мейсеном» иначе нельзя, это не поточное производство, это искусство.

Чуткие, гибкие пальцы творят на вращающемся круге будущую цветочную вазу. Пальцы формовщика похожи на пальцы музыканта, белая нежная податливая масса — на сдобное тесто. Принятые к производству формы попадают в огромный архив форм, который занимает на мануфактуре большой четырехэтажный корпус. Десятки тысяч гипсовых эталонов стоят там на полках в тихом и прохладном помещении. Как книги в большой библиотеке, они имеют свои индексы и номера. И за каждым индексом — мастер, иногда живший на свете сто, сто пятьдесят или двести лет назад.

Самая сложная и трудоемкая работа — роспись красками. Из тысячи работников мануфактуры почти половина — художники. Под рукой художника, вооруженной тонкой кисточкой, лежит кожаная подушечка. Подушечка — давнишнее приспособление мейсенцев: чтобы не уставала рука, не дрожала, делала точные, идеальные штрихи. Второе их приспособление — маленький деревянный кружочек на шпеньке: вместе с кружочком удобней поворачивать чашку и расписывать ее со всех сторон.

На роспись одной вазы у мастера уходит примерно 120 часов. Есть на мануфактуре мастера-художники и формовщики, которые могут повторить любой из самых прославленных образцов прошлого, например «Лебединый сервиз» Кендлера (а в нем больше двух тысяч предметов!). Могут они сделать и то, что старым мастерам было технически недоступно. В кабинете директора я видел «Сикстинскую мадонну». Все краски Рафаэля мейсенские мастера точно перенесли с полотна на фарфор. Однако это было далеко даже не полдела. После обжига, во время которого разные краски ведут себя по-разному, могло произойти искажение цвета, но — и в этом секрет саксонских мастеров — после обжига фарфоровая копия мадонны оказалась почти неотличима от оригинала. Только краски ее вечны...

Не потускнели краски на первых вазах, сделанных в Мейсене двести пятьдесят лет назад. Они все такие же яркие и живые, как и краски на только что созданных вазах, чашках, сервизах, на которых скрестились синие саксонские мечи...

Л. Степанов, собкор «Известий» в Берлине для «Вокруг света»

Лоренс Ван Дер Пост. В «Вороньем гнезде»

Отрывок из повести «Охотник и кит»

Пошатываясь, я (первый раз в своей жизни!) вышел на палубу, на яркий солнечный свет, и от этого внезапного света громко чихнул. И, как бы в ответ, за грот-люком тотчас раздался негромкий голос:

— Тутука, нкосан, тутука! (Будь здоров, юный вождь, расти большой!)

Это было традиционное африканское приветствие

Кочегар Млангени — огромный черный соотечественник мой — сидел прямо на палубе, прислонившись широкой спиной к борту судна и вытянув в стороны свои длинные ноги, а на теплом от солнца золотистом бочонке перед ним стояла кружка с дымящимся кофе и большая тарелка, уложенная ломтями хлеба с маслом и желтым сыром.

— Садись рядом, нкосан. — Млангени обеими руками протянул мне тарелку с бутербродами.

Я подошел и сел рядом с ним, сказав, что уже завтракал.

Едва я это сказал, как раздался сердитый окрик Ларсена, обращенный к «вороньему гнезду» (1 По виду «воронье гнездо» напоминает большую бочку или трубу, сверху оно открыто, но снабжено боковым щитком, которым можно заслоняться от ветра во время шторма. Бочку эту устанавливают на самой верхушке мачты, так что забираться в нее приходится через узенький люк в днище. (Г. Мелвилл, Моби Дик.)). Сразу появился матрос у мачты и начал спешно взбираться по вантам в «воронье гнездо».

Расстроенный дозорный наверху передал этому матросу бинокль, выбрался из бочки и спустился на палубу, где приостановился на минуту, устремив взгляд на мостик, и просигнализировал выразительно руками: «Фонтанов нет!» — как бы в оправдание, но Ларсен демонстративно игнорировал его; тогда он с вызывающим видом отвернулся и нырнул в люк.

Через некоторое время, когда и новый дозорный прокричал: «Фонтанов нет, сэр!», Ларсен словно очнулся и стал швырять себя из стороны в сторону меж поручней маленького мостика — не больше трех шагов в длину, чем напомнил мне черного медведя в клетке, которого я видел в зоопарке в Претории.

Я сидел и разговаривал с кочегаром, как вдруг тот сделал мне предостерегающий жест:

— Нкосан, тебя зовут!

— Вы звали меня, сэр? — еле смог выговорить я от быстрого бега, сунувшись на мостик к капитану.

— Тебе лучше быть здесь. — В тоне Ларсена чувствовалось неодобрение, хотя слова были самые безобидные. — Отсюда лучше видно, когда появится кит.

А я желал остаться на палубе с Млангени, где мог бы свободно лазить по всему судну, среди множества новых для меня и удивительных предметов, так аккуратно расположенных и смонтированных на судне в самом что ни на есть классически морском стиле, что все они в моем воображении при ласковом свете субтропического зимнего солнца превращались в настоящие сокровища. Простая веревка, уложенная витками в круг рядом с гарпунной пушкой, позади лебедки, и сверкающие металлическими частями деррики (1 Деррик — небольшой подъемный кран на корабле.), шлюпбалки — все это представлялось мне необыкновенно прекрасным. Хотелось облазить судно и пощупать собственными руками каждый предмет, каждую деталь, чтобы понять назначение и смысл ее употребления. Это желание возникло еще накануне при первом взгляде на, «Курда Дансена». В сравнении с другими китобойными судами, теснившимися в Порт-Натале во время нашего отплытия, он выглядел самым молодым, а юношеские пропорции делали его очень привлекательным, как бы специально созданным для того, чтобы будоражить мальчишеское воображение.

Вместо этого мне пришлось торчать теперь на маленьком мостике, физически и душевно чувствуя себя все время стесненно, как будто я покушался на чужую площадь, предназначенную только для рулевого и неукротимого, не находящего себе места капитана.

Но вот утренняя активность океана пошла на убыль. Не видно уже было ни дельфинов, ни белух на успокоившейся морской глади, и только маленький темный «парус» — спинной плавник акулы — оставался вместе с нами на вахте. Любопытно, что это обстоятельство нисколько не раздражало нашего нетерпимого капитана. Наоборот, он то и дело оборачивался назад, чтобы удостовериться, на месте ли «парус». И даже нарушил по этому случаю свое сумрачное молчание, проговорив:

— Она здесь потому, что знает то, что знаю я!

Ларсен заменил первого дозорного в девять утра, следующего — в десять, и после этого каждый час посылал очередного матроса в «воронье гнездо» с тем, чтобы тот передал вахту своему сменщику в положенное время так же безрезультатно, как и его предшественник.

И все эти часы капитан, не говоря ни слова, давал понять всем и каждому, как глубоко он разочарован; чувство неудачи действовало угнетающе на команду и за эти несколько часов стало для каждого почти осязаемым. Люди прекратили разговаривать друг с другом или делали это шепотом, наподобие тех, кто впервые очутился в узком альпийском ущелье и боится звука собственного голоса, дабы не вызвать на себя снежную лавину с вершины.

Даже кок Лейф, появившийся в одиннадцать с традиционным кофе, ничего не произнес. Единственным признаком жизни было бульканье горячей жидкости в горле капитана — две кружки одна за другой, которые Ларсен быстро выпил, не дожидаясь, пока кофе остынет.

К тому времени мне уже стало совсем не по себе быть на мостике с капитаном. Я воспользовался этой короткой передышкой и спросил, можно ли мне сходить в кубрик проведать больного приятеля.

Ларсен удивленно зыркнул на меня поверх кружки — как я посмел беспокоить его такой тривиальной просьбой! — но кивнул утвердительно и, передавая пустую кружку Лейфу, резко сказал мне:

— Возвращайся скорее — будешь тоже искать фонтаны!

Он бросил свирепый взгляд в сторону «вороньего гнезда» и возобновил медвежье топтанье по мостику.

Находясь долгое время рядом с капитаном, я не сумел сразу постигнуть, каким мощным оружием было его молчание и как эффективно оно действовало на команду. Как только два человека оказывались на палубе вместе, они начинали недовольно ворчать. Даже не зная норвежского, я по одному их тону мог догадаться: они возмущены его молчанием, совершенно ясно представляют себе, что оно с умыслом используется против них, и считают это несправедливым. Степенные, терпеливые и флегматичные, как и подобает быть скандинавам, они стали и открыто критиковать Тора Ларсена, но такими голосами, что слышать эти голоса могли только они сами. Я убедился в этом, когда, проходя с коком мимо фок-мачты (1 Фок-мачта — передняя мачта судна.), мы встретились с очередным спускавшимся оттуда дозорным, который остановился около нас и о чем-то заговорил с Лейфом.

— Что он тебе сказал? — не удержался я от вопроса.

Кок пожал плечами.

— Он говорит: капитан ведет себя нечестно — затаил что-то против них и молчит. Не их вина в том, что нет китов.

Другой матрос высказался более откровенно. Лейф перевел мне слова этого матроса.

— Ей-богу, он не имеет права сваливать вину на нас. Это он виноват, а не мы. Если бы взял курс туда, где мы били китов в субботу, как это сделали другие китобойные суда, мы бы уже были с добычей.

Я не осмелился оставаться долго внизу. Спросил только у Эрика, как он себя чувствует, а потом решил заглянуть на камбуз к Лейфу — предлог, чтобы не так быстро возвращаться на мостик. Но кок на этот раз выпроводил меня, хотя, мне думается, и понимал больше других, как тяжело может действовать на новичка гнетущая атмосфера на судне.

— Смотри веселей, парень, — попытался успокоить меня Лейф. — Так всегда бывает первые день-два. Тебе-то от этого что?! Возвращайся поскорее на мостик и делай, что он скажет.

Я вынужден был поспешить к капитану. Моя резвость, видно было, пришлась по душе Тору Ларсену, хотя он ничего и не сказал. А обстановка, успел я заметить, накалилась еще больше.

Был самый полдень, и при первом же ударе склянок капитан прорычал, приказывая первому дозорному дня подняться на мачту снова. Мрачный голос Ларсена убил царившую на море тишину.

Я оглянулся вокруг: никогда еще не доводилось мне видеть такой безжизненной и не располагающей к себе картины, какую являл дыбящийся волнами Индийский океан, с неумолимым упорством вздымающий наше судно кверху для того только, чтобы тут же опустить его вниз. Нечто похожее я уже видел в детстве, в разгар лета, во время одной из страшнейших засух у нас на континенте: такая же широкая бездыханная равнина, которую на языке синдаквена называют «Там-Где-Даже-Мужчина-Теряет-Мужество».

Мое созерцание моря было внезапно прервано громким выкриком Тора Ларсена, обращенным уже ко мне:

— Ну, мой юный бур! У тебя, будь я проклят, отличные глаза! Я заметил это, будь я проклят, еще на теннисном корте! (1 Капитан Ларсен познакомился с героем повести в порту на теннисном корте, где наблюдал его игру со школьным приятелем Эриком (ныне находящимся в каюте по причине морской болезни) — сыном владельца «Курта Хансена». — Прим. пер.) Теперь покажи мне, какие они у тебя здесь, на море, а?!

Я повернулся к капитану с опаской, еще не понимая, что у него на уме, но, к своему удивлению, встретил довольно благожелательный взгляд Ларсена.

— Забирайся-ка поскорее с Йохансеном в «воронье гнездо» и быстренько высмотри мне китовый фонтан, будь я проклят! Ясно?

Я ничего ему не ответил. Успел только в первую секунду осознать важность его команды и почувствовать, как сильнее забилось сердце, и сразу же бросился по трапу на палубу, преследуемый громким, скрежещущим смехом капитана — впервые за весь день, — который словно подстегнул мое рвение, и я чуть не упал, прыгая по ступенькам трапа. Я подбежал к вантам — веревочной лестнице на мачте — раньше Йохансена, который еще только достиг правого борта. Мы оба посторонились, давая возможность неудачливому дозорному, стоявшему на вахте до нас, спуститься вниз. Пока он передавал Йохансену бинокль, обменявшись несколькими словами, я, будто по выстрелу стартового пистолета, стал подниматься со всей доступной мне быстротой наверх. Странная вещь: я ни разу в жизни не проделывал подобной операции, и следовало ожидать, что буду карабкаться по вантам осторожно, если даже не опасливо; однако пристальное внимание, с каким я следил все утро за тем, как проделывали это дозорные, придало мне уверенности и смелости лезть вверх с таким видом, будто я занимался этим всю жизнь. Лейф сказал мне потом: все, кто видел это, были уверены, что я подымаюсь в «воронье гнездо» не в первый раз.

Так велик был мой страх — ведь я до сих пор видел кита только на картинке в детской книжке — и так велико чувство ответственности за порученное дело, что я, еще взбираясь по вантам, творил бессловесную молитву: «О всемилостивейший господь! Помоги мне, пожалуйста, увидеть фонтан, и я не буду больше делать ничего дурного до конца своей жизни!»

Я очень быстро добрался до «вороньего гнезда» и опередил Свенда Йохансена. Он медленно перелез за мной через край бочки-трубы и тяжело, с хрипом в горле, опустился на ее дно. Йохансен стал потом моим приятелем, но сейчас он, естественно, не был на седьмом небе от радости по поводу моего присутствия в «вороньем гнезде»; и даже не потому, что нам будет тесновато вдвоем на таком «пятачке», а больше из-за того, что я должен был стать для него еще одним молчаливым доказательством утраты капитанской веры в его, Йохансена, силу зрения.

Он даже не поздоровался со мной, а только посмотрел мне прямо в глаза и откровенно сказал:

— Ты стой тихо и смотри. Если заметишь что-нибудь, скажи наперед мне, договорились?

— Да, сэр, — ответил я не пряча глаз.

Было ему, на мой взгляд, лет сорок пять, и показалось мне, что какое-то уныние на лице и едва заметное напряжение в уголках век, когда он сосредоточивал взгляд на чем-нибудь определенном, свидетельствовали о том, что его зрение, острое когда-то, сейчас начало ухудшаться, и он, зная это, чувствовал себя неуверенно и уязвимо.

Он тем временем сфокусировал бинокль и стал методически осматривать море впереди себя. Я тоже огляделся. Окинул быстрым взглядом все видимое море и, ничего не заметив, посмотрел вниз, на палубу. Меня удивило, как здорово выделяются человеческие лица на окружающем фоне, когда смотришь на них с высоты. Все они внизу при свете солнца выглядели необычно белыми, и все эти лица, от Ларсена до лебедчика — даже физиономия штурвального, — словно загипнотизированные, были обращены к «вороньему гнезду». И еще одна вещь поразила меня — я отчетливо видел все, что происходит в глубине прозрачной голубой морской воды. Например, акула, которая все еще сторожила добычу на своем посту; на поверхности различим был только ее спинной плавник, а я лицезрел всю ее целиком, каждое едва заметное шевеление ее хвоста — единственное доказательство того, что она двигалась безостановочно рядом с «Куртом Хансеном», сохраняя при этом видимую неподвижность.

Свенд Йохансен тем временем медленно, участок за участком, просматривал морскую поверхность сначала невооруженным глазом, а потом через первоклассный немецкий бинокль, приобретенный специально для этой цели хозяевами «Курта Хансена». Как это ни может показаться странным, мой опыт выслеживания зверя во время сухопутной охоты (который, как я надеялся, поможет мне и сейчас) подсказал мне — нужно повернуться лицом к корме судна и поглядеть, что делается сзади нас, в кильватере. Таков непреложный закон для двоих в буше: один — весь зрение и слух — идет впереди, а другой все время проверяет тропу с тыла на случай, если, как это часто бывало, зверь из преследуемого обратится в преследующего.

Необъятность пространства, восхитительная голубизна моря и большие прозрачные волны, безостановочно, одна за другой, устремлявшиеся к далекому берегу, — все это сильно действовало на мое воображение. День был таким ясным, что далеко на северо-западе позади нас, в сверкающей ряби горизонта, я различал плотные коричневатые дымки рейсовых пароходов, подымавшиеся вертикально в безветренном воздухе подобно верхушкам стоящих рядом деревьев.

Прошло всего пять минут с начала моего созерцания морского пространства на мачте, как вдруг одним лишь уголком глаза я уловил какое-то постороннее сверкание или мерцание на воде.

Таким неуловимым было это движение воды, что будь на моем месте горожанин, он не придал бы ему никакого значения. Но отроческие годы, проведенные в буше с опытными следопытами, прошли недаром: я уже хорошо знал, что самые . значительные явления и ожидаемые события предвещают о своем приближении подчас самыми незначительными — неуловимыми и обманчивыми для зрения и слуха — признаками.

Я инстинктивно обернулся вполголовы и там, далеко на северо-западе, за Порт-Наталем, примерно на расстоянии трех пальцев от горизонта ближе к нам, заметил небольшое облачко взвихрившейся воды, в роде шелковой кисеи, которое тут же исчезло. Я не отрывал взгляда от того места, все еще не веря своим глазам, как вдруг там же поднялась вторая полупрозрачная струйка воды, похожая не на пальму — как обычно говорят, — а скорее на изящный серебристый тополь, который мне довелось увидеть лишь гораздо позже, во время войны, на кромке оазиса в Аравийской пустыне.

Я знал с уверенностью, как если бы охотился на китов всю жизнь, что это Кит, и кит крупный, раз он выпускает такой большой фонтан, который виден простым глазом на далеком расстоянии. Сердце мое заколотилось, как у олимпийского бегуна, и единственное, на что я в этот первый момент оказался способен, — это задержать в себе крик радости. Круто обернувшись, я дернул Свенда Иохансена за плечо и показал пальцем:

— Глядите, кит! Сзади нас!

Он повернулся, будто ужаленный, несколько минут пристально смотрел туда, куда я показывал, а потом произнес скептически:

— Нет там никакого кита.

Только он это сказал, как фонтан появился снова, правда, не такой высокий, как в первый раз, но достаточно заметный.

— Ей-богу! — воскликнул я. — Опять фонтан! Неужели вы не видите?

Он посмотрел на воду еще внимательнее, покачал головой и мрачно ответил:

— Хочу, чтоб это было так, но ты ошибаешься!

Это было уж слишком! Один за другим последовали еще два убывающих фонтана, а он их не видел... Рука моя бессильно упала с его плеча, а другую я продолжал держать указующей. На английском языке, поскольку я еще не знал норвежского, точно таким манером, как это описывается в приключенческих книгах, я заорал что было силы вниз:

— Есть! Фонтаны на горизонте!

Бедняга Свенд одарил меня таким взглядом, словно я воткнул ему нож в спину. В следующее мгновение, понимая, что ему нельзя оставаться нейтральным, он вытянул свою руку параллельно моей и глубоко, мужественным голосом повторил за мной по-норвежски:

— Blast! Blast! Blast! (Фонтан!)

Потом чуть не шепотом добавил зловеще — уже только мне:

— Ну... упаси бог ошибиться! — И требовательно, потому что я собирался опустить руку, приказал; — Показывай! Показывай, малыш! Не спускай глаз с этого места!

Примечательно, как в одно мгновенье не только наше судно, но и день, и море — все вышло из состояния транса. Еще до первого крика Йохансена: «Blast», я услышал сигнал с мостика в машинное отделение — громкий звонок, когда Ларсен повелительно рванул какую-то рукоятку. Не в пример Йохансену он мгновенно оценил мой крик с мачты.

Даже здесь, в «вороньем гнезде», мы почувствовали усилившуюся вибрацию судна, когда судовые машины заработали на полную мощность. «Курт Хансен» понесся вперед с такой скоростью, что мы раскачивались из стороны в сторону на верхушке мачты, как на конце перевернутого маятника, всякий раз, когда волна перекатывалась через палубу судна; а когда штурвальный резко изменил направление, повернув судно на сто восемьдесят градусов, мы в своем «гнезде» описали такую крутую кривую вместе с кренящимся судном, что я, боясь вывалиться из бочки, опустил свой указующий перст, чтобы ухватиться за ее край.

— Показывай, малыш! Богом прошу тебя, не упускай его из виду! — свирепым от отчаяния голосом зарычал Йохансен. И понял я, что он до сих пор не имеет представления, где находится кит.

Показывать мне было нетрудно, ибо родился я в обширном, пустынном и однотонном нагорном велде, и у меня чуть ли не с детства выработалось чувство четкой и быстрой, почти автоматической реакции на малейшее изменение в окружающей среде! Как раз за тем местом, где кит выбросил фонтан, виднелся на берегу маленький, еле заметный бугорок желтого песка — дюна, чуть возвышающаяся над остальными и прерывающая собой однообразную рябь горизонта. Я неотступно направлял свой палец на этот бугорок и успевал бросать украдкой взгляды вниз, на палубу. Очень скоро мне стала ясна причина отчаяния моего напарника. Для этого достаточно было последить за Тором Ларсеном, за тем, как он порывисто поворачивал голову: от компаса к носу судна, затем к нам, на мачту, и снова к компасу. Наступил момент, когда он проделал этот цикл в последний раз и круто изменил курс судна. «Курт Хансен», оставляя за собой шлейф белой пены, точно встал носом на цель и резво поскакал к ней по волнам.

Убедившись, что судно идет в правильном направлении, Ларсен взглянул наверх и пробасил Йохансену, чтобы тот сошел к нему вниз. Полагаю, напарнику моему не доставила особой радости перспектива пристрастного допроса у капитана, ибо он, понимая, что никуда не денешься — идти обязан, проворчал устало:

— Подумаешь, приспичило. Ты продолжай показывать, малыш!

И я заметил какую-то подавленность, если не страх, в глубине его голубых глаз.

Он перелез медленно через край бочки и стал нехотя спускаться по вантам. Наклонившись вперед, с вытянутой и занемевшей от напряжения рукой, я снова стал вглядываться в голубую воду. И тотчас чуть не вскрикнул опять от восторга: почти там же, где и в первый раз, я увидел второй фонтан, за которым последовали еще четыре — каждый слабее предыдущего; а близко от них, правее, еще четыре дополнительных фонтана — тоже в убывающем порядке. Судя по тому, что мне рассказывал накануне о китах Лейф, это не могли быть фонтаны одного и того же кита, потому что после того, как это огромное морское животное заканчивает свой цикл фонтанов, оно обязательно ныряет в глубину; другими словами, оно исчезает почему-то с поверхности океана на срок от пятнадцати до тридцати минут, что зависит от размера и разновидности кита. Из всего мною виденного я сделал вывод, что впереди нас в море, по крайней мере, три кита.

Едва я пришел к этому выводу, как новый громогласный окрик капитана оторвал мой взгляд от воды. Капитан нетерпеливо кивал, чтобы я тоже спустился вниз, Я встревожился и со всей быстротой, на какую был способен, стал спускаться вниз, ибо не знал никакого другого способа справиться с приближающейся опасностью, как встретить ее лицом к лицу и как можно скорее, пока я не успел растерять последние остатки и без того скудного мужества.

Первым на мостике я увидел рулевого Горджеса, стоявшего за штурвалом с каким-то новым блеском в глазах, которого я еще у него не видел.

Ларсена тоже словно подменили. Гнетущей озабоченности на лице как не бывало. Он выглядел необычно спокойным и решительным. И совершенно равнодушным к тому, что он оказался прав (киты здесь были, только сзади нас!) и что его дозорные оплошали, не заметив их раньше. Меня это удивило и обрадовало: видимо, эта первая удача сделала капитана великодушнее.

— Йохансен говорит, — сказал он мне дружелюбным тоном, — что ты первым заметил фонтан.

Вспомнив растерянность на лице Свенда наверху и движимый чувством уважения к его честности, я счел необходимым взять его под защиту перед капитаном:

— Да, сэр. Но это произошло как раз в тот момент, когда он вел главное наблюдение впереди судна. Я подумал, что неплохо было бы посмотреть и назад. Мы так всегда делаем на суше, когда выслеживаем слона или какого-нибудь большого зверя. Один человек...

— Ясно, ясно! — перебил меня Ларсен нетерпеливо. — Вы оба поступили правильно. Но мне хочется знать вот что, мой юный бур... Расскажи-ка подробнее о первом фонтане: какой он был и как далеко, вспомни!

— Я не умею определять расстояния на море, сэр. Но первый фонтан, который я увидел, разбрызгался в воздухе прямо над горизонтом, как туманное облако. Второй был на расстоянии, по моему глазомеру, трех пальцев вытянутой руки ниже горизонта...

— Ты видел его хвост, когда он погружался? — он опять не дал мне закончить свою мысль.

— Нет, сэр. Ничего, кроме фонтана, — ответил я.

— Хорошо, хорошо, мой юный бур! Отлично! Большой кит, будь я проклят! — воскликнул Ларсен, чрезвычайно довольный моим объяснением. — Голубой. Самка. Жирная. И в часе хода отсюда, не больше. Так, а теперь возвращайтесь на мачту и смотрите в оба, будь я проклят!

Свенд сразу повернулся уходить, а я счел необходимым добавить:

— Это еще не все, сэр. Пока мистер Йохансен был здесь, я видел еще двух или больше китов, фонтанирующих по соседству с первым.

Я описал капитану новые фонтаны и высказал предположение, что раз эти фонтаны не такие высокие, как первый, то и киты эти меньше первого.

Хотя это мое известие послужило еще одним серьезным подтверждением правоты капитана в выборе места охоты, тем не менее он великодушно не стал вспоминать об ошибках своих дозорных, а только еще больше обрадовался, похлопал меня ласково по плечу и, уже как равному, сказал:

— Отлично! Отлично! Ты молодец! Это говорю тебе я, Тор Ларсен. Я благодарю тебя! И давай, пожалуйста, мигом наверх!

Мы с Йохансеном поспешили к мачте. Но как мы ни торопились, взбираясь наверх, я все же успел заметить, насколько сильно изменились настроение и обстановка на судне. Все стояли настороженные на своих местах, вперив широко раскрытые, блестящие глаза в морскую поверхность. Команда передвигалась по палубе только беглым шагом. Все вместе и каждый в отдельности, облеченные сознанием важности момента, охвачены были древним охотничьим азартом, когда добыча обнаружена и человеком движет только одна мысль — убить ее как можно скорее.

Я понял, что мрачная часть дня позади. Люди полны были прадедовским, бьющим через край возбуждением, светившимся на всех лицах и проявлявшимся во всех эмоциях. Что еще в жизни, размышлял я (как нередко думал еще в пору моего сурового охотничьего воспитания дома), может заставить мужчин чувствовать себя сильными и значительными, сделать их такими вот целеустремленными, как не возможность настичь добычу?

Следующий фонтан был замечен одновременно мной и Свендом.

Опытный китобой, каким Йохансен, несомненно, был, несмотря на весь его кажущийся скептицизм, он в то мгновение, как я крикнул: «Китиха снова пускает фонтан!» — засек время по своим наручным часам — прошло ровно двадцать семь минут и пятнадцать секунд. Фонтан выстрелил из воды с такой силой, что достиг высоты, по определению Свенда, не менее пятидесяти футов. Он стоял перед нашими глазами целых пять секунд, отливающий перламутром тополь в мираже яркого полуденного света, после чего уронил свой серебристый ствол в темно-голубую воду, чтобы быстро собраться в туманное облако и раствориться в воздухе с той же внезапностью, как и в момент возникновения.

Мне сейчас уже не надо было кричать и показывать, где замечен фонтан. И то и другое незамедлительно сделал Свенд. Кит находился на несколько румбов юго-западнее того места, где я увидел первый его фонтан, и пока еще беспечно крейсировал там, ничего не подозревая. Мне было уже известно, что киты этой разновидности достигают более девяноста футов в длину, весят до ста тридцати тонн и в минуты опасности развивают скорость пятнадцать, а то и все двадцать узлов в час, правда, ненадолго. Следовательно, если приятель наш помчится со скоростью пятнадцать узлов, то окажется далеко южнее «Курта Хансена».

— Blahval! (Голубой кит!) — авторитетно сказал мне Свенд после того, как сообщил о нем вниз. — Очень, очень большой. И корова, не самец! — А после небольшой паузы добавил со смущением, которое вызвало у меня к нему еще большую симпатию: — Спасибо тебе, малыш...

Мы наблюдали еще четыре фонтана почти рядом с первым — каждый меньше предыдущего, но все же достаточно мощные, чтобы увериться в том, что кит этот редкой величины.

Горджес под неустанным руководством Тора Ларсена искусно вел судно следом за китом.

Через некоторое время Свенд добавил, что кит следует по сходящейся с нашим курсом прямой не больше чем в пяти милях впереди.

К моему напарнику вернулась, кажется, былая уверенность в себе: он не стал ждать, пока капитан позовет его вниз, а, убедившись, что Горджес ведет судно в нужном направлении, спустился с мачты и поспешил на мостик к Ларсену, чтобы доложить капитану о своих наблюдениях лично. Он вернулся ко мне с видом человека, освободившегося от тяжкого бремени. Когда я сообщил ему, что видел в его отсутствие еще двух китов севернее первого, он похлопал меня по плечу и с теплотой в голосе произнес:

— Ты славный парень, малыш!

Мне было очень лестно это слышать от старого морского волка, хотя и досадно резало ухо обидное «малыш». Ничего, может, сам догадается...

«Курт Хансен», по его словам, никогда не шел так быстро — тринадцать узлов, не меньше.

Я прикинул в уме: если наша скорость действительно такая и кит еще раз останется под водой двадцать семь минут и пятнадцать секунд, то мы наверняка проскочим примерно на милю то место — пять миль впереди, как сказал Свенд, — где кит погрузился во второй раз. Капитан, очевидно, сделал тот же подсчет. Вместо того чтобы и дальше вести судно прямо на кита, Ларсен велел повернуть чуть-чуть на северо-запад. Мы все были уже во власти таких обстоятельств, где профессиональный опыт, разум и сила зрения значат меньше, чем интуиция и обыкновенное везение или удачливость.

Маневр капитана не остался незамеченным Свендом, ибо в тот момент, когда белая кильватерная струя «Курта Хансена» слегка скривилась, он неодобрительно хмыкнул и покачал головой. Я взглянул вниз, и мне показалось, что людей на палубе это тоже озадачило.

Минут двадцать мы шли таким манером на полной скорости. Потом капитан дал сигнал вниз — остановить машины. Сигнал и его подтверждение — звонок в машинном отделении — прозвучали с неожиданной силой и резкостью в тишине мирного полудня.

Минут пять или больше «Курт Хансен» скользил вперед с пониженной скоростью, достаточной для того лишь, чтобы штурвальный мог держать судно в нужном капитану направлении.

Прошло еще две минуты, и кит вспорол поверхность воды одной милей севернее того места, где он нырнул в последний раз, — дальше, чем ожидал капитан. На этот раз все увидели пять фонтанов — первый был просто великолепен! Он поднялся в воздух футов на пятьдесят, по Свенду. Устранены последние сомнения! Это произвело поразительный эффект и еще больше подняло настроение людей. Капитан, команда, мостик, палуба, «воронье гнездо» — все судно стало единым динамическим целым.

Кит нырнул сразу после пятого фонтана, изогнувшись дугой над поверхностью воды, но, как это водится у голубых китов, не показав нам своего знаменитого двухлопастного — «бабочкой» — хвоста.

Капитан нацелил «Курта Хансена» юго-западнее места последнего погружения кита и через милю хода застопорил машины. Судно легло в дрейф. Теперь, как мне казалось, команда поняла маневр капитана, и все единодушно выражали одобрение его решению. Не раз впоследствии, в течение целых трех сезонов плаванья, я часто, в свободные минуты, становился свидетелем оживленных и горячих дебатов по поводу этого ларсеновского маневра в китобойной практике.

Одни мудрецы доказывали, что капитан должен был остановить судно на полмили раньше, чем он это сделал. Они говорили, что киты с их острым слухом улавливают шум винтов и судовых механизмов на большом расстоянии, пугаются, быстро меняют направление и на огромной скорости несутся прочь от опасности. По мнению этих людей, самое лучшее — ждать, когда кит вынырнет снова, ибо во время подъема у него слух притупляется, и ринуться к нему на полной скорости, остановив машины в тот момент, когда он погрузится в воду опять. Так нужно проделать несколько раз, подбираясь к киту все ближе и ближе, пока судно не подойдет настолько, что можно пускать в ход гарпунную пушку. На «Курте Хансене» существовал специальный термин для такого способа охоты. По-норвежски это звучит: «Luse jag», что соответствует, насколько я мог понять, нашему слову «подкрадывание».

Другие, считая себя более опытными, утверждали, что лучший способ — сразу идти на полной скорости к тому месту, где ожидается вторичное появление кита, совершенно не опасаясь напугать его. Наоборот, его испуг дает преследователю преимущество — страх заставляет кита нырять быстрее, чем он это делает в нормальном состоянии, и вынуждает по той же причине набирать воздуха меньше, чем обычно; следовательно, он вынужден будет и вынырнуть раньше на поверхность. Я лично знал пушкарей-гарпунщиков в нашей флотилии, которые стреляли в китов даже тогда, когда имели совсем мало шансов загарпунить его, — они были убеждены, что гул выстрела загонит быстрее добычу под воду и ускорит им все дело, ибо кит постепенно становится беспомощным из-за нехватки воздуха. Наша команда и на этот случай имела свое название охоты: «Prose jag» или то, что я назвал бы «затравливанием».

Я ни разу не видел, как наш капитан тратит выстрел гарпунной пушки на то, чтобы только испугать кита. Но я был свидетелем того, как успешно применяет он комбинацию из этих двух способов охоты настолько эффективно, что Ларсен считался самым прославленным и удачливым китобоем во всей флотилии.

В тот момент, когда машины застопорились, капитан подозвал кивком первого помощника на мостик и, оставив его за себя — с Горджесом за штурвалом, — с нарочитой медлительностью, присущей энергичным людям в минуты сильного внутреннего возбуждения, и величественным видом, который отнюдь не вязался с его странной орангутангоподобной походкой, спустился по трапу вниз и прошел через всю палубу на нос судна. Подойдя к гарпунной пушке, он взошел на орудийную площадку, положил руку на изящную рамку спускового механизма и застыл недвижимо, как высеченная из дерева носовая фигура корабля на старом паруснике, вперив взгляд в океан впереди себя.

Почти одновременно мы все увидели новый фонтан, выстреливший из воды в полумиле от нас прямо впереди «Курта Хансена». Сигнал Тора Ларсена на мостик об увеличении скорости был необязателен, ибо только он поднял руку к рукоятке, как из машинного отделения прозвучал призывно ответный звонок — как во время боевой тревоги на военном корабле. «Курт Хансен» резко рванулся вперед.

Фонтан показывал, что кит движется в том же направлении, что и мы. Давление пара в котлах судна было так велико благодаря усилиям кочегара, что, несмотря на максимальную скорость, излишек его все время пробивался через предохранительный клапан у трубы.

Мы приблизились к киту настолько, чтобы не напугать его, не заставить насторожиться. Он сфонтанировал четыре раза, причем последний, четвертый, фонтан выглядел лишь легким дымком над морем, ибо кит уже навострился дать дёру, почуяв какую-то непонятную ему опасность в незнакомом шуме винта и судовых машин. Мы только и успели увидеть в косых лучах солнца за момент до погружения его огромную спину — в глубокой впадине меж двумя большими водяными валами, — величаво изогнувшуюся дугой наподобие черномраморной триумфальной арки.

Мы прошли на полной скорости через «масло» (1 Масло — гладкий участок морской поверхности, образованный жидкостью, которую выпускают в воду киты в минуты безмятежного покоя. (Г. Мелвилл, Моби Дик.)), и, хотя я видел довольно далеко в глубину воды, кита в том месте уже не нашел.

Далее мы прошли около мили вперед, потом резко повернули на сто восемьдесят градусов и пошли назад, к тому месту, где исчез кит, а там застопорили машины на девять минут. По истечении девяти минут Тор Ларсен дал сигнал, и «Курт Хансен» снова понесся на полной скорости по пройденному пути.

Мы оказались левее «масла», через четыре минуты взяли на пять румбов северо-восточнее его и продолжали мчаться дальше. Через следующие четыре минуты, примерно в двухстах ярдах по правому борту, я увидел, как мне показалось, огромную, с задранным носом «торпеду в мирных водах», иллюминированную солнечными лучами, пронизывающими океан под тупым углом с запада. Только я успел заметить эту «торпеду», как она метнулась в сторону и исчезла. Все на корабле говорили мне потом, что. это было «счастливое видение».

Я знал, что Свенд не заметил «торпеды», хотя это было нетрудно. Чувствуя себя более уверенно сейчас, я закричал по-английски и вытянул руку:

— Ahoy! Он здесь! Эхой! (1 Ahoy (англ.) — морской термин, оклик.)

Штурвальный Горджес со свойственной ему быстротой реакции понял сразу значение моего крика. Помощник капитана, наоборот, заколебался — ему был в диковину мой «профессиональный клич», заимствованный из приключенческих книжек, — и вопросительно посмотрел на Ларсена, стоявшего на носу. Ларсен тоже проявил необычную медлительность, он только обернулся и молча уставился на «воронье гнездо». Капитан не очень был силен в английском в отличие от Горджеса, чтобы понять точный смысл этого клича. Но сам крик и моя вытянутая рука произвели на него должное впечатление — они были достаточно выразительны и без слов. Он, безусловно, среагировал быстрее своего помощника, но его сигнала на мостик даже не понадобилось — «Курт Хансен» уже кренился, чуть не черпая бортом воду от быстроты, с какой Горджес поворачивал судно. В эти моменты взаимопонимание между рулевым и капитаном достигло такой степени, что Ларсену оставалось только выказать жестом свое удовлетворение и, повернувшись обратно, поустойчивее расставить ноги на орудийной платформе, дабы не потерять равновесия.

Возбуждение на судне тоже достигло высшей степени. Оно заставило вылезть на палубу даже моего заболевшего приятеля — Эрика: я увидел его — в лице ни кровинки — подымающегося по трапу при поддержке Лейфа. Эрик был страстным фотографом и обладателем самого дорогого немецкого фотоаппарата, который висел у него сейчас на ремешке. Но не успел он сделать и двух шагов по палубе, как вдруг оторвался от Лейфа и прижался к борту — его стошнило. Через минуту ему, видимо, стало лучше — он поднял голову к «вороньему гнезду» и махнул мне слабо рукой. Я обрадовался и помахал ему в ответ и стал снова смотреть на море.

Это произошло так быстро, что я не успел уловить момент: невдалеке под углом к поверхности моря всплывал наш кит — в нескольких румбах правее судна.

Опять Свенд не увидел его, а Горджес по моему крику нацелил судно туда, куда я показывал.

Моментом позже из воды прямо впереди нас стремительно поднялся первый фонтан. Он с такой силой вырвался из китовых ноздрей, что оглушил меня больше, чем свист пара, выбивавшегося через предохранительный клапан. Этот пронзительный свист продолжался целых пять секунд, свидетельствуя о том, как сильно нуждались легкие кита в воздухе. Потом последовали второй и третий фонтаны. Я ждал четвертого, но его не было...

Сейчас, основательно перепуганный, кит нырнет. На расстоянии пятидесяти ярдов от нас его огромная темная спина начала выгибаться над водой... Самый подходящий момент. Гарпунеры в те дни предпочитали стрелять в преследуемое животное не дальше, чем за сорок ярдов. Прицеливание и стрельба из гарпунной пушки — великое искусство, ибо катапультируемый пушкой гарпун летит по траектории, и надо целиться поверх китовой спины; насколько выше — это зависит от глазомера, силы ветра, угла наклона платформы во время выстрела и так далее. Сейчас не было ветра, но гарпунера от цели отделяло слишком большое расстояние, да и бортовая качка стала больше обычной. И вот Ларсен, который вел прицеливание неотступно — фонтан за фонтаном, — нажал спусковой механизм как раз в тот момент, когда синевато-стальная громадина начала серпом изгибаться над водой.

Я подумал, что он взял слишком высоко. Гарпун действительно сначала взлетел очень высоко над китом — с привязанным к нему линем, который развертывался в воздухе как желтая кобра, устремившаяся к своей жертве, — и я был уверен, что капитан промахнулся. Но гарпун быстро достиг высшей точки своей траектории — как раз над спиной кита, поднимавшейся прямо ему навстречу из воды... И в тот момент, когда арка выгибающегося кита также достигла своего максимума, готовая превратиться снова в длинную скользкую спину, чтобы погрузиться в глубины моря, гарпун вонзился в самую середину ее, значительно ниже спинного хребта.

Это был замечательный выстрел на таком расстоянии, жаль только, что гарпун попал в кита ниже, чем следовало бы. Позже я узнал, что идеальным считается такой выстрел, когда гарпун вонзается в китовую спину на такой высоте, что взрыв его боеголовки разрывает спинной хребет. Но винить Ларсена было не за что, ибо казалось чудом, что он вообще попал.

А вот результаты этого выстрела произвели на меня удручающее впечатление. Как только «цель была поражена», произошел взрыв. Облако белых брызг и пены поднялось в воздухе около кита, затем наверх полетели большие и малые куски разорванных внутренностей, как комья глины, вышвырнутые из сырой земли взрывом минометного снаряда.

С разорванными внутренностями, терзаемый страшной болью, кит сделал отчаянную попытку избежать смерти, сидевшей внутри, и рванулся прямо вперед. Гарпунный линь быстро ушел весь под воду, и пружина, при помощи которой линь на шкиве был прикреплен к фок-мачте и которая выдерживала нагрузку более двадцати тонн, очень быстро вытянулась до предела.

Можно было залюбоваться в эти решающие мгновения согласованными действиями всей команды, которым по-своему обучил ее капитан Ларсен. Каждый делал именно то, что ему нужно было делать, без единого слова и даже взгляда с его стороны. Он же немедленно после выстрела перезарядил гарпунную пушку при помощи специального матроса, который уже был тут как тут, и, пока Ларсен возился с пушкой, неотрывно следил за китом, несшимся по океану с бешеной скоростью рысака, решившегося во что бы то ни стало выиграть скачку в забеге между Жизнью и Смертью. И помощник капитана на мостике тоже не отрывал глаз от линя, шкива, пружины и человека у лебедки. В момент, когда кит был поражен, он сбавил скорость «Курта Хансена». Сейчас, когда пружина готова была вот-вот лопнуть, он увеличил скорость. В тот же момент лебедчик выбил тормозную колодку из лебедки, и с ее барабана начал постепенно разматываться и уходить под воду стальной трос — пока он не вытянулся больше чем на полмили. Наш «Курт Хансен» стал своеобразным механическим «удилищем» с длинной леской и действовал как заправский рыболов, подтягивающий к берегу попавшуюся на крючок рыбину. Ни фута лишней веревки или добавочной скорости, если это не диктуется крайней необходимостью. Так прошли два измазывающих часа, прежде чем «Курт Хансен», выигрывающий тем, что на нем не было никакого груза, а единственной помехой (но и тормозом!) при быстром преследовании являлся его собственный вес, улучил момент, когда кит обессилел, и спокойно, сажень за саженью подтянул его лебедкой к своему борту.

Как только началось подтягивание кита к «Курту Хансену», вся его команда собралась на палубе, чтобы посмотреть, какую добычу принесла многочасовая морская мистерия.

Битва кита за жизнь продолжалась так долго, и он был так тяжело ранен, что можно было диву даваться, как он еще держится, когда агония давно уже должна была кончиться! В нем с новой и новой силой возбуждался порыв к свободе, и он делал все новые и новые попытки удрать — даже с нашим недвижимым судном на буксире.

Я наблюдал за всем этим с душевной тревогой, и мне такая процедура стала казаться в какой-то степени ненужной и неуместной, а старый метод ручного загарпунивания кита — лучше, потому что там преследование кита велось на вельботах с копьями, чтобы вонзить эти копья в его жизненно важные органы и умертвить как можно быстрее (как я читал об этом в книгах) — во всяком случае, менее жестоко, чем наша игра в механическую «удочку-лебедку» и вспарывание живота киту. Безусловно, при ручном гарпунировании опасности для человека больше, однако в этой нашей охоте не было ни грана честной игры, которая наличествовала раньше в соперничестве человека и животного. А какой она должна быть, честная игра, в нынешних условиях? Это мне самому пока было неясно, и, кроме того — что греха таить! — у меня не было в те минуты времени искать ответ на подобные вопросы.

Все мои чувства обострились до предела, когда ярдов за семьдесят до судна кит «впал в панику», так называют китобои последние конвульсии этого огромного млекопитающего. Он крутился, изгибался и перевертывался; он вздрагивал, дрожал, содрогался всем телом, как гора от землетрясения. Там, где жемчужный пар бил недавно струей из его носа, сейчас густые струи крови — индийский рубин на солнце — пламенели в воздухе. Его двухлопастный хвост — это изящное, элегантное изделие самого талантливого мастера — Природы — поднялся, чтобы шлепнуть по воде, как бы стучась в поисках убежища в уже запертую для него дверь...

Потом внезапно он утихомирился и перевернулся на спину кверху своим желто-белым гофрированным животом, из-за которого английские китобои прозвали эту разновидность семейства китовых желтобрюхим китом, и в тот же момент последняя его живая кровь, алая на солнце, сверкая, подобно шелковой мантии, широко и далеко разлилась по поверхности воды. Уже я заметил спинной плавник акулы у кромки этой мантии, тут же исчезнувший под водой. Ощущение смерти стало таким близким, что затмило в моих глазах день, который так великолепно начинался. Но солнце висело уже низко над горизонтом, а свет его лучей был пронизан даже каким-то ангельским золотом.

Я посмотрел на Свенда. Ему, должно быть, такое зрелище было не впервой, и он по простоте душевной не смог, встретившись с моими глазами, скрыть выражения вины и совестливости на своем честном лице.

Я думаю, ему понятно стало, какие чувства владели мной, и, может быть, в качестве оправдания, он вдруг неловко заметил, как бы отвечая на мой вопрос:

— Видишь ли, парень, поймать такого кита, особенно такого большого кита, — очень много значит для нас. Он сможет прокормить много людей у нас на родине...

Я наблюдал, как кита пришвартовывали к борту судна. Круглая репица его хвоста как раз в том месте, где она плавно переходила в два совершеннейших, как будто изваянных скульптором, хвостовых плавника, разлетавшихся в стороны, подобно птичьим кры-лам, была крепко захвачена петлей троса и надежно принайтовлена тяжелой сдвоенной цепью из продетых в металлические трубки перлиней к фальшборту. Судно было оборудовано захватывающими приспособлениями, рассчитанными на двух китов. Я видел, как матросы затыкали чем-то похожим на хлопковый угар (1 Угар — в текстильной промышленности отходы, образующиеся при прядении.) дыры в теле кита, образовавшиеся от взрыва боеголовки гарпуна. Затем длинным острым ланцетом, называемым фленшерной лопатой, они проткнули брюхо мертвого кита, в образовавшуюся новую дыру вставили наконечник шланга от воздушного компрессора и стали накачивать кита, как футбольный мяч, — чтобы он держался на плаву. Закончив эту операцию, они тщательно законопатили дыру.

Тут я вспомнил о двух меньших китах, фонтанировавших следом за нашей жертвой, о которых мы в ажиотаже забыли Я быстро огляделся вокруг и обнаружил фонтан в полумиле от нас, под прямым углом справа от «Курта Хансена». Фонтан этот был меньше, чем у нашей китихи, но все же довольно внушительный.

К этому моменту я уже мнил себя опытным китобоем и, не дожидаясь Свенда, заорал вниз:

— Опять фонтаны!

Свенд обернулся ко мне и тоже заметил два, последовавших за моим первым, фонтана перед тем, как кит нырнул. Мы ждали признаков жизни от второго замеченного ранее кита, но больше фонтанов не было. Или он сфонтанировал до того, как я заметил его напарника, или же попросту удрал.

Свенд считал, что скорее всего случилось последнее. Когда второй наш кит погружался, он сказал мне:

— Молодой самец ныряет, удивляется, куда подевалась самка, и остается, чтобы найти ее. А другой, более трусливый, смывается...

Тем временем мой крик снова привел всю команду в движение. Тор Ларсен впервые с того времени, как мы начали охоту за первой нашей жертвой, стал выкрикивать команды. Он метнулся на палубу, проверил, хорошо ли принайтовлен к борту мертвый кит, и, удостоверившись, кивнул на мостик — возобновить охоту. Удача нам сопутствовала и в оставшуюся часть дня. Это была, на мой взгляд, даже сверхудача. Молодому и неопытному, бестолковому и наивному, обескураженному исчезновением большой и красивой самки, за которой он, по всей очевидности, «ухаживал», самцу этому, конечно, было не под силу соперничать с «Куртом Хансеном» и его непонятным, одержимым капитаном. Тор Ларсен загарпунил этого кита за четверть часа до захода солнца, и выстрел капитана был настолько точен, что спинной хребет незадачливого самца оказался сломанным начисто. Агония была короткой — и никакой «паники», как в первый раз. С последним отсветом вечерней зари он тоже был пришвартован к нашему борту.

Сокращенный перевод с английского Г. Головнева

Долой путешествия!

Данный заголовок вряд ли можно назвать радостным. Не блещет он и оригинальностью. Однако если принять его за цитату, он сразу займет свое надлежащее место в сокровищнице современной мысли. Именно это обстоятельство заставляет меня, прежде чем приступить к основной теме, поделиться некоторыми соображениями о пользе самоцитирования.

Когда мы с женой уходим вечером из дому, с детьми приходит посидеть моя теща. Каждый раз перед уходом жена останавливается в дверях и дает своей матери ряд советов (которые повторяются в неизменной последовательности): «Пожалуйста, ничего не делай, отдыхай. Если захочешь погулять, выйди на улицу. Если проголодаешься — ты знаешь, где что лежит. Если устанешь — присядь».

Восхищаясь заботливостью жены, я тем не менее спрашивал себя, действительно ли нужно повторять столько раз взрослой женщине (а моя теща давно уже принадлежит к этой категории), что, почувствовав голод, целесообразно принять пищу, а притомившись, следует сесть в кресло? Мне представлялось в высшей степени невероятным, чтобы женщина с умом моей тещи отправилась бы гулять, будучи усталой и голодной...

Можете поэтому представить себе мое удивление, когда в недавнем номере «Энкаунтера» я прочел статью, где цитировалась основная догма буддизма — цзен. Звучало это так: «Гуляя, гуляй; сидя, сиди, а не, шатайся по сторонам; когда голоден, ешь; когда устал, отдыхай». Боже, подумал я, выходит, моя жена повторяла священные заповеди. Я, грешный, считал это глупостью, а она фактически изрекала (хотя и слишком часто, на мой взгляд) премудрости Востока!

Несколько дней спустя в книге, посвященной британскому судопроизводству XIX века, я натолкнулся на следующую фразу: «Вот так обстоят дела!» — как говорил доктор Джонсон». Порывшись в памяти, я обнаружил (почти с полной уверенностью), что и мне доводилось произносить эту фразу. Однако ни разу ни в одной книге, посвященной юриспруденции или другой теме, я не прочел: «Вот так обстоят дела!» — как сказал Джордж Микеш».

Сведя воедино доктора Джонсона, Будду и мою тещу, я понял, что само по себе высказывание не имеет значения. Главное — кто его изрек в свое время.

Когда жена говорит в воскресенье мужу, уходящему на встречу однополчан: «Джо, пожалуйста, не налегай на виски», у него есть все основания обидеться. Совсем другое дело, если она процитирует ему высказывание Хью Родса, датированное 1530 годом: «Пей, но не пьяней!» А если подобный афоризм передать в старой орфографии, ему цены не будет.

Лично я взял себе за правило всегда после вырвавшейся глупости немедленно добавлять имена знаменитостей. Мои замечания приобретают после этого удивительное глубокомыслие. Это не очень трудно. Например:

«То, что я нашел в Гомере, заслуга его, а не моя» (это я приписал Паскалю). «Закон должен быть несправедлив, иначе это не закон» (так мог бы сказать Бернард Шоу).

Эту игру выдумал не я, в нее играют уже целые столетия. Я, например, охотно прибегаю к выдуманным пословицам. Меня приучили к этому государственные деятели, обрушивающие на головы слушателей несуществующие народные изречения. Приведу несколько экземпляров из моей коллекции:

«Лучше блин во вторник, чем шиш с маслом в среду» (древнеславянская); «И богатому и бедному случается потерять кошелек» (китайская); «Лучше один томагавк в руке, чем два в кустах» (пословица индейцев сиу, обитавших возле устья Миссисиппи); «Как ни надрывайся, солнце всегда будет заходить на. западе» (бирманская, XIV век).

Однако в этом деле следует быть настороже (как, кажется, говорил Дизраэли). Поэтому мне хотелось бы дать себе напутствие: «Постарайся быть не глупей великих». И в оправдание: «Мертвые это переживут» (как никогда не говорил Ибсен).

Вот почему я не буду в претензии, если кто-нибудь воскликнет вслед за мной: «Долой путешествия!»

Бойтесь эпидемии

«Туристит» — вот название эпидемии, охватившей Европу в середине 50-х годов нашего века и продолжающей успешно свирепствовать до сих пор. Болезнь (ее еще называют «Мания передвижения») легко распознается по симптомам. Ранней весной бациллоноситель становится беспокойным и начинает метаться из одного агентства путешествий в другое, собирая бесполезную информацию о местах, куда он не собирается ехать. Затем больной (чаще — больная) обходит прилавки распродажи летних вещей, тратя на это все время, которое у нее есть, и особенно то, которого нет. Наконец, в августе он садится в самолет (поезд, автомобиль или автобус) вместе с тысячами своих спутников-страдальцев. Больной поступает так не потому, что его заинтересовало или привлекло данное место или маршрут, не потому, что он может себе это позволить, а потому, что «так делают все». Следует знать, что данное заболевание исключительно заразно и подхватить его так же легко, как в 20-х годах — инфлюэнцу.

В результате в определенное время года все приходит лихорадочное движение. В Пизе вы уже не услышите итальянского, а только немецкий; в некоторых швейцарских кантонах вы беспомощны, если вы не американец; я вовсе не удивлюсь, если в Испании в этом или следующем году на какой-нибудь заброшенной лавчонке появится объявление: «Здесь еще говорят по-испански».

Какова цель путешествующих? Мне уже доводилось писать (не откажу себе в удовольствии процитировать), что у представителей каждой нации своя цель. Американец хочет получить фотографии с собственным изображением на: а). Трафальгарской площади в Лондоне, с голубями; б) на площади св. Марка в Венеции, с голубями; в) перед Триумфальной аркой в Париже, без голубей. Таким образом документально подтверждается, что он там был.

Немец путешествует исключительно с целью проверить правильность данных, изложенных в путеводителе. Когда он убеждается, что мост Вздохов действительно находится на своем месте в Венеции, что угол падения Пизанской башни точно соответствует указанному, он делает соответствующие пометки в записной книжке и возвращается в Мюнхен удовлетворенный, с сознанием, что его не надули.

Но зачем путешествует англичанин? Ну прежде всего потому, что в детстве его учили: путешествия расширяют кругозор. И хотя он успел усвоить печальную истину, что расширяющее действие швейцарской и немецкой пищи сказывается прежде всего на талии, данная точка зрения продолжает бытовать. Наконец, главное — англичанин путешествует, чтобы избежать общения с иностранцами. У себя в Англии он рискует ежеминутно столкнуться с кем-нибудь из иноземцев. Совсем другое дело — заграница. Тут уж точно гарантированы встречи с людьми (я имею в виду встречи с милыми и приятными англичанами). В обычной обстановке, то есть дома, англичанин избегает своего соседа («У них свои дела, у нас свои», «Мы ни во что не вмешиваемся и не хотим, чтобы лезли к нам» и т. д.). Столкнувшись с соседом на лестничной клетке, англичанин делает вид, что не заметил его, в лучшем случае он безмолвно кивнет. Зато встретив его на Капри или в Гренаде, он долго-долго с наслаждением трясет ему руку и тут же приглашает пропустить стаканчик. Англичанин убеждается, что его сосед — отличный парень, и он вполне мог бы жить с ним в одном доме...

Бороться с туриститом безнадежно. К тому же каждый год приносит новые проблемы. Надлежит угадать, куда в будущем сезоне едут все (то есть избранные). Несколько лет назад надо было побывать на Капри. Но сейчас Капри оккупировали богатые западногерманские бизнесмены. В следующем сезоне модным стал остров Искья, однако и его заняли бизнесмены. Затем надо было ехать на Майорку, но в последнее время о ней даже смешно заводить речь — все те же бизнесмены. Остров Ивиса царствовал до позапрошлого года, но и его взяли на абордаж бизнесмены... В настоящее время я даже затрудняюсь, что вам посоветовать. Разве что круиз вокруг Греции, испытанный мною на собственной шкуре...

Греция на вынос

Началось с того, что я проснулся среди ночи в холодном поту: меня осенило вдруг, что я до сих пор не объехал греческих островов в Эгейском море. Признаться (хотя бы самому себе) в такой вещи равносильно в наши дни признанию подростка, что у него нет транзисторного приемника или гитары. К счастью, упущение с Грецией, как оказалось, можно исправить, и через пару недель я очутился на борту красивого лайнера «Романтика», отправлявшегося по указанному маршруту. Корабль отходил из Венеции, команда и официанты были греки, пассажиры — англичане и французы. Первые несколько дней я с любопытством наблюдал, как французы непременно обращались к официантам по-английски, а англичане — по-французски. Не знаю, считали ли они исковерканный английский и французский более понятным или это было с их стороны жертвой на алтарь древнегреческих богов?

Франко-английские отношения на борту греческого судна в точности отражали взаимоотношения двух стран во внешнем мире. Пассажиры с отменной вежливостью игнорировали друг друга. На острове Делос нас водил по достопримечательностям молодой красивый грек — прямо Аполлон — в небесно-голубых джинсах.

— Хотела бы я иметь его зубы, — резюмировала свои впечатления от острова пожилая англичанка, стоявшая рядом с французским писателем.

— Я бы предпочел сохранить свои, — отрезал писатель.

Так была выбита почва из-под единственной попытки достичь взаимопонимания между нациями...

«Снобизм развращает. Совершенный снобизм развращает совершенно», — сказал некогда лорд Эктон. Туристский круиз подходит для сноба как ничто другое! «Кто сидит за капитанским столиком?» — этот вопрос занимал всех обитателей кают 1-го класса, в особенности тex, кто имел хоть малейший шанс на данную привилегию. При этом абсолютно не имело значения, что капитанский стол, хотя и расположен на видном месте, необыкновенно скучен. У самого капитана знания английского ограничивались словами морской команды, и свои соображения по части погоды и всемирной истории он выражал междометиями. Но не стремиться за капитанский стол было нельзя. Так же, как нельзя было не стремиться в Грецию.

Греческие острова, к своему несчастью, в этом сезоне тоже стали модными. На каждой пристани на нас выходила смотреть молчаливая и несколько ошеломленная толпа туземцев. Видимо, наша жаждущая экзотики группа в яично-желтых или багряно-красных шортах, лихих панамах и пиратских тельняшках, наши сверкавшие голыми бедрами женщины и мужчины в шапочках а-ля китайский кули производила сильное впечатление. Мы только что не пританцовывали и не размахивали дубинками, что, вероятно, представлялось аборигенам несправедливым.

За несколько часов нам предстояло вобрать в себя всю культуру Древней Эллады, ныне находящуюся, к вящему удовольствию пассажиров, в плачевном состоянии. В самом деле, для туристов Греция без развалин — это не Греция. Не случайно в стране ощущается дефицит древних сувениров. Акрополь в Афинах давно был бы уже разобран до последнего камешка, если бы ежеутренне из ближайшей каменоломни мощные грузовики не доставляли на место очередную порцию обломков древности. Уверен, что в самом ближайшем будущем кто-нибудь из предприимчивых американцев займется постройкой на островах руин, и рекламный призыв «Посетите наши новые древние руины!» найдет отклик в среде больных туриститом.

Мне лично в Греции очень понравились уютные исторические места. Я охотно остался лежать под сенью дерева, где в 453 году до новой эры возлежал Анаксагор, в то время как остальные пассажиры тряслись на ослах, добираясь до очередной сломанной ионической колонны. Потом я с удовольствием выпил две кружки пива в том самом месте, где, по всей вероятности, его пил бы великий Аристотель, будь он жив. Впрочем, я не исключаю, что ему пришлось бы эмигрировать из страны в поисках работы. Или для того, чтобы избежать, надоедливости туристов.

Шотландцы, почти похожие...

Один из симптомов туристской болезни — это уверенность в том, что одно место не похоже на другое. Лично я в этом далеко не убежден, но, справедливости ради, отмечу, что данную уверенность поддерживают не только агенты бюро путешествий, но и местные туземцы.

— Как проехать к озеру? — спросил я встречного джентльмена возле Баллоха, в Шотландии.

— Насколько я знаю, здесь нет никакого озера, — спокойно ответил он. — Но если вы имеете в виду лох, то вам сюда.

Я поблагодарил его и извинился за допущенную ошибку. Но меня можно понять: подъехав к этому самому лоху, я убедился, что оно поразительным образом похоже на озеро. Я бы ни за что на свете не уловил разницы. Для этого надо быть шотландцем.

И хотя я знаю, что это высказывание навлечет на мою голову громы и молнии, рискую повторить: да, лох до чрезвычайности похож на озеро. А шотландцы удивительным образом напоминают англичан. С единственной, правда, разницей — большинство англичан, приезжая в Шотландию, облачаются в клетчатые юбки-кильты, в то время как шотландцы предпочитают щеголять в новомодной одежде, называемой брюками.

Целью моей поездки в Шотландию было изучение шотландского национализма. Что он собой представляет? Из чего складывается? Интерес к данной проблеме возник у меня несколько лет назад, когда я написал в одном журнале несколько хвалебных слов о шотландцах. В ответ я получил больше оскорбительных писем, чем за всю мою предыдущую карьеру. Это обстоятельство весьма утешило меня. Я всегда чувствителен к реакции на свое творчество, а если ругают — значит, читают. Согласитесь, что на писателя это действует вдохновляюще.

Мне удалось установить следующее. Жители гор всегда смотрели на жителей долин свысока — у них просто не было другого выхода. Поэтому нетрудно понять, почему шотландцев так раздражает, когда им говорят, что они похожи на англичан. На это они обычно упрямо возражают: «Мы ближе к французам». Да, в учебниках истории есть несколько строк о франко-шотландском альянсе, но сейчас он более чем не актуален.

— Наша кухня напоминает французскую, — объявила мне одна шотландская леди.

Не знаю, может быть, французский бифштекс и имеет что-то общее с шотландским бифштексом, но овсяная каша, честно говоря, никак не напоминает телячью вырезку с трюфелями по-бретонски. Еще шотландцы с ностальгией говорят о том, что их язык полон французских слов. Лично я их, однако, встретил только в меню ресторана в Эдинбурге. Ресторан назывался «Старый Париж»...

Наиболее дальновидные шотландцы, правда, признают, что разница между ними и англичанами с каждым десятилетием все уменьшается и через некоторое время они, возможно, будут походить друг на друга совершенно. К счастью, англичане, очевидно, к тому времени будут уже настолько американизированы, что некоторая разница все же останется.

Приезжающие в Шотландию туристы считают своим святым долгом приобрести галстук из клетчатой «шотландки», волынку и мужскую юбку. Для шотландца наступает минута подлинного наслаждения, когда он видит, что американец, швед или ганец надевают галстук одного клана к юбке другого клана! Шотландец в подобных случаях смеется так же искренне, как смеется англичанин, если вы неправильно обратитесь ко второй дочери графа, вышедшей замуж за недворянина. Маленькие секреты замкнутых групп, клик и кланов делают такими смешными нас, непосвященных чужаков

Однако самая серьезная претензия, которую шотландцы предъявляют англичанам, заключается вот в чем. В свое время англичане, одолев шотландцев в честной войне, сыграли с ними злую шутку: вместо того чтобы посадить шотландцам на трон своего короля, они забрали себе шотландских королей! Это была скромная, но очень эффективная комбинация. Для сравнения представим себе, что Соединенные Штаты, вместо того чтобы провозгласить Гавайи 50-м штатом, отдали бы гавайцам под контроль остальные 49 штатов.

Шотландцам с тех пор ничего не остается, как говорить об английском вероломстве. Если их хвалят, шотландцы негодуют: «Проклятое покровительство!»

Я испытал это на собственном опыте.

Напоминание о шотландцах, добившихся всемирной известности, например о мистере Макмиллане, также не приведет ни к чему хорошему. Вам скажут, что они стали южанами, что интеллектуально они англичане.

Короче, для шотландцев существуют только шотландские шотландцы. Все остальные — это «все остальные». Когда продавец в магазине заворачивал выбранный мной клетчатый галстук, я, чтобы сделать ему приятное, сказал, что буду носить этот галстук с особым удовольствием.

— А как ваша фамилия? — спросил с подозрением продавец.

Я уклончиво ответил, что фамилию мою произносят по-разному, но лично я произношу ее «Маккиш»...

Вполне возможно, что в будущем эпидемия туристита пойдет на убыль. Один мой римский знакомый сказал мне в прошлом году:

— Знаете, я больше никуда не езжу. Приятно все-таки повидаться со старыми друзьями.

— В каком смысле? — не понял я.

— Когда я ездил в другие места, мои друзья непременно оказывались в этот самый момент в путешествии... Теперь я тихо сижу в Риме и жду, пока они приедут сюда. — И он добавил после короткой паузы: — Пребывание дома, знаете, очень расширяет кругозор.

Джордж Микеш

Перевел с английского Д. Кулемин

Таинственные города Инда

Много нераскрытых тайн хранит тысячелетняя история культуры народов Индостана. О двух из них — загадочной цивилизации в долине реки Инд и о происхождении и древних связях арьев, одной из крупнейших групп индоевропейских народов, пришедших на смену цивилизации Инда, — мы рассказываем в этом номере. О цивилизации долины Инда написано уже много книг, но археологи и историки делают все новые открытия. Постепенно вырисовывается картина широких культурных и торговых связей, которые поддерживали люди, населявшие в III тысячелетии до нашей эры города на северо-западе Индостанского полуострова (современный Пакистан).

В начале немного о том, как об этом думали до 1921 года. Доисторическими обитателями Индии считались низкорослые и темнокожие варвары с плоскими носами. Если у них и была цивилизация, то весьма примитивная. Примерно в 1500 году до нашей эры с севера в Индостан вторглись завоеватели — рослые светловолосые люди с высокой культурой.

Называли они себя арьями.

Без особых усилий арьи подавили коренное население и оттеснили его в южную часть полуострова. Затем они приступили к строительству городов, тем самым заложив основание великой цивилизации. Данных, каким-то образом ставивших под сомнение вышесказанное, не было, и потому, когда в 1922 году Кембриджский университет приступил к изданию шеститомной «Кембриджской истории Индии», вполне понятно, что положение, будто арьи явились первыми цивилизованными поселенцами в Индостане, вошло в первый том.

Как это ни странно, но сами арьи отрицали этот постулат. Литература арьев — веды — представляет собой сборник гимнов, написанных на санскрите. Первый сборник этих гимнов известен под общим названием веды. В них и содержатся некоторые сведения о завоевании Индии племенами арьев.

В ведах тогдашние жители Индостана именуются «дасья». Их описывают как народ, поклонявшийся странным богам и говорящий на непонятном языке. Ведические гимны упоминают крепости и замки дасийцев. В одном из гимнов говорится, что замки дасийцев были из камня. В другом употреблено слово, которое, возможно, означает кирпич. Рассказывается также о «глухих защитных сооружениях» дасья, об их «золотых сокровищах».

Читая ведические поэмы, понимаешь, что арьи встретили в Индостане совсем не малозначительную цивилизацию.

Но, рассуждали ученые, веды были составлены победителями, а победителям всегда лестно преувеличить мощь побежденного. Не велика слава победы над безоружными землепашцами. Но если вы можете похвастать тем, что разрушили великую цивилизацию, — о, здесь есть что воспеть!

Итак, решили историки, ведические предания — это самовозвеличивающие мифы, и в историческом плане не могут быть приняты всерьез.

Но в 1921 году подобному положению было суждено измениться.

Открытие это начиналось так. В 1856 году двое англичан, братья Джон и Вильям Брайтон, строили Восточно-Индийскую железную дорогу и прокладывали путь между Карачи и Лахором. Брантоны нуждались в устойчивом материале для фундамента под колею. Кирпич устроил бы их как нельзя лучше. Строители обратились к местным жителям, и те подсказали выход из положения — близ деревушки Хараппа есть огромный холм, буквально напичканный какими-то разрушенными зданиями из кирпича. Тысячи и тысячи штук великолепного кирпича было добыто и использовано под фундамент целой сотни миль железнодорожного полотна. То, что кирпичам этим более четырех тысяч лет, никому и в голову не приходило. Не возникло интереса даже тогда, когда в развалинах возле Хараппы попадались и Мелкие старинные предметы. То были тонкой работы выгравированные печатки с изображением животных и деревьев.

И лишь спустя семьдесят лет, в 1921 году, индийский археолог Раи Бахадур Даия Рам Сахни вернулся в деревню Хараппа и занялся раскопками холма. Он тут же обнаружил еще несколько гравированных печаток и целые залежи кирпича. Стало ясно, что этот холм — погребенный древний город. Археологи сразу определили, что город у деревушки Хараппа был древнее чего бы то ни было, до сих пор найденного в Индии. Он был сооружен в III тысячелетии до нашей эры.

Примерно в четырехстах милях от Хараппы возле городка Мохенджо-Даро на реке Инд находилась другая насыпь, тоже огромная. В 1922 году археологическая экспедиция, возглавляемая Р. Д. Банёрджи, приступила к раскопкам, и вскоре мир узнал, что еще один древнейший город, который был почти двойником первого, существовал на месте Мохенджо-Даро.

С тех пор раскопки в этих районах Индии велись почти беспрерывно. И результаты оказались феноменальными: была открыта цивилизация, которая существовала более тысячи лет и была одной из самых процветающих на Земле.

Мы ее называем «Цивилизацией долины реки Инд», хотя и не представляем себе, как она в действительности называлась. Возможно, никогда и не узнаем. Найдены были города, но имена их тоже забыты.

Археологи наткнулись на остатки плотин, которые, должно быть, служили для сдерживания большой воды. Пять тысяч лет назад дожди в долине Инда были куда более обильными — настолько обильными, что приходилось возводить дамбы для защиты городов от наводнений.

Города были построены из кирпича. Но не того обычного кирпича из высушенной глины, которым пользовались шумеры. Нет, из обожженного кирпича. Шумеры, например, могли без опаски строить из высушенной глины, поскольку дожди в Южной Месопотамии — явление редкое. Но что еще могло заставить жителей Хараппы применять более дорогой обожженный кирпич, кроме стремления не дать своему городу расползтись под проливным дождем? И не о том ли говорит густая сеть сточных канав?

Проливные дожди? В долине Инда? Сейчас об этом даже странно подумать. Год, когда выпадает более шести дюймов осадков, уже считается дождливым.

Дело в том, считают некоторые исследователи, что именно обожженный кирпич объясняет, почему долина Инда сегодня пустынна.

Для обжига миллионов кирпичей, из которых построены Мохенджо-Даро и Хараппа, потребовалось много топлива. Самое дешевое — дерево. 5000 лет назад долина Инда была, наверное, покрыта могучими лесами. Затем пришли градостроители и начали вырубать деревья, превращая их в дрова. Тысячелетиями пылали угли, а леса редели. Итак, строители скорее всего сами и превратили долину в пустыню. А медленные изменения в климате, возможно, подгоняли этот процесс.

Мохенджо-Даро и Хараппа очень схожи. Они выложены по одному плану и, вероятно, в одно и то же время. Хотя это лишь догадка, но нам кажется, что они столицы-близнецы объединенного государства. Слишком уж они схожи во всем — даже в размерах!

Города строились правильными четырехугольными кварталами, с широкими главными улицами

...Есть что-то завораживающее в правильной организации этих городов. Все здесь так продумано и так тщательно спланировано, что трудно даже уловить какое-то развитие культуры этой цивилизации — кажется, что за всю свою тысячелетнюю историю (III—II тысячелетие до нашей эры) цивилизация Инда ни в технике, ни в архитектуре не претерпела никаких изменений.

Поистине необыкновенной особенностью культуры Хараппы, Мохенджо-Даро и соседних с ними городов являлась их забота о чистоте.

В городах повсеместно были водопровод и дренажные кирпичные стоки, разумно спроектированные и замечательно выполненные. Нигде в древнем мире — за исключением дворца критского царя Миноса в Кноссе — нет такого. В Мохенджо-Даро все стоки сходились в центральную сточную систему, расположенную под улицами, которая, в свою очередь, вела к сточному колодцу. Через люки можно было чистить стоки.

Мы можем довольно точно представить себе, какими были эти города при жизни.

Различные ремесла имели свои центры в различных частях города. В зернохранилищах перемалывали зерно в муку. Гончары делали розово-красную посуду с черным орнаментом для нужд горожан. А где-то ткали шерстяные и хлопчатые ткани.

Ювелиры склонялись над ожерельями и браслетами из золота, серебра, меди и бронзы, вырезали мелкие украшения из слоновой кости.

Кирпичники орудовали у своих печей: возводились новые здания, ремонтировались старые — словом, постоянно требовался обожженный кирпич . Плавильщики трудились у горнил. В других частях города повара в общественных столовых готовили полуденную еду. За пределами застывших каменных строений простирались фермы, где выращивались пшеница, арбузы, ячмень, хлопок, росли финиковые пальмы. Там же разводили крупный рогатый скот, овец, свиней и домашнюю птицу, сетями ловили рыбу.

Кошки и собаки бегали по улицам города.

(Кстати, насчет кошек и собак не фантазия. Мы не только знаем, что кошки и собаки жили в городах Хараппы, но можем с полной уверенностью сказать, что они гонялись друг за другом!

Доказательством этому — кирпич со следами кошки и собаки, найденный Эрнестом Маккеем в Чанху-Даро, городке, стоявшем вблизи Хараппы. Ученый пишет: «Оба эти следа, вероятно, отпечатались на свежем кирпиче, выставленном для сушки на солнце... Глубина отпечатка и его контуры указывают на то, что оба животных бежали». Какой-нибудь кирпичный мастер в Чанху-Даро, должно быть, выругался при виде кошки, которая, фыркая, удирала по еще сырым кирпичам от резвой собаки. Но мастер был слишком занят, чтобы замазать следы, а через тысячи лет их обнаружил Эрнест Маккей.)

Красивые резные печатки, найденные в огромном количестве в Мохенджо-Даро и Хараппе, рассказывают нам о том, какие звери обитали в долине Инда 4000 лет назад. Разумно предположить, что художники, вырезавшие печатки, изображали животных, хорошо им известных. Реалистичность изображения подтверждает эту мысль. Мы видим обезьян, зайцев, голубей, тигров, медведей, носорогов, попугаев, оленей, крупный рогатый скот. Никаких обезьян и попугаев нет в пустынной части долины Инда сегодня, следовательно, печатки являются еще одним свидетельством тому, что во времена этих городов долина была покрыта джунглями.

(Разумеется, подобные рассуждения могут завести нас слишком далеко. На одной печатке из Хараппы изображено существо с лицом человека, хоботом и бивнями слона, передней частью туловища барана, задней — тигра и в довершение с вооруженным когтями хвостом. А печатка из Мохенджо-Даро изображает зверя с тремя головами антилопы и туловищем лошади. Пока что можем предполагать, что здесь сыграла свою роль фантазия древнего художника — во всяком случае, пока экскаватор не наткнется на трехглавый скелет.)

Хараппа поддерживала связи с другими цивилизованными народами древнего мира.

В Хараппе найдены три цилиндрические печатки шумерского типа, а золотые бусы того же стиля обнаружены и в Хараппе, и в Месопотамии. Аналогичные бусы были найдены в легендарной Трое. Так что, вероятно, была взаимная торговля между Индом, Шумером и Троей в то время.

Свидетельства связей между Хараппой и Шумером исчезают примерно в 2000 году до нашей эры. Далее сохранились лишь следы торговли между городами цивилизации Инда и Персией, которые обрываются на рубеже 1500 года до нашей эры.

После 1500 года до нашей эры все признаки торговых связей между городами Инда и внешним миром теряются. Поскольку этот период совпадает по времени с тем, которое принято считать временем прихода арьев в Индию, то кажется весьма вероятным, что к этой эпохе и относится падение Мохенджо-Даро и Хараппы.

Письменность «Цивилизации долины Инда» обнаружена главным образом на резных печатках, на осколках глиняной посуды и на табличках, а иногда встречается и на стенах.

Установлено более 400 различных хараппских знаков, многие из которых являются разновидностью одних и тех же рисунков. Большинство специалистов признает 200 знаков, а один эксперт считает, что он опознал 900!

Но и 200 знаков тоже много. Итак, письмо индов не может быть алфавитным, поскольку человеческий голос не в состоянии воспроизвести такое количество звуков. Скорее всего оно представляет собой некую комбинацию изображений и звуков, как и египетское. Бесспорно одно: система письма, которой они пользовались, была сложной и запутанной. И до сих пор письменность эта — загадка (Расшифровкой письменности, созданной в ту эпоху, занимаются ученые многих стран уже свыше 40 лет, но из-за отсутствия билингвы (то есть надписи, повторенной на языке, уже известном науке) ключ к прочтению текстов долины Инда пока не найден. Начиная с 1930-х годов большинство дешифровщиков этих текстов стало исходить из предположения, что цивилизацию Инда создал народ, от которого произошло население Южной Индии, говорящее на языках дравидийской семьи. Ученые пытаются найти аналогии между этими языками и забытым языком древней культуры. Такие же исходные позиции заняли и советские исследователи. На помощь лингвистам привлечена современная техника — все вероятные комбинации знаков письма подсчитывают электронно-вычислительные машины, и, возможно, недалек день, когда и эта тайна древней истории человечества будет раскрыта.) .

Несмотря на свою немоту, письмо индов как бы повествует о той неизменности, которая царила в хараппской цивилизации. От начала до конца — за весь тысячелетний период! — стиль начертаний остался неизменным. Никаких сдвигов, никакого намека на эволюцию.

...Падение Мохенджо-Даро и Хараппы скорее всего происходило медленно, на протяжении нескольких веков.

Имеется множество доказательств этого постепенного упадка. «На всем уровне раскопок позднего Мохенджо-Даро, — пишет Мортимер Уилер в своей книге «Ранние Индия и Пакистан», — археологи обнаруживали все более заметное ухудшение в строительстве и образе жизни: стены и перекрытия совсем хлипкие, ранее построенные здания перегораживались на скорую руку, даже дворы — эти своеобразные центры любого дома — были перегорожены небрежно, далеко не в стиле самих зданий».

Этот период ухудшения, как показывают археологические раскопки, длился несколько столетий. И, конечно же, повсеместная вырубка леса тоже сыграла свою роль в упадке городов. Долина Инда превращалась в пустыню.

К тому же еще в течение трехсот лет постоянно совершались набеги. Первые отряды, очевидно, были отогнаны жителями Хараппы и Мохенджо-Даро.

Но арьи появлялись снова, гонимые неизвестно какими волнениями, происходящими в их собственной стране на севере.

Вероятно, Хараппа пала первой. К тому же, надо полагать, связь между городами настолько ухудшилась, что новости из северной столицы в южную перестали поступать. Как бы там ни было, Мохенджо-Даро был застигнут врасплох.

В одной комнате в Мохенджо-Даро были обнаружены скелеты тринадцати мужчин, женщин и одного ребенка. На некоторых были браслеты, кольца, бусы. Их останки носили признаки внезапной смерти,

По всему городу археологи натыкались на подобные группы.

...В те ночи город был объят пожаром и его тысячелетнему величию пришел конец. Наутро победители двинулись дальше. И, конечно же, они воздавали хвалу своим богам — рыжебородому богу войны Индре, богу огня Агни, свирепому Рудре, богу неба Диаус-Питару.

Что же произошло потом?

Поистине великая цивилизация никогда не погибает. В Месопотамии шумеры, этот мудрый народ, создавший древнейшую в мире цивилизацию, еще в 2400 году до нашей эры были покорены пришедшими с запада кочевниками. Даже само имя Шумера было забыто. Но только не их достижения. Захватчики, поселившиеся надолго в Месопотамии, поклонялись шумерским богам, строили города по образцу шумеров и пользовались изобретенной шумерами клинописью для письма на своем языке.

Что же стало с жителями Хараппы и Мохенджо-Даро?

Они не смогли возродить свою цивилизацию, которая, впрочем, уже многие годы и так клонилась к упадку. Но кое-чему они все же могли научить пришельцев. Арьи поняли, что им есть чему поучиться у народов, которых они завоевали.

И многие знания жителей доарийской Индии переходили к арьям, чтобы продолжать жить долгие и долгие тысячелетия.

Р. Сильверберг

Перевел с английского А. Володин

Связь времен

Итак, на смену «цивилизации долины Инда» пришли во II тысячелетии до нашей эры племена арьев. Пришли откуда-то с северо-запада. Много лет в науке шли споры о том, кто такие арьи и откуда, и какими путями они пришли в Индостан. Исследователи разных стран внесли свой вклад в решение этой проблемы.

Известно и неоспоримо, что язык арьев, на котором были написаны их религиозные гимны, веды — санскрит — лег в основу древнеиндийской литературы.

И уже с начала XIX века русские исследователи стали обращать внимание на то, что между санскритом и славянскими языками, особенно русским, наблюдается такое сходство, которое не может быть объяснено только тем, что эти языки принадлежат к одной семье. Сотни общих слов и корней, почти полная одинаковость приставок, суффиксов, окончаний и других грамматических элементов, необычайное фонетическое родство. (Даже в современном русском языке сохраняется множество черт и слов, свойственных санскриту.)

К тому же, как выясняется, и в религии арьев есть сходство и с русским язычеством, и с дохристианскими верованиями других славянских народов. Причем сходство это трудно объяснить только лишь общими закономерностями историко-культурного развития.

Мы уже знаем, что самая древняя религия арьев именуется ведизмом. Это название происходит от слова «веда» — сборник молитвенных гимнов на санскрите. Установлено, что только поздние гимны вед были сложены в самом Индостане, а ранние из них возникали, очевидно, и на пути арьев в эту страну, и в тех областях, где арьи сформировались как народ. Где же лежали эти земли, на которых сформировался основной массив племен — предков арьев, или, как их часто называют в литературе, индоиранцев? И когда протекал процесс их формирования?

Начнем с того, что территорию формирования индоиранского, или арийского, единства исследователи видят в степной и лесостепной зонах Восточной Европы и датируют существование этого единства серединой III тысячелетия до нашей эры, а уход в Индостан — временем не позже второй четверти II тысячелетия до нашей эры.

Известный немецкий лингвист Вальтер Порциг, прослеживая древние связи арийских языков с другими языками индоевропейской семьи, говорит, что, например, арийский и греческий «...далеко отстоят друг от друга уже в середине III тысячелетия до нашей эры» и что мы можем отнести соседство этих языков «...к началу II тысячелетия до нашей эры, а место, где они соседствовали друг с другом, следует представлять себе где-то к северу от Черного моря».

Но ведь к северу от Черного моря гораздо дольше соседствовали с предками арьев предки славян, ибо первоначальную территорию расселения предков славян советские исследователи видят в правобережье Среднего Днепра, откуда в I тысячелетии до нашей эры они стали расселяться к северу, северо-западу и в других направлениях.

Уходя в сторону Индостана, группа скотоводческих племен — арьев уносила с собой и свои религиозные представления — один из наиболее устойчивых элементов духовной культуры. Мы не имеем никаких данных о богах этих племен, за исключением тех свидетельств, которые сохранились в ведах, главным образом в Ригведе, древнейшей из четырех вед. А тексты Ригведы датируются именно II тысячелетием до нашей эры.

Поэтому мы имеем право искать родство между древним пантеоном арьев и богами славяно-русского и славяно-балтского язычества, исходя из неслучайной близости арийских и славянских языков, возникшей в результате длительных контактов предков арьев и предков славян.

Подобные поиски были предприняты уже неоднократно. Их, на мой взгляд, необходимо пополнять и развивать, ибо, как бы гипотетично ни выглядели те или иные предположения, они помогут выявить корни древнеиндийских и славянских культов.

Приведем лишь некоторые примеры. Само слово веда буквально соотносится со славянским корнем вед (вид) и означает знание, ведение.

В Ригведе слово, означающее бога, одаривавшего милостью и богатством, читается как бхага . Это слово отражает саму идею божественности и, вне всякого сомнения, является вариантом слова бог . Да и местопребывание бога, и вообще обиталище высших сил в санскрите читается почти однозначно с нашим словом небеса — набхаса . Существует в санскрите и другое название неба — сварга , которое не может не ассоциироваться с именем древнеславянского бога Сварога .

Далее. Ведический бог Агни почитался и продолжает почитаться в Индии в качестве бога огня.

Будучи, по преданию, порожден трением верхней деревянной палочки о нижнюю (это способ добывания огня столь широко известен в этнографической литературе, что не требует здесь дополнительных разъяснений), он прежде всего пожрал своих родителей (то есть эти палочки сгорали первыми при разведении костра). Затем он стал искать себе пищу, ибо без непрерывного поглощения пищи он жить не может.

Бог Агни носит еще и другое имя, тоже сходящееся по составляющим его элементам со славянскими словами, — Кравъяд , что значит «поедатель крови». Санскритский глагольный корень ад означает «поедать». Прямо напрашивается для сравнения древнерусское и современное слово народных говоров яд-им .

Агни в качестве Кравьяда описывается как безудержный воин, пожирающий тела поверженных им врагов и лижущий их кровь своими семью языками. Его описывают и как пожирателя опьяняющего напитка сомы, из чего можно сделать вывод, что этот напиток содержал в себе достаточно спирта, чтобы гореть в огне и даже поддерживать огонь.

Агни изображется с двумя и с тремя головами. Это означает, что в нем соединено несколько назначений. Двуглавая его фигура показывает, что он является огнем домашнего очага и одновременно огнем — поедателем жертв, трехглавая — что он выступает как бог, проявляющий свою сущность в трех мирах, или сферах: на небе — как огненная энергия солнца, в атмосфере — в качестве энергии молнии и на земле — в виде огня очага и жертвенного костра.

Здесь уместно остановиться на том, что в Индии широко распространено поклонение многоглавым изображениям богов. В каждом отдельном случае это наличие нескольких голов объясняется по-разному в мифах и преданиях. Древнейшие такие изображения до нас не дошли, так как их, видимо, изготовляли из дерева — материала недолговечного в климатических условиях Индии. Но, судя по приведенному описанию, такие идолы были известны в очень древние времена.

...Как здесь не вспомнить о том, что дохристианские идолы прибалтийских славянских племен тоже были многоглавы.

И еще. Бога Агни по традиции изображают с бараном (или овцой). Видимо, это рассказ о том, что в жертву богам на костер возлагали чаще всего именно барана, овцу или ягненка. А русское слово «ягненок», имеющее своим корнем яг , может быть сопоставлено с санскритским яга — «жертва». (Не сюда ли уходят своими корнями и народные сказки о Бабе-Яге , принимающей свои жертвы после их «огненной смерти»?)

Одним из древнейших ведических богов является бог ветра Ваю , имя которого происходит от санскритского корня ва — веять, дуть, развевать . Общность славянского и русского веять с ва не может вызывать сомнений. Не вызывает сомнений и родственная близость однозначных по смыслу русского ветер и санскритского ватарь . Кроме того, поклонение богу ветра было составной частью славянского язычества.

Ваю описывается в памятниках ведической и более поздней индусской литературы как могучий воин, проносящийся по всей шири воздушного пространства на колеснице, влекомой двумя красными конями. Иногда ему отводится роль колесничего бога Индры, летающего по небу на золотой колеснице, в которую впряжена тысяча коней.

По преданию, Ваю был порожден дыханием первочеловека Пуруши, которого боги расчленили, принеся его в жертву. Этому могучему богу ветра приписывается сила вдувать жизнь в грудь всех существ, рождающихся на земле. Он почитается как бог-охранитель северо-западных областей — кстати, в этом тоже можно явно увидеть прямую связь с теми краями, откуда арьи принесли в Индию свои древнейшие представления о божественности, ветра как великой стихийной силы.

У древних славян также был бог открытых пространств, бог небесного ветра, один из атмосферных богов — Стрибог. Не случайно в «Слове о полку Игореве» ветры именуются «Стрибожи внуци», то есть связываются со Стрибогом как непосредственные носители и продолжатели действия, заложенного в его сути. А само название Стрибог может быть прямо переведено через санскритский глагольный корень стри , который обозначает, начиная с Ригведы, понятия: простирать , распростирать, покрывать, расширять . (Прибавьте к этому корню санскритскую приставку пра — образуется и существительное прастара — простор, простирание, пространство.)

Весьма почитался арьями и бог Рудра — созидатель и сокрушитель всего живого, благостный, сияющий бог, сын Зари, манифестация небесного Огня и одновременно гневливое божество ураганов, ревущее в небе и посылающее на землю губительные стрелы. Он воспевается в качестве покровителя скота, в качестве Небесного Быка.

Так как Рудра — божество ведическое, то, очевидно, культ его родился не в самой Индии, а был известен арьям и раньше, в доиндийский период их истории.

Если мы обратимся к поиску возможных аналогий, сохранившихся в славянских верованиях, мы можем сопоставить Рудру только с одним богом, близким к нему по всем характеристикам, — с богом, выступающим в древнерусском язычестве под именем Рода . Русские язычники, как пишет академик Б. А. Рыбаков, считали, что «это был грозный и капризный бог Неба, владевший тучами, дождем и молниями, бог, от которого зависела вся жизнь на земле».

По санскритским словарям значение имени Рудра почти дословно воспроизводит все эти определения: грозный, могучий, рычащий, бог гроз, благостный, достойный восхваления. Кроме того, имя славянского Рода разъясняется еще и как «красный, сияющий, сверкающий» — в санскрите же существует очень древний корень рудх — «быть красным» и его производное рудхира — «красный», «кровавый», «кровь». С этими древнейшими словами сопоставляются славянские слова руда в значении крови и родрый, рудый и рдяный в значении красного или рыжего цвета. (Таким образом, мы видим, что в обоих языках можно сопоставить обширный круг древних понятий, связанных с представлениями о крови, отсюда — и о кровнородственных отношениях; вспомним: родной — кровный — родственник .)

Властным и всемогущим богом-повелителем, владыкой неба и небесных вод, владыкой штормов и громовержцем предстает перед нами в ведах бог Варуна. Он всеобъемлющ и всепроникающ, он бог неба и вечности, он царь богов и людей, он всевидящ и поэтому страшен для грешников и нарушителей клятв и обетов. Его описывают как бога, улавливающего грешников при помощи петли, которую он всегда держит в руке.

Еще в ведах его называют и братом бога Агни, и богом океанов, и охранителем западных областей земли. Позже он становится преимущественно богом вод, но в мифах о нем и его иконографических изображениях продолжается и трактовка его образа как уловителя лжецов и клятвопреступников. Постепенно он отступает все дальше и дальше в прошлое, память о нем делается все расплывчатей, и в позднем индуизме он один из богов, по силе своей и власти не выделяющийся из ряда многих других.

Но если мы заглянем в древнейшее его арийское прошлое, если мы проследим его пути в направлении тех «западных областей», хранителем которых делает его давняя традиция, то мы увидим, что в Ригведе — из санскрите вообще — отражены те его свойства и функции, носителем которых он был у древних арьев, очевидно, в доиндийский период их истории.

...Одним из могущественных древнерусских богов был Перун, и его облик, его назначение, его суть — как это описывается в летописях — во многом схожи с богом Варуной. «Близость» этих двух богов показывает и лингвистический анализ. В основе самого слова «варуна» лежит корень ерь , означающий «питать», «одаривать», «ограждать», «охватывать», «наполнять», «взращивать», «спасать». То же значение имеет другой санскритский корень — прь . От обоих этих корней образуются разные слова с одним и тем же значением при помощи суффикса н . И можно предположить, что один и тот же бог остался жить в ведах как Варуна, в древнеславянских языческих верованиях — как Перун.

Немалую роль в ведической религии, а вслед за тем и в индуизме, играл бог Индра. Он воин и победитель, скачущий по небу на колеснице, в которую впряжены красные кони. Он всегда вооружен булавой, стрелами, которые уподобляются молниям, острым крюком и сетью для уловления врагов.

Он владеет водой рек, и ему также принадлежат стада облачных коров, орошающих землю плодородным молоком дождей.

Индру считают сугубо арийским богом, потому что в ведической литературе его воспевают как главного помощника арьев в их битвах с врагами, которых они стали сокрушать, придя в Индостан.

Существуют разные варианты преданий о его подвигах — иногда описывается и то, как его побеждали враги (как правило, это были боги, которым поклонялись доарийские народы, или герои, которых они чтили), но Индра освобождался из плена или его освобождали другие боги арьев, и снова вел бои и помогал арьям покорять и завоевывать новые земли.

Много гимнов вед (а затем и более поздних мифологических повествований) описывают победу Индры над страшным змеем Ахи, или Намучи, который запирал воды рек. Образ этого змея не очень четок, но часто упоминается, что у него несколько голов (три или семь), много рук и ног и что поэтому его было очень трудно победить. Говорится, что его нельзя было убить ни ночью, ни днем, а также оружие, которое могло поразить его, должно было быть ни сухим, ни мокрым. Не напоминает ли он нам Змея Горыныча из наших сказок?

И говорит ли нам о чем-нибудь само имя Индра?

В русских сказках и народных песнях сохранились следы древней веры наших предков в то, что какой-то могучий зверь, именуемый Индра или Индрик, является властелином рек и источником вод и может их запирать и отпирать. Отсюда остался уже всего один шаг до того Индры, который у арьев является повелителем не только земных, но и атмосферных вод.

Все вышесказанное свидетельствует о том, что правы исследователи, помещающие прародину арьев на территории северного Причерноморья и Прикаспия и стремящиеся доказать историческое родство протоарьев и протославян.

Конечно, утверждать, что территория расселения древних индоевропейских народов выявлена точно, нельзя. Еще не определены и не прослежены до конца, да и не датированы с определенностью пути их странствий по лицу земли в те далекие времена. Но историки и археологи шаг за шагом нащупывают во тьме веков границы и пути их миграций и расселений. И в спорах, в смене гипотез постепенно вырисовывается истина, и с каждым годом исследователи приближаются к решению задач, связанных с проблемами лингвистики, этнической географии, истории, археологии и других наук, в орбиту которых входит выявление взаимных связей древних народов.

Н. Гусева, кандидат исторических наук, лауреат премии имени Дж. НЕРУ

«Короткая-пора-без-туманов»

Норманнская сага, датированная IX веком нашей эры, повествует: «...Те, кто возжелал избежать гнета... уплыли на острова Фареры». С этого времени ведут свою родословную жители восемнадцати Фарерских островов в Северной Атлантике. 300 миль отделяют их от Шотландии (на юге), от Норвегии (на востоке) и Исландии (на западе). Дальше всего отстоят они от Дании, автономной частью которой они являются. У фарерцев свой гимн, свой флаг и свой язык. На последнем стоит остановиться подробнее.

Ученые выяснили, что в языке индейцев бороро, живущих в дебрях Амазонии, существует два десятка слов для обозначения оттенков зеленого цвета. Естественно: бороро окружает зелень. В языке фарерцев примерно столько же оригинальных слов для описания состояния моря и погоды. Вернее, непогоды. Это тоже естественно. Жизнь островитян целиком зависит от стихии. А ее характер угадать не просто. Поэтому едва ли не каждую свою фразу фарерцы заканчивают словами «может быть». У туристов-европейцев, прилетающих сейчас на острова вкусить северной экзотики, это даже породило легенду о скрытности фарерцев. Хотя какая там скрытность...

Фареры, лежащие в студеных водах Северной Атлантики, обитаемы только потому, что к ним подходит ветвь Гольфстрима. Течение здесь настолько мощное, что сверху, с самолета, кажется, будто острова плывут. Над теплой «рекой в океане» почти постоянно висит туман. Только на три летних месяца открывается небо над Фарерами, и лето на местном языке зовется поэтому «короткая-пора-без-туманов».

Это самое горячее время морской страды. Идет путина, а рыба — основной продукт питания жителей и основной их доход. Правда, в случае жестокой необходимости фарерцы выходят в море круглый год. Во время войны они снабжали рыбой многомиллионную Англию. В 1941 году, во время гитлеровской блокады, они обеспечили 80 процентов потребности Великобритании в рыбе. На берег не вернулось тогда 200 мужчин. Цифра эта в мартирологе жертв войны выглядит скромно, но на Фарерах осталась без кормильца каждая двадцатая семья...

«Короткая-пора-без-туманов» — это время охоты на кита гринду. (Наш журнал писал уже об этом традиционном промысле.) Мореходы-викинги в перечень мужских доблестей включали умение сразиться один на один с китом. Фарерцы и сейчас обходятся без огнестрельного оружия: китов бьют только гарпуном. В старину китовое мясо было главной пищей в течение долгой зимы, а китовая печень — единственный источник витамина Д для островитян.

Еще одно занятие приходится на «короткую-пору-без-туманов». Точнее, всего на девять дней в начале июня. Речь идет о сборе яиц на скалах.

Когда-то птицы вили гнезда на всех островах. Но с появлением парусников на Фарерах высадились из трюмов большие корабельные крысы. Они опустошили гнездовья, и теперь птицы откладывают яйца в самых недоступных местах. Особенно большие колонии расположены на островке Скувой.

Девять дней в июне выбраны не только потому, что в это время стоит ясная погода и долго тянется северный день. После этого срока птицы еще успевают пополнить пробел и вывести потомство. Добывание яиц — занятие для самых смелых и ловких. Титул «флегстега» — «сборщика яиц» — пользуется большим уважением среди фарерских невест. На работу мастера приходит посмотреть все свободное население, так что флегстег, как говорится, весь на виду.

Дюжина мужчин спускает его на прочном канате с обрыва, и он, попеременно подтягиваясь и отталкиваясь от скалы, особым сачком — флегом — собирает яйца кайр, олушей, глупышей, топориков. Каждый флегстег добывает до тысячи яиц в сезон. Они весьма ценятся среди гурманов на островах, а также в Исландии и Норвегии. Фарерцы обмазывают яйца особым известковым раствором, благодаря которому те сохраняются свежими очень долго. Иногда даже до следующей «короткой-поры-без-туманов».

Б. Тишинский

А. Горбовский. Тщетность

Они ничего не ощутили, когда корабль коснулся поверхности планеты.

Толчка не было. Просто на одном из индикаторов вспыхнул сигнал «Твердь». Это означало, что пустота межпланетного пространства осталась позади и один из этапов их долгого путешествия закончился.

Бамп посмотрел на Капитана, но тот ничем не выказал своего удовлетворения.

Характерное сочетание мерцавших черточек, точек и хитросплетений волнистых линий за бортом корабля чем-то напомнило Бампу родную планету.

Бамп доложил о своей догадке Капитану.

— Думаю, здесь мы не найдем высших форм жизни, — возразил тот. — Впрочем, прогуляйтесь.

Край невысокого холма, по которому продвигался Бамп, порос какими-то худосочными вьющимися растениями. Буроватая однообразная равнина простиралась далеко во все стороны. Только у самой кромки горизонта, размытой и нечеткой, она переходила в унылые нагромождения скал.

Бамп с тоской взглянул на большой белый шар корабля, застывший на краю безжизненного плато, и постарался подавить чувство разочарования. Ведь были! Были! — он сам их принял, — отчетливые сигналы разумных существ, посланные в космос.

— Я говорил! Это гиблая планета, — хмуро заметил Капитан, когда Бамп возвратился в шар. — Мертвая планета. Мы стали жертвой твоих навязчивых галлюцинаций.

Теперь их корабль на бреющем полете двигался над поверхностью по гигантской спирали. Но они больше не смотрели на экран. Что нового они, посетившие столько миров, могли увидеть там?

— Гиблая планета, — повторил Капитан, возобновляя прерванную партию.

Бамп отдал одну шашку и съел две.

— Сделаем еще несколько кругов, — продолжал Капитан, — и хватит.

— Посмотрим, посмотрим, — Бамп продвинул шашку, надеясь пройти в дамки.

— Что же тут смотреть? — Капитан съел шашку, которая собиралась пройти в дамки. — Что же тут смотреть?

На экране проносились хаотичные нагромождения скал, буроватые плато, разорванные смутной линией горизонта. Ни городов, ни селений! Никаких следов разумной жизни.

— Еще несколько кругов, и хватит, — повторил Капитан и замолчал, потому что Бамп прошел в дамки. Капитан считал, что он играет несравненно лучше, но делает подставки, а Бамп всякий раз подло пользуется этим. Так и сейчас!

И вот, когда всего несколько ходов должны были решить исход партии, вдруг тонко заныл зуммер. Корабль обнаружил следы какой-то цивилизации. Капитан с досадой нажал кнопку, и зуммер смолк. Только инфракрасный глаз индикатора продолжал пульсировать яростно и безмолвно.

Они доиграли партию.

— Может, передохнем? — ядовито спросил Бамп.

Капитан хмуро согласился.

Снова вспыхнул экран, и они увидели зарывшееся в песке продолговатое металлическое тело.

— Аппарат для передвижения в пространстве в пределах планеты, — констатировал Бамп.

— Цивилизация не выше второй ступени, — отрезал Капитан. Казалось, ему доставляло какое-то злобное удовольствие констатировать это. — Мир примитивный и к тому же погибший.

— Осмотрим аппарат?

Но Капитан отказался. Изучать погибшие цивилизации — не их дело.

— А вдруг там есть разумные существа? — наседал Бамп, потрясая Инструкцией.

Вблизи странный корабль оказался огромной обтекаемой глыбой из темного металла. Заметив линию разлома, рассекавшую корпус, Бамп осторожно протиснулся внутрь между острыми краями разорванного металла.

Стая испуганных рыбешек выпорхнула из трещины и закружилась над темным провалом. Когда Бамп наконец вынырнул, рыбешки, танцевавшие над краем излома, метнулись в разные стороны.

Шар шевельнулся, всосал Бампа в свое нутро и, набирая скорость, помчался дальше.

— Что-нибудь интересное?

Бамп покачал головой.

— Аппарат примитивной конструкции.

Капитан почувствовал сладкий прилив тайного злорадства, словно неудача этого настырного Бампа, который сует свой нос во все щели, была расплатой за проигранную партию.

— Примитивный аппарат, примитивная жизнь, — приговаривал он, принимая от Бампа квадратный плоский предмет.

Это было черно-белое фото, найденное в одной из кают. Защищенное стеклом, оно почти не пострадало от воды. На фотографии был изображен молодой человек в кожаной куртке с собакой на поводке. Они стояли у обочины шоссе, по которому неслись машины, вдали был виден автобус.

— Странно, — заметил Капитан.

— Очень, — впервые за десять световых лет согласился Бамп.

— Они даже не различали цветов — черное и белое.

— А эта лента? — Бамп глядел на шоссе. — Она движется?

— Очевидно, и переносит расставленные на ней предметы.

— А это? — Бамп разглядывал человека с собакой. — Явный симбиоз.

— Конечно. У них, очевидно, единый мыслительный процесс и единая психика. Наверное, они осознают себя как одну личность. Вот, — Капитан указал на поводок, — они соединены жгутом нервных волокон.

— Как эстетики с Мегеры-XVII?

Они нашли еще несколько затонувших судов. Им попадались какие-то развалины. Но по-прежнему ни одного разумного существа, чьими руками все это было создано.

— Мертвая планета, — твердил Капитан, — туземцы деградировали.

— Вовсе и не вымерли, — возразил Бамп. — И не деградировали.

Но Капитан не слушал его.

— Мы улетаем, — сказал он.

— Но туземцы... — Бамп искал, чем бы возразить Капитану, и не мог найти. — А если они обитают в более высоких районах? — выпалил он, сам понимая, что говорит глупость.

Это было так нелепо, что Капитан даже развеселился.

— Дорогой Бамп, — елейно проворковал он, — вспомните «Законы жизни». — И, полузадернув глаза матовой пленкой, он монотонно процитировал: — «Жизнь на планетах возможна только в областях, защищенных от убийственных солнечных и космических излучений, то есть на дне океанов. Высшие формы жизни могут возникнуть и развиваться лишь в областях больших давлений, под большим слоем воды».

Бамп молча проглотил обиду: то, что сказал Капитан, было бесспорно.

— Что у нас на очереди?

Бамп заглянул в журнал:

— Альфа Центавра.

Капитан повернул что-то на пульте, и знак «Твердь» погас. Их снова окружало пустое космическое пространство.

Бамп выпустил из-под панциря десяток зеленоватых щупалец и принялся расставлять шашки.

Content

Вокруг Света Журнал «Вокруг Света» №11 за 1972 год

Трасса уходит за горизонт

Путь к Орхею

Что было вначале?

Аджимушкай

Инки вовсе не молчали

Совершенно правдивые истории

Интервью с «леопардами»

Всего один день

«Эндевор» уходит в плавание

По воле Эола

Голубые мечи Мейсена

Лоренс Ван Дер Пост. В «Вороньем гнезде»

Долой путешествия!

Таинственные города Инда

«Короткая-пора-без-туманов»

А. Горбовский. Тщетность