Вокруг Света

Журнал «Вокруг Света» №02 за 1974 год

Было много дней…

Просматриваю, перечитываю дневник, который вел летом 73-го года в экспедиции. Это была наша вторая комплексная экспедиция в Аджимушкайские каменоломни (1 Публикации об Аджимушкае были в следующих номерах «Вокруг света»: № 3 за 1969 год; № 8, 11 за 1972 год; №5, 11 за 1973 год.).

День встреч

Керчь. Гостиница. Утром стук в дверь. На пороге Сергей Сергеевич Шайдуров. Мы познакомились с ним в прошлом году в этом же городе в День Победы. Сергей Сергеевич — известный участник Аджимушкайской обороны. Он был в каменоломнях с мая по август 1942 года. В третьем батальоне капитана Левицкого.

Узнали, в каком номере остановился Федор Федорович Казначеев. Пошли к нему. В мае 1942 года Казначеев был начальником Главной рации Аджимушкая. Как и Шайдуров, Казначеев приехал в экспедицию по командировке местных комсомольских организаций для консультации поисковых работ. С Казначеевым я был заочно знаком по письмам.

Втроем отправились в Аджимушкайские каменоломни.

Бродили по знакомым и странно незнакомым холмикам и ложбинкам. Везде стоят двух-трехметровые заросли: был очень дождливый год. Даже полынь и та в рост человека. Мясистые пыльные колючие листья и малиновые (как малиновый пехотный околыш) головки репейников на фоне черных холодных дыр-ходов. И снова стебли и листья... Еще зеленые, но уже до корней пропитанные зноем. Плечом к плечу.

И цветы, цветы! Каких только нет. Даже наши среднерусские незабудки в каменном теньке, но больше всего на открытых местах тюльпанов, ярких, как язычки пламени. Ничего подобного здесь не было ни в мае сорок второго, ни потом. И Шайдуров, и Казначеев, как и местные жители, не помнили такого буйства природы.

Целый день продирались сквозь заросли.

Я не спешил предложить своим спутникам спуститься в каменоломни. И так чувствовалось, что они взволнованы...

Шайдуров неожиданно пошел по склону вверх, попросил лопатку.

— Здесь был наш домик штаба резерва, — сказал Сергей Сергеевич. — До обороны... Вон на том бугорке фашисты ставили друг на друга буханки хлеба, куски сала и кричали: «Рус, буль-буль!» — предлагали сдаваться, показывая, что отходить нам все равно некуда... А в городе по утрам — мы слышали — играл немецкий военный духовой оркестр. Ясно, ясно так слышали.

(Последнее было поразительно точным! В прошлом году в экспедиционном лагере я тоже слышал, как играл как-то утром оркестр в городе, а по гудкам рабочего поезда на переезде можно было проверять время. Южный утренний бриз с моря приносил все далекие звуки.)

...Вдвоем мы расчистили от зарослей небольшую площадку, и Сергей Сергеевич показал следы фундамента и каменной кладки.

— Вот наш домик, — вытирая пот со лба, повторил Шайдуров. — Теперь, если смотреть отсюда, вон в том проломе, недалеко от выхода, размещался в первые дни штаб нашего третьего батальона; правее, внутри (завтра я вам покажу), была столовая, а еще правее и глубже, в штольнях, военный госпиталь.

Здесь был военный госпиталь. Сюда

Сошло прикрытье армии...

Часто мысленно вспоминаю эти строчки из стихотворения Ильи Сельвинского «Аджимушкайские каменоломни»...

12 ноября 1943 года в глубь Центральных каменоломен впервые, почти ровно через год после того, как из черных провалов Аджимушкая перестали раздаваться последние выстрелы его защитников, спустилась большая группа наших офицеров и политработников.

Всего несколько дней перед этим наши части северо-восточного десанта Северо-Кавказского фронта освободили район Аджимушкая. В каменоломни перешел штаб и политотдел 225-й Краснознаменной бригады морской пехоты.

Впереди группы, посвечивая под ноги фонариком, вместе с матросами и солдатами-саперами шел человек в защитной армейской форме, с объемистой полевой сумкой. Это был военный корреспондент, поэт Илья Сельвинский.

В каменоломнях лежали останки солдат и командиров, присыпанные каменной пылью. У многих на груди или рядом под рукой были винтовки и карабины, у некоторых автоматы.

В одной из штолен Сельвинский и его товарищи увидели ящик, железный полковой ящик с толстыми папками. В них были списки солдат полка или батальона. Прямо на земле лежали разбросанные документы, бумаги, письма, противогазы... Сельвинский нагнулся и поднял несколько листочков. Это были письма, и их можно было прочитать. В одном из писем жена просила мужа писать почаще. В другом о том же мальчик просил отца...

Так родились строчки:

А он лежит средь этих голосов,

Поникнув над финансовой папкой...

В черновиках поэта встречается и упоминание о 20 тысячах солдат, которые стоят как рыцари, и о «полковнике боевой страды». А ведь имя полковника Ягунова, командира подземного гарнизона, стало известно лишь в конце пятидесятых годов...

Возможно, Сельвинскому, первому исследователю Аджимушкая, который шел по свежим следам трагедии, были известны какие-то документы, которые до нас не дошли.

Но какие? И что сталось с железным ящиком? Этого бывший политработник Иван Саввич Проценко (сейчас преподаватель одного из московских вузов), из письма которого мы и знаем о подробностях первого похода в каменоломни, к сожалению, сказать не мог.

Уж сколько лет эти железные ящики-сейфы (их, видимо, было несколько) не дают нам покоя...

Приехал Самохвал Георгий Иванович. Ходили с ним в каменоломни. Самохвал был здесь почти до самого конца обороны, ординарцем у комиссара Парахина. И помнил, по его словам, как прятали документы. Я уже расспрашивал Георгия Ивановича в прошлом году (и писал об этом), но каждый поход в каменоломни приоткрывает что-то новое...

Георгий Иванович показал в глубине штолен характерное «окно». Случалось, когда камнерезчики ошибались в расчетах, за очередным отваленным «кубиком» открывалось «окно» — сбойка в другие ходы или каменоломни. Работы здесь прекращали из-за опасности обрушить кровлю.

Так оно, наверное, было и в этом случае. «Окно» — известный нам ориентир. Мы здесь ходили во время первой экспедиции. Оно недалеко от музейной части и рядом с завалом, где на стене нарисован углем всадник с копьем и рядом голова в кавалерийской папахе (остальная часть рисунка не видна, засыпана землей и обломками породы).

По словам Георгия Ивановича, он стоял в этом районе в оцеплении, когда прятали документы, проносили их в «окно». Что ж, район, возможно, и подходящий для такой цели. Недалеко подземный колодец — источник жизни аджимушкайцев, к тому же «окно» кратчайшим путем соединяло новые и старые каменоломни. Это хорошо видно на плане: хаотичные разработки старых и ровные прямоугольники новых выработок.

Больше Георгий Иванович сказать ничего не мог. Стоял в оцеплении. Видел — несли...

Будем искать!

День сомнений и открытий

Снова таскал «своих стариков» в Аджимушкай. Снова целый день ходили, собирая на брюки колючки и пыль, и кое-что «выходили».

Помог донник. Слева на каменной насыпи, в карьере у Царского кургана (если стоять лицом к кургану), его заросли четко обозначили следы полотка откаточной узкоколейки. Казалось, что мы видим даже две волны-линии на насыпи. Но странно, они совсем в стороне от центрального входа! Высокая насыпь с густыми зарослями донника мягко закруглялась не в юго-западном, а в северо-западном углу карьера. Куда же подходила дорога? Ничего похожего на вход...

Казначеев пошел наверх еще раз взглянуть с бугра на узкоколейку, а я, заметив направление по компасу, спустился через центральный вход в глубь каменоломен. Хотелось подойти к северо-западному углу карьера под землей.

...Пока все знакомо. Сначала идет широкая штольня, в конце которой светится слабым отраженным светом характерный поворотный целик, весь избитый снарядами. Вправо и влево от штольни отходят боковые ходы — выработки. Больше мне знакомы левые, но и правые, знаю, скоро упираются в завалы по кромке карьера. Тут, очевидно, когда-то были щели. Первый правый сразу кончается завалом, второй тянется чуть дальше, третий еще дальше. (Кромка идет углом, и боковые ходы — вырубки — с основной магистралью образуют прямоугольные треугольники, если кромку считать за гипотенузу.) Четвертый... Кажется, именно четвертый — это уже не боковая выработка, а широкая прямая штольня!

Луч фонаря высветил на потолке скобки электроосвещения с роликами. Может быть, случайные? Но скобки с роликами идут на равном расстоянии друг от друга примерно через тринадцать-пятнадцать шагов. Одна, две, три, четыре, пять. Кажется, пять! Пятая скобка вырвана и держится в потолке только одним концом. За ней огромный, просто фантастический завал. Большие висящие глыбы. Камень-«дикарь». Слева выработка-ниша или ход. В углу спинка придавленной глыбами кровати...

Несколько раз пришлось подниматься на поверхность и снова спускаться, чтобы установить, где же выходила эта штольня со скобками.

...Я стоял внизу снаружи, у кромки карьера, когда с бугра спустился сопровождаемый каменным градом Федор Федорович и показал мне несколько гильз от немецкого пулемета МГ-41. Там, на бугре, Федор Федорович обнаружил небольшую выемку, сам произвел раскопки, нашел остатки окопчика, в котором сидел немецкий пулеметчик, и гильзы. Окоп был точно по вертикали над предполагаемым местом выхода штольни со скобками. Сюда же, видимо, подходила узкоколейка, по которой когда-то производили откатку камня.

Выходит... широкая, самая длинная и самая прямая штольня со скобками, заваленная изнутри, у выхода, глыбами, не что иное, как бывшая центральная штольня Центральных Аджимушкайских каменоломен! Центральный вход в них. До этого мы считали центральным входом светящуюся полузаваленную дыру со стороны Царского кургана. Хороша ошибочка... в 90 градусов!

Еще до того, как мы все уверились в своем открытии, Шайдуров сказал, что, если штольня со скобками действительно центральная, она должна в конце поворачивать направо. Я несколько раз проходил ее от последней вырванной у завала скобки и не заметил поворота. Сергей Сергеевич настаивал. Пришлось попросить его спуститься в каменоломни, встать с аккумуляторным фонариком на перекрестке, а самому еще раз пройти по штольне от перекрестка влево, в глубь каменоломен. Шел и оглядывался. Фонарик стоял на месте. Потом пропал за правой стенкой. Штольня со скобками действительно поворачивала по дуге направо.

...Признаться, после сегодняшнего похода в голове у меня тоже многое стало поворачиваться.

День из 42-го года

Читал воспоминания Казначеева. Ценно, что они, по словам Федора Федоровича, написаны более десяти лет назад, до того, как он впервые после войны побывал в Аджимушкае.

Перечитывая, выписывал абзацы.

«...Вскоре, раздобыв рацию типа «5-АК», мы установили ее в одной из катакомб, в этой же Центральной каменоломне, возле центрального входа. Антенну развернули наверху...»

Год назад... Да что год! Еще позавчера, читая эти строчки, я бы представлял себе совсем другое место.

«В Центральной каменоломне раненые размещены в 2 больших отсеках — залах...»

Есть такие залы. Они, если смотреть от начала штольни со скобками, — сразу же направо.

«Многие впиваются губами в рельсы, уложенные в длинном коридоре...»

Людей мучила жажда. Так бойцы старались утолить ее. Но как, интересно, шла узкоколейка в каменоломне? Еще зимой Федор Федорович прислал мне письмо со схемой, нарисованной по памяти. Там обозначены узкоколейка, штаб обороны, его рация и т. д. Надо бы все это проверить теперь, когда мы знаем, где был центральный вход.

«Пленному дали кусок угля... Пленный рисует на стене у госпиталя традиционную эмблему врачевания — змею, обвившуюся вокруг лекарственной чаши...»

В одну из вылазок аджимушкайцы захватили двух немцев. Одного, эсэсовца, после допроса расстреляли. Другой, судя по форме, служил в пехоте. Он сказал, что до войны был рабочим, потом художником. Пленному дали кусок угля. Он нарисовал чашу со змеей, а потом Гитлера и Геббельса в сумасшедших позах. И под рисунком фюрера сделал надпись печатными буквами: «Гитлер собак».

«Длинный коридор служит как бы вытяжной трубой. Воздух тянет из глубины каменоломен, из всех отдушин в центральный вход, который по уровню расположен выше. Недалеко от входа с правой стороны — естественные щели...»

Не все понятно насчет воздуха. Но, может быть, тогда, когда центральный вход не был завален, поток воздуха в каменоломнях был иным. А так все поразительно сходится! И уровень, и щели, они, правильно, справа...

«Выясняется, что к центральному входу подошли гитлеровцы и сверху над первой катакомбой бурят... Взорвали первую катакомбу, где находилась охрана. Погибли все, кто там был».

В 72-м году недалеко от завала, у центрального входа, мы нашли красноармейскую книжечку Фонарева и записную книжку курсанта. Считали, что эти находки сделаны в глубине каменоломен, а это, оказывается, у самого выхода!

«...Слышим хорошо», — но для разговора требуют перейти на новый код, а у нас его нет... Разговор прерывается».

Здесь Федор Федорович вспоминает о том, как ему сначала не удавалось вклиниться в работу какой-нибудь радиостанции наших войск на Тамани. Ему отвечали скороговоркой, что слышат хорошо, и требовали перейти на новый код, опасаясь, что разговаривают с вражеским радистом.

«...Мы передали в эфир микрофоном, что нас второй день фашисты травят газами. Передали открытым текстом без предупреждения, без формальных правил радиокорреспонденции, не дождавшись работы, в сети наших раций на Тамани. У нас не было их нового кода.

...И последняя радиограмма: «Всем! Мы, защитники Керчи...» тоже была передана без предупреждения на тех же волнах, на которых мы до этого работали с Большой землей и на которых нас, по их отзыву, «слышали хорошо».

На эту радиограмму, трижды переданную телеграфом (ключ Морзе) и трижды микрофоном открытым текстом, откликнулась, как я хорошо помню, наша военно-морская рация, спросив: «Ваши координаты?» Я ответил: «Керчь. Аджимушкай. Каменоломни». Я был уверен и тогда и сейчас, что эту радиограмму приняли многие наши радиостанции... Но откликнулась, отозвалась только военно-морская рация, потому что спросила о координатах чисто по-морскому. Было это 23 или 24 мая 1942 года примерно в 12 часов дня. Наш позывной был — его я никогда не забуду — «7ча».

В. В. Абрамов, военный историк, участник экспедиции, искал в некоторых архивах официальные подтверждения о принятии этих радиограмм. Не нашел. Теперь ясно — надо смотреть и в морских архивах. В эти дни в море, в районе Феодосии, находились наши корабли: «Бойкий», «Безупречный», «Ташкент», которые поддерживали связь между Новороссийском и блокированным Севастополем.

День первой находки

Первая экспедиционная находка: кусок мемориальной доски. Установленная в память борьбы в Аджимушкайских каменоломнях партизан 1919 года, доска была укреплена до войны над одним из входов в Центральные каменоломни. Фашисты разбили доску, но кусочек ее с одним болтом уцелел.

В этот же день записал со слов Алексея Ивановича Пироженко, жителя поселка Аджимушкай, старого камнерезчика, историю, которую слышал раньше, но в несколько отличном варианте. Впрочем, суть была та же.

...Зимой сорок шестого года в поселке появился неизвестный. Сказал только, что «с-под Джанкоя», а кто такой — не назвался. Неизвестный приобрел у братьев Токаревых, жителей поселка, напрокат саночки за 200 рублей (по другому варианту — двое санок) и пошел в каменоломни. В одной из штолен отсчитал от поворота сколько-то шагов и стал копать… Рассказывают, будто он выкопал чемодан, в котором находились часы и бритвы. По другим рассказам, в этом чемодане (или в двух чемоданах) были якобы еще деньги и ордена. Приезжий поделился находками с тем, что помогал ему, и исчез.

История темная. Но, по-видимому, какую-то реальную основу она имеет. В каменоломнях умирали от голода, газовых атак, ран. Погибали от завалов. Документы и ценности у умерших изымались. В прошлом году мы обнаружили подземную братскую могилу, но не наткнулись не только на документы, но и на самые обыденные личные вещи. Их не было. Все это собирали оставшиеся в живых. Часто по актам. В архиве Министерства обороны хранится документ:

«Акт... 1942 года 8 сентября. Мы, нижеподписавшиеся начальник госпиталя № 1 Петрух... (текст оборван), комиссар госпиталя Метлов и... (текст оборван)... настоящий акт, что сего числа произвели изъятие у находившегося в бессознании военфельдшера Чентиширова денежно-вещевых ценностей: Деньги — 1050 рублей. Часы ручные на ходу — 1. Бритвы — 3. Бин... (текст оборван)».

Интересный документ. Если в каменоломнях с таким тщанием собирали деньги, вещи и ценности, что само по себе говорит об организации подземного гарнизона, как же, наверное, сохраняли партийные и личные документы воинов, воинские реликвии, штабные документы? Возможно, и не один тайник существовал в Аджимушкае, но кто подскажет их место?

День забот

Приехали одесситы, ребята из отряда «Поиск», С полным экспедиционным снаряжением. После выгрузки с «Молдавии» перед Леонидом Ашколуненко, руководителем группы, как перед джек-лондоновским героем на юконской тропе, встала проблема переноски: по частям или сразу?

Ее разрешил безвестный керченский водитель, который, узнав о том, что ребята едут работать в Аджимушкай, без лишних слов подбросил их от порта к самому карьеру у Сладкого колодца.

...Зимой, когда представлял экспедиционный лагерь, мне грезился ровный рядок больших палаток. Флагшток и флаг. Присыпанные белой каменной крошкой дорожки и обязательно железная бочка на краю карьера — летний душ.

Действительность намного скромнее. Вместо душа дубовый морской анкерок-бочка с резиновым шлангом и зажимом — подарок добрейшего «деда» Гробова Данилы Ильича, музейного смотрителя; два умывальника на две кружки воды каждый и пяток ведер, которые мы выудили в колодце. А палатки разнокалиберные, те, что привезли с собой ребята. Бытом обрастаем чрезвычайно медленно. Но нас, честно говоря, в первую очередь заботит, чем и с чем работать. Нужны автомобильные домкраты, лебедки, тали, костыли, кувалды, ломы.

...В двадцатый раз, наверное, проходили сегодня штольню со скобками и в самом конце, там, где она начинает поворачивать направо, у правой стенки обнаружили интересную комнатку-нишу. Может быть, это комната-грот, где располагался сначала штаб обороны? Или Главрация? Тут же, в каменоломнях, посмотрел схему, которую прислал мне зимой Федор Федорович.

Нет, по схеме скорей всего Главрация.

День поисков Главной рации

...Осторожно, где саперными лопатками, где прямо руками снимали культурный слой в найденной вчера комнате-нише. И сразу пошли, пошли находки... Карандаши! Больше всего было толстых двухцветных, красных и синих или красных и зеленых командирских карандашей «Тактика» со звездочкой — сорокового и сорок первого года.

Саша Голощапов, выпускник Одесского института связи, откопал остатки радиоагрегатов. С маркировкой «ДРП-1» и «5НКН-45». В лагере показали находку Казначееву. Федор Федорович разволновался. Что такое «ДРП-1», он не знал, а вот «5НКН-45», по его словам, аккумуляторы к радиостанции «5АК». Такие аккумуляторы стояли на нашей станции! Где это место?

Мы понимали волнение Федора Федоровича, но не спешили радоваться удаче.

Вот ведь и в прошлом году мы предполагали, что нашли Главную рацию. Тогда нам попался микрофон и остатки незаполненного «машинного журнала радиостанции». Где это было? Думали: в глубине каменоломен, а сейчас, получается, нашли у самого центрального входа, заваленного фашистами, в самом начале штольни со скобками! А теперь, выходит, новая рация? Казначеев поясняет:

— Сначала я установил рацию недалеко от входа, антенну вывел наружу, Потом, когда фашисты подошли совсем близко к входам, стали обстреливать и» из танковых пушек и заваливать взрывами, рацию пришлось переносить. У нас в хозяйстве было и несколько запасных маломощных раций типа «РБ» и «6ПК». Они находились в батальонах...

Об этом же писал Федор Федорович в своих письмах и подчеркивал: аккумуляторы на рации «5AK» должны быть «5HKH-45». Но может быть, и на других наших радиостанциях того времени были такие же аккумуляторы? Нет, другие! На рации «РБ», например, «2НКН-22» и т. д.

Что и говорить, последнее — серьезный довод.

— ...Помню, Федя, ты сидел со своими наушниками, а я часто мимо тебя бегал с приказаниями Левицкого, — вспоминает Шайдуров.

Интересно, как после войны встретились Шайдуров и Казначеев. Шайдуров знал радиста, знал имя и фамилию. Хорошо знал голос и плохо... лицо, всегда склоненное, освещенное лишь тусклой лампочкой подсветки. И вот через двадцать лет в Керчи на сборе участников обороны человек, который стоял впереди Шайдурова, вдруг заговорил далеким и знакомым голосом... радиста Казначеева с характерным акцентом коренного бакинца...

Кроме остатков радиоагрегатов, Саша Голощапов вынес в этот день на поверхность несколько (целых!) радиоламп с маркировкой сорокового и сорок первого года и, что, вероятно, самое ценное, кусок красноватой книжки, похожей на блокнот или журнал. Осторожно заворачиваем в целлофан и черную бумагу первую документальную находку экспедиции этого года.

...Дотошно выспрашивал Казначеева: записывались ли в аппаратный журнал Главрации последние радиограммы и был ли он уничтожен? Вопрос нелегкий для Федора Федоровича. Чувствую, что после того, как он увидел остатки рации и узнал о куске книжки-журнала, сам засомневался в своей памяти, хотя раньше, до экспедиции, в одном из писем ответил на этот вопрос совершенно определенно: да, вся передача и прием записывались в аппаратный журнал, но этот журнал был сожжен вместе с другими секретными документами по приказу командования после первой газовой атаки фашистов.

Тогда же, по словам Федора Федоровича, был приказ: собрать и сдать партдокументы и правительственные награды. Партийные документы — комиссару Парахину. Награды — в штаб. Этого требовали особая, ни с чем не сравнимая по трудности обстановка.

Дословно записываю рассказ Федора Федоровича:

— Принимали партдокументы на Главной рации (она находилась рядом со штабом) комиссар Парахин и младший политрук Матвеев. Как только документы были собраны и уложены в полевые сумки, Парахин и Матвеев пошли в глубь каменоломен и примерно через полчаса вернулись назад. Парахин ушел в штаб, а Матвеев, он был комиссаром на Главрации, обратно к нам. Он и сказал мне, что документы они спрятали в дальней катакомбе, где лежали погибшие и умершие от ран воины.

Это место было внизу каменоломен, на развилке длинного коридора, Коридор делился в месте развилки на два хода. В левый, вниз, уходили рельсы узкоколейки, а вправо шла дорога в другие катакомбы. Искать, искать это место!

День с приключениями

...Час назад вошли в дыру у Соленого колодца рядом с лагерем (Соленый колодец недалеко от Сладкого). Задача — дальняя разведка. Сначала шли более или менее знакомые места. Потом незнакомые. Потом... Первым на это обратил «нимвние Володя Васильев, наш КСС (контрольно-спасательная служба). Мы уже не первый раз, оказывается, проходили по одному и тому же месту! Вот камень, поставленный на камень столбиком посреди прохода. За ним завал с узкой щелью и надписью на стене — «Рубан». Заблудились! И это несмотря на красные стрелки, по которым держали путь...

Вывел Леня Ашколуненко. Он уже не раз попадал в такие переплеты в одесских катакомбах. Решили сделать кое-какую маркировку на стенах. Предложил рисовать звездочку, но... с одной незаметной для непосвященного неточностью. Это or местных хлопцев. Большинство из них наши добрые и хорошие помощники, но есть и такие, что могут из озорства подделать маркировку. Подозреваю, что и красные стрелки, которые нас так подвели сегодня, — не все, но некоторые, — ложные.

День-праздник

Есть, есть находки! Кошелек и бумажник типа портмоне. В кошельке, по-видимому, кроме денег и записной книжки, никаких бумаг. А вот бумажник — с документами.

Как хранить эти и другие будущие находки? Решаем: тут же, в каменоломнях, в той среде, в какой они пролежали много лет.

КСС Васильеву предложили найти в каменоломнях подходящее место и устроить временный тайник. (Теперь Володя становится еще и «секретчиком», а место, где будут лежать находки, должны пока знать всего двое: он и Ашколуненко.)

Хлопцы показали мне гильзу от крупнокалиберного пулемета. Гильза как гильза, но в ней была горка неочищенной, как в колоске, пшеницы. «Служила меркой», — догадались ребята. И молча все смотрели, как на белый лист бумаги высыпались зерна неубранного военного урожая 42-го года, которые собирали горстями бойцы, делая боевые вылазки.

Нашего полку прибыло. Приехали связисты, саперы. Командир группы военнослужащих — капитан Ермошин Николай Васильевич,

Целый день утрясали организационные вопросы. Потом пошли в ознакомительный поход по каменоломням. В одном месте, рядом с известной по прошлой экспедиции «стенкой с квадратом», отвернули наудачу несколько больших камней и нашли 17 красноармейских звездочек. В одном комке друг к дружке. Хлопцы рассматривали эти звездочки и сравнивали их с теми, которые у них на пилотках...

Потом были еще дни, много дней. И было много находок, о которых сообщалось в № 11 журнала за прошлый год. Мы еще вернемся к этим дням и к этим находкам, как только свое слово скажут те, кто занимается сейчас экспертизой и восстановлением найденных документов.

Арсений Рябикин, наш спец. корр.

Пропавшие без вести?

Письмо военного историка Всеволода Валентиновича Абрамова читателям журнала «Вокруг света»

В Аджимушкайских каменоломнях вот уже два летних сезона проводятся раскопки. Найдено много разных документов, рассказывающих о легендарной обороне. Нет сомнения, что будут и еще находки. Мы узнаем фамилии новых героев, которые погибли здесь в 1942 году. Но искать и изучать надо не только документы. Для восстановления имен и судеб без вести погибших в каменоломнях большую роль играют воспоминания, особенно свидетельства оставшихся в живых участников Аджимушкайской обороны.

Передо мной воспоминания аджимушкайца Николая Дмитриевича Немцова.

Курсант Немцов вместе с товарищами но Ярославскому авиационному училищу прибыл на Крымский фронт накануне боев за Керчь. Курсанты неплохо знали военное дело, были дисциплинированны, исключительно дружны между собой. Вот поэтому-то командование подземного гарнизона и доверяло курсантам сложные и ответственные задания, с которыми они, как правило, успешно справлялись. О курсантах Аджимушкайских каменоломен до обидного мало известно, поэтому любые сведения о них представляют большую ценность. С любовью вспоминает Н. Д. Немцов своих товарищей по борьбе в каменоломнях. Из воспоминаний вырисовывается образ страстного мечтателя, патриота своего города Сочи Володи Волошенюка, отрядного запевалы Федоренко родом из Кролевецкого района Сумской области, «отрядного Лобачевского» Коли Корнейчука родом из-под Бердичева, певуна и гитариста Севы Фомина из Перми или Кирова. Коля и Сева погибли в самом начале обороны каменоломен, 18—20 мая, когда, окруженные, вели каждый день ожесточенные бои с противником. А Волошенюк и Федоренко в июле были еще живы.

С помощью Н. Д. Немцова и оставшихся в живых его товарищей П. И. Попова и Б. М. Пильгуева удалось также установить, что в Аджимушкайских каменоломнях воевали курсанты Косенко Николай (из Камышина), Калиниченко (из Прикумска), Фридман X. Н. (из Енакиева), Андрианов Иван (из Смоленской области), Ермоленко Николай (из Краматорска), Хасьянов Федор (из Артемовска). Большинство из них было 1922—1923 годов рождения. По официальным документам, все они пропали без вести в мае 1942 года под Керчью.

Известно, что в Аджимушкайских каменоломнях воевал 55-й отдельный восстановительно-железнодорожный батальон 36-й железнодорожной бригады, которым командовал ленинградец капитан Залкин Ф. М. Бывший политрук 3-й роты этого батальона Артемий Иванович Лодыгин также называет ряд фамилий своих товарищей по борьбе в каменоломнях. Это начальник штаба батальона капитан Свиридов П. И., лейтенанты Велигонов Н. У., Молодецкий И. А Со слов Лодыгина, они погибли при обороне крепости. Через архив Министерства обороны СССР удалось установить, что у Свиридова П. И. в 1942 году семья проживала в Читинской области (поселок Онанг, улица Резная, 69), а у Велигонова Н. У. — в городе Улан-Удэ (2-й участок ПВЗ, дом 45, квартира 50). К сожалению, запросы по этим адресам никаких результатов не дали.

Из сохранившихся архивных документов можно сделать вывод, что в Аджимушкайских каменоломнях из этого же батальона воевали лейтенанты Вахарев И. И., Сергеев В. И. (из Беломорского района Карельской АССР), Саханенков И. Г. (из Донецкой области), Матвеев Е. В. (из Куйбышева), Наименов Б. и воентехник 1-го ранга Жовно-Ватюк И. А., семья которого в 1942 году проживала в Ташкенте.

А. И. Лодыгин рассказывает также о бойце своего батальона Панине. Есть сведения, что Панин воевал в подземной крепости до последних дней обороны и затем попал в плен. Следы Панина теряются в немецких концлагерях. Говорят, что он был призван в армию из Куйбышевской или из Пензенской области.

Интересные сведения о сражавшихся в каменоломнях сообщают дневники участников подземной обороны. Так, например, дневник А. И. Клабукова, участника обороны Малых Аджимушкайских каменоломен (1 Эти каменоломни не соединены под землей с Центральными Аджимушкайскимн. После того как фашистам удалось блокировать все подходы с поверхности, подземный гарнизон в них был изолирован и действовал самостоятельно.), донес до нас 68 фамилий. За последние годы проведена большая работа по восстановлению биографических данных этих людей, но о некоторых из них до сих пор ничего не известно. Так, например, установлено, что значительную роль в боевой деятельности этого подземного гарнизона играл старший лейтенант Чеботарев. В сентябре по решению командования Чеботарев вместе с сержантом Ромашовым Федором (из Донбасса) пошли на связь с партизанами. Во время прорыва из каменоломен Ромашев был убит, а Чеботарев проскочил через кольцо врагов. Его судьба до сих пор остается неизвестной.

Тепло отзывается Клабуков А. И. в дневнике о своих товарищах-лейтенантах, погибших в каменоломнях: Зенцове, Коткове И. А., Китове Н., старшем лейтенанте Вороне В. В., который вырвался из каменоломен с группой защитников, чтобы переправиться к своим через Керченский пролив. Несколько раз встречаются в дневнике имена младшего лейтенанта Кудина Л. Н. из Севастополя, старших лейтенантов Нестеренко Дмитрия и Александрова из Москвы, бойца Зверева и других.

Все названные участники Аджимушкайской обороны ранее почти не упоминались в публикациях, и родственники их до сих пор не найдены. Поэтому я прошу читателей журнала откликнуться, если им что-нибудь известно об этих и других воинах подземной крепости.

От редакции: Письма присылать в журнал «Вокруг света» с пометкой «Аджимушкай».

Обыкновенный подводный дом

Совместный советско-болгарский эксперимент

На дорогу вышла черепаха. Постояла, повращала своей маленькой головой с печальными глазами и стала преодолевать пространство. Потом дорогу перебежал шакал. В прибрежных водорослях лежали похожие на брошенный канат змеи, и, когда из-под ноги, извиваясь, вдруг исчезал кусок «каната», в душе оставался неприятный холодок.

Подумать только, что в двух шагах отсюда был пляж с разноцветными зонтиками, загорелые тела, белозубые улыбки, беззаботное веселье — знаменитые Золотые Пески Болгарии!

Мыс Маслен-Нос, болгарский государственный заповедник, стал на полтора месяца местом пребывания советских и болгарских океанологов. Именно тут расположился лагерь советско-болгарской экспедиции, проводившей международный эксперимент «Черномор» по программе «Шелф».

В день моего приезда на Маслен-Нос разразился фантастический небесный фейерверк. По всей окружности неба вспыхивали бело-лиловые ослепительные цвета. Впрочем, вполне возможно, что небесные шутихи полыхали в честь дня рождения командира акванавтов Павла Боровикова, которому отныне пошел тридцать пятый год. Те, кто умел обращаться с водолазными костюмами и аквалангами (и кому было разрешено), сходили в гости в подводный дом и даже выпили с именинником по стакану сухого вина (что входит в довольствие акванавтов). Остальные передали поздравления по телефону.

Вячеслав Ястребов, руководитель эксперимента и начальник советской экспедиции, хмуро посматривал на зарницы. Некоторое время назад из Одессы передали сводку: идет шторм. Тогда он пожал плечами: «Ох эти одесские штучки! Любят там страшные слова: шквал, шторм...» Он только что изучил европейские синоптические карты: Турции, Греции — везде было спокойно.

Теперь он взглянул на часы: «Все-таки пойду вздремну часа два. Мало ли что...» Мы тоже решили расходиться. Приближалась полночь.

Ровно через два часа все начальство было на командном пункте.

Я проснулась от сильных порывов ветра, кругом все скрипело и стонало. Шест, держащий «потолок» палатки, раскачивался из стороны в сторону. В не закрытые на ночь «окна» хлестал дождь.

Выглядываю из палатки. Прожектор с командного пункта, направленный на судно «Академик Орбели», которое обеспечивало работы под водой, выхватил из мрачной мглы клочок атмосферы, в которой все было дождем, летевшим яростно и безостановочно почти параллельно земле. В самом КП — черно-желтой полосатой будке — не зажигали света, должно быть, затем, чтобы лучше видеть, что творится на море. Клубился сигаретный дым, смутно белели лица, обращенные к морю. Там, чуть правее «Академика Орбели», только восемнадцатью метрами глубже, на самом дне, стоял «Черномор».

Подводный дом «Черномор» был построен с сугубо практической целью. Как известно, водолаз может провести под водой строго ограниченное время. От срока пребывания под водой, а также глубины погружения зависит время декомпрессии — перехода к нормальному давлению. Обычно это долгие часы. С появлением «Черномора» водолазы, занятые на длительных работах, могут не подниматься каждый раз на поверхность, а уходить отдыхать в дом. И не только отдыхать, а есть, спать — одним словом, жить в нем. В «Черноморе» все приспособлено для нормального жилья. Достаточно сказать, что трое советских акванавтов и двое болгарских, составивших нынешний экипаж, до погружения «Черномора» жили в нем на берегу, как в гостинице.

За время существования этой конструкции советским океанологам удалось выполнить ряд научных программ: гидрофизических, гидрооптических, биологических, геологических, медико-физиологических, литодинамических.

Я читала своеобразный дневник заведующего лабораторией подводных экспериментов Южного отделения Института океанологии АН СССР, кандидата технических наук Владилена Николаева, в котором скупо зафиксирована история «Черномора»:

«1968 год. Работали в «Черноморе» на глубине около 14 метров по 4—6 дней. Сетью кабелей и шлангов был привязан тогда наш подводный дом к плавбазе и полностью от нее зависел.

1969 год. Удалось уже 13 дней пробыть на глубине 24 метров, но автономность дома все еще была весьма ограниченной: даже акваланги заправлялись на плавбазе.

1970 год. «Черномор» испытан на горизонте 30 метров.

1971 год. 51 день работал экипаж на глубине 15 метров. Это было второе по длительности погружение после американского экипажа в эксперименте «Тик-тайт»...»

В 1972 году была поставлена задача уверенного освоения тридцатиметрового рубежа, предельного для конструкции «Черномора». Сначала опустили один экипаж под командованием физика Игоря Сударкина. Он пробыл на морском дне три недели. Второй экипаж проработал на глубине 24 дня. Его возглавлял как раз Владилен Николаев.

Шла вторая неделя их работы, когда разыгралась непогода. Шторм трепал плавбазу как игрушечный кораблик. Море плясало дикий пенный танец. Но ведь между «Черномором» и поверхностью, на которой крутились водяные смерчи, — тридцатиметровый пласт. Неужели волнение раскачает его? Раскачало. «Черномор» кренило то в одну, то в другую сторону,

«Черномор» знал непогоду и неполадки, трудности и неудачи, но главное — вопреки всему он знал успех. Каждый раз и люди и материалы оказывались прочнее, крепче любых испытаний.

Успешные результаты шестилетних опытов сделали возможным нынешний международный эксперимент.

Утром над Маслен-Носом как ни в чем не бывало засияло солнце. Правда, «трап кандидатов» — лестница, вырытая в склоне горы тремя кандидатами наук Владиленом Николаевым, Борисом Кельбалихановым и Владимиром Павловым, — стал непроходимым, как непроходимой и непроезжей стала единственная сухопутная дорога на «материк». Ничего не поделаешь: глинистые почвы. Но море было безмятежно-спокойным, как будто и не бушевала эта ночная гроза.

Шли пятнадцатые сутки от начала погружения «Черномора» — последние сутки эксперимента. Через несколько часов состоится его всплытие. Потом он пробудет еще на поверхности около полутора суток — срок, необходимый для декомпрессии его обитателей. А уж потом наступит самое счастливое: встреча акванавтов.

Но доколе этого еще не произошло, работы продолжаются и продолжается обычная жизнь лагеря экспедиции.

В обеденный перерыв мы сидим за столом, изготовленным Борисом Кельбалихановым: кусок пенопласта, сквозь который продета железная палица солнцезащитного зонтика. Здесь, около палатки гидрооптиков, самое прохладное место на мысу. Те же кандидаты, что вырубали трап, выбирали и площадку для своей лаборатории по-над морем, на крутом берегу, осененном деревьями. Правда, чтобы поставить палатку именно так, а не иначе, пришлось потрудиться: половина ее нависла над пустотой — понадобились длинные деревянные опоры. Зато теперь с моря она кажется висящей в воздухе, и ее называют «воздушным замком». Вообще экспедиция началась со стука топоров и молотков: до появления советских и болгарских ученых мыс был практически пустынен.

Вот в этом особенность ученого-экспедиционника. Помимо талантливой головы, он должен иметь крепкие, мастеровитые, талантливые руки, которыми он умел бы делать все: поставить палатку, сложить тяжеленный многометровый кабель, сварить уху, промыть товарищу рану, вдеть нитку в иголку и даже изготовить трафарет «Шелф-Черномор-73» с фигурой акванавта (майки с этим знаком носят все в нашем лагере).

Вторая особенность, прямо вытекающая из первой, касается человеческих характеров. В научной экспедиции не уживется белоручка, так же как не уживется выскочка, зазнайка, эгоист, мизантроп. Здесь надо всем остальным первенствует товарищество.

Жизнь складывается таким образом, что, если один не подставит плечо другому, постарается отлынить от трудной работы, остановится или, по крайней мере, затормозится все дело. Вот почему, когда спрашиваешь, например, члена отряда гидрооптиков Владимира Павлова о каком-нибудь человеке, в ответ слышишь: «Не знаю, я с ним не был в экспедиции». Или, напротив: «Знаю — был с ним в экспедиции».

Владилен Николаев, начальник отряда, как обычно, во всякую свободную минуту хватается за книжку: большой любитель литературы. Он чуточку тяжеловесный, малоразговорчивый человек. Но это пока вы для него чужой. За немногословностью, сдержанностью скрываются душевная доброта и деликатность. За все время жизни в лагере я ни разу не слышала, чтобы он повысил голос, а между тем его распоряжения выполняются безукоризненно: дисциплина держится не на слепом повиновении, а на сознательном товариществе и чувстве долга. Отсюда атмосфера доброжелательства «без поддавков», строгости без придирок, мужественных и одновременно (как ни странно покажется это слово, тут оно выражает точный смысл) ласковых отношений. Самая прекрасная рабочая и жизненная атмосфера из всех, что встречались.

Опасна ли их работа?

Владилен рассказал одну водолазную историю — так, вспомнилась к случаю (он сам, помимо того что ученый-физик, еще и водолаз 2-го класса).

Это было на Балтике. Одного из работавших под водой подняли на поверхность в бессознательном состоянии: у него оказалась баротравма — повреждение легкого (крайне редко, но это случается). Срочно требовалась декомпрессионная камера. Такая камера есть нынче на обеспечивающем судне «Академик Орбели», а тогда ее не было. Товарищи быстро достали машину — и в город, в Клайпеду. Сумерки давно сгустились, в Клайпеду приехали поздно вечером. Учреждения закрылись. В каком медицинском заведении есть камера, неизвестно. Машина металась по городу на страшной скорости; уже не часы — Минуты решали дело. Помчались в порт: может быть, там на каком-нибудь судне есть барокамера. На пустынной улице увидели человека, идущего по направлению к порту. Остановились, подхватили его, чтобы расспросить по дороге. Случайный прохожий оказался единственным в городе специалистом-физиологом, спешащим на судно, которое уходило в рейс на месяц. Оно было оборудовано барокамерой.

— Задержали судно?

— Нет. Расписание вещь серьезная, его так просто не нарушишь.

— А как же?

— Поместили товарища в барокамеру, а встретили уже через месяц, здорового и невредимого.

Отряд гидрооптиков обеспечивал научную программу эксперимента «Шелф-Черномор». Ученых интересовали статистические закономерности оптического поля. Если объяснить это в двух словах, то речь идет о том, как ведут себя световые лучи, отражаясь от вечно изменчивых плоскостей движущихся водных слоев. Это имеет серьезное теоретическое, да и прикладное значение, но это совсем особая тема. Так вот, данные доставляли акванавты. Но то была лишь часть работы акванавтов.

За время пребывания в подводном доме они должны были выполнить ряд заданий, связанных и с гидрологией, и с биологией, и с физиологией, и даже с социальной психологией.

У телефона на КП расположился Азаря Джалдетти, доцент Пловдивского университета.

— Вопрос второй. К кому из членов экипажа вы обратились бы к первому в случае необходимости? Повторяю, к кому из членов экипажа...

Павел Боровиков записывает на другом конце провода. Первая группа вопросов была задана в самом начале эксперимента. Теперь прошло две недели. Вопросы примерно те же, но динамика ответов на них покажет изменения, происшедшие в психологической атмосфере коллектива.

— Вопрос седьмой. Кому из членов экипажа вы могли бы доверить личные тайны и переживания? Повторяю...

Проблема совместимости — одна из самых значительных, когда речь идет о длительном существовании какого-то человеческого коллектива в условиях полнейшей изоляции от обычного мира. Разные характеры. И в нормальной-то жизни отсюда может проистекать непонимание, несогласие. А здесь, в подводном доме, под многометровой толщей, отделяющей пятерых от всего человечества?

— Характеры? Павел Боровиков, командир экипажа, — человек принципиальный, требовательный. Бортинженер Александр Подражанский — скромный, чуткий, всеобщий любимец, из тех, кого называют «скрытыми лидерами». Водолазный специалист Олег Куприков исключительно трудолюбив, страстно увлекается живописью...

Даже в этих лаконичных портретах советских акванавтов, нарисованных руководителем медицинской программы исследований, кандидатом медицинских наук Василием Гриневичем, — разные краски. А если принять во внимание не только разные склады характеров, но и разные национальности, как это происходит в нашем случае и будет, очевидно, происходить впредь? Ведь недаром при эксперименте присутствовали наблюдатели из ГДР и Румынии, исписавшие целые блокноты. Научная общественность этих стран самым живым образом заинтересована в присоединении к подобной работе в ближайшем будущем.

Данные, полученные доцентом А. Джалдетти, еще будут обрабатываться и изучаться, но первые выводы уже ясны: общее дело, общие задачи, взаимный интерес и уважение друг к другу сближают людей, создают основу для исключительно плодотворного сотрудничества.

Биологические исследования, проводившиеся под общим руководством Георгия Вылчанова, заместителя руководителя эксперимента с болгарской стороны, включали в себя любопытный опыт по выращиванию форели в морских условиях. Форель, как известно, пресноводная рыба, И рыба весьма вкусная. Однако, пока она достигнет взрослого состояния, проходит слишком долгий срок. Но, может быть, можно сократить его? И тогда форель будет чаще попадать на стол потребителя?

В садке привезли молодь форели и поставили его на дно, поблизости от «Черномора». Как перенесут маленькие рыбки соленую воду? Давление? Каждый день акванавты подходили к садку. В их обязанность входила кормежка форели. Однако рыба начала гибнуть. В живых осталась только часть ее. Отчего? Что произошло с форелью? Это предстоит выяснить. Но принципиальная возможность жизни форели в морской воде была ранее доказана. Более того, доказано, что именно в море форель развивается ускоренными темпами: в 3—4 раза быстрее нормы. Болгарское рыбное хозяйство с большим вниманием отнеслось к работам на Маслен-Носе.

Я нередко ловлю себя на нереальном желании: написать по книге о каждом встреченном в жизни человеке. Потому что каждый человек — со своей судьбой, своими взглядами, отношениями — это целая книга.

Сорок два члена советской экспедиции — сорок две книги. Увы, это не по силам! Поэтому пока кратко расскажу только об одном человеке. Позвольте представить: Вячеслав Ястребов, заведующий лабораторией техники подводных исследований Института океанологии АН СССР. Накануне приезда в Болгарию защитил докторскую диссертацию.

— Как начинал? С поиска интересной работы. Это всегда было моим жизненным правилом. Я ведь окончил институт химического машиностроения, а потом вышло так, что мои интересы расширились и углубились. А что может быть шире и глубже океана? — Ястребов улыбнулся.

— У меня был товарищ. Сразу после вуза ему предложили очень почетную работу. А он, как и я, хотел интересной работы. Но почетная могла уйти, а интересная в поле зрения сразу не попала. Он согласился — временно. Однако следующая работа наклевывалась еще более почетная. И он ещё больше затосковал по интересной... У меня интересная работа — я сделал это законом своей жизни. Может быть, в этом мое счастье.

Он стоял у своего бунгало, на котором было написано: «Руководитель эксперимента», высокий, сильный, темноволосый, с прищуренными голубыми глазами на загорелом лице. Его можно было снимать в кино, чтобы он играл самого себя, настолько его облик подходил к роли начальника экспедиции.

— Опыт руководства? Пятнадцать лет. Вот вы спрашиваете, что самое главное. Как вам сказать... Понимаете, наше дело связано с людьми. Чтобы они остались живы и здоровы — вот самое главное. И естественно, чтобы были результаты, чтобы наука двигалась дальше. Поэтому начальственных криков: «Быстрее, быстрее!» — у нас не бывает. Но, уж коли все готово и мы уверены, тут железные сроки, железная дисциплина, скучать никому не приходится. Я рад, что многое осталось позади, что сейчас у нас крепкий и умелый коллектив. Очень ценю наработанное умение. Пока все хорошо, наши акванавты могут праздновать дни рождения, искать в свободное время древние амфоры — вы слышали, тут все этим увлекаются. Но если вдруг что-то случится, я знаю, что могу положиться на Павла Боровикова как на самого себя.

К счастью, ничего не случилось.

Вечером по радио объявили:

«Завтра в семь часов утра состоится выход советско-болгарского экипажа».

За полчаса до этого объявления я была свидетелем спора руководителя эксперимента и его заместителя. Дело в том, что 33 часа — время, нужное для декомпрессии, — истекали уже нынче вечером. Естественно, что и акванавтам хотелось поскорее выбраться наверх, да и Ястребову было бы спокойнее: мало ли какой сюрприз еще может преподнести море. Но и Георгия Вылчанова можно было понять.

— Это окончание международного эксперимента, это праздник, — волновался он. — Мы приготовили красные гвоздики, утром приезжает телевидение. А вы хотите, чтобы они вышли в темноте, как бы между прочим...

Объявление по радио означало победу Вылчанова и полную и окончательную договоренность.

...Они выходили из люка один за другим: Любомир Клисуров, Никола Дуков, Александр Подражанский, Олег Куприков, Павел Боровиков. Лица их были слегка бледны, но, возможно, так только казалось по контрасту с лицами остальных участников экспедиции, успевших загореть до черноты под горячим болгарским солнцем.

Это был торжественный момент, и акванавты, понимая это, держались собранно и строго, как и подобало. И все-таки Саша Подражанский улучил минутку и озорно, как школьник на уроке, тихонько спросил:

— Чем это у вас тут пахнет? — И тотчас догадался: — А-а-а, воздухом...

Они дышали пятнадцать дней азотно-кислородной смесью. И земной воздух показался им необычным.

Ольга Кучкина

«Черномор» в Болгарии

Комментарий специалиста

Ноябрь 1972 года, Варна: специалисты стран — членов СЭВ собрались, чтобы подумать об объединении усилий в подводных исследованиях. Через несколько месяцев представители СССР и Болгарии определили время, место, условия советско-болгарского подводного эксперимента. А уже к концу июня все его участники и необходимое оборудование прибыли на мыс Маслен-Нос.

После тщательных медицинских обследований окончательно определился экипаж: трое советских акванавтов — командир экипажа Павел Боровиков, бортинженер Александр Подражанский, старшина водолазной станции Олег Куприков — и двое болгарских — Любомир Клисуров, Никола Дуков. И вот наступил долгожданный момент: в ночь с 6 на 7 июля подводная лаборатория «Черномор-73» была поставлена на грунт. А утром седьмого туда вошли, или, точнее, вплыли, акванавты. Акклиматизация прошла быстро: сказались предварительные «сухие» тренировки в декомпрессионной камере. (Правда, сухими их назвать трудно — после имитации погружения на глубину ста метров вылезаешь из камеры мокрый как мышь.)

Распорядок дня в лаборатории был жестким. Подъем в 7.00. Туалет. Осмотр акванавтов дежурным врачом — снятие электрокардиограмм, анализ крови и тому подобные не вызывающие энтузиазма процедуры. Далее завтрак, небольшой отдых и работа за бортом на полигонах в радиусе до ста метров. Затем обед, отдых, работы по психологической программе как в лаборатории, так и в воде, второй медицинский осмотр, ужин и свободное время до 23.00. Впрочем, свободного, времени у акванавтов оставалось не так уж много...

О программе научных работ коротко сказано в очерке, детали же скорей интересны специалистам. Кроме того, научная сторона наших подводных экспериментов подробно раскрыта в книге А. Подражанского, Г. Стефанова, М. Ростарчука «Марш «Черномора», которая выходит в Гидрометеоиздате.

Скажу лишь о том, зачем, собственно, мы стремимся «жить под водой».

Мировая экономика будущего, на наш взгляд, это прежде всего экономика Мирового океана. Земля кажется нам хорошо изученной, мы рвемся уже к другим мирам, а между тем мы разведали всего одну третью часть поверхности нашей планеты. Остальные две трети скрыты под толщей воды, и мы знаем о них не больше, чем, скажем, о Луне. Изучение дна немыслимо без водолазных работ, но за минуты работы на дне приходится расплачиваться часами декомпрессии. Например, десять минут работы на глубине 180 метров требуют семи часов декомпрессии, а быстрей нельзя — наступит смерть от кессонной болезни, которую несут «вскипающие» в крови пузырьки растворенного в ней азота. Но удалось установить одно очень важное обстоятельство: для каждой глубины существует свой предел насыщения азотом тканей организма. И сколь бы долго после момента насыщения водолаз ни находился под водой на данной глубине, время декомпрессии от этого не изменится.

Естественно, возникла идея подводных домов, реализованная сразу в нескольких странах. Обитатель такого дома может теоретически сколь угодно долго жить и работать на больших глубинах. Но каждая медаль имеет две стороны. Так вот оборотная сторона: акванавт не может запросто подниматься на поверхность и возвращаться назад. Работа оудет только тогда эффективной, когда обитатели подводного дома живут в нем долго.

Вот для проведения разнообразных океанологических исследований в Институте океанологии и была создана подводная лаборатория «Черномор», которая летом 1973 года отработала свой шестой сезон (единственная в мире подводная лаборатория, которая столь долго служит науке).

Не берусь, однако, сказать, сколько еще пройдет сезонов, сколько потребуется экспериментов, прежде чем человек создаст не только подводные дома, но и подводные поселки.

П. Спирьков, старший инженер лаборатории техники подводных исследований Института океанологии имени П. П. Ширшова АН СССР

Ожившее время

Для того чтобы сказка, притча, легенда или даже анекдот приобрели характер и права документа (мы имеем в виду, разумеется, документ научный), необходимо в начале этой легенды или в конце ее поместить точные данные о рассказчике. Надобно указать его адрес, возраст, занятия. После этого на притчу (сказку, легенду) можно опираться в споре и даже приводить в качестве доказательства. В связи с тем что легенда, которую мы собираемся привести на этих страницах, имеет немалое значение для нашего рассказа, мы начнем, как положено, по порядку. Итак...

Легенда об Акамбепе Солнечном

(Записано со слов папуаса Анджома, примерно 70 лет, старейшего жителя деревни Копар, район устья реки Сепик, о. Новая Гвинея.)

«...Очень давно, очень-очень давно Женщина-Предок, Мать всех людей, дала жизнь сыну. Она спрятала ребенка в скорлупу кокосового ореха, где хранила краски для раскрашивания тела, и положила скорлупу на остров, который в то время всплывал из морской пучины.

Через некоторое время ребенок — это был Акамбеп Солнечный — пробил скорлупу изнутри и посмотрел вокруг. Море понравилось ему больше, чем земля, и он стал раскачивать скорлупу, пока та не скатилась в море. Волны стали его ласково баюкать, а сами уносили скорлупу все дальше и дальше от острова.

Плыл и плыл Акамбеп Солнечный по морю, пока не приплыл к земле, где живут белые люди. Акамбеп Солнечный хотел отдохнуть от плавания и вышел на берег, а потом так там и остался.

Он научил белых людей магии, чтобы они знали, как делать подвесные моторы и всякие другие чудесные вещи, а также научил быть богатыми.

Потом Акамбеп Солнечный поднялся на небо и стал Солнцем. Красками, которые оставались в кокосовой скорлупе, он нарисовал солнечные лучи. Он очень хочет, чтобы его братья и сестры в деревне Копар увидели его. Тогда он сможет и их научить делать деньги и подвесные моторы. Но тучи закрывают Акамбепа от людей деревни Копар, и мы не можем увидеть нашего брата. Так что вся магия остается пока у белых людей...» (Записано в 1972 году этнографом Малколмом С. Кирком.)

Мы привели легенду потому, что она наглядно показывает особенности мышления папуасов Новой Гвинеи. Впрочем, слово «папуасы» в данном случае не совсем верно. Ведь этим словом обозначаются все коренные обитатели огромного острова, говорящие на папуасских и меланезийских языках, люди, привычки и нравы которых разнятся не меньше, чем быт турецкого скотовода от быта норвежского рыбака.

Как известно, остров Новая Гвинея делится на принадлежащий Индонезии Западный Ириан и управляемые Австралией территории Новая Гвинея и Папуа. В данном случае нас интересует «австралийская» часть острова. Дело в том, что меньше чем пять лет осталось до дня, когда законодательное собрание территории Папуа и Новой Гвинеи провозгласит независимость. (По крайней мере, так записано в законодательном акте и утверждено в Канберре.)

Как это произойдет и какое будущее ждет людей, живущих на Новой Гвинее, представить себе невозможно, не зная, как живут эти люди сейчас.

Участник советской экспедиции на Берег Маклая В. И. Басилов уже писал в нашем журнале (1 См. № 12 за 1973 год.) о жизни прибрежных папуасов, давно вошедших в соприкосновение с европейцами. Но — иначе бы не называли Новую Гвинею «островом, где время остановилось», — есть на острове места, жители которых по-прежнему живут в каменном веке (таких особенно много в недоступной горной, внутренней, части острова: враждующие между собой племена, быт и нравы которых загадочны даже для папуасов с побережья или из низин).

И есть места, где каменный век только-только кончился, а никакой другой еще не начался. Например, многочисленные племена бассейна реки Сепик, где тысячи квадратных километров болот густо поросли непроходимым лесом...

Цветы и рабочие делают деньги

Еще не так давно обязанности мужчин и женщин в папуасских деревнях на берегах реки Сепик были четко разделены. Женщины возделывали огороды, собирали хворост для костров, заботились о детях, ловили рыбу сетью, кормили поросят, готовили пищу для всей семьи — список можно продолжать и продолжать. Мужские обязанности перечислить куда проще, зато работа была, так сказать, основательнее: защищать родную деревню от нападения соседей, нападать на соседей, вырезать в целях ритуально-магических маски для церемоний, строить каркас хижины и добывать рыбу луком со стрелами или острогой. Из всего перечисленного остались лишь мирные занятия; войны между деревнями прекратились, а с введением вертолетов для полицейских патрулей контроль усилился настолько, что вести войну «подпольно» тоже стало невозможно. Нарушение традиционного образа жизни внесло в духовный мир обитателей сепикских берегов немалую сумятицу. Рушится на глазах привычная племенная система ценностей, где вершину социальной пирамиды занимали воины — чем заслуженнее, тем выше, а нижние этажи — невоеннообязанные члены племени

Все это произошло в самые последние годы, когда австралийская администрация стала осваивать болотистую, малярийную долину реки Сепик, и для людей, которые сейчас в расцвете сил, прежние условия — еще не «далекое прошлое». Возможно, для их детей все будет привычным: чужие непохожие люди, странная сила денег, неизвестно как сделанная (но оттого не менее привлекательная) одежда и главное мерило богатства и могущества — подвесные моторы для лодок. Но нынешнее поколение взрослых людей находится сейчас в странной ситуации, для которой наука изобрела специальный термин: «культурная ничья земля», положение между рухнувшим, но отнюдь не забытым старым и непонятным и загадочным новым. Ситуация — ни нового, ни старого. Такие моменты состояния общества необычайно благодатны для возникновения поверий, новых религий, для появления «пророков», вестников конца света, проповедников «пути спасения» и всего тому подобного.

Сказка, которую мы, постаравшись придать ей достоверность научного документа, привели в самом начале, показывает нам душевное состояние обитателей бассейна реки Сепик. Как вы помните, коварное море (а именно из-за моря всегда приходили белые) отнесло Акамбепа Солнечного к земле, где живут белые. И Акамбеп передал им все, что знал, всю магию, которая предназначалась папуасам. Следовательно, если постичь эту магию, можно получить такое же богатство.

Известно, что, владея, скажем, транзисторным радиоприемником, можно совершенно не представлять себе, что же там, внутри, происходит, отчего из него доносятся голоса, музыка, непонятные и понятные слова. Папуасы же, не обладая никаким образованием, внезапно стали владельцами (очень, конечно, небольшого количества) транзисторов, подвесных моторов, ножей, мотыг, увидели вертолеты. Ничто из этого не растет на огороде или в лесу, не рождается, не вырезается из дерева и не плетется из пальмовых волокон. Но есть вещь, назначение которой само по себе загадочно, полезность крайне сомнительна, но за которую можно получить любой нужный предмет. Речь идет о деньгах. Известно, что деньги можно получить за деревянные резные маски, за шкуры, за кокосовые орехи. Но откуда же они берутся? Очевидно, в далекой земле белых есть фабрика, которая делает деньги.

Американский этнограф Малколм Кирк записал беседу с одним из папуасов.

— У вас в стране есть фабрика, где делают деньги? (Кстати, выражение «фабрика денег», на пиджин-инглиш «мони-фактари», по всей Меланезии превратилось в синоним-слово «могущество», «богатство».) Откуда вы берете деньги, моторы и всякую пищу? Почему же вы не научите нас, как построить «мони-фактари»?

Несколько лет назад Матиас Яливан, папуас из деревни Марамбанджа, научившийся читать в миссионерской школе, создал религиозную организацию «Ассоциация пели» (смысл слова «пели» выяснить не удалось). За неполный год адепты «пели» появились во всех деревнях. Недалеко от деревни Марамбанджа построена «фабрика денег». «Фабрика» внешне напоминает фабрику с рекламного плаката, с той лишь разницей, что построена из привычных и подручных материалов. На собранные деньги приобретена была обстановка для «директорского кабинета». Несколько десятков девушек и юношей — «цветов» и «рабочих» по терминологии «пели» — постоянно живут на «фабрике». Ни одному из этнографов не удалось до сих пор увидеть обряды «пели». Кроме одного — промывание денег.

...Рабочий кладет в таз пригоршню монет, заливает их водой и через некоторое время начинает переливать воду и пересыпать монеты в другой таз. Время от времени деньги пересчитывают. Если возле «фабрики» удается найти какую-нибудь монетку, она служит лучшим доказательством силы магии «пели».

Окончательно убедившись в том, что австралийцы отказываются сообщить папуасам свои секреты, Матиас Яливан отправил письма о помощи в Америку, по многим адресам различных магических, астральных и колдовских обществ (благо в Америке таких организаций хватает!).

И Америка — вот оно, доказательство силы «пели», — откликнулась. Присланы были книги: «Семь шагов к власти», «Власть, рожденная верой», «Великий человек религии воду в Библии» и «С богом всего достичь можно».

(Кстати, с точки зрения во многом еще первобытных людей, и тот факт, что брошенная в ящик бумага превращается через некоторое время в толстые многоцветные книги, не менее загадочен, чем колдовство.)

Книги стали священными, лежат в кабинете «директора» и выполняют важную роль в обрядах...

Мы уделили рассказу об «Ассоциации пели» столько места потому, что подобные вещи наиболее часто и полно описываются участниками приезжающих на Новую Гвинею экспедиций.

Некоторые же сведения, однако, позволяют нам сделать вывод, что даже в долине реки Сепик есть люди, которые разбираются в современной ситуации яснее, чем «пророк» Матиас Яливан и его последователи. После каждого выступления по радио Майкла Сомаре, главного министра самоуправления территории Папуа — Новой Гвинеи, в большинстве деревень горячо его обсуждают. Сомаре, сам папуас родом из прибрежной деревни, получивший в Австралии высшее образование, регулярно выступает по радио на доступном большинству папуасов языке пиджин-инглиш и рассказывает о том, что такое независимость, самоуправление и т. д.

«Самоуправление хорошая штука. Майкл Сомаре, наш главный министр, сказал по радио, что он хочет, чтобы европейцы делились с нами своими доходами. Ведь это неправильно, что у белых столько денег. Мы тяжело работаем, а получаем всего доллар в день. А пожалуешься — тебя выгонят» (Нггару, 41 год. деревня Ямбон.)

«Выше по реке Эйприл есть богатые копи. У компании, которая их разрабатывает, есть вертолеты, лодки и куча денег. Они работают на земле нашего племени, рубят деревья, перерывают землю. А на работу нанимают людей с побережья. Говорят, что на наших людей нельзя положиться: чуть устанут, уходят домой. Они выкапывают из нашей земли богатство, но мы за это ничего не получаем».

(Нджам, 32 года, деревня Ямбон.)

«Белые нас совсем не понимают. Правда, у них есть лекарства и они построили дорогу. Но нам нужно гораздо больше. Я очень боюсь, что люди могут снова начать воевать, когда белые уйдут...» (Бели, 50 лет. деревня Ямбон.)

Согласитесь, что между «промыванием денег» и этими вполне здравыми суждениями немалая дистанция.

...По-прежнему учат школьники, что Новую Гвинею населяют папуасы. И в это понятие включаются и жители деревни Бонгу, что на Берегу Маклая, и потерявшие связь со старым, но не нашедшие пока места в современности люди из долины реки Сепик, и серьезно, со знанием дела обсуждающие проблему независимости мужчины из деревни Ямбон, и голые люди племени яле, живущие в горах, где не кончился еще каменный век...

Но время, которое еще совсем недавно прекращало свой ход на Новой Гвинее, уже не стоит на месте...

Л. Мартынов

Мастерская сознания

Эта экспедиция началась... 125 лет назад. В 1848 году консерватор Минералогического музея К. Гревингк по поручению Академии наук и Вольного экономического общества выехал из Санкт-Петербурга в губернии Архангельскую и Олонецкую на предмет обследования состояния туземных промыслов и обнаружения древностей, могущих пролить свет на историю этих отдаленных краев. Как и всякая поездка такого рода, вояж консерватора был неспешен, ибо свои личные наблюдения и выводы Гревингк сопоставлял с рассказами местножительствующих земледельцев, охотников и рыбаков: И вот в одной из деревень вблизи Онежского озера ученому рассказали о бесовских, языческих знаках и фигурах, выбитых в незапамятные времена на прибрежных озерных скалах. И действительно, на красноватом, отполированном временем и онежской водой граните, вдающемся узким мысом в озеро, исследователь увидел картины поистине необычайные.

...Двухметровое чудище с квадратной головой растопырило пальцы распахнутых рук. Рядом вытянулось некое пучеглазое животное наподобие сома и какой-то крысообразный зверь с длинным хвостом. Вокруг застыли лебеди с неимоверно вытянутыми шеями, странные человечки, кругообразные фигуры и прочие непонятного смысла начертания... Блеклое онежское солнце скользило по скале, высвечивая все новые и новые фигуры.

По возвращении в Санкт-Петербург Гревингк делает доклад об увиденном на Бесовом Носу — именно так называли местные жители эту скалу. Одновременно, видимо, с Гревингком, но независимо от него набрел на эту же скалу и учитель Петрозаводской гимназии П. Швед, который также обнародовал свои наблюдения.

Свои сообщения Гревингк и Швед сопроводили некоторыми размышлениями о времени появления этих изображений и их смысле.

Гревингк и Швед считали происхождение онежских петроглифов сравнительно недавним. Швед даже приводит в качестве доказательства этого одну бытующую финскую легенду о бесе и бесихе, живущих на берегу Онежского озера, считая, что изображения на скалах — иллюстрация к этой легенде. Гревингк провел анализ более грамотный, а в одном из выводов даже предвосхитил направление последующих расшифровок онежских петроглифов: рисунки, разбросанные по скалам в самом хаотическом, казалось бы, беспорядке, интуиция первооткрывателя объединила в стройные композиции. Он даже свой доклад так и озаглавил: «О групповых начертаниях, иссеченных на скалах...» Гревингк считал, что создатели петроглифов — охотники и рыболовы — увековечивали память о своем роде и его делах, о случившемся на их веку. Некоторые петроглифы, считал исследователь, выбиты в честь богов охоты и рыболовства с целью умилостивить их.

После публикаций Гревингка и Шведа на долгое время онежские писаницы выпадают из поля зрения исследователей, хотя упоминания о них иногда проскальзывали в работах, посвященных историческим древностям. Но и упоминания эти в большинстве своем были более игрой воображения, нежели научными толкованиями.

Один исследователь, например, считал, что эти изображения оставили «гунны, известные своими курганами и загадочными истуканами», и вообще одна фигура на Бесовом Носу напоминала ему... крокодила. Другой автор, «принимая в соображение низкий уровень нравственного развития живших здесь финских племен», приписывает происхождение онежских петроглифов «более развитому новгородскому племени».

По сути дела, спустя лишь более полувека после открытия онежские изображения были отнесены к «доисторическим древностям», иными словами, «прописаны» в каменном веке.

Неизвестно, как бы дальше шло изучение карельских петроглифов, если бы не одно открытие, как писал впоследствии автор его, «случайное и непредвиденное». В 1926 году ленинградский студент-этнограф Александр Линевский, изучая быт поморов, посещает деревню Выгостров на побережье Белого моря. Местный житель — Линевский с признательностью упоминает его — Григорий Павлович Матросов показал молодому этнографу на острове Шойрукшин скалу, буквально усеянную петроглифами. Науке о них ничего известно не было.

Десять лет неотрывно, тщательно и планомерно Линевский изучает, сопоставляет, копирует вновь открытые и онежские изображения, стремясь «выявить место петроглифов Карелии в цепи памятников доисторического искусства».

Трудно найти в науке о каменном веке явление более противоречивое, загадочное, труднопостижимое, чем неолитические наскальные рисунки. Причем эти рисунки казались настолько схематичными, что создавалось впечатление — они не столько продукт художественного творчества, сколько своеобразный эквивалент летописных записей, предтеча письменности. И не случайно родилось и прочно закрепилось образное определение петроглифов — «энциклопедия каменного века».

Постепенно, по мере накопления знаний о наскальных гравировках, все ясней и ясней вырисовывалась удивительная картина — на огромных пространствах Европы и Азии повсеместно, и с точки зрения исторической перспективы чрезвычайно быстро, на смену красочному реалистическому «пещерному» искусству охотников за мамонтами приходят изображения условные, символичные, орнаментальные. Как пишет академик А. П. Окладников, причина этой смены заключается, вероятнее всего, в коренной смене мировоззрения и мироощущения людей, перешедших от присваивающего, охотничье-собирательного хозяйства к производящему — земледелию и скотоводству. Это высказывание как бы формулирует общепринятую сейчас точку зрения о причинах появления неолитического искусства... Но...

Какой конкретный каждый раз смысл вкладывали неолитические художники в знаки на скалах? Какая жизненная необходимость заставляла создавать эти каменные полотна?

Работы Линевского можно, по существу, назвать первыми, в которых наука от поверхностных описаний и более или менее правдоподобных домыслов перешла к трезвому анализу карельских петроглифов.

Линевский выдвинул гипотезу, согласно которой карельские петроглифы рождены причинами узкопрактическими, утилитарными. В самом процессе изготовления петроглифов, ритуалах, которые, видимо, совершались рядом с ними, исследователь видел только отзвук так называемой охотничьей, промысловой магии. По мнению Линевского, создатели петроглифов были убеждены, что, «достаточно сделать рисунок животного или человека, проговорить определенные словесные формулы — и можно будет влиять на живой оригинал сделанного изображения». Иными словами, если на скале выбита лодка с людьми, это означает лишь то, что охотники плывут на реальный промысел, а единственный смысл изображения — обеспечить обильную добычу.

Совершенно по-иному увидел карельские петроглифы один из крупнейших советских исследователей первобытного общества В. И. Равдоникас. Не только реальную жизнь отображают петроглифы, считал исследователь, но и сложное мировоззрение и космическое миропонимание неолитического человека. Не просто конкретных животных или реальные сцены охоты изображал первобытный художник, но и воссоздавал на скалах сказочный, рожденный культовой фантазией потусторонний мир. Конечно, продолжает исследователь, в изначале причин появления петроглифов лежали реальные заботы об успешной охоте, но эти заботы оказались как бы перенесенными в мифологический мир. И там, где Линевский и его сторонники видели просто лодку с охотниками, В. И. Равдоникас видел мифологическую солнечную ладью, совершающую свой извечный и нескончаемый путь; там, где один видел схематическое изображение капканов, другой — символы Солнца.

Петроглифы начинали приобретать в глазах людей XX века некую эмоциональную объемность, смысловую глубину. Мысли Равдоникаса развил ленинградский ученый К. Д. Лаушкин. Его расшифровки петроглифов Карелии зачастую напоминают поэтическую реконструкцию исчезнувшей жизни — «Борьба за огонь», «Луна и ведьма», «Начало мира», «Солнце на закате», «Солнцева мать», «Сотворение человека», «Преступление и наказание злой лягушки»... Еще Равдоникас связывал смысл изображений с окружающей природой, пытался уловить какую-то психологическую закономерность в самом выборе неолитическим художником места для своей мастерской. Первозданный контраст между монументальностью каменных мысов Онежского озера и «непрестанно волнующейся, вечно живой и, как жизнь, безбрежной поверхностью озера с его постоянно меняющимися, почти неуловимыми цветовыми оттенками» первобытный художник, как считал исследователь, инстинктивно отождествлял с понятиями жизни и смерти.

К. Лаушкин развивает эти мысли до масштабов гипотезы. Он видит уже онежский берег как «грандиозный первобытный храм солнца, где куполом было само небо, иконостасом — гранитные скалы с петроглифами, а алтарем — горизонт с живым солнечным богом».

...Как это почти всегда бывает, наука, дойдя до неких генеральных обобщений, вновь обязывает исследователей обратиться к конкретным фактам. И, чтобы разобраться в этом клубке мнений, гипотез, споров, дешифровок, необходимо было снова с учетом всех накопленных знаний, новейших открытий в области первобытной культуры вообще вернуться к кропотливой работе по исследованию каждого петроглифа. В 1962 году к такому исследованию наскальных рисунков Карелии приступила археологическая экспедиция Института языка, литературы и истории Карельского филиала АН СССР, возглавляемая кандидатом исторических наук Ю. А. Савватеевым.

К этому времени уже было открыто несколько новых групп беломорских и онежских петроглифов. На Онежском озере, как оказалось, наскальные рисунки были сосредоточены не только на Бесовом Носу, но и на некоторых прилегающих полуостровках. Обнаружены были новые группы петроглифов и на острове Шойрукшин, и на острове Ерпин Пудас, и самое к тому времени крупное скопление беломорских петроглифов — на острове Большой Малинин в местности, названной Залавруга. Всего со времен исследования Линевского были открыты сотни и сотни новых изображений. Число их тоже еще надо было уточнить, так как, во-первых, не было издано полного свода рисунков, а во-вторых, многие открытые ранее надо было отыскивать заново — заметные, видимые только при определенном освещении, которые, как писал Линевский, удавалось обнаружить, только ощупывая скалу... языком...

Но уже осенью 1963 года экспедиция обнаружила вблизи ранее известного «месторождения» рисунков в Залавруге новое скопление — оно было найдено под слоем неолитической стоянки. Это было только началом. Под слоем наносного песка открывались все новые и новые изображения.

..Длинная, украшенная головой лося лодка с людьми, плывущая на восток. Люди в лодке стоят во весь рост, один из них стреляет из лука, остальные вытянули руки вперед.

...Массивный длинноногий лось, идущий на запад.

...Какой-то зверек, пораженный стрелами.

...Лодка с тремя гребцами, также плывущая на восток. У лодки высоко поднято носовое украшение в виде головы зверя с загнутым рогом и длинной шеей.

...Лыжник, только что спустившийся со склона, — художник даже изобразил извилистую линию лыжни.

...Снова лодка с гребцами.

Их оказалось очень много, лодок с высоко поднятыми носовыми украшениями, с людьми, то кидающими гарпуны, то тянущими уже загарпуненных морских рыбин, то гребущими, то просто стоящими или сидящими.

Всего в Новой Залавруге экспедиция открыла 1176 изображений — вдвое больше того, что было найдено раньше в Карелии. Из них 428 рисунков лодок.

Первые же публикации поставили Новую Залавругу в ряд мировых научных открытий. Появилась возможность на новом огромном фактическом материале, позволяющем исключить, по сути дела, всякую субъективность, вновь вернуться к основным вопросам векового спора: так что же такое карельские петроглифы — следы магических заклинаний или запечатленный в камне космический эпос неолита?

Но опять же, как почти всегда бывает в науке, чем большим числом конкретных фактов имеет возможность оперировать исследователь, тем затруднительнее оказывается ему отвечать на подобные — монументально поставленные — вопросы. И может наступить такой момент, когда факты вообще начинают отрицать правомерность подобных вопросов, ибо вырисовывают столь сложную картину, что однозначно объяснить ее уже нельзя. Именно такая картина постепенно выявилась в результате десяти лет работы экспедиции.

Петроглифы в Карелии возникли еще в III тысячелетии до нашей эры. Первоначально это искусство и на Беломорье, и на Онежском озере имело много одинаковых черт, но со временем этих черт становилось все меньше и меньше. И если для онежских художников излюбленными мотивами стали образы сверхъестественные, мифологические, то творцы петроглифов Беломорья основное свое внимание обратили на изображение действия. Отсюда следует естественный вывод — нельзя рассматривать наскальное искусство как нечто застывшее. И, рассуждая о нем, нельзя резко отделять магическую сторону от космологической, упрощать каким бы то ни было однозначным определением тот сложный мир чувств и представлений, что скрывается за петроглифами...

Создатели беломорских петроглифов, пишет исследователь, изображали главным образом действие — в Залавруге были открыты уникальные для всего неолитического искусства композиции из десятков фигур. Но художник изображает всегда не просто сцены охоты, рыбной ловли — он запечатлевает победу человека надо всем, с чем сталкивает его нелегкая жизнь, будь то единоборство с медведем или лосем, охота на оленей или белух. Эти петроглифы — гимн отваге Человека.

Да, беломорский художник рассказывает о делах реальных, но за этой реальностью скрываются глобального масштаба обобщения самой сути человеческого бытия, осознание своего места на Земле.

Создателей же петроглифов Онеги, как показали результаты работы экспедиции, больше интересовал не показ окружающего мира, но мифологическое истолкование его — в наскальных «полотнах» они передавали свои представления о мироздании, мироустройстве и его движущих силах. Но в центр этого фантастического, ирреального мира, как и на беломорских петроглифах, человек поставил себя.

Петроглифы оказались не просто «энциклопедией», но, по образному определению советского исследователя А. Д. Столяра, «мастерскими сознания», где тысячелетиями накапливались и осмысливались духовные ценности человечества.

Исследователи лишь недавно переступили порог этой мастерской. Исчезли те, кто творил в ней, и некому рассказать о мыслях мастеров, чьи произведения остались на каменных панно. Эти панно надо расшифровывать, как расшифровывают мертвые языки. Первые слова этого языка прочитаны, нащупаны путеводные нити в ошеломляюще сложный, еще вчера неведомый мир.

О чем поведали эти слова, какие картины этого мира открываются перед исследователями, — об этом мы расскажем в следующий раз.

В. Левин

Р. Штильмарк. Волжская метель

Глава первая. Из Яшмы — в Ярославль

1

Слобода Яшма исстари славилась по всей Верхней Волге красотою, привольем окрестностей и изобильном летней ярмаркой. Еще при Иване III здесь возник яшемский Назарьевский монастырь — монахи, известное дело, худых мест не выбирали!

Бывало, раскидывала ярмарка свои ларьки, палатки и карусели под стенами древнего монастыря. Торговали здесь яйцами и маслом, деревянными ложками, глиняной посудой, конскими сбруями, а более всего кожаными и валяными сапогами, будто бы не знавшими износу ни зимой, ни летом. Еще гордились яшемцы завидными покосами в своей округе, знаменитым медом монастырских пасек и обильными уловами рыбы, которую рыбаки держали живой в деревянных решетчатых садках, прикрепленных якорями к речному дну...

Четыре пароходства держали в Яшме свои пристани. Самой затейливой и нарядной была пристань Самолетская, розовато-палевого цвета, как и пароходы этой компании, отличавшиеся хорошим ходом, удобными каютами и красивыми салонами.

Оригинальности ради пароходство «Самолет» имело особую договоренность с женским Назарьевским монастырем: когда самолетские пароходы приближались к Яшме, на флагштоке дебаркадера поднимался вымпел, а с монастырской колокольни раздавался благовест. Распахивались тяжелые врата, и на верху большой лестницы, ведущей к Волге, появлялся священник в облачении, мать-казначея и монашеский хор человек до двадцати.

Публика с парохода набивалась в пристанскую часовню, и священник служил молебен о плавающих и путешествующих. Смолистый дух речной пристани, запах копченой рыбы и мокрого дерева перемешивались с легким дымком росного ладана. После гудка к отправлению пассажиры попроще исчезали в темном пароходном чреве, а важная публика поднималась на свою чисто вымытую верхнюю палубу. Отсюда были видны белые монастырские стены с башенками-часовнями над крутым береговым откосом. Особенно хороши были старинные шатры яшемских колоколен — кладка ярославская, резные оконца-слухи среди свежей побелки, смелый взлет шатра к облакам — и полное созвучие с таким же смелым взлетом ввысь могучих иссиня-черных елей близкого леса...

Летним утром 1918 года, как раз перед прибытием парохода «Владимир Короленко» в Яшму, роковая случайность положила начало необычайным приключениям и трагическим испытаниям героев нашего повествования.

Началось с пустяка — заело трос вымпела на самолетском флагштоке. Попытки наладить трос никому не удались — вымпел застрял на середине мачты, будто в знак траура. Задувал свежий ветер, и даже пристанский матрос не рискнул лезть на трехсаженную мачту.

Выручил доброволец из любителей утреннего купания, сильный молодой мужчина. Он поплевал на руки и полез на флагшток. Народ, замирая, глядел, как ловко он подтягивается на руках, сжимая ствол мачты пятками босых ног. Верхушка флагштока, укрепленная проволочными расчалками, пружинила и дрожала, пока человек вдевал трос в желобок колесика-бегунца. Наконец верхолаз соскользнул на крышу и поднял вымпел до нужной высоты. Народ на берегу и на пристани одобрительно зашумел. Кто-то крикнул:

— А ну, Сашаня, сигани оттелева!

Многие знали этого удальца — конского табунщика Сашку, лихого гитариста, охотника и запевалу. Деды его, говорят, были на Волге бурлаками. Оттяжки мачты мешали разбегу, но зрители раззадорили молодца. Да и монахини-певчие уже приближались к мосткам пристани, а среди них Сашка углядел одно девичье лицо в лиловой скуфеечке... Девушка тоже, видимо, узнала молодца на крыше, смутилась, потупилась и спряталась было за подруг... Верно, это девичье смущение и решило дело.

Сашка пробежал вдоль кровельного конька, оттолкнулся от свеса кровли, пролетел над головами людей на корме дебаркадера и вошел в воду солдатиком, как стрела, почти без брызг.

Тем временем «Владимир Короленко» развернулся с фарватера. Плицы колес забили назад, гася инерцию судна, взбурлила желтая пена, в стенку дебаркадера глухо ударила легость, которую забрасывают на пристань, чтобы подтянуть канат-чалку — а пловца... как не бывало!

— Сашка утоп! — слышалось в толпе. — Алексашке Овчинникову — царствие небесное!

Мало кто заметил, как побелели щеки юной певчей, той, чей взгляд, видимо, и заставил Сашку рискнуть! Самая ладная из всего хора, она была, как все певчие, в черном подряснике и темно-лиловой скуфье поверх платочка, держалась тише и скромнее других, но публика с пароходов всегда выделяла ее, когда давала она своему голосу полную волю в песнопении... Местные знали: в монастыре она третий год, а зовут Антониной. В обители на нее нарадоваться не могли: расторопна, смирна, трудолюбива. В послух ее приняла сама настоятельница, а была мать игуменья не из простых!..

...Антонина еле на ногах устояла, когда народ закричал о Сашкиной погибели. Вдруг кто-то заметил, что у пристанской якорной цепи чуть побурела вода. Антонина вгляделась, тихонько охнула... И все бабы заголосили, потому что цепь колыхнулась, показалась из воды запрокинутая голова с потемневшими от воды русыми волосами.

— Ишь ты, видать, сам себя с крюка вызволил! На лапу якорную напоролся с налету, и хватило ума цепь нащупать! — удивленно толковал народ о происшествии...

Отзвонил колокол наверху, пароход ушел, а народ на пристани все толпился у мостков, глазел, как тащат монахини пострадавшего наверх, в монастырский приемный покой. Туда нередко доставляли с пароходов людей тяжелобольных, раненых или ослабевших; покой был рядом с пристанями, а земская больница — в двух верстах от слободы...

Дня через три после этого происшествия яшемцы услыхали от водников, что снизу идет пароход «Минин», оборудованный под плавучий госпиталь. Говорили, что подбирает он по всем пристаням раненых и больных военнообязанных, чтобы сдавать их в большие госпитали верхневолжских губернских городов.

Лучше всех был осведомлен насчет плавучего эвакогоспиталя отставной вояка, бывший кавалерист Иван Губанов, потерявший ступню, усердствуя при разгоне солдатского митинга. Работал в монастыре Губанов по найму с начала революции. Откуда он появился в Яшме, никто не знал. Главной его обязанностью было забивать скот на продажу и разделывать туши.

Иван Губанов довольно ловко передвигался на трофейном протезе германской выделки. И нередко доставлял матери игуменье хлопоты излишней своей резвостью, за что и был переведен на жительство подальше от обители, на скотный двор, где трудились лишь старые и сурово-добродетельные черницы.

На скотном дворе он и пострадал: его помял племенной бык, которого Иван Губанов водил на осмотр к ветеринару. Случилось это полтора месяца назад, и уже недельки через две Иван поправился и даже верхом ездил. Но перед приходом плавучего госпиталя Губанов неожиданно снова слег и потребовал отправки его в больницу.

Мать игуменья и второй соборный священник отец Афанасий недоумевали: нешто военное судно согласится принять гражданских больных, тем более из монастырского приемного покоя? Иван же мясник божился, что командование госпиталя не откажет страждущим и непременно согласится принять всех троих лежачих — самого Ивана Губанова, Сашку Овчинникова и даже иеромонаха Савватия, восьмидесятилетнего старца, доставленного с переломом ноги из заволжских скитов, глубоко спрятанных в лесах.

Жили в скитах по суровому уставу схимники и схимницы, исполнявшие подвижнические обеты — молчальники, столпники, носители вериг. Савватий слыл между ними умнейшим и до своего увечья бывал нередким гостем в монастыре, хотя между скита ми и обителью пролегала матушка-Волга, леса, и обширное Козлихинское болото с топями

За сутки до прибытия «Минина» приехал в Яшму на дрожках военный фельдшер, высланный вперед госпитальным начальством для отбора больных. Он побывал в бывшей земской больнице, а к вечеру заглянул и в монастырский приемный покой. Мать игуменья поила его чаем, долго упрашивала принять монастырских больных, вручила перстенек, и военфельдшер сдался, велел доставить всех троих к берегу на тот случай, если на судне окажутся свободные койки.

Ранним утром 5 июля больных перенесли к Самолетской пристани. Пароход подошел, однако, к Русинской пристани. Монахини бегом пустились туда. На задних носилках лежал Иван-мясник, размахивал отстегнутым протезом и скверно ругался, опасаясь, что пароход уйдет без него.

Задыхаясь, прибежали монастырские к пристани, когда на пароход уже принимали раненых из земской больницы. Все они были ходячими. Вопреки обыкновению пароход не причалил к дебаркадеру, а стоял поодаль на якоре. Больных перевозили на борт шлюпкой. У пристанских мостков переговаривались между собою военный врач в гимнастерке под мятым халатом и начальник госпиталя в лихо заломленной фуражке и расстегнутом кожаном пальто рыжего цвета. Да вешнего военфельдшера на берегу не оказалось — он еще ночью от был на своих дрожках дальше, в Кинешму. Пришлось все объяснять госпитальному начальству заново. Отца Афанасия и мать-казначею, похожую на боярыню Морозову с картины Сурикова, начальники выслушали с ироническими улыбками согласились принять Ивана-мясника и Сашку Овчинникова, взять же старца наотрез отказались.

— Товарищ ваше благородие! — взмолился отец Афанасий. — Позвольте пояснить: пароходы ходят произвольно и пассажиров без мандатов не берут. А вы изволите видеть больным и страждущим праведного старца, подвижника. Окажите православным христианам божескую милость — довезите нашего старца до Костромы, где имеемся Ипатьевская больница для престарелых. Неужто одного местечка не найдется на целом пароходе?

— Местечки-то, может, и нашлось бы, — в раздумье сказал доктор. — Наш фельдшер запиской предупредил о ваших больных. Но у нас мало санитаров и нет сиделок, а ведь вашему больному нужен особый уход. Примем, если дадите провожатого.

Мать-казначея напомнила, что до Костромы недалеко, верст до сотни, пароход к вечеру уже будет там.

— Да ведь на пристани мы вашего старца не выбросим! — сурово сказал врач. Кто его в богадельню вашу доставит? Без провожатого не возьму.

И тут монастырские носильщицы услышали тихий голос Савватия, доселе находившегося как бы в забытьи.

— Пусть Антонина проводит. Антонину с нами пошлите.

Мать-казначея взволнованно зашепталась со священником. Прокашлявшись, тот смиренно проговорил:

— Отец Савватий, послушница Антонина молода еще, два года минуло, как из мира пришла, послух приняла. Рановато ей в мир идти, искус тяжел. Лучше мать Софию возьми в провожатые.

Старец отрицательно покачал головой на тонкой шее.

— Говорю вам, а вы внемлите. Без Антонины не поеду! Терпением богата, душой сильна и разумом светла, образованных родителей дочь. Что другой силой не возьмет, она лаской у бога выпросит. Отправляйте с Антониной, а не то назад несите: не поеду!

— Да пускай едет! — махнул рукой Афанасий. — Чай, при старце будет, не одна. А обратно с протоиереем нашим возвернется, он нынче по делам в Костроме.

Мать-казначея зашептала священнику на ухо:

— Так ведь матери игуменьи любимая послушница! Не осерчала бы настоятельница! Чай, этот-то, Алексашка Овчинников, раненый рядом поедет. Смекаешь, отче?

Пароход дал продолжительный гудок. Военные стали усаживаться в лодке Солдат-санитар взялся за весла.

— Стойте! — хором закричали и женщины, и отец Афанасий. — Погодите отваливать! Уж вы их как-нибудь всех вместе при старце поместите. Господи всеблагий, благослови рабу Антонину на подвиг!

После отвала из Яшмы послушница Антонина попросила врача осмотреть ее больных. Врач для начала оценил взглядом саму сиделку, отметил про себя глубокие печальные глаза, разлет тонких черных бровей, изящество движений. Доктор стал весьма любезен и сразу заглянул в каюту. Здесь было шесть коек с тощими рваными тюфяками. Под застиранными простынями и кое-как залатанными одеялами лежали «тяжелые»: кроме яшемцев, попали сюда два пожилых ополченца, Шаров и Надеждин — крестьяне из села Солнцева Ярославской губернии, и больной чуваш Василий Чабуев, наживший грыжу на войне, когда вытаскивал из грязи артиллерийское орудие Ополченцы попали на госпитальное судно «Минин» не без задабривания того же военфельдшера, что согласился принять монастырских больных в Яшме. Надеждин страдал от последствий контузии, у Шарова была недолеченная рана коленного сустава... В селе Солнцеве комбед уже выделил на их долю хорошей земли, отобранной у барина Георгия Павловича Зурова. И толковали ополченцы про справедливые новые порядки, про десятины, пустоши, супеси и суглинки

Врач велел отнести старца и Сашку в операционную, устроенную в носовом салоне. Ногу старцу закрепили в лубке, у Сашки проверили швы, наложенные яшемской фельдшерицей. Врач сказал, что порваны одни мускулы, кость и главный нерв целы: недельки через полторы можно будет больного поднять

2

Оказалось, что старец Савватий с переломом и Сашка Овчинников — чуть не единственные тяжелые больные на весь пароход-лазарет. Антонина подивилась: эвакуированные и госпитализированные выглядят здоровыми. Да и весь пароход мало похож на госпиталь: чистота поддерживается слабо, койки разнокалиберные, белье бросовое. И все же этот «Минин» мог бы вместить до сотни больных, а их на борту едва ли четыре десятка.

Пароход тихим ходом подошел к городской пристани Кинешмы. Начальник сошел справиться насчет пополнения. Рядом с ним усиленно жестикулировал военфельдшер, отбиравший раненых. Оба спорили с незнакомым комиссаром на пристани. Спор стал слышен и на пароходе.

— Могу взять только вот этих легкораненых, ходячих, и то лишь потому, что мне уголь грузить в Костроме! — кричал начальник. — У меня персонал трое суток не спит, на пароходе яблоку упасть негде. Пятерых беру, не причаливая! А ну прыгай на борт у колеса, живей! Ты прыгай, ты, ты и те двое! Военфельдшер, прыгай за ними! Санитар у трапа, подай руку товарищам, помоги подняться! Все на борту? Пошел, капитан, вперед самым полным!

Начальник с военфельдшером последними вскочили на пароход, и «Минин», расстилая по реке дымный след, отвалил. Во время спора пароход удерживался у пристани на одной наспех поданной кормовой чалке. Антонина снова подивилась: и тесноты нет на недогруженном судне, и уголь уже взят в Томне. Чудные порядки!

До ушей Антонины доходили и еще более странные обрывки разговоров на борту: то французские словечки, то обращение «господа!», то слово «Россия», произносимое с картавинкой.

Девушка-послушница видела лощеных, манерных, барственного вида молодых мужчин, обряженных в солдатское разве что для отвода глаз. Антонина старалась, однако, не обращать внимания на «мирское». Ей хватало забот с пациентами. У Алексашки разбередили рану при переноске.

Врач заглянул с палубы в окно каюты и велел, дать больному морфий. После впрыскивания больной приоткрыл синие глаза и улыбнулся побелевшими губами, попросил попить. Врач заметил как больной придержал руку сиделки и неумело поцеловал запястье, будто к иконе приложился. Потом затих с закрытыми глазами, обведенными тенью. Лицо обрело после впрыскивания выражение покоя и отрешенности; черты, прежде искаженные болью разгладились...

«Уж не кончается ли?» — испугалась сиделка.

В волнении она чуть не произнесла эти слова вслух, но суеверно спохватилась, даже руку к губам поднесла, как бы рот себе зажать... Ей вдруг припомнились странные и необычные пути, что привели их к знакомству.

...Был уютный просторный дедушкин дом в городе Макарьво на Унже, была мама, совсем еще молодая и очень красивая, быви ли счастливые семейные праздники, когда приезжал к ним папа. Как гордилась им девочка Тоня перед сверстницами! Ведь военный летчик, капитан, приезжает то из Парижа, то из Одессы. Все это оборвалось на тринадцатом году ее жизни, в один день, мгновенно! Пришло известие, что папа арестован как революционер. Будто готовился сбросить со своего аэроплана листовки на город Севастополь. Позднее узнали приговор: тюрьма! В то лето скончался дедушка, жизнь в Макарьеве стала для мамы невыносимой. Узнала, что отбывать тюремный срок мужу предстоит в Ярославле. Продала макарьевское имущество и вместе с Тоней села на унженский пароход. Был он тесным, переполненным, грязным. На борту случился тиф, мама заболела.

Тоня помнила, как на пристани Яшма кричал-надрывался земский медик, требовал у капитана, чтобы больную сняли с парохода. Четыре черные монахини подняли носилки и потащили маму вверх по откосу, в монастырскую больницу.

Закричала и Тоня. Чтобы не разлучали с мамой!

— Тебе нельзя туда, девочка!— сказала одна из монахинь. — Мама твоя больна очень тяжело. Вместе вам нельзя.

Тут случилась на яшемской пристани женщина одна, жена Степана-трактирщика с Михайловского постоялого двора, Марфа Овчинникова. На вид веселая, приветливая, одно слово трактирщица! Марфа монахиням и крикнула:

— Дайте мне девочку-красоточку, я ее утешу! Куда вы ее в монастыре денете? Мала еще в послушницы. Возня вам с нею лишняя, а я помощницей своей сделаю, всем рукоделиям, всем песням обучу! Влезай, деточка, в тарантас! Пошел, Артамоша!

Это она кучеру своему. Пыль столбом, и после 20 верст лесной дороги очутилась Тоня в придорожном трактире близ села Михайловского, Слава о трактире шла по всей округе недобрая, прозвал его народ «Лихой привет».

О смерти матери Тоне сказали много времени спустя. И осталась она надолго в придорожном Марфином трактире обучаться искусству угождать постояльцам. Правда, Марфа рукодельница была настоящая и певунья редкая, но радостных дней выпадало у Тони немного! Такого навидалась, о чем никто в ее семье и не думал.

Больше всех уважали хозяева «Лихого привета» своего яшемского родственника Ивана Овчинникова, первого конского барышника на весь уезд! Говорили, что с цыганами знался и законы обходить умел. Яшемцы только у него коней и брали, потому что пошла по селу примета: не возьмешь коня у Ивана, купишь у другого — пропадет лошадь.

Работал на Ивана младший его брат Алексашка. Парень лихой, смелый, но не к тому душа у него лежала, куда ее старший брат гнул. Весь интерес Сашкин — книжки читать, кинематограф в городе поглядеть либо в театр пойти, где он, по собственным его словам, и дела, и даже себя самого позабывал. Но работал на брата истово, коней издалека перегонял, всегда в разъездах, хлопотах. Частенько и в «Лихом привете» останавливался. Вот Марфа, соскучась лесной жизнью, парня приворожить и попыталась. А он все чаще стал на Марфину помощницу, Тонечку молоденькую, поглядывать. Про книжку поговорит, слово незнакомое растолковать попросит, дивится, что девочка в шестнадцать лет больше его, двадцатилетнего, во всем этом смыслит. Случалось ему Тоню за продуктами для трактира до Юрьевца на троечке прокатить, и показалось ему, что Тоня ласковее на него поглядывать стала. А когда потихоньку поцеловать осмелел, такой получил отпор, что в обиду принял. И на глазах у Тони принялся за Марфой напропалую ухаживать, чтобы в девичьей душе ревность пробудить.

А Марфа-трактирщица изо всех женских сил старалась голову Сашке вскружить, ласками его привязать. И вдруг догадалась, что неискренен с ней Александр, что вся его любовь к ней показная, Тоньки ради... Поздно Марфа недосмотр свой прокляла. И не стало для нее ненавистнее человека, чем тихая Тонечка! Недолго думая, отвезла ее в Назарьевский монастырь, сдала ее монахиням. Священник отец Николай, Тонин духовный наставник, благословил девушку пойти в послушницы.

Дали ей нетрудную работу на пчельнике, в двух верстах от обители. По дороге с пчельника и подстерег ее однажды Сашка Овчинников. Признался, что полюбил навеки, свет клином на ней одной сошелся...

Разговор этот Тоня запомнила слово в слово. Помнила и запахи щедрой весны, тихий шелест свежих, не запыленных еще трав, задеваемых черным подолом ее одежды...

Говорил Сашка тихо, слова искал с трудом. Признался, что дал завлечь себя Марфе, да быстро понял, сколь напрасна эта попытка спастись от любви настоящей, навечной.

Тоня отвечала, что оправдываться ему не в чем, обещаний он никому перед алтарем не давал, да только... поздно, мол, теперь, коли она в монастыре утешение от сердечной горечи нашла, когда его к другой потянуло... Мол, хоть и сурово ласку его отвергла, но с раннего девичества на него одного засматривалась... Потому просит теперь не смущать ее души, на мирское от послуха не отвлекать.

Он же слово взял с нее, что, ежели бы ушла она из обители либо в беду какую попала, ни у кого помощи не просила прежде, чем с ним не повидается.

На том и расстались близ монастыря в леске, и тут же Антонина все до слова пересказала игуменье. Тогда та и перевела свою послушницу с пчельника в приемный покой, к сестре Софии в помощницы. И в певчие определила, к пароходам выходить... С той поры она Сашку ни разу близко не видела, ни словом с ним не обмолвилась...

...Врач все еще стоял у окна. Когда больной уснул, он подманил сиделку и спросил тихо, чтобы другие не слыхали:

— Скажите, насчет своего ранения Овчинников правду рассказывает?

Антонина ответила, что была свидетельницей случая на пристани.

— А сами вы, барышня... Как же вы при такой внешности очутились в... монастыре? Ваше одеяние не маскировка? Ведь вам едва ли больше восемнадцати?

— Мне действительно восемнадцать. Я сирота. Отца, военного летчика, звали Сергеем Капитоновичем Шаниным. Лишившись родителей, я после многих мытарств нашла приют в монастыре и питаю надежду, что на всю жизнь.

Врач покачал головой.

— Но ведь этот... Овчинников... без сомнения, только вами и дышит! Не пара он вам, простой мужик! Не могу ли я чем-либо услужить вам, чтобы тоже обрести право... приложиться к этой ручке?

— Сделайте милость, довезите нас троих, яшемских, монастырских — работника Губанова, увечного старца Савватия и меня — до Костромы, помогите и земляка нашего Александра в больницу определить, а более ни о чем не извольте беспокоиться, коли сами вы христианин и людям божиим желаете добра.

Врач хмыкнул разочарованно и отошел от окна.

Пароходик шел быстро, разрезая волну своим острым форштевнем, даже кое-где перекаты срезал, сокращая путь. Успокоительно вздыхала паровая машина бельгийской фирмы. Антонина минуту постояла в каюте над спящим Овчинниковым, прикоснулась к его лбу, не температурит ли. Больной пошевелился и вздохнул во сне... Антонина тотчас отошла и прилегла в плетеном кресле у окна. Поставить сюда кресло распорядился все тот же внимательный доктор Пантелеев. Все больные спали крепким послеобеденным сном.

Пароходные плицы шлепали мерно и глухо. Антонина уснула в кресле и пробудилась от негромкого разговора на палубе, близ ее окна. Створка деревянного жалюзи была закрыта, но сквозь косые прорези Антонина смогла различить головы беседующих — доктора Пантелеева и знакомого военфельдшера, того, что в Кинешме вернулся на борт «Минина». К некоторому удивлению послушницы, беседа велась на французском, довольно ломаном и скверном. Едва ли военные медики могли предположить, что к их беседе сможет прислушаться скромная сиделка...

— Часа через полтора уже Кострома, — говорил военфельдшер врачу. — Можно будет сделать остановку и высадить лишних. Так сказать, сбросить балласт.

— Ну и произношеньице у вас, подпоручик! — вздохнул врач. — Перед встречей с французскими союзниками надо поупражняться, а то засмеют, мон ами... Остаются до начала потехи считанные часы. Муравьев в Казани определенно называл восьмое число, потому что союзники в Мурманске должны шестого получить подкрепление и высадить десант в Архангельске. Савинков будто уже роздал полтора миллиона, которые получил от Нуланса, французского дипломатического агента. Все союзные миссии теперь в Вологде, очень кстати. Не опоздать бы к началу. Как-никак доставим неплохое пополнение. Ваш рейд по тылам красных в роли советского военфельдшера можно признать удачным... Но как вы все же полагаете, много ли попало на борт ненадежных?

— Нет, немного. Отбор всюду сделан был заранее — ив Казани, и в Нижнем, и в Юрьевце. Вот в Кинешме чуть не сорвалось — мы рисковали получить целый косяк красных... Ну и нескольких серьезных больных пришлось принять ради соблюдения госпитальной обстановки. Полагаю, надо выкинуть в Костроме больных ополченцев и старика с переломом...

— Знаете, подпоручик, насчет этого старика я иного мнения. Не может ли он пригодиться в качестве... ну, некоего, что ли, идейного подспорья? Для бесед с колеблющимися, вообще верующими из крестьян? Видел я недавно листовки против красных. Немцы на юге отпечатали для русских мужиков: «Бей жида-большевика, морда просит кирпича». Понимаете, с такой пропагандой мы далеко не уедем. Не попытаться ли поставить этого божьего старца на ноги к началу дела?

— Что ж, попробуем подлечить для пользы службы, как говорится. Религиозное подспорье нам, конечно, не помешает.

— Что представляют собою соседи Губанова? Вы их при вербовке прощупывали?

— Нет, в Яшме условия исключали надежную проверку, но коммунистов там, кажется, нет. Пора Губанову потолковать с ними по душам. Пойдемте туда!

Сиделка и опомниться не успела, как оба собеседника вошли в каюту. Сама она решила не шевелиться в кресле и не откидывать простыни, которой прикрылась от мух. В каюте похрапывали спящие больные. Иван Губанов сразу же встрепенулся, как только военфельдшер осторожно тронул его за плечо.

— Тсс! — предостерег его врач. — Пусть соседи поспят еще... Что выяснили о них, подъесаул?

— Фабричных тут нет, — заговорил разбуженный сипло. — Одни мужики. Кто охотой не пойдет, из-под палки заставим. Обратите внимание на сиделку: молода, но старательна.

— Да, медики будут в цене, как говорится... Но ведь она должна проводить старца? — возразил фельдшер.

Доктор Пантелеев усмехнулся и кивнул на спящего Овчинникова:

— Если этот сгодится в дело, ручаюсь, и она не отстанет. Тут, похоже, роман намечается... Однако подходим к Костроме, понимаете? Пока только эта ваша каюта и неясна. Потолкуйте с солдатами, подъесаул, желаем успеха! Пойдемте, подпоручик!

Дверь каюты захлопнулась за врачом и фельдшером. Больные слышали последние, громкие слова разговора. Все пробудились, лежали помрачневшие, озабоченные.

— Слышь, Михей, — заговорил Шаров, солнцевский ополченец. Он хлопнул по плечу контуженного земляка Надеждина. — Оказывается, нами здеся подпоручики и подъесаулы командывают. Вот оно как обернулось!

Надеждин неторопливо уселся на койке.

— Вас лекаря эти подъесаулом величали? — обратился он к яшемскому мяснику. — Из казачьего, стало быть, войска? Покамест скрываться изволили на монастырском дворе? Или как вас еще понимать, ваше благородие?

— Да, ребята, — подъесаул откашлялся и предложил желающим портсигар с махоркой. — Подымим да потолкуем... Большое дело повсеместно затевается, великое, святое дело. России, ребята, порядок нужен. Не тот, что большевики вводят. Они германские агенты, а нам свой, российский закон нужен, чтобы кончить народные бедствия, власть установить для всех справедливую.

— Не знаю, какая власть господам хороша, а нам и нонешняя по душе! — тонким резким голосом почти выкрикнул Надеждин. — Только вот войну скончать желательно, торговлишку кое-какую открыть, хозяйство поправить — и живи всяк в свое удовольствие.

— Да кто ее тебе откроет, торговлишку? — рассердился подъесаул. — Кто на липовые деньги товар продаст? Кто фабрики пустит, управлять ими станет? Про такую разруху, как у нас, даже в библии не писано. Народ голодает, одни комиссары в Кремле с девками пируют, а ты говоришь — по душе! Эх, дурачье вы темное! Нынче ты ограбил, а завтра у тебя награбленное отымут. Хоть, к примеру, ту же землю.

— Покамест не отнимают, — заметил Шаров осторожно. — Сеять велят. Не на барина. На себя.

— Теперь за старое в деревне никто не держится, — поддержал товарищей чуваш Василий Чабуев. — Кто и держался за царя по старой памяти, тому напоследок война эта германская и Распутин безобразиями своими показали, что и как есть. Скажите, ваше благородие, господину начальнику, пущай всех нас в Костроме высаживает.

— И дурачьем темным нас, ваше благородие, при Советах-то никто не называл. Отвыкли от офицерского разговору, — съехидничал Надеждин.

Подъесаула взорвало. Он сел на край койки, спустил здоровую ногу на пол, а к другой ноге с отнятой ступней ловко пристегнул протез. В одном белье стал посреди каюты.

— Ну погодите ужо, пропишу я вам клистиры! Отец Савватий, ты-то что молчишь? Или за веру православную постоять страшишься?

— Сказано в писании, — сказал старец скрипучим голосом, — всякую власть приемлем от господа. Не мне, пустыннику, людские распри вершить. От сего мрака в скит ушел еще тому назад сорок лет, насмотревшись на убиенных в турецкую войну. Не тревожь, Иване, сердца малых сих, о душе помысли, не о мести единоплеменникам своим. Ступай с миром, одумайся!

— Та-ак! — насмешливо протянул подъесаул. — Не ожидал от старца измены. Басурманам продался, осквернителям храмов? Ты, как тебя, барыга! Тоже, поди, успел в большевики записаться?

— Покамест не писался, а с тобою рядом и барыге сидеть зазорно! — отрезал Овчинников. — К такому кореннику других пристяжных поищи, у твоих господ шаромыжников. Видывал я, как вашего брата и в Дону и в Волге топили. Гляди, на другую не охромей!

— По-нят-но! Понятно, говорю, кто здесь под одно рядно набился! Сестричка! Пора тебе уходить отсюда. Идем со мной к начальнику.

— Куда я от своих больных уйду? Уж лучше сами ступайте от нас, людей на грех не наводите.

Подъесаул рванул и с силой захлопнул дверь. Даже перегородки вздрогнули.

— Ох, ну и беды! — протянул Шаров. — Занесла нелегкая на этот пароход проклятый...

— Быть того не может, что одни контры на пароходе, — начал было Надеждин, но «Минин» стал давать тревожные гудки. Антонина выглянула из окна. Вечерние сумерки только начинали плотнеть. Темно-синяя Волга повторяла небо в тучах. Впереди отсвечивали первые огоньки на костромском левом берегу.

Справа подходила к пароходу лодка бакенщика с зажженным на ней фонариком. Несколько человек прыгнули с лодки на борт парохода. Бакенщик отчалил, машина снова заработала... Значит, Кострому мимо? Высаживать лишних раздумали?..

...В коридоре топот, дверь каюты распахивается. На пороге врач и начальник госпиталя. Позади несколько человек в штатском, но выправка и хватка у них воинская. У некоторых в руках револьверы. Хромой подъесаул Губанов держит обнаженную шашку так, будто готовится срубить голову любому, кто попытается сопротивляться начальству.

— Слушать мою команду! Встать!

Шаров, Чабуев и Надеждин с усилием поднялись и встали босые у своих коек. Начальник сделал шаг назад, как бы освобождая дорогу тем, кто подобру-поздорову пожелает отсюда выйти.

Начальник стал к двери боком, позволяя больным получше рассмотреть свиту в дверях, явно не расположенную шутить со строптивыми. Выдержав паузу, офицер договорил:

— Здесь, на пароходе, оказалось несколько большевистских агентов. Все они разоблачены и обезврежены. В этой каюте с сего часа будет помещение для арестованных, временная тюрьма. Кто из вас, солдаты и граждане, желает выйти и ударить по врагу, бери вещи и... марш отсюда!

Заколебался Шаров. На растерянном лице его читались сомнения: как поступить? Ведь приказывают выйти? Куда же против силы?

В этот миг резко скрипнула койка. Надеждин, не устояв на ногах, навзничь рухнул в припадке. Чабуев подскочил, обхватил контуженного, не дал тому удариться в судорогах головой об стену. Старец Савватий торопливо, в страхе крестился и бормотал молитву — едва ли он хорошенько уразумел речь начальника. Шаров опомнился и стал помогать чувашу уложить Михея Надеждина. Припадочный уже бился на койке. На помощь ему поспешила и сиделка. К двери никто не двинулся.

— Видали притворщиков? — начальник мотнул головой, показывая свите строптивых больных. — Значит, выйти никто не желает? Вы правы, подъесаул: тут свили себе гнездо большевистские агенты. Осудим военно-полевым как дезертиров и лазутчиков врага. Окно забить досками. Дверь на запор! При попытке к бегству — расстрел на месте!

В каюту втолкнули троих новых арестованных. Снаружи на дверь навесили солидный замок, окно заколотили толстыми досками — заготовками для пароходных плиц. Выставили часовых на палубе, под окном, и в коридоре, у двери. Но во всей этой сумятице Антонина не потеряла духа, стала распоряжаться. Двоим новым больным с кровоподтеками от побоев она велела лечь на койку Губанова, а третьего положила вместе с Шаровым. Запретила пить из бачка без позволения — воды могут больше не дать!

Наступила ночь. «Минин», дробно молотя воду плицами, шел вверх мимо темных берегов. Горели сигнальные огни, звучали приглушенные разговоры, команды. Кого-то куда-то назначали, распределяли оружие.

...Так подошел пароход «Минин» на рассвете 6 июля к пригородам Ярославля, миновал зеленую пойму реки Которосли, знаменитую Стрелку с Демидовским лицеем и собором и без гудка причалил к Самолетскому дебаркадеру, под самым Флотским спуском.

3

Арестованные с трудом улавливали обрывки фраз за стенками своей тюрьмы. Но стало ясно, что пароход встречен на пристани местными белогвардейцами. Голос начальника «госпиталя» выделялся среди остальных. По обыкновению он и здесь с кем-то заспорил, доказывая, что его пароходу еще в Казани было приказано прибыть к восьмому июля в Рыбинск.

Вдруг раздраженный, начальственного оттенка бас:

— Поймите же наконец, полковник, пока вы находились в пути, ситуация изменилась. В Рыбинске нашими силами командует капитан Смирнов, а для руководства там Савинков. Вы не поспеете, срок везде перенесен с восьмого на шестое, на двое суток раньше. Выгружайтесь! Это приказ Перхурова.

— Где он сам?

— Уже у Всполья, перед артиллерийскими складами. Приказано сосредоточиться на Леонтьевском кладбище с ночи.

— Простите... но с кем имею честь?

— Генерал Карпов, с вашего позволения.

— Очень рад, ваше превосходительство!.. Господин подъесаул, скомандуйте высадку!

— Позволю себе доложить вашему превосходительству, — прозвучал голос Губанова, — на борту есть арестованные агенты красных. Полагал бы разумным... без промедления...

Чей-то петушиный дискант подсказал:

— Военно-полевым судом... Бас рассыпался смешком:

— Помилуйте, каким там судом... До того ли. Просто, не поднимая пока лишнего шума... Спешите с высадкой, господа, пока все спокойно! Ого! Ну, благослови господи!

Откуда-то донесло выстрел, другой, третий. Застучал пулемет. Где-то пронзительно вскрикнула женщина... В предрассветный час 6 июля 1918 года в Ярославле начался белый мятеж.

— Сестрица! — шепотом позвал один из новых больных. — Что здесь за народ в арестантской? Коммунисты есть?

Во тьме Антонина перекрестилась. Слово показалось ей таким же страшным, как «безбожник».

Где-то ухнула пушка. В отдалении грянул разрыв.

— Граната, — сказал Чабуев. — Дивизионное, трехдюймовое. — Он был артиллеристом из огневого взвода.

Неподалеку ударил пулемет тремя короткими очередями.

— По кирпичной стене и по булыжнику, похоже, хлещет. Из броневиков, должно быть, — шепотом проговорил Надеждин. — Сам-то ты кто? Коммунист?

— Кандидат еще. Зовут Иван Бугров. Костромич. В Юрьевце был, у тещи, угодил вот, на беду, сюда. Главное, брать меня не хотели, вижу, военфельдшер-то вроде из бывших, я и вверни ему тихонько «ваше благородие». Мигом принял. Вот она куда заводит, угодливость-то, чуешь?

— А с тобой кто, остальные двое?

— Эти из пароходной команды. Как смекнули, что это за госпиталь, задумали сбежать. Офицеры изловили.

Часовой в коридоре услышал голос Бугрова. Грянул винтовочный выстрел.

— Смерти захотели, зашевелились? Получай, сволота красная!

Пуля пробила стенку каюты, прошла на палец от головы Антонины, оставила аккуратную дырочку в стенке. Через эту ровную дырочку ворвался розовый утренний луч. Второй часовой тоже щелкнул затвором, но с мостика прозвучало повелительно:

— Отставить стрельбу на борту! Чего попусту палить, когда город уже наш. Броневики по улицам за красными гоняются.

Перестрелка отдалялась, откатывалась к окраинам. Стреляли и на другом, левом берегу. Антонина помнила, что там находится поселок Тверицы. Рядом железнодорожная станция Урочь. Оттуда слышались гудки паровозов, винтовочные выстрелы и пулеметные очереди.

В каюте стали видны все предметы — золотые лучи тянулись из каждой щели. Сделалось душно, время шло к полудню.

Голос капитана, что утром велел прекратить стрельбу на борту, провозгласил с мостика:

— Внимание, часовые! Пленных к берегу ведут, сюда, под откос. Приготовиться! Сейчас, верно, и за нашими придут.

— Эх, сестрица, — с сожалением проговорил костромич Бугров. — Даже ножки от кровати оторвать не успел, все ж накостылял бы напоследок какому-нибудь благородию... Ну, ребята, чтобы под «Интернационал» у стенки, слышь? Недолго им царствовать, а нас народ не забудет, помянет...

Дверь отлетела в сторону. Крик из коридора: «Выходи!»

Шаров поднялся и шагнул было к выходу, но Бугров спокойно остановил его:

— Постой, постой, не больно спеши! Негоже больных на произвол бросать, парень! Их тут моментом штыками к койкам... Бери лежачих, клади на одеяла, берись за концы. Пошли, ребята, и... без паники!

Так, таща всемером Савватия и Овчинникова, арестанты по трапу сошли на берег. Им помогали ударами револьверов и прикладов. По береговой гальке повели к паромной переправе. С парома перед узниками открывалась панорама Ярославля. Выходя к Волге руслами стародавних оврагов, превращенных в плавные спуски, улицы Ярославля как бы ныряли под каменные арки мостов, протянутых вдоль набережных выше береговых откосов.

Линию этих верхних набережных оттеняла липовая аллея, уходившая вдаль сколько глаз хватал. Торжественно белело на Стрелке здание Демидовского юридического лицея рядом с мощным пятиглавием кафедрального собора. Из густой парковой зелени уютно выглядывали шатры колоколен и главы знаменитых церквей. Вдоль набережной красовались фасады особняков с балконами, резными перилами, итальянскими окнами...

Но шла здесь сейчас кровопролитная, беспощадная война.

За поймой Которосли, слева, отстреливались красные дружины, отступившие к Коровникам. Бой шел за городской мост, прозванный Американским.

Справа, где четко рисовались в небе огромные дуги металлических ферм железнодорожного моста через Волгу, бой кипел с особым ожесточением. Запах пороха и гари достигал парома с узниками.

Кое-где с балконов свисали прежние флаги, бело-сине-красные. Антонина приметила каких-то людей на колокольне затейливой церкви Благовещения с фигурными куполами-«чернильницами». Люди наклонялись к чему-то приземистому, осевшему на задние лапы. Одна из фигурок приставила к глазам бинокль и вытянула руку. Тотчас кургузый зверь у ног фигурки затарахтел, забился и снова смолк. Это действовала пулеметная точка.

Паром с узниками приближался к дровяной барже, поставленной на якорях посреди Волги, против Арсенальной башни. Перевозчики еще не успели подвести паром к барже, как над головами узников с воем прошел пушечный снаряд. Антонина, державшая угол одеяла с неподвижным Сашей Овчинниковым, невольно пригнулась, чуть не выронила ноши. А ее напарник, костромич Бугров, державший одеяло за другой конец, говорил ободряюще:

— Не бойсь, сестричка! Если слышно, как летит, — значит, мимо! Который сюда, того услышать не успеешь.

Пока паром неуклюже маневрировал у баржи, еще один снаряд почти накрыл суденышко, рядом поднялся шумный фонтан, что-то ухнуло глухо, конвойные заругались... Как только паром стукнулся о дерево баржи, охрана — кто прикладом, кто сапогом, кто кулаком — погнала пленников на борт через один из прямоугольных проемов, зачем-то устроенных в борту этого судна.

Паром оказался много ниже баржи, и даже с пароходного трапа трудно было взобраться к проему. Удар прикладом пришелся Антонине между лопатками, она споткнулась и упала лицом вниз на палубу баржи. Бугров же успел один подхватить тяжелого Сашку за талию и подать наверх. Следом таким же порядком забросили вверх старца Савватия. С узкого палубного настила узников согнали вниз, на грязное, залитое водой дно плавучей тюрьмы. Баржа была загружена березовыми дровами на треть или четверть. Среди поленьев и стали располагаться пленники.

Конвойные тотчас отплыли восвояси. Охраны оставлять не требовалось, потому что у Арсенала установили пулемет. Расположился за ним опытнейший стрелок, в прошлом подъесаул, хромой пациент Антонины Иван Губанов. Его отлично смазанный, сегодня добытый с бою «максим» надежно обеспечивал охрану баржи с заложниками...

4

Над темно-синими хвойными лесами дальнего северного Подмосковья полосою прошел веселый грозовой ливень.

У летчиков военного учебно-опытного авиаотряда шли к концу занятия по тактике. Слушатели все чаще отрывались от учебных карт и поглядывали то на полотняный, потемневший от сырости потолок палатки, то на часовые стрелки. Как известно всем слушателям всех учебных занятий в мире, эти стрелки имеют удивительное свойство — застывать на месте минут за десять до конца последнего урока!

Именно в эти мучительные минуты пилоты первой эскадрильи уловили шум штабной «индианы» — кроваво-красного мотоциклета, на котором разъезжал адъютант командира.

С пулеметным треском мотоциклет промчался от зеленого летного поля к палатке, поднял из свежих голубых лужиц два буруна брызг и затормозил перед пологом. Водитель приподнялся в седле, удерживая машину промеж длинных ног, обутых в высокие, зашнурованные от подъема до колена коричневые летные сапоги. Он сдвинул на лоб большие очки-консервы в кожаной оправе и скомандовал дневальному.

— Комэска-один, Петрова, на выход! Срочно!

Петров протянул было руку за штабным пакетом, но адъютант выразительно указал на багажник с засаленной подушечкой.

Водить мотоциклет Петров любил, но притуляться по-женски за спиной водителя терпеть не мог. За адским треском невозможно было говорить. По торопливости адъютанта комэск догадывался, что в штабе ждут его нерадостные новости.

В бревенчатом домике штаба к собравшимся командирам вышел комиссар отряда. Украдкой он взглянул на часы — проверил, сколько времени понадобилось, чтобы собрать весь летный комсостав. Адъютант повесил на школьной доске карту-десятиверстку.

— Обстановка осложнилась, товарищи красные летчики, — начал комиссар. — Здешний глубокий тыл перестает быть тылом. Нашему учебно-опытному отряду предстоит новая, чисто боевая задача. Выделим группу. Начальник штаба, читайте приказ Высшего военного совета республики.

В приказе говорилось, что в нескольких городах Верхнего Поволжья вспыхнули контрреволюционные мятежи.

Слушатели молча глядели на высокого плечистого комиссара Он был чисто выбрит, подтянут, никогда не перебивал собеседников и не делал замечаний, пока говорили другие. В отряде знали, что еще до войны Сергей Капитонович Шанин выполнял партийные задания, пользуясь командировками во Францию и Италию. Перед началом мировой войны находился в ярославской тюрьме, потерял связь с женой и дочерью, ждет отпуска, чтобы продолжить розыски семьи. Говорили, что он отказался от крупного поста в Петрограде, чтобы не порывать с летным делом и не отвыкать от штурвала. Несмотря на проседь, глядел комиссар еще довольно молодо.

— Насчет общей обстановки много толковать не стану, — сказал он после того, как приказ был оглашен. — Сами знаете: в Мурманске англо-французы ждут подкрепления и пытаются продвинуться на Архангельск, Вологду, Котлас. На Дальнем Востоке японцы высадились недавно. На Украине и на Западе немцы. На Кавказе белые националисты. На Дону генералы Краснов и Мамонтов. На Средней Волге чехо-словаки, глядя на которых в Сибири и на Урале оживились претенденты на власть. Все они разных оттенков, но преимущественно одной масти — белой.

Покамест лишь у нас, под Москвой, и на Верхней Волге было тихо. Вот господа генералы и решили перекинуть с севера, от интервентов англо-французских, стратегический мостик через Верхнюю Волгу на Среднюю, к чехо-словакам, то есть связать в один фронт англо-французов и чехословацкий легион. К этому приурочен и мятеж левых эсеров в Москве. Теперь вспыхнуло дело в Ярославле. Словом, наша Москва должна свалиться в руки генералов Антанты, как спелая груша...

Комиссар помолчал, обводя взглядом командиров. И хотя он лишь вкратце повторил то, что было нанесено на карту, слушатели потупились: уж очень невеселая складывалась картина! Ведь теперь, внутри сплошного кольца фронтов, появился новый синий флажок: Ярославль!

— Однако, товарищи, поднятые в нашем тылу мятежи не дали противнику желаемых результатов. Показательно, что нигде рабочие и крестьяне не поддержали восставших. В Рыбинске, Костроме, Муроме, Кинешме события не приняли широких масштабов, и в Москве левоэсеровский мятеж угасает. Только в Ярославле контрреволюционерам удалось хорошо подготовить удар, захватить массу оружия, казнить советских руководителей. В городе идут аресты, пытки, убийства наших людей. Заправляют там кадеты, эсеры, меньшевики.

Снова возникла пауза — совсем близко от окон штаба механики отряда завели мотор, пробуя его на малых оборотах. Комиссар закрыл оконную створку и вернулся к карте.

— Товарищи красные летчики! Недаром в старину ярославцы говаривали: Ярославль-городок — Москвы уголок! Эта формула ко многому обязывает. Будем драться за этот уголок Москвы. Пошлем в бой сводную эскадрилью.

Летчики переглянулись. Кто назначен? Кому лететь? Стояла полная тишина, умолк даже мотор за окном.

— Командование сводной эскадрильей доверено мне, — закончил комиссар. — Пойду на «сопвиче» с летнабом Ильиным. Пилотировать «фарман-тридцатку» будет комэск-один Петров, наблюдателем и фотограмметристом слетает с ним замкомэска-два Крылов ввиду особой важности задания. Для связи прибавим еще «Ньюпор-24», пилот Шатунов. Итак, к 18 часам перегнать машины в расположение первой эскадрильи для проверки готовности к вылету. Предварительно получить на складе динамитные бомбы по шести пудов на машину. Действуйте, товарищи!

На следующий вечер в штабе авиаотряда пилоты и летнабы сводной эскадрильи рассматривали при свете керосиновой лампы влажные отпечатки фотографий, снятых с воздуха в районе Ярославля. Летчики сфотографировали город с небольшой высоты ручными камерами. На снимках отчетливо рисовались линии окопов вдоль волжской набережной, огневые точки на подступах к мосту через Волгу и сильные укрепления противника близ станций Филино и Урочь в Заволжье.

В центральной части города чернели на снимках зияющие провалы в жилых кварталах. Улицы с деревянной застройкой выгорели почти наполовину. Дым пожаров скрадывал многое на снимках. Но было установлено, что колокольни служат противнику пулеметными гнездами. Насчитали до 400 пулеметных точек, несколько артиллерийских огневых позиций. Здания духовной семинарии, Вахрамеевской мельницы и в особенности бастионы древнего Спасского монастыря служили противнику крепостями.

Взявши лупу, можно было разглядеть на улицах фигурки в шляпах — это выползли из нор «бывшие». Видны были извозчики, два-три легковых автомобиля, взвод самокатчиков и до эскадрона конницы. Два бронеавтомобиля замечены были около церковного строения; по справочнику установили, что название церкви — Никола Мокрый.

Батарея дивизионных орудий стояла на огневых позициях у Демидовского лицея. Небольшое скопление народа наблюдалось на Некрасовском бульваре около какой-то повозки с плакатом над нею. Лишь позднее перебежчики помогли расшифровать эту часть снимка: оказалось, новые городские власти возили по улицам для устрашения и вразумления граждан тело расстрелянного военного комиссара Семена Нахимсона, брошенное на возок.

Продолжение следует

Золотицкий эксперимент

Море — наше поле. (Поморская пословица)

Ощущение радости не покидает меня, когда вспоминаю поездку в Зимнюю Золотицу. Помню апрельский день: были апельсиновые снега с резкими голубыми тенями от изб, изгородей, поморских саженных крестов; жидкое тепло стекало с покатого небосвода, оно ослепляло и приносило блаженство, но и оставляло на лице ощущение легкого мороза. Я еще не видел моря, но уже знал, покидая самолет, что оно где-то рядом, за этой сопкой, за щетиной весеннего леса, облитого желтой пеной. Знал наверняка, потому что на карте белый кружочек Зимней Золотицы лежит почти у самой морской воды.

Вокруг аэродрома было оживленно и немного суетливо: тарахтели тракторы, то и дело спускались с неба в белое ущелье брюхатые зеленые вертолеты, перемешивая винтами все запахи — и тюленьего сала, и мяса, и бензина, и сенной плесени, и талого навоза. Эти шумы поначалу смутили мою апрельскую солнечную радость: наверное, я рисовал родину Марфы Крюковой, поморской сказительницы, несколько иначе. Мне сообщили, что где-то в Зимней Золотице на чердаке лежат ее архивы, этому сообщению я поверил и приехал их разыскивать. Сказительница так любила свою Золотицу и море свое, что каждое письмо начинала со слов: «Белое морюшко, мое родное, моя родная деревня шлют по привету».

Но оказалось, что до моря, до родины Марфы-поморки еще добрый десяток километров «палой» апрельской дороги. Пришлось искать правление колхоза. Там строгая девочка печатала под копирку приказы, за голубой дверью капали костяшки счетов, у солнечного окна стоял залитый чернилами стол, где лежали всякие деловые бумаженции.

Минут через пятнадцать пришел заместитель председателя колхоза Спиров, большой рыжий человек с рыжей щетиной на твердом подбородке и твердыми ладонями, которые оцарапали мою руку мозолями.

Спиров был настоящим хозяином. Он длинных разговоров не вел, сразу предложил лошадь и ушел по своим делам, потому что весенняя череда дел подступила к горлу. Уходя, он снова оцарапал мозолями мою руку, пожатие было твердое и отзывчивое, и сказал, вернее обронил, мимоходом несколько слов: «А у нас в Золотице хохлуши на берегу живут. Поедете если, так и увидите своими глазами».

Так неожиданно случилось, что интерес к Марфе-поморке не то чтобы угас, а как-то отодвинулся; и тут подумалось, что архивы сказительницы никуда не денутся, а тюлени на берегу — событие необычное.

Дорога была наезженная и темно-желтая от полозьев. Хоть конюх сначала и прижалел лошадь и долго не появлялся из конюшни, но вывел кобылу не по весне сытую, и она бежала всю дорогу сама, без наших наставлений.

И сразу повелись разговоры. Поморье, оно и есть Поморье, здесь все живут рыбой и зверем, здесь и разговоры о рыбе и звере, и, конечно, мой спутник поведал и о «золотицком эксперименте», и о Василии Гавриловиче Спирове, с которого каким-то боком начинался опыт. Однажды школьники попросили дядю Васю Спирова привезти с моря живого детеныша, и зверек цвета слоновой кости с круглыми задумчивыми глазами появился на его дворе. Первые дни белёк плакал, потом стал пить из соски молоко, привык к хозяину и тянулся к нему, когда Спиров приходил кормить. Шли дни, белая шерсть, словно птичий пух, сползала с гладкой спины, и через месяц волос стал коротким и твердым, леопардовые темные пятна проявились на шкуре. Детеныш тюленя посреди Золотицы, не навещая моря, не купаясь в его соленых волнах, дорос — по терминологии биологов — до стадии хохлуши, а потом и серки. Об этом случае вспомнит позднее один из авторов будущего «золотицкого эксперимента», помор Федор Антонович Пономарев.

От седых умов к молодым шла поморская наука. Вместе с родовой избой по наследству переходили и горькое присловье: «В море — горе, а без него — вдвое», и долгая зверобойная практика — целый свод устных охотничьих правил и наставлений, который создавался в постоянной борьбе за жизнь. А тюленьими, звериными повадками поморы интересовались постоянно и хорошо знали, как лучше «облукавить животину».

В Койде, к примеру, жил Артемий Малыгин по прозвищу Крень, что значит сильный человек. На зимний промысел он уходил на остров Моржовец, где доставали зверя примерно до пятнадцатого марта, а потом промышленники с добычей в карбасах возвращались домой. Но однажды Артемий Малыгин решил остаться на острове один, посмотреть — можно-нет продолжать промысел весной. До мая пробыл на Моржовце, море очистилось, пора уж дома быть, а до материка тридцать верст и посудины нет никакой, чтобы добраться. Сшил он тогда маленькую лодку из тюленьих шкур и переехал благополучно в Койду. Лодочка была крохотная, в ней по мелкой воде страшно ехать, а тут бурное Белое море, долго ли ветру подняться: унесло бы на Канин, да там бы и кости положил мужик. Однако доплыл.

Так что Артемий Малыгин и Василий Спиров, который недавно каспийцев учил, как надо зверя промышлять, да Федор Пономарев — люди с одной поморской лесенки и роднит их помимо всего негаснущее любопытство к жизни...

Как ни ждал я море, а оно родилось неожиданно и его пришлось даже разглядывать, чтобы увидеть, потому что голубой предвечерний свет уже скрадывал горизонт, и снежный берег растворился во льдах, и потому море оказывалось где-то высоко и смотреть приходилось вверх. Оно было мягкое и совсем нестрашное. Но почему же тогда бытует в Поморье поговорка — мол, Белое море от слез женских посолонело?

В марте я летал на промысловую разведку. Сверху море напоминало несвежую скатерть, и какой-то угрюмой безысходностью веяло от него. И только от мысли — а каково же оказаться вдруг в белом одиночестве? — сразу стало неуютно и холодно. Вспомнился рассказ о поморе из Лопшеньги, который заблудился в тумане. Это было давно, более полувека назад. Заблудился он посреди моря, когда все промысловики разбежались по льдам за зверем. Только через сутки он вернулся к стоянке, но лодки уже не было: товарищи подумали, что «терящий» погиб, и отплыли домой. А заблудший еще восемь суток ходил по льдинам, ища в тумане берег, и не было у него ни огня, ни еды. Потом соорудил себе из льдин могилу, приготовился умирать, накрывшись тюленьей шкурой. Но только смежил веки, как услышал всхлип весел: пробиралась по разводьям зверобойная лодка. И закричал страдалец, собрав последние силы: «Рабы божьи, возьмите терящего человека, вывезите куда-нибудь на мать сыру землю».

Наверное, и не стоило бы пересказывать эти драматические истории, которые случались на Зимнем берегу ежегодно, да и в редком доме не было своей трагической семейной были, если бы в сравнении с не столь давним нашим прошлым так отчетливо не виделись перемены нынешние. Еще в начале века на зимний и вёшный промысел собирались на Моржовце и на Кедах тысячи зверобоев: они жили в избушках, где дым плавал под потолком, спали на нарах вповалку, а когда уходили на промысел во льды, то везли с собой в лодке-асемернике» и одежды, и пищу, и снасти, и дрова, спали средь моря, накрывшись оленьим одеялом, и волосы ночью примерзали к нему. Недаром здесь, в Поморье, родилось присловье: «Зимний промысел — как из кипящего котла выхватить руками мясо». Все это было на веку ныне живущих.

А теперь мы искали зверя с самолета и нашли его на вторые сутки. Он лежал столь густо, словно поленницы дров рассыпаны. Тюлень приплыл наконец от Гренландских припаев в Белое море, в свой постоянный «родильный» дом. И через несколько дней двести зверобоев, покинув золотицкую гостиницу «Белёк», с лодками и волокушами вышли из вертолетов и за пять дней закончили промысел.

Вот почему, когда гнедая кобыла остановилась у гостиницы «Белёк», меня встретила тишина: зверобои разъехались по деревням, а их жены, еще не успев соскучиться, уже топили белые бани и снимали с подволока березовые веники. Нет, нынешний промысел не сравнить даже с тем, что был в пятидесятых годах, когда приморские мужики уходили на зверобойных шхунах на два-три месяца и досыта мокли в воде — морском рассоле, бегая по льдам за тюленями.

Гостиница была тихой, но из нее еще не выветрился запах резины, мокрых портянок, ворвани и табака. Это была настоящая гостиница с пружинными кроватями, белыми наволочками и простынями. На кухне что-то шипело, булькало и жарилось: значит, сезон еще не окончился. И более того — как я узнал буквально через несколько минут, для «золотицкого эксперимента» пришла самая трудная пора.

Я много слыхал о Пономареве как о человеке деятельном, вокруг него всегда были суматоха и разноречивые толки, потому что с Пономаревым инертному, просто исполнительному человеку ужиться трудно: он неизменно что-то придумывает, внедряет, совершенствует в своем многосложном хозяйстве, которое не объехать и за месяц, столь огромно и бездорожно оно.

Пономарева я нашел в одном из номеров. Он был взволнован и зол, быстро ходил, и скрипели половицы от его грузных коротких шагов. Он круглыми глазами из-за толстых очков по-птичьи быстро и пронзительно взглянул на меня и еще долго бегал по комнате, кого-то доругивая хриплым низким голосом: «Сечь бы его надо, как Сидорову козу, правда, в детстве не секли, видать, так нынче поздно. Еще по-русски плакать не умеет, а за дело берется. Нет, я его здесь ругать не буду, а в Архангельск вызову и при всех председателях заставлю краснеть. Дело бросил и убежал, как можно, а?»

Позднее узнал я, что Пономарев действительно вызвал виновника на правление «Рыбакколхозсоюза» и согнал с него десять потов в назидание другим. Но я знаю также, что на Пономарева за его крепкий поморский язык не обижаются, потому что он легко находит в человеке и добрые качества и никогда не забывает их.

А нынче у Пономарева, который уже третий год именно в это время наезжает в Зимнюю Золотицу, особые заботы. Мысль доращивать бельков на берегу родилась внезапно и с первого взгляда казалась абсурдной, хотя и была продиктована определенными обстоятельствами. На международном рынке вдруг появился интерес к меху серки, имеющему естественный серый цвет с красивым рисунком. Но если белька, которого в марте подносит к Зимнему берегу, с помощью вертолетов достать не так уж трудно, то с добычей серки дело обстояло куда сложнее. Льды в Белом море непрестанно дрейфуют на северо-восток к горлу Белого моря, и пока молодой зверь меняет «платье», превращаясь сначала в хохлушу, а потом и в серку, к этому времени его уже подносит к Панину и промышлять тюленя, лежащего в одиночку на весенних льдинах, очень трудно.

Сначала была мысль снова возродить судовой промысел — на шхунах. Однако «собирать серок с винтовки» очень долго — почти два месяца. Шкуры в это время лежат в трюме, окисляются, и хорошего мехового товара из них не получить. В общем, положение казалось безвыходным. И тут память подсказала Федору Пономареву случай в Зимней Золотице, вспомнился маленький тюлененок во дворе Спирова. А что, если доставлять живых хохлуш на вертолетах на берег, и пусть они здесь превращаются в серок. Но ведь Спиров кормил звереныша из соски молоком, а прокормить тысячу, десять тысяч?

Богатая практика и тут помогла вытащить из памяти любопытные факты, прочитанные в свое время в книге известного биолога профессора С. В. Дорофеева «Беломорский тюлень-лысун», где, в частности, говорилось, что утельга-мать, выкармливая «щенка» молоком, которое в двенадцать раз жирнее коровьего, уже через две-три недели покидает потомство. А детеныш месяц лежит на льдине, меняет свои одежды и почти не ест, только изредка опускается в море.

Но если зверь голодает месяц, лежа на льдине, то почему бы ему в это время не вылинять на берегу? Так в семьдесят первом году двадцать пять хохлуш очутились в маленьком вольере у Зимней Золотицы. Все они благополучно вылиняли. Эксперимент в своей основе не имел ничего антигуманного, ибо не нарушал основных процессов естественного развития животного.

Это было открытие, которое в своей простоте казалось чем-то невероятным. Тюлени — и вдруг на берегу. Недаром, услышав об эксперименте, все, даже ученые-биологи, задавали один и тот же вопрос: «Простите, а чем вы их кормите?» — «А их не надо кормить, они как медведи лапу сосут», — шутливо отвечал Пономарев, и ответ его был недалек от истины.

Было время, и не столь давнее, когда некоторые считали природу неисчерпаемой и вторгались в нее, как в чужую кладовую, не столько потребляя, сколько бесцельно уничтожая. Да, тюленей побили многие миллионы, и стадо находилось на грани уничтожения. И вот нынешний эксперимент уже в какой-то мере приближает нас к разумному регулированию собственных желаний и возможностей, к рациональному ведению промысла. Мы поднялись на ступеньку необходимого сотрудничества с природой. Помор становится уже не зверобоем, а звероводом, и в этом шаге таятся большие, еще не изученные возможности.

Вот почему научно-технический совет Министерства рыбного хозяйства СССР на своем представительном совещании, где присутствовали ученые, меховщики и производственники из ведущих научных институтов и управлений страны, высоко оценил «первый в мировой практике эксперимент Пономарева Ф. А., Касьянова Н. Ф. и Нестерова Г. А. по доращиванию детенышей тюленя до стадии меховой серки на береговой ферме Зимняя Золотица. Этот опыт целесообразно продолжать в более широких масштабах на базе научно обоснованной методики в Северном, а также и в других бассейнах».

Уже в следующем году была разработана технология промышленного производства и необходимая оснастка. И когда зверобои высаживались на лед вместе с волокушами, похожими на детские цинковые ванны, то шутили: «Ну сейчас, мужики, мыться будем». Потом бегали по льдам, собирали хохлуш, совали в сетчатые мешки, чтобы не задохся зверь, и вертолеты быстро увозили щенков на берег. За два дня двадцать четыре помора поместили в вольере две тысячи тюленят.

Я видел, как они лежали на берегу за металлической сеткой, сосали морской соленый лед, специально доставленный с моря, лениво катались на снегу, вытаивая лунки, и уютно устраивались в них. Черные непрозрачные глаза, похожие на детские резиновые мячики, моргали длинно и задумчиво. Старая шерсть, похожая на пух одуванчика, клочьями сползала с новой короткой упругой шерсти, и природа рисовала на сальных блестящих боках зверей причудливый рисунок.

В общем, все шло своим чередом, но тут идею Пономарева словно решила проверить на прочность сама природа. Внезапно пришло большое апрельское солнце, снег стремительно стал скатываться с берега, и сквозь него проступал холодный жесткий песок. Тюленям стало неуютно в вольере, они ползали по песку, отыскивая остатки снега, и колкие песчинки забивались в шерсть.

Два дня шел аврал. Сначала пробовали перегонять серок, будто овец, помахивая на них прутиком, в еще заснеженные вольеры. Но тюлени, почувствовав свободу, норовили быстро убежать к морю. Тогда пришлось их таскать на руках, а ноша не из легких, каждая серка за тридцать килограммов. Таскали поздно вечером все, кого могли найти в Золотице, таскали и авторы открытия. Но и сегодня солнце не уходило с неба, и в остальных загонах быстро съедало снег, вот почему Пономарев бегал по комнате, ругая того, кто сбежал в эту трудную минуту, и размышлял, что же предпринять.

Второй соавтор, Николай Касьянов, старший инженер Министерства рыбного хозяйства СССР, целый день стоял у мездрильной доски, орудовал широким ножом-клепиком и учил молодых золотицких парней обрабатывать тюленьи шкуры. В клеенчатом длинном фартуке, деловито-степенный, больше смахивающий на мастерового, Касьянов умел создать вокруг себя благожелательную атмосферу, ибо труд этот был близок и понятен ему. Сколько смеха и шуток вызвал Касьянов у рабочих на этой многотрудной работе в мездрильном цехе, где густой воздух наполнен тяжелыми запахами тюленьего жира, соды и постоянной сырости!

А третий соавтор, Геннадий Нестеров, чуть флегматичный биолог с Командорских островов, очутившийся вдруг у Белого моря, также до позднего вечера не покидал подопечных, наблюдая в вольере за их настроением.

Вот и двенадцать ночи, но заботы не гаснут. У Касьянова по-прежнему на уме работа: он лежит в кровати и, захлебываясь словами, вспоминает, что сделано за день и что предстоит выполнить завтра. Он возбужденно жонглирует очками, и мне становится боязно, как бы он не разбил их.

А Пономарев Касьянова не перебивал. Он сидел на стуле, раскинув погрузневшие ноги. Снял толстые очки, и глаза оказались совсем не круглыми, не птичьими и не строгими. И по тем длинным морщинам, что так глубоко залегли вокруг глаз, видно было, как чертовски устал за эти дни Пономарев.

Потом он сказал: «Как хотите, а я спать. Устал, как пропащая лошадь». И только повалился в кровать, прогнув пружины до самого пола, как тут же провалился в тяжелый беспокойный сон. Я заснуть не мог долго и невольно слышал, как бормотал и вскрикивал Пономарев: видно, и во сне он что-то обдумывал.

А ранним утром, где-то часов в шесть, сквозь пелену сна я слышал, как вставала гостиница.

«Золотицкий эксперимент» закончен.

На состоявшемся в Ленинграде очередном Международном пушном аукционе особенно высокую оценку получили серки, выращенные в вольерных условиях. Предложенная покупателями цена намного превосходила первоначально установленную.

Сейчас на «тюленеводческой» ферме около поморского села Койды на доращивание помещены несколько тысяч хохлуш. Это уже не эксперимент.

В. Личутин

Архангельск — Зимняя Золотица

Дерзкие боран

Сололо — небольшое, шатров на двести, селение, уютно разместившееся среди зеленых холмов, заходящих сюда с эфиопской территории. На языке габбра название этого селения означает «место многочисленных водопоев». Вокруг Сололо действительно много колодцев, а следовательно, народу здесь живет множество. Там и здесь встречаются мелкие, но постоянные стойбища, по холмам бродят обильные стада. В самом Сололо есть даже нечто вроде водопровода, по которому вода с холмов бежит в бетонированную яму, откуда местные жители берут драгоценную влагу.

Самый крайний север Кении — небольшая полоска шириной в какие-нибудь десять километров вдоль границы с Эфиопией, куда более обжитая, чем пустынные районы внутреннего севера.

У этого района свой особый колорит, резко отличающий его от остальных частей Кении. К востоку и северу от Сололо кончаются земли, контролируемые племенем габбра, и начинается территория народа боран. Когда-то они обитали в районе Рога Африки (1 Рог Африки (Африканский Рог) — принятое в географии название Сомалийского полуострова, глубоко выдающегося на восток в форме рога,— Прим. автора.), затем, несколько веков назад, откочевали в северную Эфиопию, а уже в начале нынешнего века вторглись в Кению. В Эфиопии живет около двух миллионов боран, а в Кении — лишь тридцать пять тысяч. Кенийские боран продолжают рассматривать Эфиопию как свою родину, подчиняются султанам и вождям, живущим по ту сторону границы, посещают эфиопскую территорию для участия в своих ритуальных церемониях.

Я ходил по тропам, связывающим жилища боран в кенийском селении Сололо, все время ловя себя на мысли, что нахожусь в Эфиопии. Прежде всего поражал внешний вид строений. Те боран, которые жили в Сололо постоянно, строили себе глинобитные хижины; те из них, кто лишь временно останавливался в «месте многочисленных водопоев», раскидывали шатры, крытые шкурами.

Стены и хижин и шатров были разрисованы то примитивным орнаментом, то схематичным изображением животных. Выцарапанные на шкурах жирафы и львы удивительно походили на древние наскальные рисунки, а орнамент, состоящий из последовательного чередования кругов различной величины, напоминал загадочные рисунки, виденные мною на скалах близ гор Кулал. В некоторых жилищах висят огромные, до трех метров в длину, настенные ковры. Их делают из козьих шкур, поверх которых нашивают бисер и аппликации из кусочков разноцветного меха. По стенам развешиваются также праздничные кожаные наряды женщин боран, богато орнаментированные бусинками и ракушками, и изукрашенные бисером пояса. Такая страсть к украшению жилищ характерна для Эфиопии. В Кении я ничего подобного раньше не видел.

Ну а что касается одежды, то, встреться мне боран где-нибудь на улицах Найроби, я бы никогда не поверил, что это кенийский житель, а не гость из Эфиопии. Мужчины боран — худые, с гордои осанкой и точеными лицами, дерзким взглядом и длинными носами, кажется, служат олицетворением той части человечества, которая причисляется антропологами к эфиопской расе. Как и у большинства эфиопов, их одежда состоит из огромного куска однотонной, обычно светлой материи, обмотанной вокруг стройного тела и ниспадающей складками. Отправляясь в путь, боран сооружают себе на голове огромную белую чалму с залихватски выпущенным концом, развевающимся по ветру. Под чалмой скрыта довольно элегантная прическа: посреди головы волосы подстрижены ежиком, а длинные пряди по бокам укладываются в некое подобие шара. В дни торжеств, особенно в период ритуального праздника гадамоджи, боран разрисовывают себе лица красными знаками.

Женщины боран столь же красивы, но в противоположность мужчинам кротки и миролюбивы. Их единственная одежда — белая юбка. Руки, грудь и шею они оставляют открытыми — и мне кажется, лишь для того, чтобы показать, как красиво играют на их красноватой бархатной коже украшения из белого металла. Характерное украшение женщин боран — огромные толстые браслеты, чаще гладкие, реже украшенные спиралевидными насечками или орнаментом, представляющим собой чередование кружков. На каждую руку надевают по десять-двенадцать браслетов от запястья до локтя. В отличие от других племен боран все еще предпочитают серебро и презирают олово, алюминий и другие легкие металлы. Килограмма два серебра — обычный «наряд» женщины боран. На толстый волос, выдранный из жирафьего хвоста, нанизывают серебряные бусы и овальные или квадратные камешки. Камешки добывают вдоль берегов озера Рудольф, но вытачивают, как, впрочем, и все украшения боран, в Эфиопии.

Женщины большинства кенийских племен бреют голову, предоставляя нудное занятие плести косички юным воинам — моранам, имеющим вдоволь свободного времени. Боран — одно из немногих кенийских племен, чьи женщины украшают свои головы сотнями тоненьких черных косичек, ниспадающих до плеч и красиво обрамляющих их длинные, как будто отлитые из червонного металла шеи. Глядя на их библейские лица и красноватые полуобнаженные тела, украшенные тускло поблескивающим серебром, я всегда почему-то думал о том, что так, наверное, выглядела красавица Шеба, эфиопская царица, пленившая самого Соломона.

Из-за пристрастия боран к косам среди них появились профессиональные парикмахеры — фигура, неизвестная другим кенийским племенам. Это настоящие ремесленники, не занимающиеся ни скотоводством, ни земледелием и живущие исключительно за счет своего цирюльного занятия. Пристроившись к попутному каравану, они ходят от одного стойбища к другому, посещая своих клиентов примерно раз в месяц.

В Сололо есть даже три постоянно живущих парикмахера, совмещающих свою главную профессию с упражнениями в гадании и врачевании. Мода на прически здесь устоявшаяся, клиент полон доверия к мастеру и поэтому никаких зеркал, позволяющих контролировать работу цирюльника, здесь нет. Женщина, решившая сделать прическу, приходит под дерево, где ей прежде всего устраивают «головомойку». Затем парикмахер сажает клиентку на землю и, даже не подумав расплести старые косички, зажимает ее голову между своими коленями и начинает расчесывать волосы огромным деревянным гребнем. Это варварская процедура, однако местный этикет не разрешает женщине выразить свое неудовольствие или порекомендовать парикмахеру обращаться с ее головой понежнее. «Хочешь иметь много кос — терпи любые испытания» — написано на табличке, прибитой к одному из деревьев, под которым орудует парикмахер. Следуя этому призыву, зажатая между колен голова не испускает ни звука. Однако выразительные гримасы и до крови искусанные губы лучше всяких криков свидетельствуют о том, что приходится пережить в этих местах женщине, пожелавшей иметь приличную прическу. Сидящие в очереди подруги лишь смеются и отпускают шуточки в адрес мученицы. Им как будто неизвестно, что и их ожидает та же участь...

В Сололо, да и повсюду на землях боран, бросается в глаза необычайная «вооруженность» людей. Нет, речь идет не о копьях и луках, которые, привыкнув к кенийскому северу, перестаешь воспринимать как оружие, а рассматриваешь лишь как деталь традиционного туалета. На поясе у каждого мужчины здесь висит острый кинжал, а в пустыне редко можно встретить мужчину боран без ружья за плечами. Дают о себе знать исторические связи боран с арабизированным красноморским побережьем и Эфиопией, где уже давно знали огнестрельное оружие. В этих местах боран были первыми африканцами, начавшими применять ружье против слонов, что в прошлом веке сделало их главными поставщиками бивня эфиопским и арабским купцам. Появившись в Кении, эти бесстрашные воины, имевшие к тому же и коней, быстро отвоевали у вооруженных лишь копьями пеших кочевников лучшие равнинные земли. Сегодня в центральной части Северной Кении почти все земли, не покрытые броней лав и одевающиеся в пору дождей травой, то есть лучшие пастбища в этом районе, принадлежат им, боран.

Рельеф этого края — чередование неглубоких впадин и сухих, заваленных камнями труднопроходимых логов — как бы предопределил разобщенность боран, разъединил их на враждующие кланы. Карта страны боран пестрит названиями: равнина Равана, равнина Марам, равнина Шинил, равнина Чоп, равнина Буле Дера, равнина Сисиго, равнина Иттирр... И каждая из них — цитадель одного рода, враждующего со всеми остальными.

Враждуют здесь не обязательно из-за неподеленных пастбищ и колодцев. Для боран самое главное — кровная месть за смерть соплеменника. Они начинают палить друг в друга в случае похищения невесты и непочтения к их старейшине. Чаще же всего роды боран враждуют друг с другом по традиции, оттого что враждовали их деды и прадеды.

Но перед лицом пришельца все боран едины; так было еще на их прародине — в районе Африканского Рога, где боран жили тем, что грабили иноземные караваны. Именно боран принесли в Кению традицию пиратства в пустыне. В былые времена, когда обирать приходилось в основном работорговцев, это считалось даже почетным и благородным делом. Потом, когда по землям боран начали двигаться арабские и эфиопские караваны со слоновой костью, с тканями, солью и шкурами, боран начали нападать и на них. Если пешие габбра, вооруженные лишь копьями, довольствовались тем, что взимали дань с транзитных караванов, то вооруженные ружьями всадники боран присваивали себе все, что было в караване, кроме жизней его хозяина и погонщиков. Этих отпускали на свободу, нередко даже оставив им пару верблюдов. Так постепенно богатели боран, так пополнялся их арсенал и увеличивались табуны.

Колониальные границы нарушили прежние маршруты караванных путей, а введенные европейцами законы запретили охоту на слонов. Привыкшие к лучшим временам и большим барышам, боран уже не могли жить только доходами от скотоводства. И поэтому они обратили свои ружья против европейцев, против колонизаторов. Боран никогда не нападали на габбра и рендилле, но не щадили ни одного европейца, отважившегося проникнуть в их страну. Колониальные власти издали закон, запрещающий европейцам в одиночку путешествовать по стране боран. Затем запретили выезжать туда и группам, состоящим менее чем из трех машин, а затем и из пяти. Однако, чем больше европейцев собиралось в одной группе, тем более желанную добычу они представляли для лихих всадников. Колониальным властям так и не удалось сделать безопасным передвижение по этим районам.

В независимой Кении правительство объявило незаконным обладание огнестрельным оружием без официального разрешения. Однако кто может проверить исполнение этого закона на равнине Буле Дера или равнине Иттирр? Боран без ружья не считают себя мужчинами, невооруженными они стыдятся выйти из дома и отказываются пасти скот. Поэтому и сегодня еще звучат выстрелы на их землях, поэтому и сегодня европейцам небезопасно появляться в этом крае гордых и свободолюбивых конников. «Наши женщины любят серебро. А разве может настоящий мужчина отказать женщине?» — лукаво улыбаясь, говорят они, когда речь заходит об их набегах.

Дожди превращают суровую полупустыню в зеленую приветливую землю. Скот получает траву, а люди — мясо и молоко. В эту пору воины предпочитают предаваться удовольствиям. Это время свадеб.

Но с наступлением засухи молодежь объединяется в банды, которые похищают скот и нападают на мужчин других племен... Мне говорили, что только в одном районе Мояле за последние два года таким образом было убито более сорока человек. Молодые воины доказывали невестам свою отвагу...

Путешествуя по стране боран, я сам убедился в том, что этот обычай еще существует. Но каково его происхождение? Почему он появился именно на землях боран? Из разговоров со старожилами Сололо — первыми получившими образование боран, местными чиновниками и миссионерами, — можно было понять, что обычай этот не такой уж древний. Арабские путешественники, появившиеся в этих местах лет двести назад, отмечали, что, собираясь жениться, юноша боран довольствовался тем, что дарил невесте львиную гриву, шкуру леопарда или рога буйвола. У габбра и сегодня преподносят невестам подобные подарки.

Схватка с этими животными требовала наибольшего мужества. К тому же именно они наиболее опасны для человека. Ведь леопарды и львы чаще всего угрожали жизни безоружных жен воинов, идущих за стадами, и их детей, оставшихся без присмотра у хижин.

Но вот двести лет назад, примерно во второй половине XVIII века, боран начинают менять объект своей охоты. В это время в пограничной с кенийским севером эфиопской провинции Сидамо-Борана, откуда впоследствии в Кению пришло большинство боран, быстро начинает развиваться работорговля. Она продолжалась весь прошлый век и закончилась в этих труднодоступных, никем не контролируемых местах гораздо позже, чем в других районах Африки. Причем объектом «охоты» со стороны арабских, суахильских и амхарских купцов были в основном женщины боран, шентилле и дегодия, которые особенно ценились за красоту.

Вот тогда-то боран увидели в работорговце врага куда более опасного для их женщин и детей, чем львы и буйволы. Отважные и дерзкие воины, оставив в покое животных, начали нападать на караваны охотников за живым товаром. Боран это было делать легче, чем кому бы то ни было из местных жителей, потому что они были единственным в этих местах племенем, имевшим коней и ружья. Боран сражались с работорговцами на равных и выходили победителями.

В конце концов торговцы живым товаром настолько восстановили против себя население, что сами не решались показываться в этих землях. Подкупив вождей и шейхов местных племен, работорговцы получали рабов чужими руками, руками соседей боран и дегодия. И уже в начале этого века было посеяно зерно недоверия между соседними племенами, так как боран и дегодия начали отождествлять своих соседей с работорговцами, с врагами. Например, ни боран, ни дегодия никогда не нападают на шентилле, которые вместе с ними были объектом охоты работорговцев. Но чаще всего нападают на галла, которые были у последних на службе. Кончилась работорговля в этих местах настолько недавно, что еще многие ее помнят. Сейчас условия существования боран изменились, необходимость нападать на караваны и мстить их владельцам пропала. Но порожденный работорговлей обычай уже стал традицией, канонизированным атрибутом язычества. А выкорчевать языческие обряды за одно поколение еще никому и нигде не удавалось.

Редко, очень редко полиции все же случается задержать кого-нибудь из всадников боран. Но среди этих конников необычайно сильно развито чувство локтя, и это часто не дает возможности властям распутать клубок. «Мы пришли в Кению из Эфиопии, — говорят захваченные с поличным боран. — А в Эфиопии можно носить ружья. Мы подданные другой страны, не вам судить нас».

Кенийцы понимают всю сложность положения в районе, и найробийская печать совершенно откровенно признает это. Вот что писала по этому поводу газета «Ист Эфрикэн Стандард» 25 сентября 1970 года: «Большинство воинов, представляющих действительную угрозу, приходят из Южной Эфиопии, где оружие и боеприпасы общедоступны. Но можно не сомневаться, что во время своих вооруженных налетов они объединяются со своими соплеменниками в Кении. Сегодня рейды боран представляют наибольшую угрозу безопасности на севере».

Предпринимаются попытки дать боран новые источники дохода, чтобы возместить потери, которые они понесут в случае отказа от своих набегов. При мге в Сололо местные власти, созвав боран из соседних стойбищ, агитировали их покончить с набегами и заняться земледелием. Участникам собрания было бесплатно роздано 425 лопат и ножей-панг, 263 топора и 230 мешков кукурузы на семена. Пантами и топорами боран остались довольны, но к лопатам отнеслись довольно критически. Пока что во всем районе известны лишь пятьдесят три боран, согласившихся заняться земледелием...

Свидание с большой синицей

Вчера опять мы с ребятами после чаепития разорились за полночь. На улице светает. Проснулись только дрозды. Тянусь за курткой, натягиваю. Вдруг вспоминаю, что к паре синиц, за которой мне сегодня наблюдать, я всегда хожу в штормовке. К куртке они не привыкли, могут испугаться, не будут чувствовать себя естественно в моем присутствии, и работа окажется сорванной.

Иду за штормовкой к вольеру с летягами. Это ночные зверьки, близкие родственники белки. Между передними и задними лапами у них натянута кожистая, покрытая шерстью перепонка. С ее помощью летяги могут совершать длинные планирующие прыжки.

Пока мы с Катериной меняемся куртками, она жалуется на летяг. Сегодня хотела снимать их полет, а они очень любопытные и, вместо того чтобы летать, собираются перед объективом и с интересом исследуют технику. Отправляюсь, бурча под нос, что «мне бы ваши заботы...».

Никак не могу выяснить, например, где ночует синичий самец. Самка-то, ясно, остается в дуплянке, на гнезде, а вот где ночует самец — неизвестно. Утром он появляется около дуплянки так неожиданно и бесшумно, что я никак не могу заметить — откуда. Гнездовая территория большой синицы до одного гектара. Найти его ночью на этой площади леса трудновато, а знать, куда он забирается на ночлег, мне очень хочется.

Довольно холодно, да еще накрапывает мелкий дождик. Но идти примерно километра два, значит, успею согреться. Хозяйство мое навешано на меня со всех сторон: бинокль, магнитофон, полевушка с дневником и бумагой для зарисовок. В кармане коробочка с мучными червями и другими вкусными вещами для Хытьки — самца большой синицы. У нас с ним дружба. Хытька очень любит мучных червей, и я его кормлю с руки. Никто из ребят не верит. Дикая птица в природе — и ест с руки! Ведь обычно появление человека возле дуплянки вызывает у синиц испуг и тревогу. Надо было провести много часов у этого гнезда, чтобы птицы совсем привыкли ко мне.

По дороге заглядываю к одному молодому синичьему самцу. Он начал петь только в этом году и ведет себя почти как человек, который подбирает песню на слух. Синичья молодежь обычно, экспериментируя, расставляет ударения и импровизирует мелодию, пока не получает нужный рисунок песни. Так вот, мой знакомый делает успехи, но еще не добрался до желанного варианта. Я уже неделю хожу его слушать.

Дальше мой путь лежит мимо колонии дроздов. Это, судя по значительной поросли плодовых кустарников вокруг гнезд, старая колония (дрозды, питаясь разными ягодами, распространяют их семена).

Наблюдение за дроздами, к сожалению, не входит в план моей работы, но мне очень интересны их территориальные отношения. У таких птиц, как синицы, есть большой участок вокруг гнезда, который они охраняют и постоянно патрулируют. Синицы весьма похожи на фермеров: их территория кормит все семейство — и родителей и птенцов. А дрозды-рябинники селятся колониями, у них часто бывает два гнезда на одном дереве. Они летают собирать корм на соседнее вспаханное поле, да еще кормятся ягодами.

А раз их гнездо не связано с «приусадебным хозяйством», раз они занимаются «отхожим промыслом», то спрашивается, есть у них территория, которую они охраняют, или нет?

Несколько дней назад я была свидетельницей происшествия, которое, как мне кажется, многое может прояснить. Сойка хотела разорить одно дроздиное гнездо. На помощь хозяевам устремилась соседняя пара. Но родители, вместо того чтобы принять помощь, бросились на соседей и прогнали их со своего дерева (может быть, выгнали за пределы своей территории?). Только после этого они снова принялись за сойку. Но та уже успела утащить одного птенца...

Сейчас в колонии все спокойно, поэтому иду дальше. До конца продумываю сегодняшнюю работу: снова надо проверить границы территории нескольких пар синиц и посмотреть их реакцию на разные типы песен соседей. Но сначала я хочу посидеть и просто понаблюдать.

Наконец прихожу на место. Иногда меня упрекают, что я слишком много времени затрачиваю зря, что надо ставить конкретные задачи и конкретно решать их. Но мне кажется, что необходимо сначала хорошо приучить птиц к себе, а себя к птицам, научиться смотреть на мир их глазами. Только тогда многое можно увидеть и понять. Большая синица — удивительно активное, легковозбудимое и в некотором смысле социальное, общительное создание: разобраться в ее жизни непросто.

Я сажусь на поваленное дерево невдалеке от гнезда. Раскладываю свое хозяйство. Синицы еще не проснулись. Хорошо, значит не опоздала.

Минут через двадцать появляется Хытька, как всегда, неизвестно откуда. Сначала он осматривает, все ли в порядке. Это его непосредственные обязанности: охранять территорию да еще кормить детей.

Гнездо — вот это уже забота самки. На дно дуплянки она натаскивает мох, после чего остается сделать углубление — лоток, где будут лежать сначала яйца, а потом и дети. Большие синицы делают лоток из шерсти или волоса. Но если мха в лесу достаточно, то с шерстью дело обстоит посложнее. Однажды я нашла синичье гнездо, лоток которого был аккуратно выстлан красными и зелеными волоконцами мохеровой шерсти! Цивилизация проникает и в птичье царство...

Самец при постройке гнезда лишь сопровождает самку и поет. Бездельничает на первый взгляд. Ничего подобного: он трудится! И это нелегкий, ответственный труд: песней самец заявляет свои права на территорию.

Как-то мне довелось наблюдать такую житейскую сцену. Синичья пара отлучилась на полчаса. В это время показался посторонний самец и решил посмотреть, не подойдет ли ему данная «жилплощадь». Но в момент, когда он осматривал дуплянку, появились ни о чем не подозревавшие хозяева. Уже через секунду самцы сцепились и, не удержавшись на веточке, упали в траву. Еще через полминуты чужак был с позором изгнан. А самка? Она мельком взглянула на драку, влетела в дуплянку и как ни в чем не бывало принялась устраивать принесенную в клюве порцию мха.

Прогоняя чужака, самец преследовал его лишь до некоего, одному ему известного места. О, это особое место! Всякий раз, когда пара издали летит к своему гнезду, на каком-то незримом рубеже самец вдруг начинает петь. Я принялась специально наблюдать. Оказалось, что самец прекрасно знает границы своего участка. Много раз я пыталась определить, по каким же признакам проведена граница. Иногда она проходила по просеке или лесной тропинке. Чаще, однако, никаких видимых ориентиров не было. И все же самец ни разу не ошибался. Для него рубеж был так же явствен, как если бы всюду стояли пограничные столбы. Наверное, существуют какие-то отметины, которые человек не замечает, а может, даже и не в состоянии заметить. Ведь известно, что птицы видят мир далеко не так, как его видит человек.

Сегодня холодно, самка сидит в дуплянке и греет своим теплом крохотных, недавно вылупившихся детей. Их очень много: двенадцать. Маленькие комочки, почти голые, со слабым серым пушком на тельце. Самец собирает корм: паучков и гусениц для детей и самки. Вот он появляется около гнезда с большой зеленой гусеницей. Подлетев к дуплянке, издает тихий позыв: «цили-цили».

И птенцы, которые до сих пор сидели тихо-тихо, вдруг начинают нетерпеливо пищать. Самец влетает в дуплянку и через несколько секунд появляется наружу уже без гусеницы. И снова отправляется на поиски корма.

Сигнал, который издает самец перед тем, как влететь в дуплянку и накормить птенцов, по мере их взросления будет становиться все более важным. Этим сигналом в период обучения полету самец и самка станут созывать птенцов. И птенцы будут безотказно лететь на него, потому что с момента появления на свет этот писк был для них связан с «прибытием» пищи. Но вот прилетевший самец заметил, что я на пенек перед собой кладу творожные крошки и муравьиные яйца. Он их очень любит. Подлетает. Сейчас он прыгнет на ветку над пеньком, а потом на пенек... Но что это? Ветки нет! Она висит сломанная. Нет его любимой ветки, на которой он так любил отдыхать. Наконец, это его любимый песенный пост, с него он хорошо виден всем соседям! Все это мгновенно проносится в моей голове, я расстраиваюсь за Хытьку и вдруг слышу его возмущенные крики. Хытька тоже ужасно огорчился...

Все-таки я права, что много времени трачу «зря», иначе бы я никогда не поняла, что сейчас случилось.

Дальше, на ближайшие три часа, у меня довольно нудная работа. Досконально все протоколировать в дневнике: куда полетел, зачем, сколько времени занимался тем-то и тем-то. Все это материал, который заговорит только при статистической обработке. Вот самец принес гусеницу птенцам. Самка решила немного сама поесть. Она вылетела на минутку, нашла несколько гусениц, съела, а еще несколько выпросила у самца. При этом она смешно присаживается перед ним и трепещет крылышками. Совсем, как это делает птенец большой синицы. Это поведение самки и самца называется ритуальным кормлением. Подкрепив свои силы, самка возвращается в дуплянку. Все-таки довольно холодно, детей надолго оставлять без обогрева нельзя...

Теперь я отмечаю места, где родители собирают насекомых для птенцов. Лес по-разному прогревается солнцем. Ночь была холодная, насекомые попрятались в укромные уголки. По мере того как лес прогревается солнцем, они начинают оживать и выползать из своих укрытий. Сначала это происходит на более освещенных и теплых местах. Я уже знаю, что рано утром птицы кормятся высоко в кронах лиственных деревьев. После обеда они перебираются ниже, а еще позже — на ели, которые прогреваются позднее всех. Вот наконец выглянуло солнце; утих ветер. Все вокруг посветлело, повеселело. Это отразилось на птицах. Зяблики начали петь свою песню более спокойно, плавно и с большим воодушевлением. Я не раз замечала, что при сильном ветре птицы поют как-то очень нервно. Может быть, из-за шума листвы они хуже слышат своих соседей — самцов-соперников?

Вдруг вижу: мой Хытька припал к земле, втянул голову в плечи, прижал перья и нацелил клюв вверх. Типичная реакция затаивания при появлении хищной птицы. Поднимаю глаза — самолет. Эх Хытька, Хытька! Испугался самолета, спутал его с ястребом... Наверное, синица распознает не ястреба, а только силуэт, напоминающий хищника. Стереотип видения, стереотип мышления. Хорошо бы это проверить...

Досидев до полудня, я отправляюсь на другие участки, чтобы картировать их, то есть наносить границы территорий. Делается это так: брожу вокруг дуплянки с магнитофоном, то приближаясь, то удаляясь. На пленке у меня записана песня большой синицы. Раз слышится песня, значит появился соперник, претендент на территорию. Надо ему дать отпор — и самец тотчас кидается на звук. При этом птице неважно, что она не видит чужака. Самец яростно атакует магнитофон. Я начинаю уходить от дуплянки. После того как я отступаю за пределы территории, птица успокаивается: «самозванец» изгнан! Так, двигаясь вокруг дуплянки, я наношу на своем плане границы птичьих владений.

В два часа отправляюсь обедать. Но на обратном пути заглядываю к одному гнезду. Тоже синицы, близкие родственники большака — гаички. Это гнездо устроено в дупле старой осины, нашла я его случайно. Недавно проходила недалеко от этого места и услышала очень жалобные крики пары гаичек и какой-то стук. Я подошла и увидела: рядом с дуплом сидит дятел и старается забраться внутрь. Испуганные птицы пытаются защитить свое гнездо, прыгают по веточкам, кричат. Самка, раскинув крылья, даже налетает на дятла. После нескольких безуспешных попыток проникнуть в дупло дятел улетел, а бедные родители еще долго не могли прийти в себя. Тогда я очень удивилась, почему так испугались птицы и что надо было здесь дятлу? Позднее я узнала, что дятлы иногда разоряют гнезда мелких птиц.

Я стала часто заходить к этому семейству. Дятла я еще раз видела у того же дерева. Но он так и не смог подобраться к гнезду через узкое отверстие. На всякий случай я все же покинула свой наблюдательный пост и прогнала дятла.

Сейчас у этого гнезда все спокойно, и я наконец отправляюсь домой.

Нас здесь пятеро ребят. Мы с Катюшей, рыжей озорной девчонкой, и еще трое: Сережка, Миша и Оля.

Сережка — здоровенный парень.

У него первый разряд по боксу и второй по самбо, а занимается он сигнализацией муравьев, и поэтому мы посмеиваемся над ним.

Мишка — толстый, добродушный, занимается агрессивным поведением мышей. Оля работает с лягушками. Она целыми днями пропадает на болоте. Мишка шутит, что она встает и ложится с лягушками.

Дежурит сегодня Сергей. Значит, суп будет опять пересолен. Он рассеянный и обычно солит дважды.

Мы биологи. То есть пока еще не совсем биологи — студенты. Но защита диплома близка!

Обед проходит в мрачном настроении. Идет дождь, понедельник, и вообще работа не ладилась. Я не могла разгуливать с магнитофоном под дождем, у Мишки из-за дождя мыши скучные и не пожелали драться, у Сережи убежал любимый муравей по кличке Босс (они у него помечены красками). А Катюша после ночного дежурства никак не может стряхнуть сонливость. Неудачный день, словом.

После обеда иду спать до шести часов. Проснувшись, сажусь за дневник, привожу его в порядок, а потом принимаюсь за изготовление чучел синиц для завтрашнего опыта.

Дело в том, что при охране территории самец нападает только на самцов, чужая самка обычно не привлекает его внимания. Вот я и хочу выяснить, как же синицы различают самцов и самок. Внешне они очень похожи, только у самцов черная полоса несколько шире, чем у самок. Но, может быть, главная разница в манере поведения? Так или иначе сначала надо проверить «эффект черной полосы». Я пробую сделать макеты большой синицы, отличающиеся шириной и яркостью нагрудной полосы. Завтра попробую подсунуть их птицам, как-то они отнесутся?

К восьми часам народ собирается на ужин. После ужина — чаепитие. Рассказываем друг другу, что произошло за день, что-нибудь читаем, слушаем музыку, спорим, обсуждая очередную «сумасшедшую идею».

В полночь расходимся. Катюша идет к своим летягам, Мишке надо на контрольную площадку перевернуть ловушки, а остальные отправляются спать. Ложусь с мыслью, что мои чучела синиц, если разобраться, не выдерживают никакой критики. Додумать, однако, не удается — сплю.

Марина Жарская

На дне Хантайки

Эта история произошла со мной на устье Хантайки. Хантайка — река не великая, но с высокими крутоярами, быстро-точная, несет прорву воды. Начиная бег свой из озера с таким же названием, она перескакивает через четыре каменных гряды. На последней возводится Заполярная ГЭС.

Дорог сюда нет. Летом грузы доставляют по реке, а зимой — самолетами. Есть у нас и третий вид доставки грузов — по зимнику, который соединяет стройплощадку с перевалочной базой.

В конце навигации, когда Хантайка покрывается льдом, по Енисею еще продолжают поступать строительные материалы и оборудование. Их выгружают на развилке этих рек. Там и находится перевалочная база. На ней-то я и работал.

...До того памятного дня мы трое суток отсиживались в бараке: бесился буран, да такой, что на ветру не было сил устоять, а вытяни руку — рукавицы не видно, поневоле будешь бездельничать. А когда немного поутихло, просветлело, нагрянул мороз. Пятьдесят, не меньше. Но мороз без ветра — не так уж страшно, и мы вышли на работу. Знали, что грузы стройке позарез нужны.

Подхожу я к этому месту, где оставил «батю», прислушался... Работает мой бульдозер под снегом. Занесло его по самый капот, одна кабина над сугробом торчит. Мотор не выключил. Заглуши его — с бедой сроднишься: заморозится. Все эти три дня заправлять приходил — шел по протянутой от барака веревке, иначе нельзя: закружит, запутает снежная буря...

Выполнил я первое задание, расчистил погрузочную площадку и сижу себе в тепле — у меня кабина с обогревом — посматриваю в заоконную пургу. В полярной ночи вихри со свистом неслись по гладкому, вылизанному льду Енисея, а достигнув устья Хантайки, изгибались и, покружив, продолжали свой бег поземкой по заснеженной притоке. Ветер завывал на тысячу голосов, гитарно гудел в обледенелых кустарниках. Это были звуки, знакомые мне с детства. Они запали в мою память как наследство от ветродуйных приуральских степей, откуда я родом.

Мои мысли прервал стук в дверцу. Стучал мастер Добрыня — грузный, морщинистый старик, суровый на вид, на самом деле добрейшей души человек, потому так и прозвали его. Он прокричал:

— Друг! Расчисть-ка дорожку для разворота «КрАЗов», — и, очертив рукой полукруг, по которому я должен пройтись отвалом, зашагал к ближнему автокрану. Возле него уже горел костер, вокруг которого стояли такелажники.

Я развернул «батю» и, нагромождая по бокам торосы снега, двинулся по кривой на середину Хантайки... Не думал Добрыня, на какую беду послал меня. Да разве можно обвинять его? Кто мог предугадать, что случится в следующую секунду...

Сначала раздался раскатистый треск, как выстрел, и... бульдозер начал оседать. Я рванулся к правой дверце, но неодолимая тяжесть собственного тела потянула меня в противоположный угол сиденья; глянул в окно — так и есть: кабина быстро кренилась влево, а по бокам и впереди с треском ломались, дыбились льдины. Произошло самое страшное: машина всей своей многотонной тяжестью проваливалась в черноту. Понятно, что никакая сила уже не могла остановить это падение в бездну. Я заорал: «Стой, «батя»! Оста-но-ви-и-ись!» — и стал метаться в кабине с отчаянием раненого, гибнущего зверя.

Двери — ни та, ни другая — не открывались! Как будто их наглухо заколотили. Видно, снаружи на них давил большой напор воды. Я уже решил разбить лобовое стекло, да вовремя спохватился, сообразил, что захлебнусь прежде, чем выберусь из пробоины. Там, за этой тонкой прозрачной стенкой, бурлило, клокотало, пузырилось... но вскоре все утихло.

Я остался наедине с пугающей темнотой. Мною овладел страх — произошло то, чего уже не исправить.

Из панического оцепления меня, заживо погребенного, вывел толчок. Догадался: бульдозер сел на дно. Вернее, полулег, втиснувшись гусеницей и левым бортом в донное углубление. Это я понял по скрежету песка и камня о наружную обшивку двери. Оставался один выход — через правую дверцу. Отчаянным усилием попытался открыть ее, но она по-прежнему не поддавалась. Все происходило куда быстрее, чем это может показаться сейчас, когда я рассказываю...

Чувствую: за голенища унтов пробивается вода. Мне и в голову не приходило, что кабину может затопить. Я даже обрадовался... Подумал: если вода наберется в кабину настолько, что внутреннее ее давление уравняется с наружным, то дверь откроется, а там — и свобода!

Ничего не оставалось, как ждать.

Хоть волком вой. Все во мне, каждая молекула вопила: «Спасайся! Спасайся!» А как? Одна надежда — всплыть в майну. Вознесся мысленно туда, на поверхность Хантайки, под небо, на морозный воздух, заштрихованный пургой. Спохватились ли друзья? Канат, что ли, сбросили бы... Ухватился, наверняка бы вытащили... Невольно прилип лицом к дверному стеклу, скосил глаза ввысь в надежде увидеть просвет в ледяном потолке, а может, и спущенный канат в нем, да куда там, темнота такая, что хоть вытаращи, хоть зажмурь глаза — одинаково. Как закопченную заслонку перед зрачками поставили.

Прикинул: сколько потребуется времени, чтоб всплыть, хватит ли воздуха? Главное, думаю, подниматься надо с расчетом на снос течения, навстречу ему и под углом вверх. Плавать-то я хорошо умел, на соревнованиях по прыжкам в воду, бывало, первые места в районе занимал. Снял меховую куртку и шапку-ушанку. Чтобы не тормозили и не сковывали движений при подъеме. Все продумал.

А вода уже по грудь набралась.

Решаю: пора!

Уперся ногами в стойку педалей управления. Руками охватил дверную ручку. Надавил на дверь, она, как ни странно, свободно подалась от меня... Я и охнуть не успел, как сильный прилив воды ударил мне в лицо. Чуть не захлебнулся! Зашумело в ушах. А над головой: буль... буль... буль... буль...

Хлынувший в кабину поток вытеснял воздух. Пустота уменьшалась с поразительной быстротой. Ударила мысль-молния: набрать воздуху! Спружинил ногами. Взлетел к притолоке: вдохнул полную грудь... и — скорее в проем двери...

Вода была теплой, упругой и вязкой, как кисель. Я изо всех сил загребал руками, но мне почему-то казалось, будто я не продвигаюсь, а болтаюсь в густом месиве на одном месте. На самом деле я понимал, что всплываю по намеченному курсу — наклонно вверх против течения.

«Попаду или нет?! Попаду или нет?!» — мысленно повторял я, то и дело запрокидывая голову. И вскоре увидел над собой, не по вертикали, а впереди — по той прямой, куда стремился, — желтое пятно. В том, что это была майна — отверстие в ледяном потолке, — я уже не сомневался. Достаточно было отклониться влево или вправо на четыре-пять метров, и все — неминуемая гибель. Не успел бы срезать угол — снесло.

Но радость моя была преждевременной. На поверхности воды меня ждало разочарование. Когда я вынырнул, то не поверил своим глазам: около майны — ни души. Значит, не заметили моего исчезновения... Сам я без посторонней помощи выбраться из майны не мог. Края ее выступали на полметра из воды и были гладкие, словно отполированные. Зацепиться не за что. Попробовал. Безуспешно! Стал кричать что есть духу.

Вся одежда: ватные брюки, шерстяной свитер, теплое белье, собачьи унты — точно губка напиталась водой и каменной тяжестью тянула вниз. Еле удерживал себя на плаву. К тому же давал знать жгучий мороз. Леденели, покрываясь коркой льда, волосы. Немели, отмораживались лицо, уши... Спасался только тем, что окунался в воду, которая действительно была теплой, как парное молоко. После каждого нырка звал на помощь и прислушивался. Услышал неясные звуки, сначала отдаленные, глухие, потом нарастающие. Голоса усиливались с порывом ветра. И вдруг я услышал их совсем близко и четко.

— Держись!.. Давай багры... веревки.

— И-и-ех! Куда угодил!..

Я повернулся на голоса и сразу увидел нескольких человек, сгрудившихся у майны, на краю проторенной моим «батей» дороги. Одни спускали на воду багры, другие закидывали веревки, третьи стояли неподвижно, пораженные увиденным...

Среди них выделялась огромная фигура Добрыни. Морщинистое лицо его удивило меня: по щекам крупными горошинами скатывались слезы.

Выступили они и у меня.

Виктор Шабалин

В час прорыва

Возвращаясь к прошлому, нельзя отделаться от ощущения, что ледник в чем-то навязал нам свою волю. Пробудившись от десятилетнего сна, он вырвал из круга привычных обязанностей множество людей и бросил их в водоворот бурных, хотя и не неожиданных событий.

В середине апреля рабочий геологической экспедиции Раводж Боев возвращался на пустовавшую зимой базу геологов. Она располагалась в самых верховьях Ванчской долины, в одном из характерных уголков Западного Памира. За ближайшими горными гребнями находятся высочайшие вершины Союза — они нередко превышают Эльбрус — и крупнейший ледник в стране. Правда, в отличие от Кавказа здесь выпадает меньше осадков, но зима 1972/73 года была многоснежной. Десятки весенних лавин прорезали окрестные склоны сверху донизу... Знакомый Боеву путь был опасным и требовал осмотрительности. Миновав мост за ледником Русского географического общества, Боев неожиданно увидел темную рваную массу льда, перегородившую долину. Ему, жителю гор, не нужно было объяснять ничего. Тревожная весть — ледник Медвежий снова двинулся — облетела долину...

В Институте географии АН СССР эту новость уже ждали с осени предшествующего года. Именно тогда сотрудники Памирской высокогорной экспедиции отметили необычно высокие скорости в средней части ледника, где на его поверхности образовалась волна, довольно быстро продвигавшаяся вниз, к языку ледника.

«Пора! — говорил начальник этой экспедиции Леонид Дмитриевич Долгушин. — И период, прошедший после последней подвижки, и волна, и скорости — все одно к одному... Положение настолько серьезно, что я предупредил местные и республиканские власти...»

Последний бросок ледника Медвежьего был в 1963 году. В то лето полевые работы для гляциологов на Памире не планировались, и наши сотрудники прибыли на место событий к самому финалу — ледник стоял в сотне метров от небольшого поселка геологов, нависая над ним всей своей рваной массой. Спустя короткое время прорыв подпруженного озера вызвал мощный сель, который оставил на месте поселка пятнадцатиметровый слой грязи и камней...

Теперь сообщение с Памира означало для нас срочные сборы и вылет. То ли на две недели, то ли на полный полевой сезон — в конце концов сообщение исходило от одного человека, а он мог ошибиться... Местная метеослужба уже поднята по тревоге, но еще ни один специалист не прибыл на ледник. Непогода, лавины, глубокий снег — множество самых обычных препятствий... Пока в Душанбе ожидаем «МИ-8», зафрахтованный «гидрометами», машина с отрядом Таджикской гидрометеослужбы уходит к месту событий в обход — через Ош, Мургаб и Хорог. Вместе с нами летят геологи. Им трудней всего. Кончится подвижка, мы уйдем, им оставаться. Нам, гляциологам, — новые сведения о сложном механизме природы, им — срыв плана, материальные потери, акты, отписки — все неизбежные последствия. Одни только уничтоженные подъездные пути к участкам работы чего стоят!

Пока летим, мысленно пробую представить своего нового начальника. Тридцатые годы — север Урала и Печора... Потом война... Командир пулеметной роты. Для такой должности, пожалуй, повезло — отделался ранением. Дальше Дальний Восток и Сибирь, снова Урал, на этот раз Полярный. Открытие новых ледников. Потом Антарктида, северные окраины Тибета, наконец Памир. Верно, особой прочности характер надо иметь для такой жизни...

Доктор географических наук Леонид Дмитриевич Долгушин занимается ледником Медвежьим с 1963 года. Он впервые в мире провел на этом леднике непрерывный ряд наблюдений от подвижки до подвижки. Правда, наблюдения проводились только летом. Очень жалеет, что вновь упущено начало движения языка. Тема его исследований — важнейшее звено в познании малоизученных горных районов. В самых разных местах внешне спокойные, иногда полумертвые ледники вдруг оживали — и тогда миллионы тонн льда рушились на дороги и долины...

С освоением гор люди все чаще будут сталкиваться с подобными катастрофами. Чтобы избежать разрушений, человек должен изучить характер и повадки ледников.

На этот раз на ледник Медвежий двинуты солидные силы как с воздуха, так и с суши...

Только нас высадили — километрах в двадцати от базы геологов, — как вдали в облаке пыли появился мощный «ГАЗ-66». Гидрологи. Вылезают пропыленные, усталые. Первым представляется начальник отряда — совершенно выгоревший на солнце, с белыми, как от перекиси, волосами и такими же усиками — Лев Соколов. Гидрологи посмеиваются: «Нас опередили...» Отшучиваемся, обещая самые лакомые куски Медвежьего. Но вскоре сама жизнь расставила всех нас по своим местам.

Ледник шел в верховьях Ванчской долины. Огромный ледяной «сапог» его вышел на слияние трех рек — Абдукагора, Дустироза и Хирсдары, питающих Ванч. Гидрологи обслуживали посты на реках и на озере в долине реки Абдукагор, подпруженной ледником. На базе у них размещалась оперативная группа с рацией для передачи данных в Душанбе. В задачи нашей экспедиции входило изучение поведения ледника, который превратился в плотину, преградившую путь водам озера вниз, к долине. Цель у нас была одна — предупредить долину о стихийном бедствии. Каждая группа отдельно этой задачи не решила бы, но опасность, как правило, заставляет людей объединяться. Вместе с гидрологами мы проводили облеты. С воздуха было особенно заметно приближение прорыва. Вода в подпруженном озере прибывала каждое мгновение, и многочисленные колонки цифр характеризовали темп ее подъема, объем, уровень и т. п. Особую тревогу вызывал у нас участок ледника между долинами рек Дустироз и Абдукагор — здесь воды озера вплотную подступали к поверхности ледника. Еще немного, и она выйдет на лед, прорежет его своим течением, и в образовавшееся русло по краю ледника хлынет все озеро, покатится вниз по долине. Так считает большинство...

«Нет, — возражает Долгушин. — Прорыв произойдет, как и в 1963 году, поперек ледника, в зоне растяжения языка...»

Пусть позиции исследователей разные, это даже лучше — мы сможем так предусмотреть все возможные варианты. Но опасность в районе Дустироза выглядит пока нагляднее, она имеет здесь более отчетливые очертания. Ощетинившись пиками серраков (острые ледяные глыбы), ледник напоминал разъяренного дикобраза, а лабиринты его трещин походили на противотанковые рвы. Проводить какие-либо наблюдения с поверхности ледника, даже ходить по нему было невозможно.

Окружив ледник целой системой геодезических пунктов и базисов, фиксируя оптикой малейшие изменения его, нам оставалось отойти на заранее подготовленные осадные позиции. Однако ледяная глыба, выбранная для засечки координат, настолько быстро меняла свои очертания, что мы не всегда могли ее обнаружить при повторных наблюдениях. Наш ледник до конца сохранил наступательный порыв: накрывая вехи, которые были выставлены для наблюдения за продвижением его конца, он отрезал их от нас бурным потоком. Правда, высадив на короткий срок «тактический десант» с вертолета, мы выправили положение: поставили новые вехи, продолжили створ. Ледяные глыбы валились на единственную тропу, которая вела к отдаленным фототеодолитным базисам. Как только гидрологи выставили свои рейки у боковых морен, они были также снесены обвалом. Но центром всех проблем оставалось озеро — фугас, готовый взорваться каждую минуту и принести беду жителям долины. Мы помнили об этом постоянно.

К середине июня на базе собралось несколько десятков человек. Кроме участников экспедиций и хозяев базы — геологов, здесь находились журналисты и кинооператоры. Дата прорыва волновала их ничуть не меньше, чем нас. Они тоже ждали заключительного аккорда, кульминации затянувшегося прорыва. К нам регулярно прилетают члены республиканской комиссии по борьбе с паводком. Прибывает и подкрепление. У соседнего ледника Русского географического общества обосновалась группа алма-атинских специалистов по селям, а в помощь нашему оперативному центру приехали двое теоретиков-ташкентцев из Среднеазиатского гидрометеорологического института. Долгушин, оставив двух человек на базе для наблюдений за скоростями движения льда, перебрался за ледник, чтобы произвести топографическую съемку с дальних базисов. Не дремали и геологи. Они забрасывали своих людей и грузы вверх по долине Абдукагора — искали новые пути к своим объектам, так как ледник перекрыл старые, и одновременно тщательно обследовали ледовую плотину. Эти обследования были необходимы: наблюдений с вертолета было недостаточно. Даже высоту плотины определить визуально просто невозможно, потому что поблизости не было сопоставимых предметов. Кроме того, именно геологи занимались, помимо своих забот, размещением, снабжением и обеспечением безопасности вновь прибывших. Можно представить состояние начальника партии Владимира Акимовича Ецкова, на голову которого подобно лавине свалилась вся эта масса хлопот!

На основе информации, поступавшей с различных постов и базисов, к середине июня стало ясно, что над долиной нависла угроза еще более серьезная, чем в 1963 году. Объем озера превысил 18 миллионов кубометров, а ледник и не думал останавливаться. Озеро росло, а вместе с ним увеличивалось напряжение ожидания... Вновь прибывших удивляло поведение работающих на леднике людей, их внешнее спокойствие. Кроме новичков, никто уже не обращал внимания на грохот непрерывных обвалов, доносившийся с ледника. Постоянный гул и удары падающих глыб стали такими же привычными, как шум машин на улицах Москвы.

Корреспонденты нередко обсуждали особенности съемки на Медвежьем, реакцию людей, их ожидание бедствия. Как-то мне пришлось разубеждать одного товарища, который предполагал снять смятение, бегущих людей и тому подобные сцены. Позже события показали: люди оказались настолько собранны и подготовленны, что встретили прорыв даже с долей разочарования — они были готовы к более тяжким испытаниям.

Накануне прорыва озера прекратилось всякое движение по долине. Единственным транспортным средством остался вертолет. Повсюду таблички: «Выход в долину запрещен». Ухудшилось положение с питьевой водой. На склонах повыше разбили палатки. В первую очередь освободили дома базы вблизи обрыва, где предполагался основной сброс воды из озера. Были введены дополнительные сроки связи по рации, в том числе и ночные. Десятки людей сосредоточились на крохотном пятачке у подножия хребта. Обвалы на леднике как будто стали реже... Над Медвежьим нависла напряженная тишина.

С конца второй декады июня стала портиться погода. Хмурая облачная завеса навалилась на окрестные гребни, и сразу все краски как-то поблекли, слиняли, выгорели. Низкое сумеречное небо, грязная вода в потоках, осыпи морен, потеки грязи — все как будто смешалось, потеряв цвет и очертания.

19 июня — десятилетие прорыва 1963 года. Погода без перемен. Утром с базы Ецков уводит рекогносцировочную группу для очередного обследования перемычки плотины. Неожиданно в 8 часов (обычный срок радиосвязи у гидрологов) доносится крик из палатки с рацией:

— Вода в озере падает!

На бегу успеваю отметить, что вода в речке Хирсдаре необычно грязная, а в Дустирозе бледно-зеленоватая. Значит, все-таки Долгушин был прав — поперек ледника! Вода из озера прорвалась по разрывам в теле ледника в Хирсдару. Из палатки радистов доносится незатихающий поток морзянки — данные для поселка Ванча и Душанбе. На лицах всех одновременно облегчение и тревога... Дождались, но что же дальше? Стоять на направлении главного удара — особая честь, но, если допущен какой-то просчет в оценке его мощи, от нашего крохотного пятачка к утру не останется и следа, а нас самих, мокрых, перепуганных, будут снимать вертолетом с окрестных склонов.

Связь с озером поддерживается теперь непрерывно. Поступают все новые и новые данные. Темпы падения уровня озера все возрастают — к концу суток до полуметра в час. Это уже всерьез. Есть опасения за группу Ецкова. Но вскоре они возвратились, пройдя взбунтовавшуюся реку по лавинным конусам. С наступлением темноты на опустевшей базе (остались лишь дежурные) включены все источники света, в том числе большой прожектор. В его свете вздувшаяся Хирсдара мечется от обрыва у базы к морене и обратно... Выше по склону светящиеся красные палатки гидрологов. Там сейчас никто не спит — оперативный центр работает вовсю. Геологи дублируют связь с Большой землей. Время от времени с базы взлетают ракеты — совсем маленькие и беспомощные в сравнении с тьмой и оглушительным ревом ночи.

Почти сутки где-то сквозь ледник невидимыми путями вода прокладывала себе дорогу и наконец прорвалась! Утром вздувшаяся грязно-коричневая масса несется мимо базы вниз по долине, сметая все на своем пути. Ничто живое не может ей противостоять. Хирсдары как будто и не было. Даже альпийские галки сегодня отсиживаются в скалах. Тугой мощный рев потрясает окрестности. Вода несет столько грязи и камней, что кажется плотной, почти твердой... Ее напор так велик, что стрежень главного потока словно приподнялся над берегами. Поток бросается то к леднику, то к базе. Рыхлые породы размываются моментально, остатки морены, пережившие прорыв 1963 года, снесены на глазах. С противоположного берега долины спустился огромный оползень. То и дело рушится ледник. Взбесившаяся вода переворачивает огромные глыбы льда — до десятка метров в поперечнике, — как камешки на ладони, и тут же беспощадно дробит в куски. Поток на глазах углубляет русло, вгрызаясь в толщу гальки и валунов. Вот глыба льда, словно бульдозер, срезает небольшой галечниковый остров. Время от времени откуда-то из-под ледника вырывается очередная масса воды, и вниз по потоку прокатывается коричневый бурлящий вал. На месте крупных затопленных камней поднялись растрепанные, косматые столбы грязной воды. Вода там кипит и бьется с жуткой силой, непрерывно выбрасывая груды гальки и куски льда. Кажется, работает фантастический гидромонитор. Над рытвинами бурунов стелется водяная пыль. Часть ледника вдруг осела, и мы увидели трещину, расширявшуюся с каждой секундой. Голубоватый лед задержался на мгновение и, подняв массу обломков и ледяной пыли, рухнул прямо в бешеную воду. Разгул стихийных сил продолжался... Но сделано самое главное: Ванчская долина предупреждена. Значит, мы выполнили свой долг.

У палатки идет непрерывная обработка данных. Они тут же уходят в эфир. Правда, максимальный сток по прогнозу оказался несколько завышенным, да и пик паводка прошел часа на три раньше, но это уже только коррективы. Ясно одно — самое трудное позади, и оно не застало нас врасплох.

После полудня вода пошла на убыль. Вечером сквозь потрескивание и шумы эфира пробился усталый до безразличия, чуточку хрипловатый баритон радиста из поселка Ванча:

— Порядок, порядок... Аэродром подмыло, мост успели разобрать, посносило столбы, дорогу. Жертв нет, убытков могло быть больше...

В ту ночь люди на базе геологической партии в верховьях Ванчской. долины спали беспробудным сном. Перед новым прорывом наступило затишье. Через две недели вал воды и камней снова пронесся вниз по долине. Его встретили, как и первый.

В. Корякин

Ледник Медвежий, июнь 1973 года

Одиссея большерецких острожников

Главы из книги «Пираты, корсары, рейдеры», которая готовится к изданию в издательстве «Наука».

«Я слышал, что в XVIII веке некий Бенёвский совершил удивительное плавание от берегов Камчатки в Европу, а затем пытался основать вольную республику на Мадагаскаре. Не могли бы вы на страницах «Вокруг света» рассказать об этом человеке и его путешествии?»

А. Сергеев, Днепропетровск

В ночь на 27 апреля 1771 года в Большерецком остроге на Камчатке вспыхнул бунт. Успех бунта был предрешен не столько количеством восставших — девяносто ссыльных на семьдесят человек гарнизона, сколько, по-видимому, растерянностью стражи перед подобным бессмысленным с ее точки зрения действием — бежать из острога было просто некуда. Уходить по суше означало верную гибель. Морем? Но к Большерецкому острогу был «приписан» только небольшой галиот «Святой Петр», пригодный лишь для каботажного плавания.

Компания ссыльных в Большерецке была довольно разношерстной. Старик Турчанинов с вырванными ноздрями и отрезанным языком — бывший камер-лакей Анны Иоанновны, участник заговора 1742 года с целью возведения на престол Анны Леопольдовны. Иосаф Батурин — бывший офицер, который в 1749 году должен был со своей командой подавить бунт рабочих на фабрике Болотникова, а вместо этого решил с помощью солдат и мастеровых заточить Елизавету и возвести на престол ее мужа Петра. Были среди ссыльных и члены первого российского «парламента» — комиссии об Уложении, созванной Екатериной, когда она еще не забыла своих благих намерений создать из России просвещенное государство; гвардейские офицеры, медик Магнус Мейдер, швед Винблан и люди без званий и чинов — мастеровые, крестьяне.

И находился еще в остроге пленный польский полковник, уроженец Венгрии Бенёвский, тридцатилетний человек, попавший сначала в Казань, умудрившийся оттуда бежать и добраться до Балтийского моря, сосланный затем в Тобольск и Охотск. Он-то и стал тем человеком, чья энергия, невероятный авантюризм и дар убеждения смогли объединить всех ссыльных.

Итак, ночью 27 апреля 1771 года ссыльные захватили острог. К восставшим примкнули купцы, солдаты, матросы, промышленники и даже их жены. (Эти события и дальнейшие приключения восставших впоследствии были описаны самим Бенёвским, выпустившим полную романтических измышлений книгу мемуаров. К счастью, до нас дошел куда более надежный, документальный источник — «Записки канцеляриста Рюмина». Этот журнал попал к русскому резиденту в Париже Хотинскому и был передан им в иностранную коллегию. После того как с ним ознакомилась императрица, журнал был сдан в архив и опубликован только в 1822 году.) Восставшие составили — скорее всего по инициативе Бенёвского — программное письмо Екатерине, в котором обвиняли ее в незаконном захвате престола, а ее вельмож — в грабеже народа. Погрузили на галиот все припасы из крепостных складов, за которые Бенёвский оставил расписки, где именовал себя скромно и просто: «пресветлейшей республики Польской резидент и Его императорского величества Римского камергер, военный советник и регементарь». И подняли паруса.

Задача Бенёвского была нелегкой. Совершенно очевидно, что сам он стремился попасть в Европу. Мысли многих других путешественников были не так определенны. И уже через несколько дней среди его команды начались разногласия. Бенёвский показывал своим спутникам зеленый конверт, уверяя, что в нем письмо Павла римскому императору с просьбой руки его дочери. Письмо было рассчитано на тех, кто попал на Камчатку за участие в заговорах в пользу нелюбимого сына Екатерины или мог рассчитывать на его милости. В любом случае идти надо было на юг, вдоль Курил. Карт не было. У беглецов оказался лишь отчет об экспедиции в Тихом океане английского путешественника и пирата лорда Ансона.

Трудности в пути усугублялись и тем, что не все на борту суденышка примкнули к восставшим добровольно. В первую очередь это касалось команды судна. Штурманские ученики Измаилов и Зябликов и матрос Фаронов договорились обрубить якорный канат, как только ссыльные сойдут где-нибудь на берег, и увести захваченный корабль. Бенёвский узнал о заговоре и высадил зачинщиков на необитаемом острове, оставив, однако, им запас ржаной муки. (Через несколько месяцев их снял с острова промысловый корабль.)

Вскоре на галиот обрушивается шторм. Плохо закрепленные в трюме грузы сорвались, и «Святой Петр» чуть не опрокинулся. Наконец добрались до острова, на котором жили японцы. Беглецам нужно было испечь хлеба. Японцы отбуксировали корабль в удобную бухту, привезли воды, пшена, но на берег не пустили, хоть русские, знавшие по слухам, что японцы допускают в свою страну голландцев, пытались убедить их, что «Святой Петр» — судно голландское и идет в Нагасаки.

Хлеба напекли на другом японском острове, где их встретили радушно, даже снабдили свежими овощами. Там, у острова, простояли почти месяц, отдыхали от тяжелого пути.

16 августа галиот встал на якорь в бухте у Тайваня. На следующий день часть экипажа отправилась на берег за водой. Никаких неприятностей не ожидали, потому что бухту указали сами местные жители и враждебности не проявляли. Беглецы совершенно не подозревали, что у островитян могут быть кровные счеты с европейцами — ведь и португальцы и голландцы не раз высаживались здесь, убивали людей, забирали в рабство.

На берегу на русских напали. Троих убили, несколько человек ранили стрелами. Бенёвский бушевал — нападение казалось ему верхом предательства. Он приказал обстрелять из пушки деревню, потопить проплывавшие мимо пироги — он мстил за товарищей и вряд ли думал, что их смерть — в свою очередь, месть туземцев за гибель единоплеменников от ядер какого-то иного европейского корабля.

Похоронили погибших на тайваньском берегу, поплыли дальше. Вскоре вновь попали в шторм, десять дней галиот носило по морю, и никто уже не знал, где находится корабль и куда его несет. Шторм утих, но берегов все еще не было видно. Но тут увидели лодку. В ней был китаец, который указал путь, и вскоре «Святой Петр» бросил якорь в бухте Макао. Первая половина пути была завершена. За лето неприспособленное к длинным плаваниям судно прошло от Камчатки до Южного Китая.

Было жарко. На набережной португальского города покачивались пальмы, виднелись каменные особняки, купола соборов и стены монастырей. Фидалго в роскошных камзолах выходили к берегу поглядеть на корабль, и купцы спешили к капитану, узнать, нет ли на борту редких товаров. Бенёвский сидел у губернатора. Судно, уверял он губернатора на хорошей латыни, венгерское, поэтому языка моряков понять нельзя. На корабле Бенёвский приказал, чтобы, молясь, не крестились — еще не исчезла опасность погони. Многие Бенёвским были недовольны. Кое-кто уже раскаивался в содеянном, некоторым хотелось домой, подальше от этих пальм и теплых ливней. Вокруг все было чужое, и впереди тоже была неизвестность. А тут еще Бенёвский продает «Святого Петра» вместе с такелажем и пушками. Соображения у него были разумные — дальше на галиоте не пойдешь. И мал и потрепан бурями, не приспособлен для дальних плаваний. И так чудо, что добрались до Макао. Да и сколько можно ютиться вповалку, если есть и деньги и возможность достать другой корабль. И второе соображение: российское правительство объявит розыск, и, пока доберешься на «Святом Петре» до Европы, могут задержать англичане или голландцы. Помещик Степанов, который был, видимо, во главе недовольных, предложил Бенёвского с капитанов убрать — нельзя доверять человеку, который продал русский корабль. Наверно, в те дни у Степанова уже созрела мысль о том, что еще не все потеряно и, защищая интересы российской короны, он сможет добиться прощения. Но были среди беглецов и такие, которым «Святого Петра» было жалко как живую душу — он ведь честно потрудился и спас их. И вот теперь его продали. Будто предали. Раньше был свой корабль — свой дом. Теперь они бездомные. И оттого страшно. Противоречия, которые накопились за месяцы плавания, вышли наружу, когда отдалилась опасность погони.

Бенёвский сочинял прокламации и зачитывал их в общей комнате дома. Окна были открыты, и с моря тянул ветерок, приносил запахи теплого моря, китайских харчевен и приторные ароматы белых цветов. «Если искренне любите меня и почитать будете, — читал Бенёвский вслух, — то вам клянусь богом, что моя искренность ежедневно доказана будет; если же, напротив, увижу, что ваши сердца затвердели и меня больше почитать не будете, то сами заключать можете, что от меня тоже ожидать надлежит».

Прокламация и горячая речь Бенёвского оказали свое действие. Команда согласилась и далее считать его капитаном. Только Степанов упорствовал, решил до конца охранять интересы императрицы. Бенёвский написал еще одну прокламацию. И снова зачитал: «Я буду вам заступою, и никакого оскорбления вам не будет, и ежели Бог нас в Европу принесет, то я вам обещаю, что вы вольны будете и со всем удовольствием, хотя во весь век ваш, содержаны, что, писавши рукой своей, подтверждаю».

Тогда Степанов послал жалобу китайскому императору.

А пока шли эти дела, команду трепала лихорадка и дизентерия. Климат был влажный, жаркий, непривычный и вредный для северян. Умерло еще несколько человек. Бенёвский поспешил отплыть из Макао. Сели на китайские джонки, добрались до Кантона, там уже ждали зафрахтованные французские корабли. Степанов остался в Макао.

Путешествие было трудным. Умер неутомимый бунтарь Иосаф Батурин. Мучила жара. Смола кипела в пазах. 16- марта корабли пришли на Иль-де-Франс, запаслись водой. Во французских владениях Бенёвский чувствовал себя в безопасности — Франция в те годы была с Россией в плохих отношениях. Бенёвский встречался с французским губернатором, и тот рассказывал ему о Мадагаскаре.

И можно предположить, что именно эти беседы определили всю дальнейшую судьбу неуемного искателя приключений.

Здесь, правда, необходимо небольшое отступление.

Говоря об истории Мадагаскара, нельзя не вспомнить одну страницу ее — короткую, но столь необычную и романтичную, что даже современники читали ее как легенду.

В конце XVII века на Мадагаскаре стали появляться первые поселения, основанные пиратами. Одно из них было создано в заливе Диего-Хуарес капитаном Миссоном.

Родился Миссон в Провансе, в обеспеченной семье, и получил отличное по тем временам образование. В 16 лет Миссон поступил на флот, где вскоре дослужился до офицерского звания. В Генуе Миссон познакомился с молодым доминиканским монахом Караччиоли. Молодые люди подружились. Через некоторое время после знакомства с Миссоном Караччноли расстригся и поступил матросом на корабль «Победа», где служил лейтенант Миссон. Друзья решили никогда более не расставаться и посвятить жизнь освобождению людей от власти денег и богачей.

Тогда же у Миссона и Караччноли рождается идея стать пиратами, ибо это было единственной возможностью получить свободу. Подходящие обстоятельства сложились во время боя с английским корсаром у Мартиники. Бой был настолько тяжел и продолжителен, что предсказать его исход было невозможно. Но, к счастью для французов, одно из ядер попало в пороховой погреб англичан, и вражеский корабль взлетел на воздух. К этому моменту из всех офицеров «Победы» в живых остался лишь Миссон. И как только корабль был приведен в порядок, он обратился к матросам с горячей речью, призывая их стать вольными пиратами.

...Социологи и историки не балуют вниманием пиратские сообщества (как и родственные им разбойничьи или казачьи вольницы), исследуя проблемы утопического социализма. А ведь пиратское общество, как ни жестоко и корыстно оно было, все-таки оставалось наиболее демократичным в то время сообществом, не признающим сословных различий н власти, рожденной богатством. И для уравнительных идей утопического социализма оно было хорошей почвой... Вскоре пиратам встретился английский купеческий корабль, который после короткого боя был взят на абордаж. Дальнейшие события привели английского капитана Батлера в глубокое и искреннее изумление. В тот момент Миссону нужны были пища и ром, которого требовали матросы. Миссон взял с английского корабля ровно столько, сколько ему было необходимо, и не тронул остального груза, отчего растроганный капитан Батлер приказал команде выстроиться на шканцах и трижды крикнуть «ура!» в честь настоящих джентльменов господ Миссона и Караччноли. Из этого не следует, что Миссон таким же образом отпускал на волю и остальные английские или голландские корабли. Он отбирал золото и другие товары и, необходимо отметить, был особенно беспощаден к тем судам, которые перевозили рабов из Африки.

На первом этапе крейсерства, у берегов Америки, Миссон вел себя в большинстве случаев, как и при первом столкновении, — пираты никого не убивали и не пытали, старались отбирать лишь те товары, которые были нужны для дальнейшего плавания. Исключительная убедительность речей Миссона и Караччиоли была важным стимулом для матросов — впервые за всю их жизнь к ним обращались как к свободным людям и ждали от них благородных поступков и благородного образа мыслей. Пираты Миссона вскоре осознали свою исключительность как апостолов новой жизни, и сознание этого настолько поднимало их в собственных глазах, что у Миссона не возникало конфликтов с командой из-за добычи или по другим причинам.

И вот когда у Миссона и его команды оказалось достаточно средств, было решено приступить к главному — созданию на Мадагаскаре поселения по образу и подобию тех идеальных городов, контуры которых очерчивали социально-утопические трактаты.

Первыми жителями Либерталии, так назвал Миссон новое поселение, стали сто с небольшим пиратов с «Победы», их жены и какое-то число негров — бывших рабов. Кроме того, Миссон разослал письма пиратам «семи морей» с приглашением присоединиться к нему и строить Свободный город.

Либерталия, стоявшая на берегу залива, была хорошо укреплена, обнесена стенами с пушками на бастионах. Все жители республики — либеры были равны независимо от цвета кожи или прошлых дел и заслуг. Миссон поощрял женитьбы пиратов на мальгашках, ибо ему казалось, что Либерталия должна со временем превратиться в столицу свободного государства.

Частной собственности в республике не было — существовала общая городская казна, из которой по мере надобности черпались средства. Из нее же выдавалась пенсия нетрудоспособным и старикам.

Развязка наступила внезапно. Не подозревая о создании внутри острова союза воинственных племен, Миссон во главе всего флота, за исключением небольшого бота, ушел на север. В городе оставались в основном женщины, дети, какое-то число стариков и инвалидов.

Нападение мальгашей было неожиданным, оно было предпринято с суши, тогда как основные укрепления Либерталии смотрели на восток, к морю.

После короткого боя защитники города были разгромлены. Лишь несколько пиратов успели добраться до бота и уйти в море. Они встретили Миссона, когда его корабли, нагруженные добычей, шли домой. Через несколько дней пираты вернулись в Либерталию. Город был полностью разграблен и разрушен. Лишь несколько человек, скрывавшихся в соседних лесах, бродили среди развалин...

Записки Бенёвского о беседе с губернатором Иль-де-Франса не оставляют сомнения в том, что мысль о создании нового вольного поселения на Мадагаскаре овладела честолюбивым искателем приключений. Дальнейшая судьба Бенёвского подтверждает это.

Вскоре корабль Бенёвского отплыл с Иль-де-Франса.

7 июля бывшие камчатские острожники благополучно добрались до Франции и сошли на берег в городе Порт-Луи, где, как пишет Рюмин, «определена нам была квартира, и пища, и вина красного по бутылке в день».

Из 70 человек, отплывших с Камчатки, во Францию прибыли 37 мужчин и 3 женщины.

В этом путешествии, которое началось с первого успешного восстания на Камчатке, все было первым: первый приход русского корабля в Макао, первое пересечение русскими экватора, первый переход русских через Индийский океан.

Бенёвский оставил спутников в Порт-Луи, а сам поехал в Париж. Там он стал популярной фигурой в аристократических салонах — романтическим героем и славным путешественником, вырвавшимся из «страшной Сибири». Вскоре в Порт-Луи оставшимся спутникам Бенёвский прислал письмо из Парижа: «Ребята!.. До моего приезда ваша командировка отменена есть. После всякой мне свое намерение скажет. До моего приезда живите благополучно. Я есмь ваш приятель барон де-Бенёвский».

Вскоре Бенёвский и в самом деле вернулся в Порт-Луи. Он сдержал свои обещания, данные в прокламациях. Довез спутников до Франции и теперь, уладив собственную судьбу, вернулся к ним с новыми идеями и планами.

Он звал их завоевывать Мадагаскар. Он хотел создать новую Либерталию. Либерталию Бенёвского.

Последнее собрание беглецов было коротким. Каждый уже принял решение еще до приезда Бенёвского. Так что спорить было не о чем. Двенадцать человек, в том числе одна женщина, решили не расставаться с капитаном — семеро рабочих, приказчик Чулошников, матросы Потолов и Андреянов с женой и верный ученик Бенёвского Ваня Устюжинов.

Остальным Бенёвский выписал подорожные до Парижа. Он уже, судя по всему, встречался в Париже с русским резидентом Хотинским и выяснил, что тем, кто решит вернуться добровольно в Россию, ничего не грозит. (Екатерина рассудила, что в этом случае лучше всего проявить милосердие и избежать излишней огласки. К тому же сама невероятность плавания и лишения, выпавшие на долю беглецов, ее растрогали. Императрица была в курсе всех дел — недаром, как только журнал путешествия прибыл в Петербург, она немедленно его внимательно прочла.)

27 марта 1773 года семнадцать человек отправились домой. Они пешком дошли до Парижа, встретились там с русским резидентом и 30 сентября 1773 года увидели форты Кронштадта.

Швед Винблан вернулся на родину, несколько русских поступили на французскую военную службу.

Тем временем эскадра Бенёвского с переселенцами отправилась на Мадагаскар и прибыла к северной части острова в начале февраля 1774 года. Следующие полтора года были для Бенёвского очень трудными. Французские колониальные власти на Иль-де-Франсе не были заинтересованы в существовании мадагаскарской колонии, и колонисты были лишены всякой поддержки. Кончилась эта затея тем, что через полтора года Бенёвский бросил свой губернаторский пост, взошел на палубу английского купеческого корабля и был таков. Во Францию он возвращаться не решился, так как его могли счесть за дезертира и поселился в Англии, где и прожил восемь лет, занимаясь литературной деятельностью.

Что стало с русскими, которые поехали с Бенёвским на Мадагаскар, неизвестно. Вернее всего, остались там. Может быть, потомки их живут на Мадагаскаре и сегодня.

В апреле 1784 года Бенёвский был в Соединенных Штатах — недавно добившейся независимости, быстро богатеющей стране, торговцы которой начинают уже поглядывать по сторонам, рассчитывая принять участие в борьбе за Южные моря. И когда там появляется Бенёвский с его поразительным умением убеждать, с его энергией и его прошлым, неудивительно, что ему удается найти сторонников. Богатый коммерческий дом в Балтиморе решает ссудить его деньгами на покорение Мадагаскара.

Краткие, отрывочные сведения о последнем путешествии Бенёвского на Мадагаскар не дают оснований утверждать, каковы были его действительные планы и мечты.

Внешняя канва событий такова. В январе 1785 года Бенёвский прибывает на Мадагаскар с небольшим отрядом, ни состав, ни численность которого неизвестны. Причем высаживается он где-то неподалеку от французских владений. Завязывается бой. Вернее всего, с французами. В «Русской старине» за 1876 год об этом говорится так: «Но едва он успел высадиться на берег со своим незначительным конвоем, как капитан корабля, напуганный стрельбой на берегу, снялся с якоря и ушел в море, оставив, таким образом, Бенёвского на произвол судьбы».

Еще два месяца Бенёвский безуспешно ждет возвращения судна, на котором остались припасы и оружие. Отряд его погибает от болезней, и от него остается в результате лишь несколько человек. И тут мы видим Бенёвского во главе мальгашей, которым он предложил помочь изгнать с Мадагаскара французов. Надо полагать, что этот план у Бенёвского был с самого начала. Он не мог рассчитывать победить французов без помощи местных жителей. Далее известно следующее: «Дикари приняли его предложение и стали охотно обучаться под его руководством разным маневрам. Первые их попытки нападения на французов увенчались успехом, но при втором нападении, 23 мая 1786 года, островитяне, запуганные сильным наскоком французов с меткою стрельбой, разбежались, а Бенёвский, раненный пулей в грудь, умер на месте».

Иван Устюжинов, самый молодой участник плавания от Камчатки к Франции, которому в это время было 28 лет, попал после последнего боя в плен, был отправлен на Иль-де-Франс, оттуда в Париж. В 1789 году он уже в России, где поступает на гражданскую службу Он прожил долго, и есть сведения, что от него остались записки. Этим запискам, если их найти, не было бы цены — ведь Устюжинов не расставался с Бенёвским пятнадцать лет, побывал во всех океанах и на всех, кроме Австралии, материках.

Игорь Можейко

Икары, Икары, Икары...

Сожаления по поводу отсутствия у человека крыльев, видимо, можно найти в фольклоре каждого народа. «Лучше нет добра, чем свои два крыла», — вздыхали французы. «Чому я не сокiл, чому не лiтаю?» — сокрушались украинцы. «Сколько руками ни маши, в воздух не поднимешься», — констатировали персы.

Но вот любопытная вещь. В том же фольклоре не меньше, наверное, сыщется пословиц, безымянные авторы которых исходят из посылки, что крылья уж есть, и весь вопрос в том, как ими получше распорядиться. К примеру: «Научившись летать, надо еще обучиться падать», — советуют практичные японцы. Есть и в русском языке аналогичное присловье; «Высоко летит, где-то сядет...»

Обратите внимание на характерную деталь: высказывания второй серий не уточняют, какой формы использовались крылья, как проходил полет и что служило подъемной силой. Напротив, упор сделан на заключительную часть полета, финалом которого должна стать мягкая посадка. Но она-то и подвергается сомнению. Справедливому сомнению, потому что полететь (с горы, с крыши дома или колокольни) штука нехитрая. Вот приземлиться...

Многократные попытки уподобиться птице неизменно заканчивались одним и тем же результатом. Даже скрепленные воском перьевые крылья конструкции Дедала развалились из-за неумелого обращения Икара. Чтобы пресечь дальнейшие поползновения, церковь еще в эпоху раннего средневековья изрекла свой запрет: «Если бы господь хотел, чтобы мы летали, он дал бы нам крылья». Подоплекой тут было вот что: слуги господни не желали, чтобы кто-то конкурировал с творцом.

Как известно, запрет не нашел должного отклика, и попытки смастерить крылья повторялись из века в век.

История летательных устройств не уместилась бы и в пухлом томе. Один перечень стройматериалов, из которых сооружали крылья, занял бы немало страниц. А судьбы и столкновения характеров могли бы послужить темой немалому числу увлекательных романов. Здесь, как во всяком деле, были свои неожиданные находки и прозрения, свои трагические финалы и курьезы. Здесь имена титанов соседствуют с целым сонмом конструкторов, оставшихся в истории исключительно благодаря собственной одержимости.

Леонардо да Винчи долго и упорно — с 1492 по 1503 год — зарисовывал крылья голубей, ласточек, насекомых и летучих мышей. А затем у него появились проекты летательных машин, имитирующих птиц.

В конце XV века итальянский математик Перуджино, разбежавшись, хотел перелететь через Тразименское озеро на крыльях собственного изготовления. Закончился полет, к счастью, еще на берегу, где легкокрылый математик успел сломать себе ногу.

Остались в анналах истории французы Бессмер (1679), Дефорж (1772) и Деген (1812). О последнем стоит рассказать чуть подробней. Жакоб Деген сумел убедить Наполеона выделить ему деньги на машущие крылья. Но прижимистый император очень скоро стал требовать отчет. Деген объявил, что у него все готово, можно лететь. Волнующая весть собрала на Марсовом поле французской столицы огромную толпу. Деген надел крылья, прицепил к поясу небольшой воздушный шар, залез на платформу и... не полетел. Газета «Энформасьон» закончила свой отчет о неудачной демонстрации следующей фразой: «Разочарование многих лиц, принадлежащих к высшему обществу, было столь велико, что они обрушили на мсье Дегена свои трости»...

Как бы то ни было, Деген отделался синяками. Иной была судьба Бакини (1833), Летюра (1844) и Греффа (1874). Испытывая свои крылья, они разбились.

Первый человек, которому удалось если не полететь, то, по крайней мере, «спланировать» на расстояние в несколько сот метров, был немец Отто Лилиенталь. . В девяностых годах прошлого века этот инженер из Киля познал всемирную славу. «Крылья Лилиенталя», напоминавшие во многом очертания самолета, вдохновили братьев Райт, Блерио и других пионеров авиации. «Летающий Отто» проделал около двух тысяч успешных полетов. Но 24 апреля 1896 года он погиб, прыгая в очередной раз.

Из икаров нашего времени мы упомянем Лео Валантена, которого называли «человеком-птицей». Он даже успел выпустить книжку под таким названием, где делился опытом свободного полета на пятиугольной раме, обтянутой парусиной Валантен разбился в 1964 году.

Упомянем братьев Масселен, тоже французов. Старший прыгал с самолета и опускался большими кругами, держась на особых перепонках, каркасом которым служили руки и ноги. Совсем уже низко, на пределе возможного, он выпускал парашют... Смерть нашла его во время отладки очередного новшества.

Младший брат, несмотря на мольбы родителей, взялся доказать, что расчеты были сделаны верно и всему причиной оказался слепой случай. Он совершил два десятка удачных прыжков. Приглашенный в Баварию на авиационный праздник в качестве «звезды» программы, он согласился лететь при сильном боковом ветре. Результат — смерть...

Мы можем всех их назвать. Людская память благодарно сохранила имена тех, кто каждый раз отваживался стать первым, хотя и знал о том, что удачи в этом деле эфемерны...

Но вот в начале 70-х годов в Америке, Франции, Италии, Швейцарии, в других местах стали появляться сообщения, подкрепленные фотографиями, о людях, парящих под легкими крыльями самых разных размеров и расцветок. Более того, мастера свободного парения начали соревноваться между собой, а посему мы повели разговор о современных икарах в традиционной рубрике «География спорта».

Если внимательно присмотреться к фотографиям, бросится в глаза сходство моделей современных крыльев: в плане они напоминают греческую букву «дельту» и получили наименование дельтопланов. Модель зарекомендовала себя с лучшей стороны. Правда, кое-где можно увидеть и другие, куда более прихотливые конструкции (чуть ниже мы остановимся на них), но по большей части на сегодняшний день в ходу — вернее было бы сказать, в полете — остается дельтоплан.

Достаточно заметить, что до его появления, лет десять назад, на международных соревнованиях в Гштаде (Швейцария) лишь семерым из 30 летунов удалось продержаться в воздухе зачетные десять секунд. А в 1973 году рекорд продолжительности полета на дельтоплане составил... Впрочем, не будем торопиться.

В наших предыдущих подборках «География спорта» мы рассказывали уже о летающих водно- и горнолыжниках. Им без особого труда удается набрать начальную скорость, первым — прицепившись тросом к катеру, вторым — спускаясь по крутому склону. В определенный момент они подпрыгивают на трамплине и... воспаряют. Напомним цифры: нейлоновый дельтоплан площадью в 17 квадратных метров позволил американскому лыжнику Дж. Томасу продержаться пятнадцать минут над склонами Альп.

Что касается попыток взлететь без разгона, тот тут, естественно, результаты куда скромнее.

Два года назад в Англии был объявлен конкурс. С призом, и, кстати, большим — 1000 фунтов стерлингов. В напечатанном к этому случаю проспекте говорилось примерно следующее: Англия — страна островная, со всех сторон окружена водой, поэтому британцам необходимо научиться преодолевать водные рубежи собственными силами. С этой целью Ассоциация друзей авиации приглашает желающих пролететь на любом безмоторном летающем устройстве расстояние в 45 метров. Стартовать конкуренты будут со старинного мола возле приморского городка Селси.

Охотников сыскалось более двух десятков. Трое, правда, взглянув вниз с десятиметровой высоты, в последний миг отказались конкурировать. 18 оставшихся распустили по ветру свои крылья.

Многочисленные болельщики, собравшиеся в этот воскресный день, заключали между собой пари разного свойства: на то, кто громче всех шлепнется о воду, у кого первого отвалятся крылья, и так далее. На победителя не ставил никто, болельщики — народ дошлый...

Действительно, они не ошиблись. Соискатели приза принесли крылья всех мыслимых форм и очертаний. Был даже один молодой фермер с дверью от сарая. Другой претендент явился в подходящем по случаю костюме из птичьих перьев. На строгий вопрос члена Общества защиты животных, какой породы были птицы, прыгун-воздухоплаватель быстро признался, что перья куриные.

Однако, несмотря на разнообразие одежд и доспехов, результат у всех был примерно одинаков. Ни один из стартовавших не долетел до заветного рубежа. Злые языки даже утверждали, что иначе и быть не могло, поскольку в правлении Ассоциации друзей авиации засели люди, знакомые с аэронавтикой. Им-то и принадлежала идея учредить столь крупный приз — ажиотаж будет велик, а денежки все равно никто не получит: нельзя без разгона одолеть сорок пять метров.

Данное мнение не разделяет уважаемый пан Маковичка из Праги Он, правда, в последнее время отошел от активной работы над машущими крыльями, которым отдал без малого сорок лет своей жизни. Недавно пана Маковичку посетил корреспондент чешского молодежного журнала «Млади свет». Вот что он писал:

«К изобретателю надо долго подниматься по узкой лестнице старинного дома в центре Праги. С каждой площадки ее открывается все более широкая панорама. На шестом этаже в дымке видны Высочаны. А если бросить взгляд вниз, на мостовую, и смерить глазами расстояние, то это не может не вызвать трепета.

Каждая площадка лестницы — это этап крылатого опыта пана Маковички. Он начал прыгать в 1930 году с площадки второго этажа и поднимался все выше и выше, пока не остановился возле дверей своей квартиры.

Я стою перед нею. Дверь украшает табличка: «Франтишек Маковичка». Никаких указаний на род занятий хозяина. Правда, я уже знаю, что пан Маковичка — мастер на все руки, без чего человек вряд ли бы взялся за конструирование икаровских крыльев.

Звоню в дверь. Меня встречает хозяин. Он улыбается:

— Что, нелегко было взбираться так высоко? Знаю. Зато спускаться будет легче...

Этот же принцип Франтишек Маковичка положил в основу своего изобретения. Оно рассчитано на то, чтобы с помощью мускульной силы рук и ног набирать высоту, а затем планировать вниз.

— Я пришел к выводу, что человек не в состоянии летать как птица, — торжественно объявляет конструктор-умелец. — Мы не в силах держать тело в горизонтальном положении. Остается поэтому уповать на частоту движений, свойственных ему. Вот так...

И он показывает. Сначала просто руками, потом пан Маковичка достает из шкафа сложенный агрегат, надевает (вернее, вдевается в него) и бережно расправляет крылья: бамбуковый каркас, обтянутый прочной парусиной.

— Вот они, голубчики...

Система мини-блоков позволяет пану Маковичке делать довольно интенсивные взмахи. Но он уточняет, что тренировался годами.

— Сейчас уже сила не та, а до войны, когда я запатентовал свои крылья, мне удавалось перелетать с балкона на противоположную сторону улицы. Обо мне писали в газетах, сняли фильм. А один художник нарисовал картину. Вот, взгляните...

На полотне пан Маковичка, распластавшись, летит выше Градчанских башен.

— Это, конечно, преувеличение, художественный вымысел, так сказать. Но крылья нарисованы абсолютно точно, я проследил».

Пан Маковичка, милый умелец, опередил время. К его изобретению тридцать лет назад отнеслись как к чудачеству, а оно достойно занять место в будущем Музее Икара. В свое время у него не нашлось последователей. А сегодня один лишь факт объявления конкурсов и соревнований говорит сам за себя: полеты на крыле перестали быть уделом одиночек с трагической судьбой, превратившись если не в массовое, то, по крайней мере, в популярное занятие.

В прошлом году в Итальянских Альпах, на живописных склонах возле озера Комо, весь летний сезон действовал тренировочный лагерь дельтопланистов. Руководил им австралиец Билл Мойес, в прошлом известный чемпион-парашютист. Он считает свое занятие очень серьезным.

— Безрассудным личностям и сорвиголовам ни в коем случае не следует становиться под крыло, — говорит он. — Для такого дела требуется умение владеть собой. Ну и известное чувство равновесия.

Основная проблема, как мы уже отмечали, это набор высоты, с которой, собственно, и начинается планирование. Билл Мойес сконструировал для данной цели специальную рогатку. Она действует точно таким же образом, каким мальчишки пускают «пульки» в окна соседей. Только здесь устройство выстреливает пилота в полном крылатом облачении.

Рогатка укреплена на крутом склоне. Пружина выталкивает летуна, он на секунду замирает между небом и землей, а затем медленно начинает парить, поворачивая вправо и влево, над холмами и крышами селения. Существенной новинкой в дельтопланостроении, разработанной Мойесом и Янисом (о нем речь впереди), стало свободно подвешенное сиденье, укрепленное на трапеции. Отклоняя тело в стороны, пилот может разворачиваться в воздухе, пикировать и даже, обратившись лицом к ветру, некоторое время парить неподвижно. Но это уже высший пилотаж, который под силу одному-двум асам в мире.

Менее опытные Икары довольствуются тем, что просто спускаются к глади озера Комо. Метрах в трех от поверхности человек подбирает ноги. Еще чуть-чуть... и готово. Нейлоньвая дельта распластывается на воде, к ней подходит дежурный катер и подбирает пилота.

Можно было бы приземляться и на суше, но в разгар сезона это не вполне безопасно: автомобили. Мойес на всякий случай приспособил к трапеции сигнал с резиновой грушей, снятый с древнего лимузина, но потом отказался от этой идеи.

— Однажды я прогудел сверху водителю малолитражки, — сокрушенно говорит Билл, — так он от испуга шарахнулся в глубокий кювет. Местные жители нас не боятся, симпатизируют, а вот приезжие... Был случай, когда я сел рядом с туристским автобусом, полным американских старушек. Они окружили меня и начали заклинать бросить эту безумную затею, сломать крылья и подумать о своих детях. Не знаю, право...

Мойес кокетничает. Он один из главных энтузиастов дельтоплана. Не последнее место в его пропагандистской деятельности занимает лозунг: «Летающее крыло не имеет мотора и поэтому не отравляет окружающей среды».

— На то, чтобы освоить технику пилотирования, требуется неделя, иногда больше, — продолжает он. — Естественно, планеристы и парашютисты, уже знакомые с воздухом, быстрее достигают результатов. Имеет значение и спортивная подготовка. Для дельты нужна не только ясная голова, но и умение владеть телом. Когда вы висите под крылом на ремнях, то простой поворот оказывается не таким уж простым...

На вопрос, в чем заключается тренировка новичков, Билл Мойес честно отвечает:

— В основном, теория. Под крылом ведь нет второго места для инструктора. Да и что бы тот мог сделать в случае осложнений... Каких именно? Прежде всего это капризы воздушных потоков. Ведь дельтоплан целиком зависит от них, и едва ли не главное мастерство пилота заключается в том, чтобы выбрать благоприятное течение на благоприятной высоте...

Таково мнение профессионала. Героями следующего эпизода, о котором мы расскажем, являются любители.

Весной минувшего года американские старшеклассники из Калифорнии провели возле местечка Ньюпорт-Бич, на тихоокеанском побережье, демонстрацию полетов на дельтоплане. Она была приурочена к 125-летию со дня рождения Отто Лилиенталя, «Летающего Отто». Демонстраторов было, не так уж много — Тарас Кисенюк, 17 лет, его сестра Катерина, 15 лет, Том Дикинсон и Стив Эллиот, обоим по 17 лет. Пятым в команде оказался корреспондент, отряженный на место журналом «Нейшнл джиогрэфик». Вот несколько выдержек из его отчета.

«Холм подо мною расстилался на четверть мили. У подножия его стоязыкая толпа, сгрудившись возле машин и автобусов, с нетерпением поджидала, когда я расквашу себе нос.

— Все равно, в какую сторону вы побежите, — сказал мне мой юный друг Тарас. — Главное — держать острие крыла по ветру. О"кэй?

Да, но как углядишь его, это острие, в скрещении бамбуковых стержней над головой? Мне, дипломированному летчику с 25-летним стажем, ничего не остается, как доверить свое бренное тело мальчишкам.

Тягловой силой мне будет служить названная троица. Они будут тянуть за трос и тем самым позволят дельтоплану набрать высоту. К счастью, ребята придерживаются правила, сформулированного Дикинсоном: «Набирай только ту высоту, с которой ты хотел бы упасть». Золотые слова...

Урок я усвоил. Если у вас нет другого выбора, кроме как выглядеть дураком, не старайтесь придать своему лицу умное выражение.

— Поехали!

Ребята дружно взялись за трос, я сделал три больших шага и... оторвался от земли. Толпа внизу радостно загудела. Но я не спешу падать. Я лечу! Тарас, Том и Стив мчатся подо мной, размахивая руками как заведенные. Отцепляю трос. Земля колеблется будто от сильной качки. Но острых ощущений никаких. Любителям острых ощущений я советую отправляться в парк аттракционов.

Предполагается, что я управляю этой штуковиной, но она, похоже, не нуждается н моих услугах. Поворачиваю туловище плево. Едва удается. Земля приближается. Быстро. Еще быстрее. Изумитель... ТРАХ!

Мелкие камешки брызгами летят из-под каблуков. Я тут же сажусь и поднимаю на вытянутых руках бамбуково-нейлоновое сооружение — не сломать бы. Ведь организаторы полета поставили строгое условие: стоимость инвентаря не должна превышать 100 долларов, все должно быть сделано собственными руками, иначе к демонстрации не допустят.

Тарас, вооруженный секундомером, сообщает результат: 15 секунд. Не бог весть что по сравнению с рекордом Дейва Килурна — ОДИН ЧАС в свободном полете! Но ведь Дейв поднимался с крыши мчащегося автомобиля. И потом, это мое первое знакомство со спортом. А за славой я не гонюсь...»

Иное отношение к славе у греческого дельтопланиста З. Яниса. Последние годы он прочно удерживает чемпионский титул в этом виде спорта. Но, не довольствуясь званиями, он задумал эпохальное предприятие: облететь всемирно известные памятники, являющиеся, так сказать, национальными символами. Биг-Бен в Лондоне. «Эмпайр-Стейт-Билдинг» в Нью-Йорке. Акрополь в Афинах. Эйфелеву башню в Париже. Гору «Сахарная голова» в Рио-де-Жанейро Янис без труда держится в воздухе по полчаса, а этого времени, как он считает, должно хватить на «покорение».

Первым был Акрополь. На родине Икара у Яниса все сошло благополучно. Сделав круг над величественными развалинами при свете заходящего солнца, он совершил мягкую посадку.

Затем настала очередь Эйфелевой башни. С ней вышли административные трудности. Дело в том, что дирекция памятника давным-давно уже запретила все и всяческие аэроспортивные эксперименты близ решетчатой башни. Янис не внял запрету.

По площади Трокадеро он протянул свой 300-метровый трос, крепивший дельтоплан к автомобилю. Машина резво взяла с места, и грек взмыл в воздух. Недалеко от башни он отцепил трос и красиво облетел шпиль (высота 300 метров).

Столичная пресса не обделила его поступок вниманием, и в одной газете вспомнили по случаю, как в свое время, 14 июля 1914 года, в разгар военного парада на Елисейских полях один отчаянный летчик пролетел на своем «фармане» сквозь пролет Триумфальной арки.

Янис решил повторить историческую выходку на дельтоплане. Правда, во время официального парада ему бы не дали совершить задуманное, поэтому он опередил события.

11 июля в полшестого утра Янис разогнался по пустынным Елисейским полям, поднялся вверх на тросе и, отцепив его, взял курс на арку. Испуганно шарахнулись голуби, пробудив тем самым бдительность полицейских. Регулировщик на площади Звезды засвистел в свой свисток и жезлом велел летуну приземлиться.

Дисциплинированный Янис спланировал на обочину, где и был оштрафован за нарушение порядка.

— Что ж, придется поискать другие небеса, — заявил икар-нарушитель.

И то верно. Все-таки город не самое подходящее место для птицы. Даже если она — человек...

М. Беленький

Владимир Воробьев. Последняя нарта наваги

К полудню, наконец, нехотя выкатилось солнце и остановилось, будто приклеилось к белесому небу над волнистой чертой горизонта. Солнце было робким от молодости и позволяло смотреть на себя без прищура. Лишь неделю назад оно появилось, долгожданное, над снегами Олховаяма и теперь с каждым днем будет набирать высоту, добреть и отдавать свое тепло людям, тундре.

А пока, переползая кособокие сугробы цвета колотого сахара, струисто течет поземка. Временами из-за нее не видать парохода, и тогда рыбаки начинают ожесточенно погонять собак, опасаясь, как бы капитан не отдал команду сниматься с якоря. Норов у заматерелого кепа крутой, и только вид собачьих упряжек с навагой, напряженно ползущих к пароходу, мешает ему гаркнуть: «Отдать швартовы!»

Гора наваги, выловленной за бесконечную зиму в полыньях — майнах, убывает медленно, а собаки выдохлись и, кажется, еще немного — повалятся на лед, и не подымешь их тогда ни руганью, ни палкой — остолом.

Колька Рубахин глядит на эту гору рыбы, которую таскать не перетаскать, и руки у него опускаются. Как быть? Работы край непочатый, а ему позарез нужно к вечеру в село.

Он ожесточенно бросает звонкую, обросшую мохнатым инеем рыбу в нарту. Ехать — не ехать? Распрягать собак вроде бы еще рано. А покамест отмотает семь километров по льду залива к пароходу да вернется к берегу, не час, не два пройдет. Так и опоздать недолго. А, чтоб этой наваге пропасть...

Из поземки вылетела упряжка бригадира, остановилась напротив Колькиных нарт, и сразу же все собаки повалились на бок, коротко и часто выбрасывая из открытых, с вывалившимися языками ртов круглые облачка пара.

Бригадир соскочил с нарты, крикнул:

— Уснул, однако...

Ему бы зайти в землянку, налиться горячим чаем, а он, двужильный, сгреб лапищами беремя наваги и вперевалку пошел к нарте.

— Слышь, Милют, — подступил к нему Колька. — Ты же знаешь, пора мне...

Бригадир сбил на затылок малахай, оторочка которого заиндевела и мешала получше разглядеть парня. Но Колька, уводя взгляд в сторону, достал папиросу, закурил. Вместе с дымом ворвался в легкие мороз, словно медведь лапой скребанул внутри. Колька зло. бросил папиросу на истоптанный снег.

— Чего молчишь? Ты же обещал!

— Помню, Рубахин, помню...

Милют глянул в сторону моря.

Там, вдали, чернело длинное тело парохода. Пароход покачивался на свежей волне, точно кит терся о льдину.

«Ну чего молчишь, душу терзаешь! — вскричал про себя Колька. — И без тебя знаю, что снимется скоро, пожалуй, и не успеем всей наваги перетаскать». А вслух сказал:

— Нартой больше, нартой меньше...

Милют не ответил. Взмахнул остолом. Собаки рванулись, нарта тяжело стронулась и пошла, визжа полозьями. Бригадир побежал за нею, приседая на проворных коротких ногах. Милют — по-корякски заяц. Видать, не за трусость, а за неутомимость дали это прозвище бригадиру меткие языки сородичей. Какие сутки точно заводной бегает.

— На сознательность жмешь, ишь ты, идейный какой! — бормотал Колька, остервенело кидая навагу. Иные рыбины падали в снег, иные раскалывались от удара об нарту. — Вот сделаю еще одну ходку, и все, баста!

Колька поймал себя на том, будто он оправдывается перед кем-то. А чего оправдываться? В другое время он готов день и ночь вкалывать.

Покрикивая на собак, Колька двигался к краю льдины, с отчаянием поглядывая на небо. Солнце заметно затушевывалось сумерками.

Ныне у Яны праздник, и она пригласила Кольку, а он уже и надежду потерял, что простит-помилует. Все еще не верится, но вот оно, вещественное доказательство: Колька похлопал себя по груди, где под кухлянкой и меховой рубахой — гагаглей лежала записка: «Не забудь, двадцатого февраля у меня день рождения». Как же, забудешь!

Записку эту, словно весть об отмене сурового приговора, привез две недели назад Милют, ездивший в село за харчами. Записка, Сто раз обласканная Колькиными пальцами, изрядно потерлась, прорвалась на сгибах, и пришлось завернуть ее в газету.

Каждый вечер в землянке, в темном углу на верхних нарах, Колька доставал листок и, напрягая зрение до рези в глазах, читал и читал Янины строчки, выведенные овальными и крупными, как бобы, буквами. А после, лежа с закрытыми глазами, пытался вызвать в памяти ее лицо, коричневую родинку над верхней, вздрагивающей в смехе губой. Каждое утро вставал он с одной-единственной мыслью: на день меньше! Еще в тот день, как прочел записку, решил: двадцатого, что бы там ни было, уедет с самого утра. Но человек, известно, предполагает, а начальство располагает. Явился некстати этот пароход и вот — что теперь делать?

Колька бежит, бежит рядом с упряжкой, вспоминает осень, темно-рыжую от пожухлой травы и вызревшей шикши — густо была этой ягодой усеяна в ту пору тундра! Тогда-то и состоялась его первая встреча с Яной.

На берегу Олховаяма он появился осенью. Через неделю уже знал всех и его все знали в селе из пятидесяти домов, одни из которых глядели на море, другие в противоположную сторону, в тундру. Жили в селе рыбаки и оленьи пастухи. Рыбаки не заживались под родными крышами. А пастухи и подавно.

Но в те последние дни перед снегом в Олховаяме было людно. Село готовилось к долгой осаде зимы. Мужики возили кедрач из тундры. Непривычно было глядеть Рубахину, как собачьи упряжки тащили длинные узкие сани-нарты по траве. Да так бойко, точно по снегу. Женщины обивали стены толем: от северных снеговеев. И дома над кручей резко чернели боками. А крыши были серыми, отбеленными дождями и снегом и казались легкими не по сезону.

Густо подсиненные хребты нахлобучили на себя снежные малахаи. По ночам мороз разузоривал окна. А ползучая трава, что оплела кочки, стала хрупкой и ломкой. Густо дымили трубы. Протяжно выли по ночам собаки, призывая зиму: северные лайки рождены для длинных белых дорог, для работы. Летнее безделье прискучило им.

Земля от холода стала каменно-твердой и звонкой, словно корякский бубен, — каждый шаг отдавался.

Люди сменили сапоги и туфли на меховые торбаса. Замелькали там и сям цветастые зимние кухлянки. Со дня на день ожидалась зима.

Колькин домишко стоял на отшибе. Толь на стенах давно изодрался в клочья, крыша надвинулась на оконце. И косо, папироской, зажатой во рту, торчала труба. Кедрача Колька не заготовил, полагая, что зиму проведет на рыбалке. А наезжая время от времени в село, можно как-нибудь перебиться и в таком курятнике. Много ли ему, молодому да неженатому, надо?

В погожие дни, когда к обеду отпускал мороз, стаивал иней и трава в тундре влажно зеленела, он уходил далеко от села. С размаху падал на пружинистые кочки. Горстями сгребал прихваченную морозом, мягкую и сладкую шикшу, обирал кусты жимолости, и пальцы у него были фиолетовыми, как у школьника.

Привыкая, он подолгу разглядывал село, которое издали казалось стоящим у самой воды. Дым из труб, неподвижный и прямой, был точно нарисованным на сером небе. А вокруг — до самых синих гор справа и слева — тундра, плоская и зеленая. И отсюда на добрых две сотни километров в любую сторону ни одного жилья...

Однажды в тундре Рубахину повстречалась Яна. Еще издали узнал он ее, торопливо закурил, поднялся с кочки.

Колька видел Яну раза три в клубе — куда здесь, кроме клуба, денешься? Но познакомить его с ней не догадались. А сам он подойти постеснялся, лишь поглядывал на Яну, пока не гас свет. Она тоже поглядывала на него тепло и приветливо.

Знал Колька, что она местная учительница, дочь старика Коялхота, с которым Колька был в одной ловецкой бригаде.

Да еще в домишке, где до Кольки жил какой-то парень, над койкой осталась ее фотография. На ней Яна снята в тундре среди кочек.

Парень куда-то делся, как после выяснил Колька, послали его учиться на штурмана: к весне Олховаям купит рыболовные боты. А управлять ими некому. Уехал парень даже фотографию не взял. Поговаривали, что он вроде и не думает возвращаться. Ныне штурманы всюду в цене.

Колька, нервно куря, глядел, как подходила невысокая тонкая Яна, почти девчонка.

Черные глаза ее глядели приветливо, и над губой готова была вздрогнуть в улыбке родинка.

— Давайте помогу! — поднялся Колька с кочки и протянул руку к большому березовому туесу, доверху наполненному сизой, крупной, как виноград, жимолостью.

Родинка дрогнула. Яна отдала тяжелый туес. И, шагая рядом, Колька удивленно косил на нее глазом. Как бы она донесла ягоду? Тяжесть-то...

— Своя ноша не тянет, — откликнулась Яна.

Село приближалось, а разговор не налаживался, как костер в мокрой тундре: покажется язычок пламени и пропадет.

Навстречу резво пробежала собачья упряжка. В нарте — Коялхот. Что-то крикнула ему Яна по-карякски, но старик сделал вид, что не заметил ее.

— Скучает по тундре, — сказала Яна.

— Говорят, он был хорошим пастухом, орден имеет, — подхватил Колька.

О, у нее отец — настоящий мужчина. В тот день, когда он промахнулся, не накинул чаут на рога летящего оленя, он покинул тундру. Не любит тундра слабых. Тосковал. Но никто не услышал от него жалоб. Попросился в рыбаки. Хоть и нелегко управляться с вентерями в полыньях — майнах, однако там не надо день и ночь быть на ногах, караулить оленей долгими зимними ночами, когда такой холод, что кровь стынет в жилах. Пока Яна рассказывала об отце, тропинка прибежала в село. Возле своей хибары Колька придержал Яну за локоть, сказал, сдерживая задрожавший голос.

— Может, зайдем? Чайку выпьем. Посидим.

Яна нахмурилась, резко взглянула на него.

— Я здесь свой чай уже выпила, — она взяла туес и, не попрощавшись, торопливо пошла прочь

Н-да... Колька закусил губу. И, придя домой, долго разглядывал фотографию над койкой. Тоненькая, крепкая. Стройные, сильные ноги... Откуда она взялась такая? На отца, костистого, кривоногого и длиннорукого, она ни капельки не похожа! Не походила и на мать, обрюзгшую, широкоскулую старуху.

На другой вечер они сидели рядом в кино, из клуба Колька проводил Яну до ее крыльца. Потом она пригласила его в школу. Как-никак он бывший пограничник, ребятишкам будет интересно послушать, как он служил.

В учительской весело трещала печка. Яна живо поднялась из-за стола, протянула руку. Указательный и средний пальцы были в лиловых чернилах, как будто только что рвала учительница переспевшую ягоду голубику, что густо усыпает осеннюю тундру. Она кивнула на стенку, за которой шла веселая перемена.

— Пусть отдохнут...

Выглядела она свежей и юной, такой юной, не подумаешь, что это учительница. Колька почувствовал с ней себя легко и свободно, точно они были знакомы бог весть сколько.

Вошли в просторную светлую комнату, где стояло всего шесть парт. Ребятишки, увидев учительницу и гостя, мигом разбежались по местам. Они тяжело дышали и стреляли глазами.

— А какой скоро праздник, дети? — спросил он бодро.

Несколько розовых ладошек потянулись вверх. Черные глазенки умоляюще уставились на учительницу — каждому хотелось ответить. Яна сделала выбор: «Ваня Алё скажет». Счастливчик встал, одернул пиджак, под которым розовела нижняя рубашка. Яна шепнула: «Опять забыл надеть верхнюю». Доверчиво поглядывая на Кольку, Ваня выпалил:

— Седьмое ноября!

— А что это за праздник? — продолжал допытываться Колька.

Мальчишка молча соображал, что ответить.

— Ну так что это за праздник? — Колька нетерпеливо забарабанил пальцами по столу, откинулся поудобней, заложил ногу за ногу.

— Праздник, елка, игрушки будем вешать, — неуверенно сказал Ваня. Рубахин расхохотался. Ну и ну! Ведь надо же... Для них, наверно, все праздники на одну колодку. Мальчишка растерянно посмотрел на учительницу, ища поддержки.

— Ну чего замолчал? Значит, седьмое ноября, а мы на елку игрушки вешаем, — веселился Колька.

Ваня Алё окончательно смешался, сел и закрыл запылавшее лицо ладошками.

— Что это они у тебя недотепы какие-то, — развязно сказал Колька. — Вот комедия...

Яна, у которой медленно отхлынул румянец, поднялась, произнесла тихо:

— Побудьте одни, ребята, — и вышла из класса.

Колька ничего не понимал. Пригласили рассказать о границе. И он целую ночь сочинял. Не столько для этих ребят, сколько для Яны. Пускай за всю службу на заставе не было ни одного задержанного нарушителя, ни одного ЧП, но ведь границу можно так расписать, что уши развесишь.

— Что с тобой? — спросил он, войдя в учительскую. Яна чертила пальцем на запотевшем стекле какой-то узор и не ответила.

— Не хотите, как хотите, — сказал Колька, — натянул через голову кухлянку, косо напялил малахай и топтался у порога, все еще не теряя надежды, что все образуется. Но Яна даже не поворотилась к нему, когда он сказал: «Ну пока!»

Потом Рубахин понял, как жестоко обидел учительницу. Она любила своих несмышленышей, как родных младших братьев, и даже больше, как мать любит своих детей. Она живет для них, и ей больно, если кто-то вдруг посмеется над ними.

Несколько раз в клубе Колька пытался объяснить Яне, что сморозил глупость, что эти ребятишки и ему симпатичны, как оно и было на самом деле, но Яна не хотела слушать.

Когда гас свет и начиналось кино, Колька садился позади учительницы и видел не экран, а ее пушистую шапочку, и сердце ныло оттого, что все так глупо вышло.

Собаки отчаянно скребли лапами по льду, но перейти на бег у них не хватало сил. Колька, отворотив лицо от ветра, шагал рядом с нартой. Со свистом летел серый раскаленный снег. Стемнело. Из бело клубившейся мглы раздался сердитый гудок парохода. Колька схватился за баранту, приналег.

Скорей, скорей достичь кромки льда, подать навагу на пароход и понестись в обратный путь.

Колька тянул нарту что было силы, и сердце его больно колотилось, гнало кровь упругими толчками. В ушах стоял звон. И чудились ему в гуле ветра частые, глухие удары бубна, сзывавшего людей на праздник зимы. Тогда, в первый день зимы, Колька, услыхав глухие, тревожащие душу звуки, прибежал в клуб.

Вдоль стены на корточках сидели коряки в расшитых бисером кухлянках, держали на коленях праздничные малахаи с красными кисточками. Русские толпились у дверей.

Милют, увидев Рубахина, потянул его поближе к сцене, чтоб тому все видать было.

Середина клуба пустовала. В левом переднем углу, перед сценой, в отдалении от всех сидела седая растрепанная женщина и колотила маленьким черным кулачком в огромный бубен. Он гудел мрачно и торжественно. Женщина, закрыв глаза, раскачивалась из стороны в сторону и резким голосом тянула какую-то ритуальную, должно быть, песнь, начиная с низких басовых нот и поднимаясь до визга. Из сеней, заставив, расступиться, протянули широкую, в ладонь, полосу золотистой нерпичьей кожи, сложенную вдвое.

Надо было порвать этот кожаный ремень. Милют появился на сцене и показал приз победителю — новенькую двустволку. Зал оживился. Первым вышел на середину приземистый длиннорукий парень. Колька видел его впервые. Наверно, приехал из тундры.

Парень сбросил на пол кухлянку, вслед за ней выцветшую голубоватую тенниску, смачно поплевал на ладони и ухватился за нерпичью кожу. Дощечка на ремне лихо закрутилась, как пропеллер от ветра. Но стоило парню ослабить усилие, и она начала раскручиваться.

Парень крякнул, пригнулся и покрепче ухватился за нерпичий ремень. Спина его заблестела от пота.

Все приподнялись, стали азартно подзадоривать силача. Но дощечка крутилась все медленней. Послышались обидные выкрики: «Нунейкин, слабак, мало каши ел...», «Пусть поищет что полегче...»

От стены отделился Коялхот. Голова его была выбрита, лишь на макушке торчал клок длинных волос. Рывком скинув кухлянку, старик поддернул штаны и похлопал неудачника по плечу. Тот, не поднимая глаз, пошел к двери. Вслед ему полетела свернутая в ком кухлянка.

Но и Коялхоту пришлось услышать нелестные слова.

— Может, попробуете? — посмеиваясь хитрыми глазами, Милют подтолкнул Кольку к середине клуба.

— Нунейкин, — ответил Колька. Куда ему, нескладному, худому, тягаться с этими налитыми силой мужиками.

Вон как зрители накалились. Несколько рыбаков побросали под ноги малахаи и кухлянки и приготовились ринуться к ремню. Однако, опередив их, вышел полуголый парень с мощным торсом и встал рядом со стариком.

— Кайнын... Кайнын... — разнеслось в клубе. Колька знал уже, что кайнын — это медведь.

В клубе стихло, когда он нагнулся, подхватил кожу, которая золотисто-пестрой змеей извивалась у него под ногами, и медленно откинулся. Дощечка пришла в движение и крутилась, крутилась, не ускоряя хода. Вот она остановилась. Ремень натянулся и дрожал от напряжения. Клуб замер, слышно было лишь тяжелое сопение Кайнына. И вдруг раздался треск. Ремень лопнул, Кайнына отбросило к стене. Однако он удержался на ногах, неторопливо взошел по ступенькам на сцену, где его поджидал Милют с призом. По толпе прошел шепоток:

— Милгыгый... Однако кароший милгыгый... Ружье...

И тут снова зарокотал бубен.

— Что сейчас будет? — спросил бригадира Колька, когда тот оказался рядом.

— Танец нерпы, — шепнул тот. Стоявшие позади зашевелились, оттеснили передних в сторону. Мимо, заснеженная, прошла Яна. Щеки ее разгорелись, глаза темно блестели. Она была в черном, плотно пригнанном по фигуре пальто с серым пушистым воротником. На голове — сдвинутая набекрень пушистая серая шапочка. Вошла не запыхавшись, словно не пурга бушевала на улице, а мирно валил снежок и припорошил ее по дороге. Обегая приветливым взглядом клуб, она кивала, и ей в ответ улыбались.

— Митчайгин... Митчайгин... Пусть Яна спляшет, — заговорили вокруг.

И Кольке стало понятно, что сказали, хотя он не знал этого слова. «Красавица, красавица», — потому что только так можно было назвать Яну.

За спинами зрителей она переоделась в кухлянку, расшитую белым и желтым бисером, вышла на середину зала и повела плечом. Посыпался звон серебряных колокольцев, вшитых в кухлянку. Так журчит, бьется хрустальный ручеек по весне. Яна повернулась — и точно вся осветилась солнцем. Мягко залопотал бубен. Задумчиво опустив голову, Яна завела руки назад и выгнулась. И Рубахин увидел нерпу, юную и грациозную. Закивали вокруг головами, приглушенно заговорили:

— Молодец, Яна... Митчайгин...

Бубен заговорил глухо и редко, и Колька услыхал гул моря. А нерпа вылезла на берег и нежилась на солнце. Яна кружилась, раскачивалась из стороны в сторону и высматривала кого-то из-под руки...

Вот нерпа нежится на солнышке, любуясь миром, и мир любуется ею. Она ждет, когда из этого мира появится существо, которое принесет ей любовь и поклонение. Она хочет любить, хочет, чтоб и ее полюбил тот, кому она подарит свою любовь. Нерпа нетерпелива, а его нет и нет.

Яна кружилась. Влажно блестели зубы в улыбке. И видно было — Яна с трудом сдерживала себя, выполняя медленные фигуры танца.

Но вот тревожно зачастил бубен. Нерпа заметалась, почуяла беду, еще не зная, откуда она идет.

Одно спасение — вода. Нерпа бросается к морю, с неуклюжей грациозностью передвигаясь на ластах по ослизлым камням. Поздно. Стрела охотника, быстрая и безжалостная, настигает ее. Ниже, ниже склоняется нерпа. Все медленнее ее танец. А на берег врывается удачливый охотник.

Гремит бубен. Охотник ликует. Нерпа — его сытая зима. Нерпа — это мясо, тепло, жир для светильника. Это упряжь собак и кожа на торбаса. Охотник весел, путь-дорога легка с добычей. Эй, море, эй, горы, глядите! Пусть все завидуют ему...

Впереди стоят девчонки в кухляночках. Они завороженно следят за Яной, повторяют ее движения и, как она, выглядывают из-под ладошек свою судьбу.

Сколько раз вспоминал этот танец Колька поздними зимними вечерами. Бригада уляжется, а он сидит у раскрытой печки, подбрасывает высушенный солнцем кедрач и, любуясь игрой золотого пламени, видит в его всплесках танцующую Яну.

Не раз Колька жалел: почему не подошел к ней в тот вечер на празднике зимы? В глазах Яны он вроде не видел отчуждения, когда она то и дело поглядывала на него, и родинка над верхней губой готова была вспорхнуть в улыбке.

А потом вдруг эта записка-прощение...

Лед ходил ходуном. Сквозь снег выкатывались тяжелые валы, широко расплескивались по ледовой закромке.

Рубахин не заметил, когда выступил из мглы пароход. Но зоркие вахтенные увидели его. С высокого борта спустились на лед трое матросов и мигом перегрузили навагу на стальную сетку — парашют, дружно крикнули: «Вира!», и поплыла вверх навага. А Колька развернул собак, которые сбились в кучу и дрожали от страха и холода на мокром льду, сел в нарту, гикнул, и помчалась упряжка: почувствовала скорый отдых и кормежку. Мелькнул сгорбленный Милют, остался позади Коялхот, и еще две упряжки пропали в снеговее. Вот и пришел долгожданный час!

Вожак вывел упряжку прямехонько на тусклое окно землянки. Пахнуло кедрачовым дымком, теплом. Собачки повалились в снег. Колька вошел в сени, взял с полки охапку сушеной рыбы — юколы, бросил упряжке. Собаки, не вставая, неторопливо принялись за еду. А Колька стащил через голову кухлянку, вытряс ее, обколотил палкой торбаса и вошел в землянку.

Пахло борщом, сваренным на Украине. Теплом пахло и духом распаренной меховой одежды, что густо навешана была над плитой: торбаса и меховые носки — чижи, кухлянки и малахаи, все вперемежку.

Он налил в алюминиевую кружку густейшего горячего чая, отворотил от ковриги ломоть и принялся торопливо есть. Не хотелось, чтоб видели, как он будет уходить, потому что, если увидят, у него может и не хватить духа уйти.

Он попил чаю, прикрутил фитиль в лампе и толкнул дверь. Разбухшая, она не подавалась, точно держала его. Ударил плечом, распахнул, вышел. Собаки свернулись в клубки и зарылись в снег. В свете, падавшем из окошка, Колька увидел вожака, поднявшего голову. «Лежи, бродяга!» — сказал он и потрепал собаку за ухо. Отошел на несколько шагов, оглянулся. Вожак непонимающе глядел на него. Колька махнул рукой и заторопился по чуть приметной дороге. После тепла сразу бросило в дрожь. Одежда налилась неприятным холодом.

Окошко землянки тусклым пятнышком едва пробивалось сквозь снег. И через несколько шагов сгинуло. Рубахин гнал прочь мысли о бригаде. Никогда еще, никогда ради себя не подводил он других. Колька торопился отойти подальше, точно там, на расстоянии, эти мысли потеряют над ним власть. Он бежал и бежал, поднимаясь по пологому скату на перевал, силился представить, как Яна встретит его, а вместо этого видел сгорбленного Коялхота, торопливого Милюта, измученные упряжки. Он понимал, что, если пароход уйдет, навага останется на льду. Куда девать ее? А это труд. Всю зиму бригада жила ради вот этих дней. Но он-то свое отмолотил честно. Да, да. А сейчас у него дело поважней, чем эта навага...

Ветер толкал в спину и помогал бежать, порывы доносили гул разбуженного моря. Оно, если расходится, взломает лед по-над берегами... Пароход уйдет, так и не забрав всей наваги. Колька старался не думать о тех, кто остался на льду. У них есть дом и семья. А у него ничего нет. Ничего, кроме приглашения Яны.

Дорога пошла под уклон. Время было показаться огням. Они там, в лощине, затянутой мглой.

Колька протер густо заледеневшие, тяжелые ресницы и брови, пробежал еще немного. Огни стрельнули внезапно и совсем близко.

Колька остановился. Чуть в стороне от всех светился огонек. Ба, это же его, Колькино, окошко. Неужели Яна поджидает его? Этого не могло быть. Но окно-то горело!

Побежал Колька.

Одним махом вскочил на крыльцо, шумно выдохнул, чтоб унять расходившееся сердце, шагнул на порог, щурясь от света.

Но улыбка, готовая слететь с губ, не слетала. Колька прислонился к дверному косяку и глядел на парня в тельняшке с закатанными рукавами, который сидел на койке. А позади парня, выставив плотно сжатые коленки, сидела Яна. Колька видел, как ее руки испуганно слетели с плеч парня.

Значит, это и есть тот человек, который жил здесь прежде Кольки. Тогда, осенью, Яна сказала, что выпила весь свой чай в этой избе. Видно, не верила, что этот парень вернется.

Колька выдавил неловкое: «Здравствуйте!», повернулся к печке и протянул над горячей плитой мозжившие ладони.

И тут Яна сорвалась с койки, тонкими пальчиками принялась распутывать узел веревки, которой он был подпоясан.

— Давай поищи для него стакан, — негромко сказал парень.

Скосив глазом, Колька только теперь заметил перед койкой табурет, застланный газетой, на табурете сковородку с жареной картошкой, бутылку водки.

— Поужинай с нами, что ли, — равнодушно сказал парень.

А что, в самом деле? Колька разделся. Сел на краешек койки.

Парень сидел рядом с Яной, касаясь ее плечом. Колька видел, как поглядывала Яна на парня, и у Кольки сжалось сердце. Он выпил стакан безвкусной водки, пожевал жареной картошки. Парень рассказывал, кажется, о том, как судьба привела его сюда вновь.

А Колька чувствовал, что все дальше уходит от них. Вот появился этот парень, и Яна забыла, что сама же пригласила Кольку на день рождения. Даже об отце не спросила.

Словно бы со стороны Колька увидел себя, уходившего в ночную пургу. И таким одиноким, таким потерянным показался он себе в необъятной мятущейся ночи Олховаяма, что испугался этой одинокости, того, что заплутается он и никто никогда не найдет его в этой пустыне. Уляжется пурга, и его как не было...

Он допил чай, вежливо и сухо попрощался. Вроде бы он — и не он, потому что настоящий Колька был уже далеко...

Колька оделся и вышел. Ему, правда, советовали не дурить, не уходить на ночь глядя. Но особо не удерживали.

Из всех дорог у Кольки была теперь одна — туда, на берег, к тем, с кем ломал зимнюю путину на льду залива, ждал появления солнца. Рано-рано бригада выходила на лед. Плясала, отбиваясь от наседавшего холода, вытаскивала и опрастывала вентеря из майн.

Светало медленно, и темнело скоро. Но никто не уходил в тепло, пока работа не сделана. Колька сроднился с бригадой, ближе отца-матери стали ему Милют и Коялхот.

От морозов покраснело, распухло Колькино лицо, и к нему, обожженному стужей, больно было притронуться. В землянке оно нестерпимо горело.

Руки тоже покраснели и распухли. Когда вытаскиваешь из воды вентерь, из него так и хлещет жгучая соленая вода. В рукавицах несподручно, к чертовой матери их. А мокрые чруки то в одном месте, то в другим прихватывал мороз и жег все больней. Мороз перекидывался на нос, щеки, уши. В самый разгар жжения вдруг — бац, точно удар электрическим током, вспыхивала белая звезда, и сразу никакой боли.

— Три скорей, ознобил! — кричал тогда Милют или Коялхот, опекавшие Кольку.

Но не бросишь работу. Вон и другие белыми звездами украшены. А ничего, не умирают. Лишь когда вентеря освободят от наваги и смайнают под лед, а навагу разложат, как на огромном противне, на утрамбованной площадке, захватывал Колька пригоршнями зернистый колкий снег и растирал руки и лицо. Тер, пока опять с болью не приливала отхлынувшая кровь. Он страшился входить в тепло. Ознобленное лицо и руки начинали млеть, мозжить так, что хоть на стенку лезь. Спасением была вода. Сунешь туда руки — и боль пропадала. Вот и обступала бригада таз с водой. Молча кривилась, приплясывала, точно какой-то обряд северный творила.

Отойдет бригада с мороза, и тогда ноздри защекочет духовитый запах. Это Коялхот между делом успел обед сварганить. Дымится украинский борщ, на огромной сковородке шипит жареная навага — такое можно отведать только здесь, на майне. Мгновенно просыпался зверский аппетит, вспоминали, что целый день на одном чайке прожили... Но потом слипались глаза от жары и сытости. Сила уходила из рук, и не хотелось шевелиться и думать о том, что утром начнется все сначала...

Но бригада пережила зиму. Дождалась солнца и парохода. А вот он, Колька... Рубахин брел, загораживаясь от встречного ветра, и старался не думать, что он им скажет. Придет — и все. Пусть они прогонят его. Он заслужил это. Но, кроме бригады, ему некуда идти.

Когда дорога вдруг повернула влево и пошла вниз, он подобрался. Это был спуск перед землянкой.

Вот блеснул ее огонек. Войти не хватало духа. Под окном Колька увидел свою упряжку. Вожак поднял голову. Колька потрепал его за густой заснеженный загривок, собаки вскочили, отряхиваясь. Колька подвел их к горе наваги. Возле наваги проворно двигалась тень. Гора заметно убавилась. Теперь оставалось совсем немного.

Колька нагрузил нарту и столкнулся лицом к лицу с бригадиром.

Милют не удивился, увидев его.

— Не ушел пароход, значит? — с дрожью в голосе спросил Рубахин. Глупо вышло. Если бы парохода не было, зачем тогда нагружать нарты?

— Поезжай, а я нагружу свою и догоню, — сказал Милют.

— Ладно! — и пошел, пошел Колька убавлять гору наваги.

— Хак! — воскликнул он и, рванув за баранту, помог упряжке стронуть нарту.

— Гляди, чтоб не легли! — услыхал он голос Милюта.

— Не лягут! — вскричал Колька, воспрянув духом. Разве думал он, что после всего будет вот так... Не лягут. А упадут, Колька на себе дотащит нарту.

Впереди зачернела упряжка. Колька обошел ее стороной. Рядом с нартой, понурясь, брел Коялхот. Он и не заметил, что его обогнали. Тоже тянул из последнего. Пройдя еще немного, Колькина нарта внезапно остановилась. Собаки повалились и начали запаленно хватать снег. Они косили глазом на Кольку и, работая лапами, старались зарыться поглубже. Лишь вожак стоял, повернувшись к упряжке. И тоже ждал: сядет ли человек на нарту, уронит голову да так досветла и не встанет. Или поднимет упряжку крепким остолом?

— Эй! — тревожно крикнул, наезжая, Милют. — Подымай...

Но его упряжка тоже легла. Бригадир, покрикивая, работал остолом направо и налево. Собаки, перепутав постромки, визжали, сплетались в клубок, старались забежать Милюту за спину, опять ложились, и ему никак не удавалось поднять их.

Колька глядел на вожака. Крупный зверюга, жестокий. Милют отдал Кольке лучшего пса. Он никогда не сбивался с дороги, никогда не падал, как бы ни уставал на огромных северных перегонах.

Видно, почуяв, что от человека толку не будет, вожак вдруг подобрался в комок и, распружинясь, бросил тело в гущу собачьей своры. Упряжку в один миг размело, раздуло крепким ветром. Она заголосила, завыла на самых высоких нотах. Вожак крутился в своре, молча и остервенело рвал и раскидывал собак.

— Стой! — заорал Колька и кинулся в самую гущу. Он забыл, что свора могла броситься на него и только клочья полетели бы. Но, не помня себя, он огрел вожака остолом по твердому, точно из камня, хребту. Пес от неожиданности растерялся и застыл. Из его распаленной пасти тянулась на снег кровавая черная слюна. Собаки, повизгивая, зализывали раны. Двух, что не могли подняться, Кольке пришлось отцепить и оттащить с дороги. Он распутал алыки, расставил упряжку по местам. В руках у него оказалась веревка. Когда он успел снять ее с себя, не заметил. Пропустив веревку через кольцо, к которому крепилась упряжь вожака, Колька перекинул веревку через плечо, припрягаясь к упряжке.

— Хак! — выдохнул он.

Но собаки дернули вразнобой, и нарта не сдвинулась.

Колька остервенело налег на веревку. Она остро врезалась в плечо. «Хак!» Упряжка рванулась. Нарта, заскрипев, как по песку, тяжело стронулась. Колька пошел рядом с вожаком, согнувшись в три погибели. Горевший фиолетовым пламенем собачий глаз был вровень с его глазами. Оглянувшись, он увидел сквозь редеющий сумрак смутную, едва различимую фигуру Милюта. Тот шел рядом со своим вожаком и тоже согнулся от натуги. Порыв ветра сорвал с Кольки малахай. Сейчас упряжка Милюта заметит его, кинется и разнесет в клочья. Собаки рвут все, что попадается на пути.

«Обморожусь, однако, — равнодушно подумал Колька. Уши щипало, лицо обжигало рассветным морозом. — Отморожу лопухи. Ну и черт с ними!»

Пароход гудел отрывисто и хрипло. Колька тащил нарту, и в груди его росло бешенство. Нарта шла медленно. Но никакой силе теперь не остановить ее. Бывают минуты, когда человек может все.

Сквозь мглу проглянули и начали приближаться огни корабля. И казались они Кольке огнями далекого села. Вот так же на пути рождается из ночи горстка его огней, единственное живое среди белой долины Олховаяма. Рубахина охватила радость, когда он увидел, как навстречу, заметив его, побежали черные фигурки, яркие в мощном свете прожекторов. Бежали, чтоб еще в дороге встретить рыбаков, которые бог весть какую тяжелую путину сломали.

Кто-то, оказавшись рядом с ним, крикнул на пароход:

— Шапку принесите... Эй, вахтенный, шапку...

Одна за другой подъезжали нарты. Собаки робко сбивались в кучки и не ложились. Лед был мокрым. А под ним тяжело ходила и хлюпала черная вода.

Загрохотала лебедка. Сверху на лед поплыла железная сетка.

Подбежал Милют, приблизил почерневшее, густо опушенное лицо к Кольке.

— Ты молодец! — хлопнул он Кольку по плечу. — Все за тобой пошли. Наважку-то мы всю спроворили. Понял? Если бы не ты...

Колька хотел что-то сказать, но у него перехватило дыхание. Он вновь был своим среди этих людей.

Тио — злой дух оловянных рудников

Оруро — горняцкий центр в западных боливийских Андах — расположен на высоте 4200 метров над уровнем моря. Вот уже почти полтысячелетия здесь ведется добыча оловянной руды. Тут и там на высокогорном плато видны постройки, скрывающие входы в шахты. Штреки залегают на глубине до 800 метров, длинные и мрачные, они в самых разных направлениях пронзают горный массив. Охрана труда здесь минимальная. Нередки случаи, когда шахтеры гибнут во время обвалов, оползней или взрывов рудничного газа, еще чаще рабочие остаются калеками на всю жизнь. Не зная, откуда ждать помощи, горняки вверяют свои жизни злому духу, мифическому существу, которое якобы живет в горах. Шахтеры называют его Тио, что в переводе означает «дядюшка».

Легенды связывают этого духа с его дохристианским двойником Гуари. По поверью, этот могущественный великан-людоед некогда владел сокровищами боливийских гор. Однажды Гуари уговорил бедных крестьян из племени уру-уру бросить работу на полях, пойти в пещеры и отыскать там запасенные им богатства. Состояние, добытое сравнительно легким путем в пещерах, побудило фермеров отвернуться от добропорядочного образа жизни, от возделывания земли и поклонения богу солнца Инти и удариться в пьянство и ночной разгул. Община погибла бы, если бы Нуста, девушка-инка, не спустилась с неба и не научила людей жить в гармонии и трудолюбии.

Несмотря на четырехсотлетнее владычество католицизма, священники не способны были изгладить веру в легенду... Основные персонажи ее, правда, «породнились» с католическими святыми. Нуста, например, — видение, чудесным путем являющееся безработным шахтерам, — отождествляется с Рудничной Девой.

Горняки верят, что Гуари все еще живет в горах, но теперь он сменил обличье, стал поменьше ростом и зовется Тио. Местные жители считают, что Тио заведует всеми богатыми рудными жилами и открывает их только тем, кто приносит ему жертвы. Если шахтеры оскорбят Тио или забудут о подношениях, он утаит богатые жилы, а то и пошлет несчастье. Главные штреки всех горизонтов украшены фигурами Тио. Они установлены в нишах, вырубленных в стенах для отдыха шахтеров. Каждый мастер волен изобразить Тио, как ему вздумается, но тело «дядюшки» всегда сделано из куска руды. Руки, лицо, рога, ноги лепят из глины. В глазницы вставляют блестящие кусочки металла или перегоревшие лампочки от шахтерских фонарей. Зубы делают из кусочков стекла или хрусталя, заостренных как гвозди, ненасытный рот Тио всегда разинут и готов принимать подношения. Иногда используют гипсовые карнавальные маски бесов. На некоторых Тио — украшенные вышивкой фуфайки, яркие шапки, шахтерские ботинки. Тио сопутствует изваяние быка, который помогает шахтерам в их общении с духом, выкапывая руду собственными рогами. Рядом с Тио, бывает, лепят чины — статуэтки, олицетворяющие женщин-соблазнительниц, супруг злого духа.

Тио обладает большой властью: все, что ни пожелает, он получает в избытке. Листья коки подолгу остаются лежать в его прожорливой пасти. В растопыренных руках он держит бутылки со спиртом. Его нос обуглился от сигарет, которые он скуривает до основания. Если Тио выброшен из своей ниши взрывом и остался цел, шахтеры уверены: этот «дядюшка» более могуществен, чем прочие.

Еще один дух, обитающий в шахтах, но весьма редко представленный изображениями, — это Авиче, или «старуха». Хотя некоторые шахтеры отрицают, что это и есть Пачамама, богиня земли, которой поклоняются фермеры, но отношение к обеим абсолютно одинаково. Многие горняки приветствуют ее у входа в шахту:

— Привет, старуха! Смотри, чтобы со мной сегодня ничего не случилось!

Они молят ее вступиться за них перед Тио, когда им угрожает опасность, и благодарят, когда покидают шахту здоровыми и невредимыми.

Совершенно противоположным типом символического существа женского пола является Виуда, или «вдова». Шахтеры, которые чрезмерно увлекаются чичей — кукурузной брагой, утверждают, что «вдова» частенько является им. Это молодая красивая чола — индеанка, привыкшая к городскому образу жизни. Она, мол, заставляет мужчин терять голову, а порой и заработанные деньги. Она тоже супруга злого духа и вербует людей, чтобы они, прельщенные мнимыми обещаниями богатства, заключали с ним договоры.

Однажды мужчины рассказали мне о ч"алле, церемонии подношения «дядюшке» сигарет, коки и спиртного.

— Ч"алла происходит на рабочем участке внутри шахты. Мы с напарником совершаем ч"аллу каждую пятницу, а в первую пятницу месяца к нам присоединяются все рабочие нашего горизонта. Приносим с собой флаги, конфетти и серпантин, вставляем сигарету в рот Тио, зажигаем ее. Потом разбрызгиваем по земле спирт для Пачамамы, даем немножко и Тио. Вынимаем листья коки, жуем их и курим при этом. По кругу идут бутылки, которые каждый приносит с собой. Зажигая сигарету для Тио, говорим: «Тио, помоги нам в работе. Не допусти, чтобы случилось несчастье».

Мы не встаем перед ним на колени, как сделали бы перед каким-либо святым, потому что это святотатство.

Все быстро пьянеют и принимаются обсуждать работу и связанные с ней религиозные обряды. Наговорившись, обвиваем шею Тио серпантином и готовим месы — столы с приношениями: сладкие пироги, мясо гуанако, рис, леденцы...

Наконец мы говорим: «Пошли!» Те, что потрезвее, выносят пьяных. Мы идем в раздевалку, отдыхаем, затем возвращаемся, обвиваем серпантином шеи друг друга и украшаем Тио флажками и бутылками со спиртом. С этого момента каждый делает все, что ему хочется...

Я думала, что никогда не смогу участвовать в ч"алле, ведь в управлении мне сообщили, что горняки не любят, когда женщины спускаются под землю, а тем более присутствуют при священных обрядах. Однако мне удалось получить разрешение посетить шахту.

Очутившись на самом нижнем горизонте шахты Сан-Хозе (от поверхности земли его отделяют 340 метров), я попросила у проводника разрешения остаться с одной из бригад рабочих, а не таскаться по галереям, как делает большинство посетителей. Он с облегчением оставил меня и вернулся к работе. Только теперь я по-настоящему оценила труд шахтеров. Я попробовала поработать с ними. Вскоре руки мои окаменели от вибрации и тяжести 75-килограммового бура, а тело ломило от управления экскаватором при 38-градусной жаре.

В конце смены все члены бригады собрались у ниши Тио в большом коридоре. Это была первая пятница месяца, и старший по смене, Лино Пино, извлек бутылку фруктового сока, смешанного со спиртом, что приготовила его жена, а все остальные вытащили пластиковые сумки с листьями коки. Лино зажег сигарету во рту Тио, затем разбрызгал по земле спиртное и воззвал:

— Халлалла! Халлалла! Халлалла!

Мы уселись на глыбах руды, разбросанных вдоль путей, и помощник Лино обошел всех по кругу с маленькой жестяной чашей. Все понемногу выпили. Мне не было выказано никакого предпочтения, но я не была и забыта ни разу. Кто-то дал мне листьев коки из своего запаса, я приняла их обеими руками — так меня учили еще наверху. Я жевала, пока не онемела щека, будто сделали инъекцию новокаина у дантиста. По словам рабочих, кока — дар сердобольной Пачамамы.

Поднося спиртное Тио, Лино попросил его «приносить» больше руды и дать ей «созреть», как будто речь шла об урожае зерна. В этом нет ничего удивительного, ведь шахтеры — дети или внуки безземельных фермеров, которые были завербованы, когда в начале века бывшие золотые и серебряные рудники вновь открылись уже для добычи олова.

...Через месяц на этом горизонте заряд динамита скатился по желобу в забой и взорвался. Двое шахтеров умерли в шахте, третий — несколькими днями позже, в госпитале. После того как произошло несчастье, рабочие перенесли своих мертвых товарищей в контору, где омыли обуглившиеся лица, стараясь хоть немного смягчить ужасное зрелище. Весть о несчастье быстро разнеслась по поселку. Когда жены и соседки погибших вбежали в здание, где лежали тела, они заголосили и стали топтать землю.

Вся община собралась на поминки возле гробов. Ритуал, казалось, утверждал не только необходимость продолжать жить, но и само право на жизнь.

Несчастный случай произошел не в том коридоре, где я побывала, однако на том же горизонте. Вскоре после происшествия студентка, работавшая со мной, попросила разрешения посетить шахту. Управляющий отказал ей: горняки намекали, будто несчастье случилось из-за гринго (любой инородец со светлыми волосами, в данном случае моя скромная персона), которая спускалась вниз. Я встревожилась, потому что мои взаимоотношения с членами общины оказались под угрозой.

В тревоге и напряжении пребывали шахтеры до конца июля. Поговаривали, будто Тио «съел» шахтеров, потому что ему не поднесли другой пищи. Будто он требует к"араку — церемониального пиршества с поеданием жертвенных животных. В течение первой половины столетия, когда рудниками владели «оловянные короли» — Патино, Хохшильд и Арайямао, управляющие и даже некоторые из владельцев участвовали в приношении животных «дядюшке» Тио, в выпивке и танцах, что следовали за этим.

Однако за последние годы горняки совершили обряд только один раз. Это было в Сан-Хозе, когда два человека умерли от истощения. Теперь Тио снова продемонстрировал, что голоден, «сожрав» трех шахтеров. Горняки решили принести ему в жертву живую плоть, то есть устроить к"араку.

В половине одиннадцатого вечера в последний день июля я пришла в шахту со студенткой Дорис Видеркер и боливийским художником Эдуардо Ибаньесом. Я была несколько озабочена тем, как нас встретят шахтеры после всего сказанного управляющим. Однако горняки, казалось, были рады нашему приходу. Пока мы сидели у входа в главный шахтный ствол и ждали ятири — шаманов, шахтеры угощали нас чичей и смесями из соков и спирта.

Когда я спросила одного из горняков, почему они подготовили ритуал и каково его значение, он ответил:

— Мы устраиваем к"араку, потому что человек не может умереть просто так. Мы пригласили управляющих, но никто из них не пришел. Это потому, что только рабочие могут прочувствовать смерть своих товарищей...

В одиннадцать вечера на нулевой горизонт приехал грузовик компании с двумя белыми гуанако — самцом и самочкой, пожертвованными администрацией. Шахтеры убрали парочку цветным серпантином и красочными серьгами из шерсти — так фермеры украшают своих животных.

Как только показались двое ятири, горняки погрузили гуанако в клеть. Два шахтера вошли туда же вместе с животными, а еще восемь забрались на крышу, чтобы спуститься на горизонт 340. Им было поручено совершить обряд. Все рабочие собрались в шахте, чтобы принять участие в церемонии внизу, а человек 50 остались на нулевом горизонте. Они решили отметить событие выпивкой — к"араку характерен тем, что на месте жертвоприношения пить нельзя.

На нижнем горизонте рабочие подвели ятири к тому месту, где произошел несчастный случай. Там они оросили землю спиртом и воззвали к Тио, Авиче и господу, чтобы они охраняли людей от дальнейших несчастных случаев, — перечислили все горизонты шахты, различные рабочие участки, разнообразные рудные жилы, не забыли про шахту подъемника и лебедку. Сняв каски, они повторяли каждое название трижды, прося Тио не пожирать больше рабочих, дать им новые рудные жилы, где они могли бы работать, и закончили мольбой о даровании жизни:

— Халлалла, халлалла, халлалла!

Спирт из двух бутылок горняки разбрызгали по стенам шахты и забоям.

Первой надлежало принести в жертву самочку. Она отчаянно брыкалась, и двое мужчин едва удержали ее...

Шахтер, возглавлявший церемонию, прошел с пятью помощниками в основной штрек. У главного Тио вынули кусок руды с левой стороны груди, поместили внутри сердце гуанако и к"оа — подношения — лекарственные травы, листья коки, шерсть, сладости, маленькие бутылочки со спиртом и настойками.

Они стояли, опустив головы, тихими голосами молили на языке кечуа о безопасности, просили, чтобы больше не повторялись несчастные случаи.

Когда эта группа вернулась, ятири перешли к самцу гуанако, чтобы продолжить жертвоприношение. Снова они просили у Тио жизнь и добрую руду на всех горизонтах шахты, умоляли прекратить несчастные случаи. Они отнесли сердце, кровь, к"оа и бутылочки со спиртом и вином в другую заброшенную галерею и закопали все в таком месте, которое никто не будет разрабатывать.

На следующий день рабочие, возглавлявшие ритуал, занялись мясом. Они отнесли обе туши повару, который, приправив их, зажарил в больших печах. Примерно в четверть второго дня эти шахтеры присоединились к остальным, чтобы распределить мясо. При этом подали чичу. Многие, прежде чем выпить, проливали брагу на землю как бы в дар Пачамаме, произнося при этом: «Халлалла!»

Кости гуанако сожгли, а золу поднесли Тио. Главный вход в шахту заперли и не открывали в течение суток. По правилам ритуала он должен быть закрыт трое суток, но компания решила не тратить впустую так много времени.

Во время к"араку шахтеры признают за Тио права настоящего владельца рудников.

— Вся руда, которая выходит из недр шахты, — это урожай духа, и, нравится нам это или нет, мы должны предлагать Тио еду и питье, так чтобы добыча продолжалась, — сказал молодой шахтер, который вечерами занимался в университете Оруро.

Иногда Тио появляется «без приглашения», и шахтеры считают это предвестием близкой смерти. Некоторые горняки якобы лицезрели духа; они утверждают, что Тио — вылитая копия гринго: высокий, краснолицый, светловолосый и светлобородый, носит ковбойскую шляпу. Это описание едва ли напоминает скульптурные изображения, изваянные шахтерами, но оно подходит к облику иностранных специалистов и управляющих, которые руководили шахтами во времена «оловянных королей».

Для рабочих-индейцев, привлеченных с высокогорий и полей Кочабамбы, Тио — странное и экзотическое существо. Он безжалостен, ненасытен, могуществен и капризен в использовании своего могущества. Тем не менее Тио привлекателен для них: как-никак, а с ним можно «договориться» и чуть-чуть попользоваться его покровительством.

Бывает, что шахта едва ли не до смерти пугает горняков. Глыба обрушивается на то место, где только что был рабочий, человек падает в колодец и спасается тем, что ударяется о мягкую глину на дне, штрек обваливается сразу после того, как люди ушли из него, — все это случаи из жизни. Они — я слышала — могут вызвать так называемый гаперк"а — страх, сводящий в могилу. Когда случается что-нибудь в этом роде, шахтеры приглашают ятири, чтобы он вернул им присутствие духа, похищенное Тио. «Методы лечения» могут быть самыми разнообразными. Так однажды ятири приказал напуганному шахтеру ходить все время в одной и той же одежде — той самой, которая была на нем во время рокового инцидента, а потом справить службу Тио на том же месте, где рабочий был испуган. Шаман лично просил Тио исцелить пациента, улещивая его:

— Ты уже показал свою силу, верни теперь ему его дух.

Часто, изверившись, горняки теряют присутствие духа настолько, что бросают бурить после нескольких неудачных попыток найти жилу, или даже теряют волю к жизни: вознаграждение за труд слишком скудно. Только убеждение, что сам дьявол на их стороне, и дает возможность шахтерам работать в аду, имя которому — рудники.

Джун Нэш, адъюнкт-профессор антропологии Нью-Йоркского университета

Сокращенный перевод о английского В. Бабенко

...Размышления приезжего пешехода о философии ганского водителя

Уважаемая редакция! Много уже написано о таксистах, но каждый раз, наблюдая за ними — особенно я равных странах, — находишь в них все новые черты. Мне хотелось бы рассказать о быте водительской братии в Западной Африке. В течение нескольких лет мне довелось работать в Республике Гана и ездить по дорогам этой страны. И вот я хотел бы предложить вниманию читателей...

Первое, что поражает, когда выходишь на улицы города Аккры или попадаешь в район городского рынка, — гигантское скопление грузовых автомобилей самых невероятных расцветок со скамьями в кузове, какой-то дикий автомобильный карнавал. Это «мэмми-лорри», грузовые автомобили, перевозящие по всем дорогам страны попутных пассажиров и грузы. Зачастую такая машина собрана из деталей десятков автомобилей самых разнообразных марок. Хозяева этого уникального транспорта обычно сами водители. А основные их пассажиры — торговки мелкими розничными товарами, сушеной рыбой, фруктами и овощами; в Гане их называют «мэмми», а «лорри» по-английски «грузовик». Отсюда и произошло название такси. Первое время меня просто развлекали эти «мэмми-лорри», похожие на украинскую печку, заботливо расписанную молодой хозяйкой. Если приглядеться внимательнее, то среди фантастических цветов, намалеванных на стенках кузова и на кабине, можно разобрать затейливые надписи, которые обычно отражают кредо самого шофера. Я стал записывать в свой путевой блокнот эти надписи, и в течение трех лет у меня их накопилось около шестисот. Когда же я попытался их систематизировать, то пришел к выводу: в них отражаются мировоззрения различных категорий «мастеров баранки».

В результате проделанной работы мне удалось выделить четыре категории водителей с их убеждениями и внутренним миром, которые я попытаюсь вкратце описать.

1) «Святоши» — это водители, которые немного обучались в миссионерских школах в глухих районах страны. Лозунги и изречения на их машинах — это подхалимские обращения к богу и цитаты из церковных книг: «Человек предполагает, а бог располагает», «Наш пастырь — господь», «О боже, как я тебя люблю!», «Бог все видит», «Боженька мне поможет» и т. п.

2) «Философы» — в большинстве своем люди среднего и старшего возраста с большим опытом. Это любители спокойных бесед о смысле жизни и политике, ради которых часто готовы отказаться от выгодной поездки. Они спокойны и уравновешены, о чем свидетельствуют и надписи: «Опыт — лучший учитель», «Куда торопиться?», «В чем смысл жизни?», «Все там будем!», «Бедность — не порок», «У каждого свой путь»... Это люди в некоторой степени фаталисты, поскольку при выходе из машины пассажиры могут прочесть на заднем борту следующее изречение: «Все хорошо, что хорошо кончается». А у одного водителя новенькая машина вся была испещрена чистой латынью: «Мементо мори!» («Помни о смерти!»)

3) «Скептики» — немногочисленная категория шоферов. Как правило, это очень несговорчивые и желчные люди, в пути их машины часто ломаются, и «мэмми» не очень любят с ними ездить. Посудите сами, приятно ли ехать с водителем, на машине которого крупными буквами написано: «Вы все — мои враги!», «Человек — сосуд гнева и печали», «Одна мартышка заработает — другая все слопает». У одного скептика на машине черными буквами было начертано коротко и ясно — «PAPA ASA», что в дословном переводе на русский язык означает «Нет в жизни счастья». Весьма знакомая фраза, не правда ли? Можно себе представить удовольствие от поездки с таким водителем по джунглям темной ночью!

И наконец, самая распространенная и любимая всеми категория водителей —

4) «Оптимисты». Это, как правило, молодые парни, любители позубоскалить и лихие гонщики. Даже сирены их машин обладают таким жизнерадостным и громким звуком, что, заслышав их, сбегаются собаки со всей округи в радиусе 10 миль, чтобы попытаться обогнать весельчака. Этих шоферов радует все, даже отсутствие пассажиров, и когда читаешь надписи на их машинах: «Тону, ребята!», «Отправляюсь в преисподнюю, кто со мной?», «Убей меня и уматывай!», то все равно настроение остается хорошим. «Мэмми» очень любят этих доброжелательных водителей.

К скупым пассажирам у них отношение определенное — на заднем борту ядовито-оранжевой краской намалевано совершенно категорическое заявление: «Пойди и удавись, жадюга!», хотя на кабине не менее категоричное высказывание: «Чихать мне на богатство и деньги!»

Хорошо зная беспокойную натуру своих пассажирок, водители оклеивают внутренние стенки кузова четкими призывами: «Дай и другим сказать словечко!», «Да будет слово — но по очереди, дамы!»

Как-то я увидел машину, украшенную цветами и увитую разноцветными гирляндами. В центре красовалась надпись: «Без дяди!!!» Когда я, крайне заинтригованный, спросил у водителя, что это означает, он, довольно улыбаясь, сказал, что машина раньше принадлежала его дяде, а сам он получал от выручки ничтожный процент. Недавно дядюшка скончался, и машина перешла ему в наследство. Торжествующая улыбка не сходила с лица новоявленного владельца «мэмми-лорри».

В один прекрасный день, записывая очередную дорожную мудрость в свой блокнот, я вдруг пришел к выводу, что моя классификация нуждается в обязательной проверке. А поскольку я уже считал себя крупным авторитетом в этой не исследованной до меня области человеческих знаний, то решил не мешкать и в ближайший выходной день отправиться в путешествие на «мэмми-лорри». Я был готов ко всему. Действительность превзошла самые худшие опасения...

Отправляясь на биржу «мэмми-лорри» у центрального рынка Аккры, я ни минуты не сомневался, что сегодня мне предстоит веселое путешествие на самой разукрашенной машине с самым веселым водителем. Не будучи ярым болельщиком, я забыл, что именно в этот воскресный день должен состояться футбольный матч между местными «Рейнджерами» и нигерийской командой «Диких буйволов» — одна из игр, на которые обычно собирается почти все мужское население столицы.

Площадь была почти пуста. В дальнем углу рынка сиротливо стояло несколько столь неприглядных колымаг с грубо намалеванными херувимчиками, что мой боевой запал заметно снизился. Однако отступать было поздно, поскольку решалась судьба научного исследования.

Я стал внимательно расшифровывать надписи и наконец увидел неподалеку пеструю толпу празднично одетых «мэмми», окруживших чудовищное сооружение на колесах, которое украшал витиеватый призыв: «Исайя, ликуй!»

То, что ликовать было преждевременно, я понял спустя полчаса, когда вылез из машины на первой же остановке, совершенно отупев от гнусавых церковных песнопений. Тем не менее я был горд: принцип моей классификации подтверждался, и шофер был именно таким, как и должен быть — маленьким, толстым, с заплывшими от жира глазками и животом францисканского монаха. Оказалось, что вся компания ехала в католическую миссию, где обучались детишки «мэмми», и женщины создавали себе соответствующее настроение, чтобы не ударить лицом в грязь перед святыми отцами-воспитателями.

Водитель, с которым я уселся в кабину, так часто и так сладко жмурился, слушая разноголосые завывания, что я, откровенно говоря, не рискнул ехать дальше. К тому же я находился в таком состоянии, что, казалось, еще минута, и я, перекрикивая своих спутниц, начну тоже петь о царе Давиде и всей кротости его...

Пришел я в себя только к следующей субботе и твердо решил продолжать нелегкий труд исследователя.

Выискивая подходящую машину, я старался быть предельно осторожным, и когда увидел ядовито-желтое предостережение на кузове «Никогда не верь женщинам!», то решил — это именно тот водитель, который мне нужен.

Дальнейшие события развивались с ужасающей быстротой и разнообразием. Около часа мы тщетно пытались завести мотор; лишь после тщательной проверки выяснилось, что кто-то снял с двигателя все свечи. Потом из кузова долго выгоняли огромного варана, неизвестно как попавшего под сиденья.

При выезде за городскую черту мы были остановлены карантинными властями, так как у старичка, везшего корову зебу куда-то в северную саванну, не оказалось сертификата о прививке против мухи цеце. Пока старичок резво помчался в город разыскивать сертификат у своих бесчисленных внучек, один из малышей, спрятавшийся за радиатором по своим делам, открыл кран и выпустил из радиатора всю воду, а ближайший артезианский колодец был милях в трех от нашей стоянки...

Наконец мы двинулись дальше и, конечно же, при проезде через первую деревушку наехали на премерзкого вида собачонку, развалившуюся в пыли посреди дороги. Пока сердобольные «мэмми» перевязывали ей лапы, выскочил ее хозяин, здоровенный фермер со старинным мушкетом, и пообещал всех нас пристрелить, если мы не заплатим за увечье его самого лучшего друга. Отпустил он машину только после того, как мы собрали ему несколько шиллингов.

...Еще я запомнил из этой поездки, что мы долго и безуспешно пытались выехать из огромной лужи (был сезон дождей, и дороги оказались здорово разрушены). Последнее, что я увидел, это огромный ствол дерева капока, лежавший поперек дороги сразу же за крутым поворотом...

После того как мне перевязали голову, повыдергали осколки стекла и щепки изо лба и щек, вымазали лицо какой-то зловонной мазью и вправили локоть левой руки, я окончательно очнулся.

Со всем ехидством, на которое я был способен в таком состоянии, я прошипел водителю сквозь бинты, что ему бы не мешало сменить свою завлекательную вывеску на машине и что мужчинам тоже не всем можно доверять, особенно некоторым водителям. Мой спутницы одобрительно загалдели, обстановка стала накаляться...

Через два месяца на моем лице исчезли все следы аварии, и я смог появляться на улице, не пугая прохожих своей внешностью. Сезон дождей кончился, но я уже знал, что нахожусь на верном пути, поэтому больше не стал испытывать судьбу. И дальнейшие подтверждения моей гипотезы я получал лишь при случайных встречах и беседах во время служебных поездок по стране.

Самую последнюю встречу с водительской братией я запомнил надолго, но до сих пор не могу причислить ее к какой-либо из описанных категорий. Это случилось во время моей поездки в порт Такоради. Неподалеку от порта я увидел нечто совсем ошеломившее меня. На старой дребезжащей, обмотанной веревками развалине с разнокалиберными колесами, покрытой банановыми листьями вместо парусины, были написаны три слова: «Molodsi! Davay! Davay!»

Когда, не веря своим глазам, я спросил у пожилого водителя и хозяина этого буйного порождения фантазии жителя джунглей, откуда он откопал такую надпись, он, ухмыльнувшись, ответил, что лет десять тому назад в порт заходил «рашен шип» (русское судно) для погрузки какао-бобов, матросы которого все время повторяли эти фразы. Поскольку моряки при этом хохотали, он подумал, что это какое-то доброе заклинание, и решил увековечить его на кабине и бортах своей машины.

— И знаете, сэр, — добавил водитель, — машина до сих пор как новая!

В. Сидоренко

В этом маленьком большом городе

По американским критериям Гринвилл относится к категории «маленьких больших городов».

Он может похвастать двумя банками, четырьмя сносными гостиницами в черте города и дюжиной мотелей в окрестностях. Когда-то, в добрые старые времена, когда еще не было и в помине всех этих глупостей с равноправием негров, а сами они беспрекословно слушались хозяев и прилежно трудились на плантациях, Гринвилл гордился своим хлопком. Теперь же на смену ему пришли фрукты и овощи, которые три месяца в году — с июня по август — обеспечивают работой гринвиллцев и доходами — местных бизнесменов. Последних по праву возглавляют мистер Роберт Гриббл, мэр Гринвилла, владеющий большим морозильником, и мистер Клей Паркинсон, городской прокурор, которому принадлежит консервная фабрика. Эти же два достойных джентльмена являются соответственно лидерами демократов и республиканцев и председательствуют в правлениях двух соперничающих банков.

Впрочем, помимо Гриббла и Паркинсона, в Гринвилле есть немало и других уважаемых граждан. Например, начальник полиции Тони Макдональд, его помощник Дуглас Смит или владелец гаража и автомастерской на Саут-Оук-авеню Фрэнк Уилмот. Капитан Макдональд — полицейский новой формации, либерал по своим взглядам. Родом он с севера, окончил Полицейскую академию, где твердо усвоил, что ни в коем случае нельзя унижать человеческое достоинство. Даже негров. Теперь он старается втолковать своим подчиненным, что полицейский должен быть гуманным, понимающим, вежливым. Из-за этого у капитана Макдональда происходят частые стычки с его помощником Смитом. Тот считает все теории шефа слюнтяйством и внушает подчиненным другое: если полицейский избил кого-нибудь, он абсолютно прав и должен арестовать такого человека. «Если вы устроили хорошую взбучку какому-то типу, значит, он виноват и обязан понести наказание» — этот аргумент Смита пользуется в гринвиллской полиции куда большей популярностью, чем поучения Макдональда. Да и не только в полиции. Гринвилл находится в южных штатах, где, слава богу, еще помнят, что с неграми нужна строгость, иначе они сядут на шею. Так, например, полагает Фрэнк Уилмот с Саут-Оук-авеню, «циклоп» местной «пещеры» (1 Организационно «Империя ку-клукс-клана» делится на «королевства», «доминионы», «провинции» и «пещеры» во главе с «великими драконами», «титанами», «великанами» и «циклопами».). «Невидимой империи объединенных кланов, рыцарей ку-клукс-клана Америки».

«Мы приглашаем всех людей, которые имеют необходимые данные, стать гражданами Невидимой империи. Поддерживать богом данное навсегда превосходство белой расы. Сохранять священные права, привилегии и институты нашего гражданского управления. Благословлять и вечно поддерживать пылающий священный огонь горячей преданности чистому американизму».

(Из «Обращения рыцарей ку-клукс-клана Америки»)

Просторный кабинет мистера Уилмота позади гаража выглядит не совсем обычно. Стену в глубине комнаты и стоящий перед ней массивный письменный стол закрывают американские национальные флаги. На столе толстая библия в кожаном переплете и обнаженный стальной меч — «символ законного насилия», — которым «воины Христа» готовы покарать любого нарушителя воли божьей. Правда, Дуглас Смит и владелец универмага Чарли Куини, входящие в руководство «пещеры», давно не обращают внимания на эту старую бутафорию, считая кольт, автомат, на худой конец хорошую двустволку более эффективными орудиями кары. О Смите ходят слухи, что однажды он задушил негра голыми руками, когда проводил обыск на 17-й улице и ему показалось, что хозяин квартиры хочет броситься на него с ножом. Говорят, что, пока происходила расправа, жена ниггера вопила как безумная и колотила Смита по спине чем попало. Но у помощника шефа гринвиллской полиции нервы крепкие, и вообще он неэмоциональный человек, если только его не задевают.

По сравнению со Смитом Куини и Уилмот, пожалуй, проигрывают — нет его жестокой решительности. Хотя первый не один десяток лет состоит в ку-клукс-клане и даже был «великаном» в одной алабамской «провинции», а второй изрядно повоевал во Вьетнаме. Там он летал на вертолете и был просто влюблен в свой «М-60», который делал 750 выстрелов в минуту. По возвращении в Штаты Уилмот даже прославился на страницах газет, когда на машине врезался в колонну протестовавших против войны «мирников», несших флаги вьетнамских партизан. Эти-то флаги и вывели его из себя. «Когда я вернулся из Вьетнама и увидел, что большинство американцев против нас и против войны вообще, — заявил Уилмот на суде, — то понял, что сражение против красных не кончилось. Оно продолжается здесь, в Штатах». Его, конечно, оправдали: герой-патриот и все такое. Правда, поговаривали, свой гараж и мастерскую «герой» якобы купил на деньги, вырученные за наркотики, которые привез из Вьетнама. Но кто докажет, что это не сплетни?

В этот вечер тройка руководства ку-клукс-клановской «пещеры» собралась, чтобы обсудить катастрофическое положение, создавшееся в их любимом Гринвилле. Конечно, раньше для этого им пришлось бы наряжаться в дурацкие балахоны и хотя бы для приличия выезжать куда-нибудь за город. Теперь необходимости в этом нет — вслед за Джорджией и другие штаты «Невидимую империю объединенных кланов, рыцарей ку-клукс-клана Америки» признали легальной организацией. Как будто может быть что-нибудь незаконное, когда честные американцы хотят защитить себя от обнаглевших черномазых и подстрекающих их красных и разных там либералов северян.

Открывший совещание «цикклоп» Уилмот был немногословен. И Смит и Куини прекрасно знали, чем оно вызвано: в Гринвилле появились двое безусых юнцов и мутят местных негров. Каждую субботу они собирают и взрослых и молодежь в старой церкви на Линдблум-стрит и подбивают их на беспорядки.

— Если им удастся организовать забастовку с требованием равной оплаты для ниггеров, да еще сейчас, в августе, ни мистер Гриббл, ни мистер Паркинсон этого нам не простят. К тому же зараза может поползти и дальше, а тогда один бог знает, где мы кончим, — говорил Уилмот.

— Вам же прекрасно известно, Фрэнк, что мы послали им два десятка наших писем-предупреждений: «Ку-клукс-клан следит за тобой. Убирайся немедленно отсюда», — раздраженно пожал плечами Куини. — Не действует. Две ночи справлялись по телефону, не приезжали яи еще к ним из бюро похоронных принадлежностей. Тогда эти подонки попросили отключить у них в номере телефон...

— Можно было бы применить силовые методы, — внес свою лепту в дискуссию помощник шефа полиции. — Только уж больно осторожны, одни нигде не появляются...

Поскольку никаких конструктивных предложений никто из двух сподвижников «циклопа» больше внести не мог, Уилмот выдвинул собственный план:

— Я думаю, стоит разогнать их субботнее сборище гранатами со слезоточивым газом. А если попробуют шуметь на улицах, бросишь против них своих ребят, Смит. Постарайся за неделю подготовить своего балбеса шефа к тому, что в городе, мол, назревают беспорядки. С севера якобы приехали подозрительные типы, возможно, из «Черных пантер». Ну да тебя учить не надо. Куини осторожно предупредит кое-кого из коллег-коммерсантов, пусть примут свои меры, а то как бы не начали грабить магазины... Во время заварушки все может быть, — Уилмот многозначительно подмигнул. — И последнее. Ты, Смит, заранее переправь сюда ко мне несколько гранат с «мейсом» (1 «Мейс» — слезоточивый газ, применяемый американской полицией.). Организацию разгона я беру на себя.

План, предложенный «циклопом» гринвиллской «пещеры» ку-клукс-клана, был принят без возражений. И хотя на следующее утро сам он срочно вылетел в Нью-Йорк на уикэнд, это никоим образом не должно было сказаться на подготовке к субботней акции.

...Номер был первоклассный: кабинет, спальня, гостиная плюс небольшой оффис с отдельным входом. На двери — медная пластинка со словами: «Джонатан Солт, экспортно-импортные операции». Находился он на втором этаже некогда шикарной гостиницы неподалеку от 6-й авеню. Человек, снимавший его и называвший себя Джонатаном Солтом, вел замкнутый образ жизни: не получал никакой корреспонденции, очень редко принимал гостей и даже на прогулку выходил не каждый день. В любом другом американском городе и в другой обстановке его могли бы счесть таинственным, но в Нью-Йорке он не вызывал ни у кого любопытства и никто не проявлял к нему внимания.

Собственно, для этого не было причин. Среднего роста, не толстый и не худой, с правильными чертами чуть бледного от сидения взаперти лица, в очках с роговой оправой и не очень длинными рыжеватыми волосами, мистер Солт выглядел заурядной личностью. Ему можно было дать лет сорок, или тридцать, или сорок пять. Он курил сигареты с фильтром и предпочитал синие, коричневые или серые костюмы. Он мог быть юристом, клерком, парикмахером или заниматься экспортно-импортными операциями. Но Джонатан Солт не был ни первым, ни вторым, ни третьим, ибо подвизался на весьма далеком от всех профессий поприще: был одним из боссов «синдиката» — нью-йоркского семейства американской мафии.

Несмотря на августовскую духоту, вечером в субботу Солт изменил своим привычкам и ровно в семь двадцать вышел на прогулку. Кроме этого, сторонний наблюдатель не заметил бы ничего необычного ни в его неторопливой походке, ни в избранном маршруте — всего два небольших квартала до бара на 6-й авеню. Не было ничего удивительного и в том, что, усевшись на высокий табурет у стойки и заказав коктейль, Солт вступил в разговор с сидевшим рядом мужчиной в бежевом костюме с гвоздикой в петлице. Оба явно просто-напросто убивали время, хотя второму для этого пришлось лететь чуть ли не через все Штаты. «Циклоп» из Гринвилла прибыл в Нью-Йорк с заманчивым деловым предложением и сейчас лез из кожи вон, чтобы убедить представителя «синдиката» принять его.

«Негра в нашей стране — а если говорить строго, с точки зрения юридической, ни в какой другой стране негров нет — учат презирать себя с того самого момента, как он появляется на свет. Он черный, а мир вокруг — мир белых. Власть — у белых. А это значит, что они выше черных (от рождения, так предопределено богом), и у них есть бесчисленное множество способов заставить негра понять, почувствовать эту разницу, запугать его».

(Джеймс Болдуин, негритянский писатель)

Мистер Гриббл, мэр города Гринвилла, с утра пребывал в кислом настроении: он терпеть не мог суббот, когда вместо приятного вечера в клубе приходилось отправляться в загородную резиденцию и выслушивать несколько часов нудную болтовню стареющей мамаши. Поэтому появление шефа полиции Макдональда было встречено мэром с нескрываемым раздражением. Тот уже почти неделю надоедал мэру какими-то тревожными слухами о надвигающихся в городе беспорядках. Конкретных данных у Макдональда не было, а туманным ссылкам на появление неизвестных с явно преступными намерениями мэр просто не придавал значения. «Вот и сегодня этот слюнтяй, — мистеру Грибблу было известно прозвище, данное начальнику полиции его подчиненным Смитом, — примется стращать меня», — подумал мэр и не ошибся.

— Я уже докладывал вам, мистер Гриббл, что в последние дни имели место несколько инцидентов в негритянских районах, — начал Макдональд, но мэр резко перебил его.

— Все это я уже слышал. Если есть что-то новое, выкладывайте.

Макдональд было обиженно умолк, но потом переборол себя:

— Почти точно, что в Гринвилле находятся лица, связанные с крайними левыми группами, возможно с «черными пантерами». Молодежь в негритянских кварталах, по имеющимся у меня сведениям, ведет себя вызывающе. Следовательно, можно ожидать...

— Ничего из этого не следует, — опять оборвал его мэр. — Если вы думаете, что из-за двух сопляков студентов я буду просить губернатора прислать в город национальную гвардию, то вы просто сошли с ума. У вас не полицейские, а истерички, которые готовы поверить любой глупейшей сплетне. На досуге советую задуматься над этим.

— Я уже много думал об этом и уверен, что есть лица, которые намерены вызвать в Гринвилле негритянские волнения в ближайшие дни. Я не хочу, чтобы у нас повторилось то, что было в Уоттсе, Чикаго, Вашингтоне.

— Где у вас доказательства? Нет, если не считать ваших дурацких «зловещих подстрекателей, зловещих планов, зловещей напряженности», — не удержался мэр. — Я прожил здесь, на Юге, всю жизнь и знаю наших негров лучше вас.

— Неужели вы думаете, что здешние негры чем-то отличаются от негров в других местах? — Шеф полиции решил идти напролом. — Неужели вы полагаете, что вам удалось вывести новую породу негров, которые послушны и всем довольны? Неужели то, что происходит в Штатах в последние годы, ни о чем вам не говорит? Вы просто обитаете в давно ушедшем прошлом. Мы находимся в Гринвилле, во второй половине двадцатого столетия. Вы мэр, на вас возложены определенные обязанности и определенная ответственность. Пока не поздно...

— Черт побери, Макдональд, вы правы. У меня есть и обязанности и ответственность! И если я буду обращать внимание на совершенно абсурдные слухи и подниму в городе панику, это будет означать, что я не справился со своими обязанностями. Обратись я к губернатору с просьбой прислать войска, он сочтет меня сумасшедшим и будет прав. А вот вам, Макдональд, не мешало бы показаться психоаналитику. — Мэр помолчал, стараясь унять злость, и уже спокойнее закончил: — Советую вам поехать домой и хорошенько выспаться. Мне кажется, в последнее время вы слишком много работаете.

«Мы должны бороться и истреблять наших противников…Члены ударных групп должны быстро и энергично атаковать местные штаб-квартиры противника, разрушать все средства связи и уничтожать руководство... Для этого следует совершать ночные нападения на негритянских лидеров и их главных белых союзников».

(Из секретного «исполнительного приказа» «Белых рыцарей ку-клукс-клана»)

Колину Дину еще не исполнилось и двадцати. Первый срок он получил в семь лет и с тех пор жил на деньги налогоплательщиков Гринвилла то в исправительной колонии, то в лечебнице для душевнобольных, а то и — после кратковременного визита на волю — в тюрьме. За эти годы врачи установили совершенно точно: безнадежен — прогрессирующая эпилепсия.

И все-таки у Колина Дина хватило ума понять, о чем его просит симпатичный мистер в бежевом костюме, с которым его кто-то познакомил в маленьком баре на окраине Гринвилла. Сегодня, в субботу, в восемь вечера он должен подойти к одному дому на Линдблум-стрит и бросить в дверь банку консервов, которую ему перед этим дадут на ближайшем углу. Ничего особенного, просто дружеская шутка, так почему бы не сделать одолжение мистеру, если он, Дин, получит за это десять зелененьких?

— ...Гринвилл отстал от жизни на полстолетия, и виноваты в этом не только белые говоруны политиканы, которые сознательно стараются удержать его в прошлом. Виноваты в этом и вы сами, потому что позволяете им делать это. Дело не только в том, что вы ютитесь в трущобах, пока ваши белые благодетели попивают коктейли в своих роскошных клубах, — высокий юноша в очках сделал паузу и нервным движением откинул спадавшие на лоб длинные волосы цвета спелой ржи. Он обвел взглядом тесно набившихся в небольшую комнату слушателей. Большинство составляли молодые негры, хотя были и совсем еще подростки, и седые старики.

В помещении бывшей церкви на Линдблум-стрит стояла такая духота, что, хотя двери были распахнуты настежь, не чувствовалось ни малейшего движения воздуха. И когда с улицы в комнату влетел какой-то предмет, некоторые с удивлением обернулись. Но осознать, что произошло, они не успели: в следующую секунду все поглотило ослепительное пламя взрыва.

Когда через пятнадцать минут на Линдблум-стрит с воем примчалась машина скорой помощи, церкви уже не существовало. Шестеро из собравшихся там были мертвы, еще двадцать семь человек — из них девять подростков — корчились в лужах крови, остальные тщетно пытались выбраться из-под обломков стен и железных листов рухнувшей крыши. Перед входом, опаленное и отброшенное взрывом, лежало тело «шутника» Колина Дина.

«Преступность железной хваткой держит США. О ней не забывают ни на минуту, она стала неотъемлемой частью американской жизни. От страха умирают немногие, но от его леденящего дыхания изо дня в день сжимаются сердца миллионов американцев, живущих в городах и вокруг них». (Из журнала «Ньюсуик»)

Коричневый «ягуар», направлявшийся по автостраде № 12 в сторону Гринвилла, милях в двадцати пяти от города свернул к мотелю и остановился у десятого номера, где уже был припаркован «линкольн-континентал». Из машины не спеша вылез пожилой мужчина, невысокий, худенький, в зеленых очках, и постучал в дверь номера. На вопрос «кто там?» он бросил лишь одно слово: «Майк».

Войдя в комнату, приехавший немного постоял, давая глазам привыкнуть к полумраку: единственный источник света — приоткрытая дверь ванной. Двоих находящихся в комнате Кларка и Эдварда — Майк знал настолько хорошо, что не стал задавать никаких вопросов. Да, собственно говоря, они были излишни. Почти квадратный Кларк, чей перебитый нос и изрезанные шрамами брови невольно вызывали мысль о жестоких драках в подозрительных притонах, уже наложил грим жженой пробкой, приладил жесткий курчавый парик на лысом черепе и теперь тщательно протирал влажным полотенцем все предметы в комнате, на которых могли остаться отпечатки пальцев. Эдвард перед зеркалом в ванной заканчивал такую же гримировку. Майк прошел к нему, расстегнул ворот рубашки и, аккуратно обмотав вокруг шеи полотенце, взял пробку. Вскоре и он был готов — самый что ни на есть настоящий ниггер в черном, сдвинутом на глаза берете.

— Кое-что изменилось, — коротко сообщил он партнерам. — Едем все вместе на вашей машине. Моя пока остается здесь, чтобы не засекли раньше времени. — Эдвард тем временем, откинув крышку чемодана, проверял уложенные в нем автоматы и полицейские кольты. — Кларк садится со мной, ты, Эдвард, сзади. Чемодан положи рядом, чтобы был под рукой, но шмаляй только в крайнем случае. У меня есть пара баллонов со слезоточивым газом на худой конец. Если задержат по дороге, отбрыкиваться буду я. Все. Поехали.

«Линкольн-континентал» выбрался на автостраду № 12 и понесся в направлении Гринвилла.

В крошечной дежурке старик Гендерсон, приставив к уху ладонь и наклонившись через стол, напряженно слушал голос диктора местной радиостанции.

— Ни черта не разберешь, бубнит себе под нос. Прибавь-ка звук, — проворчал он.

Его напарник, молодой парень по имени Фред, послушно подошел к старенькому приемнику и повернул регулятор громкости.

«...сейчас установлено, что взрыв, сорок пять минут назад потрясший Гринвилл, произошел в бывшей церкви на Линдблум-стрит и, очевидно, был вызван бомбой, брошенной неизвестным лицом. Точное число жертв неизвестно, однако среди пострадавших есть несколько детей. Полиция, пожарные и наш репортер находятся на месте происшествия, но из-за временной перегруженности телефонных линий мы пока не имеем дополнительной информации. Полиция просит всех лиц...»

— Не шевелиться! Оба! Одно движение — попадете на тот свет! — высокий, слегка истеричный голос заглушил слова диктора.

Гендерсон, вздрогнув, обернулся, Фреду достаточно было лишь поднять глаза, чтобы в поле зрения оказались трое негров, стоявших в дверях дежурки. На всех были темные очки, в руках у двух автоматы, у третьего, в центре, кольт. Взмах руки — и страшный удар рукояткой в висок отправил Фреда в небытие. Гендерсон попытался протестовать, но и его постигла судьба напарника,

— Кларк, Эдвард, к запасным генераторам! Я — к основному.

Через пятнадцать минут, когда «линкольн-континентал», отъехав от здания городской электростанции, двинулся по автостраде № 12 в обратный путь, у каждого из генераторов было аккуратно пристроено по два пакета динамитных шашек. Без пяти девять в Гринвилле погас свет — станция взлетела на воздух. Операция развивалась по намеченному плану.

В глубине гаража на Саут-Оук-авеню «циклоп» ку-клукс-клановской «пещеры», «герой войны во Вьетнаме» и «подлинный патриот Америки» давал последние указания десяти мужчинам, которые были одеты наподобие полицейских — в кожаные куртки и белые пластмассовые каски.

— Если сделаете все как надо, утром получите у меня документы на «хонды», на которых сейчас выезжаете, и по двести долларов. — Лица у всех десятерых были тоже вымазаны жженой пробкой. — Бутылки с зажигательной жидкостью в контейнерах на багажниках. Если подстрелите одного-другого копа, не беда. Черномазые за все ответят.

— А почему только копов?

— Почему? Потому что я так хочу, во-первых, а во-вторых, если вы будете шлепать всех белых подряд, через час все белые парни будут на улицах с винтовками, а вы будете валяться на асфальте рядом с «хондами», понятно? — Фрэнк Уилмот тяжело вздохнул: до чего же нудное занятие втолковывать этому дубью простые вещи — Другое дело копы. Если кого из них хлопнут, они черномазым этого не спустят. Да и вы ниггеров можете не жалеть. — Голая лампочка, висевшая под потолком, мигнула и погасла. Уилмот достал из стола заранее приготовленную свечу и зажег ее. Пора, ребята.

Темнота за стенами гаража взорвалась диким ревом мотоциклетных моторов, когда десять ног одновременно рывком нажали на педали.

«Замелькали дубинки. Белые горожане, стоявшие вдоль шоссе, встретили это побоище одобрительными возгласами. Вместе с добровольцами и помощниками шерифа полиция штата набросилась на кричащую толпу. Участники похода отступили и остановились. Но полиция продолжала наступать.

Раздались взрывы газовых гранат. Один из негров закричал: «Слезоточивый газ!» Через несколько секунд шоссе было окутано белыми и желтыми клубами дыма. Отовсюду неслись истошные крики людей. Задыхаясь и истекая кровью, негры разбегались. Белые преследовали их. Конные полицейские вытащили хлысты из буйволиной кожи и начали яростно избивать демонстрантов. Упавших топтали копыта лошадей. «О"кэй, ниггеры! — орал полицейский, избивая хлыстом бегущую негритянку — Вы хотели маршировать — так маршируйте же»

(Из репортажа журнала «Тайм» о расправе с участниками «Марша свободы» в Селме, штат Алабама)

Штаб-квартира гринвиллской полиции располагалась в старом трехэтажном здании псевдоготического стиля, которое находилось неподалеку от центра города. Все полицейские ненавидели ее лютой ненавистью. Когда-то отцы города, вдруг расщедрившись, отвалили энную сумму на установку системы кондиционирования воздуха в полицейском управлении. Однако денег хватило лишь на то, чтобы приобрести старые кондиционеры для первого этажа, где помещались кабинеты начальства, коммутатор и дежурная комната. Работали они только в том случае, если в здание не проникал уличный воздух. Но летом при наглухо закрытых окнах от них было мало толку. Поэтому нечего говорить, что если полицейские страдали в своих кабинетах, то арестованные в камерах на втором и третьем этажах буквально поджаривались, как мясо в духовке.

Когда в этот субботний вечер шеф полиции Тони Макдональд прибыл в управление, там стоял бедлам. Намертво заглохшие телефоны не позволяли связаться с мэром и городским прокурором, что было еще не так страшно, а главное — с городской больницей, что было куда хуже. Поэтому, когда около половины девятого Макдональду случайно дозвонился мэр Роберт Гриббл, услышавший в своей загородной резиденции эхо взрыва, шеф полиции смог обрисовать обстановку лишь по донесениям полицейских патрулей, пользующихся радиофицированными машинами.

Второй раз мэру Гринвилла дозвониться до шефа полиции в этот вечер не удалось. Но мистер Гриббл не был бы признанным главой деловых и политических кругов города, если бы не нашел выхода из создавшегося положения. Мчаться на авансцену развертывающихся событий он не собирался. Оставался единственный вариант: выбраться на автостраду, остановить патрульную полицейскую машину и попробовать связаться с полицией Гринвилла по радио.

...Голос Макдональда хрипел из динамика под приборным щитком с явной тревогой:

— В городе начались пожары. В негритянских кварталах. Полицейских и пожарных обстреливают. Видимо, снайперы. Все камеры у нас уже забиты. Приковываем арестованных негров наручниками к перилам лестниц. Электростанция взорвана...

— Черт возьми, неужели вы не можете сами додуматься, что следует объявить чрезвычайное положение и очистить улицы?!

— Радиостанция обесточена.

— У вас есть патрульные машины. Используйте громкоговорители. Действуйте, в конце концов. Я связываюсь с губернатором штата. Через пару-тройку часов получите подкрепление. У меня все.

В эти часы Гринвилл походил на осажденный город. Западная сторона, район негритянских гетто, была освещена заревом пожаров. По указанию Макдональда все патрульные машины были стянуты к границе гетто. А его помощник Смит по собственной инициативе перебросил туда и постовых из центра: ни один черномазый не должен был прорваться через кордон и нарушить тревожный покой «истинных белых американцев».

Когда у здания «Сейвингз бэнк» затормозил коричневый «ягуар» и из него вышли двое мужчин с полицейскими значками на лацканах пиджаков, сторож банка не нашел в этом ничего особенного: в такое время дополнительная охрана никогда не мешает. Он даже не успел удивиться тому, что на руке первого из приехавших детективов, с которым он собрался было любезно поздороваться, оказался кастет.

Майк и Кларк были профессионалы. Через полчаса «ягуар» стоял уже у второго банка города Гринвилла. Процедура повторилась в прежней последовательности.

У мотеля на автостраде № 12 «ягуар» уверенно подъехал к десятому номеру. Теперь рядом с «линкольн-континенталом» пристроился новенький «форд». В номере Майка, Кларка и Эдварда ждал «циклоп» гринвиллской «пещеры» мистер Уилмот.

— Все в порядке?

— Мешки в машине, — Майк считал ниже своего достоинства отвечать на праздные вопросы. «Синдикат» поручает операции только специалистам. — Миллиона три. Не считали. Шеф приказал сопровождать вас во время их доставки.

От мотеля по автостраде № 12 двинулась маленькая кавалькада: «ягуар», «форд» и «линкольн-континентал».

Соблазнительное деловое предложение, которое «истинный патриот Америки», ветеран войны во Вьетнаме, владелец гаража на Саут-Оук-авеню Фрэнк Уилмот сделал Джонатану Солту, занимающемуся «экспортно-импортными операциями», оправдало себя. Гринвиллская «пещера», правда, при этом лишилась своего «циклопа»: где-то километрах в ста от Атланты «форд» Уилмота был сброшен с автострады ударом прицепа внезапно вынырнувшего из-за «линкольн-континентала» грузовика. Предприимчивый гринвиллец погиб в автокатастрофе. Зато позднее ему был воздвигнут настоящий монумент: внушительный бетонный блок в фундаменте небоскреба в Атланте. В этом саркофаге его тело да пребудет вечно.

Через месяц после «негритянского мятежа» в Гринвилле был избран новый «циклоп» — помощник начальника полиции, всеми уважаемый мистер Дуглас Смит.

По материалам иностранной печати подготовил С. МИЛИН

Content

Вокруг Света Журнал «Вокруг Света» №02 за 1974 год

Было много дней…

Обыкновенный подводный дом

Ожившее время

Мастерская сознания

Р. Штильмарк. Волжская метель

Золотицкий эксперимент

Дерзкие боран

Свидание с большой синицей

На дне Хантайки

В час прорыва

Одиссея большерецких острожников

Икары, Икары, Икары...

Владимир Воробьев. Последняя нарта наваги

Тио — злой дух оловянных рудников

...Размышления приезжего пешехода о философии ганского водителя

В этом маленьком большом городе