Вокруг Света

Журнал «Вокруг Света» №12 за 1972 год

Сахалинские каникулы

В общесоюзном студенческом отряде сотни тысяч студентов. Юноши и девушки из всех республик Союза, из многих социалистических стран работают на Дальнем Востоке и в Средней Азии, на Украине и в Сибири — везде, где строятся железные дороги, города, заводы. Третий семестр студентов — хорошая школа труда, дружбы, интернационализма.

Рассеянно глядя на стол, вдруг ловлю себя на том, что уже в который раз пробегаю глазами строчки, написанные на одном из листков: «Теперь мы в Холмске, на строительстве паромной переправы. Переправа что мост, только плавающий. Один конец «моста» — на материке, другой — здесь, на Сахалине...» Чье-то неоконченное письмо.

В Холмск я приехал на другой день вслед за отрядом. Узнать, где разместились студенты, было делом несложным. «На Молодежной улице», — ответил мне первый встречный, показав дом почти на самой вершине сопки. Асфальтовая дорога петляет по склону между новыми многоэтажными домами. Чем выше, тем чаще останавливаешься и невольно оборачиваешься туда, где сбегающий к проливу город окутан белой пеленою облаков.

Сверху порт очертаниями напоминает ковш, видны силуэты стрел портальных кранов, плавно кивающие судам у причалов. Неожиданно дорога кончается у обрыва. Вдоль него вытянулся светло-серый пятиэтажный дом. Укрывшиеся в подъезде от ветра и мелкого надоедливого дождя местные мальчишки охотно подтверждают, что москвичи живут здесь.

— Вам кого: химиков или техников? — со знанием дела поинтересовался один из ребят. — А то есть еще «сплавы», но они в другом доме.

Химики оказались студентами Московского института химического машиностроения. Сейчас они были заняты оформлением лагеря. Кто выводил на белом щите название института, другие рисовали, писали шуточные плакаты о «правилах приема пищи».

— Рационально используем вынужденный простой, — улыбнулся Вадим, командир отряда, имея в виду дождь, и уверенно добавил: — К обеду перестанет, и выйдем на объект.

Этой комнате, с кроватями у стен, двумя табуретами и столом, меньше всего подходило название «штаб». Перед Вадимом на столе разбросаны справочники, нормы и расценки на строительные работы, кипы бумаг. Короткие волосы командира по-мальчишески торчат на макушке, и это как-то не вяжется с его высокой ладной фигурой. Показывая квартиру, где во второй комнате находится медпункт, а кухня переоборудована в сушилку, он говорит:

— Устроили нас неплохо, только что это за романтика в квартире со всеми удобствами. В палатках бы... Чтоб у костра можно было посидеть... Или, на худой конец, в школе, чтобы всем вместе, табором, А тут ходи друг к другу в гости, как в Москве...

Мы вышли на балкон. Внизу, на Молодежной улице, видны строящиеся корпуса домов. Дождь, брошенный порывом ветра, звонкой мелкой дробью ударяет в окно. Снова смотрю на «ковш» порта. Татарский пролив... На серой поверхности моря, из-под облаков, оттуда, где должен быть далекий берег материка, появляется черная точка, медленно вырастающая в длинный корпус сухогруза... А дождь и не думает утихать. Просто иногда он становится еще мельче и превращается в надоедливую морось, а иногда вдруг ливанет струями, выбивая из переполненных луж пузыри. Я где-то слышал, что пузыри в лужах — к грибам и теплу. Если бы так! Но пока отряд на осадном положении и стройка стоит. Уже перекололи все дрова на кухне, и больше дела по плечу не нашлось...

Поначалу все ребята кажутся похожими друг на друга, в одинаковых куртках,, по которым каждый в любом городе безошибочно определяет студентов из строительных отрядов. И только пожив с ребятами несколько дней, приглядевшись, понимаешь, что не только ребята разные, но даже куртки похожи одна на другую не больше, чем страницы одной книги: одинаковые при беглом взгляде и совершенно разные при прочтении. По этим курткам можно узнать биографию их обладателей за последние два-три лета: на спинах — большими буквами названия мест, где работали прежде. Да и выглядит куртка выгоревшей, не раз стиранной, но это лишь вызывает уважение к совсем еще мальчишкам, которые успели уже объехать и «обжить» самые разные уголки страны, от Подмосковья до Сахалина. Вот на одной из курток выведено старославянским шрифтом Валдай, на другой — Селигер, Красноярск, и среди них совсем новые, ни разу не стиранные форменки первокурсников...

Несмотря на уверенный прогноз командира отряда, дождь после обеда не утих и начать работы не удалось. С надеждой крутили ручки приемника, ожидая услышать хорошую сводку погоды, но диктор снова обещал северовосточный ветер и дождь.

За ужином к Ивану Александровичу, отрядному мастеру, подсел коренастый подвижной паренек — бригадир «органиков». Он что-то тихо говорил Ивану Александровичу, тот согласно кивал, допивая из кружки чай, а затем неожиданно ответил:

— Нет, Саша, нельзя. — Саша вновь принялся в чем-то убеждать мастера, тот снова согласно кивал и вновь отказал. Паренек, увлекаясь, начал говорить громко, и стали слышны сначала отдельные слова, а затем и фразы: — Траншея... трубы, а дни уходят... не заработаем... Ребята здоровые, одни работают, другие обсыхают, потом меняемся, идет?..

— Нет, не пойдет, — мастер встал, — сегодня здоровые, а завтра по твоей «системе» намокнут и свалятся. Ты высчитал на несколько дней, а нам два месяца работать. Вы мне нужны здоровыми...

— А если плащи достанем? — настаивал Саша.

— Если бы плащи, да где их взять! — отрезал мастер и ушел.

Наутро появились брезентовые плащи и высокие резиновые сапоги. Плащ и пара сапог — дело нехитрое, но одеть в них сразу весь отряд — тут, видно, пришлось постараться. И студенты вышли все-таки на объект, хотя дождь по-прежнему сыпал на уже пресыщенную влагой землю...

Когда еще в Москве говорили о строительстве паромной переправы, представлялся большой причал, отходящий от берега, бетонные конструкции и лавина каменных глыб, обрушивающихся в воду...

Здесь, на месте событий, интересно сравнивать то, что представлялось за тысячи километров, с тем, что существует на деле. Огромный причал действительно есть, но он не уходит от берега, а растянулся вдоль него. В одном его конце железобетонное сооружение, напоминающее собой гавань в миниатюре, — «захват» для кормовой части парома. Оно соединено с берегом мощными стальными фермами. По ним на паром будут вкатываться железнодорожные вагоны — целый состав. Над всем этим высится остекленное с трех сторон здание диспетчерской, стоящее на «курьих ножках» — высоких опорах.

Пока на месте парома — плавучий кран. Он принимает с самосвалов в свой огромный ковш серую массу раствора и переносит его к стоящим в опалубке опорам стальных ферм.

По ровному участку берега широко раскинулись склады, перегрузочные площадки, гаражи, ремонтные мастерские. Все эти постройки, в большинстве своем обозначенные пока только фундаментами, охвачены густой сетью подъездных путей. Стройка так велика, что земли не хватает, и люди метр за метром отвоевывают пространство у моря. На морское дно опускают тысячи тонн грунта. Чтобы защитить берег от размыва, его укрепляют, сбрасывая в воду массивные, покрытые смолой бетонные глыбы — тетраподы. Десятки, сотни их, каждая в рост человека, выстроились на платформах. На сером фоне бетона и земли яркими пятнами выделяются окрашенные в оранжевый цвет строительные машины. Экскаваторы, роющие котлованы для фундаментов; автокраны, подающие плиты перекрытий или устанавливающие прожекторные мачты; автопогрузчики, деловито урча, снующие по платформам...

Траншея нужна для прокладки подземных коммуникаций железнодорожного парка переправы. Траншея должна пройти вдоль дороги, затем, повернув к берегу, пересечь ее и подойти к большому бетонному колодцу. Экскаватору тут не развернуться: на участке возле дороги мешают электрические кабели, а дальше — железнодорожные пути. И за траншею взялись студенты.

Оглушительно хлопнув, затрещал пусковой двигатель, а затем, перекрывая его, гулко заревел дизель компрессора. Зашипел воздух, зажатый в черные упругие шланги, ползущие к отбойным молоткам. И те ожили в руках ребят, отбивая частую дробь по твердой корке грунта. Растянувшись на добрую сотню метров, студенты рьяно «вгрызаются» в землю кирками, ломами, лопатами, будто стремясь освободить накопившуюся за время ожидания энергию. Натянув капюшоны плащей так, что не видно глаз, и не обращая внимания на холодный дождь, сменяя друг друга, орудуют отбойными молотками.

Невысокого роста парнишка наваливается на рукоятку отбойного молотка, стараясь отколоть кусок плотно слежавшейся земли. Железное «жало» отскакивает от твердой поверхности, оставляя на ней лишь мелкие блестящие вмятины. Вся напряженная фигура парнишки подрагивает вместе со стрекочущим молотком, но тот продолжает «танцевать» по неподдающейся стенке. Подошел работавший рядом парень: «Дай попробую». Он был постарше своего товарища. Прежде чем взять отбойный молоток, он снял очки, аккуратно положил в футляр и сунул в карман. Взяв отбойный молоток, он всей своей мощью упер его в стенку, и «жало» медленно вошло в грунт. «Вот так», — довольно произнес Володя Михайлов и потянул рукоятку обратно. Напрасно, она не поддавалась. Попробовали вдвоем освободить инструмент, но упрямая почва крепко удерживала его. Поглядев друг на друга, ребята рассмеялись то ли над собой, то ли над торчавшим из земли и обиженно шипевшим отбойным молотком. Принесли другой молоток и, обколов грунт вокруг, высвободили застрявший.

Плащи постепенно намокали от дождя. Они становились твердыми и тяжелыми, затрудняли движения. Понемногу и одежда под плащами стала пропитываться влагой. Но работу ребята не прекращали. После обеда вышли снова. Вместе с дном траншеи фигуры парней все глубже уходили в землю: по колено, по пояс, с головой... А рядом росла длинная насыпь свежевыкопанной земли. И так день, и другой. Дождь то утихал на время, то снова надоедливо моросил. А по вечерам, после ужина, продрогнув за день, студенты репетировали выступления агитбригады, пели допоздна, писали домой: «Теперь мы в Холмске на строительстве паромной переправы...»

Погода мало-помалу улучшалась. Иногда ветер разгонял облака, меж ними проглядывало солнце. Земля покрывалась белыми дымками испарений, а ветер уносил их, быстро осушая лужи. Казалось, вот-вот наступит «золотой» сахалинский сезон.

Но из других отрядов шли неутешительные вести: дожди. Простаивают отряды бауманцев и МГУ в Южно-Сахалинске. Мокнут медики в Красногорске и Углегорске. Часть отрядов, отправляющихся на Курильские острова, застряла на Сахалине из-за нелетной погоды. Дождь путает все графики и сроки.

Неожиданно мне подвернулась возможность отплыть теплоходом на Курилы, где две тысячи студентов работают на обработке рыбы. Упускать такой случай не хотелось...

На Южно-Курильском рыбокомбинате работают студенты-медики из Омска. В их лагере, большом деревянном доме, тихо. Длинный ряд дверей. На некоторых приколоты листки бумаги: «Не стучать. Спят». На последней двери — табличка с красным крестом и надписью «Медпункт».

— Что беспокоит? — парень поднял на меня глаза, строго глядевшие сквозь очки. Объясняю, что здоров и на прием попал случайно. Улыбаясь невольной ошибке, он протягивает руку: — Юра, отрядный врач. Ребята сейчас на комбинате — дневная смена. А ночная отдыхает. Присаживайся, — Юра указал на койку в углу, покрытую синим одеялом. — Где устроился?

— Пока нигде.

— Так оставайся у меня. Есть место.

У противоположной стены стояла еще одна аккуратно заправленная кровать.

— Это для больных, но пока, видишь, свободно.

— Значит, медики не болеют?

— Если бы...

Вопрос, видно, задел его.

— Болеют. Только лечиться не любят. Запускают пустяковые болячки, а потом все хлопоты мне.

...Вечером гостеприимные сибиряки угощали наваристой ухой, жареной, соленой, вяленой рыбой. Предмет особой гордости — консервы, приготовленные студенческой сменой. Один из парней с нарочитой небрежностью открывает баночки с сайрой: экий-де пустяк, мы их тысячами делаем... Но все же ревниво поглядывает — как-то гость оценит их «произведение»? Баночка с уложенными один к одному ломтиками сайры в янтарных переливах масла излучает аппетитный аромат. Нежные ломтики тают во рту. Консервы превосходные. На лицах ребят довольные улыбки: «А как же иначе? Только так!»

...Меня разбудил негромкий стук в дверь. На светлом фоне окна появилась фигура доктора, натягивавшего рубаху. Он подошел к двери, открыл.

— Юрий Николаевич, меня на работу не пускают, — обиженно произнесла светловолосая девушка в спортивном костюме и накинутой на плечи куртке. — Помогите.

— Правильно не пускают, — Юра отошел к столу, стал разыскивать на нем очки, — я запретил.

— Я не могу сидеть в лагере, когда все работают.

Она стала против стола, уставившись исподлобья на доктора.

— Покажи свои руки.

— Руки как руки, не хуже, чем у всех.

Девушка сильнее укуталась в куртку.

— У других они здоровые.

— У меня тоже!

Она вытянула перед доктором руки, повертела кистями, сжала и разжала пальцы.

— Вот, вполне здоровы, работать могу.

Кисти ее действительно двигались легко и быстро, но от запястья до локтя на обеих руках белели бинты.

— Я уже сказал, Валя, три дня рыбы не касаться. Иначе воспаление не пройдет, понимаешь? Ты ж сама будущий врач...

Девушка укоризненно посмотрела на Юру, повернулась и вышла.

— А что с руками? — поинтересовался я.

— Дерматит. Кожа страдает от постоянной работы с рыбой.

Доктора позвали к командиру. Встав, я включил радио — шла передача для рыбаков дальних экспедиций. В окно была видна широкая Южно-Курильская бухта. С ее поверхности, открывая дремавшие на рейде суда, поднимался туман. Стал виден противоположный берег бухты, проступили размытые силуэты сопок. Над ними плавно восходящими линиями обозначился контур вулкана Менделеева. Белые облака охватывали его плотным кольцом, но подобраться к кратеру не могли. И он, тронутый лучами еще невидимого солнца, алел на фоне голубого неба.

В коридоре слышались шаги и голоса ребят, уходивших на смену. Вернулся Юра.

— Чудная... — он недоуменно пожал плечами и стал застилать постель.

— Ты о Вале?

— Да, уговорила все-таки командира, чтоб разрешил работать учетчицей, пока на рыбу нельзя.

На обратном пути в Холмск вспоминаются события последних дней. Хлопотливый доктор. Упрямая Валя... Вспоминается неожиданная встреча в Южно-Сахалинске с литовскими студентами. На их костюмах странно соседствовали эмблемы сразу двух институтов: каунасского и московского. «Хитрость», с помощью которой они попали на Сахалин, открыл мне один из студентов: «Мы узнали, что на Сахалин едут студенты Московского училища имени Баумана. Ну и договорились с ними обменяться бригадами. И вот мы с москвичами приехали сюда, а бригада бауманцев работает в отряде Каунасского политехнического...»

Что тянет ребят в незнакомые места, в самые отдаленные районы — понятно. А что заставляет их работать в дождь, в трудных условиях? Вряд ли просто романтика. Деньги? Довод серьезный, стесняться его нечего: зарабатывают их честным и полезным трудом. Но и не только деньги. Вспоминаю свой первый студенческий строительный отряд: лето шестьдесят шестого года, раненный землетрясением Ташкент. Условия работы просты: «там, где требуется и сколько потребуется». И студенты работали как надо. Каждый ощущал себя более значительным, а если за добросовестный труд платили деньги, тем более парни чувствовали себя настоящими мужчинами. А когда незнакомые люди, узнавая студентов по защитным курткам, говорили им: «Спасибо, ребята», — слова эти в каждом оставляли свой след...

...Со стороны холмского порта к стройке идут несколько железнодорожных линий. Они тянутся неподалеку от берега, ветвятся, становясь все многочисленнее. Вдоль железнодорожных путей студенты прокладывают канавы для стока воды.

— А, курильчанин вернулся! — оставив кирку, Володя Михайлов поднялся на невысокую насыпь линии. — Соскучился по нас! .

Его было не узнать. Лицо и руки чернели загаром, рубашка и брюки уже повидали виды. Треснуто стекло в очках. Володя сдергивает брезентовую рукавицу, протягивает руку.

Зазвенела, ударившись обо что-то твердое, лопата, потом еще раз.

— Что, опять бетон? — спросил Володя парня, работавшего рядом.

— Да, надо компрессор подгонять. Вез отбойного ничего не сделаешь, — с сожалением сказал парень, воткнув лопату в кучу земли. Он выбрался из канавы и пошел к платформе, возле которой гудел компрессор.

В ожидании техники мы присели на разогретые солнцем рельсы. Их еще не касались колеса вагонов — они были бурыми от ржавчины.

Володя снял очки, откинулся назад и, зажмурившись, подставил лицо солнцу. Лоб его искрился капельками пота. На висках и переносице белели неширокие полосы — следы очков.

Познакомились мы с ним чудно. Получив от почтальона, встретившегося на лестнице, письмо для кого-то из ребят, я вошел в комнату с вопросом: «Кто Михайлов?» Отозвался парень, сидевший у тумбочки и возившийся с фотоаппаратом. Я протянул ему конверт, но кто-то из ребят перехватил его с радостным визгом: «Нет уж, пусть танцует!» Танцевать Володя отказался. «Что за пляска без баяна?!» — отговаривался он, зная, что инструмента нет. Но ребята разыскали кого-то из соседей с баяном, и отступать было некуда. «Давайте лучше сыграю!» — предложил Володя. И он заиграл. Это было открытием для ребят...

— Да, жаль, последнее лето.. — протянул Михайлов.

— Как это последнее?

— Последнее студенческое: полгода практики, и прощай, институт.

Гул компрессора стал слышен ближе. Его подкатили так, чтобы хватило шланга до трудного места. Мы поднялись. «Ну, вперед!» — скомандовал себе Володя, натянув рукавицы и принимая от товарища отбойный молоток.

С работы возвращались вдоль железной дороги. Шли по бесконечной лесенке шпал. Володя, в такт шагам похлопывая по ноге рукавицами, объясняет, почему именно Холмск будет «главными воротами» Сахалина.

— Он, с одной стороны, ближе других портов расположен к материковому порту Ванино, с другой — близко к Южно-Сахалинску. И железной дорогой связан с прибрежными и глубинными районами острова. Переправа нужна не только острову. Материк будет получать через нее с Сахалина лес, бумагу, уголь и рыбу, конечно... Все эти грузы пока перекладываются из вагонов на суда, а с них снова в вагоны. Сколько же труда, машин, времени высвободит переправа!

Улица, поднимаясь вверх, тянется до конца города, туда, где на уступе сопки виднеется башня маяка. Его острый луч, разрезая ночь над Татарским проливом, указывает путь к Холмску. Скоро по этому лучу проложит курс и штурман парома.

...И снова знакомая комната, где прошла та дождливая неделя. Здесь все по-прежнему. Кроме разве разложенных на столе и подоконниках сахалинских сувениров: морских раковин, высушенных крабов, причудливых коряг. На краю стола белеет наполовину исписанный лист бумаги: «Теперь мы в Холмске, на строительстве паромной переправы. Переправа что мост, только плавающий...» Это, оказывается, Володино неоконченное письмо. Но он дописал его. Перед самым моим отъездом дописал, а когда прощались, протянул конверт:

— Прилетишь в Москву, опусти в почтовый ящик. Пусть дома знают, как проходят наши сахалинские каникулы.

Владимир Шинкаренко, наш спец. корр.

Сахалин — Курильские острова

Пожар в проливе Лусон

В десятый раз капитан Олькин перелистывал радиограммы с краткими указаниями пароходства. Да разве в них найдешь ответ на свои сомнения?

«Принять все меры для спасения людей», «Запросить власти Манилы о необходимости спасательных операций по судну». И опять: «...все меры для спасения людей».

В бинокль Олькин увидел, как, охватив надстройку судна, пламя быстро разрасталось.

— Ну держись, ребята! Может, и не рассыплемся!

Он перевел ручку телеграфа на «самый полный». Рулевой крепче ухватился за штурвал. Тяжелый нос груженого «Лазарева» падал на встречную волну с такой силой, что локатор после удара еще долго трясся на амортизаторах.

— Носовой аварийной партии уйти в помещение! — сказал Олькин в микрофон.

Старпом Колчин будто только и ждал этой команды:

— Не надо, Владимир Васильевич, не дети. За снаряжением присмотрим здесь: того и гляди смоет.

Колчин хотел сказать что-то еще, это капитан понял по вздоху в спикере, однако динамик замолк. Какая-то недосказанность повисла между ними. Олькину казалось, он знает эти непроизнесенные слова: «Что можно сделать?»

Укрывшись за полубаком от водяной картечи, которую бросал ветер, срывая гребни волн, мотористы и матросы решали ту же проблему.

— Линем не достать, не выйдет.

— Чиф с полумили попадет!

— Кто? Колчин? Да ему с нашим боцманом еще потягаться!

Рядом с ними стоял и Саша Ефремов. Он первый заметил сигнал бедствия, и уж ему, конечно, не пристало вступать в пустой спор. Но Саша не мог удержаться: разговор уходил не в ту сторону.

— При чем тут меткость, ребята? Все равно близко не подойдем. Во-первых, волной может бросить, столкнемся, да и пламя у него вон какое... А у нас бензин на палубе...

— Ерунда! С кабельтова огонь не достанет, а выброска — свободно...

Спор разгорелся снова. Саша отошел, взглянул на горизонт. Зарево растекалось, ширилось, уже на клубах густого дыма виднелось отраженное пламя. Когда палуба теряла устойчивость, падая в провалы меж волн, и тело становилось легким и чужим, островок огня начинал метаться в Сашиных глазах, и все казалось ему сном, начиная с того момента, когда он впервые увидел за опавшим гребнем красный огонек ракеты.

...Это было совсем недавно, может, час или два назад. Вахтенный Ефремов стоял в уютной полутьме ходовой рубки «Лазарева», и курс груженного мукой теплохода лежал на Хайфон. До смены было еще полтора часа. В этом рейсе Саше повезло с вахтой. Так приятно, сменившись в полночь, пройтись по затихшим коридорам судна, понежиться под теплым душем и потом сразу уснуть в уютной качели-койке.

Он застегнул штормовку, вышел на крыло мостика. Ветер заполнил уши прерывистым гулом. «Лазарев» сидел в воде низко, и горизонт временами скрывался за гребнем. В один из таких моментов, когда форштевень теплохода с шипением раздвинул плотную массу водяного склона и пошел вниз, Саше почудилась над быстро исчезающей границей неба слабая красная вспышка.

Открыв дверь в рулевую, он позвал штурмана:

— Поглядите! Что-то там есть прямо по курсу!

Олейников оставил карту и вышел.

— Ага, поднажал ветерок! Надо бы замерить. — Он поежился. — Ну и что ты видел?

— Вроде красный огонь, но думаю, не ходовой...

Долгое время горизонт был черен, но вдруг четкая звезда красной ракеты вспыхнула вдалеке и медленно опустилась в воду. За ней другая, третья...

— Однако шутки в сторону... Это же сигнал бедствия! Срочно к капитану!

Олейников торопливо записал время и пеленг сигнала в вахтенный журнал и, не дожидаясь капитана, снял трубку машинного телефона:

— Чернюк? Валяй аварийный!.. — Точным движением он вонзил тяжелую трубку на место и добавил, обернувшись к рулевому: — Курс 258 — и не рыскать!

— Есть 258!..

Саша доложил капитану и торопливо скатился по трапу вниз, в каюты к матросам, чтобы сообщить, что «Лазарев» меняет курс, до того, как прозвучит сирена — сигнал тревоги.

— Подъем, ребята! Кажется, не видать нам сегодня сна, как завтра — Владивостока! — крикнул он, едва открыв дверь каюты, но ответа уже не услышал. Заревела сирена, и судно превратилось в четкий боевой механизм. Оранжевые спасательные пояса промелькнули в коридорах, и снова стало тихо, как прежде. На палубе аварийные команды растягивали пожарные шланги, готовили пластыри, концы, спасательные плоты.

...А горизонт светлел. Когда они подойдут совсем близко, это, наверное, будет похоже на день среди ночи, хотя представить такое нелегко...

Темный силуэт мелькнул в волнах недалеко от «Лазарева». Сначала Саша решил, что ему показалось. Он долго не мог сосредоточить внимание на том же месте: отвлекало пламя пожара. А когда стало очевидно, что теплоход приближается к шлюпке, и Саша хотел крикнуть, спокойный голос капитана раздался из спикера:

— Носовой аварийной партии приготовиться к приему шлюпки!

Кому случалось прикуривать в кузове машины, несущейся по ухабистому проселку с хорошей скоростью, тот сможет представить, что значит «принять» шлюпку на восьмибалльном море. Собственно, шлюпку удержать почти невозможно, и тем сложнее задача: снять с нее людей, поймать момент, когда она окажется на уровне фальшборта судна и рядом с ним. А это доли секунды, в каждую из которых шлюпка может разлететься в щепки от удара о борт...

Горящее судно оказалось филиппинским транспортом «Хой Фунг». Под панамским флагом он следовал с грузом фанеры и пиломатериалов из Манилы в Гаосюн на Тайване. Трое из шлюпки были спасены. А на горящем транспорте оставалось еще 24 человека, и спасать их нужно было, не теряя ни секунды. Тушить судно, груженное пиломатериалами, все равно что пытаться залить из огнетушителей пожар на нефтяной скважине.

24 человека на «Хой Фунге», столпившись на баке, поливали себя водой из ведер; одежда, уже готовая загореться, сильно парила.

— Ну что, Ефимыч, попробуем швартоваться, — задумчиво сказал Олькин в микрофон спикера. Это больше походило на просьбу подать совет, чем на приказ. И Колчин понял.

— Бензин за борт? — спросил он.

— Что? Да, да, куда же... И все пожарные шланги — на правый борт.

Боцман выслушал приказ старпома недоверчиво, но, бросив еще раз взгляд на «Хой Фунг», только покачал головой.

— Поспешить бы, Ефимыч, вон как полыхает, — сказал он, когда семь бочек с бензином исчезли в волнах.

— Поспешить не штука, Леша... — неопределенно сказал Колчин. — А вот подойти...

— Думаешь, не выйдет? Пламя собьем снаружи...

«Лазарев», отгороженный от горизонта жарким куполом зарева, шел на отчаянную швартовку. Капитан словно надеялся на чудо, но в последней момент понял, что это невозможно. В это время, едва заметные во тьме, словно избегая встречи, прошли мимо два неизвестных судна.

Вахтенный штурман на мостике, выпустив в небо почти весь запас аварийных ракет, громко выругался!

— Вы когда-нибудь видели такое? А ведь в порту они будут называть себя моряками...

Саша Ефремов вынул из кармана насквозь промокшую пачку сигарет, сунул одну в рот и процедил:

— Подлецы...

Колчин на баке больше не мог бездействовать. Он давно уже ловил момент для залпа линеметателя. Наконец, когда до «Хой Фунга» оставалось метров триста, старпом выстрелом достал выброской борта «филиппинца»

У моряков это называется «телефон». Линь крепится на обоих судах, и по нему, как паром через реку, ходит плот. Нужно было сделать всего два-три рейса, и все люди были бы спасены. Но и тут не повезло потерпевшим. Только пятеро из них успели спуститься в плот, как линь оборвался — хорошо еще, на их стороне. Люди на плоту чудом успели удержать оставшийся конец.

— Вира, ребята! — скомандовал боцман, и плот мигом подлетел к штормтрапу.

Незнакомая речь. Смуглые, изможденные лица. Одному трудно стоять: сильно обожжен. Одежда висит клочьями.

В лазарете за дело принимается Юра Совран. Когда он, умыв руки, закатывает рукава халата и склоняется над раненым, Олькин осторожно прикрывает дверь: теперь жизнь третьего механика Герри Минерва в безопасности. Об остальных позаботятся девушки! Душ сделал свое дело, но главное — кофе. Угрюмость слетает с лиц. Слова, которые произносят спасенные, звучат в их устах как благодарная молитва:

— Рашен шип! О"кэй! Спасибо!

...К полудню черный дым широко стелился над проливом Лусон. Горстка беспомощных людей собралась на полубаке «Хой Фунга», на единственном островке, обойденном вихрями огня. Вновь и вновь «Лазарев» делает разворот и идет на сближение с «Хой Фунтом»: повторить «телефон» — в этом единственный шанс. И Колчин его не упустил.

Последних — шесть человек команды и капитана — сняло подошедшее таиландское судно «Пицхит Самуг».

Взрыв котельной и первого трюма «Хой Фунга» поставил точку в трагедии, происшедшей в Южно-Китайском море, в проливе Лусон. Капитан Федерико, Гутиеррес стоял у фальшборта «таиландца» и угрюмо смотрел на то, что было когда-то его судном и исчезало сейчас в короне пламени... Едва ли капитан Гутиеррес, в каких бы морях и под каким бы флагом ни плавал в будущем, забудет 24 февраля 1972 года и советских моряков, которые не прошли с потушенными огнями мимо чужой беды.

Д. Лебедев

В зеркале 2000 года

Еще очень далеко — более четверти века! — до 2000 года, а интерес к нему сейчас такой, будто он уже на пороге. Дело, однако, не только в том, что это рубеж третьего тысячелетия и, стало быть, своего рода историческая веха. Пристальный взгляд в будущее с развертыванием научно-технической революции стал жизненной необходимостью, ибо ускорился темп движения, а чем выше скорость, тем, понятно, лучше должна быть высвечена дорога.

Хозяйство нашей страны все шире использует прогноз, так как развитие социалистического общества немыслимо без точного планирования, а оно требует исследования различных тенденций и перспектив будущего. Гостя нашей сегодняшней кают-компании доктора исторических наук, заведующего сектором прогнозирования Института социологических исследований АН СССР И. В. Бестужева-Ладу мы попросили рассказать об этих работах, о прогнозах дальнейшего развития нашего общества.

— Позвольте мне сначала развеять один миф...

— Какой, Игорь Васильевич?

— Миф, что мы предсказываем будущее. Мне часто с самого начала задают вопрос: «Скажите, а что там будет в 1990 году? В 2000-м? И пожалуйста, поконкретней».

Такой интерес, конечно, понятен и объясним, но времена оракулов давно миновали. Подобные вопросы не совсем правомочны и по другой причине. Возьмем для примера прогноз погоды. Здесь мы сталкиваемся с природными, в целом пока не управляемыми процессами. Однако наступит день, когда метеорологи настолько разберутся в их свойствах и закономерностях, что даже долгосрочный прогноз погоды обретет абсолютную точность. Представьте, однако, что мы, хотя бы частично, научились управлять погодой (к этому мы, кстати, постепенно уже подходим). Чем, спрашивается, станет тогда метеопрогноз? Допустим, еще зимой точно будет рассчитано, что июль где-нибудь в Тульской области окажется жарким и сухим. Итак, прогноз сделан... А облисполком, допустим, сухой июль никак не устраивает. Он заказывает дождь, и небо над областью покорно заволакивают тучи. Как тогда прикажете быть с прогнозом? Прогноз он или уже нечто другое?

Социальные же, то есть в принципе управляемые процессы, особенно при социализме, поддаются, как всем известно, регулированию. Видите, что получается? Я даже оставляю в стороне вопрос, достаточны ли наши знания для выдачи того или иного конкретного прогноза. Предположим, достаточны. Предположим, мы даем совершенно точный прогноз: «В 1985 году в такой-то сфере жизни следует ожидать того-то и того-то». А ну как это событие нас не устраивает? Не будем же мы сидеть сложа руки! А раз так, то сбудется ли прогноз?

— Тогда поясните, пожалуйста, в чем смысл прогнозирования.

— Попытаюсь. Тут вот еще в чем сложность. Сотни тысяч слов в русском языке, а слова, которое бы ясно и однозначно определило наше занятие, увы, нет. В самых общих чертах наша работа выглядит так. Мы изучаем положение дел, исследуем тенденции, как явные, так и едва наметившиеся, и стараемся рассчитать, во что они выльются, какой примут характер, к каким изменениям приведут. При условии их, так сказать, естественного развития, то есть когда мы мысленно отвлечемся на время от возможного и даже нужного вмешательства в нежелательные тенденции органов планирования и управления. Это сложная, очень сложная работа, так как, сами понимаете, процессов великое множество, они переплетаются, противоречат друг другу, а наши знания их конкретных закономерностей еще далеки от совершенства. Все же есть методы, способы, которые позволяют представить, «что будет, если все пойдет само собой».

Это то, что называется исследовательским, или эксплоративным, прогнозированием. Картина будущего возникает, конечно, неполная и не всегда четкая. Но лучше видеть вполглаза, чем совсем ничего не видеть.

Вторая, не менее важная часть работы — это нормативное прогнозирование. Для будущего желательно составить нечто вроде «техусловия». Процесс скорей всего пойдет так-то. А каким мы его хотим видеть? Угоден ли он нам? Каким, с нашей точки зрения, должно быть будущее в таком-то и таком-то конкретном случае?

Можно подумать, что эта часть дела легче первой. Будто так уж трудно формулировать желаемое! Да, трудно. Ведь нельзя же просто сказать: «Все и везде должно быть хорошо». Что значит «хорошо»? С позиций какого дня — сегодняшнего или завтрашнего — «хорошо»? Каковы должны быть, так сказать, параметры каждого конкретного «хорошо»? Проведите опрос хотя бы по автомобилизации страны: какой норматив развития представляется самым желательным? Получите разные, порой взаимоисключающие мнения.

Но вот, скажем, нормативное прогнозирование закончено. Мы знаем, как должны развиваться события, знаем, чего хотим. А как привести процесс к «идеальному результату»? Какими путями и способами? В какие сроки? А ведь процессов, повторяю, великое множество...

— То, что вы говорите, однако, уже не только прогнозирование, но и регулирование, управление, планирование.

— Совершенно верно! Я как раз к тому и клоню, что чистого прогнозирования процессов, на которые мы можем влиять, не существует. Это передаточное звено в цепочке регулирования, управления, планирования. В ней всегда присутствовал элемент прогноза. Сейчас, однако, наука способна резко усилить и улучшить этот элемент, а тем самым улучшить планирование и управление. Прогнозирование, по зарубежным данным, дает до пятидесяти долларов прибыли на доллар затрат. Представляете, что оно может дать и уже дает в наших условиях? О научном улучшении качества планирования и управления очень серьезно говорилось на XXIV съезде КПСС. Прогнозирование — одно из средств- решения этой важнейшей задачи.

— Но неужели так-таки ничего нельзя сказать конкретно о предвидимом будущем? Ведь кое-что, очевидно, можно наметить в качестве наиболее ожидаемого, возможного варианта. Рассчитать, к примеру, численность населения нашей страны к 2000 году...

— Я не говорю, что нельзя. Я лишь заранее хочу снять с нашей работы налет сенсационности и категоричности. Вы спрашиваете, сколько нас будет к 2000 году? Что ж, такие расчеты имеются. Мы вправе ожидать, что к 2000 году население нашей страны возрастет до 330 миллионов человек или будет чуть меньше. Точно так же, если сейчас в городах Союза живет немногим больше половины людей, то в 2000 году городское население составит уже абсолютное большинство.

— Можно об этом рассказать поподробней?

— Где-то в начале века даже в самых развитых странах десять сельскохозяйственных работников могли обеспечить пищей десять-тринадцать человек. Сейчас благодаря комплексной механизации и успехам агрохимии один человек может прокормить уже более сотни людей. Комплексная механизация пока распространена далеко не повсеместно, но этот процесс идет быстро. А на горизонте уже и комплексная автоматизация сельскохозяйственного производства, когда один оператор сможет прокормить тысячи людей. Еще более высокими темпами комплексная механизация и автоматизация развиваются в промышленности.

Отсюда несколько важных следствий. Уровень сельскохозяйственного производства приближается к уровню промышленного. Работников там требуется много меньше, чем ранее. Число людей, непосредственно занятых в промышленности, еще некоторое время будет расти. Но в основном расширится так называемая «сфера обслуживания», а также сфера духовного производства: всюду — от науки до торговли — людей станет больше. Увеличится против сегодняшней доля свободного времени. С торжеством автоматики — это принципиальный момент — изменится роль человека на производстве. Он уйдет от станка и конвейера. . Непосредственно производство будет осуществляться автоматами и кибернетическими устройствами; человек же станет управляющим этого комплекса. Правда, это более отдаленная перспектива.

Социальные последствия тут грандиозны. Еще недавно мы слабо представляли, как же конкретно произойдет стирание противоречий между городом и деревней, между трудом физическим и умственным. Теперь этот процесс стал зримым и наглядным.

— То, о чем вы говорите, — данные исследовательского или нормативного прогнозирования?

— И того и другого. Это объективная тенденция, которую предвосхитили еще классики марксизма. А вот, скажем, введение всеобщего среднего образования — это своего рода упреждение будущего. Еще лет пять-десять назад основной задачей средней школы была подготовка в вуз. Сейчас ясно, что среднее образование — это та норма, которая вскоре объективно потребуется на заводе, ферме, за прилавком — словом, повсеместно, хотя и не одновременно. Что это так, можно заметить уже теперь. Дальше требования к разуму, культуре, знаниям человека будут возрастать еще быстрей.

Будущее часто видится нам как прямое продолжение настоящего. Всего, думают иногда, будет побольше, все станет грандиозней, а в общем, этим перемены и ограничатся. Однако количество неизбежно переходит в качество. Темп же развития сейчас такой, что десятилетие меняет жизнь глубже, чем целые столетия прошлого.

— Не могли бы вы привести пример качественного изменения, которого следует ждать?

— Пожалуйста, наука. Начиная где-то с семнадцатого века число ученых в передовых странах удваивается каждые десять-пятнадцать лет, что во многом определяло особенности научно-технического прогресса. Пока ученых было мало, на это обстоятельство никто не обращал внимания. Но сейчас в нашей стране сфера науки вовлекла уже миллионы людей. Пределы роста числа ученых очевидны, ведь население каждые десять-пятнадцать лет не удваивается и удваиваться не может. Неизбежно наступит время, оно уже не за горами, когда пополнение науки замедлится. Тогда либо снизится ее продуктивность, что нежелательно, либо нам удастся резко повысить творческую отдачу ученого. При этом, понятно, не избежать каких-то, тоже качественных, изменений в системе образования.

Уверен, что сделать нам это удастся. Установлено, однако, что наука тогда действует успешно, когда в ней поддерживается некое оптимальное соотношение между молодыми и. опытными учеными. Но коль скоро приток в науку замедлится, соотношение это может нарушиться- Вот какие тут возникают попутные проблемы. И в других сферах тоже. Так что отдыха у речки под безмятежными небесами будущего ждать нечего.

— А что можно сказать о попытках заглянуть далеко, в XXI век?

— К сожалению, очень мало конкретного. Подтверждаются все генеральные наметки классиков марксизма. Но дух захватывает, когда пытаешься представить иные частные события. Вот, например: можно ожидать, что уже в первой четверти грядущего столетия наука сумеет продлить жизнь человека не на годы, даже не на десятилетия, а на сотни лет!

Вы представляете, что это такое — человек, живущий сотни лет?! Нет, это непредставимо, это какой-то фантастический переворот уклада жизни... Вообразить себе это еще трудней, чем современнику Пушкина войти в наш мир 1972 года. А ожидать можно не только продления жизни, будет еще несколько столь же необычных перемен. Нет, давайте лучше оставим дали XXI века в покое.

— Хорошо, спустимся на землю. Попробуем мысленно взглянуть на территорию нашего Союза в 2000 году. Заметно ли изменится ее физическая, не говорю уж экономическая, география?

— В свое время, это было не так давно, началось увлечение, казалось бы, научно-фантастическими проектами реконструкции земной поверхности. Проект плотины через Берингов пролив. Проект частичного осушения Средиземного моря... Проект создания искусственных морей в Африке, Южной Америке...

Это были очень дерзкие и величественные проекты, своего рода гимн грядущим возможностям человека. Я тоже отдал дань этому увлечению, популяризировал эти проекты, где только можно.

Потом пришла пора отрезвления, потому что мы убедились, что не в силах толком представить, к каким климатическим последствиям все это приведет.

Но тогда казалось, что и сами проекты, и дискуссии о них — дело в общем-то далекое от жизни, от практики. Когда-то все это еще будет технически и экономически осуществимо! Где-то там, в XXI веке...

И вдруг выяснилось: все эти фантастические проекты можно осуществить уже сегодня! Да, сегодня! Сейчас. Плотина через Берингов пролив? Что ж, ее можно построить лет за десять. Во всяком случае, в 80-х годах она вполне могла бы появиться на карте. Море внутри Сахары? Работы обойдутся во столько-то миллиардов долларов — в сотую долю ежегодных военных расходов человечества.

Едва мы свыклись с этим открытием, как обнаружилось, что некоторые масштабные проекты переустройства земной поверхности надо воплощать в жизнь, и притом не откладывая.

К примеру, поворот сибирских рек в Среднюю Азию. Почему? Да потому, что воды среднеазиатских рек и подземных бассейнов уже в относительно близком будущем не хватит для дальнейшего развития хозяйства Среднеазиатских республик. Уже сейчас мы забираем из Амударьи и Сырдарьи так много, что уровень Аральского моря стремительно понижается. Что ж, лишиться Арала? Это скорей всего приведет к серьезным климатическим последствиям, а проблема все равно толком решена не будет. И теперь ведутся изыскания, расчеты, делаются прогнозы, как подать воду великих сибирских рек за тысячи километров на юг, чтобы получить желаемое и не нанести себе ущерба. Время еще есть, можно все обдумать как следует, чтобы избежать ощутимых отрицательных последствий. Но факт тот, что настало время, когда надо взять на себя управление могучими реками и целыми морями.

Вот мой ответ на ваш вопрос. Но я хотел бы обратить внимание на менее, быть может, броские, но, пожалуй, еще более важные события, которые происходят сейчас в нашем хозяйстве. Относительно скоро завершится создание единой топливно-энергетической системы Советского Союза. Возникнет также единая автоматическая система переработки информации. Это очень серьезные работы. Никогда прежде не было единого энергетического, силового хозяйства всей страны. А автоматическая система управления (АСУ) для экономики, в свою очередь, примерно то же, что центральная нервная система для живого организма. Все это не частные технические преобразования, это кладка качественно нового фундамента, опоры материально-технической базы коммунизма.

— Позвольте теперь вопрос совсем другого рода. Вы сейчас непосредственно занимаетесь прогнозированием развития потребностей советского человека. Не могли бы вы сказать, какими же будут наши потребности?

— Потребности человека, как известно, многоэтажны. Есть первичные, жизненно необходимые потребности — в еде, одежде, жилище. На более высоких уровнях наблюдаются те же потребности, но уже в новом облике: человеку нужны, допустим, не просто ботинки, а ботинки модные. Еще выше лежат, например, потребности в общении, информации, которые на этих уровнях столь же жгучи, как и потребность в пище, одежде. Наконец, самые высшие душевные «этажи» заняты творческими потребностями, которые более всего и должны расцвести при коммунизме.

Такова схема, но в жизни все невероятно сложней. Начать с того, что человек — мы с вами не исключение — отнюдь не склонен шаг за шагом подниматься по «этажам потребностей». Ничего подобного! За некоторым, пусть даже далеко не полным уровнем удовлетворения первичных потребностей происходит резкий скачок. У человека, предположим, еще плохо с жильем, а ему уже остро нужен не просто костюм, а костюм с какими-нибудь там особенными «молниями»...

— Хорошо ли это?

— Тут нет однозначного ответа, проблема, на мой взгляд, сложней устройства атома. Возьмем, например, такой срез. Человек сейчас, сегодня в нашем социалистическом обществе копит вещи, ни о чем другом не помышляет и горд своими накоплениями донельзя. Потребность? Безусловно. Глупо? Верно, глупо. Отчего же потребность? А как же, в определенных социальных группах сохранилось убеждение: тот человек уважаем, у кого вещей много. Такой же пережиток наблюдается в одежде: вы, верно, помните то время, когда многие старались одеться «побогаче». Почему? А потому, что тысячелетиями с одеждой было связано понятие престижа, общественного положения. Сейчас этот пережиток стушевался, уж слишком изменились социально-экономические условия. Но в этой сфере потребностей скрывается угроза уродливого искажения личности человека, — достаточно присмотреться к капиталистическому Западу, чтобы увидеть результат. Но если такого рода потребности не культивируются и «знают свое место» в системе жизненных ценностей, то что плохого в извечном стремлении человека к новому в мире вещей? Без этого ослаб бы прогресс экономики, а главное, человека никак не может удовлетворить положение, при котором он обречен на один и тот же вечный стандарт, — для природы человека это состояние противоестественно.

Тут и другое надо учитывать. У многих, минуя средние звенья, происходит прорыв сразу в верхние «этажи потребностей». Знакомая вам, вероятно, ситуация: человек покидает прежнее место работы и переходит туда, где зарплата меньше. Почему, ведь и прежняя зарплата была не особенно высокой? «А потому, — следует ответ, — что к прежней работе час езды с пересадками, а тут пешком дойти можно». Так, потребности вступили в конфликт... Но это далеко не конец. Глядишь, человек теряет часть зарплаты, да еще радуется новой работе. В чем дело? «Как же, на новом месте такой прекрасный коллектив и начальник умница...» Все, вы думаете? Нет, теперь часто видишь и такое: зарплата меньше, да еще и ехать на другой конец города, а человек едва не прыгает от восторга. «Знаете, какое интересное дело там делается, какая замечательная проблема, полный простор — твори и выдумывай!» А у самого лишней пары ботинок нет...

Это, конечно, тоже схема, действительность в миллионы раз сложней. Но смотрите, что получается: экономика тоже в результате не может соблюдать полную очередность заполнения «этажей потребностей». Надо сразу работать на все «этажи», иначе ничего хорошего не получается, ведь производство — это средство, а вовсе не самоцель. Можно предвидеть, что в нашем обществе давление высших потребностей будет стремительно нарастать. Это прекрасно, к их расцвету мы и стремимся, но ведь и нижние «этажи потребностей» пока еще не вполне насыщены. Значит, надо искать оптимум распределения экономических усилий. Тут чем дальше, тем сложней. Первичные потребности конечны: человек не может каждый день поглощать десять обедов, и ему, если отбросить социально-патологические крайности, не нужен гардероб Екатерины II. А вот более высокие потребности, особенно духовные, безграничны, и законы их возрастания на редкость сложны. Но ведь планировать их обеспечение надо! Тут предстоит колоссальная работа.

— А как насчет регулирования их в будущем?

— Регулировать надо и в будущем. Вот вам пример ожидаемой ситуации. Вскоре станет возможным заблаговременное определение пола ребенка. Что произойдет, социологические исследования позволяют наметить с большой точностью: мальчиков будет рождаться больше, чем девочек! Когда новое поколение подрастет, это, естественно, обернется множеством личных трагедий. Тогда начнется крен в другую сторону — семьи станут отдавать предпочтение рождению девочек. Постепенно все придет к прежнему, нормальному соотношению. Но какой ценой! Нет, без регулирования в подобных случаях никак не обойтись.

Как видите, роль планирования, управления не снижается, скорей наоборот. Тем важней, актуальней, серьезней поставленная партией и правительством задача — повысить качество планирования и управления, использовать здесь все достижения науки. Будущее нашей страны величественно, но за нас его никто не построит, это следует помнить.

Записал П. Базаров

Земля

На Волге, под Ржевом, истинно русские места. Меж холмистых берегов, еще не широкая, но уже сильная, стремительная и все-таки плавная, течет Волга. Взойдешь на холм — обожжет лицо горячий ветер, сладко дохнет поспевающим зерном, пылью, полынью.

Тяжело шумят колосья, до самого горизонта катится по хлебам волна. Три цвета останутся в памяти: тусклое золото поля, синь воды и неба, темная зелень леса.

Иные краски, иные запахи на пасмурной Псковщине и безбрежных селигерских плесах, на поморских берегах и в зауральских степях. Но все то же ощущение простора и вольности рождают эти края. И мысли о тесной связи русского человека — его характера, его судьбы — с природой своей земли.

Она поила-кормила его веками, и не случайно многие народные праздники связаны с календарем природы. Древнеславянское слово «праздник» — быть праздным, свободным от будничных трудов и радоваться этому — звучит и сегодня в те дни, когда наступает обновление природы, а вместе с ним уходят старые заботы и приходят новые.

На Орловщине и Вологодчине, в Новосибирске и Ульяновске, в Архангельске и Липецке — везде, где человек, глядя на солнце, думает о скором прилете птиц и весеннем севе, торжественно провожают зиму и встречают весну. Тройка с бубенцами (как правило, круг почета совершают самые уважаемые люди, ударники труда), речитативы скоморохов (конечно, на современные темы), сожжение набитых соломой чучел (раньше они олицетворяли «злых духов», теперь — пьяниц, тунеядцев), взятие снежного городка, веселая игра с градом снежков, штурмом сложенных из снежных кирпичей башен — много традиционных, но осовремененных забав на этом празднике. А как заманчиво выглядят «аппетитные ряды»: ватрушки, кулебяки, расписные пряники, чай из огромного самовара и, конечно, блины. Едва ли сейчас ставят тесто для блинов потаенно, во дворе, при свете месяца, приговаривая при этом: «Месяц ты, месяц, золотые твои рожки! Выгляни, в окошко, подуй на опару!», но, верно, и сейчас, как и в прежние времена на масленицу, считают: чем богаче на празднике стол, тем сытнее год...

«Примечай будни, а праздники сами придут», — говорит пословица. Прошли трудные дни пахоты и сева; промелькнуло время, когда завислись сережки на березе и появились всходы на полях. Береза, которая стоит зеленая, когда на других деревьях еще распускаются почки, за свою жизненную силу всегда почиталась особо. На празднике троицы девушки «завивали» березку — загибали концы веток венком, перевязывали дерево у корня шелковым поясом, а потом, на другой день, «развивали», срубали березку и бросали в рожь, чтобы зерно хорошо уродилось. Теперь на празднике «Русской березки» водят хороводы на зеленых лугах и высаживают, по новой традиции, тоненькие саженцы...

Но отзвенел и этот праздник. Прошла и та горячая пора, когда за троих работали комбайнеры и горели ночами, как маяки, огни на башнях тока, и машины, накрытые брезентом, шли и шли к элеваторам...

И вот праздник урожая. Когда-то на селе вокруг снопов, зажиночного и обжиночного (зажинка — начало жатвы, обжинка — окончание), совершался долгий и торжественный ритуал. Из зажиночного пекли первый хлеб, а обжиночный ставили в переднем углу избы. Зерно из этого снопа сыпали весной в первую борозду... Сегодня на празднике урожая «именинник» — последний сноп. Он опоясан расшитыми полотенцами, его везут на «колеснице» девушки в венках из колосьев и цветов. Музыка, флаги, рапорты, награждения, первый каравай из нового зерна и хлеб-соль гостям, чтобы ощутили они гостеприимство и радушие хозяев. Течет праздник...

Земля, отдав человеку свои силы, отдыхает. Снова мелькают будни, за которыми — люди знают это — придет время, когда солнце начнет «поворачивать на лето», и снова будет праздник.

В каждом доме зажгутся на елках огни. Никто, конечно, и не вспомнит сегодня, что в зеленых елях обитают, по древнему поверью, духи, что им предназначались приношения, развешанные на пушистых ветвях, — ведь от них «зависел» урожай хлеба и плодов.

Никто не будет печь «коровок» и «козулек» (ритуального печенья, напоминающего по рисунку животных) с давней целью — уберечь скот от дурного глаза или вытаскивать из снопа соломинку зубами, чтобы, вытащив полный колос, радоваться хорошему будущему урожаю. И едва ли кто-нибудь, тщательно убирая под Новый год свой дом, подумает, что вместе с сором выметает всю прилипчивую нечисть. Гадание, колядование, хождение ряженых — старые обряды святок потеряли свой магический смысл.

Люди будут просто радоваться Новому году, который унес старые заботы и, конечно, принесет счастье; за богатым столом будут обсуждать вчерашние и завтрашние дела (правда, пиршество не будет длиться несколько дней, как в давние времена), будут радоваться радости своих детей, их наивной вере в сказочного Деда Мороза и наслаждаться морозным запахом хвои, запахом леса.

Л. Чешкова.

Свадьба в Черной Тисе

— Эй! Гости дорогие, собирайтесь! В селе Черная Тиса свадьба!

Еще, еще зовет трембита, и вот на горном склоне показалось цветное пятно, будто бросили на зелень травы букет ярких цветов. Ближе, ближе подходят. Широкие ремни охватили талии, в руках топорики с длинными древками. Белизна рубах оттеняет цвет вышивки. Поверх бахи овчинная безрукавка — кептарь.

У каждого села — свои украшения: кептарь из села Верховины с широкой узорчатой лентой из цветистого шнура; у Космачского — латунные колечки-капсли; безрукавки из Рахова мелко вышиты шелком, на спине цветные кисти.

На женщинах белоснежные вышитые рубашки, узорчатые вязаные носки — капчуры, плетенные цветным ремешком кожаные постолы. На шее бусы. Мелкий орнамент вышивки плотно покрывает ворот рубахи, а вышивки желтые и красные, вишневые и черные, синие и голубые, фиолетовые и зеленые...

Жених и невеста, мант и гугля, уже вышли встречать гостей.

А в горнице, в переднем углу, большая печь соперничает в красоте с керамической посудой на полках шкафа. Кровать застлана пушистым «лижником», лавки вдоль стен — дорожками. Узорная скатерть на свадебном столе заткана красными полосами. Огромный пирог украшен цветами.

Вели молодые хотят жениться, то, получив одобрение родителей, парень засылает к родителям девушки двух сватов, или старост. Это сватание. Через несколько дней в доме девушки родители молодых уславливаются о приданом — это слово. Веселье начинается в субботу. В первый день происходят «заводни», во второй «берут слюб», третий день — «пропий» (невеста подносит чарку гостям, после чего ей дают подарки), четвертый — «смийни». В субботу дружки (их выбрали сами для себя жених и невеста) ходят по домам приглашать на свадьбу. Возвращаются к вечеру в дом жениха. Все садятся за стол. Играет музыка. Свашки делают венки и при этом поют:

Дай, мамко, голку

Тай ниточку шовку,

Най пришием квиточку

З зеленого барвиночку

Молодому на головку... То же поют молодой. Родители надевают венки на жениха и невесту. Вся церемония словно огромный венок, сплетенный из песен, шествий и плясок.

Назавтра невеста со своими гостями, а жених со своими отправляются «записываться» в сельсовет. Потом все садятся на коней и едут к невесте. Во главе процессии шесть человек с трембитами тоже на конях; свадебный кортеж молодых — дружки, сваты, односельчане — с песнями, плясками под звуки скрипок и гармоний. Приехали, невесту вносят в дом вместе с седлом — на счастье. Смех, гомон за столом, каждый хочет сказать что-то особенно приятное жениху, невесте, родителям, сватам.

Дружки между тем заводят старинные песни про гуглю и манта. Поют женщины, мужчины вторят:

Наша молода як ягода…

Гармонист разводит мехи с бубенцами, раскрасневшиеся пары высыпают на улицу...

Ой черная, ты черна!

Чернява, та чернява!

За що ты полюбила,

За що ты полюбила

Иванка кучерява...

Но это, как всегда, тайна. И не для того поют, чтоб выведать ее. А зачем, кто знает.

Ю. Юрьев.

Апартеид до самого неба

Каждый африканец, достигший шестнадцатилетнего возраста, обязан иметь при себе «контрольную книжку». Если африканец не может предъявить ее из-за того, что забыл «контрольную книжку» дома, он совершает уголовное преступление. Рабочий-африканец совершает противозаконный акт, если принимает участие в забастовке любого рода. Это уголовное преступление карается штрафом до 1400 долларов, или тюремным заключением на срок до трех лет, или тем и другим одновременно. Африканец, посетивший хотя бы одну лекцию в Кейптаунском университете без разрешения министра по вопросам образования банту, совершает уголовное преступление. Лицо цветного происхождения, посетившее кинотеатр без специального разрешения, совершает уголовное преступление. Всякий, кто оказывает помощь семье лица, осужденного за преступление, выразившееся в протесте против апартеида, также совершает уголовное преступление. Любая политическая партия считается незаконной, если не все ее члены принадлежат к одной этнической группе, то есть если не все ее члены являются только африканцами, или белыми, или цветными. Ни один африканец не имеет права владеть землей и по своему усмотрению распоряжаться ею в какой-либо части страны. Если африканец не может предъявить квитанции об уплате налогов, полицейский имеет право арестовать его и доставить к чиновнику по делам банту, который, в свою очередь, может выдать ордер на задержание африканца до тех пор, пока не будет выяснен вопрос с уплатой налогов. Африканец, который напишет на стене дома любого лица «Долой апартеид», совершает уголовное преступление.

Любое лицо, выступающее за ввод войск Организации Объединенных Наций в Юго-Западную Африку, виновно в уголовном преступлении, карающемся тюремным заключением на срок до 5 лет или смертной казнью.

(Из законодательства ЮАР)

Несколько лет назад свою первую посадку самолет компании КЛМ на пути из Иоганнесбурга в Европу совершал в Браззавиле. У европейцев, живущих в небольших африканских городах, существует комплекс, который когда-то наблюдался у жителей захолустных пристанционных местечек и городков России: к приходу скорого поезда, проскакивавшего через станцию с минутной остановкой, на перроне собирались праздные обыватели, жаждущие «людей посмотреть и себя показать». В Африке тоже существует категория завсегдатаев, раза два-три в неделю собирающихся в аэропорту к «европейскому» самолету. Они никого не встречают и никого не провожают: пока транзитные пассажиры покорно пьют бесплатный оранжад, держа на коленях дорожные сумки и портфели, местные европейцы сплетничают за чашкой кофе или рюмкой коньяку. Потом они с завистью наблюдают за взлетающим почти у здания аэропорта лайнером и нехотя разбредаются к своим автомашинам.

Самолет из Иоганнесбурга прилетает ночью, когда влажный воздух покрывает густой росой уже успевший остыть металл автомашин, барьеров, стульев. В глухой, без малейшего оттенка темноте поле аэродрома абсолютно неразличимо; лишь сумасшедше толчется у редких фонарей ночная мошкара. Официанты в баре сонно сутулятся у стойки, дремлет таможенник в своем закутке. Тишина.

Но вот мириадами сиреневых светлячков мягко загораются вдоль бетонной дорожки посадочные огни, и через несколько минут в небе вспыхивают ослепительные лучи прожекторов самолета. С завораживающей медлительностью бесшумно сияющий белый ореол проплывает, снижаясь над аэродромом, сливается с линией посадочных огней, и уже издалека доносится запоздалый короткий гром реактивных двигателей. Потом начинается обыкновенное — к зданию аэропорта вываливается из темноты огромное тело самолета, лязгая и дребезжа, небольшой автокар лихо подтаскивает лестницу, просыпается таможенник, и вереница неуверенно ступающих людей бредет от самолета к сияющему оазису аэропорта по влажным бетонным плитам... Так бывает всегда, причем пассажиры этого самолета чем-то неуловимо отличаются от всех других. Хотя они, наверное, впервые увидели друг друга три часа назад, в их поведении нет той разнохарактерности, несогласованности, разнобоя, которые отличают людей, случайно собравшихся вместе на время путешествия, В их взгляде, выражении лиц одно и то же осторожное любопытство, одно и то же ироническое недоумение, какое бывает, когда человек сталкивается с явной нелепицей, противоречащей здравому смыслу, но которую другие вроде бы вполне здравомыслящие люди почему-то принимают всерьез как нечто нормальное. И весело тараторящие у стойки бара французы конфузливо смолкают под сочувственно-брезгливыми взглядами этих транзитных пассажиров, которые — будь их воля — никогда не допустили бы, чтобы африканцы хозяйничали в Браззавиле, Лагосе, Найроби, чтобы порядочные белые люди испытывали унизительное чувство неловкости — а может быть, и страха, — находясь в окружении тех, кому положено быть рабами. Они настороженно следят за приближающимся к ним официантом, ожидая откровенной враждебности. Но их обслуживают просто с вежливым равнодушием. Содрогаются ли они при мысли что из этого же стакана час назад пил какой-нибудь конголезец? Я не знаю. Но к тому времени, когда объявляют посадку на самолет, у них на лицах застыло мужественно-кроткое выражение страстотерпцев... Для белого гражданина ЮАР час в независимой африканской стране — это слишком, слишком много...

Гитлеру не удалось переделать мир соответственно своим расовым теориям, у людей постепенно отступает на второй план то, что еще совсем недавно они подвергались реальной опасности быть зачисленными в «унтерменши», оказаться за колючей проволокой концлагерей, что города, в которых они живут и по сей день, должны были превратиться в пустыри или озера. Нет, разумеется, забыть об этом невозможно, однако со временем тщательно разработанные и вполне серьезные планы фашистов воспринимаются как жуткая фантасмагория, плод коллективного помешательства. И в то же самое время, когда все более призрачными становились, уходя в прошлое, гитлеровские ужасы, под боком у человечества без шума и саморекламы, трудолюбиво и методично создавался миниатюрный рейх Южно-Африканской Республики. Правда, обмером черепов и прочей «антропологией» в отличие от гитлеровских ученых южноафриканские расисты себя не обременяют. Их аргументация носит не слишком научный, зато более прагматический характер: «Послушайте, я родился на ферме в Капской провинции, и я хорошо знаю черных. Ребенком я играл с ними. Но они другие люди, чем мы. Прежние правительства практиковали горизонтальную сегрегацию, мы же ввели сегрегацию вертикальную, до самого неба. Еще годы и годы единственной ценностью черных будет их рабочая сила».

Каждое государство имеет свод законов, регулирующих отношения между гражданами и государством. ЮАР же является страной, где регламентируются прежде всего отношения между расами на основе единственного критерия — цвета кожи. Регламентируются мелочно. Суть этой регламентации можно выразить коротко. Белые — неважно кто: потомки буров, лица английского происхождения, немцы, евреи — обязаны вести себя по отношению к 15 миллионам небелых — будь то банту, метисы, индийцы — как существа высшего порядка. Небелым — заметьте: не черным, а небелым — предписывается вообще забыть о том, что они принадлежат к homo sapiens. Иными словами, это отношения надсмотрщика и рабочей скотины. Впрочем, этим дело не ограничивается. В свою очередь, коренное население рассматривается не как единое целое, а как ряд различных народностей. А разные народности, гласит доктрина апартеида, должны развиваться раздельно.

Расизм в ЮАР не только господствующая теория, но и повседневная практика: таблички «Для черных», «Для белых» приколочены к скамьям, окошечкам касс, дверям, автобусам. Причем это даже не фасад страны-концлагеря, а всего лишь элемент украшательства по сравнению с жестокими мерами, которыми поддерживается там существующий порядок. Правительство и административный аппарат не останавливаются ни перед чем, чтобы сохранить нынешнее положение, при котором африканцы обречены выполнять роль дешевейшей рабочей силы. Законы принимаются по любому поводу — важному и незначительному — и проводятся в жизнь любой ценой, любыми средствами; репрессивные меры применяются каждый раз в каждом отдельном случае с поразительной изобретательностью и быстротой. Причина? Конечно же, не административное рвение. Просто у расистов нет времени вырабатывать универсальные законы на все случаи жизни. Поэтому архивы судебных органов ЮАР буквально забиты сплошными прецедентами. Расисты вершат расправу с истеричной поспешностью и тупым упорством маньяков, на которых не действует ни всеобщее осуждение, ни угроза грядущей расплаты, ни идиотское положение, в которое они сами себя ставят. И главной движущей силой во всех их действиях остается страх, страх перед любыми изменениями.

В Европу ЮАР экспортирует добропорядочных туристов, которые даже слегка стесняются своего гражданства и выдают себя за англичан. В независимой Африке южноафриканцы появляются реже, но зато совсем в другом обличье.

Киншаса. 1967 год. В столице еще не смолкло эхо потрясений, прокатившихся по стране. Ночами где-то совсем рядом тяжело хлопают редкие винтовочные выстрелы. В военном лагере Коколо идет суд над Моизом Чомбе, скрывающимся в Мадриде. Деловые кварталы города пустынны, и ветер носит вдоль улиц пожелтевшие обрывки старых газет. Поворот в течении событий уже наметился, но смутные времена еще не миновали. Ходят слухи, что наемники не смирились, собираются организовать мятеж, вернуть Чомбе. Они уже не хозяева положения, но еще не сброшены со счетов...

Мрачноватый холл отеля «Мемлинг» пропитан запахом плесени и сырости. На дверных ручках толстый слой пыли. Портье равнодушно смотрит, как я направляюсь к бару в глубине холла. Сквозь стеклянные стены бара видны столики, уставленные пивными бутылками, желтоватые и оливковые рубашки армейского образца, белобрысые головы. Заржавевшие петли дверей скрипят. Меня встречает мертвая, напряженная тишина. Я слишком поздно понимаю, каким кричащим и разоблачающим диссонансом выглядит мой галстук и «цивильный» костюм на фоне полувоенной одежды местной публики. Делать нечего — я иду к стойке, за которой с испуганным выражением лица суетится бармен-конголезец. Меня сопровождают недобрые взгляды и упорное, подчеркнутое молчание. Когда так молчат сразу человек двадцать, это слишком похоже на совет уносить отсюда ноги, да побыстрее, пока цел. Здоровяки в тяжелых ботинках, с закатанными рукавами рубашек явно недовольны вторжением чужака. Они сидят, прочно положив на ажурные столики мощные полукружья волосатых рук, слегка сгорбившись, глядя исподлобья тусклыми спокойными глазами. Никто из них не произносит ни слова, пока я взгромождаюсь на табурет и прошу у бармена бокал пива. Бармен явно торопится обслужить меня. Пиво появляется с молниеносной быстротой. Поставив бокал, бармен не уходит, хотя в углу его ждет недомытая посуда под льющейся из-под крана водой. Я начинаю торопиться сам и быстро допиваю свое пиво. Бармен облегченно вздыхает....— В чем дело? — спрашиваю я его вполголоса.

— Здесь не нужно оставаться, мсье, — быстро бормочет он. — Здесь очень плохо, мсье...

— Кто эти люди? — тоже шепотом говорю я.

Бармен делает вид, что подсчитывает сдачу, и, глядя вниз себе на руки, произносит одними губами:

— Наемники, мсье... Южноафриканцы... Плохие люди, мсье... Даже для других белых... Здесь не нужно оставаться...

За моей спиной скрежещет по кафельным плитам отодвигаемый столик. Не дожидаясь, пока ко мне подойдут, я направляюсь к двери. Мое бегство сопровождается пьяным хохотом...

Национальный вопрос в ЮАР решается сугубо просто. Африканцев сселяют в резервации. Их восемь: Транскей, Сискей, Вендаленд, Северный и Южный Сото, Тсваналенд, Цонга и Зулуленд. Это своего рода гигантские резервуары рабочей силы, надежно изолированные друг от друга.

Поскольку промышленное производство сконцентрировано в «белой» части территории ЮАР, волей-неволей черных приходится терпеть в непосредственной близости от «белых» городов. Но и здесь действует тот же принцип. В 10 километрах от Иоганнесбурга расположен поселок Соуэто. В нем живут 500 тысяч банту, работающих, но не имеющих права жить в Иоганнесбурге. Поселок аккуратно разбит на кварталы, в каждом — определенное племя. Межрасовых границ «до самого неба» расистам кажется недостаточно.

...Небрежно развалясь в плетеном кресле, вертя в пальцах длинный запотевший бокал с холодным пивом, он делился первыми впечатлениями о своей поездке в ЮАР. Пятнадцать лет назад он приехал в Африку из Франции, соблазненный баснословно высокими гонорарами врачей, и, несмотря на то, что, по его собственному выражению, «политикой не занимался», или именно поэтому, быстро усвоил несложный набор «колониальных взглядов». Нас было несколько человек, мы сидели в полутемном прохладном холле и слушали «туристские откровения» хозяина...

— И вообще, — сказал он, — вы бы посмотрели, как там живут эти негры! Мы проезжали на машине недалеко от Иоганнесбурга — у некоторых есть даже свой садик. Ну конечно, живут они не в особняках, но зато чистота! Эти голландцы, или как их там называют, своих негров к порядку приучили... Называйте африканские кварталы гетто, резервацией, как хотите, — а что им остается делать, белым в ЮАР? Иначе ведь африканцев не проконтролируешь...

Он прерывает свой монолог на полуслове — в комнату входит бой с огромным подносом, заставленным бутылками и бокалами. Скосив на поднос напряженный взгляд, он обходит гостей и снова исчезает за дверью. Рассказчик заговорщически подмигивает, гости понимающе улыбаются.

— Конечно, не спорю, там в ЮАР у белых характер потяжелей, чем у нас, это надо признать. Я спрашивал у знакомых: «Не боитесь, что вас в один прекрасный день африканцы передушат? Их все-таки намного больше...»

Те смеются, — рассказчик сделал многозначительную паузу. — Представьте себе, такой возможности они не допускают. То есть не то чтобы, по их мнению, у африканцев не было такого желания. Просто там живут разумные люди, которые заранее принимают контрмеры. Я не разбирался в подробностях. Но я вам скажу, что, глядя со стороны, можно понять сразу, и я снимаю шляпу перед этими людьми, — африканцев они вышколили,— это утверждение явно пришлось ему по вкусу. — Белый человек там царь и бог. Африканцев просто не видно. Конечно, они есть, их можно сколько угодно встретить на улице, но они не путаются под ногами, как здесь. Ни одного вызывающего взгляда, только улыбки. И никаких церемоний с ними — твердость и решительность. Они не играют в интеллигентов. Я шел по улице, смотрю — полицейский остановил негра и что-то ему втолковывает. Мне потом объяснили: или не в ту дверь вошел, или пропуска с собой не было — ну, вы знаете, что это такое, я уже рассказывал. Африканец стал что-то возражать или объяснять. Только он рот раскрыл — бац! — полицейский его дубинкой в ухо и наручники нацепил. Никаких дискуссий с неграми — у них там такое правило, — иначе разбалуются... Но вообще-то тяжелый народ, эти африкандеры, или голландцы, или англичане, черт их разберет, очень тяжелый...

...Интенсивный процесс превращения человека в живого робота кажется расистам недостаточно быстрым. Они его ускоряют. В настоящее время ведется, например, насильственное переселение всех африканских семей, проживающих в городах Западного Трансвааля, в резервацию. Те, кто имеет работу в городе, останутся жить там в общежитиях при «промышленных предприятиях», и лишь на выходные дни их будут отвозить в резервации на свидание с семьями. Дешево и простенько.

Однако пусть вас не вводят в заблуждение слова «промышленное предприятие». Этак может сложиться впечатление, что расисты допускают возможность существования среди африканцев квалифицированных рабочих. Я не зря упоминал о мелочной регламентации. Она действует и здесь. Не будем говорить об африканских рабочих. Поговорим о «цветных» — о тех, кто стоит на ступеньку выше в цветовой иерархии бледнолицых лавочников. Так вот, если вы «цветной» и являетесь строительном рабочим, то вам категорически запрещено выполнять работу укладчиков кирпича и штукатуров. Точно такая же скрупулезная до абсурда, прямо-таки маниакальная градация существует и во всех остальных отраслях промышленности.

Цель этой политики предельно ясна — африканское население стремятся низвести до положения рабочих муравьев, выполняющих простейшие операции. Все больше расширяя «белую зону», вытесняя африканцев в резервации, расисты намерены превратить бантустаны в резервуары дешевой рабочей силы, гигантские садки, откуда можно в любое время черпать людей-роботов. Причем выселение африканских семей из городов «белой зоны», общежития-тюрьмы для африканских рабочих — это только начало. Сейчас разрабатывается план, согласно которому все новые промышленные предприятия в ЮАР будут строиться на границах с бантустанами. Таким образом, будет создано нечто вроде «санитарного кордона», предотвращающего проникновение африканцев в глубь «белой зоны»: отработав на предприятиях, они обязаны возвращаться обратно в резервации.

Вся эта болезненно-уродливая система, порожденная человеконенавистнической психологией, поддерживает свое существование только благодаря оголтелому террору. Половина казненных в мире ежегодно приходится на ЮАР. О расовой принадлежности казнимых догадаться нетрудно. Эта цифра не нуждается в комментариях. Вопиющее неравенство рас, ставшее в ЮАР нормой, породило у белой части населения страны твердую уверенность в собственной безнаказанности. Такую же, какую чувствует палач...

...В одуряющей духоте самолета с влажным шипением заработала вентиляция. Мой сосед, загорелый высокий мужчина лет пятидесяти, привстал, направляя на себя тугую струю воздуха. Самолет уже разбегался по взлетной дорожке, но в салоне было еще шумно. Через проход, на соседних креслах оживленно разговаривали пассажиры-африканцы, севшие, как и я, в Браззавиле. Мужчина зло покосился в их сторону. Отворачиваясь, он перехватил мой взгляд, и у него раздраженно дрогнули губы. Он молчал минут пять, потом, уставясь в спинку кресла, сказал негромко, но почти вызывающе:

— Они повсюду одни и те же...

Он говорил на весьма сносном французском, но с очень сильным акцентом.

— Вы понимаете, о ком я говорю, — продолжал он, обращаясь уже прямо ко мне и указывая подбородком на африканцев. — Я часто бываю в Париже по делам. Там, к сожалению, они ведут себя так же. Как будто им принадлежит весь мир. Вы же в метрополиях делаете вид, что это в порядке вещей...

Он явно заблуждался относительно моей национальной принадлежности, но я не стал его разубеждать. Разговор обещал быть любопытным.

— Каким же, по-вашему, должен быть порядок вещей? — спросил я.

— Не ловите меня на слове. Я никому ничего не навязываю. Но если говорить о нашей сравнительной общественной ценности — нас с вами и этих людей, — то их уровень развития предписывает им совсем другое место...

— Ну, во-первых, уровень развития, каким бы он ни был, в этом смысле общественным цензом служить не может и не должен, — сказал я. — А во-вторых, со временем...

— Вот-вот, — подхватил он. — Со временем они почувствуют себя умнее нас, решат, что без нас можно обойтись, и вытолкают нас пинками в спину, чтобы завладеть всем, что мы имеем в нашей стране, единственной, где белые чувствуют себя без всяких комплексов... Скажите, что я не прав! Разве вы все не находитесь сейчас в этом положении? Все эти разговоры о независимости — вот к чему они привели. Вы создали моду на независимость, а нам стало труднее жить. Вы-то можете вернуться во Францию, а нам куда прикажете деваться?

— Но вас не станут изгонять из страны, если вы сумеете ужиться с африканцами по-другому...

Он полузакрыл глаза и презрительно усмехнулся.

— Жить в стране, управляемой черными, — это вы нам предлагаете? Нет, спасибо...

— Но вы не станете отрицать, что ваша система, мягко выражаясь, не вызывает одобрения? — спросил я. — Рано или поздно это плохо кончится...

— Наша система, — снисходительно ответил он,— всего лишь усовершенствование сегрегации, созданной самой природой. А во избежание беспорядков мы просто не позволяем черным питать иллюзии на свой собственный счет. И оказываем им большую услугу...

— Скажите, но ведь в ООН изрядное число...

Он повернулся ко мне:

— О-О-Н?.. — повторил он, как бы пробуя буквы незнакомого алфавита. — Ага... Я понимаю... — странно поглядел в мою сторону собеседник. — Однако давайте попробуем заснуть. Наши соседи утихли. Не то что в О-О-Н, — ядовито добавил он и, не дожидаясь моего ответа, закрыл глаза.

Самолет продолжал набирать высоту, летя над свободной Африкой.

Б. Туманов

На рассвете в Сорочинцах

Что-то невероятное должно было произойти.

Уже трудно было представить, куда все эти прибывшие люди деваются по ночам. Их мог вместить только город, но его поблизости не было: Полтава далеко, а люди все прибывали и прибывали. Уже не было хаты без гостей, уже не было ни одного плетня в Сорочинцах, на который бы кто-нибудь не опирался и не глядел на улицу, чего-то ожидая. Люди ходили по селу, пели, начинали приплясывать, а то и плясать, но как-то не в полную силу, словно берегли себя для чего-то.

По вечерам воздух вздрагивал то криком, то нежным смехом, слышалось пение. И даже когда перед самым утром все ненадолго умолкало, то и в тишине чувствовалось ожидание.

Уже и палаточный город, как он ни рос, не мог вместить всех, а в поле выстроился такой ряд телег — до самого горизонта, — что, казалось, началось или готовится всеобщее переселение. Одних мотоциклов толпилось у дороги без счета, а еще сложенные вповалку велосипеды, тут же машины... Посадить на них по одному человеку, и все Сорочинцы вместе со всем своим скарбом могли бы уехать в одно мгновение невесть куда.

Но никто не собирался уезжать. Все ждали того, что должно случиться, и уже невольно думалось: да что же все-таки произойдет? И не должно это быть обыкновенным. Иначе зачем ждать?

Даже ветра не стало, стих. Все стихло, притаилось, только вдруг в ночи начали кричать звери, и все поняли, что приехал цирк. Теперь и звери ждали чего-то.

Товары уже больше не привозили. Да и некуда их было бы класть: фанерные палатки распирало от них, а арбузы и дыни громоздились на траве такими кучами, что никаких едоков не хватит, чтобы только попробовать их.

А в последнюю ночь случилось совсем уж «тревожное»: в хуторе и вокруг так отчаянно запахло вареным, жареным, сладким и горьким, что ждать стало невмоготу...

Тогда наутро и случилась ярмарка.

Ю. Степанов.

Сабантуй

Входя в парную, я столкнулся с человеком распаренным и красным, словно только что сваренный рак. Человек шумно отдувался, лоснился, как жирный тюлень, и, конечно, это был он, мой старый приятель Серх, мариец, классный бортрадист, летавший когда-то в Арктике, а теперь поставивший задачу облететь весь мир. Я не видел его год, но не прошло и минуты, как он потащил меня на полок, и я со всею силою, по-настоящему, по-приятельски вынужден был колошматить его двумя вениками.

От распаренных веников пахло пряным березовым листом. Я калил их под потолком, и с силой припечатывал к спине постанывавшего Серха, и держал так несколько секунд — как он и просил, чтобы весь лишний жир согнать, выпарить всю лишнюю воду, потому что ему нужно было не ударить в грязь лицом где-то там, на каком-то сабантуе.

В раздевалке, когда, завернувшись в простыни, мы отдыхали, он все постепенно рассказал. Оказалось, что сабантуй, как я себе и представлял, — веселый праздник. «Сабан» — плуг, «туй» — праздник. Праздник плуга у татарского народа. Когда кончается посевная и на селе затихают работы, по аулам прокатывается волна сабантуев. За малыми сабантуями следуют сабантуи средние в районных и областных центрах, и в довершение происходит самый главный сабантуй в столице Татарии — Казани.

Марийцы, русские, чуваши всегда были желанными гостями на празднике. Ведь сабантуй, по существу, спортивный народный праздник. Во время его проводятся всевозможные состязания. Скачки на лошадях, бой на бревне мешками, набитыми соломой, перетягивание каната, смешные поединки вроде разбивания горшков палкой, когда у соперников завязаны глаза. Еще могут дать ложку в рот, в нее положат яйцо — и беги с ним, да не урони. Или на ноги мешок наденут, и опять же беги. Кто впереди? Выигравшему приз. Но самый главный приз — по традиции, баран — ожидает борцов. Состязания по борьбе — главное в празднике. Здесь нет ни весовых категорий, ни регламента. Победил одного, на смену ему выходит второй, третий... Кто победит последним, тот батыр, и баран ему. Когда-то и Серх был частым гостем на сабантуях, брал призы. А недавно прочитал в газете объявление, в котором приглашались все желающие попробовать силы на сабантуе. Серх взял отпуск и целый месяц тренировался и держал диету, сбрасывая лишний вес.

— Я в преотличной форме. Посмотри, совсем нет живота, — сказал он, сбросив простыню, и встал в борцовскую стойку. Расставив полусогнутые руки и рявкнув, он подпрыгнул на месте и, повернувшись всем корпусом, схватил в охапку тщедушного банщика. Тот, вывернувшись, размахнулся щеткой, но Серха уже и след простыл.

По правде, я не очень верил в Серха. Когда-то мы работали с ним вместе и жили в одной комнате. Утром и вечером он мылся в ледяном ручье, протекающем неподалеку в тундре, поднимал штанги и гири и был так здоров, что, казалось, перестань он заниматься всеми этими гирями, силы просто расперли бы его. Но с тех пор прошло немало времени. Я знал, что сотни часов, проведенных в тесной кабине самолета, да к тому же калорийная пища — всякие там цыплята и шоколад — уже через несколько лет лишают надежды вскинуть на плечи того победного барана, о котором размечтался Серх. Но разве можно не ободрить друга, когда ему придется пить сырое яйцо, которым угощают на празднике побежденного. Я договорился ехать вместе с ним.

— Посмотри, видишь того громилу впереди в кресле слева! — Серх не договорил, взревели турбины самолета, зажглось табло: «Пристегнуть ремни», стюардесса пошла с конфетами по рядам. У кресла того человека, на которого указывал мне Серх, она в замешательстве остановилась, тот разводил руками, убеждая ее в чем-то, и стюардесса пошла в кабину летчиков. Двигатели вдруг затихли. Великан забеспокоился. Женщина, сидевшая позади него, сказала:

— Вот теперь из-за вас не полетит никто.

— Что же я могу сделать, — сказал великан. В это время из кабины вышел летчик. Он подошел к великану: ,

— Это вы не желаете пристегиваться? — угрожающе спросил он. — Сейчас высадим.

— Я не виноват, — заволновался великан, — мне на сабантуй надо. Разве я виноват, что не хватает ремня. Я привяжусь, дайте какой-нибудь канат.

Серх взгрустнул — попробуй такого обхвати — и до самой Казани не проронил ни слова.

...Что-то простое, родное и близкое было во всем облике татарского аула и для меня, русского.. Раздольные зеленовато-голубоватые поля, овраги, деревянные дома, стоявшие вдоль речушки. Высокие редкие вязы и тополя с галдящими грачами. Табуны лошадей, рыжие жеребята, кусавшие, играя, друг друга за холки, больно щиплющиеся гусаки на лугах напомнили о задорном и веселом детстве. Серх забыл про великана, вспомнил о чем-то другом и снова заходил петухом.

В день сабантуя весь аул собрался на майдане. Трава здесь была чистая и зеленая, словно ковер, и люди сидели кольцом вокруг борцов. Начали самые старые батыры, потом взялись бороться мальчишки. Боролись весь день, к вечеру объявился чемпион. Длинный высокий парень в синем спортивном костюме. Он знал много приемов, видно, занимался где-то борьбой, и укладывал противников одного за другим на зеленый ковер. Теперь уж и побежденным давали вместе с яйцом куски материи, завлекая публику. И когда уж что-то очень долго не объявлялся напарник этому длинному, на поле выскочил Серх. Он скинул пиджак, взял полотенце — борьба шла на поясах — и, лихо пропустив полотенце в руке, проверил его на крепость. Они совсем недолго боролись. Серх победил, он приподнял парня, готов был бросить его через себя и... вдруг поставил на место. Пожал ему руку и ушел.

«Легковат, — сказал он. — Победить так было бы нечестно». Тот парень, выдержав еще два боя, захватил барана, а мы отправились на следующий сабантуй в Арске. Но в разгар сабантуя начался дождь, и празднование перенесли на следующий день. Батыры на этом сабантуе были крепкие, кряжистые и сильные. Но Серх уже не мог бороться...

У бабая, к которому мы зашли переждать дождь, была пасека. Дом у него был очень чистенький, аккуратненький. Наличники окон были резными, выкрашенными голубой краской. Под крышей, над окнами же, сияла радуга из всех цветов. Домик был прямо сказочный. А внутри дома дерево сверкало своей первозданной красотой. Промытое, будто отполированное. Здесь светелку не тронула малярная кисть, отчего в доме было как-то очень уютно, светло и тепло.

Бабай сказал с гордостью, тихонько, что это он все сделал сам. Все своими руками. Он сидел за столом, маленький, лысенький, благообразный, приветливый, и угощал нас, угощал.

Мы ели мед. Мед был очень вкусным, пахнущим всеми запахами полевых цветов, и Серх нажимал на мед, приговаривая, что сила его ему очень пригодится. Потом была лапша с мясом, потом жареное мясо, потом беляши с мясом, потом чай с медовыми пряниками, с какими-то пирогами, в которых орешки были запечены с медом, и опять мед с чаем. Бабай внимательно слушал все, что Серх рассказывал про свой последний полет в Дакар, про то, как там живут люди, и был очень рад тому, что Серх с таким аппетитом ел и ел его мед. Жена бабая, соблюдая, видимо, древний этикет, гремела посудой за печью и появлялась оттуда лишь тогда, когда подавала очередное блюдо к столу. «В старину, — сказал бабай, — женщин даже на майдан не пускали, когда там шла борьба. Смотрели только мужчины». — «А мы все равно смотрели, — вдруг вменилась его жена. — Ходили и смотрели из-за кустов. То, что было в старину, давно прошло». И она, побросав свои кастрюли, под общий хохот вышла из-за печи и уселась за стол. Очень было хорошо сидеть у них. Тепло, струившееся от печки, размаривало, и не хотелось уходить.

Серх сам напросился на молоко. Хозяйка принесла кринку из погреба. И, отмахнувшись от меня, как от назойливой мухи, Серх выпил всю кринку, стараясь угодить теперь уж хозяйке...

Серх не спал всю ночь. Под утро под глазами у него появились темные круги, и выглядел он разбитым. Стало ясно, что теперь уже ему не до борьбы. Как говорят боксеры, он лишился права на нее по причине технического нокаута. Но Серх воспринял неудачу мужественно и спокойно. «Зачем мне холодильник», — сказал он. Он уже откуда-то узнал, что на этом сабантуе вместо барана победителю собирались вручить холодильник.

Он стал зрителем и вскоре хохотал, потешаясь над парнями, лупившими друг друга мешками с соломой. Это было очень смешно. После удачного удара невозможно было удержаться на бревне, а место упавшего занимал другой. Канат тянули здесь не руками, а впрягшись в него наподобие лошади, и тянуть его тоже было потехой. Особенно смешно было, когда пытались доставать губами монету из большого блюда с катыком, кислым молоком. Но самое смешное было в том, что нашелся парень, который выпил весь катык и преспокойно достал монету. Серх под конец даже сплясал под гармонику.

Под эту незамысловатую переливчатую мелодию татарской гармоники мы уезжали с сабантуя. Серх вдруг вспомнил про великана, который летел вместе с нами на самолете. Наверное, тот боролся в каком-то другом ауле. В электричке было полным-полно веселого народа. Все возвращались с сабантуя. И все пели одну и ту же песню. Я спросил Серха, о чем она. И он сказал: «Примерно переводится это так: «Как прекрасна Родина моя».

В. Орлов.

От ысыаха к ысыаху

Мы едем по Якутии на лошадях, машинах, лодках, катерах, «Ракетах», летим на самолетах. Мы едем от наслега к наслегу, от ысыаха к ысыаху. В одном наслеге праздник затихает, в другом только зарождается. Для нас, фольклорной экспедиции Института истории искусств, главное — больше увидеть.

Ысыах — старинный народный праздник кумыса. В давние времена ысыах посвящался духу Юрюнгу Ар Тойону, в его честь огонь окропляли кумысом и, заклиная плодородие, разбрызгивали эту животворную влагу на поля и урасы — покрытые берестой якутские юрты. А задобривши всех богов, начинали пир и веселье. От этого древнего обычая и произошло название праздника: «ысыах» значит «окропление», «обрызгивание».

Первый ысыах мы праздновали в поселке Соттинцы недалеко от берега Лены. Праздник начался песней и песнею же закончился: «Еще одну зиму исскребши-сточивши, убивши могучий холод, проводили; стаяли ледяные громады, согрелись твердыни. Наступило нарядное лето, зазеленела праздничная земля, темный лес нарядился, и наша кукушка закуковала».

Якуты выпускают молодых жеребят на луга, доят кобылиц и готовят шипучий кумыс. А затем все собираются в рощах, окруженных изгородью — тюсюлгэ, состоящей из коновязей — столбов и молодых березок.

У столбов тюсюлгэ расставлены кожаные бадьи с кумысом, привязанные волосяною веревкою. А вокруг деревянные резные кубки — чороны, берестяные узорчатые ведра.

Праздник начинается со славословия — алгыса — слова всеобщей радости и любви к теплу и солнцу:

Дьэ бо... Ну во-от! Ну во-от!

Да будет благоденствие — уруй!

Да будет радость — айхал!

Да будет веселье — мичил!

Вокруг центрального столба — коновязи с чороном на верхушке — ходит пестрый хоровод. Нарядно и ярко по-старинному одеты пожилые мужчины и женщины, старухи звенят серебряными украшениями. Дети и подростки, с чоронами, наполненными кумысом, танцуют и поют, повторяя слова запевалы:

Увлажняя горло терпким кумысом,

С праздничными словами веселиться будем,

Радуя друг друга, будем говорить драгоценные слова.

О девяти выемках кубки уставив,

Важным гостям своим подносить их будем!

Каждый день таких драгоценных дней не увидеть,

Не каждое утро принесет такие дни,

Непрерывные игры устроим-ка, пока живы!!

Глубокой белой ночью и молодые, и старые якуты устраивают состязания в борьбе, стрельбе в цель, скачках, беге...

В разгар пира и веселья появляется легендарный якутский богатырь Нюргун Боотур Стремительный; шлем его касается средних ветвей лиственниц. Он едет на своем знаменитом Гнедом, скакуне, умеющем не только понимать человека и разговаривать, но в трудную минуту дающем советы хозяину. На богатыре меховой костюм, а поверх него три золотых доспеха, три серебряных и три железных. В руке у него длинный лук, пускающий стрелу со свистом сквозь девять небес, склеенный желчью рыбы смерти, с тетивой из спинного сухожилия льва.

Богатырь поет о том, что его сестра, прекрасная Айталы Куо, попала в беду, ее похитил жестокий Уот Усутаакы — «Огонь извергающий». Отправляясь в далекие края, Нюргун поет прощальную песню, медленно объезжая вокруг коновязи три раза. Вот кончилась песня, он ударил коня священной плетью с семью концами. Конь оттолкнулся копытами, поднялся и полетел на север на крыльях из хвоста и гривы.

Богатырь исчезает, как сказочный призрак, в молочно-белой ночи, как живая легенда, которая еще долго звучит в песнях стариков олонхосутов, неутомимых в полете фантазии сказителей былин — олонхо. Чорон с кумысом переходит от одного певца к другому, и старики уже желают тому, кто хочет обрести былую силу и молодость, вернуться на ту землю, где прошло его детство. Якутия возвращает бодрость и силу даже тем, кто приезжает только в гости на ысыах:

В разуме своем нашедши драгоценные слова,

Попировав, расстаемся. Благословляем вас.

Пусть вырастут здоровыми ваши дети, что лежат в колыбелях,

Пусть множится скот в ваших загонах.

Эл. Кюннэй.

Евгений Федоровский. День короткий как миг

В основу повествования легли действительные события, имевшие место в суровые дни обороны Москвы осенью 41-го года.

Через полчаса после вызова Матвей был у Чекмарева. Федор Васильевич медленно разбирал какие-то бумаги. Увидев Матвея, он отложил дела и сказал нарочито официальным тоном:

— Товарищ Асташков, вы зачислены в отряд особого назначения. Командовать им буду я.

— Федор Васильевич! — обрадованно воскликнул Матвей.

Чекмарев подвел его к карте, на которой синим и красным карандашами были отмечены наши и немецкие войска.

— Отсюда, с севера, соединения фельдмаршала фон Бока прорвались к каналу Москва — Волга... На Волоколамском шоссе наступают танковые группы Гота и Геппнера... Со стороны Тулы ударил Гудериан... Здесь действует Клюге... На танковые колонны врага брошены курсанты училищ, ополчение и все войсковые тылы. Надо выиграть несколько дней. Подкрепление, сибирские дивизии, уже в пути. Несколько дней... Может, неделя. Может, две... Но надо выстоять.

Федор Васильевич отошел к столу, переложил несколько листков, отпечатанных на папиросной бумаге.

— Нам удалось установить, что в войсках фон Бока действует дивизия СС «Рейх». Она получила специальную директиву сформировать особые отряды, так называемые гехеймкоммандо, для захвата наиболее важных объектов в Подмосковье и в самой Москве... Одновременно Гиммлер назначил на пост начальника войск СС в Москве своего любимца генерала фон дем Бах-Залевски. Так вот, этот Залевски уже сколотил «передовую команду для Москвы» во главе с штандартенфюрером СС Зиксом. Видишь, как у них поставлено дело? — Федор Васильевич на минуту задумался и вдруг сильно ударил кулаком по столу: — Но Москву мы не отдадим!.. — Потом продолжал: — Так вот, эта «передовая команда для Москвы», то есть полк СС, сформирована из наиболее преданной молодежи «Гитлерюгенда», руководимого фон Ширахом, — проговорил Чекмарев. — Конечно, все это делается для бума, пропаганды. Но нельзя недооценивать силу такого воздействия на приунывших после тяжелых боев солдат.

— Неужели мы должны справиться с целым полком? — спросил Матвей.

— Разумеется, нет. Нашему отряду, вернее группе, дана более скромная задача. — Чекмарев дотянулся до карты на столе, развернул ее перед Матвеем. — Вот здесь, где-то в районе Дмитрова, фашисты оборудовали посадочную полосу для самолетов. Сюда прибудет из Берлина специальный курьер. Он привезет лейбштандарт самого Гитлера и приказ о наступлении полка. Понял?

— А уж если этот полк выступит, считайте, начнется наступление по всему фронту.

— Вот именно, Матвей. — Чекмарев поглядел в окно, помолчал и закончил: — Нам нужно перехватить этого курьера... В крайнем случае уничтожить...

Группа расположилась в наблюдательном пункте полка, через позиции которого она должна будет переходить линию фронта.

— Которых тут переправлять? — хмурясь, спросил вошедший боец с коротким артиллерийским карабином.

— Ты местный, Силкин, проводи товарищей через линию обороны. В тыл идут, — ответил командир.

Силкин оглядел Чекмарева и кашлянул в кулак:

— Это можно.

...Ночь была тихая и безоблачная. Чистые звезды мерцали в небе. Иногда с вражеской стороны взлетала ракета-«лампочка» и долго бросала на землю мертвенно-голубой свет.

Силкин долго вглядывался в темноту, прислушиваясь к приглушенным шорохам ночи. Наконец он тронул локоть Чекмарева, прошептал:

— Спит фашист. Устал. — И полез на бруствер.

Матвей старался держаться рядом с командиром. Он полз, ощущая руками подмерзшую, промытую недавними дождями землю. Глухо билось сердце.

Чуть поодаль, посапывая, полз Атяшкин. Ему было тяжелей.

Кроме вещмешка, Андрюха тащил рацию с запасом батарей.

Впереди выросла какая-то глыба. Матвей затаил дыхание. Приостановился и Атяшкин. Силкин с Чекмаревым повернули в сторону. Вспыхнула ракета, и тут Матвей увидел подбитый немецкий танк. Недалеко от него — еще два мертвых танка и бронетранспортер с тупо срезанным мотором и пробитыми шинами.

Вдруг Силкин и Чекмарев замерли. Впереди кто-то зашевелился, и через мгновение раздался сухой выстрел ракетницы. Сильный, как электросварка, свет ослепил глаза.

— Вот гад, проснулся, — еле слышно прошептал Силкин.

Немец бросился к пулемету и выпустил в темноту длинную очередь. Тотчас ожили соседние пулеметы. Трассирующие пули засвистели над головами бойцов.

— Придется назад, здесь не пройти, — Силкин круто развернулся и пополз, быстро перебирая руками.

Чаще захлопали ракетницы. Все кругом задрожало в голубом трепетном свете. Залаяли минометы. Осколки с хрюканьем врезались в землю и шипели, остывая в лужицах, затянутых первым ледком.

Кое-как дотащились до своих окопов, упали на дно и долго молчали.

— Все здесь? — переведя дух, спросил Чекмарев.

— Все, — ответил Матвей, пересчитав бойцов.

— Может, попытаемся в другом месте?

— Не, — замотал головой Силкин. — Он теперь не уснет до утра. Обозлился.

Вторая попытка прорваться через фронт в другом месте тоже не удалась. Когда бойцы Чекмарева снова подползли к немецким окопам, гитлеровцы встретили их огнем. Пришлось и на этот раз отступить.

Устроились за крепкими стенами старой, полуразрушенной усадьбы, на нейтральной полосе. Холодный ветер влетал в разбитые окна, кружил пыль, древесную труху, вороний помет.

Серый рассвет заползал в щели ржавых ворот. Федор Васильевич посмотрел в бинокль. Он увидел изломанную линию вражеских окопов. Иногда над бруствером появлялась каска, затянутая коричневатым, под цвет земли, чехлом, и тут же исчезала.

Чекмарев оторвался от бинокля, подошел к Матвею, сел рядом.

— Федор Васильевич, а что, если попробовать перейти днем? Сейчас?

— Как сейчас?

— Ночь скрывает нас. Но она же маскирует и врагов. Ночью они настороже, особенно после того, как мы дважды нарывались на них. А сейчас они нас не ждут.

— А где ты собираешься идти?

Командир и Матвей подошли к воротам и стали через щели смотреть в сторону немецкой обороны.

— Мы проползем вон до того болотца, там наверняка охраны нет. И окопов не видно. Перемахнем через проволоку — и к лесу.... Наступать надо в тот момент, когда противник меньше всего ждет атаки.

Чекмарев рассмеялся и хлопнул Матвея по плечу:

— А ведь ты угадал мои мысли. Я как раз думал об этом. Товарищи! — сказал он громче.

Бойцы собрались вокруг командира.

— Попытаемся перейти днем, когда немцы будут обедать. Направление — вон то болото и лес. Сбор на опушке. Если кого заметит охранение, в бой не вступать, а сразу отходить. Ты, Асташков, сейчас доберись до командира полка и попроси поддержать нас огнем в том месте, где мы хотели прорваться в первый раз. Пусть начинают в тринадцать часов.

...В час пополудни зло застучал «максим». Гитлеровцы попрыгали в окопы и открыли ответную стрельбу. Ребята торопливо взвалили вещмешки.

— Следовать попарно! — приказал Чекмарев и нырнул в лаз разбитой стены.

Он двигался быстро и ловко, Матвей с трудом поспевал за ним. Болотце, затянутое осокой, лежало в низине. Это пространство немцы просматривать не могли. Скоро подтянулась вся группа. Первый бросок прошел удачно.

Передохнув, Федор Васильевич пополз дальше. Он выбрался на пригорок и тут увидел фашистов, увидел так близко, что рука непроизвольно дернулась к автомату. Они сидели у тупорылого пулемета на треноге и, вытянув шеи, беспокойно всматривались в ту сторону, откуда доносилась стрельба. Матвей глазами показал на зажатую в руке лимонку, но командир сердито мотнул головой. Он не хотел поднимать тревоги и пополз назад, выбрав другое направление.

Невидимую, но отчетливо прочерченную в сознании линию немецкой обороны проскочили метрах в трехстах выше пулеметного гнезда. Здесь рос мелкий, но довольно густой кустарник. Он-то и прикрыл группу, пока она не углубилась в лес...

В самой Покровке аэродрома не было.

Матвей и Сеня Ершов тихо подобрались к окраине села. На высоком доме, бывшем здании райкома, висело знамя с черным фашистским пауком. Рядом стояли «мерседесы» и «опели».

— Вот где их штаб, Сеня, — прошептал Матвей. — Хочешь не хочешь, а «языка» придется нам брать.

Дорога в Покровку не бездействовала. То и дело по ней проносились мотоциклы и автомашины.

Целый день разведчики вели наблюдение за селом, а к вечеру отошли в лес и выбрали для засады место в густом орешнике, где дорога описывала крутую дугу.

Грузовики с солдатами и легковые машины приходилось пропускать. Выстрелы могли услышать в Покровке. Вот если бы удалось захватить мотоциклиста... Матвей вспомнил о бельевой веревке, которую брал с собой, чтобы связывать «языка». Для маскировки Матвей вымазал ее в грязи. Один конец привязал к толстому стволу, броском пересек дорогу и скрылся в кустах. Шнур на грязном, засыпанном хвоей булыжнике почти не выделялся. Стали ждать. Гул машин слышался издалека.

На слух Сеня определял марки: «бьюсинг», «шкода», «опель»... Матвей перекинул свободный конец через плечи, примерился к дереву, за которое можно было бы зацепиться, чтобы туже натянуть веревку.

Сеня уловил треск мотоцикла. Матвей напрягся. Длинный яркий луч заплясал на верхушках деревьев, заскользил по веткам.

— Один!

Матвей переступил от волнения с ноги на ногу. В просветах между деревьями замелькала яркая фара. Матвей натянул веревку, почти повиснув на ней. Шнур резанул плечи, прижал к дереву. Но он же вышвырнул из седла водителя. Мотоцикл завалился в сторону коляски и врезался в сосну. Матвей кинулся к водителю, Сеня — к мотоциклу. Водитель не двигался. Матвей услышал возню позади себя и бросился к Сене. Фара перевернутого мотоцикла еще горела. В ее свете Матвей успел заметить, как из-под коляски выскочил немец в длиннополой шинели. Сеня прыгнул на него. Но гитлеровец швырнул Ершова через голову и рванулся к дороге.

— Не стреляй! — закричал Матвей.

Тогда Сеня выхватил нож и метнул его. Словно отбиваясь от пчел, фашист замахал руками и вдруг упал как подкошенный. Когда разведчики подбежали к нему, он был уже мертв.

— Нет «языка», — проговорил Матвей и сплюнул с досады. — Надо быстро убрать трупы и спрятать мотоцикл.

Нескольких минут хватило разведчикам, чтобы отвязать шнур, обыскать трупы и содержимое коляски. Они захватили два «шмайсера» с запасными обоймами, ручной пулемет, сумку с какими-то документами и потащили убитых к реке. На берегу Матвей нашел несколько камней, запихал их под шинели для тяжести и спустил трупы на дно. Мотоцикл, громко всхлипнув, пошел следом.

Ускоренным шагом Матвей и Сеня двинулись дальше на восток. Ночь пока надежно укрывала их.

Они остановились, когда начало светать.

Поев, стали разбирать солдатские книжки и бумаги, которые лежали в полевой сумке. Убитые немцы служили в батальоне связи. В одной из бумаг были какие-то вычисления. Упоминалось необходимое количество кабеля, провода, телефонные аппараты, ролики... Второй документ представлял собой счет финансовому отделу третьей эскадры «Люфтваффе» (1 Военно-воздушные силы гитлеровской Германии.).

Матвей раскрыл записную книжку в черном дерматиновом переплете. Унтер-офицер Гуфидаун, кому принадлежала она, вел записи чернильным карандашом аккуратным, убористым почерком.

Перелистав несколько страниц, Матвей стал читать последнюю запись: «Штабс-фельдфебель Мунц задолжал мне 4 марки 37 пфеннигов. Обещает отдать деньги после взятия Москвы с прибавлением 63 пфеннигов как проценты. Но русские, говорят, уперлись, и мы не сможем наступать, пока не подмерзнут дороги...» Далее шла торопливая запись: «Для прокладки линии до хутора Бокшеевка потребовалось 17 километров одноканального провода, на 3,5 километра больше предусмотренного сметой».

Матвей вернулся к счету финансовому отделу «Люфтваффе» и нашел ту же цифру «17». Он достал свою карту, отыскал Бокшеевку. Хутор был расположен в восьми километрах южнее Покровки. Как показывала карта, рядом с ним тянулось большое поле.

— Сеня! — проговорил Матвей, складывая карту и бумаги в сумку. — Боюсь поверить, но мы, кажется, напали на след. Идем!

Разведчики круто повернули на запад, так как за ночь удалились к востоку километров на двадцать. Деревни и дороги они обходили.

Матвей еще не увидел домов Бокшеевки, но заметил маскировочную сеть, натянутую на высокие жерди. Под ней на длинных и тонких шасси стоял легкий самолет-разведчик «хеншель». Приближаясь к аэродрому, Сеня наткнулся на провод и дернул Матвея за рукав. Две сплетенные жилки в зеленой предохранительной обмотке, кое-где присыпанные землей, связывали Бокшеевку со штабом полка в Покровке. Об этом проводе, вероятно, и писал педантичный унтер-офицер Гуфидаун.

Три дома с сараями скрывались в леске, поэтому их не сразу заметили разведчики. В нераспаханном поле стоили две машины. Одна из них была выкрашена в белое и черное, как шахматная доска, другая, с антенной, — в обычный серо-зеленый камуфляжный цвет. Сверху автофургоны были прикрыты сетью и ветками.

Матвей достал блокнот и стал чертить кроки аэродрома. Условно обозначил окружающий поле лес, дома, грузовик с рацией и фургон командного пункта, телефонный провод, дорогу от Бокшеевки к Покровке. Перебравшись ближе к домам разведчики завернули в плащ-палатку трофейное оружие, зарыли под елью и надежно замаскировали. Это место тоже обозначил Матвей в своей схеме.

Оставалось выяснить, где немцы выставляют охрану. Пришлось ждать вечера. За это время разведчики хорошо изучили подходы и удалились от домов настолько, чтобы остаться незамеченными, но видеть двери. Ближе к вечеру подул северный ветер. Сразу похолодало. В сумерках вышли четверо. Один солдат направился к автомашинам, другой — к самолету, третий остановился у дороги в Покровку. Последний, видимо разводящий, вернулся обратно.

Ночью Матвей и Сеня слышали негромкие окрики часовых. Они сменялись через два часа. Перед рассветом из Покровки пришел бронетранспортер. Дежурный по гарнизону офицер проверил посты и уехал...

Матвей почувствовал на лице легкую влагу. Он протянул руку. На ладонь упали снежинки. «Вот уж совсем некстати», — Огорчился он. Если снегопад быстро прекратится, то следы останутся и немцы догадаются, что за аэродромом кто-то следил. Могут они и броситься в погоню.

«Хорошо, что остались здесь»,— похвалил себя Матвей, когда, проснувшись, убедился, что снега выпало мало и утром следы четко виднелись бы на тонком белом покрове.

Федор Васильевич по природе был нетороплив. Он не любил принимать быстрые решения. Любое дело он обдумывал, примеряясь к нему так и этак. Разбирая бумаги, принесенные Асташковым и Ершовым, он долго вчитывался в текст, пытался отыскать нечто такое, что спряталось между строк.

Ясно, что аэродром, вернее, посадочную полосу у Бокшеевки немцы оборудовали заново. Для этого они и установили телефонную связь с полком в Покровке. Но что это за полк? Может быть, гитлеровцы думают в Покровке разместить штаб обычной дивизии, и, естественно, для него потребовалась площадка для самолетов связи.

Скверно, что ребята не захватили «языка». «Язык» нужен позарез. Если взять его в Покровке, немцы начнут прочесывать леса, усилят караулы. Но другого выхода нет...

Нужно узнать, что за полк разместился в Покровке. Лейб-штандарт СС «Гитлерюгенд», «передовая команда для Москвы» во главе со штандартенфюрером Зиксом? Внешнее наблюдение здесь ничего не даст. Фронтовые эсэсовские части экипированы точно так же, как и общевойсковые соединения вермахта. Лишь на касках вместо орлов у эсэсовцев написаны молниеобразные буквы «СС». Но ведь не подойдешь к немцу близко, чтобы рассмотреть, какая у него на шлеме эмблема. Да и других эсэсовских частей сейчас под Москвой много: дивизии «Рейх» и «Бранденбург», «Мертвая голова», «Адольф Гитлер»...

Словом, как ни крути, а «язык» нужен — разговорчивый, правдивый, живой...

— Атяшкин, позови Асташкова, — приказал Чекмарев.

Согнувшись, в землянку вошел Матвей.

— Садись, — сказал Чекмарев и отвел в сторону глаза. — Без «языка» нам не выкрутиться. Брать его придется тебе. Возьмешь «языка», тащи к Бокшеевке. Разумеется, если обо всем он не расскажет на месте... Мы разместимся... — Чекмарев поводил ногтем по карте, нашел два лесных ручья, вливающихся в протоку, — вот здесь. Понятно?

Матвей кивнул.

— Разрешите выполнять? — Матвей поднялся и стукнулся головой о потолок землянки.

— Выполняй, Матвей. Возьми себе кого-нибудь на подмогу и очень-то не рискуй...

Долго наблюдал Матвей за окраиной Покровки, пока не увидел, наконец, гитлеровца, отошедшего от тропинки, по которой ходили часовые. Матвей вынырнул из темноты. Не успел ротенфюрер крикнуть, как сильнейший удар обрушился на его голову, ему ловко заткнули рот и заломили руки за спину.

Фашиста долго тащили по лесу... Когда он очнулся, Матвей легонько встряхнул ротенфюрера, расстегнул ему шинель и из кармана френча достал солдатскую книжку вместе с билетом «Гитлерюгенда». Он прочитал имя и звание, кивнул головой — «годится».

Потом спросил:

— Ваш полк расквартирован только в Покровке?

Немец упрямо молчал... Тогда Матвей, насмешливо прищурил глаза:

— Иначе я вышибу из вас дух.

Унтер покосился на огромные кулаки Матвея. Страх развязал ему язык, и ответы посыпались один из другим.

— Да, наш полк расквартирован в Покровке, — глотнув слюну, проговорил гитлеровец.

...Аэродром в Бокшеевке построили недавно. У нас прошел слух, что здесь должен приземлиться самолет со специальным курьером от фюрера.

...Когда? Об этом никто не знает. Однако надо полагать, что в ближайшие день-два.

...Основная задача полка? Насколько я понял из слов нашего зондерфюрера, мы должны войти в Москву сразу же после прорыва фронта и захватить все правительственные учреждения в вашей столице. К тому же...

— В вашем полку «Гитлерюгенд» знали о том, что в тылу есть партизаны? — перебил Матвей.

— Позавчера штандартенфюрер Зикс издал приказ, в котором настаивал на соблюдении строжайшей бдительности. В качестве примера он ссылался на таинственное исчезновение двух солдат из роты связи и возможности действия какой-то русской разведывательной группы в расположении полка. Вчера в ротах формировались поисковые отряды. Возможно, уже сегодня вы встретитесь с ними.

Гитлеровец со злорадством отметил, что Матвей помрачнел.

— По каким направлениям пойдут поисковые отряды?

— Точно сказать не могу — я же после караула должен был отдыхать, — усмехнулся ротенфюрер. — Но, очевидно, они прочешут все окрестные леса.

— Дела... — Матвей угрюмо посмотрел на фашиста и подумал: теперь скорей к своим, надо передать все, что он узнал от пленного.

...Сеня Ершов влез в палатку, часто дыша. Бойцы уже спали.

— Ты что? — мгновенно проснувшись, спросил Матвей.

— Буди командира. Беда.

Чекмарев вскочил.

— Как и было приказано, я вел наблюдение за внешними постами на аэродроме, — возбужденно начал докладывать Сеня. — Вдруг вижу, едет «бьюсинг» с солдатами. Часть солдат сразу же скрылась в сторожке, а другие побежали к постам...

— Тревога!

Бойцы повскакали со своих мест, быстро разобрали оружие.

Чекмарев раскинул плащ-палатку.

— А теперь высыпайте весь табак. Курить больше не придется. У гитлеровцев могут быть собаки, махоркой мы собьем их со следа.

Бойцы расстались с кисетами и пачками папирос. На плащ-палатке выросла внушительная горка табаку. Кто-то тихо, коротко вздохнул, но его не поддержали. В темноте смутно угадывались фигуры молчаливых бойцов.

— У нас две задачи. — Голос командира стал жестким и властным. — Первая: раствориться, сделать так, чтобы враги не заподозрили нашего присутствия. Вторая: собравшись в кулак, ударить по аэродрому, как только прилетит самолет из Берлина.

— Труднее всего спрятать миномет, — проговорил Матвей. — Хорошо бы пристроить его вверху. На дереве, например. Прямо у аэродрома.

Чекмарев медленно прошел вдоль строя, остановился и вытянул руку, раскрыв ладонь:

— Кажется, снег?

Да, хоть небольшой, но снег был. Поддуваемый ветром, он прилетал откуда-то сбоку.

— Снег — это неплохо... Так вот, товарищи... — Чекмарев выдержал долгую паузу. — Немцы нас будут искать в лесу. Мы же отойдем в поле, но найдем такое место, откуда легко можно будет проскользнуть в этот же лес. На всякий случай окопаемся, а там посмотрим. Асташков и Ершов с минометом подойдут вплотную к аэродрому, выберут сосну погуще и спрячутся на ней. Поле от аэродрома в девяти километрах. Это расстояние мы должны преодолеть максимум за час. Сможем?

— Сможем, — разом выдохнули бойцы.

— А вы, — командир обернулся к Матвею и Сене, — держитесь. Дорогу от Покровки к Бокшеевке мы перекроем. Услышите треск сороки — отзовитесь. Это наш позывной. В крайнем случае — зеленая ракета.

Чекмарев хотел сказать что-то еще, но вдруг быстро сорвал с головы шапку, прислушался. Из глубины леса донесся лай собак.

Матвею и Сене не пришлось отрываться от погони. Они первыми увидели мелькающие между деревьями фонарики немцев. И тем и другим оказалось по пути. Цепь медленно приближалась к Бокшеевке, а за нею метрах в трехстах двигались разведчики. Матвей нес миномет с плитой, Сеня — два ящика с минами и запасные автоматные диски. Иногда гитлеровцы останавливались, смыкая и размыкая цепь, тогда Матвей и Сеня залегали, бросая на землю тяжелую ношу. Ветер поддувал в лицо, и овчарки не чуяли их.

Недалеко от Бокшеевки цепь остановил немецкий патруль. Пришлось сделать основательный крюк, чтобы обойти его. Потом почти у самого аэродрома они чуть не наткнулись на «секрет». Матвей и Сеня снова вынуждены были изменить направление. После того как прошла цепь, фашистские часовые стали беспечнее. Они сразу закурили, начали разговаривать. Чуткий нос Матвея улавливал запах табака шагов за сто, можно было вовремя уйти в сторону, благополучно миновать охрану. Двигаясь, Матвей не забывал посыпать следы табаком.

Так очутились они на самой границе аэродрома, недалеко от того места, где когда-то были. Немецкая цепь прошла мимо накрытого маскировочной сетью «хеншеля», мимо автомашин-фургонов и взяла новое направление. Матвей стянул шапку и облегченно вытер со лба пот.

— Узнаешь? — шепнул ои Сене.

— Где-то справа должен быть кустарник. Помнишь, мы едва продрались через него?

— Ну и что?

— Давай там установим миномет.

Матвей согласился. Там же, недалеко от домов, были зарыты автоматы, которые достались им от покойного унтера Гуфидауна и его спутника.

— А провод помнишь? — спросил Матвей.

— Помню.

— Как начнется заваруха, надо сразу же перерезать его.

Миномет они перетащили, откопали «шмайсеры», разложили гранаты и оружие по сторонам. Теперь оставалось только ждать.

Все еще сыпал снег — на этот раз их защита и союзник. Подвывал ветер, обещая к утру разогнать тучи.

«Утром все может стать иначе, — думал Матвей, пряча в рукава зябнущие руки. — Утром нас запросто могут увидеть немцы, если им придет в голову прочесать окрестности еще раз».

Он не знал, что в эту минуту о том же самом подумал Чекмарев. Его группа укрылась в поле недалеко от леса и дороги. Пока было темно, отряд находился в относительной безопасности, но утром он превратится в отличную мишень для немецких стрелков. «Мы еще сможем отстреливаться и уйти, а как спасутся Матвей и Сеня Ершов?»

Часам к пяти утра командир начал подтягивать разведчиков к лесу и поближе к дороге. Он знал, что дорога поможет быстрей разобраться в обстановке, чем глухой лес.

Через час, когда уже совсем рассвело, разведчики углубились в лес. Позади них, вдали, угадывалась Покровка, впереди был лес, огромный массив леса с большими пролысинами, на одной из которых, у Бокшеевки, немцы и оборудовали аэродром. Ефименко залез на дерево и стал наблюдать за дорогой. Сверху она просматривалась хорошо. Чтобы криком не привлечь врагов, он сбрасывал листки из блокнота с краткими донесениями: «Пусто», «Движения не замечаю», «Вижу «бьюсинг», но вдруг что-то встревожило его. Быстро перебирая по сучьям руками, он спустился с сосны и побежал к Чекмареву.

— Товарищ командир, только что «бьюсинг» обогнали бронетранспортер и три легковые машины. Они повернули к Бокшеевке. Минут через десять будут здесь.

— А кто в грузовике?

— Никого. Какая-то закрытая брезентом штуковина.

— Продолжайте наблюдать. В случае чего прикройте огнем.

— Есть прикрыть, огнем!

— Остальные за мной! — Чекмарев бросился к дороге.

Если кто-нибудь из посторонних посмотрел в это мгновение на лес, он ничего бы не увидел, кроме стремительно перескакивающих меж сосен теней, похожих на призраки, но только не на людей. Тренировки в лагере перед засылкой в тыл врага не пропали даром у этих закаленных и выносливых парней.

Разведчики быстро рассредоточились вдоль дороги. Вскоре послышалось могучее урчанье бронетранспортера. Чуть выше стальных бортов бойцы увидели шлемы солдат. «Мерседес» и два «опеля» были окрашены в белый цвет зимы. В легковых машинах сидели офицеры в черных парадных фуражках и шинелях с меховыми воротниками. Обдав разведчиков сладковатым запахом перегоревшего бензина, машины промчались мимо и скрылись. «Бьюсинг», очевидно, сильно отстал. На некоторое время в лесу снова воцарилась тишина.

Поскольку разведчики ожидали услышать характерное тарахтенье семитонного «бьюсинга», они сначала не обратили внимания на монотонное комариное гудение.

— Воздух! — крикнул, не выдержав, Ефименко.

Чекмарев поглядел вверх. Из-за туч отчетливо доносился гул транспортного «юнкерса». И мгновенно пришло решение. Собственно, на войне постоянно возникают те или иные счастливые обстоятельства, но немногие умеют воспользоваться ими. Чекмарев решил воспользоваться. Кто с ним был рядом? Он быстро повернул голову. Рядом, держа палец на спусковом крючке, лежал Атяшкин.

— Не стрелять! Быстро на ту сторону дороги!

Атяшкин длинным броском пересек дорогу и скрылся в кустах. Он понял, чего хотел от него командир. Фролов и Волков поймут потом.

«Бьюсинг» наконец появился на дороге. В его кузове под брезентом стоял прожектор. Шофер боялся за свой груз и вел машину осторожно, объезжая ухабы и рытвины. Чекмарев увидел в широкой кабине семитонки еще двух солдат. Командир прыгнул на подножку и рванул дверцу на себя. В тот же миг Атяшкин вскочил на подножку с другой стороны и схватил шофера за горло... Через мгновение все было кончено.

— Надеть каски и шинели! Живо в кузов! — Чекмарев вскочил в кабину, за руль сел Атяшкин.

Убитых эсэсовцев бросили в кусты. «Бьюсинг» тяжело рванулся вперед. Фролов и Волков в кузове натянули немецкие шинели и каски, прижались к огромному прожектору, готовые открыть огонь в любую секунду.

Саша Ефименко видел сверху, как была захвачена семитонка, но не успел слезть. Машина уже ушла. Он решил, что командир оставил его нарочно.

Как бы сильно ни ревел мотор «бьюсинга», его заглушил дикий грохот трех авиационных моторов. «Юнкере», заложив над аэродромом глубокий вираж, нацеливался на посадку.

Атяшкин нажал на полный газ. Тяжелая машина развила такую скорость, что у аэродрома едва удалось притормозить ее. Чекмарев, Волков и Фролов, спрыгнув на ходу, бросились в лес и оттуда открыли стрельбу по выстроившимся для встречи курьера солдатам. Фашисты бросились было врассыпную, но тут их накрыла первая мина. Вторая ударила в «мерседес». С командного пункта, очевидно, приказали пилотам уйти на второй круг, но было поздно. «Юнкерс» уже катился по земле, неуклюже покачиваясь на неровностях полевого аэродрома. Летчики в высоко задранной кверху кабине не увидели семитонный «бьюсинг», который мчался с грохочущим разбитым прожектором в кузове наперерез самолету. Метрах в двадцати от цели из кабины выпрыгнул Атяшкин и сразу скрылся в дыму. Грузовик, как танк, ударил в один из моторов, с треском отломил крыло, круто развернул «юнкерс», и тут в небо взвился огромный столб пламени. Вдобавок близко разорвалась мина. Взрывной волной сорвало стабилизатор. Огонь перекинулся на другие моторы и подбирался к бензиновым бакам.

Атяшкин, оглушенный взрывом, некоторое время лежал без движения, потом открыл глаза. Он сам не мог понять, почему направил машину навстречу самолету. Скорее всего испугался, что другим способом уничтожить «юнкерс» не удастся, и пошел на таран. Теперь огонь пожирал транспортник, словно картонную коробку. Лязгнув, сорвалась с петель дверь, и из раскаленного, как жаровня, окутанного густым дымом самолета выскочили трое Они побежали к сторожке. Атяшкин стал стрелять, но не видел, попал ли. Воспользовавшись суматохой, он отполз к границе аэродрома и занял выгодную позицию за деревьями. Теперь он понял, где были свои, а где враги. Мины ложились, одна за другой прямо в том месте, откуда суматошно палили фашисты. Атяшкин взял на прицел копошащихся на поле солдат и выпустил длинную очередь. Гитлеровцы не ожидали огня сзади и стали отползать к сторожке. А там недалеко находились Матвей и Сеня Ершов.

— Последняя! — крикнул Сеня и опустил в ствол мину.

С резким хлопком она взвилась вверх. Теперь оставались гранаты и автоматы. Матвей кинулся вперед и швырнул в сторожку гранату. Немцы стали выбегать из дома, но попадали под автоматный огонь Сени. Матвей бросил еще несколько гранат, забежал за дом. И тут натолкнулся на двух гитлеровцев в черных парадных шинелях. Он нажал на спуск, но заело патрон, тогда он перехватил автомат за ствол и с хряском опустил приклад на голову одного из фашистов. Другой же ловко увернулся от удара, пытаясь выхватить из кобуры пистолет. Матвей снова занес автомат над головой, и тут удар снизу опрокинул его. Он отлетел к кустам. Матвей вскочил на ноги и с обманным выпадом правой левой нанес немцу удар в челюсть и попытался скрутить его. Тот резко рванулся и бросился бежать. В руках Матвея осталась его полевая сумка. Третий гитлеровец, растерянно бегавший до этого с пистолетом вокруг дерущихся, наконец выстрелил и побежал следом. Пуля обожгла щеку Матвею. Зажав рукой рану, он кинулся за немцами. Он видел, как навстречу им выскочил Сеня и как первый фашист выстрелил в него. Когда Матвей подбежал, Ершов был уже мертв. Преследовать немцев было бессмысленно. Матвей подхватил Сеню на руки и потащил в лес. По удаляющейся стрельбе он понял, что и остальные ребята отходят...

Саша Ефименко, так и оставшийся на дереве, сначала слышал разрывы мин и гранат на аэродроме, минут пять спустя — торопливую автоматную перестрелку... Потом он увидел бегущих Чекмарева, Матвея Асташкова с Сеней Ершовым на спине, Фролова и Волкова... Отступая, они стреляли назад.

— Отходите, прикрою! — крикнул им Саша. И тут показались немцы. Саша переставил автомат на одиночный бой и стал хладнокровно расстреливать эсэсовцев одного за другим. Солдаты залегли. Они не могли понять, откуда стреляют, и били наугад.

Почти четверть часа он держал фашистов на месте. Ребята за это время успели уйти далеко. Теперь пора было позаботиться о себе. Саша метнул последнюю гранату и спрыгнул с дерева. Он побежал, как на стометровке. Так и не заметив его из-за густых зарослей молодняка, немцы продолжали стрелять во все стороны.

По неписаному закону разведчиков уцелевшие в бою собрались в том месте, откуда уходили в последний раз. Чекмарев приказал забрать все вещи. Рано или поздно немцы могли наткнуться на них. Здесь похоронили Сеню...

В этот день, короткий как миг, было выполнено главное задание. В полевой сумке, захваченной Матвеем, оказался подлинник обращения Гитлера к полку «Гитлерюгенд»: «Доблестным бойцам фатерлянда я отдаю приказ о наступлении на последнюю крепость большевизма. Москва должна пасть. Как политический и экономический центр России город будет стерт с лица земли...»

Атяшкин передал это сообщение дословно. Поздно ночью ответила Москва. Центр благодарил разведчиков. Но идти обратно через фронт запрещал. «Отойдите глубже в тыл. Действуйте как самостоятельная партизанская единица», — заканчивал он свою радиограмму.

В ту же ночь разведчики пошли на запад по направлению к вяземским лесам.

Проект для моря

Врезанное в глубь великой Русской равнины, Азовское море предстает перед глазами в скромной оправе степных просторов. И справочник деловито информирует: в длину оно тянется лишь на триста восемьдесят километров, в ширину — на двести.

Невелики и другие его показатели. Чаша Азовского моря — самого мелководного на земном шаре — вмещает триста двадцать кубических километров воды.

Средняя глубина его равна восьми метрам, наибольшая — четырнадцати. Всего с четырех-пятиэтажный дом.

Однако по своему богатству Азовское море подлинная жемчужина. Жемчужина, блеск которой, увы, тускнеет.

«Прихварывает» море

Здоровье Азовского моря внушает серьезную тревогу: маловодье!

Но ведь Азовское непосредственно связано с Черным морем и, значит, с Атлантикой. Воды у него должно быть вдоволь — подливает щедрый сосед.

Подливать-то подливает, но это не та вода, которую жаждет Азовское. Соленой — сколько угодно, без ограничений, но ему потребна пресная, речная. Точней, эта вода нужна не морю, а его постоянным жителям, обильным стаям рыб. Недаром это море двух республик — РСФСР и Украины — издавна окрестили рыбным, и его продукция поступала во все другие республики Союза. Действительно, богатыми уловами славилось Северное море, однако Азовское его превосходило, а по сравнению с Черным оно представлялось рыбным Клондайком, чудесным рогом изобилия. Урожайность одного гектара Азовского в двадцати пять раз больше, чем урожайность гектара Черного!.

Здесь живут десятки и десятки видов рыб. Азовское стадо осетровых занимало второе место в мире (после Каспийского). Красные породы — белуга и севрюга, а также знаменитый судак, сарган и азовский калкан, сазан, рыбец, вобла — чего только нет в Азовском море! В благоприятный год уловы морской и речной рыбы составляли там примерно три миллиона центнеров.

Почему такой высокой плотности достигало подводное население неказистого внешне Азовского моря? Чем вызвана подобная привязанность?

По мнению ихтиологов, рыбе пришелся по вкусу теплый мелководный бассейн. Солнечные лучи не проникают сквозь взбаламученную воду до самого дна, потому-то там плохо произрастают вездесущие водоросли.

Две крупные реки — Дон и Кубань («мелюзга» вроде Миуса, Берди, Лозоватки в счет не идут) сбрасывают весной обильный паводок, насыщенный взвешенными частицами. Рыбное богатство Азовского моря зависит от триады — малой прозрачности, малой глубины и малой солености.

С этой триадой связана вторая — равномерная соленость, равномерная температура, равномерно распределенная органика, щедро приносимая Доном и Кубанью в размере пятнадцати тысяч тонн ежегодно. Ветры хорошо перемешивают водную толщу, перемешивают теплые и холодные слои, так что никто из обитателей моря не остается в обиде.

Прибавим еще одно важное обстоятельство: рыба тяготеет к этому водоему потому, что природа позаботилась создать в низовьях его рек чудесную пойму, заливаемую вешними водами, превратила ее в великолепные нерестилища, места размножения.

Чрезвычайно важна малая соленость моря: девять с половиной — десять с половиной промиль (один промиль — это грамм солей, растворенный в тысяче граммов морской воды). Юное поколение рыб весьма чувствительно к изменению солености, особенно если она повышается. Достаточно, чтобы она увеличилась на какую-нибудь половину или один промиль, и площадь нагула значительно сокращается.

Наглядным примером может служить 1971 год, когда соленость подскочила до одиннадцати и восьми десятых промиля. Молодь, словно предупрежденная собственной метеорологической службой, сразу повернула на север, сгрудилась в Таганрогском заливе, где благодаря донской воде соленость осталась на привычном уровне.

Но тревога за Азовское море растет независимо от природных капризов. Все меньше и меньше становится в нем рыбы, особенно ценной. Причина?

Год от года скудеет речной сток. Это одна из издержек высоких темпов развития хозяйственной деятельности человека. Расширяются, обновляются, растут ирригационные системы. Молодеют старые, рождаются новые города, вступают в строй заводы, воды им требуется все больше и больше. Речной, той самой, что раньше попадала в море, а теперь не попадает. Она журчит в кранах, поглощается котлами, растекается по полям. Этот процесс нельзя ни остановить, ни существенно ограничить. А раз так, Азовскому морю будет доставаться все меньше и меньше пресной воды.

Дефицит немедленно покроет «добрый дядюшка» — Черное море. Вот только соленый его дар куда как губителен для азовской рыбы.

Рост народного хозяйства, по прикидкам исследователей, экономистов, инженеров, уже к середине 70-х годов поднимет соленость Азовского моря до тринадцати-четырнадцати промилей. Со всеми вытекающими отсюда последствиями.

Все предельно ясно: если мы не возьмем на себя заботу об Азовском море, то оно переродится и рыбы в нем станет совсем мало.

Спор о том, как быть с Азовским морем, чтобы наилучшим образом помочь его подводным жителям, не затухает несколько лет. Спорили ученые различных специальностей, инженеры, ихтиологи, проектировщики и просто люди, обеспокоенные судьбой рыбьего инкубатора и питомника, его настоящим и будущим.

И вот после длительных поисков, жарких схваток, всестороннего изучения родилась, как это иногда бывает, истина — реальный и смелый проект, проверенный точными расчетами. Большую роль тут сыграло деловое содружество трех научных учреждений: Океанографического института, Азовского института рыбного хозяйства и Всесоюзного института «Гидропроект».

Кто победит?

Просторный зал на двадцать первом этаже здания из стекла, металла и бетона, воздвигнутого в Москве на стрелке Ленинградского и Волоколамского шоссе. Много воздуха, свет льется с трех сторон, затопляет столы, шкафы, вьющиеся растения, листы кальки. Главный инженер проекта схемы комплексного использования и охраны водных ресурсов Азовского моря Николай Алексеевич Осмер любезно и охотно знакомит меня с тремя вариантами разработанной схемы. Каждый выдвигает себя в качестве «единственного и неповторимого» претендента-спасителя. Только он, и никто другой...

Познакомимся с «конкурентами».

Первый вариант предусматривает переброску вод из других речных бассейнов. (К сожалению, не из соседних, где у самих с водой туговато, а издалека, с Севера.)

Второй — сужение, или, как говорят инженеры, стеснение, Керченского пролива простой дамбой, ограничивающей перемещение вод из одного моря в другое.

Наконец, третий вариант — это перекрытие пролива плотиной с гидротехническим оборудованием, регулирующим обмен между морями.

Какой вариант обладает наивысшими шансами одержать верх над своими соперниками с точки зрения экономической, технической, биологической?

Первый — покушается на часть воды северных рек и озер, переброшенной как бы по большой дуге через великую Русскую равнину. Множество нитей надо протянуть между реками Сухоной, Онегой, Северной Двиной, озерами Кубенское, Лача, Вожа к верховьям Волги.

Задумано пробивать каналы, насыпать плотины и дамбы, чтобы заставить воду изменить излюбленные пути и побежать к Рыбинскому морю, к Волго-Балтийскому водному пути, а оттуда стечь вниз по Волге до расширенного, перестроенного Волго-Донского соединения (нынешнему не управиться!), а затем попасть в Цимлянское водохранилище.

Таким путем намечено ежегодно на протяжении первых пяти лет переправлять двадцать-тридцать кубических километров воды. Этот немалый объем воды предполагается затем уменьшить — Азовское море успеет вернуть себе малую соленость.

— Во сколько обойдется реализация этого варианта рассоления Азовского моря?

— Конечно, он потребует значительных ассигнований, — отвечает мой собеседник. — Проект переброски оценивается примерно в два миллиарда рублей, израсходованных главным образом на прокладку сети каналов, строительство плотин, дамб, мощных электрических и насосных станций.

Дорого! Однако дело не только в крупных вложениях средств, трудовых усилиях. Нельзя рекомендовать столь значительное изъятие вод из хозяйственного оборота ради одной цели — сбережения молоди ценных рыб.

Второй вариант — дамба. Она, словно гигантский засов, перемахнет через пролив и на три километра зайдет дальше его вдоль Крымского полуострова. Однако она не запрет водное пространство наглухо, сохранится тесный коридор, образованный со стороны моря дамбой, а с противоположной — крутым берегом.

Дамба, смонтированная из громадных железобетонных ящиков, заполненных песком и затопленных на дне, сузит площадь обмена водой между морями, но не даст возможности обдуманно управлять этим процессом на пользу рыбьему населению, предоставит его игре стихийных сил.

А это существенный минус, и вот почему. Кропотливый анализ водного баланса, исследование его сложного механизма привели гидробиологов и проектировщиков к парадоксальному на первый взгляд выводу: можно рассолить Азовское море за счет собственных ресурсов, не прибегая к солидным займам на стороне!

Самовосстановлению Азовского моря послужит третий вариант — вероятный победитель в схватке трех претендентов. Он предусматривает сооружение в Керченском проливе гидроузла, кстати сказать по стоимости равного простой дамбе.

По расчетам проектировщиков, чтобы возвести плотину (или дамбу большей длины), намечено истратить примерно двести миллионов рублей, всего одну десятую проектной стоимости переброски вод северных рек и озер.

А если гидроузел оснастить мостовым переходом между Крымом и Кавказом, проект обойдется на сто миллионов дороже. Естественно, мост вовсе не обязателен для подводных обитателей, но весьма заманчиво отказаться от ныне действующей в Керченском проливе паромной переправы.

Ворота в проливе

На карте крупного масштаба легко измерить расстояние между крымским и кавказским берегами там, где избрано место створа будущего гидроузла. Оно составляет всего четыре-пять километров, а глубины колеблются в пределах четырех-восьми метров.

Крымский берег — крутой, он возвышается над зеркалом моря на десять-двадцать метров, кавказский низменный, песчаный — поднимается на два — два с половиной метра и завершается длинной и узкой косой со смешной кличкой Чушка.

Вблизи ее «пятачка» возьмет начало глухая плотина из песка и камня протяженностью в две тысячи четыреста метров. Ей навстречу устремится врезанная в крепкие крымские скалы водопропускная бетонная плотина длиной в две тысячи семьсот метров, с пирсами и шлюзом. Оба крыла сольются воедино где-то посреди Керченского пролива, замкнут его.

По всему фронту бетонной плотины устроят двести донных отверстий — прямоугольных проемов размером в сечении пять на два с половиной метра, перекрываемых металлическими поворотными затворами. В зависимости от направления, силы ветра и высоты волн можно будет, маневрируя затворами, регулировать водообмен между морями, предотвращать нежелательное перемешивание, пресловутые нагоны и сгоны.

Летом, например в июне, когда ветер гонит, бросает высокую волну, разница уровней между поверхностью Черного и Азовского морей иногда составляет полтора-Два метра. По мнению ихтиологов, если перепад превысит десять сантиметров, будут включены только рыбоходы.

Если перепад ниже десяти сантиметров, затворы судоходного шлюза открыты, и он превращается в короткий канал, свободный для прохода кораблей. В эту пору рыба сможет пройти либо через него, либо через донные отверстия, все они также распахнуты настежь.

Какой метод строительства предлагают проектировщики? Намерены ли они отсекать перемычками морское пространство, осушать его и там разворачивать работы? Ведь с морем, а тут их два, шутки плохи. Могучее и грозное, оно обрушит на возведенную перемычку внезапные и сильные волновые удары... Вообще легко ли отрезать одно море от другого? Такого опыта никто не ставил.

— Противник не из сговорчивых, — соглашается главный инженер проекта. — Перемычки резко усложнят и удорожат строительство, надолго его затянут. Мы от них отказались. Основные строительные элементы — полые железобетонные блоки-гиганты, каждый длиной тридцать семь метров, весом около двух с половиной тысяч тонн, — станут производить на стапелях или в тихой удобной бухточке, откуда откачана вода.

После изготовления очередной партии блоков бухту затопят. Тогда полые «детали» плотины отправятся и створу гидроузла своим ходом, на плаву, буксируемые катером.

До сборки блоков в створе произведут каменную отсыпку, закроют ямы, и щели на дне, выровняют «постель», на которой будут смонтированы доставленные гигантские элементы. Сходный метод сооружения полых блоков, их доставка и затопление в узком проливе успешно опробовали строители Кислогубской прибивной электростанции на побережье Кольского полуострова.

Практика показала, что подобный метод не только ускоряет, ощутимо упрощает, но и значительно удешевляет возведение гидроузла в морском проливе.

Поворот ключа —и...

Идея, положенная в основу схемы реконструкции Азовского моря, прогрессивна, остроумна и смела. И хотя еще предстоит сделать многое, продолжать изыскательские, проектные, и научно-исследовательские работы, уже сегодня можно вчерне представить, каким станет этот рыбий инкубатор, когда строители возведут гидроузел, «повесят замок» на воротах, а ключ отдадут рачительным хозяевам.

— Каким образом, превратив это море в замкнутый водоем, удастся рассолить его, сделать более пресным, чем в наши дни? Какие расчеты, сложные и трудные, помогли решить проблему?

— Мне эти расчеты представляются простыми до очевидности, — поясняет Николай Алексеевич Осмер. — Несколько цифр — и вам тоже станет ясно, каким образом мы поможем Азовскому морю восстановить свое здоровье.

Займемся приходно-расходной бухгалтерией моря. Ожидаемый естественный приток речных вод Дона и Кубани, скажем, в 1980 году составит по прогнозу сорок кубических километров. Из них пятнадцать по дороге перехватят человек и его хозяйство. Но, с другой стороны, запишем в актив и осадки над зеркалом моря — пятнадцать кубических километров.

Сток плюс осадки возвращают нас к первоначальной цифре: сорок кубических километров. Теперь учтем расход за счет испарения моря. Он велик — тридцать пять кубических километров.

В остатке у нас всего пять.

Мало? Подождите, мы не учли еще одну «тонкость», которая решает все. Когда дуют южные ветры, то вода Черного моря, естественно, устремляется в Азовское. Северные ветры, наоборот, гонят воду из Азовского моря в Черное.

Так вот, Черное море получает больше, чем отдает. Оттуда в Азовское море переливается тридцать кубических километров, а из Азовского моря в Черное поступает пятьдесят — пятьдесят пять.

А мы этому «неравноправию» положили конец. Задержим двадцать кубических километров малосоленой азовской воды. За счет этого и пойдет опреснение моря. «Самоизлечение» займет от пяти до десяти лет — в зависимости от того, маловодными или многоводными выдадутся годы.

Таким образом, гидроузел в Керченском проливе преобразит запертое на ключ Азовское море. Сделает его пригодным и для нагула молоди, и для развития ценных пород промысловой рыбы.

...Эпоха реконструкции морей. Давно ли подобные проекты казались хотя и научной, но все же фантастикой? Сегодня они стали инженерной задачей.

Георгий Блок

У. Сароян. Мой дядя и мексиканцы

Хуан Кабраль трудился одно время на винограднике моего дяди, подрезая лозу. Это был высокий бедный мексиканец. Жена Консуэла, сыновья Пабло и Панчо, три дочери, хромой кузен Федерико, четыре собаки, кошка, дробовик, старая кляча, ветхий фургон, куча горшков и кастрюль — вот все, что он имел.

В то утро, когда Хуан подъехал со всей своей оравой (он искал работу), мы с дядей беседовали о чем-то во дворе фермы.

— Что это? — удивился дядя.

— Мексиканцы, — ответил я.

— Откуда ты знаешь?

— Так вон же собаки, — показал я. — Мексиканцы — народ благородный и простой. Как ни бедны, они всегда держат свору собак. Мексиканцы — это индейцы, смешанные с другими благородными расами.

— Чего они хотят?

— Работы, — сказал я. — У них, правда, скорее разорвется сердце, чем они это признают, но без работы они не могут.

— Я не нуждаюсь в помощи,— заявил дядя.

— А им все равно, — сказал я. — Они развернутся и поедут к следующему винограднику.

Фургон медленно вкатился во двор, и Хуан Кабраль приветствовал нас:

— Buenos dias, amigos! (1 Добрый день, друзья! (испан.).) — Потом спросил на ломаном английском: — Найдется ли у вас работа для сильного мексиканца?

— Для кого, например? — спросил дядя.

— Для меня, — сказал Хуан Кабраль. — Для Хуана Кабраля.

— Хуан Кабраль, — произнес мой дядя. — Нет, работы нет.

— А какая плата? — поинтересовался Хуан.

— Что он сказал? — спросил у меня дядя. И, чтобы не выдать замешательства, закурил сигарету.

— Он хочет знать, какая плата.

— А кто говорит о плате? — изумился дядя. — Я никого не нанимаю.

— Все равно он хочет знать,— сказал я. — Он видит, что ты никого не нанимаешь.

Дядя был поражен.

— Ну, — сказал он, — япошкам я плачу тридцать центов в час. Большинство фермеров платит двадцать и двадцать пять.

— Тридцать центов в час, — передал я Хуану.

— Маловато, — сказал мексиканец. — Мне надо прокормить столько ртов в эту зиму.

— О чем он?

Дядю ужасно огорчало то, что он не понимает Хуана и приходится все время переспрашивать меня.

— Он говорит, что тридцати недостаточно — ему столько ртов кормить в эту зиму.

— Кого ему надо кормить?

— А всех тех, что в фургоне, — кивнул я.

— Где же они собираются жить?

— Не знаю, — сказал я. — Где-нибудь да пристроятся.

Хуан Кабраль молчал. Одна из его собак подошла к дяде и лизнула его руку. Дядя подпрыгнул и в страхе оглянулся.

— Это еще что такое?! — воскликнул он.

— Одна из собак этого мексиканца, — сказал я.

— Прогони ее от меня. Ну живо!

Я велел собаке вернуться на место, и она послушалась.

Дядя впился в нее взглядом. Он прямо-таки изучал ее, когда она шла к фургону.

— Обыкновеннейшая собака, — заключил он. — Такие сотнями бегают по улицам.

— Правильно, — согласился я.

— Она и цента не стоит.

— Ее даже даром никто не возьмет, — сказал я. — Даже с двумя долларами в придачу.

— Я бы не взял и с тремя, — сказал дядя. — На что она годится? Может она, к примеру, поймать зайца?

— Нет.

— А напугать воров?

— Нет, — опять сказал я. — Она выйдет им навстречу и будет лизать руки.

— Так какой же от нее прок?— удивился дядя.

— Совершенно никакого, — согласился я.

— Тогда зачем они держат их целую свору?

— Это же мексиканцы, — разъяснил я. — Простые мексиканские люди.

— Я слышал, мексиканцы нечисты на руку.

— Стянут что угодно, лишь бы не пустило корни в землю.

— Мне нужно прокормить тринадцать ртов, не считая собственного, — вмешался Хуан. — Тридцати центов маловато.

— Тринадцать ртов! — ахнул дядя.

— Он считает и животных.

— А лозу, поди, подрезать не умеет.

— Вы умеете подрезать лозу? — обратился я к Хуану.

— Нет, сеньор, — отозвался он. — Я солдат.

— Что он сказал?

— Говорит, что он солдат, — перевел я.

— Война окончилась, — сказал дядя.

Мексиканец вытащил дробовик и взял его на плечо — продемонстрировать, что он действительно солдат, и тут мой дядя, разглядев, что у того в руках, быстро спрятался за мою спину.

— Скажи ему, пусть уберет ружье, — попросил он меня. — Не хватало еще, чтобы меня случайно застрелил какой-то мексиканец. Я верю ему. Я верю, что он солдат. Пусть только уберет это чертово ружье. Он застрелит меня, чтобы только доказать, что он солдат.

— Не бойся, не застрелит, — успокоил я дядю.

— Мне не нужна помощь, — сказал дядя, обращаясь к Хуану Кабралю.

— На тридцать центов в час не прокормишь тринадцать ртов, не считая моего, — повторил мексиканец.

Он убрал дробовик, и не успел мой дядя опомниться, как на него уже уставились пять пар молодых мексиканских глаз. Дядя чуть не упал.

— Что это за люди? — Глаза его бегали.

— Это дети, — сказал я. — Два мальчика и три девочки.

— Чего они хотят?

— Бобов, муки и соли, — сказал я. — Им не много нужно.

— Скажи им, пусть уезжают, — сказал дядя. — Он даже лозу подрезать не умеет!

— Этому научиться недолго, — вступился я за Хуана.

— Он погубит мой виноградник, — твердил дядя.

— И разворует все, что не пустило корни в землю,— добавил я.

— Я плачу на десять центов в час больше, чем остальные фермеры, — втолковывал дядя.

— А он говорит, ему этого не хватит, — держал я сторону Хуана.

— Ну, — сдался дядя, — тогда спроси его, сколько же ему хватит.

— Сеньор Кабраль, — обратился я к мексиканцу, — тридцать пять центов в час вас устроят? Помощь моему дяде не нужна, но вы ему нравитесь.

— А жилье для моей семьи и животных найдется? — спросил мексиканец.

— Да, — сказал я. — Довольно скромное, но удобное.

— А работать надо много?

— Очень мало, — сказал я.

— А работа приятная?

— Приятная и здоровая.

Хуан Кабраль слез с фургона и направился к дяде. Тот порядком перетрусил. Собаки окружили своего хозяина, а его дети уже подступали к моему дяде.

— Сеньор, — сказал Хуан. — Я буду работать на вашем винограднике.

— Весьма польщен, — отозвался дядя.

Он прямо ошалел. В основном из-за собак, но еще и из-за пятерых мексиканских ребятишек. Сказались и великолепные манеры мексиканца. Дробовик тут, конечно, ни при чем: никакая сила на свете не смогла бы запугать моего дядю.

К трем часам дня мексиканцы разместились в отведенном им крошечном домишке, и я повел Хуана Кабраля, которого сопровождали Пабшо, Панчо и хромой кузен Федерико, на виноградник — учить искусству подрезать лозу. Я объяснил, как и для чего это делается. Чтобы лоза не теряла формы. Чтобы она была сильной. Чтобы молодые побеги тянулись к солнцу. И так далее. Я закончил один ряд, перешел к другому и протянул ножницы Хуану — не хочет ли, дескать, попробовать: в этом есть своя прелесть. А он, такой вежливый, ответил, что, мол, будет только рад. Он делал все вдумчиво и неторопливо, объясняя детям и хромому кузену, для чего служит каждое подрезание. На кузена, человека лет шестидесяти, это произвело большое впечатление.

Я предложил Хуану продолжать в том же духе, пока не стемнеет, и вернулся к дяде, который в раздумье сидел за рулем «форда».

— Ну как? — спросил он.

— Отлично, — похвалил я.

Мы возвращались в город на скорости 66 миль в час, словно дяде хотелось поскорее улизнуть от чего-то страшного. Всю дорогу он молчал. Когда мы свернули на Вентура-авеню, возле ярмарки, он заговорил:

— Я бы и цента не дал за его собак.

— Дело не в собаках, — сказал я. — Просто мексиканцы так смотрят на вещи.

— Я подумал, что она хочет меня укусить, — сказал дядя.

— Зря, — разуверил я его. — Она бы ни за что этого не сделала. Даже если бы ты пнул ее. У нее добрейшее сердце. Как у всех мексиканцев. Да и не так уж много они воруют.

— Дети вроде бы здоровые, — сказал дядя.

— Здоровее не бывает.

— А что они едят?

— Бобы и мексиканский хлеб,— сказал я. — Чего ты и в рот не возьмешь.

— Как ты думаешь, он когда-нибудь научится подрезать лозу?

— Конечно, — успокоил я его.

— Не думаю, что он удерет, прихватив с собой трактор, а?

— Нет, — сказал я. — Слишком уж он тяжел.

— В прошлом году виноградник принес мне одни убытки, — пожаловался дядя.

— Знаю, — сказал я. — И в позапрошлом тоже.

— Я теряю деньги на этом участке с тех самых пор, как купил его, — продолжал дядя. — Кому нужен виноград? Кому нужен изюм?

— Возможно, нынче все будет по-другому, — обнадежил я.

— Ты думаешь?

— Мне кажется, этот мексиканец добьется своего, — убежденно сказал я.

— Странно, — сказал дядя — И я о том же подумал. Если в эту зиму он прокормит тринадцать ртов, не считая собственного, значит все переменится.

— Больше, чем в прошлом году, ты все равно не потеряешь.

— Япошки неплохие люди, — задумчиво сказал дядя. — Только они смотрят на вещи не так, как мексиканцы.

— Япошки бы и не подумали держать четырех самых обыкновенных собак, — сказал я.

— Они бы их прогнали.

— И швыряли бы в них камнями, — добавил я.

— Мне кажется, этот год будет не в пример лучше прежних лет, — сказал дядя.

И больше до самого города ни он, ни я не проронили ни слова.

Перевели с английского В. Постников и И. Золотарев

Янтарные сани

Февраль на берега Балтики обычно приносит крепкие морозы. Начинаются метели, бывает порой так, что ни проехать ни пройти. Но в небольшом литовском городе Дусетосе, невзирая ни на что, каждый год в первое воскресенье февраля устраиваются традиционные конные скачки на льду озера Сартай.

Теперь нелегко установить, когда родилась эта традиция. Старики рассказывают, что еще бесстрашная Эмилия Плятерите принимала участие в зимних скачках на озере. Позднее, во время крестьянского восстания 1831 года, она стала легендарным вожаком повстанцев.

Какая бы там ни была история праздника, но традиция переходила из поколения в поколение. Конные гонки на льду стали праздником всей Зарасайской округи. Ныне зимние скачки шагнули на лед многих озер Литвы. Ими увлекается и стар и млад. В Дусетосе же собираются только победители — лучшие из лучших.

Хотя это праздник литовских хлеборобов, полюбоваться им съезжаются со всей республики рабочие, студенты, школьники. Даже дорожники к этой традиции относятся по-особенному. Если накануне был снежный буран или свирепствовала метель, они в первую очередь очистят от сугробов и заносов пути, ведущие к месту соревнований. И едут сюда целые колонны легковых машин, автобусов. Едут семьями — от внука до . деда. Едут гости из Латвии, Белоруссии, Калининграда. С окрестных хуторов идут на лыжах. Каждый раз в Дусетос собирается столько людей, что, как говорят, негде и яблоку упасть. Каждый торопится на берег озера, занять место .поудобнее, чтобы можно было наблюдать за борьбой на всей дистанции. От старта до финиша — один круг, длина 1600 метров. Крутой берег озера — словно амфитеатр для зрителей.

По традиции праздник начинают глашатаи. Три горниста зовут на парад коноводов. Ровно в двенадцать часов на центральной улице выстраиваются участники конных скачек. Парад обычно возглавляет прошлогодний победитель. Взгляд невольно задерживается на конях. Кони как литые — один красивее другого. Над разномастными гривами в воздухе рассыпается звон бубенчиков.

Самой упорной обычно бывает борьба в группе чистокровных рысаков. Еще несколько лет назад я обратил внимание на езду заведующего фермой Мариана Секмака из Ширвинтая. Это уже пожилой человек, но, говорят, конному спорту все возрасты покорны. Тогда Мариан не стал победителем. Но вот на последних скачках на своем коне Апломбе показал лучшее время за всю историю соревнований — 2 минуты 16,8 секунды. И получил традиционный приз — янтарные сани. Этой зимой он возглавит парад наездников.

Рассказ будет неполным, если умолчать про то, что в этом году советские космонавты учредили специальный приз победителям республиканских конных соревнований на льду озера Сартай. Приз космонавтов является основным спортивным трофеем праздника хлеборобов неманской земли.

А. Рагайшис.

Той

Последний хлопок был собран, и люди праздновали это.

Старики туркмены сидели на солнце, в первом ряду каре, а на пустой середине ходили, разминаясь, борцы. Они встряхивали руками, угрожающе делали выпады и отступали, готовые бросить своих противников наземь и, выпрямившись, идти, чуть переваливаясь, играя уставшими мышцами, к столу, накрытому красным. Там их ждали призы.

Призов было много: рядом с судьями навалом лежали скатанные ковры, тут же громоздились какие-то коробочки, большие и маленькие, — говорили, что в них часы, но никто не должен был знать этого точно: не потому, что борцы, узнав, какие их ждут награды, боролись бы хуже, просто сюрприз есть сюрприз. Еще лежали свернутые рубашки, костюмы — и это уже видели все.

Большие черпаки нырнули в пар котлов, дети замелькали тут и там, наклоняясь и расставляя перед сидящими дымящиеся блюда с пловом, и все несколько сотен людей затаили дыхание. Теперь двигались только борцы. Они уже выбрали себе соперников, а все остальные приготовились к праздности, чувствуя, что имеют все по праву: обильную еду, покой, солнце и желание «болеть» за того, за кого хочется. Свисток судьи... И праздник покатился к концу.

К вечеру на опустевшем дворе сидели трое.

Час назад праздник иссяк. В черных котлах уже закипала вода, а блюда были собраны и лежали рядом большими горами; женщины, смеясь, разбирали оставшиеся чореки, заворачивали их в цветастые платки и уносили по домам — это был хлеб праздника, хлеб тоя, и он должен был попасть в каждый дом...

В загоне раздался короткий крик овцы, и начался лир для тех, кто готовил праздник.

Это был пир троих.

Они сидели перед большим, исходившим теплым паром блюдом и молча глядели на опустевший двор. Еще светило солнце. Только они, которых на празднике не было заметно, знали точно, сколько за два дня было съедено и выпито, но даже они не знали, сколько людей перебывало здесь за два дня. Этого не знал никто.

Самый толстый из них, искуснейший повар, который сейчас держал в руке пиалу, еще не решась начать пир, знал, что сварил четыреста килограммов риса; его сосед, тот, что потянулся к плову, но загляделся на детей — они бежали с чайниками к арыку, — знал, что разделал десять баранов; третий — совсем уставший, почти не двигавшийся — приготовил дров столько, что котлы кипели и сейчас; он не мог сказать сколько. Они вообще молчали.

Наконец, радость оттого, что все ушли довольными, переборола усталость, руки троих задвигались от блюда ко рту быстрее, быстрее, и державший пиалу, довольно оглядев пустой двор, сказал:

— Все было хорошо, — и запил слова из пиалы.

Его друзья с достоинством кивнули и подтвердили правду его слов.

Ю. Лексин.

Мэнго

Клуб стоял на краю поселка, и сразу за ним начиналась тундра. У крыльца на бревне сидели старики, молча курили трубки. На ярко-рыжем ковре осенней тундры зачернела точка, она приближалась, увеличивалась. В предвечерней тишине отчетливо послышался гул вездехода.

— Однако, геологи едут. Хотят на наши танцы взглянуть, — сказал один из стариков, и другие согласно и с видимым удовольствием закивали головами.

В клубе было тесно и душно. Двери уже не закрывались. На передних скамейках сидели женщины с младенцами на руках. Ребятишки постарше устроились прямо на полу, в проходе. Голоса, шум, возня — все в мгновение смолкло, едва занавес поплыл вверх.

...Юрта богача Иныла. Хозяин и шаман задумывают злое дело — разлучить батрака Юльты с его женой Айей: она приглянулась богачу. Звучит заунывная корякская песня.

Зрителям знакома эта мелодия, как знакомы вой ветра над тундрой, топот оленьих копыт и свист гибкого элоя. Они переживают за Юльты, когда тот теряет стадо оленей. Они знают, если дикий олень — согжой — уводит стадо, не жди его обратно...

— Берегись, Юльты! — не выдерживают зрители, когда к пастуху подкрадывается с ножом Иныл.

...Звон шаманского бубна, отблески костра. Шаман объявляет, что непокорная Айя одержима злыми духами, и требует принести искупительную жертву — маленькую Мэнго, дочь Айи. Он приказывает сжечь девочку.

Зрители замирают. Старики покачивают головами. О чем они думают? Быть может, о том, что эта жестокая сказка еще недавно могла быть правдой?

Балет «Мэнго» кончился. Зрители довольны: Мэнго спасена, зло наказано.

Сегодня в поселке был праздник — «Мэнго» исполняли артисты корякского национального балета. Он родился здесь, на камчатской земле.

Л. Костина.

Небо с горы Робле

Договаривались на понедельник, точно на десять утра. А вот теперь стоим на перекрестке, ждем Серхио Альсага. «Удивительная все же зима в Сантьяго, никак не могу к ней привыкнуть, — старается отвлечь меня Лев Александрович. — Свет в это время мягкий и рассеянный, вокруг зелено, цветут мимозы, эвкалипты...»

Наконец появляется Серхио, обвешанный фотокамерами, словно гроздьями каких-то экзотических плодов. Короткая церемония представления: «Советский ученый Лев Александрович Панаиотов».— «Серхио Альсага, фотограф», — и мы усаживаемся в «газик», поудобнее укладывая пакеты с провиантом — консервы, картофель, лук, хлеб. Рука наталкивается на колючки, торчащие из бумаги.

— Что это?

— Розы. Думаем посадить их наверху, — отзывается Панаиотов.

Давно собирался я с ним на гору, откуда виден «звезд ночной полет». У Серхио задача прозаичней — отснять фотографии для выставки, посвященной десятилетию сотрудничества между советскими и чилийскими астрономами. С полчаса крутим по городу, пока не выбираемся из толчеи на автостраду Панамерикана. Что можно сказать о нашем маршруте? Километров восемьдесят асфальта, затем подъем в Кордильеры, на гору Робле. Свое название — Дуб — она получила по зарослям дубняка, покрывающим ее склоны. Здесь, как и во многих районах Чили, условия для астрономических наблюдений одни из лучших на земле. Потому и взгромоздили на высоту две тысячи двести метров уникальный телескоп, спроектированный и изготовленный в Ленинграде под руководством советского ученого Д. Д. Максутова. Его главный параметр — метровое зеркало, отражающее свет неведомых доселе космических тел. Все это уже записано в моем блокноте, но не обрело конкретной реальности, существует в туманном далеке.

Движение на автостраде довольно оживленное. Мы то и дело обгоняем юркие «ситроены», грузовики с тяжело груженными прицепами, автобусы. И все же едкая дымка выхлопов не ест глаза. Даль ясна до самых заснеженных вершин. Остановка у моста: надо платить за проезд. Бумажное эскудо перекочевывает в руку смуглого парня.

— Можно от вас позвонить? — спрашивает его Панаиотов.

— Нет. Но рядом пост карабинеров, обратитесь туда, — советует тот, протягивая квитанцию.

Панаиотов и Альсага уходят. Я стою на обочине, жадно вдыхаю запахи распаренной земли и свежей травы. Она какая-то «не заграничная», а наша — и эта розовая кашка, и ромашка, и сурепка. Невдалеке на бетонном фундаменте отливает .золотом деревянный дом, не успевший состариться под дождем и ветром. Не раз повстречаются такие по дороге. Что ж, признаки обновления все глубже вторгаются в здешнее сельское захолустье. Не потому ли так весело хлопочет во дворе мать, так звонко перекликается ее многочисленное потомство, так споро вздымают черные глянцевитые пласты пахоты сивый меринок и его хозяин со старшим сыном?

Мои спутники возвращаются немного огорченные. Телефонные переговоры оказались безрезультатными. Канатная дорога, которая помогла бы сократить путь на гору, сегодня не работает. И нам, к моему удовольствию, предстоит прокатиться по всей трассе.

К полудню влетаем в городок Рунге. Здесь станция железной дороги Сантьяго — Вальпараисо, низкие домики, колоколенка и... глиняные стены, расписанные лозунгами. Узнаю почерк молодых коммунистов из пропагандистской бригады Района Парры. Сколько сил и умения прикладывают они, чтобы все знали правду нового, нарождающегося мира! Отсюда, перескочив полотно сворачиваем вправо.

— Теперь держись, — оборачивается Панаиотов.

И действительно, дорога резко меняется. Начинает подбрасывать, мотать из стороны в сторону.

— Пе-ре-хо-дим на га-лоп! — кричит Серхио. Разговаривать невозможно, слова вибрируют, распадаются, теряют свою окраску. Однако Панаиотов и Альсага все же умудряются продолжать беседу.

— А где ты воевал? — наклоняется к самому уху Льва Александровича Серхио.

— Под Ленинградом. Слышал, наверное?

— О да! Блокада, смерть и холод. Тогда все настоящие чилийцы были на вашей стороне... А что делал потом, после победы? — допытывается Серхио.

— Учился. Работал в Пулкове. Теперь вот попал сюда.

— Как это здорово: солдат и ученый! — Альсага восхищенно качает головой. Потом после паузы продолжает свою мысль: — Но ведь и здесь было, наверное, не легче. Как вы ухитрились по этим камням возить оборудование?

— Сейчас ничего,, дорогу расширили. А пять лет назад...

Детали огромного прибора шли из Союза океаном до Вальпараисо. Затем на мощных грузовиках перебрасывались к подножью Робле. Отсюда предстояло самое сложное — доставлять наверх контейнеры, вес которых достигал иногда семи тонн. К тому же подгоняла бригада монтажников Ивана Константиновича Павлова, оседлавшая гору в феврале шестьдесят седьмого. Подгоняли и сроки. В июле с наступлением зимы начинаются дожди, снегопады, дорога закрывается обычно месяца на три. Как ни торопились, кое-что не успели забросить наверх. Тогда пришлось обматывать колеса цепями, метр за метром преодолевать крутые подъемы и спуски. Когда же шоферы сказали «баста», грузы переложили на мулов. Но и эту тягловую силу пришлось в конце концов отставить. Выручили военные летчики. Они доставили на вертолете последнее оборудование.

Немало трудностей было и при сборке телескопа. Например, долго не могли отладить зеркало так, чтобы оно «не плавало», давало четкое изображение. Всего ведь в чертежах не предусмотришь, здесь отклонение фокуса даже на пятьдесят микрон недопустимо. И монтажники упорно бились за эту высочайшую точность и победили. Снимки звездного неба с горы Робле отличаются прекрасным качеством.

...Не едем, а, что называется, проходим трассу слалома, только не вниз, а вверх. Короткое торможение перед поворотом, гудок встречной машине, если таковая случится, — и снова мелькают зажатые в скалах долины с маленькими домиками, заросли кактусов, овцы на зеленой траве, залитые кипенью цветущих садов горные террасы.

Машина останавливается. Панаиотов показывает знаком — «вылезайте». С удовольствием разминаем затекшие ноги. Отсюда вершина — рукой подать. Она чуть побелена снегом, а на самой маковке вышка национальной службы телевидения, вслед за астрономами облюбовавшей это неласковое местечко. Ее канатной дорогой мы и хотели воспользоваться для подъема.

— Этот уголок мы окрестили Кварцем. Смотрите, — Лев Александрович нагибается и поднимает осколки минерала, похожие на кусочки льда.

— Дайте мне для сувенира в Москву, — не удержался я.

Серхио тоже подбирает несколько камешков. Затем щелкает затвором.

— Да, — задумчиво оглядывается вокруг Панаиотов, — сколько раз топтались здесь в это время... А вот вам редкая удача: нет снега. Бывало, прямо за Кварцем начинался наст. И дальше только на лыжах. Лесенкой. Идем однажды вдвоем, измучились, сил нет. Решили часть поклажи завернуть в брезент и оставить до утра на дереве. Но, — легкая улыбка скользит по его лицу, — пернатые устроили такую ревизию, что хоть шаром покати. Все подчистили до крошечки.

Резким движением Лев Александрович поправляет рассыпавшиеся седые волосы, поднимает руку, машет.

— Кому это ты? — удивляется Серхио.

— Ребятам. Мы их не видим, а нас наверняка заметили. У них ведь оптика. Ну ладно, поехали!

Последняя крутая извилина серпентины — и нас охватывает ощущение невесомости. Мы попадаем вдруг в волны воздушного океана. Тени облаков, быстрая смена освещения создают обманчивое ощущение движения. Несутся куда-то стальная вышка связи, отлитый из бетона павильон, россыпи первозданных глыб.

...У входа стоит черноусый человек средних лет. С ним я уже знаком. Это директор обсерватории Карлос Торрес. Обмениваемся рукопожатиями. Он подшучивает над нами, покрытыми белесоватой пылью, говорит, что воды для умывания не будет, — автомобиль с цистерной неисправен, а затем радушно приглашает в свои владения.

— Начнем, пожалуй, отсюда. Я понимаю, зрительно это неинтересно, однако... — Карлос не доканчивает, пропуская нас в полутемное гулкое помещение. Как в котельной, а еще вернее, в машинном отделении парохода. — Вот это основание и поддерживает всю систему. Весит оно двадцать пять тони и рассчитано так удачно, что может гасить сильные подземные толчки. В июле прошлого года рядом с нами пришелся эпицентр землетрясения. Пострадали многие города и поселки. Здесь, на горе, трясло и гудело, как в преисподней. В куполе павильона вырвало крепежные болты, вделанные в бетон. Представляете наше состояние? А вдруг прибор выйдет из строя? Но пулковские ученые оказались сильнее стихии.

— И чилийские, — вставляет Лев Александрович. — Конструкция архитектора Маркетти имеет необычный каркас в виде железных лап-якорей. Это и создает повышенную прочность.

Из полумрака по узким и крутым лестничкам поднимаемся наверх. Проходим в отделанную белым кафелем фотолабораторию, где обрабатывают отснятые изображения звезд, туманностей, комет. Рабочий кабинет, похожий на камералку, знакомые по геологии зеленые вьючные ящики, стеклянные шкафы, бутыли с химическими растворами, многочисленные «образцы» южного неба, бесконечные диаграммы и графики. Небольшая мастерская: верстак со следами металлической пыли, тиски — ведь многое приходится делать самим. Затем взбираемся под самую крышу. Нас встречает молодой парень. «Хуан, — представляет его Торрес. — Наш шофер, сторож, повар и все, что хотите».

Хуан приветливо улыбается и тут же исчезает.

В этот момент раздается мерное гудение, алюминиевый купол начинает плавно откатываться, раскрывая над головой солнечно-синюю бесконечность. Матово отсвечивает кожух телескопа, похожего на ракету своими стремительными формами. Это впечатление еще больше усиливается, когда, подчиняясь электрическому импульсу, он медленно поворачивает свое вытянутое тело в заданном направлении. Остается скомандовать «пуск!», и прибор начнет отщелкивать снимки звездного неба. Но это происходит ночью, когда астроном остается один на один со вселенной.

Мы внимательно слушаем объяснения Торреса:

— Телескоп АЗТ-16. Его эллиптическое зеркало имеет фокусное расстояние чуть больше двух метров. Светосила один к трем. Два мениска и линза перед фотопластинкой позволяют устранять различные искажения...

Карлос делает несколько шагов по направлению к пульту, привычно устраивается за ним. Щелкают тумблеры, зажигая сигнальные лампочки.

— А это наше обычное рабочее положение. Система автоматической наводки освобождает от визуального контроля за телескопом. И знаете, она не уступает самому опытному глазу. Изображения хороши по всему полю, несмотря на его размеры. Прибор фиксирует участки неба величиною пять на пять градусов...

Я видел уже эти участки на подсвеченной стеклянной пластинке, будто обрызганной мелкими капельками чернил. Но это не производило впечатления хаоса. Казалось, я чувствую железную последовательность неведомых мне законов природы.

— Это очень важно в работе, когда по сопоставлению различных снимков нужно определить характеристики звездных скоплений или галактик, расстояния до них, их возраст. Кстати, чилийцы оставили на кожухе прибора такую надпись: «Это телескоп Максутова, самый великолепный в мире и в его окрестностях...»

— И до каких окрестностей простирается ваше зрение? — обращаюсь я к Торресу.

— Несколько далековато, но отсюда их видно. Например, звездные туманности прибор позволяет фотографировать на расстоянии до одного миллиарда световых лет.

— Конечно, это предел, — вступает Панаиотов, — но границы его трудно вообразить. Можно считать, что в объеме нашего радиуса находится не менее ста миллионов галактик.

Серхио только изумленно качает головой. Чувствую, что разговор заходит в слишком туманные для нас области. А ведь ему еще снимать. Тяну его вниз, чтобы успеть отснять нужные кадры, пока позволяет свет.

Пробираемся среди огромных валунов. Повсюду следы безжалостного зноя — бурые стволы и листья агав, алоэ. Но уже клубится между ними сизая зелень каких-то колючек. Натыкаемся на полуразрушенную глинобитную «чименею» — печку, похожую на жилище термитов. В ней выпекали хлеб строители обсерватории. Историческая реликвия. Берем ее на прицел. Затем мудрим, пытаясь поймать в объектив и павильон, и вышку, и призрачный силуэт вулкана Аконкагуа с белым облаком на голове. Все входит в кадр, кроме... вулкана. Приходится брать его отдельно. Все же уважение должно быть. Как-никак высочайшая вершина континента.

— Эй, высуньтесь кто-нибудь! — кричит Серхио.

В проеме стены павильона появляется Торрес, озабоченно глядя вниз. Но мы со смехом машем ему:

— Спасибо. Готово!

Приглашают в столовую — остекленный фонарь, откуда открывается прекрасный обзор. Усаживаемся за стол, но беседа не прерывается и здесь, приправленная чилийским острословием, как наш суп добрым перцем.

— Когда мы все это начинали, Хуан был, пожалуй, самым плохим поваром, какого я знал, — подтрунивает Карлос.

— Ну а сейчас? — подхватывает Серхио.

— Об этом лучше судить гостям.

Мы дружно нахваливаем кулинарные способности Хуана.

— А вообще-то, — Карлос отставляет пустую тарелку, — у нас неплохо. Одно меня волнует. Как я заступаю, погода портится, сплошные тучи. А появляется Лев — их как ветром сдуло, будто он заклинание знает. Как это получается, а?

— Если б это было так, — вздыхает Панаиотов.

Кстати, мне понятны последние его слова. За полчаса перед этим я наткнулся на груду искореженного алюминия метрах в пятидесяти от павильона.

— Что это, Хуан? — спросил тогда я.

— Крыша отсека, где находится пульт управления. В июле налетел ураган, и вот...

— Да, крепко вас потрепало, — осторожно высказываю я свое сочувствие.

— Могло быть хуже. Ветер был ужасный. Автомобиль с полной цистерной стоял на тормозах, так его мотало из стороны в сторону. И все время дождь. А потом ударил мороз.

Тут я понял, зачем стоят в комнате Панаиотова наши российские валенки...

Время незаметно подошло к той едва заметной границе, за которой начинается смена дня ночью. Камни обдавали теплом, но воздух уже заметно густел, теряя свою прозрачность. Мы уезжали вчетвером. Панаиотов оставался на Робле один. Его напарник, инженер-электрик Валентин Трифонов незадолго до этого вылетел с семьей на Родину.

— Счастливых наблюдений, чистого неба, — прощались мы с астрономом.

Он долго стоял на утесе, провожая нас.

— Приве-ет Москве-е!.. — донеслись до нас его последние слова.

Вместе с сумерками катились мы в тихие долины. Разговор умолк. Все сосредоточенно ушли в себя да и устали немного. Минуем знакомую плотину. Невольно ловлю себя на мысли: сколько раз еще проедут по этой дороге астрономы. Снова и снова будут вычерчивать свои графики, высчитывать движение и яркость небесных тел, мерзнуть на ночных дежурствах и выращивать розы, спасая их от губительной жары. И когда они зацветут, возможно, новую звезду назовут Красной розой. Так и войдет .она в атлас южного неба, который еще нигде не издан. Но он будет, как только телескоп выдаст для него свои три тысячи снимков.

Г. Сперский

Сантьяго —Москва

Архипелаг черных фраков

Читателям журнала «Вокруг света» уже знакомо имя шведского путешественника и фотографа Свена Йильсетера. В свое время журнал печатал отрывки из его книги «Волна за волной», которая позже была опубликована издательством «Мысль». С тех пор прошло много лет. В 1971 году Свен Йильсетер побывал в Советском Союзе, он выступал по телевидению, в Политехническом музее, в Центральном Доме литераторов, в АПН. Побывал он и в редакции нашего журнала. В новой книге «Пингвины на ветру», отрывки из которой мы предлагаем читателям, Свен Йильсетер по-прежнему верен своей главной теме — борьбе в защиту природы и животных. И, как всегда, его книги сопровождаются фотографиями, подтверждающими, что Свен Йильсетер недаром считается одним из лучших в мире фотографов-анималистов. «Дальнее поселение в ненужной части света...»

У. Робинсон, губернатор (1866—1870), поэт и мечтатель

Листая воскресный выпуск шведской газеты, встречаешь множество объявлений, рекламирующих путешествия в дальние страны. В последнее время там все чаще попадаются места отдаленные, будоражащие воображение. Но Фолклендский архипелаг? Кому нужны эти маленькие острова, затерянные в южной части Атлантического океана на границе с Антарктикой, безлесные, исхлестанные ветрами и большей частью необитаемые? Зачем я туда поехал? Что это, погоня за оригинальностью, желание с помощью книг, фильмов и фотографий застолбить за собой кусочек земного шара?

На последний вопрос я могу честно ответить — нет. Что же касается первого, то ответ укладывается в одно слово — пингвины.

На свете существует бесконечное множество животных. Больших и маленьких, ручных и диких, красивых и безобразных, обычных и необычных, бегающих, летающих, плавающих, пресмыкающихся и прыгающих. Но нет среди них — так, по крайней мере, кажется мне — более забавного и чудного, чем пингвины. Специалисты по рекламе давным-давно обнаружили комичную торжественность этих нелетающих птиц. Их изображение можно видеть на фирменных знаках многих товаров, начиная от книг и кончая стиральным порошком.

А может быть, мысль о Фолклендских островах впервые пришла мне в голову, когда я прочел об истреблении самых крупных животных земного шара — китов? Еще совсем недавно Фолкленды служили своего рода полустанком на пути в Южную Георгию — крупнейший китобойный порт южного полушария. В былые времена, когда китобойный промысел еще не обладал столь изощренной техникой, случалось нередко, что китобои, которым не повезло с добычей, спасаясь от штормов, искали пристанища на Фолклендских островах. Здесь они заменяли китовый жир пингвиньим. Сотни тысяч доверчивых птиц погибли в их салотопнях...

Многие люди, предпочитающие сидеть дома, посчитают, конечно, пятимесячное пребывание семьи на далеких Фолклендских островах одной из форм бегства от действительности, бегством из городов в райскую обитель, не зараженную цивилизацией и ее последствиями.

Это не верно. Если мы и бежали, то не от действительности, а к ней. Упрямо и целеустремленно пытались мы постичь взаимосвязь между растениями, животными и людьми.

...Волна разбилась об излучину берега. Из пены поднялся толстый, откормленный пингвин. Но выпрямиться он не успел. Не успел и оглядеться. Его глаза еще не привыкли к переходу из одной стихии в другую, как к нему из засады подкралась смерть.

Черное веретенообразное чудовище, которое только что на фоне дна казалось обкатанной волнами скалой, ринулось на добычу, разинув пасть и наращивая скорость, точно управляемая по радио ракета. Оно пресекло пингвинью жизнь как раз в ту минуту, когда на песке должны были отпечататься его первые шаги на пути к безопасности.

Черная смерть, не выпуская добычи, яростно крутила головой. Белое тело пингвина балансировало на носу морского льва. Сцена убийства закончилась цирковым трюком. Добыча взлетела на воздух, послушная движениям плывущего животного. Казалось, будто морской лев выступает на манеже цирка, жонглируя цветными мячами под восторженные возгласы публики. Однако таких крупных морских львов с бычьим загривком и густой гривой любителям цирка видеть еще не приходилось.

Поиграв несколько минут для возбуждения аппетита, морской лев сожрал пингвина. Патрулирование берега продолжалось бы и дальше, если бы заглянувшая в бухту морская львица не очаровала убийцу. Внимание его переключилось на водяные игры.

Черный силуэт морского льва продолжал маячить в бухте, он плавал на своем посту то не спеша, то вдруг яростно и энергично. При нем пингвины опасались выходить на берег, но, едва убийца скрывался в водорослях, они торопливо продолжали свой путь.

Подобные сцены неизменно разыгрываются изо дня в день в этой мирной на вид бухте Южной Атлантики. Природа взимает свою пошлину, чтобы сохранять равновесие. Фолклендские острова меньше, чем какая бы то ни было часть света, подходят для мероприятий, требующих милосердия всевышнего. Здесь, на границе с Антарктикой, природа и климат жестоки и суровы.

Не так давно этот архипелаг и его население попали в центр внимания мировой общественности. Борьба — а правильнее сказать, просто грызня — из-за Фолклендских островов между Англией и Аргентиной тянется до сих пор. И касается она вещи более значительной, нежели сами не имеющие особого экономического значения острова. Она касается престижа.

Пять лет назад самолет с белокурой звездой аргентинского экрана Марией Кристиной Веррье приземлился на скаковой дорожке местного ипподрома. В воздух взметнулась торфяная крошка. Из самолета выскочили двадцать молодых аргентинцев; вид у них был грозный, но в то же время немного испуганный. Они принадлежали к группе «Кондор», в их задачу входило захватить скаковую дорожку и весь архипелаг Ислас Мальвинас, как называют Фолкленды по-испански. Отныне он должен был воссоединиться с Аргентиной, метрополией, которой, по мнению южноамериканцев, этот архипелаг принадлежит по праву. Изумленные фолклендцы с недоумением смотрели на негодные ружья десантников. Вскоре плохо разученную боевую песню заглушил рев урагана.

Через сутки десант был вынужден постыдно сложить оружие. Ислас Мальвинас оказались гораздо холоднее и негостеприимнее, чем предполагали освободители.

Постороннему человеку трудно понять, как мог этот, с трезвой точки зрения, абсолютно ненужный архипелаг вот уже полтора столетия портить отношения между Англией и Аргентиной.

Когда в пятидесятые годы над головой аргентинского диктатора Перона сгустились тучи, он подкинул своей пропаганде лозунг: «Англичане, верните нам Мальвины!» После свержения Перона его преемники продолжали выкрикивать все тот же боевой клич. Аргентина взывала к мировой общественности и даже добилась того, что в ООН была принята резолюция, призывавшая обе нации начать переговоры, дабы найти мирное разрешение проблемы.

Главный аргумент Аргентины в требовании передать ей Фолкленды — геологическое родство архипелага с Южной Америкой. Однако ученые не пришли к единому мнению по этому вопросу. Другой аргумент Аргентины — географическая близость. Но тогда и Чили также имеет право претендовать на архипелаг, ибо Огненная Земля, принадлежащая Чили, расположена к Фолклендским островам гораздо ближе, чем любая точка Аргентины! Никаких национальных меньшинств вроде индейцев на архипелаге не было. Единственный туземец — волкообразная лисица, — населявший архипелаг, был уничтожен по причине своего доверчивого нрава уже к середине XIX века. Нынешнее население Фолклендских островов на две трети столь же «туземно» у себя на островах, как аргентинцы в Аргентине. Короче, территориальный аргумент Аргентины при ближайшем рассмотрении не выдерживает критики.

Остается считать, что претензия Аргентины — лишь дымовая завеса, которая должна скрывать внутриполитические трудности. И аргентинская пропаганда не скупится на описания земного рая на Фолклендских островах. Я убежден, что, если Аргентина получит архипелаг в свое распоряжение, она сразу же забудет о нем. Достаточно вспомнить, как ведется освоение Патагонии, более благоприятной в климатическом отношении. Правительство Аргентины до сих пор с трудом находит желающих поселиться там.

В последние годы административное устройство архипелага претерпело умеренную демократизацию, и отеческая власть британского губернатора была несколько ограничена. К сожалению, этот процесс начался только после того, как финансовое положение колонии ухудшилось в результате падения цен на шерсть на мировом рынке. Очевидно, в первую очередь было бы уместно ослабить хватку «Фолкленд Айлендс компани» на горле местной экономики. Единственное акционерное общество, акционеры которого живут за границей, владеет почти половиной земли. Кроме того, оно контролирует торговлю и мореходство.

«Наш архипелаг более английский, чем сама Англия. У нас тут живет всего полдюжины иноземцев. Большей частью чилийцы, аргентинец только один, и тот скрывается от своей полиции. Между прочим, он тоже считает, что Англия не должна отказываться от Фолклендских островов», — заявил овцевод Сидней Миллер, выражая мысли исконных островитян. Этой точки зрения тут придерживаются почти все; во многом она результат недостатка образования и актуальной информации. Радио каждый вечер пятнадцать минут посвящает спортивным новостям Великобритании и десять минут — международным событиям. В колонии выходит маленькая церковная газета, размножаемая на ротаторе. Свою газету, знакомящую население с годовым отчетом правительства и бюджетом, выпускают и власти. На островах нет ни одного политического журнала. Поэтому консерватизм фолклендцев необыкновенно прочен. Они и слышать не желают ни о каких изменениях. Пусть ревет шторм, пусть овцы пасутся, пусть все остается по-старому...

В этом смысле любопытно предложение, сделанное англичанином профессором Метфордом. Он считает, что эмиграция молодых фолклендцев на овцеводческие фермы Австралии и Новой Зеландии должна всячески поощряться. Если большинство населения согласится на переезд, Фолклендские острова могут быть проданы Аргентине, Чили или Уругваю, смотря по тому, кто больше заплатит.

Мне лично очень хотелось бы присутствовать на том аукционе и заявить претензию на Фолклендские острова от имени Международного союза по охране фауны и флоры. Ведь сделаны же Галапагосские острова международным заповедником. На 51—53 градусах южной широты предпосылки для этого ничуть не хуже. Из Британской колонии архипелаг превратится в колонию Пингвинов — вот, на мой взгляд, самое разумное решение проблемы.

Иногда бывает трудно докопаться до первоначального источника своей привязанности. Но что касается пингвинов, корни любви к ним надо искать в естественных науках, и главное — в библии моей юности — книге Свена Хедина «От полюса к полюсу». Пингвины на фотографиях были такие забавные в своих нарядных фраках. В кино люди хохотали над пингвинами не меньше, чем над обезьянами. Но пингвины были всегда окружены снегами и айсбергами, а снега и у нас в Хельсингланде было больше чем достаточно. Нет, эти птицы не смогли тогда соблазнить меня всерьез... Неведомые джунгли жаркой Африки таили фауну, которая казалась мне более привлекательной.

И все же настал такой день, когда я принял окончательное решение получше познакомиться с этими необычными птицами. Это произошло после того, как я увидел в цирке выступление дюжины гумбольдтовых пингвинов. Под руководством дрессировщика пингвины дали великолепное представление, свидетельствующее об их уме и врожденном чувстве юмора. Они плавали наперегонки; прыгали с вышки; катались по ледяной дорожке; столпившись вокруг стола, дружно поедали сельдь. Пели хором. Если в программе что-то случайно менялось, они громко протестовали. Они щипали дрессировщика за штаны, когда тот забывал, что победитель имеет право дернуть за веревочку, чтобы зазвонил колокольчик.

После этого мне захотелось узнать, так же ли приятно знакомство с пингвинами в их естественной среде, где они не подчиняются выдумкам человека, делающего -бизнес. Единственное место, где я мог это выяснить, познакомившись сразу с пятью видами пингвинов, были Фолклендские острова.

Первыми из европейцев, увидевшими пингвинов, были, очевидно, Васко да Гама и его матросы, которые в 1499 году плыли в Индию. Неизвестный летописец записал в путевых заметках, когда судно обогнуло мыс Доброй Надежды: «Мы увидели птиц, они были большие, как гуси, а крик их напоминал крик ослов. Улететь с южного берега Африки они не могли». Однако интерес к птицам в те времена был не настолько велик, чтобы он мог толкнуть на серьезное исследование.

Во время кругосветного путешествия Магеллана в 1519 году наблюдательный итальянец Антонио Пигафетта написал в своих заметках, что по берегам Южной Америки они видели «множество странных гусей, которые держались вертикально и не умели летать». Немного позже он уже пишет о них как о пингвинах: у них на теле был толстый слой жира, а жир по-латыни «пингвис». Лишь в 1758 году пингвины удостоились настоящего научного исследования. Оно было проделано Карлом Линнеем, который дал южноафриканскому очковому пингвину название сфенисеус демерсус, что в переводе означает: «погруженный в волны небольшой клин». Так остроумно Линней выразил в названии и образ жизни, и форму тела этой птицы.

Триста лет спустя после первой встречи с пингвинами, описанной Пигафеттой, тем же курсом плыл «Бигль». На борту находился молодой естествоиспытатель Чарлз Дарвин, который, конечно, оставил очень яркое описание пингвинов, живущих на Фолклендских островах.

В то время как естествоиспытатели изучали колонии пингвинов, охотники на китов и тюленей безжалостно опустошали их. Особенно плохо пришлось королевским пингвинам, у которых слой жира достигает двух сантиметров. В 1867 году одно акционерное общество хвастливо сообщило, что его суда доставили домой 200 тысяч литров пингвиньего жира, то есть это означает, что было убито почти полмиллиона птиц. Сбор яиц велся без всякого учета; поблизости от столицы архипелага Стэнли в одной только колонии пингвинов в 1871 году было собрано не меньше 25 тысяч яиц. Урожай 1952 года насчитывал уже всего тысячу штук...

Когда читаешь труды профессора Бернарда Стоунхауза, самого крупного авторитета по пингвинам, становится ясно, что изучение этих птиц дарит ученому много радости, ибо он все время находится в общении с существами, столь сходными с гомо сапиенс. Вот что он пишет: «Из-за вертикального положения пингвинов и их невозмутимо важного вида к ним трудно относиться серьезно. Нам казалось, что животные, которые так похожи на людей, должны и вести себя, как люди. Поэтому мы, помимо воли, искали в их поведении человеческих свойств. Иногда нам было смешно, иногда мы бывали даже задеты. Пингвины дерутся из-за своих участков. Крадут у соседей. Бьют жен и наказывают детей. Какие еще нужны доказательства, что они похожи на нас?»

Пять видов пингвинов населяют субантарктические оконечности континентов и острова. Шесть видов встречаются в умеренном поясе, три — в субтропическом и один, реликтовый, — в тропиках, на Галапагосах. Но в наше, северное, полушарие пингвины не попадали. Очевидно, все семейство зависит от холодных, богатых пищей ответвлений антарктических течений.

Крылья пингвинов видоизменились и превратились в ласты скорей всего потому, что на Антарктическом континенте и вблизи него никогда не было хищников вроде белых медведей или песцов. Способ добывания пищи привел к тому, что пингвицы стали морскими существами с мускулистыми, почти бессуставными крыльями, приспособленными для плавания, с плоскими укороченными ногами и чешуйчатым покрытием. Костяк у пингвинов массивный, чтобы было легче нырять на большую глубину, тогда как у летающих птиц кости полые, воздушные. У пингвинов имеются и солевыделительные железы, благодаря которым они могут пить соленую воду в любом количестве.

Как и все животные, пингвины имеют врагов. В море им угрожают косатки, морские львы и морские леопарды. Единственное, что помогает пингвинам сохранить жизнь, — постоянная осторожность и умение быстро плавать: в исключительных случаях пингвины способны плыть со скоростью 50 километров в час!

В наши дни человек уже не представляет для пингвинов угрозы, как было раньше, когда им двигали экономические интересы. После тяжелых кровопусканий XIX века колонии пингвинов полностью восстановились. Однако ученые констатировали, что биоциды пришли сейчас в антарктические моря. Пролитая в морях нефть губит сотни тысяч пингвинов. Струи воздуха от винтов тяжелых вертолетов, которыми пользуются полярные исследователи, разбивают тысячи яиц, сбрасывают со скал и льдин птенцов и взрослых пингвинов. В заливе Мак-Мердо гусеничные тракторы ездят непосредственно по территории колонии императорских пингвинов. Машины, несущиеся по дорогам, тревожат Магеллановых пингвинов на южной оконечности Южной Америки и очковых пингвинов на юге Африки. На Фолклендских островах стада овец уничтожают заросли туссока, пищи пингвинов.

У самой воды, там, где копья морского прибоя обламываются о низкие островки и рифы, я ближе познакомился с пингвинами-скалолазами. Они одновременно были и ярко выраженными индивидуалистами, и нерешительными стадными животными. Часто они подолгу колебались, пока кто-то один не брал на себя инициативу к не увлекал за собой всю стаю, словно знаменосец, шествующий во главе демонстрации. Они никогда не забывали о возможности появления морского леопарда или кровожадного морского льва. Что касается всего остального, это самые смелые и настойчивые птицы на свете, которые не колеблясь идут на любой риск, совсем как каскадеры в кино.

Много дней и часов мы провели возле скал, где они выходили на берег. Много рассветов и закатов, невзирая на ветер и холод, дождь, снег и град. Нас защищали толстые свитеры и зюйдвестки, и нам ни разу не показалось, что время тянется медленно или скучно. Жизнь здесь била ключом и в вёдро с его скупым солнцем, и в ненастье.

Эстет мог бы тут наслаждаться неповторимыми формами и утонченной игрой красок. Эксперт по уличному движению получил бы богатейший материал для исследования поведения, не испорченного влиянием правил, предписаний и объявлений.

У скал, где пингвины-скалолазы выходили на берег, море всегда неистовствовало. Наши киноаппараты и объективы тоже были облачены в зюйдвестки, предохранявшие от соленой воды. Штативы высились среди камней, как маяки. Но самая главная задача заключалась в том, чтобы найти на этих скользких скалах твердую опору для ног и надежный выступ, за который можно было бы ухватиться, если на тебя неожиданно обрушатся пенные каскады моря.

Скалолазы начинали возвращаться на берег в четыре часа пополудни. Они выскакивали на поверхность, точно поплавки рыбацкой сети, и некоторое время качались на волнах. Откуда-то из бескрайних морских просторов они стекались к этому нагромождению скал и долго высматривали место для выхода, словно не решаясь сделать прыжок. Это была коварная ничейная земля между двумя стихиями.

И вдруг, точно по приказу, все скалолазы устремлялись на берег, подобно идущей на абордаж армаде. Бурлящий прибой кишел этими маленькими обтекаемыми существами. Скалолазы всегда выходят на берег в прибой, сила которого в миллионы раз превосходит их собственную. Волны опрокидывают их, они кувыркаются в водорослях, падают на спину, барахтаются. Короткие крылья расправлены, когти стараются уцепиться за малейшую неровность скалы. И когда океанский вал, разбившись о скалу, возвращается в море, на скале остаются пингвины, сумевшие найти точку опоры. Их теснится там сразу не меньше двух сотен, и издали кажется, будто они присели на корточки. Мгновение они переводят дух и тут же спешат покинуть ненадежное убежище, пока на него не обрушился новый вал. А в волнах уже готовится к выходу следующий десант.

С первой пристани скалолазы прыгают наверх к плоской террасе. Высота этого прыжка примерно 70 сантиметров. Техника зависит от индивида. Далеко не все пингвины тормозят крыльями во время прыжка, и многим он дается еще труднее, чем выход на берег. Но пингвины не боятся падений: одежда их плотна, а под кожей лежит достаточный слой жира. Если бы возле скал не было морских леопардов и львов, скалолазы вообще ничего бы не боялись.

Итак, добравшись до террасы, пингвины чинно выстраиваются в очередь и двигаются дальше. Самая крутая из ведущих наверх «улиц» была так же тесна, как переулки в Старом Стокгольме. Поднимаясь по ней, пингвину приходилось тратить не меньше энергии, чем грузчику, который тащит по лестнице рояль.

По утрам по этой дороге тянулся нескончаемый поток пингвинов, похожий на очередь в магазин самообслуживания. Медленно, но целеустремленно двигались пингвины вперед, и мы ни разу не видели, чтобы кто-нибудь из них нарушил очередь. Скалолазы очень строго и больно наказывают тех, кто норовит пролезть без очереди. Их грубые красноватые клювы и короткие крылья — оружие, вполне достойное уважения. Даже мы, невинные наблюдатели, и то испытали его на себе.

Шлеп, шлеп, шлеп — только и слышно, как пингвины прыгают по мокрым камням. Чаще всего возвращающаяся домой процессия хранит молчание. Вид у пингвинов подавленный, как у футбольной команды, которая только что потерпела поражение. У небольшой скалы со сглаженными краями пингвины останавливаются немного передохнуть. Бывает, один выбьется из очереди в поисках менее трудного пути, но быстро возвращается к остальным. И подъем продолжается — вверх, вверх, вверх ползет череда черных трудолюбивых карликов.

Трудности, которым каждые сутки подвергают себя эти необычные морские птицы, заставляют задуматься: может, эволюция пингвинов давным-давно остановилась? Почему они с таким упорством продолжают карабкаться на скалы? Почему выходят на берег из воды в самых неприступных местах? Почему не переносят колонии на более низкие места? Почему располагают свои гнездовья как можно дальше от моря?

Пингвины, поколение за поколением, следуют одному и тому же образцу. Статистика показывает, что они живут до 25—30 лет и должны были бы учиться на собственном опыте. Больше того, наблюдения говорят о том, что они умеют накапливать индивидуальный опыт. В первый раз, например, насиживание у пингвинов часто кончается неудачей. Бывает, что неопытные родители даже сами выбрасывают первое яйцо, когда появляется второе.

Маленькие птенцы, похожие на черные шерстяные комочки, изнемогают от бурных проявлений нежности со стороны своих любящих родителей. Птенцы постарше тут же безжалостно набрасываются на кормильца и заставляют его освободиться от полупереваренного груза рыбы и криля. Птенец засовывает голову глубоко в горло родителя, который стоит, нагнувшись и вытянув до отказа шею. Со стороны процедура выглядит жутковато.

В море пингвины легки и подвижны. На земле — неуклюжи и с нашей точки зрения смешны. Зрение их приспособлено к воде, на суше они кажутся близорукими и забавно разглядывают предметы, наклоняя голову из стороны в сторону, как совы при дневном свете.

Интересно, что пингвины, морские птицы, боятся моря. Проведя какое-то время на суше, они крайне нерешительно снова заходят в воду. Кому-нибудь одному приходится продемонстрировать настоящее презрение к смерти, чтобы сломить упорство других. Пингвины знают, что на морских просторах их ждут лакомые водоросли, но также и опасности, которых не встретишь на суше. Надо держаться вместе, так легче сохранить жизнь: выныривая на поверхность, они сразу ищут друг друга. Быть может, именно поэтому различные виды пингвинов отличаются главным образом окраской головы и шеи. Голова Магелланова пингвина похожа издали на петлю из белой ленты на черном фоне. Вокруг клюва розовое пятно. Черно-серая голова осве-пингвинов украшена белыми хохолками над глазами, клюв — ярко-оранжевый. Скалолазы щеголяют желтыми бровями и пышными желтыми хохолками над глазами. У них сильные ярко-красные клювы и глаза цвета красной смородины. И наконец, у королевских пингвинов черная голова с декоративным четко очерченным оранжевым узором.

Пингвины относятся к тем редким животным, которые нисколько не боятся человека. Их интерес к нам и к нашей аппаратуре был даже весьма навязчивым. Когда пингвины проходили домой мимо нашей палатки, они выстраивались в длинную очередь, чтобы заглянуть внутрь. И поскольку пингвины от моря к колонии следуют строго по одной и той же дороге, движение застопоривалось, и возникала давка. Иногда они находили какой-нибудь предмет, принадлежавший нашей экспедиции. Губчатый шарик, предохраняющий микрофон, был принят ими за игрушку. Они устроили из-за него драку, выхватывали друг у друга, катались по траве. Но когда голодные птенцы начали звать родителей, очередь в палатку рассыпалась и игра тут же прекратилась. Даже королевские пингвины не питали к нам недоверия. Может быть, они принимали нас за новых гигантских пингвинов, поселившихся тут со своим детенышем?

Королевские пингвины исчезли с Фолклендских островов лет пятьдесят тому назад. Иногда какой-нибудь пингвин заплывал по ошибке в Стэнли, где тут же попадал в руки любителей животных. За три дня пингвины становились ручными, но ели лишь в том случае, если пищу заталкивали в них силой.

Недавно королевские пингвины впервые вернулись на архипелаг в большом количестве, и фолклендцы, у которых проснулся интерес к птицам, радостно приветствовали их возвращение. Птицы немало скрашивают им одиночество, не дают почувствовать заброшенность.

В Мировом океане расстояния, безусловно, сократились. Но крохотный островок Си-Лайон-Айленд («Остров Морского льва») отделяет от Восточного Фолкленда бурное море, которое становится непреодолимым препятствием, если у людей кончилась соль и нет доброй лодки. Несколько раз в году на остров приходит пароход, он забирает шерсть и оставляет продукты. Если позволяет погода. А погода в тех местах настолько капризна, что прежние хозяева острова не держали даже лодки — пользоваться ею все равно почти что невозможно. Не было лодки и у моего доброго знакомого Бенни Девиса...

Бенни задумался. Его взгляд упал на пустой бидон из-под керосина. Бидон вполне годился для остова судна. Бенни распилил бидон в длину, скрепил обе половины, приклепал какое-то подобие мачты и выстругал руль. На рассвете, когда начался прилив и ветер был слабый, он оптимистически поднял парус и отправился за солью.

Боги погоды благосклонно отнеслись к его рискованной затее. Бенни вернулся с мешком соли для миссис Риккет, которая решила, что видела Бенни в последний раз, когда он отчалил на своем самодельном судне.

Шесть месяцев спустя Бенни, чувствовавший себя уже бывалым моряком, повторил свое путешествие, когда у миссис Риккет кончился запас соды.

Я искренне восхищаюсь космонавтами, но мне кажется, что для предприятия Бенни Девиса храбрости требовалось отнюдь не меньше. А может, нам просто пока что легче понять трудность подвига, совершаемого на небе, чем на земле.

Нужно сказать, что прежний владелец острова по полгода жил в Лондоне, при таком ведении хозяйства земля не могла быть незапущенной.

— Здесь можно прекрасно жить, если как следует обращаться с землей. Обидно, что для коренных островитян на архипелаге уже не осталось земли, — говорил мне Бенни. — Мы вынуждены селиться на самых мелких и дальних островах вроде этого. А владельцы хорошей земли живут в фешенебельных районах Лондона. В прошлом году акционеры «Фолкленд Айлендс компани» получили по одиннадцать процентов прибыли, в предыдущие же годы они получали по двадцать пять процентов. Двадцать пять процентов — не пошевелив даже пальцем! Разве это справедливо? Почему правительство не купит эту землю и не продаст ее коренным островитянам?

Осмонд Смит — убежденный холостяк и, если верить слухам, никогда в жизни не покидал своего острова. Лишь один раз он попал на Западный Фолкленд и то по ошибке пилота. Смит объявил свои владения на Волонтир-Пойнте заповедником.

В последние годы на Фолклендских островах заповедники вошли в моду, что свидетельствует о пробуждающемся интересе к природе у некоторых землевладельцев. Объявлено уже 12 частных заповедников, и каждый год появляются новые. Но владельцы вовсе не отказываются от своих прав на землю, а также от возможности в будущем, если понадобится, произвести любые перемены. И хотя охота в их владениях запрещена, коровы, овцы и лошади продолжают вытаптывать растительность, что является первой причиной эрозии, в результате которой уничтожаются предпосылки для сохранения островной фауны. На территории таких заповедников живут пастухи, а иногда строятся и другие жилища. Устраиваются даже военные маневры!

Смит разрешил нам посетить его заповедник. Жить мы должны были в домике пастуха Фрэнка Смита, пока он сам будет стричь овец в другом месте. Фрэнк оставил свой дом вымытым добела; он забыл свою серебряную трубочку, через которую тянул мате — парагвайский чай, и поручил нашим заботам четырех ручных гусей. Гуси встретили нас изумленным гоготанием. Каждое утро они обходили вокруг дома, желая убедиться, что эти странные люди, совсем не похожие на Фрэнка, еще здесь.

Главный аттракцион Волонтир-Пойнта — единственная на всем архипелаге колония королевских пингвинов, самых крупных после императорских пингвинов представителей этого семейства.

После семи недель насиживания, в течение которых каждый супруг выполняет свою долю работы, яйца наклевываются и слышится первый писк. Будущий родитель поднимает свою кожную складку и, согнувшись дугой, смотрит, не его ли яйцо наклюнулось. Потом он снова опускает занавес и, задрав к небу клюв, делает вид, что ему безразлично, что счастливым родителем оказался сосед, а не он.

После нескольких неудач мне удалось точно локализовать писк и присутствовать при акте рождения. Из-под складки кожи выглянула крохотная черная головка. Морщинистая шея вытянулась на несколько сантиметров. Мать — мне, по крайней мере, показалось, что это была мать, — склонилась и передала птенцу с кончика клюва первую каплю воды или рыбьего жира. Головка тут же спряталась под складку, но вскоре снова выглянула и пискнула несколько раз.

...Так прошло пять месяцев. Наконец мой трехлетний сын Бьерн начал капризничать. Однажды утром он произнес слова, которых мы ждали уже давно:

— Не хочу играть с пингвинами. Хочу играть с детьми! Поехали домой!

Постоянные штормы, признаться, и нам начали действовать на нервы. Ветер, ветер, ветер и неожиданные чередования града, снега и ливня. Заверения островитян, что у них уже давно не было такого плохого лета, служили нам плохим утешением. Ни один метеоролог не мог дать прогноз, на который можно было бы положиться. Местный пастор даже предпринял попытки обратиться к высшим силам. В тот день капитан Тэрнбелл посетил мессу накануне отправления судна на антарктические базы. Пастор сердечно приветствовал его в дверях божьего дома и шепнул ему на ухо:

— Капитан, я буду молить бога о хорошей погоде, когда твой «Шеклтон» выйдет в море.

— Не стоит трудиться, все равно не поможет, — ответил тот без особого энтузиазма.

Через два дня после того, как «Шеклтон» покинул Стэнли, пастор получил от Тэрнбелла срочную радиограмму. «Катись к черту со своими молитвами. Хуже погоды не бывает».

Свен Йильсетер

Перевела со шведского Л. Горлина

Бэби-Док занимает кресло

О гаитянском диктаторе Франсуа Дювалье в «Вокруг света» был опубликован очерк «Булавки для «папы Дока» (№ 11 за 1968 год).

Четверг. Бэби-Док объявил, что будет безумно рад встретиться со всеми журналистами мира, — и вот они приехали в Порт-о-Пренс. Прежде всего им предстоит уразуметь, что это такое, Гаити, — монархия или республика? На всех картах и на официальных документах стоит «республика», но ведь Бэби-Док унаследовал власть от Папы-Дока так же, как королевский отпрыск наследует трон венценосного отца. Уже это довольно странно. Странно и то молчание, которое окружает Бэби-Дока. Известно только, что ему девятнадцать лет, а вес его сто тридцать килограммов. Судя по фотографиям, он похож на любителя японской борьбы сумо: лицо кругло как арбуз и выразительно как арбуз, глаза — чуть видные щелочки, шея и вовсе не видна — она слишком коротка и того же диаметра, что и голова. Всех интересует, насколько он умен, Бэби-Док. Его бывший, донельзя запуганный профессор утверждает, что если хорошенько присмотреться, то во взгляде Бэби-Дока заметна некая искорка... Еще не так давно он учился на первом курсе юридического факультета. На лекции приезжал на «джипе» из гаража тонтон-макутов, личной гвардии Папы-Дока. В аудитории всегда появлялся в сопровождении капитана Просперо Аврила, привычно швырявшего на стол вместо книг пистолет. Университету, впрочем, Бэби-Док предпочитал ночной клуб, где он обычно появлялся с восемью близкими друзьями. Можете не сомневаться: журналисты не преминули бы с ними встретиться, но, как назло, их всех — за день до прибытия корреспондентов — выслали в ссылку в Канаду. Дали по сорок восемь часов на сборы — и на самолет.

До этих восьмерых отсюда выслали — и тоже в сорок восемь часов — британского посла Смита. Смит попробовал было встать на защиту интересов своих соотечественников, которых Дювалье обложил налогом. Деньги ему понадобились для закладки нового города — Дювальевилля, хотя последний так и не был заложен.

Но вернемся к главному событию... Бэби-Дока, который взошел на престол, на самом деле зовут Жан-Клод Дювалье, а прозвище Бэби-Док он получил по той простой причине, что был сыном Папы-Дока, или, другими словами, Франсуа Дювалье, кровавого диктатора Гаити, умершего на шестьдесят четвертом году от инфаркта. Скончался он, как утверждают, в среду 21 апреля 1971 года, а сын заступил на его место 22 апреля. Для Бэби-Дока 22-е число вещее: 22-го объявлен пожизненным президентом, 22-го убили его ненавистного противника Джона Кеннеди. Так что избрать его именно 22-го — значило послушаться провидения, наделить Бэби-Дока сверхчеловеческой, магической силой.

...Уже три пополудни, а Бэби-Док произносит свою речь с самого рассвета. Ничего другого радио не передает, в городе праздник: ревут какие-то рога, гремят барабаны. Все это прекрасно. Тревожит корреспондентов лишь одно: когда же станет известно о дне и часе эпохального интервью? Отчего молчат министерство иностранных дел и министерство информации? «Срочно звонить!» — решают журналисты.

На Гаити всего три тысячи телефонных аппаратов, их установили американцы, когда строили здесь пять или шесть дорог. Но потом Папа-Док выставил строителей, и телефоны перестали работать. Потом их вызвались наладить англичане, но Папа-Док выгнал и англичан, и все вернулось на круги своя. И все же, как говорят, одному итальянскому корреспонденту удалось оживить молчавший аппарат. Получив весьма приличные «чаевые», телефонистка устроила тридцатисекундный разговор с министерством информации. Правда, телефонистке пришлось соврать: она сказала, что разговора требует его превосходительство Макс Доменик.

Пятница. Его превосходительство — муж любимейшей дочери Папы-Дока Мари Дениз. Она влюбилась в Макса, когда тот был уже женат и служил лейтенантом в президентской гвардии. Несомненно, он был самым красивым парнем в королевстве, нет, простите,— в республике. Чтобы выйти за Макса, Мари Дениз продвинула его в капитаны и заставила подать на развод. Прежней жене пришлось отправиться в ссылку без права когда-либо ступать на родную землю. Несмотря на все это, пять лет назад Доменик принял участие в офицерском заговоре против Папы-Дока. Заговор провалился, и если бы не Мари Дениз, Макс Доменик давно бы уже пребывал на кладбище. А он отбыл послом в Париж. Мари Дениз закатила такой скандал, что Папе-Доку пришлось уступить. Он ограничился тем, что включил Макса в команду по расстрелу его бывших компаньонов по заговору, ну а потом выслал. К смерти он его все же приговорил, но позже и заочно. Это случилось тогда, когда Макс Доменик сказал в Нью-Йорке: «Мой тесть — сукин сын». Но и этот приказ явиться в Гаити и стать к стенке Папа-Док был вынужден отменить после нового скандала с дочерью.

15 декабря 1970 года Мари Дениз и Макс Доменик прибыли в Порт-о-Пренс в надежде заполучить президентский трон. К этому времени Папа-Док уже знал о своей близкой смерти. Второй инфаркт случился у него 12 марта, и с тех пор Дювалье был полупарализован и едва мог говорить.

...Пока журналистам удалось лишь установить день смерти Папы-Дока. Это не 21 апреля — дата официальная, а воскресенье, вечер 18 апреля! Замечено было, что после воскресного вечера в комнату Папы-Дока входили только его жена, Мари Дениз и кардиолог Теар. В комнату также вносили многочисленные блоки льда, так что в ночь с 21 на 22 апреля, когда было официально объявлено о кончине, вид у Папы-Дока был основательно промороженный. Профессор Теар, настаивавший на том, что смерть наступила именно 21-го, получил портфель министра здравоохранения.

Говорят, что Папа-Док был захоронен стоя; согласно одному из поверий местной религии воду, тот, кто попадет в ад стоя, сможет вечно повелевать своими врагами. Поговаривают также, что, когда Папа-Док появился наконец в аду, дьявол так перепугался, что немедленно удрал в какое-то иностранное посольство. Говорят еще, что Папа-Док оставил завещание в четырнадцати письмах, которые необходимо вскрывать в точно указанные сроки: первое, например, спустя час после смерти. В нем содержался список нового правительства, в котором первым номером значился злейший противник Мари Дениз — Лакнер Камброн. Экспортер плодов манго, совладелец национальных авиа- и туристской компании, Камброн был министром общественных работ до 1969 года. Сейчас у него в руках министерство внутренних дел, обороны, полиция, тон-тон-макуты и, наконец, сам Бэби-Док...

В этой стране все застыло. Во всяком случае, трудно сейчас обнаружить тот революционный дух, который вдохновлял гаитян в начале прошлого века, дух, который помог им изгнать с острова французов и основать первую независимую негритянскую республику. Долгие годы здесь царят нищета, неграмотность, забитость. Никогда еще и нигде мир не видел таких нечеловеческих, таких унизительных условий жизни. Фавелы Бразилии, баррьядос Перу, хижины Боливии, нищие деревни Пакистана — все это роскошные кварталы в сравнении с бидонвилями Порт-о-Пренса. Это здесь четверо из десятерых детей умирают в первые месяцы жизни, это здесь девяносто процентов взрослых не умеют ни читать, ни писать, здесь человек счастлив, если он получает пятнадцать долларов в месяц, здесь даже питьевая вода — предмет роскоши...

...Вот и еще день прошел. Новостей — никаких, разве что одна — в Наветренном проливе появился американский авианосец и бросил якорь как раз против порта, недалеко от мели, где когда-то Христофор Колумб потерял свою «Санта Марию».

Суббота. Папа-Док остановился на кандидатуре своего сына в качестве преемника на рождество, десять дней спустя после приезда дочери Мари Дениз и Макса Доменика. 2 января он объявил об этом в новогоднем обращении к «Моим дорогим и добросердечным детям Гаити». Он начал с того, что Рим строился не один день и что даже такие великие, как Юлий Цезарь, Август Веспасиан, Тит, Траян, страдали от разных недугов, как страдает он сам. Потом он перешел к прославлению гаитянской молодежи, которой он в нужный момент передаст всю власть. Под конец речи он счел необходимым заметить, что августейший Цезарь принял на себя управление судьбами Рима в девятнадцать лет. Закончил он следующими словами: «Нашей молодежи я дам лидера, который принадлежит ей по праву. Речь идет о гражданине, которого не надо учить аксиомам нашей жизни, потому что он давно уже следит за деятельностью нашего правительства. Вот уже несколько лет я обучаю его искусству управления государством, и уверен, что он сможет воплотить в жизнь эти уроки». Что же до конституции, которая не предусматривала выборов наследника, то в этом случае Папа-Док, как он сам заявил, решил опереться на решение народа и объединить его права со своими. Этот процесс был начат газетой «Нуво монд», принадлежащей Жерару де Каталоню, французу, принявшему гаитянское подданство. Так вот, моншер де Каталонь весьма неожиданно выступил с боевитой, можно сказать, угрожающей передовой, в которой призвал всех друзей и недругов, «все бесчисленное войско дювальистов» не скрывать своих мыслей и своей позиции, а прямо высказаться по поводу всего происходящего. Любое молчание, продолжил моншер де Каталонь, будет расцениваться как неодобрение действий правительства. Но молчания не было. Первым свою точку зрения высказал начальник генштаба генерал Раймон, кстати говоря, единственный генерал страны. Он напомнил читателям, что Гаити за свою историю имел двадцать две конституции и что три из них представляли главе государства право назначать себе преемника. Таким образом, ничто не может помешать тому, чтобы двадцать третья конституция предусматривала то же самое. Вторым выступил брат генерала, министр иностранных дел Андре Раймон. Он напомнил, что не только Цезарь стал императором в девятнадцать, но и Уильям Пит стал премьером Великобритании в девятнадцать, а Хуссейн стал королем в семнадцать. Третьим выступил министр сельского хозяйства, назвавший речь Папы-Дока «эпохальной». В то же время по стране — вернее, по правительственным учреждениям — прокатилась волна «стихийных праздников» в честь Жан-Клода Дювалье и «требований изменений в конституции страны».

Праздники происходили ежедневно. В десять утра работа прекращалась, и служащие собирались в каком-нибудь зале, где пили, ели и плясали под звуки труб и грохот барабанов. Первым праздновать начало министерство внутренних дел, за ним обороны, за ним финансов и иностранных дел. Затем очередь дошла до государственного секретаря, главного церемониймейстера, глав различных служб президентского дворца, епископа англиканской церкви, архиепископа католической церкви, Армии спасения и многочисленных религиозных сект. Апофеозом стало 22 января, когда Папа-Док обратился с заключительной речью к «дорогим и добросердечным детям 555 сельских округов Гаити». На этот раз Папа-Док подготовился всерьез. К своей любимой книге «Разговоры Макиавелли и Монтескье в аду» он добавил «Величие и падение античного Рима», из которой он процитировал несколько абзацев. В заключение он сообщил, что изменения в конституции должны быть одобрены палатой депутатов и народом.

Палата депутатов одобрила их сидя, даже не подняв руки. «Кто согласен, оставайтесь на местах, кто против, встаньте!» Понятно, что никто не поднялся. Народ же одобрял изменения с помощью референдума. Вот тут-то и произошел довольно нелепый случай. Обычно выборы на Гаити происходят так: тому, кто проголосовал, мажут несмываемыми чернилами мизинец — тут преимущество двойное: видно, кто проголосовал, и в то же время исключена опасность, что голосов будет подано больше, чем избирателей. В этот же раз решено было устроить все по-другому. Были отпечатаны следующие бюллетени: «Гражданин Франсуа Дювалье, пожизненный президент республики, пользуясь правом, предоставленным ему поправкой к конституции 1964 года, остановил свой выбор в качестве преемника на посту пожизненного президента на гражданине Жан-Клоде Дювалье. Этот выбор отвечает вашим чаяниям и вашим желаниям? Вы его одобряете? Ответ: Да». Бюллетени раздавались щедро, их раскидывали охапками. Любой желающий мог приобрести дюжину или полсотни. Голосовали все, даже заезжие туристы. Хохоча как сумасшедшие, они до отказа набивали урны.

Говорят, что во всей стране был подан лишь один бюллетень с «Нет». Его подала одна женщина, умевшая читать. Она пришла на избирательный участок и громко сказала: «Я хочу бюллетень, в котором стояло бы «Нет». — «Нет?» — «Нет». — «У нас нет таких бюллетеней». — «Тогда я напишу своей рукой». Она зачеркнула «Да», написала «Нет» и опустила бюллетень в урну. Два часа спустя она была мертва. Убита.

Воскресенье. Американский авианосец по-прежнему на рейде Порт-о-Пренса и уходить, похоже, не собирается. «Нуво монд» сообщила по этому поводу, что ничего тут удивительного нет: в последние Два года у берегов острова побывало 36 авианосцев, и экипажи их регулярно ступали на землю Гаити, чтобы полюбоваться ее красотами. В этот раз отчего-то экипаж не ступил на землю. Ступили лишь десять офицеров, которых видели в ночном клубе отеля «Ранчо».

...Журналисты сошлись во мнении, что Гаити есть Гаити по той лишь причине, что таковым сие королевство, то бишь республику, желают видеть американцы! А американцы хотят ее видеть такой по той причине, что Гаити на пару с Доминиканской Республикой делит остров Испаньола (он же Гаити) и что Гаити ближе к Кубе, чем Санто-Доминго. В самом узком месте Наветренного пролива до Кубы не больше восьмидесяти пяти километров. От Кубы до гаитянского порта Моль-Сен-Никола не больше трех часов хода на легком судне. В интересах американцев — держать Гаити в кулаке, и до сих пор им это удавалось. Не будем забывать, что Папа-Док первым разорвал дипломатические отношения с Гаваной. Не будем забывать, что в 1959 году, в год Сьерра-Маэстры, он пригласил американских морских пехотинцев, чтобы они организовали ему «специальный корпус для борьбы с возможными партизанами». Морские пехотинцы прибыли под командованием капитана Хейнля и принялись за обучение отборных вурдалаков, тонтон-макутов. Папа-Док был таким ревностным антикоммунистом, что приказал изменить оливковый цвет формы тонтон-макутов, похожий на цвет барбудос Фиделя Кастро, на небесно-голубой, любимый цвет Хейнля. «Одно ясно, — заявил сотрудник американского посольства, — второй Кубы здесь мы не допустим».

«Ненависть» же, которую Папа-Док питал к Соединенным Штатам, была всего лишь точно рассчитанным средством изымания денег. Нет на свете страны менее антиамериканской: нигде здесь не увидишь надписи «Янки, гоу хоум!», нигде не услышишь выступлений против вьетнамской войны, нигде так бережно не обращаются со звездно-полосатым флагом. Да и что тут удивительного, если вся страна в руках американцев!

Бокситы, например, вывозит фирма «Рейнольдс». В Мирагоане глину режут на блоки, блоки грузят на суда и везут в США; тонна обходится в каких-то полтора доллара. С сахаром та же история. Его зовут здесь антикастровским и скупают на корню по ценам 1964 года. «Гаитяно-американская мясная компания» приобретает мясо по самым дешевым ценам в мире. А кто владеет большинством акций этой компании? Линдой Джонсон и его супруга леди Бёрд. В гаитянском оффисе компании их портреты висели всегда — еще до того, как Джонсон стал вице-президентом, а потом президентом США. После всего этого можно удивиться позиции, которую заняли американские корреспонденты. Они не в восторге от Бэби-Дока, они утверждают, что больше шести месяцев он не протянет, они заключают пари, споря, кто его убьет: Макс Доменик, Лак-нер Камброн или генерал Раймон... «Этот парень — слишком большая мишень. В нее трудно не попасть». Но ведь то же самое они говорили и про Папу-Дока. А тот продержался четырнадцать лет.

Понедельник. От Бэби-Дока — никаких вестей. Не прерывает своего молчания и министр информации. Быть может, рассуждают журналисты, стоит обратиться с запросом к министру туризма? Кстати, он одновременно и хозяин «Нуво монд» — Жерар де Каталонь.

Вторник. Переписи на Гаити никогда не было. Так, на глаз определяют журналисты, здесь, похоже, живет три с половиной — четыре миллиона человек...

«Как тихо здесь!» — воскликнул губернатор Рокфеллер, приехав на Гаити. «Да, но это тишина кладбищенская», — ответил ему сопровождающий. Сказано довольно точно; не то чтобы здесь не хватало попыток свергнуть Папу-Дока, но, видимо, последнее время этим заняты только сами дювальисты. Летом 70-го они попробовали устроить свой переворот. Руководил заговорщиками морской полковник и личный друг Папы-Дока Октав Каяр. Заговор обернулся анекдотом. Папа-Док, узнав о замышлявшихся кознях, позвонил Каяру. «Октав, дорогой, — сказал он сладким голосом, — мне надо тебя увидеть. Ты можешь прибыть во дворец?» — «Конечно, ваше превосходительство», — сказал Каяр и приказал всему гаитянскому флоту выйти в открытое море. Три сторожевых катера, способных вести войну разве что с контрабандистами, едва очутившись в море, принялись палить по берегу, метя в президентский дворец. После пяти минут артобстрела два катера вынуждены были прекратить огонь; слишком сильная отдача у орудий грозила разнести катера в щепки. Но третий катер продолжал вести огонь! Сто двадцать снарядов положил он вокруг президентского дворца, и Папа-Док, отсиживавшийся в подвале вместе с женой и господином де Каталонем, уже начал подумывать, не принять ли ультиматум. Но тут пушку что-то заело, и Каяр был вынужден отдать приказ об отступлении в направлении Гуантанамо. Он надеялся, что американцы помогут ему с новым наступлением, но те отвели флот в Пуэрто-Рико, отобрали катера и вернули их обратно Папе-Доку.

Среда. Моншер де Каталонь — патрон всех туристов — пока что молчит, тем самым давая журналистам возможность заняться различными изысканиями. Они, кстати, оказываются довольно плодотворными!.. Дело вот в чем. К примеру, у Италии есть два острова — Сицилия и Сардиния. Точно так же и Гаити имеет остров Гонав и остров Тортю. Первый из них расположен прямо в заливе напротив Порт-о-Пренса, второй — напротив северного берега, на расстоянии выстрела от берегов Кубы. Так вот, Дювалье продал Тортю. Американцам. Известие о продаже было помещено в официальном органе Гаити «Ле монитере» в номере от 21 апреля 1971 года (XIV года «эры» Дювалье). Сообщение помещено на первой полосе под заголовком «Декрет доктора Франсуа Дювалье». Подписан декрет 5 апреля. Но ведь Дювалье лежал парализованным с 12 марта — кто же подписывал декрет? По общему мнению, Мари Дениз, которая в эти дни не оставляла Папу-Дока, выступая в качестве его личного секретаря и больше того — советника.

Контракт на продажу острова — настоящий шедевр. Остров передается компании «Дюпон карибиен инкорпорейтед», представленной на переговорах господином Дон Пирсоном из Истленда, штат Техас, на срок в 99 лет с исключительным правом возобновления контракта на те же 99 лет в 2070 году. «Дюпон карибиен инкорпорейтед» гарантируется право на владение и использование безо всяких ограничений всей территории острова. Административный совет, учрежденный этой компанией, получает все полномочия как в области юрисдикции, так и в области экономики: строительства дорог, гостиниц, домов, портов, дебаркадеров, заводов и «других объектов, которые компания сочтет необходимыми». Тот же совет имеет неотъемлемое право импортировать и экспортировать без таможенных ограничений, свободно обменивать любую валюту. Цена смехотворна. Некоторые участки пошли по полдоллара за квадратный метр, другие — по два-четыре доллара, общая цена острова оказалась равна полутора миллионам долларов.

Для уже начатых работ «Дюпон карибиен инкорпорейтед» обещала нанимать в основном гаитянских рабочих, но при условии, что эти рабочие согласны на заработную плату и все остальные условия, существующие на Гаити. Другими словами, доллар в день — это как максимум, и никаких профсоюзов, никаких ограничений продолжительности рабочего дня. В обмен на это обещание правительство Гаити обязуется не национализировать новую земельную собственность «Дюпон карибиен», а в будущем гарантирует компании аналогичные преимущества в приобретении новых территорий.

Официально известно, что на Тортю собираются построить второй Лас-Вегас — с казино для игры в рулетку, бассейнами, танцзалами, судами для сверхскоростных разводов и церквами для столь же быстрых браков. На практике же Тортю будет превращен во второй Гуантанамо — тем более что ни один пункт соглашения не препятствует размещению здесь военной базы. Точно такой же контракт готовится сейчас для второго острова — Гонав...

Четверг. Наконец-то! Назавтра назначена встреча с Бэби-Доком. Моншер де Каталонь затребовал у всех журналистов список вопросов, которые они предполагают задать президенту. Их набралось несколько десятков — самых осторожных и учтивых. Например, как можно объяснить, что вы получили президентское кресло в наследство в то время, как Гаити является республикой? Полагаете ли вы, что сможете управлять страной в девятнадцать лет, не имея никакого политического опыта? Считаете ли вы насилие необходимым в управлении государством, как считал ваш отец, поклонник Макиавелли? Боитесь ли вы покушений? Каково ваше мнение о современной молодежи, повсюду ведущей борьбу за лучший мир? Что вы думаете о Фиделе Кастро как политическом деятеле и человеке? Что вы думаете о войне во Вьетнаме? Как вы определите понятие свободы? А демократии? Вы сами будете отвечать на эти вопросы?..

Моншер де Каталонь прочел все не моргнув глазом. Он цокнул языком и сказал: «Хорошо, прекрасно!» Наконец он добавил, что журналистов ожидает лучшее интервью их жизни...

Пятница. Все в сборе... Одна неувязка — ведь каждому лично было обещано интервью тет-а-тет! А оказывается... Целый час журналисты глазели друг на друга, пока не прибыл все тот же моншер де Каталонь. Каждому он роздал по заранее составленному вопроснику, по которому густо прошлись карандашом. Окончательный вариант интервью звучал следующим образом. Вопрос первый: «Ваш приход к президентской власти изумил весь мир; как вы реагируете на это изумление?» Второй: «Вы с удивлением восприняли решение вашего отца?» Третий: «Что вы думаете о парламентской демократии?» Четвертый: «Ваш отец был против американцев, почему?» Пятый: «Вы единственный судия своих решений?» Некоторые пробовали протестовать. «Вы имеете право лишь на эти вопросы», — холодно отреагировал моншер де Каталонь.

Коллеги-журналисты успокаивали самых горячих, они говорили, что здесь, на Гаити, иностранцы не пользуются иммунитетом, что в тот момент, когда их ставят к стенке, нет ни одного святого, который мог бы помочь им. Выбор, в общем, невелик...,

Наконец, министр информации объявил, что его высочество, пожизненный президент, весна нации готов принять журналистов.

В кабинете рядом с креслом Бэби-Дока стояли министр Камброн, министр Раймон, министр Чинеас, генерал Раймон, моншер де Каталонь и еще какая-то личность. Сам Бэби-Док, еще толще, чем на фотографии, сидел неподвижно и молчаливо. Он даже не поднялся навстречу — что принято даже у королей, тем более что среди журналистов были женщины.

Инициативой сразу же завладел министр информации. Голосом, полным благоговения и безуспешно скрываемого восторга, он зачитал свои же вопросы. Выслушав его, Бэби-Док поднес к глазам два листка и монотонно, спотыкаясь на запятых и точках или в иных случаях не обращая на них никакого внимания, начал читать то, что ему написали...

«Мир был потрясен известием о моем назначении поскольку он незнаком с гаитянской действительностью но все произошло самым законным образом по решению парламента... Мой отец выбрал меня и его выбор был одобрен народным референдумом... Народ Гаити почти единодушно отдал свои голоса мне... Второе: Последние восемь лет я каждую минуту был рядом с отцом который был моим учителем и наставником он никогда не жалел для меня своих советов я прошел с ним сквозь все политические бури и эта школа определила мое политическое лицо что дает мне возможность взять на себя ту великую ответственность за судьбу страны которую я взял... Третье: Везде говорят о демократии, но демократия существует только в двух странах в Соединенных Штатах и Англии. Дело в том что у каждой страны свои исторически сложившиеся традиции и они не позволяют нам следовать по пути некоторых олигархий доведших западную цивилизацию до кризиса... Точка. Четвертое: Нет мой отец не был врагом Америки напротив он всегда питал к ней большое уважение тепло вспоминал о днях учебы в Мичиганском университете но он никогда не мог забыть о времени американской оккупации длившейся с 1915 по 1934 год... Пятое: Конечно я сам судия своих решений и не позволю кому бы то ни было вмешиваться в них что не мешает мне прислушиваться к мнению моих помощников... Помощников».

Он поднял глаза и обвел всех взглядом, будто говоря: «Все, я кончил, здесь больше ничего нет». Эпохальное интервью закончилось...

Суббота. В зал аэровокзала неожиданно врываются четверо вооруженных тонтон-макутов. Вскоре выясняется, что окружен весь аэродром. Вооруженные люди видны повсюду — даже на крышах и контрольной вышке. На лицах сотрудников посольств, пришедших на всякий случай проводить журналистов, — явное беспокойство. Кто знает, быть может, какой-нибудь журналист не понравился чем-то Бэби-Доку или его приближенным. Кто знает... Люди опытные могут припомнить случаи, когда здесь на аэродроме автоматная очередь приканчивала не угодившего властям туриста. Но в этот раз суматоха объяснилась проще: тем же самолетом, что и журналисты, в Нью-Йорк улетали Мари Дениз и Макс Доменик. Их провожал сам Бэби-Док...

Подготовил по материалам иностранной печати С. Ремов

Бег к горизонту

Каюр бежит, давая оленям разогнаться, и рывком прыгает в нарту. Взмахнул хореем: «Эй-эй-эй-эй!» И нет упряжки. Лишь крутящийся вихрь снега под оленьими копытами. Дальше, дальше, за горизонт.

Низкие сопки приглажены ледником. Небо хмурится, засыпает землю иглами снега, сильный низовой ветер завивает снежные смерчи. Но вот сквозь окно в тучах показался кусок синевы, и все засверкало под красноватыми лучами заполярного солнца...

24 марта этого года на главном проспекте города Мурманска начался традиционный праздник народов Севера, посвященный 50-летию образования Союза ССР. В нем участвовали представители Украины, Белоруссии, Эстонии, спортсмены из Польши, Венгрии, Чехословакии, Болгарии, ГДР, Швеции, Финляндии.

Заключительный аккорд праздника — оленьи бега. На этот раз командное первенство выиграли гонщики села Ловозеро, первые места в спринтерской гонке на 1600 метров заняли Алексей и Клавдия Терентьевы из села Краснощелье. Для нас же эти гонки явились началом другого праздника — знакомства с бытом коренных обитателей Севера — саамов.

...Вышли в пургу, в селе снег не очень чувствовался, но на Ловозере мело. Лес на горизонте стоял расплывчатой серой полосой, снег плотной струей несся над матовыми зеркалами обнажившегося льда. Прошли озеро, а через несколько часов дошли до Кивейских болот.

Так началось наше путешествие в страну саамов.

В куваксе горит костер, еловые поленья сыплют искры и опадают синеватыми жаркими углями. сизый дым стелется над головами и, прихватывая за собой искры, уносит их в отверстие крыши. Там, наверху, дым сгущается в плотную пелену, так что чуть выше наших голов дышать уже нечем, но из-под брезента, которым обтянуты жерди куваксы, тянет свежим воздухом. Пахнет еловой смолой, жареной олениной. Под нами густой мех оленьих шкур на подстилке из еловых лап; тепло.

В куваксе оленевод живет в среднем две недели, потом приходит смена. Но случается, в пургу например, меняются реже. Такие жилища существуют здесь исстари, зимой их покрывали оленьими шкурами, летом берестой. И сохранились они, конкурируя с передвижными домиками, из-за легкости перевозки в тундре.

На березовых прутах мы жарим куски оленьего мяса, в большой закопченной кастрюле закипает суп. Пока пьем чай. Разговор, естественно, идет о том, какие вкусные вещи можно приготовить из языка или, скажем, печени оленя.

— А вот рога оленя, еще молодые...

— Их разве можно есть?

— Ну-у! Мягкие. В них кровь... Шерсть снаружи очищают и рога жарят.

Первым поспевает мясо. Большие куски не могут прожариться до конца, и мы по примеру хозяев срезаем с них верхнюю часть, остальное жарим дальше.

Один из хозяев заговорил по-саамски, но как-то удивительно, нараспев. Началась импровизация о гостях, о быстрых оленях.

В речитативе мелодия полностью зависит от текста. Для этого в нужных местах вставляют междометия «да», «да-да», «да-а-ла», «лей-е», «лей-е-да», «лей-е-е-да». Часто начинают новую фразу повторением предыдущей или ее части. И вот началось самое удивительное: вибратто — быстрое чередование двух тонов. Это нужно слышать. Певец увлекается, вибратто все более резкие и напряженные, акценты размашистее. Певец уже достигает такого напряжения, что вынужден остановиться, перед тем как начать новую волну нарастания. Кажется, он уже не утвердится на главном тоне, но нет... Минует пауза, и мелодия возникает вновь.

Саамы удивительно музыкальны. Мотивы песен большей частью определенны, ну а петь можно обо всем: старик поет нам, какую хорошую жизнь он прожил со своей старухой, старуха — о том, какой хороший человек ее старик...

Кончилась песня.

Костер постепенно догорал; легли там, где сидели. Гости мы были случайные, спальных мешков на всех не хватило.

— Совик-то надень, — посоветовал мне хозяин. — В совике и тоборках не замерзнешь.

Так мы и улеглись, большие меховые куклы. Действительно, было тепло.

Тоборки — зимняя обувь выше колен. Сверху тесемками они подвязываются к поясу, ниже колен перевязаны шерстяным шнуром. Голенища шьют из шкуры с ног оленей, подошву — со лба оленя. На праздничной обуви по периметру узора в шов вшивают одну или несколько шерстяных лент разного цвета. Ленты больше яркие: красные, желтые, зеленые. Узоры геометрические, идут по линии шва, но есть врезки, напоминающие по форме рога оленя.

Носят малицу. Шьется она в виде рубахи до колен мехом внутрь. Спереди глухая, с капюшоном, в рукава вшиты рукавицы. Верх из плотного черного материала. Малицу перевязывают широким ремнем с наборными медными украшениями. На ремне нож в тяжелых ножнах, брусок в кожаном футляре и деревянная продолговатая палочка, на которой при счете оленей зарубками отмечают десятки. В холодную погоду поверх надевают совик — та же малица, только мехом наружу, на ноги — тоборки, две-три пары. Получается тепло. Да и нельзя иначе в тундре.

В тундру выезжают целыми семьями, до восьми саней, и живут там с апреля до Нового года, кочуя со стадами оленей. Здесь уже начинается ожидание праздника. Из всего стада отбирают примерно штук двадцать оленей. Из этих двадцати только два-три могут оказаться оленями с «золотыми рогами», что бегут быстрее ветра. Только они могут стать вожаками гоночной упряжки. Отобранным оленям повязывают на шею красную повязку или колокольчик. Будущий успех в гонках зависит теперь от долгой и кропотливой тренировки; для гонок годятся только быки. Запрягают четырех быков, летом — по бездорожью — шесть. Запряжка веерная, и от длины упряжи зависит, как побегут олени: кучно или россыпью...

Я лежу в куваксе и вспоминаю, как они бежали на празднике.

...Уезжаем от саамов затемно. Под хмурым небом ночь странно играет с пространством: сплошной серый фон сгущается во влажные пятна, и получается расплывчатое подобие куста, дерева, зубцов леса. Вот облака расступились, и- показался вздрагивающий луч, а потом и круглое пятно. . Оно светится таким удивительным, мерцающим светом, что не остается никаких сомнений, что все небо затянуло золотистым шелком, и луна светит сквозь него. На очистившейся стороне небосвода опрокинулась на нас Большая Медведица, а прямо у горизонта вспыхнула Полярная звезда.

Ю. Холопов

Ртвели

Был конец сентября, солнце светило не так яростно, как в августе, но все же знойно, и на виноградниках крестьяне в белых панамах собирали последний виноград.

Я шел из деревни, чтобы попасть в другую, и не торопился, потому что на ртвели опоздать нельзя. Еще в XI веке дед царицы Тамары Давид Строитель справедливо сравнил этот грузинский праздник урожая с греческими торжествами в честь бога Дионисия.

Я шел и слышал пение, идущее ниоткуда. Во время сбора винограда в Грузии всегда поют. Люди из года в год собирают урожай и из года в год поют свои любимые песни. Пение так привычно, как привычны движения рук, срезающих гроздья, но сейчас уже слышалось и пение праздника.

Я знал, что впереди — там, куда я шел, — готов стол. Он громаден, на нем жареные молочные поросята и лобио, он весь в зелени и уставлен молодым шипящим мачари. Люди работали целый год, вино только что родилось и теперь должно исчезнуть — на радость всем, кто трудился.

Я шел сквозь осень по земле, родившей виноград и праздник, и земля отдыхала — в будущем году ей опять предстояло выгнать из себя лозу.

Дорога свернула к деревне. Уже долетали слова, а голоса расходились и встречались, едва прикасаясь друг к другу: тонкие хотели догнать басы — вот-вот догонят, сольются, но басы вдруг легко уходили вперед, неся слова радости спокойно и неторопливо. И тут же сами уступали дорогу нежным. Уже виделись уста, произносящие слова, и натруженные руки крестьян, лежащие на коленях без движения, и слышался голос тамады.

Я пришел к столу.

Отар Квантришвили

Content

Вокруг Света Журнал «Вокруг Света» №12 за 1972 год

Сахалинские каникулы

Пожар в проливе Лусон

В зеркале 2000 года

Земля

Свадьба в Черной Тисе

Апартеид до самого неба

На рассвете в Сорочинцах

Сабантуй

От ысыаха к ысыаху

Евгений Федоровский. День короткий как миг

Проект для моря

У. Сароян. Мой дядя и мексиканцы

Янтарные сани

Той

Мэнго

Небо с горы Робле

Архипелаг черных фраков

Бэби-Док занимает кресло

Бег к горизонту

Ртвели