Вокруг Света

Журнал «Вокруг Света» №07 за 1974 год

След в пустыне

Из центра Каракумов сквозь зной и пески проложили 468-километровый трубопровод Шатлык — Хива, закончив тем самым строительство четвертой очереди трансконтинентальной газотранспортной системы Средняя Азия — Центр. Голубое топливо, хранимое пустыней, потекло к городам и предприятиям нашей страны и стран СЭВа.

Пустыня начиналась за Хивой. Всею лишь пять-шесть километров нужно было отъехать, чтобы оказаться среди пыльного ветра и барханов. Здесь был конечный пункт стройки.

Издали виднелись коробчатые здания компрессорной станции, машины, тракторы, вездеходы, тягачи, то сбившиеся в кучу, как овцы в бурю, то выстроившиеся в линию. На желтом песке лежали черные трубы. Лагерями, готовыми сняться с места в любую минуту, расположились у подножий барханов городки строителей. Разноцветные, с белыми наличниками окон вагончики на колесах.

Над одним из них, наполненный ветром, раздувался полосатый «колдун» — верная примета аэродрома. Здесь был штаб. Отсюда легко можно было попасть в любую точку трассы, и я поселился в этом городке.

Вечером я зашел в вагончик-столовую. В ней работали два молодых повара-узбека, и кормили они так, что к ним, как в Москве в ресторане «Узбекистан», вечно была очередь. Передо мной в очереди оказался высокий широкоплечий парень с комсомольским значком на куртке. С длинными вьющимися волосами, с чуть приплюснутым, как у боксера, носом, с выгоревшими бровями на обожженном солнцем лице, он держался с большим достоинством, выделяясь среди всех собравшихся здесь в тот момент людей.

— Две порции баранины, — сказал он, наклонившись к окошку. — Можно в одну тарелку. Четыре стакана томатного сока. Шесть беляшей. Полтора десятка яиц. Полбуханки хлеба.

И хотя парень был один, повар не удивился. Подал все это ему через окошко и, встретив мой недоуменный взгляд, пояснил:

— Ураганщик. Завтра с утра идет в рейс. А у них закон: в пустыню идешь — еду, воду бери с собой.

Позже я узнал, что ураганщиками здесь называли водителей мощных тягачей «МАЗ-543», таскавших сорокаметровые плети труб в центр пустыни. Машины эти, не похожие ни на одну из тяжелых машин, и впрямь напоминали надвигающийся ураган. Так они и назывались. Наутро я увидел, как вчерашний светловолосый парень долго и тщательно, словно любимого коня, протирал свою могучую машину. Налюбовавшись ею вдоволь, он быстро влез в кабину. «Ураган», фырча, подняв клубы пыли, выехал на дорогу и помчался к компрессорной станции, где краны укладывали длиннющие плети на спины тягачей.

— Машина что надо, — согласился со мной Юрий Иванович, начальник автоколонны, когда мы потом летели с ним на вертолете над трассой. — Очень здесь выручила она нас. Шутка ли, по песку тридцать с лишним тонн тащить! Дорога-то — сотни километров, тут и верблюд не выдержит...

Юрий Иванович просит вертолетчиков идти вдоль трассы левым бортом и надолго приникает к иллюминатору.

Вертолеты здесь в роли посыльных. Сами они труб не таскают, как их собратья на северных трассах, и никакой другой тяжелой работы не выполняют, но выручают частенько. То детали подбросят, то рабочих, то свежие продукты отвезут, а то, вот как сейчас, отыскивают на трассе автозаправщик. С юга, от Шатлыка, на подмогу Хиве вышли семнадцать «ураганов». Они уже были в пути, когда пришла из Шатлыка телеграмма, и теперь начальник автоколонны хочет направить автозаправщик навстречу «ураганам», чтобы те не задерживались в пути.

Эта часть пустыни называется Заунгузскими Каракумами. Здесь много саксаула, и пустыня, желтовато-черная с утра, к полудню, когда кустарник нагревается, высыхает, становится серебристо-желтой.

В начале пути сверху еще можно различить небольшие отары черных овец. Рядом — пастух, восседающий на одиноком верблюде. Отары жмутся к трассе, дальше же, к югу, пейзаж совсем становится безлюдным. Барханы, как застывшие волны, исчезают в полупрозрачной светящейся мгле. Жизнь лишь на трассе. Здесь время от времени появляется одна или две машины. То пустая, торопливо возвращающаяся с заброшенным в кузов прицепом. То медленно продвигающаяся вперед, и мы ее быстро обгоняем. Дым, вырывающийся с двух сторон «урагана», черен. Горючее не успевает прогорать в цилиндрах. Каждый километр пути ему дается с трудом, и невольно думаешь о шофере: каково тому сейчас? Солнышко печет под тридцать, да и пятисотсильный двигатель тоже подогревает кабину.

У начальника автоколонны в руках тетрадь. В ней он постоянно отмечает не только марки встречающихся машин, их загрузку и направление, но и колеса, прицепы, трубы, лежащие вдоль трассы. По ним можно было бы подсчитать количество аварий, случившихся за последнее время. Нелегко, конечно, довезти сорокаметровую плеть до места. И колесо может полететь, и трос лопнуть. Тогда водитель бросает плеть и возвращается обратно. Надо начинать рейс заново. А трубы — их подберут, когда подойдет трубоукладчик. Вдруг под нами мелькает полузасыпанный песком остов машины. Юрий Иванович в ответ на мой вопрос, стараясь перекричать шум мотора, объясняет:

— Мотор сгорел. Все внутри выгорело! Неприспособленной эта машина для такой дороги оказалась. Шофер? Цел, цел...

Вертолет снижается, заправщик найден. Вертолет садится прямо на дорожную пыль возле него. Юрий Иванович бежит к машине, а я перебираюсь на другой вертолет, поменьше, на «МИ-1», который летит дальше. В нем инженер, смотритель трассы. Его задача — следить за тем, чтобы технология полностью соблюдалась.

Инженер с бородой, но молод. В выгоревшем костюме, напоминающем форму студенческих отрядов, в брезентовых коричневых сапогах, — всюду принимают за рабочего этого инженера-комсомольца. Пока мы идем к вертолету, он рассказывает, как однажды добирался к месту работы на «урагане». Шофер, у которого полетело колесо, прикрикнул начальнически на него.

— Я от жары задыхался, едва дышал, — признается Леонид, — а он мне монтировку тычет в нос: «Давай помогай». — «Ты шофер,— говорю ему, — твое дело». А оказалось, парень-то инженер. Сел за руль, потому что водителей не хватало. С тех пор, правда, там и остался. Говорит: «Инженером-то я поработать успею. А пока молод да сила есть, я себя здесь на прочность проверю».

Отчего-то я вспоминаю рослого блондина, которого видел накануне. Не он ли это был?

Маленький «МИ-1» срывается с бархана, как лыжник с трамплина, и опять мы летим над пустыней. Свежеразрытый грунт над трассой да присыпанная шелковистой пылью дорога указывают пилоту направление. Труба уложена, зарыта в землю почти по всей трассе. В штабе на карте-схеме не закрашены красным лишь два места в центре, которые напоминают небольшие разрывы в красном столбике термометра. Сюда, в этот прорыв, и брошены сейчас все машины.

На 271-м километре труба вдруг выныривает из-под земли на поверхность. У конца ее сосредоточились трубоукладчики. Их штук шесть. Они поддерживают огромную прогнувшуюся, как резиновая, стальную трубу, пока движущиеся по ней машины очищают ее от камней и изолируют. Желтые трубоукладчики резво, как крабы, передвигаются друг за другом, за ними скользят машины. Людей не видно, все здесь напоминает конвейер, и в недвижной, безжизненной пустыне эта картина выглядит довольно фантастично... Но вот труба кончилась, и все вдруг рассыпается. Разъезжаются в разные стороны трубоукладчики, выскакивают из машин на раскаленный песок люди. Разные, но в основном молодые. Загорелые, закопченные, в пропыленной одежде. Улыбаясь, они шутят:

— Опять снимать приехали, хоть бы один фотокарточку прислал.

Оказывается, здесь работает комсомольско-молодежная бригада, и Юрий, бригадир, говорит, что их, как и работающих впереди «землероев», часто навещают корреспонденты. Глядя на пропеченные солнцем лица парней, я вспоминаю разговор с одним человеком, который собрался со стройки уезжать.

— Эта стройка героев требует, а у меня уже сердчишко не выдерживает. Поеду на Север.

Да, сердце здесь надо иметь крепкое.

— В жару, — говорит один из них, самый молодой, — на полу в вагончике на одеяле лежишь. Вентилятор вовсю работает, а толку чуть, только горячий воздух гоняет.

— Когда выше тридцати восьми градусов, — добавляет вертолетчик, — мы не летаем. По инструкции. Может отказать мотор. «Ураганщики» тоже в жару отлеживаются, а как стемнеет — выезжают в рейс.

Инженер, успев побывать на трассе, все еще о чем-то спорит с бригадиром, а летчик торопит, ему надо заправляться, и мы взлетаем. И опять все, что казалось вблизи крупным, мощным, гигантским, быстро уменьшается и пропадает в безмерных пространствах песчаной пустыни.

Солнце уже высоко, и, хотя небо сегодня подернуто тонкими облаками, будто полиэтиленовой пленкой, сквозь стекло здорово припекает. Летчик время от времени выставляет потную руку в окошко, осушая ее на встречном ветру. Спину нагревает двигатель. Часа через полтора я вполне понимаю, понимаю всем своим нутром, каково бывает шоферам там, на земле, в такую жару. Порой хочется дернуть ручку дверцы, раскрыть ее настежь и подставить себя всего прохладному ветру. Летчик, будто перехватывая мои мысли, оборачивается, показывает вперед — сейчас сядем. Там, впереди, — городок...

На этом участке трассы уже не ведутся никакие работы, труба давно зарыта, и видеть жилье здесь странно. Десяток вагончиков выстроился на придорожном бархане, образовав правильный квадрат с внутренним двориком, защищенным от ветров. Посреди дворика я замечаю бильярдный стол и разбросанные по песку шары. Из окон вагончиков на нас смотрят глаза любопытных детишек женщины выходят на крыльцо.

— Здесь живут семьи строителей, — рассказывает Леонид, — тех, что работают на трассе. Шоферы заезжают сюда обедать.

Он заходит на рацию, к врачу, ко всем у него есть дела. Затем приглашает нас в «ресторан» «Бархан» — чистенькую, в вагончике столовую. Наслаждаясь холодным компотом, который стакан за стаканом наливает нам девушка, повязанная чистым белым платком, я думаю о том, как приятно, наверно, бывает здесь отдохнуть шоферам после утомительной езды по раскаленной пустыне. Платок на девушке завязан по-монашьи, до самых бровей.

— Нина, — говорит ей Леня, — а я тебе привет от мужа привез.

— Если бы ты мне мужа привез, — с тоской отвечает она.

— Ну уж теперь скоро. Совсем немного осталось. Ты скажи лучше, может, тебе чего из Хивы привезти, может, дочке что нужно?

— Ничего не нужно, — говорит строго Нина. — Парень ты холостой, а у меня муж ревнивый. Вот заведи свою жену, Леня, привези ее сюда, да и вози ей все, что нужно.

Инженер сникает, что-то бормочет под нос. Возвращаясь, мы опять идем через дворик, и я опять вижу множество любопытных детских и женских глаз и, кажется, понимаю Нину вполне. Тут мир особый. Все на виду, чуть поведи себя не так, потеряешь все — и уважение, и доверие, и любовь.

Черный лохматый пес с лаем прыгает, норовя достать концы раскручивающихся лопастей, наконец, вихрь отбрасывает его, и мы опять в небе. Леня молчит. Не кричит больше в ухо, не рассказывает про змей и скорпионов, про охоту на зайцев. Я. присмотревшись, начинаю изредка сам различать внизу тени летящих пташек, белые крылышки вспугнутых пустынных соек, а вот и заяц... Напуганный шумом, он, видно, хотел бежать вперед, но грохочущий вертолет так быстро оказался над ним, что заяц застыл, растерявшись, и бросился обратно наутек.

— Ее муж, — говорит вдруг Леня, — работает там, где трубоукладчики. На второй машине, из-под которой камни летят метров на двадцать. Помнишь? Ты видел его. Когда работы немного, они часто бывают дома, а вот когда так, как сейчас, не появляются неделями.

Он опять надолго замолкает, а потом добавляет, видимо, продолжая внутренний разговор с собой: — Легко сказать, женись! Будто это просто, найти такую, чтобы всюду с тобой...

По возвращении, опустившись в «город на колесах», мы в штабе узнаем, что пришедшие на подмогу «ураганы», заправившись в пути горючим, уже повезли к оставшемуся разрыву целый километр труб.

Через два дня последние концы труб были состыкованы и сварены на 269-м километре. Четвертая очередь трасконтинентального газопровода Средняя Азия — Центр была поставлена под испытания. Пролетая над ней снова, я видел, как по закрытой уже траншее шла машина, напоминавшая бензовоз, и поливала трассу коричневатым раствором нэрозина: почву надо было предохранить от выветривания. Слой нэрозина надежно будет удерживать песок в течение трех лет. За это время в спрессовавшейся почве оживут семена: они прорастут над трубой газопровода, укрепят пески. Поднимутся кусты кандыма, черкеса, а много позже, когда созреет почвенный слой, переселится сюда и саксаул. Ветры занесут трассу барханами, и опять здесь будет безлюдная пустыня. Но след, оставленный в пустыне строителями, уже не сотрется никогда, как не сотрутся в памяти людской все большие дела, начинавшиеся под девизом ударных комсомольских строек.

А рядом ползли по барханам голубые бульдозеры. Готовилась трасса для следующей очереди газопровода.

В. Преображенский, наш спец. корр.

Варшавские Деревья

22 июля — день возрождения Польши

В синеватой дымке рассвета под склоненными султанами деревьев дремлет Варшава. Зелень листьев, затуманенная сумраком ночи, еще не вздымается над крышами домов.

Когда я в эти часы брожу по улицам нашего города, мне приходит в голову мысль, будто я навещаю деревья, живые и мертвые.

Ведь и у деревьев своя собственная жизнь. Встает летнее солнце — и вот уже весь город под их зелеными штандартами. Деревья знаменуют победу жизни над смертью, хотя они тоже получали раны и кровоточили, обгоревшими культяпками веток взывая к небу о мести.

В Саском парке в столь ранний час людей еще маловато. Дети спят, а у молодых нет времени на утренние прогулки: эта весенняя солнечная пора — время, когда зимняя ученость итожится в экзаменах, а искушенность зимних месяцев сменяется пылкими любовными ночами. Над застывшими в претенциозных позах старыми статуями, на которых уже не видно смертоносных ран, вздымаются деревья этого парка, деревья, продырявленные пулями, помнящие грохот, дым и кровь, что лилась у их подножия.

Повернутые ветвями в одну сторону, словно согбенные силой какого-то взрыва, возвышаясь над памятниками и скульптурами, они сами — напоминание об ужасных временах. Однако возле них уже тянутся вверх прекрасные ровные деревца и колышут пучками своих невысоких верхушек. Здесь пахнет зеленью — не кровью. Здесь цветет поросль младших собратьев, и летний их аромат, орошаемый утренней влагой, напоминает о каком-то полевом родстве. Здесь уже чувствуется лето.

А вот в Уяздовском парке я навещаю деревья, будто старых знакомых. И расхаживаю отчасти как по кладбищу с той только разницей, что на кладбище прочитываешь незнакомые имена и стараешься угадать неведомые жизни, а тут вспоминаешь знакомые лица, анализируешь известные тебе биографии, но нет фамилий, выбитых на камне, их приходится вызывать из памяти, часто отказывающей в повиновении.

Аллея каштанов, утратившая свои четкие очертания под действием морозов и войн, ныне уже другая, нежели много лет назад. Она была местом прогулок еще до русско-японской войны. Немногие из этих каштанов помнят облик моей матери, которая водила меня здесь. И немногие из этих старых кустов сирени напоминали ей в ту пору далекие сады ее молодости.

Стоит только выйти из Уяздовского парка, и где-то там, в перспективе, видна купа старых надвислянских тополей на Саской Кемпе. Для меня эти деревья исполнены лирики: их исчезающие в голубовато-сумрачной дали очертания символизируют мое былое, уже невосполнимое счастье. Ведь счастье, как терпкий плод, услаждает только в юности.

А молоденькие липы на Маршалковской? Никто не хотел поверить, что эти обернутые мешками деревца зазеленеют весной так нежно и прелестно. А они превратились в длинную зеленую шеренгу (и какую великолепную!), которая широкой полосой пролегает через весь шумный город.

О, как же быстро,

Юная липа,

Станешь ты древом могучим...

Ярослав Ивашкевич

Перевел с польского Сергей Ларин

Дорожные встречи

Эту березу — влево! И дорога ее отбрасывает. А липу — вправо! И дорога вправо отбрасывает липу. А рощу — в сторону. И роща в сторону летит. Летит, пролетает и скрывается. И хутор назад. Пролетел, промелькнул и хутор с каменным домом, сараем и садом. Аллея же, высокая аллея из берез, пусть никуда от дороги не сворачивает, пусть она так и летит по обеим сторонам, исхлестывая длинными ветками и белой чащей стволов рябя. Вот какой хозяин всех здешних предметов тут появился! Куда хочу, туда все и расставляю. Так, наверное, думает про себя мой шофер. Это он все направо и налево раскидывает вдоль шоссе. Да так, что дух порой захватывает.

Польские дороги красочны и неповторимы. И в то же время в них много общего с дорогами Подмосковья и Смоленщины. Порой здесь что-то напоминает Прибалтику. Уютные и какие-то свойские шоссе журчат среди нарядных аллей. Листва, листва над ними рассыпает свой зеленый свет, осень уводит эти дороги в листопады, когда кажется, что самый будничный грузовик из Варшавы или Гданьска спешит не куда-нибудь в Лодзь или Белосток, а прямо в сказку или в песню. Зима развешивает над ними гарусное сияние инея, и у девушки, которая окажется в такой день рядом с водителем, глаза делаются перламутровыми и загадочными. Иная дорога тянется гладкой, совершенно однообразной равниной, как у нас где-нибудь в Барабинской степи. Такой дорогой вы проезжаете к священным холмам Желязовой Воли, и шутливая выдумка строителя поставила вам на пути ресторан «Кузница Наполеона». Здесь когда-то император замешкался в начале своего злополучного похода в Россию.

Ночные улицы старого Кракова похожи на длинные пролеты храмов. Чуток здесь каждый нечаянный звук. Здесь чье-то затаенное дыхание замерло за каждым углом, здесь высота стен затянута решетками, карнизами, каменной резьбой. Можно долго ходить переулками и постоянно выходить с разных сторон в одно и то же место, к старой площади — Главный рынок.

Башня Ратуши, Сукеннице, Мариацкий костел умело подсвечены с разных сторон электричеством, смотрятся чеканенными из старой меди. На площади пустынно, валяются рассыпанные после дневной торговли цветы да ходят в обнимку полуночные туристы. Все замерло. Только ночные такси, эти неутомимые букашки, снуют на площадь и в стороны — улицами, похожими на переулки, переулками, похожими на костелы или на часовни.

Дорога из Кракова в Освенцим живописна и солнечна. В воскресный день она залита праздничной, можно сказать, райской красотой, светом. Останется далеко позади замкнутой безлюдной крепостью монастырь норбертанок над Вислой. Перестраиваясь, прорастая башнями, надстройками, монастырь здесь живет с XII века. По правую руку начинаются горные хребты. Хребты лесисты, но одомашнены. В них мелькнет здесь башня, там купол или просто высокие крыши монастыря камедулов, где пребывают в назначенном им наказании провинившиеся ксендзы. Села бегут одно за одним, одно за одним. Сады и улицы чисты, опрятны. Дома деревянные, бревна покрыты красной охрой. Люди одеты со вкусом, с достатком. Прямо-таки процессиями гуляют из села в село. Детей множество. Их, может быть, больше, чем взрослых. И обязательно вам попадется молодая мать на велосипеде. К рулю пристроена изящно сплетенная корзина. В корзине сидит младенец. И мать, счастливая, веселая, не едет, а летит по воздуху.

По левой стороне, а позднее и по правой — холмы, холмы вздуваются, как пышки. На холмах снопы. Незаметно и все же внезапно дорога уходит в леса. Высокие, глухие. Леса просвечены солнцем, но тяжестью веет от них. Сердце начинает биться медленно. И в голове всплывает чудовищное слово: «Освенцим».

Какая странная судьба у некоторых, казалось бы, безобидных слов. До второй мировой войны кто когда-нибудь слышал это слово? Да и ничего в нем не было грозного, даже какая-то разбитная звучность раздается в нем. Ну стояли себе до 1939 года здесь унылые солдатские казармы, да и все. А сегодня?! Приснись оно среди ночи, жуткие видения поползут, на тебя одно за другим, и проснешься в холодном поту, в смертельном страхе.

Здесь, в Кракове, в этой близости, все время думаешь об Освенциме. Постоянно возвращаешься мыслью к нему, к этому колоссальному промышленному комбинату смерти. И все труднее и труднее укладывается он в голове. Освенцим!.. Это действительно просто фабрика, множество фабрик, которые ничего не вырабатывали. То есть работали наоборот. Уничтожали то, что создала природа. 14 июня 1940 года в шестидесяти километрах от Кракова в бывшем военном городке перед строем двухэтажных казарм начальник новоучрежденного лагеря обратился к первой группе заключенных. Начальник был откровенен. Он сообщил заключенным, что те «прибыли в концентрационный лагерь, из которого есть только один выход — труба крематория». Что чувствовали тогда эти несчастные? Как продолжал жить этот большой город? Как все-таки выжил он, пока в королевском замке на Вавеле сидел гитлеровский наместник Ганс Франк? Как дождался того наполненного радостной тревогой дня, о котором позднее маршал Конев мог сказать: «Говорят, будто солдатское сердце привыкает за долгую войну к виду разрушений. Но как бы оно ни привыкло, а смириться с руинами не может. И то, что такой город, как Краков, нам удалось освободить целехоньким, было для нас огромной радостью». Такие слова поистине достойны великого солдата и почетного гражданина этого города.

Иной раз летишь в машине и не догадываешься, что это не просто дорога, шоссе, а величественная и бесконечная улица. Так оно и есть на Побережье. Гданьск — от центра через Вжещ, Оливу, Сопот и дальше в сторону Гдыни — просвечен широкой, временами переходящей просто в парковую аллею улицей. Тянется она не один десяток километров, и такое ощущение, будто это не город, а целая страна, с лесными полянами, романтическими коттеджами, глухими казармами, стеклянными корпусами заводов, флагманскими районами новых застроек, тупичковыми старыми квартальчиками, застревающими в одомашненных садиках. Море то покажется, то мелькнет вдалеке, то совсем его нет. Здесь припоминаешь дорогу на Ораниенбаум, Юрмалу, Сочинское побережье. Но с налетом курортности тут чувствуется рабочая деловитость, трудовая будничность порта со всеми пристрастиями и заботами.

В Гдыню разворачивается высокий рыболовный траулер. Он откуда-то из Атлантики. На берегу ждут моряков родные и друзья. От судна пахнет рыбой, словно недоспелыми арбузами. А дальше в море — все суда и суда. Свои и чужие. Они подступают к городу, сами как большой город под множеством разных флагов, но город дружественный. Гудит и напрягается порт. И рядом забавная, но вполне серьезная опереточность.

В этом смысле замечателен в Гданьске Главный вокзал. Со стороны его принять можно за что угодно: за ратушу, за театр, за почтамт, за рынок. Длинное кирпичное здание с полубашенками по крыше, мощный кирпичный неф поперек, башня высокая, полуроманская, с часами, на ней прилеплены барочные купола — чистая колокольня. Видно обязательное желание жить по-своему, с прихотью.

На железной дороге это сразу дает себя знать. В иных вагонах стеклянные двери отделяют купе от коридора. В таких купе всегда светло и ощущение многолюдности, как на улице. На стенах немного старомодные фотографии различных городов и местечек. Тут пассажиров четверо. Но есть вагоны, в которые билеты продаются вне зависимости от количества мест, и в них вы можете чуть ли не через всю страну ехать как в трамвае.

Во всех польских вокзалах есть что-то тревожное, грустное и в то же время приподнятое. Тут всякому видно, как живет вся страна, торопливо, неудержимо, как она полна сил и надежд. И как живо в памяти людей, даже самых юных, все, чем обрушилась на страну последняя война. Словно еще не затихли прощальные солдатские марши с мягкими мелодиями славянских напевов, еще доносятся беспощадные и оглушительные ритмы нацистских гимнов, злые выкрики военных команд, лай овчарок, бушующий огонь Варшавы и «Танго смерти» Треблинки.

Вообще на всех дорогах Польши осел и слышится горьковатый дымок прошлых бед и превратностей. И в самом деле, за последние полторы тысячи лет чему только не была свидетелем эта равнина. И бронзовая поступь последних римских легионов, и вой несметных гуннских стрел с костяными наконечниками, и гул татарской конницы, и ледяной звон тевтонских доспехов, и тупая мерность царских полков, и мальчишеская храбрость кавалерийских атак на танковые клинья, эшелоны Освенцима, безумие Варшавского восстания... Когда я видел на вечерних, на ночных вокзалах Кракова, Гданьска, Варшавы польских женщин, молодых и старых, я не мог уйти от ощущения, будто они кого-то тревожно провожают или встречают, в нетерпении ждут или смотрят вслед. Их лица в этот момент необыкновенно красивы и печальны. Кто-то дарит кому-то цветы, кто-то танцует в стороне на площади вальс, где-то слышатся марш, полонез... И одинокая женщина почему-то уходит с перрона, и долго слышны шаги ее высоких каблуков в старых каменных переулках.

Там за Познанью, среди равнины, лежит небольшой городок Шамотулы, до которого ехать пригородным поездом с вагонами времен первой мировой войны. В этом городе со старинной усадьбой и дворцом устроилось правление комбината, объединившего десять государственных хозяйств. Здесь производят мясо, молоко и яровую пшеницу. Пшеницу сеют семенами разных стран, и на польской земле соседствуют сорта советские и сорта из ГДР. Здесь работают машины, собранные в цехах ГДР, Болгарии, Венгрии и Советского Союза. Во дворце со старинной лепкой, с богатым паркетом поселились дирекция комбината, клуб, библиотека, кафе, бар. И вы можете вечером поболтать с рабочими, сидя за свежими газетами, которые продаются тут же, если приедете сюда из Познани в забавном пригородном поезде с необычной, во всю длину вагона, подножкой, в каждое купе которого ведет отдельная дверь.

Я видел, как горит над Новой Гутой молодое солнце новой Польши. Отсюда, с могильских полей, 19 января 1944 года наступали на Краков советские войска. Здесь гремело тогда поле сражения на старых кладбищах. Теперь Новая Гута на многие километры вытянула бесконечные корпуса цехов и колоннады труб. Кажется, невиданный корабль идет в далекое плаванье, клокоча неистовым нутром своим, нутром безостановочных машин. Гута похожа на дредноут, который уходит из-под низкой дымовой завесы. Оттуда пахнет окалиной, переваренным в чудовищных желудках антрацитом и всем, что сопутствует рождению металла.

А Вавель! Вавель тоже вздымается перед Гутой и тоже силится казаться кораблем. Над ним как будто бы сверкают паруса и горят вымпелы. И колокольный звон стелется над Вавелем. И в парусах звенят песни. А на носу этого замечательного судна, подобно ростре, поднимается конная статуя Тадеуша Костюшко. Костюшко, не упираясь в стремена, крепко сидя в седле, широким жестом сообщает городу величественную весть о том, что солнце не погасло, а светит.

В центре Варшавы есть перекресток улиц Новый Свят и Свентокшыска. Я видел здесь девушку. Стройная, длинноногая, на самом перекрестке она танцевала. Мы с переводчиком Эдмундом ехали в легковой машине, и шофер затормозил. Надо заметить, что затормозил не только наш таксист, замерли даже пешеходы на тротуарах. Они восторженно смотрели на девушку. А та уверенно и лихо танцевала. Девушка была в милицейской форме. В белом кителе, в белой фуражке, в белых перчатках и сама блондинка. Она поворачивалась на месте и отщелкивала каблуками, ни на кого не глядя. Это была артистка! Не знаю, какому замечательному фантазеру пришло в голову время от времени на улицах устраивать такое великолепное представление. Все замерли, и никому не хотелось уходить. А Эдмунд смотрел совершенно зачарованными глазами, хотя и без удивления. Потом он шепнул мне с некоторой гордостью:

— Не очень давно, я уж не помню когда, в Токио проводился международный конкурс регулировщиков. И что бы вы думали, в этом конкурсе участвовала одна полька. Всего одна женщина на весь конкурс. И она заняла второе место.

— Я думаю, проходи этот конкурс в Польше, ей дали бы первое место, — сказал я.

— Безусловно, — согласился Эдмунд, — у нас женщине обязательно бы отдали предпочтение.

И Эдмунд совершенно прав. Я сам видел, как на широкой Маршалковской улице ранним утром, когда еще пешеходов мало, не очень молодая женщина спешила через мостовую. На полной скорости летит низкая палевая машина. Женщина остановилась. По-утреннему веселый паренек за рулем лихо затормозил. Он улыбнулся женщине, кивнул ей и элегантным жестом руки пригласил продолжать переход. Женщина поклонилась и пошла.

Но сейчас на перекрестке Нового Свята и Свентокшыской нашей машине тоже дали дорогу. Шофер щелкнул языком, и мы двинулись дальше. До сих пор я помню эту сцену. Стоит на солнечном перекрестке девушка в коротком, кажется мне, сверкающем платье. Белые волосы развеваются, она громко поет и смеется во время пения, и танцует, и весело размахивает в воздухе сверкающим на солнце смычком.

Юрий Куранов

Юрий Иванов. Мы ловим большую рыбу

Раннее утро. Солнце только что поднялось и окрасило стеклянную чешую небоскребов в розовые тона. Будто спохватившись, прокукарекал, взметнулся ярко-красным костром петух: внизу, под моим окном, на крыше соседнего здания стоит небольшой домик в крошечном саду с песчаными дорожками. Дверь по крику петуха открывается, и в сад выбегает, щурясь со сна, черная в белых пятнах кошка. А за ней выходит молодая женщина. Глядя на синий простор океана, она откидывает за спину волосы и начинает их расчесывать.

— Мария! Солнце взошло. Какое оно красивое! — зовет женщина. — Мария!

Солнце поднимается быстро, и его лучи становятся горячими. Океан, вернее один из его краешков, Мексиканский залив, спокоен и тих. Внизу изгибается, тускло посверкивая, гаванская набережная Малекон. Вода возле нее прозрачна. Видны коралловые рифы и косячки рыб. Мимо белого маяка крепости Морро проходит танкер, а навстречу ему спешит в открытое море траулер. Мне и надписи читать не надо, я знаю — это «Паллада» отправляется в долгий промысловый рейс. Три дня назад мы, русские моряки из подменной команды, окончили на нем ремонт и переселились в отель «Девиль», где теперь будем поджидать очередное рыбацкое судно, которому потребуется наше внимание.

— Мария! Какой пароход красивый! — снова зовет женщина, кокетливо поглядывая на меня...

Пойду-ка я лучше на Малекон. Приятно побродить по набережной, пока солнце еще не раскалило воздух и каблуки не вязнут в асфальте. Франсиско наверняка и сегодня придет ловить рыбу: говорят, место напротив нашего отеля самое уловистое...

А вот и Франсиско. Заметив меня, загоревший до черноты мальчуган приветственно машет рукой. На голове у него сомбреро, вылинявшая рубаха узлом стянута на животе, зеленые шорты посверкивают присохшей чешуей.

— Буэнос диас! — пожимаю я узкую, но крепкую ладонь. — Комо еста?..

— Добри утра! — отвечает Франсиско и щелчком, как ковбой, откидывает сомбреро на затылок. — Все о"кэй, амиго!

— Ну, сегодня ты, конечно, поймаешь Большую Рыбу?

— Поймаю! Я тебе говорил, что видел ее собственными глазами? Ну вот как тебя. Гляди: она вот такая!.. — Франсиско разводит руки. — Она зеленовато-синяя и в белых точечках. Она такая блестящая, ну будто вся покрыта новенькими серебряными монетами!

Мы садимся на теплый гранитный парапет. Справа от нас мрачно уставился в воду пожилой мужчина в морской фуражке с громадным козырьком. Из-под козырька торчат лишь толстые щеки, покрытые такой густой и жесткой щетиной, что кажется, будто фуражка надета на свернувшегося ежа. Слева сидит черный, как гуталин высшего сорта, негр с такой ядовитой сигарой в крепких, лошадиных зубах, что даже ветер, дующий со стороны океана, не в силах развеять ее резкий, удушающий запах.

— Хеллоу, Бенито! Хеллоу, капитан! — говорит Франсиско.

— Удачи тебе, — улыбается негр.

— Здорово, малыш, — ворчит «еж», грузно шевельнувшись. — Надеюсь, ты сегодня помолчишь? Про твою Большую Рыбу уже знает вся Гавана.

Насвистывая, мальчик открывает небольшой чемодан. Там лежат толстые капроновые лески, каждая из которых может выдержать трехметровую акулу, свинцовые грузила, железные и медные поводки и блестящие изогнутые крючки.

Что-то бормоча и щуря черные, в длинных ресницах глаза, Франсиско берет то один крючок, то другой, ощупывает их жала, качает головой, причмокивает языком и опять начинает тихонько свистеть. Мне нравится его рыболовная страсть и вера в успех. Познакомились мы месяца два назад и вот встречаемся, разговариваем:

Франсиско изучает русский язык, потому что после школы хочет поехать в Россию «учиться на капитана», я — испанский. Мое произношение потешает его, он смеется над моими ошибками, но тем не менее мы ладим и понимаем друг друга.

— Я нырнул и увидел ее... — понизив голос, чтобы не злить «капитана»; в который уже раз рассказывает мне Франсиско. — Нырнул, подплыл к рифу и выглянул: она плыла прямо на меня. Нет, вы не можете себе представить, какая это большая и красивая рыба. У нее желтые, как лимоны, во-от такие глаза. Ну помоги мне, дева святая Мария... Это не молитва, нет, — тут же уверяет он меня, — так говорят все рыбаки. Помоги мне, дева...

Плюнув через левое плечо — каждый на Малеконе знает, что это должно принести удачу, — Франсиско раскручивает над головой лесу и ловко швыряет ее. Тяжелый груз уволакивает лесу в воду. Далеко улетела приманка! Покосившись вначале на «капитана», а потом на Бенито, окутанного синим облаком дыма, мальчик устраивается поудобнее и кидает в воду монетку. Это чтобы океан был добрее к нему, к Франсиско, чтобы океан отдал ему большую красивую рыбу. Наверно, тут, у Малекона, все дно усыпано, как галькой, серебряными монетами: вдоль набережной сидят рыболовы, и каждый хочет поймать Большую Рыбу. Об этом я и говорю мальчику.

— Ага. Много тут монет понасыпано, — подтверждает Франсиско. — Однажды поймали большую-большую и очень тяжелую рыбину. И что же? Рыбак взял ее за хвост, тряхнул, и на асфальт посыпались монеты!.. — Мальчик подергал лесу. — Ну ловись же, рыба... Так вот: вдруг бежит человек и кричит: «Зачем вы поймали эту рыбу! Это моя ученая рыба! Она плавала и собирала мне монеты! О, я разорен! О...»

— Малыш, если ты будешь так много болтать... — шевельнувшись, ворчит «капитан», — ...если ты будешь так много болтать, то не поймаешь даже лягушонка.

— Ты не прав, капитан, — вступает в разговор негр. — Прости меня, но и я слышал про ручную рыбу, которая глотала монеты...

— Бенито, двадцать лет мы проплавали на одном корыте, — тяжело вздохнув, говорит «капитан». — И всегда ты верил любой брехне... О-оп!.. — «Капитан» резко подсекает и тянет лесу. Вода всплескивает. На камни падает ярко-оранжевый, в синих крапинках группер. Сняв его с крючка, «капитан» продолжает: — Рыба, жующая монеты, это брехня, Бенито.

— Ну хорошо, «капитан», — соглашается Бенито. — Ради бога, умолкни. Сколько помню тебя, сипишь, как испортившийся сифон.

— Ага... тронула! — сдавленно шепчет вдруг Франсиско. — Я почувствовал пальцами. Вот еще... Ну ловись же, Большая Рыба, ловись.

Солнце печет кожу. Легкий ветер срывает с воды соленую, едкую пыль. Франсиско надвигает сомбреро на самый нос, весь напрягается. Он тихонько посвистывает, подманивая рыбу, так его учил отец, рыбак с траулера «Тунец».

Леса вдруг натягивается струной, Франсиско дергает что было силы и, что-то выкрикивая, начинает тянуть лесу из воды. Неужели попалась Большая Рыба?.. Старый моряк сдвигает фуражку с лица, и я вижу его синий, будто баклажан, «ос и голубые, выцветшие от солнца и соленых брызг глаза. Бенито тоже оживляется. Он машет перед лицом руками, как бы выгребаясь из облака дыма, потом выдергивает сигару изо рта, яростно вжимает ее горящим концом в камень, но та продолжает дымить еще пуще...

— Большая Рыба! — восклицает мальчик. — Я поймал ее!

Тугая, ходящая из стороны в сторону леса режет ладони и пальцы, Франсиско стонет, охает. Я хочу ему помочь, но он отталкивает мои руки локтем — настоящий рыбак должен сам поймать свою рыбу.

Вот что-то мелькнуло в глубине и засверкало, будто кто-то шевельнул под водой серебряным подносам. Это Рыба. Большая Рыба. Уж и не знаю, как ее вытащит мальчик.

— Не тяни слишком быстро, малыш, — обеспокоенно говорит «капитан». — Пускай она утомится.

— Тяни ее, тяни! — советует негр. — Как она глотнет воздуху, тут ей и крышка.

— Плавнее, Франсиско, плавнее... — бормочу и я, загораясь охотничьим азартом. — Ну дай я тебе помогу, дай!

Рыба выпрыгивает из воды, и мы видим ее от кончика рыла до хвоста: серебристую, всю покрытую крупной чешуей. Всплеск воды, яростный рывок. Франсиско вскрикивает, из его сжатых ладоней течет кровь. Еще прыжок, еще. Теперь мы видим голову рыбы с отвисающей, как у бульдога, нижней челюстью.

— Тарпун, — гудит «капитан». — Тигр Мексиканского залива.

— Держись, малыш!.. — умоляет мальчика Бенито.

— Дай мне! Тебе не справиться с рыбой! — кричу я, пытаясь вырвать из липких ладоней мальчика лесу. Я буду тащить, а ты руководи!

— Нет, я сам! Я принесу ее домой... О-о-о! — выкрикивает мальчик и, откидываясь на спину, тянет снасть. — Пускай все видят: рыбак я или нет?

Рывок! Еще, еще. Кажется, что у рыбы сил совсем не убавилось, тарпун и не собирается сдаваться. А Франсиско устал. Он шумно дышит, струйки пота сбегают по осунувшемуся лицу. Я просто не могу глядеть на его ладони, изрезанные лесой... Но что это? Леса вдруг слабеет. Вскрикнув, едва удержавшись на ногах, мальчик судорожными рывками тянет снасть из воды, он еще на что-то надеется, но уже и так ясно: ушла рыба...

Несколько минут мы разглядываем железный поводок, перекушенный мощными зубами, потом молча смотрим в синюю воду, кипящую у каменного основания набережной. Негр яростно дымит новой сигарой, он совсем скрылся в клубах дыма. «Капитан» надвигает фуражку на глаза, а потом сматывает лесу и говорит:

— Ты совершил серьезную ошибку, малыш. Ты сказал: «Я поймал рыбу», а рыба еще была в океане. Ты понял, малыш?.. Ну ладно. Пойдем-ка, Бенито, промочим глотки.

— Мы сделаем по глотку и за тебя, Франсиско, — говорит Бенито. — Только поэтому я и решил составить компанию «капитану».

Шумно вздохнув, Франсиско зажмуривается и отворачивается, чтобы мы не увидели на его лице слез. Достав из кармана платок, я разрываю его и начинаю перевязывать исполосованные ладони. Ткань быстро намокает. Сплюнув в воду, Франсиско говорит:

— Это ничего. Мы еще поймаем Большую Рыбу. Зато... — Он разглядывает свои ладони. — Зато у меня ладони будут теперь такими же, как и у отца. Все в шрамах от рыболовных снастей.

...А через три дня мы действительно поймали рыбу. Мы ее поймали потому, что тащили вдвоем, и еще потому, что теперь у нас на руках были перчатки, а поводок мальчик сделал из стальной струны от контрабаса. Правда, эта вторая рыба была намного меньше той, что ушла, не «тигр», а «тигренок», но и намного больше тех оранжевых групперов, которых ловил щетинистый «капитан». Да, это была почти Большая Рыба, и, когда мальчик шел по Малекону и нес ее, положив на плечо, все прохожие оборачивались, а одна девочка даже пошла с ним рядам. Она шла рядом с нам так долго, что Франсиско предложил ей тоже немного понести рыбу, и девочка ее несла, а потом мальчик сообщил, как его зовут, и поведал девочке историю про жадную рыбу, которая питалась только монетами, разбросанными в воде возле Малекона. А девочка назвала свое имя. Зовут ее Мария, живет она в домике на крыше высотного здания вместе с мамой, петухом Феликсом и кошкой Анной.

Обо всем этом на другой день мне и рассказывает Франсиско. И еще, нетерпеливо оглядывая Малекон, он сообщает, что пригласил Марию ловить другую Большую Рыбу, и она согласилась, да вот что-то не идет. Мне хочется сделать приятное мальчику, и я говорю:

— Она живет рядом с отелем «Девиль». Знаешь, она встает рано-рано и, расчесывая длинные волосы, любуется восходящим солнцем. А кошка у них черная-пречерная, в белых пятнах.

— Франсиско-о! — слышим мы звонкий девчоночий голос. Размахивая сумкой, через Малекон перебегает девочка. Волосы у нее распущены. Они красиво колышутся над худенькими плечами. Подбежав, Мария говорит: — Я ужасная соня. Мама зовет меня по утрам: «Мария, вставай, погляди, какое красивое солнце!..» А мне ну никак не проснуться. Я не опоздала, нет?

— Чуть-чуть бы, и опоздала, — свирепо, на манер «капитана», говорит мальчик. — Думаешь, Большая Рыба будет ждать?

Девочка садится рядом с мальчиком и тоже подставляет ноги брызгам. Сильный ветер дует сегодня со стороны океана, и у основания набережной, сопя и всплескиваясь, шевелятся большие волны.

— А еще у нас есть белая-пребелая кошка с черными пятнами, — говорит девочка, с опаской поглядывая вниз. — А нас не смоет?

— Только уж если вместе с набережной, — снисходительно ворчит мальчик.

Одна из волн вспухает и окатывает ребят. Девочка испуганно ахает, а мальчик делает вид, что ничего не заметил. Так же, как «капитан», надвинувший на лоб козырек помятой морской фуражки, как Бенито, дымящий сигарой, словно пароход, идущий на плохом угле.

Я постоял немного возле них и незаметно ушел. Кажется, советский траулер на подходе... Да и кто станет ловить Большую Рыбу на одну лесу втроем?

Гавана — Калининград 1973 год

Неспокойный Калью

Некоторые размышления делегата XVII съезда ВЛКСМ

Он ходил по комнате босиком и собирал во всех углах детские книжки. Виновница беспорядка — маленькая Кайя с прямыми белыми волосами, в пижаме и тоже босиком стояла в дверном проеме и смотрела, как смущенный отец мечется из угла в угол. Я пытался уловить в Калью черты того человека, которого видел несколько дней назад на телеэкране. Но суетливость и неловкость его, врасплох застигнутого дома, никак не вязались с непринужденностью, с собранностью того Калью. Наконец дочь и отец с кипой книг вышли в другую комнату. Калью вернулся, все еще рассеянно глядя по сторонам, затем прошел вдоль стены с книжными полками, отыскал небольшой томик и как-то неожиданно извлек пачку таллинской «Экстры», закурил и остановился, положив ее передо мной, подвинул пепельницу, словно предлагая маленький тайм-аут. Отойдя на середину комнаты, сел на пуфик, обхватив руками колени, затянулся.

— Теперь можно и поговорить, — сказал он, и последняя тень смущения исчезла, уступив место внимательному, сосредоточенному взгляду. Еще через мгновение он уже был похож на человека, который вел передачу с телеэкрана.

...Передача шла на эстонском языке. На экране, как в полукруге амфитеатра, сидело около ста человек разного возраста. Перед ними с микрофоном в руке ходил Калью. Движения его быстры, реакция непосредственная, открытая. На нем хорошо сшитый костюм, мягко, крупным узлом завязан галстук. Короткие светлые волосы спадают на лоб. Он двигался легко и пластично, что-то рассказывая сидящим в полукруге людям. Иногда стекла его очков отражали свет юпитеров, и в это мгновение он становился похожим на экспериментатора, который пытается перевернуть представления людей о самих себе. Из немногих знакомых мне эстонских слов я понял: сейчас действительно будет проделан эксперимент. Мне показалось, что в последующих фразах промелькнуло имя Тура Хейердала и название его работы «Уязвимое море». В это время на сцену неожиданно вынесли аквариум с тремя рыбами. Беседа продолжалась, а камера показывала живых рыб. Затем Калью взял коробку со стиральным порошком, бросил щепотку в аквариум. Поначалу я даже не поверил этикетке на коробке. Мне показалось, что в коробке обычный корм. Разговор с участниками продолжался, а камера то и дело останавливалась на рыбах. Их движения стали вялыми, замедленными, и через несколько минут рыбы перевернулись кверху брюхом: умерли. По интонациям и жестикуляции выступающих нельзя было не понять их отношения к проделанному эксперименту... Кадры дна океана и верхних слоев атмосферы, карта Земли, исполосованная заводскими трубами, завершили эту передачу, посвященную охране среды.

Позже, в городе, я узнал, что автором, постановщиком и ведущим был кинорежиссер Калью Комиссаров, который подготовил цикл передач в молодежной студии Эстонского телевидения...

Тайм-аут окончен, Калью по-прежнему сидит на пуфике, обхватив руками колени. Естественно, что меня заинтересовало: почему режиссер нескольких художественных фильмов так энергично начал заниматься проблемой охраны окружающей среды? Когда я спросил об этом, его большие серые глаза на худощавом лице глянули на меня из-под очков удивленно. Казалось, он хотел сказать, что это так естественно, так понятно, зачем спрашивать? Но потом, тщательно подбирая русские слова, заговорил медленно и спокойно, что не вязалось с его импульсивным характером, а точнее, с возбужденным состоянием его души:

— Англичане почистили свою Темзу, и наконец в реке появился лосось. Когда его выловили, то с присущим англичанам юмором заметили, что эта рыба самая дорогая, она стоит столько, сколько затрачено на очистительные работы. Это символично. Мне кажется, что проблема охраны среды должна занимать всех на Земле. Если бы я не стал режиссером, я выразил бы свое участие по-иному. Недавно человек сделал еще один разумный шаг... — Калью неожиданно вскочил, поискал что-то глазами на книжной полке, быстро подошел к книгам, извлек толстую папку и вернулся на прежнее место. Убрав ноги под себя, раскрыв папку, начал быстро перелистывать машинописные страницы: — в марте этого года в Хельсинки состоялась конференция стран Балтийского моря, — продолжал Калью. — Участники подписали конвенцию об охране моря. — Голос Калью стал хрипловатым, гортанным. Он увлекся, заговорил быстрее, непримиримее, словно перед ним был один из оппонентов. — Конечно, конференция не решила проблемы загрязнения, но дала возможность еще раз подумать над причинами загрязнения среды. — Калью снова порывисто встал и зашагал по комнате, то обхватывая плечи длинными руками, то выбрасывая руки вперед и в стороны. — Как я могу не заниматься этой проблемой, если живу около моря? Вы знаете, на ту передачу мы пригласили всех желающих. Многие просто жалели погибших в аквариуме форелей. Их привезли из-под Тарту, в Эстонии много речушек, где водится форель... Но ведь я всыпал лишь щепотку порошка, его не хватило бы даже на стирку пары носков... Все мы до недавнего времени считали, что каждый шаг от природы — это уже прогресс. Однако выяснилось, что некоторые изменения, которые человек привнес в природу, оборачиваются вредом для самого человека и могут привести к катастрофе. Тур Хейердал писал, что, к сожалению, только в последние годы мы стали, интересоваться тем, что сделали. Человек двадцатого века не превратился в суперчеловека, несмотря на свои суперфосфаты и суперреактивы.

Я, например, люблю бродить босиком по берегу моря и хочу, чтобы так было всегда... — Калью вновь заглянул в лист из папки.— Семьдесят один процент поверхности Земли занят океаном. В нем зародилась жизнь, во многом благодаря ему мы живем и дышим. Мы — это все люди, и, когда разговор заходит о Земле, о природе, все обязаны думать сообща. Ведь загрязненный воздух, отравленные реки не остаются в территориальных границах. Есть один Мировой океан, одна Мировая атмосфера. Все, что выбрасывают в воздух заводские трубы, возвращается с дождями на землю, а реки впадают в море...

В детстве я жил на берегу моря в Раннамыза. Это в шестнадцати километрах от Таллина. Однажды у берега появились разводья мазута. Прошло много лет, но следы этого мазута так и остались полосами на валунах. — Продолжая расхаживать по комнате и заглядывая в папку, Калью нашел нужную страницу. — В тропических водах жизнь есть в основном на глубине восьмидесяти-ста метров. В северных широтах — на глубине пятнадцати-двадцати метров. Из этого слоя мы и добываем пищу. И еще — девяносто процентов всего живого обитает в близких к берегам водах и у самого побережья, а это лишь девять процентов общей площади Мирового океана. Нет, мы должны беречь море. Уже доказано, что экономически невыгодно загрязнять воду. Вода нужна чистая. В противном случае каждый осетр в будущем станет дороже корабля... Я понимаю, что возникает естественный вопрос: нельзя же сократить отходы путем сокращения производства?

О сокращении производства говорить не стоит. Даже если бы мы отказались от некоторых благ. Ведь в наше время есть страны, где еще живут в нищете, голоде. Для этих стран разговор о сокращении производства звучал бы неуместной шуткой. Наверное, надо думать о том, что можно строить у моря, а что нельзя. Уже сейчас среда начинает диктовать человеку свои условия. По морям и океанам ходят танкеры водоизмещением в сто тысяч, пятьсот тысяч тонн... Представляете, если с таким судном в нашем море случится беда? Слой нефти покроет всю поверхность. Прекратится естественный обмен тепла между водой и атмосферой. Станет холодно, как в Заполярье... Знаете, японцы нашли в своих водах ядовитые примеси, от которых выпадают волосы, нарывает кожа... У меня была фотография из одного научного журнала — портрет японки, вся спина которой в нарывах. Шведы выяснили, что это вещество в основном образуется из красок корабельных корпусов и трансформаторного масла. Оно аккумулируется в рыбах...

Дверь приоткрылась, и в комнату заглянула маленькая Кайя. Аккуратненькая и светлоголовая, она о чем-то тихо и нежно спросила у отца и, удовлетворенная ответом, прикрыла за собой дверь. Мне показалось, что после её появления Калью вдруг стал говорить спокойнее и от прежней злости на лице не осталось и следа.

— Если вы обратили внимание, в передаче участвовало много молодежи. Они все разные. Школьники, студенты, рабочие. Были среди них скромные, были пижоны... в общем, разные. Я хотел, чтобы именно они, молодые, разобрались в понимании истинных ценностей. Насколько разумно, к примеру, иметь автомобиль в триста-четыреста лошадиных сил и ездить в нем по городу, если при этом невозможно дышать свежим воздухом?.. Я хочу, чтобы наши дети купались, ходили босиком, лежали на зеленой траве. В Японии, когда над городом стоит смог, детям дают мелочь, но не на мороженое, не на конфеты, а чтобы по дороге в школу они могли за деньги... подышать кислородом из автомата. Это ли не тревожный сигнал для всех?..

— Что в этой папке, Калью? — спросил я наконец.

— Сценарии моих молодежных передач «Некоторые размышления», их уже было шесть. Скоро седьмая. Она как бы завершит всю серию, подытожит.

В прихожей хлопнула дверь, и маленькая Кайя радостно захлопала в ладоши.

— Жена пришла, — пояснил Калью и по-мальчишески улыбнулся.

— Жаль, времени нет, — сказал он. — Поехали бы в Раннамыза и походили босиком по берегу или посидели бы на теплых валунах.

Он снова опустился на пуфик посреди комнаты, как на теплый валун, обхватил руками колени, положил на них подбородок и опять улыбнулся...

Н. Сафиев, наш спец. корр.

Один на один с Мараньоном

Говорят, что в наши дни путешествие в значительной степени утратило свою первозданную привлекательность и, уж во всяком случае, не связано с риском. Возможно, в этом и есть доля правды, но только в том случае, если путешествовать реактивными лайнерами или океанскими яхтами. Я же решил пройти верхнее течение самой полноводной реки в мире Амазонки, полагаясь лишь на собственные силы, ибо считаю, что только один на один с природой человек может проверить, чего же он стоит.

На протяжении столетий географы и исследователи спорили, откуда берет начало Амазонка: считать ли ее истоками Мараньон или Укаяли, после слияния которых она превращается в знаменитую реку. И лишь в прошлом веке итальянский ученый Антонио Раймонди, изучив сток обеих рек и химический состав их вод, пришел к выводу, что пальму первенства следует отдать менее длинному, но более полноводному Мараньону. С ним-то мне и предстояло помериться силами. Причем именно в его диких верховьях, где индейцы называют реку «Золотой змеей» за ее извилистость и коварство. Не зря о ней есть старая индейская песня с такими словами: «Река Мараньон, дай мне пройти! Ты упрямая и сильная, ты не щадишь никого. Река Мараньон, я должен пройти! У тебя есть твои воды, у меня — мое сердце».

Я вспоминаю эти слова, когда наша маленькая экспедиция — мой друг итальянец Марио Аллегри и проводник перуанец Артуро Сориано — пробирается к перевалу, по колено проваливаясь в снег и таща за собой в поводу лошадей. Позади остались серебряные рудники Раура. Одолев перевал, мы оказываемся на восточных склонах Перуанских Анд, где из крошечного ледникового озерка вытекает узенький ручеек, который через тысячи километров превратится в третью реку мира. Я не могу отказать себе в удовольствии попробовать перекрыть будущего гиганта с помощью собственной ступни. Впрочем, прохлаждаться некогда. Впереди еще двадцать километров пути по талому снегу и грязи. В маленькой индейской деревушке, умудрившейся остаться без названия, мы прощаемся с Сориано.

Настала очередь испытать нашу надувную лодку, на которую возлагаются большие надежды. На глазах изумленных индейцев мы надуваем ее и спускаем на воду. Мараньон воспринимает это вполне доброжелательно, видимо еще толком не разобравшись, что мы задумали. Быстро грузим наше нехитрое снаряжение и, помахав на прощание глазеющим на нас жителям деревни, отталкиваемся от берега. Нас подхватывает течение, проходит минута, другая, и на дне лодки уже плещется маленькое озерко. Река явно раздражена и то и дело обдает нас фонтанами брызг. Ощущение не из приятных, но ребятишкам, сопровождающим нас по берегу, это кажется забавным. Внезапно впереди над водой вырастают буруны: приходится смотреть в оба, чтобы не налететь на камни. Пройдя три опасные стремнины, мы все-таки вынуждены причалить к берегу, чтобы не перевернуться на порогах, которые в качестве следующего сюрприза приготовил Мараньон. Ликованию ребятни нет предела. «Впереди будет еще хуже!» — радостным хором кричат они.

Действительно, после порогов, которые мы обошли по берегу, река почти исчезает среди невообразимого нагромождения огромных валунов. Признаться, на минуту закрадывается сомнение: стоит ли упорствовать? А вдруг верхнее течение Мараньона вообще непроходимо даже для таких малюток, как наша надувная лодка? И все-таки трудно отказаться от заманчивой идеи пройти истоки реки именно по воде. Ведь кто-то должен же точно установить, возможно ли это. Два дня мы проводим в неравной борьбе с водоворотами, порогами, стремнинами, пробираемся по береговым скалам, таща груз на плечах терпим три кораблекрушения и, наконец, когда гибнет большая часть продуктов, отказываемся от своей затеи. Первый раунд остается за непокорным Мараньоном.

Впрочем, урок, который он преподал нам, не проходит даром. Ясно одно: покорить своенравную реку все же можно, но для этого нужно путешествовать по берегу. А пока мы с Марио Аллегри решаем вернуться в Лиму, чтобы тщательно продумать предстоящий поединок. К сожалению, мой друг не располагает временем, чтобы еще раз сопровождать меня хотя бы часть пути, как мы планировали раньше. Делать нечего, придется идти в одиночку...

И вот я опять в селении Кулквише, крайней точке, куда два месяца назад нам с Марио Аллегри удалось добраться. Вопреки предсказаниям синоптиков о том, что дожди ожидаются только через 20 дней, целую неделю льет как из ведра. Река вздулась и превратилась в бешеный поток. Придется идти пешком, взяв в проводники старого знакомого перуанца Артуро Сориано. Во-первых, он знает здешние места. А во-вторых, поможет подучить кечуа — единственный язык, на котором говорят в этих долинах, да и вообще без Артуро мне будет трудно объясняться с индейцами, необычайно замкнутыми и недоверчивыми.

Позади остались два дня карабканья по скользким, размытым тропинкам. Сориано возвращается обратно, а я стою под ледяным душем на крутом обрыве над рекой и не могу заставить себя тронуться с места. Подо мной в густом тумане шумит вода. На душе грустно и тревожно: что-то ждет впереди?

...Постепенно я начинаю привыкать к одиночеству, к тяжести рюкзака и даже к голоду, так как в бедных индейских селениях далеко не всегда удается купить что-нибудь съестное, а мой неприкосновенный запас я предпочитаю не трогать. Единственная надежда, что река наконец успокоится, пока, увы, не сбывается. Наоборот, Мараньон становится все более грозным. Иногда на протяжении десятков километров он ревет и беснуется между отвесными скалами высотой до 500 метров, словно дикий зверь в клетке. В таких случаях приходится лезть вверх и пробираться боком по краю обрывов, рискуя совершить головокружительный полет в стремительный поток. Теперь понятно, почему на сотни километров Мараньон до сих пор не исследован. Никто не смог бы проплыть при таком течении по воде, а карабкаться вдоль его отвесных берегов занятие не из легких. Тем более что тропинки здесь то и дело исчезают, редкие селения прячутся в стороне в горах, и путнику, отважившемуся пуститься по этому маршруту, остается полагаться лишь на собственную интуицию и везение. Чтобы лучше представить себе, что значит путешествовать по Экваториальным Андам, приведу отрывки из путевого дневника: «Когда я добрался до Иркана, кучки жалких хижин, подступал вечер. Пробую найти на ночь приют и что-нибудь поесть. За два соля индейцы продают мне несколько клубней сладкого картофеля, который здесь едят сырым. Я совсем было собрался устроиться на ночлег в одной из хижин, но тут узнаю, что сравнительно недалеко находится селение Ламеллин. Решаю попытаться добраться до него. Быстро темнеет, а через полчаса начинается дождь. Я убыстряю шаг, кутаясь в плащ-палатку. Дождь усиливается. Укрыться негде. Останавливаюсь под большим деревом и, хотя дрожу от холода, измотанный многочасовым переходом, незаметно засыпаю. Меня будит холодная струйка воды, которая течет по спине. Сначала я немного колеблюсь: уж очень неприятно опять шагать под дождем, но потом пересиливаю себя. Возможно, впереди я найду какую-нибудь хижину.

На сей раз мне повезло. Вскоре сбоку от тропинки вырисовывается темное пятно. Подхожу ближе и обнаруживаю крошечную хибарку. В ней явно никто не живет. Зато у входа я наталкиваюсь на пару свиней, которые протестующим визгом встречают мое появление. Итак, это свинарник, но тут, по крайней мере, можно укрыться от дождя. Насквозь промокший я вхожу внутрь, зажигаю свечу. Это будит спрятавшуюся, где-то неподалеку собаку. К хрюканью прибавляется заливистый лай. Стараюсь не обращать на него внимания, ложусь и заворачиваюсь в плащ-палатку. Я так замерз, что зуб на зуб не попадает. Непрерывный лай ближайшего сторожа будит других собак. Их хриплые от злости голоса окружают хибарку. Я стараюсь не шевелиться, но они чуют мое присутствие. Если они такие же злые, как и все пастушеские собаки, то, стоит мне высунуть нос наружу, они тут же набросятся на меня и разорвут на куски. Стараюсь не спать, но усталость берет свое. Рассветает, собак вроде не слышно, да и дождь немного утих. Пора. Я осторожно выскальзываю наружу и ступаю на петляющую между скал тропу.

...Ближе к Ламеллину передо мной возникает глубокое ущелье. Придется идти через горный перевал на высоте 4500 метров, на который я взбираюсь лишь к заходу солнца. Там я нахожу нескольких пастухов. Еще издалека я радостно кричу и машу им. Наконец-то можно будет узнать дорогу! Увы, испугавшись, они исчезают в скалах. А ведь им было бы достаточно сделать знак рукой, чтобы указать, в каком направлении идти. Делать нечего, я прибавляю шаг. В сумерки поднимаюсь на очередной отрог. Справа вижу невысокую вершинку. Запыхавшись, забираюсь на нее и обнаруживаю на противоположном склоне две тропинки.

Выбираю тропу попроторенней, но через полчаса она исчезает. Моросит. На душе гнусно. Возвращаюсь назад и вдруг обнаруживаю, что в седловине мерцает свет. Я кричу несколько раз, но никто не отвечает. Яркое пятнышко словно поддразнивает. Может, это чье-нибудь жилье? Я осторожно спускаюсь в этом направлении и выхожу к маленькому озеру. На берегу горит костер, однако никаких признаков жизни нет. К счастью, нащупываю еще одну тропинку, которая, кажется, ведет вниз, в долину. Продолжаю спуск. Проходят роковые полчаса — пропадает и эта тропинка. Прямо какое-то наваждение! Откуда-то доносится лай собак. Скорее всего там пастухи. Кричу что есть мочи. Никакого ответа. Уже глубокая ночь, а я все еще так же далек от любого пристанища, как и перед выходом из Иркана. Единственное, что остается, — сделать привал и дождаться утра. Как назло, ни одного скалистого выступа, под которым можно было бы скоротать ночь. Наконец нахожу небольшую выемку под огромным валуном. Выбирать не приходится. Забираюсь внутрь, ложусь. Дождь усиливается. Впереди не особенно воодушевляющая перспектива до утра дрожать от холода в промокшей одежде.

Незадолго до рассвета я выползаю из своего убежища. Небо чуть посветлело, и можно хоть немного ориентироваться. Но едва я успел прикинуть направление, как все погрузилось в густой туман. Нудно забарабанил дождь. С огромным трудом я добираюсь до горного перевала. Здесь идет сильный снег. Спускаюсь в следующую долину. Главное — не покатиться кубарем и не переломать кости. Рюкзак норовит предательски столкнуть с кручи. Немного погодя вижу двух индейцев, которые поднимаются по тропинке, параллельной моей. Рискуя сорваться вниз, спешу к ним и спрашиваю, где Ламеллин. Индейцы с удивлением разглядывают меня, а потом молча машут вперед вдоль долины. Ура! Значит, я все-таки держался верного направления!»

...Через четыре дня на каменистом берегу Мараньона я соорудил себе плот из трех пустых бочек из-под бензина. На сей раз меня выручил миссионер: подарил «плавсредства» и дал лошадей для их перевозки. Столь необычный вариант дальнейшего путешествия был избран мною, так как, по слухам, в двух днях пути река становится судоходной, хотя здесь она шумно вырывалась из каньона бурыми валами с гривой пены землистого цвета. Правда, у меня копошились сомнения: как может быть судоходным подобное «чудовище»? Неужели сведения индейцев опять окажутся ошибочными? Волнуясь, я кончаю строить плот на глазах у изумленных индейцев, которые пригнали лошадей с бочками. Остается разрешить одну проблему: обеспечить мое будущее судно рулевым управлением. Выход напрашивается сам собой: я беру толстую ветвь и вытесываю из нее подобие весла. Теперь можно отправляться в путь, хотя бы с некоторой надеждой, что моя затея завершится благополучно...

К сожалению, своенравная природа далеко не всегда милостива к тем, кто осмеливается бросить ей вызов. Течение с силой подхватывает мой плот и начинает бросать его из стороны в сторону, словно на гигантских качелях. В последний раз бросаю взгляд на удаляющиеся фигуры индейцев, и вот я уже втянут в смертельно опасную игру. Меня подкидывают огромные волны, стараясь сбросить с ненадежной опоры. Я выпрямляюсь, но тут же в плот с яростью бьет следующая волна. Пока держусь. И все же благоразумие диктует пристать к берегу: мое судно слишком ненадежно. Задача, увы, невозможная, так как плот все время крутят водовороты. Я сижу, судорожно вцепившись в веревки, обдаваемый ледяными волнами. Нас двое: плот и я. Только бы не подвести друг друга. Мы несемся вниз по реке с головокружительной скоростью. Стремительное течение, мчащее нас, тащит за собой солидные валуны. Кажется, что воздух вокруг превратился в противную грязную пену. Смирившись, я жду неминуемого крушения. И все же оно происходит внезапно, как выстрел. Я опрокидываюсь на спину и падаю с плота головой вниз, успев подумать, как, наверно, нелепо выглядят мои взлетевшие вверх ноги. Кажется, что проходит целая вечность, прежде чем я всплываю. Волны слепят меня, я захлебываюсь. Плот мчится в двух метрах от меня. Вдруг я с ужасом обнаруживаю, что не могу плыть: ноги запутались в одиннадцатиметровом страховочном шнуре, которым я привязался к плоту. Теперь не поддаваться панике. Пытаюсь выпутаться, глотая воду и пуская пузыри. Освобождаю левую ногу. Хоть как-то можно держаться на поверхности. Остается правая нога, все еще захлестнутая шнуром. Ножа под рукой нет, я беспомощен. Стоит шнуру зацепиться за скалу или за ветку, и для меня это будет конец.

Что ж, мне и раньше доводилось висеть на волоске от смерти. Правда, сейчас вместо него проклятый капроновый шнур. Острые камни больно рассекают кожу, избитое тело отказывается повиноваться.

«Нет, я не сдамся! Ни за что!» — мысленно повторяю я себе, продолжая отчаянный поединок...

Ура! Мне наконец-то удалось освободить ноги! Сделав отчаянный рывок, забираюсь на перевернутый плот. Проходит несколько секунд, и, словно издеваясь, поток вновь подбрасывает меня в воздух и швыряет в волны. Опять нужно догонять плот, который старается унести бешеное течение. Наконец мое упорство вознаграждено. Теснина остается позади, у берегов местами появляются каменистые отмели. «Золотая змея» извивается в глубокой долине: крутые повороты с такой быстротой следуют один за другим, что трудно уследить за несущимся мимо пейзажем. В конце концов я решаю отказаться от славы покорителя Мараньона: ногти на руках сорваны, правая лодыжка распухла. Бреду вдоль берега и тащу по воде перевернутый плот. Когда силы окончательно покидают меня, останавливаюсь на ночлег у небольшой заводи.

Рюкзак, привязанный к плоту, пробыл в воде целых два часа, и, несмотря на целлофановые мешки, все в нем промокло. Предвечернее солнце почти не грело, но я все .же разложил на камнях сушиться одежду, фотоаппараты, пленку, документы и деньги. Небольшой запас продуктов безнадежно испорчен. Не успел я разбить лагерь, как надвигается гроза. Спешно натягиваю навес из пленки, а потом гоняюсь за одеждой, которую пытается похитить у меня ветер. Всю ночь льет дождь. В небесной канцелярии явно задались целью превратить меня в земноводное. Однако я не сдаюсь. Бросив чуть не погубивший меня плот, на следующее утро отправляюсь дальше пешком.

...И все-таки самое страшное ждало меня впереди. Узкая береговая отмель, по которой я шел, уперлась в отвесные скалы. Нужно переправляться на другой берег, но для этого я должен переплыть реку. Я раздеваюсь и делю вещи на две части: сразу мне с ними не выплыть. Увы, я не учел силу течения. Оно подхватывает меня, как соломинку, и несет со скоростью курьерского поезда. С ужасом вижу, что неудержимо мчусь к водовороту, но дна под ногами все еще нет. Захлебываясь, из последних сил борюсь с течением. Кажется, что сердце вот-вот разорвется. Каменистая отмель на противоположном берегу уже на две трети позади, остается каких-нибудь двести метров, где еще можно выбраться из водяной ловушки. Наконец под ногами твердое дно. Обессиленный, дрожа от холода, я буквально рухнул на берег, даже не сняв рюкзак.

Скалы, где я входил в воду, кажутся невероятно далеко, и одна мысль, что предстоит вернуться туда, нагоняет уныние.

К счастью, второй заплыв без груза дался мне немного легче. Теперь нужно пересечь Мараньон в третий раз. Рюкзак кажется еще тяжелее, но сейчас главное — не думать об этом. Вхожу в воду, стараясь удержаться на ногах. Боль в одеревеневших мышцах почти парализует меня. Но я продолжаю плыть. Отмель постепенно приближается, а дна все еще нет. Собираю последние силы и делаю рывок вперед. Увы, проклятое течение никак не хочет выпустить меня из своих цепких объятий. Руки и ноги не слушаются, рюкзак тянет вниз. Чувствую, что тону. Лихорадочно пытаюсь освободиться от рюкзака. Пусть я потеряю все, но только не жизнь. И тут происходит чудо. Передо мной небольшое дерево, склонившееся над рекой. Отчаянно подпрыгиваю и хватаюсь за ствол. Ура, я спасен! Смеясь и плача, с рюкзаком за спиной, совершенно голый, я карабкаюсь по почти отвесной скалистой стене, высокой, как башня.

На следующий день я вышел к селению индейцев...

Позднее меня спрашивали: неужели желание помериться силами с природой оправдывает риск подобного путешествия? Может быть, у меня были какие-то дополнительные «меркантильные» соображения? Не буду кривить душой: были. Я хотел ближе познакомиться с теми, кто населяет затерянный мир.

Вся жизнь индейца в Кордильерах состоит из одной только работы, тяжелой, изнурительной работы. На крошечных полях, словно полки, приткнувшихся к склонам гор, он сеет пшеницу, лучше которой я никогда не видел, и маис, из которого, между прочим, варят чичу, по вкусу напоминающую пиво, выращивает сладкий картофель. Причем сельскохозяйственная техника, имеющаяся в его распоряжении, ограничивается примитивным плугом из двух заостренных деревянных палок. Еду обычно готовят в обожженных горшках, а тарелками служат выдолбленные тыквы. Магазинов в маленьких деревнях, как правило, нет, но разноцветные флажки на домах указывают, что вы можете там купить: красный означает чичу, зеленый — коку, белый — хлеб или поджаренный маис.

В первый раз, когда река Мараньон выбросила нас с Аллегри на камни, вымокшие и усталые, мы карабкались по скалистому склону, пока не наткнулись на одинокий дом. В нем оказались две женщины, две сестры с пятью детьми. Должно быть, у нас был такой несчастный вид, что они, ни о чем не спрашивая, сразу же разожгли очаг и стали варить нам горячую похлебку. При этом они горестно качали головами и восклицали: «Если бы вас видели ваши мамы, они бы заплакали!» Потом пришел муж одной из сестер, и вся семья оказалась в сборе. Хижина с соломенной крышей, в которой нас приютили, была типична для этих мест и состояла из одной длинной комнаты без окон, с низким потолком. В углу между двумя камнями тлели угли: этот очаг служил и для приготовления нехитрой еды, и для отопления. Камни побольше и пни заменяли стулья, стола не было, ели прямо на земле. Трапеза была скудной и невкусной, камни жесткими, но все это искупалось теплотой и сердечным гостеприимством хозяев. Глаза детей, которые неотрывно смотрели на нас, сияли счастьем. Нам предоставили лучшую кровать в доме: она была сделана из утрамбованной земли и напоминала катафалк, накрытый коровьей шкурой вместо матраса и одеялом из конского волоса. Всю свою одежду индейцы свернули в узел и положили нам под головы.

Жизнь в индейских деревнях в Андах скучна и монотонна, но раз в году наступает праздник, длящийся целый день. В нем удивительно сочетаются культ бога Солнца, унаследованный от инков, и христианство, принесенное испанскими завоевателями. В каждом селении есть собственный «храм» — обычная хижина с совершенно голыми стенами, без окон. Из земли сделан даже алтарь, над которым висит распятие. Священник живет далеко, а деревень, которые ему надо посетить, очень много, да и расположены они на большом расстоянии друг от друга. Поэтому пастырь приезжает на лошади в каждую из них лишь раз в год, и этот день становится праздником. Священник разом совершает все обряды, накопившиеся за двенадцать месяцев: крестит, причащает, сочетает браком и читает проповедь. За стенами церкви, олицетворяя праздничное веселье, гремит оркестр. Трубы и барабан исполняют одну и ту же нехитрую мелодию, состоящую всего из нескольких нот. Она одновременно и празднична и печальна, и кажется, что звуки рождает сама суровая природа.

Индейцы проводят этот день то в церкви, то дома, молятся, пьют чичу, танцуют. На всех праздничные одежды, мужчины щеголяют а котелках. Модницы надевают ожерелья из разноцветного стекла. После вечерни, на которую собирается вся деревня, песни и танцы продолжаются до утра. И только на рассвете, когда священник взгромоздится на лошадь, чтобы отправиться в следующую деревню, где его ждет очередной оркестр, праздник кончается. Его участники возвращаются к повседневной молчаливой и упорной борьбе за хлеб насущный.

Вальтер Бонатти, итальянский журналист

Сокращенный перевод С. Паверина

Письма к живым

Уже два года продолжается экспедиция в Аджимушкайские каменоломни. Комсомольцы наших дней вместе с людьми старшего поколения изучают, исследуют одну из страниц Великой Отечественной войны. Героическую оборону Аджимушкая наравне с опытными бойцами держала и молодежь, комсомольцы 40-х годов. Прошлым летом в каменоломнях был найден «Список комсомольцев 1-й роты».

Публикации о героической обороне Аджимушкайских каменоломен были в следующих номерах журнала «Вокруг света»: № 3 за 1969 год. № 8 и 11 за 1972 год, № 5 и 11 за 1973 год, № 2 за 1974 год.

I. Еще не найденный медальон

Находки прошлого экспедиционного года лежали на широком и белом «операционном» столе реставраторов. Мастерские помещались в Новодевичьем монастыре, но каждый раз, когда нам случалось бывать здесь и видеть привезенные из каменоломен находки, вспоминались экспедиционные дни и волнения. От раскрываемых осторожными руками реставраторов полиэтиленовых пакетов исходило легкое, но ясно ощущаемое дыхание керченского камня-ракушечника, подземелья, казалось, даже холода...

Однажды Тамара Николаевна Ютанова, руководитель работ, сотрудник Государственного исторического музея, дирекция которого наряду с ВНИИСЭ ( ВНИИСЭ — Всесоюзный научно-исследовательский институт судебных экспертиз. (Сноски и примечания в тексте сделаны автором очерка.)) оказала экспедиции большую помощь в восстановлении и прочтении документов, раскрывала одну из бумаг, найденную «в комнате Ягунова» («Комната Ягунова», «Комната с кроватью» — так условно мы называли нишу-выработку, где было найдено немало документов. По воспоминаниям одного из участников событий мая 1942 года, здесь отдыхал первый начальник подземного гарнизона и руководитель обороны полковник Павел Максимович Ягунов.). Документ оказался «Наставлениями по инженерному делу». Но на многих страницах были аккуратные подчеркивания карандашом. Могли быть и записи. А это уже рука человека, его почерк. Предположения нас не обманули. На внутренней стороне обложки виднелась карандашная запись: «Сариков Ал-др».

Александр Сариков. Он? Не может быть! Ведь эти имя и фамилия упоминаются в дневнике политрука, найденном в январе 1944 года в Аджимушкайских каменоломнях! Об этом интереснейшем документе, оставленном участником обороны, писалось много, рассказывал и наш журнал в 3-м номере за 1969 год. Неужели сейчас прольется свет на загадочную историю авторства дневника?

Пока, волнуясь, мы ждали, как Тамара Николаевна терпеливо обрабатывала «Наставления» колонковой кисточкой, снимая тридцатилетнюю пыль и закаменевшую грязь, мне припомнилось следующее...

Дневник этот — своего рода «Слово о полку» арьергарда — рассказывал о боевых днях одного из батальонов полка, оборонявшего подземный Аджимушкай. Вот строки из дневника:

«Полк обороны Адж. кам. им. Сталина сформировался наскоро, сначала насчитывал до 15 тысяч людей. ...Со всех армий люди собрались в катакомбы, и, следовательно, требовалось немедленно устранить шатание и наладить воинскую дисциплину, какую требует устав РККА. Но в таких условиях, в каких находились мы сейчас, это большая трудность.

...Вновь в 8 часов утра враг начал пускать газ. Казалось, что смерти не избежать, конец наступил и для всех остальных. Третий день ни капли воды, третий день душат газами и приходится лежать без пищи... Однако и в таких условиях большевики нашли выход... Как ни странно, а порой жутко — борьба за жизнь идет своим чередом. И чувствуется дух борьбы и уверенность в своих силах, надежда, что все будет пережито... Каждый из нас живет тем, что настанет час, и мы выйдем на поверхность для расплаты с врагом». Долгие годы считалось, что автором дневника был политрук роты 2-го батальона 83-й бригады морской пехоты Александр Сариков (или Сериков — разночтения в снятых с дневника разных копиях). Во всяком случае, так сам себя называет автор. Но в другом месте, тоже судя по копии, автор называет себя Старшинковым (К сожалению, сейчас невозможно исследовать оригинал, он до сих пор не найден.). И в то же время, рассказывая о себе, своих близких, политрук приводит данные, которые, как удалось установить исследователям, целиком относятся к другому защитнику Аджимушкая — Александру Ивановичу Трофименко, бывшему учителю в станице Ахтырской Краснодарского края. На страницах дневника автор вспоминает о своей станице, жене, трех сыновьях, пишет о друзьях по училищу и особенно тепло и часто говорит о своем «связном» Володе Костенко, бывшем колхозном бухгалтере из Ворошиловска (ныне Ставрополь).

Короче, «за», что автор Трофименко, — немало. Но зачем тогда Трофименко нужно было скрываться под псевдонимом? Боялся, что дневник попадет к врагу? Но он же называет своими именами товарищей по обороне! А может, это не псевдоним, а просто ошибка, возникшая когда снимали копии? (Любопытный опыт был проведен по нашей просьбе в одной из московских школ. Восьмиклассники под диктовку писали три фамилии: Старшинков — Трофименко — Сариков. Сводный криптографический анализ работ показал, как могла, вероятнее всего, возникнуть ошибка в написании фамилии, как могло возникнуть разночтение.) Или дневник писал не один человек?

Вот письмо, которое прислал мне защитник Аджимушкая, участник нашей экспедиции Сергей Сергеевич Шайдуров: «Вы спрашиваете о политруке Серикове? Действительно, Александр Сериков — реальное лицо, он был политруком нашей роты. Серикова я хорошо знал. В резерв, в Керчь, он был направлен после лечения в госпитале. В госпитале лежал по ранению, полученному в боях под Одессой, где воевал в составе 25-й Чапаевской дивизии, в роте истребителей танков. В июне месяце сильно истощенным его положили в госпиталь в каменоломнях. Несколько раз я бывал в госпитале и один раз разговаривал с ним. В конце июля он умер.

...Сериков и Трофименко — это разные люди, и путать их не следует. В своих воспоминаниях, написанных в 1958 году, я пишу о Петренко, с которым попал в плен. В одном из разговоров с ним я сказал, что нашим семьям даже не будет известно, что с нами. На это он ответил, что оставил в катакомбах сведения о себе, которые наши найдут при освобождении Керчи, и его семья узнает о его судьбе. Он сказал, что не найти эти сведения нельзя, так как они лежат в таком месте, что на них обязательно обратят внимание свои. Он рассказывал, что у него большая семья: три сына, я это хорошо запомнил, потому что удивлялся: молодой, а имеет большую семью. В своих воспоминаниях я мог перепутать фамилию: и та и другая производные от русского мужского имени, а прошло немало времени...»

И дальше Сергей Сергеевич предлагал свою версию об авторстве дневника:

«...Я думаю, дневник, найденный в каменоломнях, писал не один человек. Кто-то начинал, погибал, дневник продолжал тот, кому он попадал в руки...»

Заманчивая версия, но, думается, неправильная.

Дневник писал один человек. Писал со всей силой страсти и ненависти к врагу, улыбкой и душевной щедростью к друзьям, товарищам, женщинам, детям... Писал при лучине, огрызком карандаша, может быть, одним из тех, что мы неоднократно находили в каменоломнях, но писал... один. И такой смелый вывод можно сделать из анализа языка документа: в дневнике единый, как говорят специалисты, стилевой и словарный пласт. За строками дневника встает образ бойца, политрука роты, настоящего комиссара по должности и духу.

«Я попал в 1-ю роту и был назначен политруком этой роты...

...К атаке все уже подготовлено. В последний раз прохожу, проверяю своих орлов. Все есть. 100 человек поручило командование вести в атаку. 100 орлов обращают внимание на того, кто будет вести в бой за Родину...

...Грянули выстрелы. Дымом закрыло небо. Вперед. Враг дрогнул, в беспорядке начал отступать... Славно стреляет автомат — грозное русское оружие. А ребята с правого фланга уже пробрались вперед с криком «ура» и громят врага.

...За дымом ничего нельзя было разобрать. Я и Коля тоже были без противогазов. Мы вытащили 4 ребят к выходу, но напрасно: они умерли на наших руках. Чувствую, что я уже задыхаюсь, теряю сознание, падаю на землю. Кто-то поднял и потащил к выходу. Пришел в себя. Мне дали противогаз. Теперь быстро к делу — спасать раненых, что были в госпитале».

...Теперь читатель поймет наше волнение, с каким мы ждали результатов работы реставратора Ютановой. Но... сенсация не состоялась. Фамилия «проявилась» окончательно как «Жариков». Размашистое «С» оказалось всего лишь правой скобкой буквы «Ж». Вот какую шутку может сыграть с документом время...

И все-таки прошлым экспедиционным летом мы нащупали ниточку, которая, надеемся, впоследствии поможет установить окончательно, кто же был автором дневника.

...В один из последних дней июля неутомимые одесситы — комсомольцы, наша «раскопочная» гвардия, обнаружили два солдатских медальона, два черных пластмассовых патрончика. Когда осторожно отвинтили пластмассовую крышечку одного из них, хорошая сохранность длинной записки-трафаретки с данными и адресом солдата позволила сразу прочитать имя. Медальон принадлежал младшему лейтенанту Костенко Владимиру Ивановичу, 1913 года рождения, проживавшему до войны в городе Ворошиловске по Степному переулку в доме 1/6 (Второй медальон был на имя сержанта Козьмина Василия Семеновича из Новороссийска. Адрес: Улица Советов, 1-й ко... кв. 30, Козьминой Екатерине. В этом же завале вскоре был обнаружен третий медальон № 91 1-196/2, но пррчитать трафаретку было невозможно. Текст оказался смыт временем. Лишь с помощью специалистов удалось отчасти проявить то, что было написано. Медальон принадлежал «мл. политрук Нурм...медову. С... физу. 1905 г. рождения, уроженцу Саратовской обл. с/с и деревня Алтата Дергачевского района, призванного Нариманским РВК». Четвертый медальон недалеко от остальных обнаружил солдат Стулио, сам керчанин. В записке можно было прочесть: «Кузьмин Александр Матвеевич, 1921 г. рождения. Адрес семьи: Крым, Сакский р-н с/с Ивановский, совхоз «Фрунзе»: и другой адрес: Курская обл., Глазуновский р-н, Васильевский с/с. Пятый медальон не смогли прочитать и специалисты, потому что трафаретка от времени или сырости превратилась в... обгоревшую спичку, но любопытно, что номер патрончика был весьма близкий к номеру младшего политрука: 266 1496/2.).

Мы держали по очереди на ладони медальон Костенко — самое веское подтверждение существования этого человека. Это был он, безусловно, он, Володя Костенко, чья фамилия встречается в дневнике политрука, писавшего о В. Костенко как о своем «самом близком друге»!

Что и говорить, это была находка! Мы вправе были предположить, что под завалом, где найден был медальон Костенко, возможно, лежит еще не найденный и медальон его друга... Казалось, еще усилие, еще поиск в этом районе, и мы найдем, обязательно найдем этот медальон или еще какой-нибудь документ, который безоговорочно разрешит все последние сомнения, потому что будет последней точкой. Но дни экспедиции были на исходе.

II. Был ли клад?

Прошлым летом со слов Алексея Ивановича Пироженко, жителя поселка Аджимушкай, я записал не раз слышанную нами за два года историю «с неизвестным», выкопавшим в каменоломнях «клад».

И вот, просматривая все опубликованное в нашей периодике об обороне Аджимушкая, я однажды обратил внимание на редакционное предисловие в № 7 «Военно-исторического журнала» за 1962 год. Рассказывая о документах, обнаруженных в архиве Министерства обороны и относящихся к Аджимушкаю, автор предисловия со ссылкой на ялтинскую «Курортную газету» от 7 марта 1962 года писал, что в Аджимушкайских каменоломнях «нашли бесценный клад: чемодан, завернутый в солдатское одеяло. В нем хранилось 80 орденов и медалей, ряд важных документов».

Кто же были те, кому удалось за десять лет до нашей первой экспедиции сделать эту интереснейшую находку? И почему об этих орденах и медалях мы ничего не слышали ни в музее, ни в городе, вообще ни от одного человека за два года экспедиции?

С чувством, знакомым каждому исследователю, раскрываю в газетном зале Ленинской библиотеки подшивку «Курортной газеты» за март 1962 года. Но... 7 марта в газете было опубликовано всего лишь редакционное предисловие к статье Ф. Третьякова о встречах автора с участниками событий мая 1942 года в каменоломнях. Да, в нем упоминалось о кладе. Но кто нашел клад, когда, каким образом и чьи это, наконец, были награды — газета не сообщала.

Не вспомню: что заставило, несмотря, казалось бы, на полнейшую бесполезность занятия, не торопясь пролистать подшивку с 7 марта в обратном порядке. И вдруг стоп! «Клад Аджимушкайских каменоломен» 12 января 1962 года. Автор — М. Колосов.

Это был в полном смысле документальный материал! И написал его человек, который или сам хорошо был знаком с расположением Центральных Аджимушкайских каменоломен со стороны восточного карьера и Царского кургана; или просто очень точно передал нам рассказ тех, о ком писал. Это чувствовалось по многим деталям. В частности, статья целиком подтверждала нашу догадку, сделанную во второй экспедиции, когда мы вместе с Ф. Ф. Казначеевым и С. С. Шайдуровым проследили: где же в действительности была Центральная штольня — обстоятельство весьма, на наш взгляд, важное для дальнейших поисков.

Но вот история «клада», как она описана в ялтинской газете.

...В июльский полдень 1944 года в Керчь ехали подполковник Мартынов и старший лейтенант Скнар. Машину вел водитель Твердохлеб. По заданию командования Мартынов и Скнар должны были найти чемодан, завернутый в солдатское одеяло. Этот чемодан старший лейтенант спрятал в Аджимушкайских каменоломнях, отходя вместе со своей частью на переправу. Что в чемодане — офицер не знал, но это, как он думал, — была большая ценность, иначе не стали бы прятать.

...Начали искать высотку, в которой, как уверял Скнар, врезаны входы. Но на этом месте оказался обвал. Решили поискать другой вход. У колодца («Сладкий» колодец) офицеры встретили старика Ивана Минаича Назаренко. С ним и еще одним местным жителем Ефимом Ивановичем Чичиковым, который в 1919 году партизанил в Аджимушкае, подполковник и старший лейтенант, взяв автомобильный аккумулятор с сильной лампочкой, спустились вниз. И... тоже, как и мы, начали с поиска Центральной штольни.

Вскоре перед ними открылся широкий коридор. Скнар сказал, что это, кажется, и есть Центральная галерея. Стали освещать стены и потолки. По изоляторам бывшей электропроводки старший лейтенант определил, что он не ошибся, и уверенно пошел вперед. Три раза путь преграждали баррикады, сложенные из камня. Скнар возбужденно переходил от стены к стене, смотрел на потолки, «на полочки, вырезанные из камня». (Видимо, ниши в камне для крепления подпор у потолка. Они действительно есть в этом районе.) Потом взял кирку и начал обстукивать. В одном месте послышался глухой звук... На глубине 40—50 сантиметров удалось обнаружить чемодан. Его осторожно вытащили, обернули в плащ-палатку, вынесли на поверхность.

В присутствии секретаря сельского Совета Синичкиной находку осторожно раскрыли. В чемодане были коробочки с орденами и документами. Насчитали: 31 орден Красного Знамени, 19 орденов Красной Звезды, 20 медалей «За отвагу». Затем разобрали документы. В чемодане оказалось 50 чистых бланков временных удостоверений о наградах, секретная документация, оригиналы приказов о наградах, выписки из приказов и книг учета наград.

О результатах раскопок было доложено командующему. Командующий лично осмотрел находки, приказал оприходовать ордена и медали для вручения солдатам и офицерам, награжденным в боях под Севастополем. Секретная документация была направлена в Москву с донесением о находке.

Всем участникам раскопок командующий объявил благодарность и наградил ценными подарками. В числе награжденных были жители Аджимушкая — Синичкина, Чичиков, Назаренко.

Быть может, история этого, одного из первых походов-поисков в Аджимушкайские каменоломни и послужила основой для дальнейших легенд о «неизвестном», откопавшем «клад».

III. Свет слов

Мы нашли письма недалеко от входа, в боковой «низовке», под слоем каменных опилок-тырсы и пыли. Письма из мая 42-го года. Солдатские треугольнички и такие же, без марок, треугольнички к солдатам, которые не успела отправить полевая почта: фашисты окружали каменоломни. И тогда их решили сжечь вместе с секретной перепиской и штабными документами, которыми мог бы воспользоваться враг. Но в первую очередь, видимо, жгли документы, письма — потом, и они не все или не целиком сгорели.

Потом их старалось «прочитать» время, сквознячки у входов, косые капли дождей, занесенные ветром... Но все-таки некоторые письма сохранились. Другие — собрали по кусочкам и «открыли» для чтения осторожные и терпеливые руки реставраторов Тамары Николаевны Ютановой и Марии Егоровны Никифоровой. Так, от стола реставратора эти письма снова начинали свой путь к тем, кому были написаны.

Неизвестный (пока неизвестный нам) Шота пишет танкисту Васо. Пишет по-грузински, на агрономическом бланке.

«Крепко жму рабочую, честно натруженную руку и желаю, чтобы ты был всегда отважным и непобедимым во всех случаях...

Желаю тебе еще, чтобы вы своей могучей стальной машиной побольше уничтожили ненавистных гитлеровцев, которые повсюду сеют смерть. Теперь, Васо, передавай своим товарищам — боевым друзьям горячий большевистский привет от меня и скажи им: пусть не дрогнет их рука в битве с фашистами. Пусть они будут похожи на свободолюбивых борцов, о которых с такой любовью писал Шота Руставели.

Дорогой Васо!.. Никакие извинения от тебя не нужны, так как ты являешься нашей гордостью... Не беспокойся за Кэто и твоих детей — моих племянников, они все равно, что мои дети. Самый мой первый долг, чтобы твоим детям и твоей жене было хорошо... И когда ты, счастливый, вернешься домой, они тебя встретят в добром здравии.

Васо, на тебя и на Кэто в питомнике выделен лучший участок под кукурузу. Этот участок мы сообща обрабатываем. Когда ты возвратишься домой, то встретит тебя мир, будет у твоей семьи не только кукуруза, но и все. Посадили и фасоль, и тыкву, и дыни, и арбузы — не огород, а рай!

Васо! Прошлая зима была страшно суровой. В некоторых местах померзли апельсины, мандарины. Но мы постараемся быстро восстановить то, что повредили морозы. Будь здоров! Целую! Шота. 29. IV (42 г.)» (Здесь и далее в скобках то, что прочтено или предположительно, или по другим источникам, или по смыслу.).

Другое письмо, напечатанное на машинке.

«1942 г. 22 апреля. Здравствуйте, многоуважаемый муж Федор Денисович! Во-первых, крепко целую, жму руку и передаю чистосердечный привет...

...Мы готовимся к 1 Мая, но, конечно, скучновато без тебя. Володе сшила матроску — белую рубашку и синюю матроску, как у тебя у маленького была, пилотку и трусы черные... сфотографируемся на 1-е Мая...

Ждем твою фотокарточку, а вслед за ней и тебя. Я вижу во сне, что ты никак не идешь домой, где-то ходишь, а домой не приходишь, это должно быть наоборот.

...Очень скучно без тебя! Мне жить неинтересно, жду я с нетерпеньем перемен жизни и счастья, счастлива буду, если вернешься. Жду ответа.

22 апреля 1942 г. Ташкент, Чирчик. М. П. Лахно(ва)... 39...»

Это письмо мы сначала считали обрывками двух писем к одному человеку. Случайная догадка, и руки реставраторов соединили их и «открыли» текст письма.

«8 мая 1942 г. Привет из города К.

Здравствуй, дорогая женушка, Таллочка! Пишу тебе письмо на твое, написанное 12 апреля. Я чувствую себя хорошо и рад, что от тебя получил... Твое... (письмо). Женя тоже читал. Да! Таллчоночек... 12 мая будет 4 месяца, как...

Гнусный людоед Гитлер взял и свалился на нашу голову, нарушил спокойную жизнь миллионам таким, как мы с тобой.

...Таллчоночек, миленький мой, я никогда тебя не забывал (и не забуду), ты и здесь со мной все время и таких глупостей не пиши, как ты пишешь, «а может, совсем забыл».

...Вокруг меня зелень, (бой)цы и друг Женя. Обо всем мы рассказываем друг другу... Скоро, скоро настанет минута, когда мы опять будем вместе, буд(ем) счастливо работать, жить посемейному и люби(ть)... Я, когда пишу... Вижу, как ты бежишь, смеешься, плачешь, дуешься, целуешься и и(деш)ь со мной рядом.

Погода сейчас... тепло. Хожу без шинели, сплю в землянке, свежий полевой (воз)дух. Тебя нет со мной, скучно без тебя, но я очень рад, что ты ни в чем не нуждаешься... Заканчиваю писать... тороплюсь. Передавай привет тете Дуне, Вале. Женя передает им привет. Живи мирно... моя незабудка. Люблю бесконечно...»

Дальше солдат написал десять «нулей» и, видимо, торопясь, забыл поставить «единичку».

...В этот день, 8 мая 1942 года, фашисты начали наступление, и, возможно, человек уходил в бой со своим другом Женей и другими бойцами. Кем он был, мы пока не знаем, потому что подпись можно прочитать и как «Миш(а)» и как «Миш(ин)». Адреса, куда направлялось письмо, — нет. Пусть простит нас читатель за то, что мы привели такое личное письмо, оно ведь теперь тоже — история...

А это письмо солдат писал на передовой, может быть, перед атакой в час обстрела или во время налета вражеских самолетов. Это ясно чувствуется по одной строчке. Ни адреса, ни фамилии не сохранилось на обрывке бумаги.

«10 мая 1942 г.

Здравствуй... Клава, Муза, сынок Юрик и дочурка... Здравствуй... Сегодня всю... вот пятый... электричество...

Клава, Муза... я еще жду от Вас писем... Может быть, дорогой мой друг, не знаю... Опять сейчас прожужжала сволочь... Клава, я хочу написать, что у меня из домашних вещей... Как у вас дома?.. Что я еще о себе могу сказать, кажется, все... Клава береги здоровье... Вечереет... Настя... привет им обоим... Да, обязательно напиши мне адрес Егора. Я ему напишу письмо. Привет ему, если увидит Клава. Ну, до свиданья»...

И совсем маленькие обрывки, фрагменты, клочки.

Один из таких обрывков почти полностью сгорел, но письмо было написано простым карандашом, и специалисты смогли восстановить несколько строчек: на черной сгоревшей бумаге слабо проявился грифель. Письмо было написано на армянском языке «любимому брату Айказу» от Арсена.

На многих обрывках писем сохранились только фамилии (В нашей «описи» есть фрагменты писем: «Кондрату... от Федора Петровича. 7 мая 1942 г.». «В. И. Букрину». «Юре Возник от Л. Пивачук».

«Бузевой Анне Ивановне. Адрес: Гремянский р-н Воронежской обл. Обратный адрес: Действующая армия 72 ППС О.К.Ш.».

«Письмо Райке. Обратный адрес: Действующая армия... 1470 ЛЛП Артпарк... ондреву».

«Письмо Фрузы Коле». Текст этого письма почти полностью сохранился. Но это единственное из наших писем, о котором (и через 32 года) нельзя не сказать: хорошо, что солдат не получил его перед боем!

«Гончарову Борису (Ивановичу). Обратный адрес: ОВСБ, 3-я рота. А. Ф. Лавруш(ина)». «72 ППС 19 ОДЭбл. О.К.Р. ... мяну Григ...» «Город Красно... Аэродромная... Бойко Вита(лию)». «Красноармейцу Тихону... Обратный адрес: Темиргоевская Краснодарского края, ул. Ленина, 40». Кроме адреса, на обрывке лишь строчка: «Поздравляем тебя с 1-м маем...» «Пошехоновой».

«Сыну Элико от отца». Обрывки строк, слов. «Мой, мальчик... тяжело... вижу... тебя».

«Керчь. — ПСД — капитану Гвенетадзе для передачи мл. лейтенанту Титберидзе Вахтангу Георгиевичу. Обратный адрес: Тайчуг-Титб».

«Брату Володе с приветом от кума Михаила Кузьмича из города Читы». «В. Дудакову».

И наконец... письмо с детской ручкой, обведенной карандашом. «Здравствуй пава и дядя вася». Адрес: 72 ППС О.З.А.Д... получит Пилю (х)ин Вася. Обратный адрес странный (Е.) К.Т.Р.С.К. Почтовый штемпель отправления: Краснодарский край, Темрюкский район.).

В числе других находок, сделанных нашей экспедицией прошлым летом, — карманный, со спичечный коробок, календарик за 1942 год, принадлежавший, верно, одному из участников Аджимушкайской обороны. На нем удалось прочесть две слабые карандашные записи: «Семь Колодезей» и «Карьер».

В портмоне, о находке которого мы упоминали во 2-м номере журнала, реставраторы обнаружили остатки комсомольского или партийного билета (документ плохо сохранился, видимо, из-за сырости), зеркальце и синий, аккуратно сложенный платок, вышитый крестом.

Прочитан и другой крошечный клочок бумаги с размытым текстом: «Прошу выдать 50 г. табаку, а без курева не помирать же!..» С запиской лежала иголка и курительная бумага, а рядом под слоем земли — желтовато-зеленая горка пулеметных гильз. В этом месте кругом в земле были винтовочные и пулеметные гильзы, патроны, а в стенах штольни наши саперы выявили миноискателями глубоко впившиеся в камень гранатные осколки...

А недалеко от этого места мы увидели книгу стихотворений Беранже, придавленную большим камнем и раскрытую на известном стихотворении-песне поэта: «А он-то все хохочет, — да ну их, говорит! Вот, говорит, потеха! Ей-ей умру, ей-ей умру, ей-ей умру от смеха!»

...И что, пожалуй, пока самое ценное: «Список комсомольцев 1-й роты», который 25 июля 1973 года нашли одесситы. Но как до обидного мал этот обрывочек! На нем сохранились с левой стороны часть имен и отчеств комсомольцев и неполные адреса! Читается город, область, край, но часто нет продолжения: улицы, села, дома.

Лишь одни данные мы пока сумели прочитать: «...Николаевич, к-ц, 1922, рабочий, чл. ВЛКСМ с 1938 г., Москва-83, 2-я Хуторская...» (В Москве есть такая улица и сегодня, но сейчас здесь новые дома.)

Мы знаем еще, что человек, который жил до войны по этому адресу, был в каменоломнях с 10 мая 1942 года. Хочется надеяться, что он жив (как сержант В. С. Козьмин, медальон которого найден там же, где и список) и его память или память других участников Аджимушкайской обороны поможет нам по обрывкам сведений установить имена и фамилии комсомольцев 1-й роты, защитников Аджимушкая.

Арсений Рябикин, наш спец. корр.

В царстве Щелкунчиков

Когда-то по дну ручьев в Рудных горах перекатывались крупинки чистого олова. Рудокопы складывали из камней ступенчатые запруды, вылавливали светло-серые бусинки, плавили их в тигелях и делали ходовую по тем временам оловянную посуду. Отсюда и пошло название деревушки — Зайфен, что значит «мыть», «намывать».

В долгие зимние вечера рудокопы любили посидеть в домашнем тепле, вырезая из душистого деревянного чурбачка забавную зверюшку, героя народной сказки, злую соседку, похожую на ведьму, или ненавистных притеснителей — князя, барона, их усердных холуев, выколачивающих кнутом последнюю копейку у бедняка рудокопа. Жадного притеснителя изображали с зубастым, огромным, прожорливым ртом. Какому-то веселому резчику пришла в голову озорная идея — заставить деревянного уродца щелкать орехи. Пусть-ка потрудится и посмешит рудокопов!

Так появился на свет Щелкунчик — деревянная кукла-карикатура — король и кнехт, разбойник и жандарм, фабрикант и мироед.

Ручьи постепенно оскудевали оловом, жителям Зайфена нужно было искать другое ремесло для пропитания. Деревянная посуда, которую они принялись было делать, не находила достаточного сбыта: такую же кухонную утварь могли делать и в других местах, расположенных ближе к большим городам. А Зайфен лежал далеко от городов, в самой глубине Рудных гор.

В 1699 году Иоганн Химан, крестьянин из Зайфена, нагрузил ручную тачку деревянными игрушками своих односельчан и покатил ее по извилистым горным тропам и колдобистым проселочным дорогам на ярмарку в Лейпциг. Он прошагал с тачкой почти триста километров туда и обратно, но вернулся довольный — игрушки распродал выгодно. И особенно понравился покупателям большеротый Щелкунчик.

Семьдесят лет спустя зайфенцы уже отправляли свои поделки в города еженедельно на большой фуре, запряженной четверкой коней. К концу XVIII века Щелкунчики расходились по всей Европе и плыли на кораблях в Америку. Но зайфенские резчики не богатели. Семья надомников из семи человек не зарабатывала в день и одной марки. Чтобы не умереть с голоду, дети работали наряду со взрослыми по двенадцать и больше часов в сутки. Щелкунчик не был для них милой веселой игрушкой...

И все-таки даже в самые голодные времена зайфенские умельцы обязательно делали что-нибудь не на продажу, а для дома. В красном углу стояла пирамида — многоярусная подставка для десятков, а то и сотен резных раскрашенных фигурок. Пирамиду венчала легкая круглая крыльчатка, вращавшаяся от теплых струй воздуха, согретого свечами.

И был у каждого настоящего мастера свой заветный Щелкунчик, гордость семьи. Каждый по-своему представлял его себе и создавал «Зубастика» иной раз всю жизнь. Одного из Щелкунчиков увидел в начале XIX века замечательный сказочник Эрнст Теодор Амадей Гофман. Фантазия Гофмана создала великолепную сказку, героем которой стал Щелкунчик.

...А потом сказка, поразила воображение маленького русского мальчика, который вырос и стал гениальным композитором. Так зайфенский Щелкунчик попал в бессмертный балет П. И. Чайковского.

Многие шедевры прошлого находятся теперь в музее Зайфена. Сохранились и имена выдающихся легендарных мастеров: старушки Августы Мюллер, ее племянника Карла Мюллера, семьи Фюхтнеров, самый первый из которых, по преданию, и был создателем Щелкунчика.

После музея я зашел в дом Вернера Фюхтнера, представителя легендарного рода. Вернер — ремесленник-надомник сбытового кооператива игрушечников Зайфена. Вместе с ним работают его старший сын Фолькнер, вернувшийся недавно из Народной Армии, жена, дочь, сестра, племянницы — всего человек десять.

В ладном двухэтажном деревянном доме пахнет свежей стружкой и нитролаком. При входе в мастерскую с одной стороны — штабеля картонных коробок с готовой продукцией, с другой — груда белых чурок.

Сильные, ловкие руки, вооруженные острой стамеской, извлекают Щелкунчика из древесины легко и привычно, как ядро ореха из скорлупы. Вот к туловищу подбиты ноги, к голове приклеена корона, и Щелкунчик, король отправляется на окраску. Потом ему подклеивают белый парик и бородку из кроличьего меха и ставят на полку для просушки.

Говорят, что рота Щелкунчиков, изготовленная бригадой Фюхтнеров, самая нарядная по всем Рудным горам. Но это лишь малая часть целой армии Щелкунчиков, которую изготовляет кооператив. Он выпускает в год около пятидесяти тысяч фигурок! Причем за рубеж «маршируют» четыре Щелкунчика из каждых пяти.

Когда в 1958 году создавался кооператив, в него вошли всего тринадцать человек. Теперь в цехах работают около ста мастеров и подмастерьев.

Председатель кооператива Вальтер Венцель подводит нас к токарному станку, на котором работает молодой мастер Макс Шлоссер. Это один из виртуозов, овладевший сложнейшим и поразительнейшим искусством «райфдреен». Он на большой скорости обтачивает круглую лепешку, отрезанную от ствола пятидесятилетней ели. Мягкая сырая древесина снимается легко и ровно. Минут через десять в руках мастера желтоватая деревянная баранка.

— А ну-ка догадайтесь: что у нее внутри?

Макс Шлоссер ловко рассекает баранку пополам. На срезе виден контур лошади!

Баранку рубят на ровные дольки — получается сразу шестьдесят деревянных коньков!

Мы не можем прийти в себя от изумления. Ведь мастер точил заготовку на глазок: без рисунка на болванке, без каких-либо отметок.

У Макса Шлоссера на верстаке лежит еще несколько баранок.

Он опять загадывает нам загадки и сам отвечает, раскалывая кольца ножом: «Слон! Корова! Жираф!»

...В каждом окошке — по две горящие свечи. Широкие окна деревенской школы и харчевни просвечивают цветными картинками. На маленьких заснеженных площадях деревни — новогодние елки. Они увешаны разноцветными фонариками и раскрашенными деревянными фигурками — фольклорными героями Рудных гор. В кабинете бургомистра Зайфена Курта Хайнце, как и во всех домах зайфенских резчиков, стоят уникальной работы Щелкунчики, пирамиды, «паутинные» светильники. И рядом — деревянный русский парень в красном картузе и в расшитой рубашке.

— Добрая душа и трудолюбивые руки Зайфена живы, — говорит Курт Хайнце, показывая в окно на деревенские огоньки.— А все недоброе, что было в прошлом, исчезает. Нет больше темных, душных халуп бедняков, в которых детишки умирали от голода и непосильного труда. Не найдете вы у нас в Зайфене одиноких стариков с искривленными, обезображенными пальцами, которыми до самой смерти приходилось резать опостылевшие чурбаки, чтобы заработать кусок хлеба. Четыре с половиной тысячи зайфенцев живут зажиточной и культурной жизнью, которая мало чем отличается от жизни города. Доходы от коллективного творческого труда высокие и стабильные. Зайфенцы уже построили на них политехническую школу, библиотеку с читальней, Дом культуры и спортивный комплекс. Словом, сказочные превращения у Гофмана не идут ни в какое сравнение с тем, что произошло за четверть века у нас в Зайфене, на родине Щелкунчиков.

Леонид Степанов

Голоса забытой империи

Об этой империи писали китайские летописцы, путешественники, лазутчики. О ней знали римские хронисты. Имя ее — Кушаншахр — встречается в нескольких надписях сасанидских царей. О длительных войнах сасанидов с кушанами сообщали и древнеармянские, и сирийские писатели. Но все эти разрозненные и разноязычные свидетельства привлекли к себе внимание лишь недавно. Вплоть до второй половины прошлого века, в течение тринадцати-пятнадцати столетий о существовании Кушанской империи не знали ни ученые, ни хранители древних преданий.

Первыми вестниками из далекого прошлого, первыми памятниками Кушанской империи, ставшими известными современной науке еще в 20-е годы XIX века, были монеты — небольшие медные, реже золотые кружки с изображениями бородатых царей и божеств-покровителей, составлявших пестрый и необычный пантеон. Странными казались и краткие надписи на этих монетах: некоторые из них были греческими, наряду с ними встречались индийские, но в основной массе надписи были выполнены хотя и греческими буквами, но на непонятном языке.

Этими монетами заинтересовался Александр Кэннингхем; военный инженер, страстный коллекционер и нумизмат, а впоследствии руководитель Археологической службы Индии.

Сначала Кэннингхем разобрался в греческих и индийских надписях. Они повторяли друг друга и содержали титулы (в том числе — «царь царей»), имена трех государей — Кудзулы Кадфиза, Вимы Кадфиза и Канишки, а в ряде случаев и название рода или племени — кушан. О Канишке, как великом царе и покровителе буддизма, писали буддисты Индии, Тибета и Китая, имя его слышал и великий среднеазиатский ученый-энциклопедист Абу Рейхан ал-Бируни. Но никто не знал, что знаменитый древний царь был кушанским государем.

Кэннингхем в результате дальнейшего анализа установил, что вскоре после воцарения Канишки все монетные легенды стали писать греческими буквами, но на местном, не греческом языке. Какие-то неведомые нам ученые при Канишке совершили для кушан такой же научный подвиг, как много веков позднее Кирилл и Мефодий для славян: создали для нужд своего и родственных ему народов письменность, основанную на греческом алфавите.

Прочтение надписей на оборотной стороне монет Канишки и его сына Хувишки прояснило также вопрос о кушанском пантеоне: надписи здесь сопровождали изображения божеств, указывая их имена. Среди этих божеств, а их насчитывается более 30, были общий для Средней Азии, Индии и Ирана бог солнечных лучей Митра, среднеазиатско-иранские Вадо (бог ветра), Ардохшо (богиня плодородия), Мах (божество луны), бог амударьинских вод Вахшу, индийские Шива и Будда и ближневосточная богиня-мать Нана, греческие Гелиос (солнце) и Селена (луна) и даже египетский бог Сарапис.

Так краткие, насчитывающие всего несколько слов монетные легенды донесли до нас отзвуки и истории кушан, и религиозной политики кушанских царей, объявивших своими покровителями почитаемых разными народами древнего мира богов и богинь.

В конце прошлого века были открыты немногочисленные и — увы — немногословные надписи кушанских царей, их наместников и вассалов на севере Индостана. Все они были написаны по-индийски, алфавитами кхарошти и брахми, и чтение их не представляло для исследователей-индологов особой сложности. В этих индийских надписях, нанесенных то на предметы буддийского культа, то на постаменты статуй и рельефы, упоминаются титулы и имена царей и иногда даты.

Но эти ценные данные по кушанской хронологии позволили судить лишь о последовательности и продолжительности царствований. Соответствие же между летосчислением кушан, ведущим отсчет от начала правления Канишки, и всеми известными сейчас эрами установить не удалось. Так и оказалось, что в науке сейчас существуют сразу несколько гипотез, согласно которым за «дату Канишки» принимаются то 78-й, то 103-й, 125-й, 128-й, 144-й и далее вплоть до 278-го года нашей эры. Иными словами, все события кушанской истории по сей день колеблются для нас в пределах... 200 лет.

А между тем даже по крупицам косвенных данных ученые разных стран открывали одну за другой хотя и разрозненные, но яркие страницы кушанской истории. Так были воссозданы, в частности, основные контуры ранней истории Кушанского государства. Исследователи выяснили, что началом истории Кушанского государства было завоевание среднеазиатскими кочевыми племенами в конце II века до нашей эры Греко-Бактрийского царства, которым правили наследники Александра Македонского, и объединение этих кочевников спустя более чем сто лет под властью князя кушанского племени Кудзулы Кадфиза. Стало ясно, что собственно Кушанская империя возникла после покорения первыми кушанскими государями обширных земель к югу от Гиндукуша, а родиной и основным ядром империи были земли древней Бактрии, области, занимавшей север Афганистана и южные районы Узбекской и Таджикской ССР.

Кушанское государство вместе с Римом, парфянским, а позднее — сасанидским Ираном и империей Хань составляли одно время своеобразный «квартет великих держав древности», охвативший все ранние центры культуры Старого Света и простерший свою власть от Британских островов до побережья Тихого океана. Все эти четыре империи были связаны сложными политическими, торговыми и культурными нитями. Рим в борьбе с парфянами за владычество на Ближнем Востоке искал союза с Кушанской империей, располагавшейся в тылу Парфии, а парфяне в свою очередь, видели против кушан. И в то же время все четыре империи поддерживали регулярную торговлю. Из ханьской столицы через земли кушан и парфян в римскую Сирию протянулась в то время первая в истории человечества трансазиатская караванная дорога — Великий Шелковый путь, а из завоеванного римлянами Египта к морским воротам Кушанской империи — портам Западной Индии — пролегла водная трасса.

Крупная роль Кушанской империи в политической и культурной жизни древнего мира в «имперский период», как назвал эту эпоху выдающийся советский историк-востоковед С. П. Толстов, вырисовывалась все яснее и яснее.

Но для историков это была замолкнувшая империя. От великого государства не осталось «ни былин, ни эпосов, ни эпопей» — только надписи на монетах да краткие разрозненные индийские тексты.

И вот в пятидесятых годах французские археологи во главе с Даниэлем Шлюмберже, профессором Страсбургского университета и членом «Академии бессмертных», раскапывая в Афганистане крупный храм Сурх-Котал, нашли высеченную на камне многострочную надпись кушанским письмом. В руки исследователей попал наконец первый длинный связный, хорошо сохранившийся текст. Выполнен он был четкими прописными греческими буквами. Казалось бы, дело теперь за малым: все буквы надписи ясны — садись и читай. Но прочесть сурхкотальскую надпись, в отличие от индийских, оказалось совсем не просто. В тексте отсутствовали не только знаки препинания, но даже простое деление на слова. И главное — перед учеными был, как оказалось, новый, совершенно неизвестный до сих пор язык.

После многолетних усилий крупнейших исследователей был определен лишь общий смысл текста — речь шла о ремонте пришедшего в запустение храма. И немалое значение для дальнейшей расшифровки плиты имели открытия советских археологов на холме Кара-тепе в Термезе.

Первое прочтение надписи из Сурх-Котала было опубликовано в 1958 году, а через два сезона, весной 1961 года, наша экспедиция приступила к раскопкам в Термезе остатков крупного буддийского культового центра. И в первый же сезон удача: мы нашли несколько черепков с индийскими надписями кушанской эпохи. На следующий год мы нашли уже надписи кушанским письмом. Коллекция кушанских надписей росла с каждым полевым сезоном.

В 1972 году был найден фрагмент кувшина, на котором шестнадцать или семнадцать столетий назад кто-то вывел буддийскую религиозную формулу, где великим благим деянием считается покровительство над живыми существами.

Надписи из Кара-тепе позволили установить окончательно, что ряд положений буддизма проник в среду кушанской знати уже во времена Канишки и был широко распространен среди населения империи.

Различные по времени, письму, языку, содержанию — то сделанные черной тушью на керамических сосудах в период расцвета буддийского культового центра, то процарапанные случайными паломниками на стенах уже покинутых пещерных храмов, то выполненные индийским алфавитом, то по-бактрийски кушанским письмом, эти надписи открыли новую страницу в истории кушановедения.

Они стали одним из важнейших источников для изучения индийско-среднеазиатских взаимосвязей в кушанский период, истории буддизма за северными пределами его родины — Индии. Как признает один из крупнейших знатоков древних языков Средней Азии советский исследователь Владимир Лившиц, открытия в Термезе помогли уточнить чтение надписи из Сурх-Котала. Сделанный Владимиром Лившицем перевод, считающийся сейчас наиболее точным, гласит:

«Этот акрополь — храм в честь Канишки Победителя, которым господин царь почтил Канишку. И вот, когда первоначально было закончено сооружение акрополя, тогда высохли внутри него находящиеся хранилища воды, в результате чего акрополь остался без воды. И когда от сильного летнего зноя наступила засуха, тогда боги из их гнезда были унесены — и изображения их и скульптуры их. И акрополь опустел — до тех пор, пока в 31-м году управления, в месяце нисан, пришел сюда к храму канаранг — наместник Ноконзок, любимый царем, наиболее дружественный к царю, сиятельный, старающийся, делающий добро, полный добродетелей, чистый помыслами по отношению ко всем существам. Затем он акрополь обнес стеной, вырыл колодец, провел воду, выложил колодец камнем так, чтобы акрополь не испытывал недостатка в чистой воде и чтобы в случае засухи, возникающей от сильного летнего зноя, боги не были бы унесены из их гнезда, чтобы акрополь не опустевал. А над колодцем был устроен подъемник для воды, было сооружено также водохранилище. И благодаря этому колодцу, и благодаря этому водоподъемнику весь акрополь стал процветающим. И этот акрополь и это... сделали Хиргоман, Бурзмихр, сын Кузгашки, Астилганциг и Ноконзок, канаранги, послушные приказу царя. И написал эту надпись Евман вместе с Михраманом, сыном Бурзмихра, и Амихраманом».

Значение находки и дешифровки надписи из Сурх-Котала трудно переоценить. Прежде всего эта надпись позволила наконец определить язык кушанской Бактрии, родины и основного ядра Кушанского государства. Этот язык оказался близким согдийскому и хорезмийскому, то есть одним из восточноиранских. Надпись из Сурх-Котала впервые донесла до нас весьма подробный рассказ о строительных работах кушан в Бактрии. Впервые среди имен кушанских богов и царей зазвучали имена строителей, писцов, мастеров.

Теперь кушановеды готовы к встрече с любым кушанским текстом, ждущим своего первооткрывателя. Прочтение сурх-котальской и термезских надписей открыли новый этап в истории изучения загадочной империи.

Осенью 1972 года на древней земле Бактрии сделано новое ценное открытие. Сотрудники Узбекистанской искусствоведческой экспедиции, возглавляемой профессором Г. А. Пугаченковой, молодые археологи, расчищая глиняный сосуд, спрятанный в одной из жилых комнат на городище Дальвирзинтепе, обнаружила клад золотых изделий кушанского времени. Среди изделий был 21 золотой брусок. На десяти брусках были выбиты надписи индийским письмом. Как показал анализ, эти надписи, в которых упоминаются некоторые имена и весовые единицы, относятся к первым векам нашей эры.

Раскопки поселений Кушанской империи продолжаются. Пока ее история во многом загадочна и непонятна. В основном это следствие того, что до сих пор не определены четкие хронологические границы существования Кушанской империи. Но «эпоха надписей» — так можно назвать новый этап изучения этой истории — все ближе и ближе подводит исследователей к определению отправной точки кушанского летосчисления.

Б. Ставиский, член советского комитета ЮНЕСКО по изучению цивилизаций Центральной Азии, кандидат исторических наук

Доска через ручей

Доска через ручей

Лет десять подряд мы ездили ранней весной на тетеревиные тока за Клин, за Сестру-реку, под Кондырино. Это сейчас Сестру и Лутосню спрямили, а тогда они петляли низинками, сами отыскивали путь к Волге, весной выплескивались из берегов, подступали к дорогам и деревням, осаживали на разливы гусей, уток и куликов, а отбушевав, отпраздновав, смирялись и отстаивались до осени в бочагах и болотинах, на перекатах едва струились, но трава в поймах колыхалась непрокосная, ивняковые купы вздымались шатрами, а леса по окоему — от Борщева до Трехсвятского, от Трехсвятского до Дорошева, от Дорошева аж на Рогачев, — синели тучами. Птицы не занимать было...

От Клина до Слободы добирались стареньким автобусом, а потом пять километров пешком — где дорогой, где обочиной, а где лугом — до Крупенина, до избы одинокой бабушки Анны. Для нас вздували самовар, доставали из-под пола соленые грибы и огурчики, варили картошку, а мы бабушке — кто платок, кто конфет московских с баранками, а кто и колоду карт: любила бабушка Анна, хоть и называла себя за это грешницей, перекинуться в «дурачка».

Крупенино стоит на пологом холме, на дороге из Слободы в Борки и Отеевку. Слобода на западе, Отеевка на востоке. На юге, в лугах — Сестра, на севере — грибные, ягодные Конаковские леса до самой Волги. Тока — на лесных полянах, а ближний — на кондыринских овсяниках. Надо выйти на крупенинские зады, миновать скотню, перебраться через безымянный ручей, текущий в Сестру из Егорьева озера, а там вдоль проселка, обочь раскисших полей до березового мыска между Кондырино и Борками. Овсяники обставлены березками, тетеркам удобно, вылетев из лесу, на березки садиться и наблюдать турнир. А мы посреди размокших овсяников ставили шалаши.

Охоту тогда открывали пораньше, одиннадцатого или двенадцатого апреля. Навоз в эту пору вывезен и раскидан, а пахать еще нельзя — не просохло, и за деревнями ни души! Только ветер за деревнями и сверканье: сверкает влажный суглинок, сверкает летошняя стерня, сверкают дамасской синевой, отражая небо, осколки луж, сверкают мочажины, ручейки, болотца, мокрые жерди прясел, даже белесая трава на кочках луга — и та сверкает, намокнув, и в сверкающем мире этом барражируют чибисы, а высота вибрирует и гудит: пикируют незримые бекасы.

Перекусив с дороги, мы собирали ружья, наливали крепким чаем фляги, прихватывали топорики, — и за Кондырино, ладить шалаши.

Каждый раз приходилось нам перебираться через безымянный ручей. Совались в ледяную воду то здесь, то там, переход отыскивали не враз. Ручей сам по себе не велик: спадет полая вода — где хочешь перепрыгнуть можно, а весной — шалишь, с ручьем шутки плохи: затопил низинку, напоил ее, ступишь — нет, назад: засасывает, сапог оставишь! А еще хуже, что русла не угадать в мутном потоке. Полез, да и ухнул по пояс. Тут не до овсяников, тут до избы добежать бы!

Конечно, стоило мостки положить. Да ведь мостки класть — надо жерди или доски искать, выпрашивать, таскать на горбе, терять время, а нас азарт разбирает, жалко времени нам! Ладно, так как-нибудь! И верно, как-нибудь всегда перебирались. А в тот же день ввечеру или на другой день глядишь — через ручей уже доска перекинута. Кто-то пришел, положил, а на берегах шесты бросил: бери и переходи.

Так каждый год случалось.

Спросили:

— Бабушка Анна, кто у вас доску через ручей кладет?

Посмотрела старушка, подумала, улыбнулась и ответила:

— Поди, человек...

Выходило, бабушка тоже не знает, кто в деревне к доске приставлен. Ну, на нет и суда нет, да и так ли важно знать — кто?..

Забыли о разговоре этом.

Прошли годы. Нынешней весной отправились по старой памяти в Крупенино. Нет, о токах и речи не шло: охоту на токах в Московской области редко разрешают нынче, плохо с тетеревом — мы на вальдшнепиную тягу путевки взяли.

От Клина до Отеевки ходят новые, сверкающие эмалью автобусы. Дорога тоже новая, гладкая, все асфальт или гравий. В Слободе — центральная усадьба совхоза, созданного взамен маломощных окрестных колхозов, построены двухэтажные блочные дома для рабочих, сооружена ТЭЦ, в квартиры подают горячую воду, завозят баллоны с газом. На шоссе возле Крупенина автобусная платформа — железобетонная будка со скамьей под железобетонным козырьком: сиди и жди машину в затишке. Старая крупенинская лавка разорена, вместо нее вблизи от автобусной остановки, в нижнем этаже каменного здания открыт новый магазин. Второй этаж занимает клуб. Не знаю, правда, кто в этот клуб ходит: многие избы в Крупенине заколочены, а другие перевезены в Слободу или в Клин, молодежи в деревне не слыхать. Хотя должен же кто-то работать на белоснежной молочнотоварной ферме совхоза, возникшей на месте старой, увязавшей в грязи скотни?..

Лучшая тяга в здешних местах всегда возле Егорьева озера, где старый еловый лес прикрыт мелочами, на болотистых полянах с редкими осинками и березками.

Мы спустились с пригорка и зашагали вдоль канавы, заменившей знакомый ручей, отыскивая место для перехода.

— Смотри! — сказал приятель.

В обычном месте была брошена через канаву доска, и тут же валялись шесты: на нашем и на другом берегу.

— Не все, значит, проходит! — заметил приятель.

Мы одолели канаву, но, прежде чем идти к мелочам, заглянули на кладбище возле Егорьева озера, посидели на могилке бабушки Анны.

Тихо стояли в солнечном безветрии замшелые ели и нагая черемуха, грустно свисали до земли голые ветви ветел. Среди крестов и обелисков со звездочками теснились обложенные дерном холмики с увядшими венками. Под холмиками лежала бесчисленная родня одинокой бабушки Анны — русские землепашцы, из века в век оравшие эту суглинистую землю, их матери, сестры и жены...

Выйдя с кладбища, остановились. От Егорьева озера далеко видно, и места не узнать. Все пространство от Конаковских лесов до горы, где Дорошево, осушено и перепахано, нет прежних кустарников, ложбинок, березняков и ивняковых куп. Все равно как в степи, и по оттаявшей пахоте степенно гуляют белоклювые грачи.

Возле леса, где мочажины, прогудел бекас.

Товарищ мой смотрел вниз, на канаву.

— А ведь знала бабушка Анна, кто доску приносит, — неожиданно сказал он.

Я поднял глаза.

— Тот, кто доску и шесты из деревни волочет, он же не только о себе думает! — объяснил приятель. — Он о других заботится! Значит, правильно говорила бабушка: это — человек !

...Вечер выдался холодный, вальдшнепы не тянули.

Одинокий лось

В болотнику вклинивалась узкая грива старых елей, прозванная людьми Спиченкой. Похоже, лес выслал Спиченку в дозор. А по мокрому кое-где торчали ветхие пни, щетинились тощие кусты можжевельника. Тут жировали бекасы, но собака, потянув, припала на расставленные передние лапы, словно работала по тетереву. Сбоку от низкого, серой осокой обросшего пня тяжело поднялась большая белая птица, полетела над самой землей. Гусь!.. Гусь миновал Спиченку, отвернул к бору, и, набирая высоту, долго, медленно исчезал над вершинами.

Болен ли, ранен ли был одиночка — кто скажет? И неизвестно, чем кончится горький путь птицы: отставших, бывает, не признают.

Диво

Бродил в октябре опушками. Старый умный пес облазил все ольшаники, все низинки, но вальдшнеп попался нам только один. Высыпки прошли или не начинались.

Возвращались сырым кочкарником. Собака прихватила и повела к далекой канаве. По бекасу, конечно.

Собака встала. Спешу. Сверкнув белым подкрыльем, из канавы вырвалась птица, за ней еще одна.

Так долго ходил попусту, что руки сами ружье вскинули, все само собой произошло, и только тогда шевельнулось сомнение: по бекасам ли бил? Полет-то уж больно не бекасиный!

Подбежал к добыче. Так и есть, не бекасы. Каждая птица величиной чуть поменьше вальдшнепа. У одной головка, горлышко, крылья и хвост темно-фисташковые, у другой — матово-кирпичные, а испод крыла, брюшко и подхвостье у обеих светло-кремовые, и по темно-фисташковому, по матово-кирпичному, по светло-кремовому одинаковый изящный узор — растянутые шестиграннички. Клювы короткие, светлые, как у коростеля, а лапки перепончатые, будто у курочки болотной. Что за диво? Ничего похожего прежде не встречал!

Аккуратно уложил странных птиц в сетку, заторопился в деревню: шкурки снять... Но пока ружье вычистил и умылся, хозяйка избы ощипала тушки, а перо в помойную яму выкинула.

Стукнул я себя кулаком по лбу, да так и просидел до сумерек на заднем крыльце, чтоб никого не видеть...

Вернулся в Москву — бросился к справочникам: хоть название незнакомых птиц найти! Как бы не так! Ни в одном справочнике о моих птицах не упомянуто. Брема взял — и там ни слова. Пустился охотников и орнитологов расспрашивать. Охотники и орнитологи выслушают описание неизвестных куликов, кто висок почешет, кто плечами пожмет — и осторожно осведомятся:

— А вы ничего не путаете?..

Много минуло лет. Каждую осень брожу с собаками по лугам и болотинам, все ищу диковинных птиц. Не рассказы свои подтвердить хочу! Страстно хочу убедиться: те кулички не последними были...

Владимир Прибытков

Возвращение Гомера

Рассказ о работах лауреата премии Ленинского комсомола, делегата XVII съезда ВЛКСМ, доцента Тбилисского государственного университета Р. В. Гордезиани

Семь спорят городов...

Древние историки рассказывали, что афинский правитель Писистрат однажды распорядился привести в порядок литературное наследие Гомера. Будто бы он назначил специальную редакционную комиссию и лично наблюдал за ее работой. Когда редактирование Гомера (первое в истории!) было завершено, в текстах «Илиады» и «Одиссеи» оказалось довольно много стихов, восхваляющих город Афины, его народ и его правителей.

Между тем великий поэт вовсе не был афинским гражданином — он родился на побережье Малой Азии, в городе Смирне. Или, по мнению аргивян, в городе Аргосе, то есть по другую сторону Эгейского моря. А жители Родоса говорили, что родиной Гомера искони считался их остров, а не Саламин и не Хиос, как уверяют некоторые безответственные личности, и подавно не Смирна с Колофоном, эти жалкие, полуварварские городишки.

Словом, культурно-политическая акция Писистрата не столько укрепила авторитет Афин, сколько разожгла страсти провинциальных патриотов, о чем еще долго напоминало известное двустишие:

Семь городов соревнуют за мудрого корень Гомера:

Смирна, Родос, Колофон, Саламин, Хиос, Аргос, Афины.

С патриотизмом городов и городишек покончили походы и открытия Александра Македонского.

На исходе второго века до нашей эры в древнем финикийском Сидоне некий поэт, сириец с греческим и таким знаменательным именем Антипатр, писал о Гомере:

Скажем: великое небо — отчизна твоя...

Небо Антипатра было ясным, просторным, и оно было одно на весь мир, от Гималаев до Атласа.

Итак — мир городов-полисов, мир эллинизма, и Рима и тот, новый, мир, где слишком долго и слишком многие предпочитали рассматривать небо сквозь крепостную амбразуру или оконце монашеской кельи. Но в замках и монастырях по-прежнему сравнивали доблестного воина с Ахиллом и с Гектором и, рассуждая о пагубной женской красоте, вспоминали Елену Троянскую.

А там настало время Данте, и время Рабле, и Шекспира, когда поэты снова призывали тень Великого Старца и школяры опять, как некогда в Афинах, зубрили гомеровские гекзаметры. А там уже занялась Гомером и европейская наука. Речь теперь шла об исследовании, о беспристрастном анализе того, что привычно именовалось «даром божественной гармонии» и «гением Эллады».

И вот именно гармонии (как понимали ее во Франции семнадцатого века) не мог обнаружить в «Илиаде» аббат д"Обиньяк. Он заглядывал в Аристотеля, перелистал Буало и все же не мог решить, кто тут герой: Ахилл или его противник троянец Гектор? Цари Агамемнон и Приам? Или божества Олимпа, столь активно участвующие в Троянской войне? Почему автор перебивает свой рассказ длиннейшими отступлениями, отвлекая читателей от главных событий? И что в таком случае считать здесь главным?

Нет, решил почтенный аббат, это совсем непохоже на поэму. Это, по-видимому, свод многих песен, созданных многими поэтами в разные времена. Быть может, и сам Гомер всего лишь поэтический вымысел, предание о вдохновенном слепце, бряцающем на лире.

Трактат д"Обиньяка был прочитан в узком кружке парижских литераторов — и забыт. А в конце восемнадцатого века профессор университета в Галле Фридрих-Август Вольф опубликовал свое «Введение к Гомеру».

Это был крайне сухой, в высшей степени научный труд, в котором рассматривались сложные проблемы возникновения греческой письменности и взаимоотношения литературы и фольклора. Аббату-парижанину и не снилась такая ученость, но основная идея профессорского труда привела бы его в восторг — мысль, что «Илиада» и «Одиссея» в том виде, в каком они дошли до нас, принадлежат не Гомеру, но являются коллективным произведением рапсодов-сказителей.

У профессора Вольфа нашлись противники. Они указывали на единство художественного замысла той и другой поэм, на особенности стиля, которые сами по себе исключали возможность коллективного и тем более разновременного авторства.

Началась столетняя война между «унитариями», полагавшими, что гомеровские поэмы созданы одним поэтом, и «аналитиками», которые усердно разбирали «Илиаду» и «Одиссею» на части, на великое множество малых сюжетов, самодовлеющих песен-былин.

Спорили не о пустяках — верное понимание древнегреческого эпоса было ключом ко всей культурной истории античной Греции. Битвы «унитариев» и «аналитиков» охватывали обширнейшие области знания, от теоретической лингвистики до философии искусства. Новое время создавало новую науку, гомерологию, и отшучивалось от нее эпиграммой:

Семь спорят городов о дедушке Гомере —

В них милостыню он просил у каждой двери!

Шутка целила не в греческие полисы с их давними и немного смешными распрями, а в науку своего времени. Наука пересматривала судьбы народов и цивилизаций, и совершенно тут был ни при чем некто Гомер, будто бы живший когда-то в конце девятого или начале восьмого века до нашей эры где-то в Малой Азии, а может быть, на острове Родос, но, впрочем, кажется, все-таки в Афинах.

Великий старец в Тбилиси

Нет, в Тбилисском университете не предлагают считать Грузию родиной Гомера. Здесь просто изучают классическую филологию так же серьезно и обстоятельно, как это делается в Ленинграде, Берлине, Кракове, Кембридже (Массачусетс, США) и прочих университетских городах мира.

Что касается гомерологии, то грузинские эллинисты успешно разрабатывали эту научную дисциплину еще в 1920-х годах, когда в Тбилиси начинал выходить сборник «Homerica», где публиковались греческие рукописи «Одиссеи» и статьи по гомеровскому вопросу. Исследованиями древнегреческого эпоса много лет занимался профессор П. А. Берадзе, переводчик и комментатор первого стихотворного издания «Одиссеи» на грузинском языке. А теперь полномочным представителем гомерологии стал ученик профессора Берадзе — Рисмаг Вениаминович Гордезиани, автор научных работ, отмеченных в этом году премией Ленинского комсомола.

Рисмаг Гордезиани еще в студенческие годы выступал с докладами о Гомере. Потом Гомер стал темой его дипломной работы, и кандидатской диссертации, и докторской. Дело тут не только в верности однажды избранной теме, но и в том, что проблемы, связанные с Гомером, неисчерпаемы.

Клио

О чем повествует «Илиада»? Судя по первому стиху, всего лишь о том, как в разгар войны с троянцами греческий герой Ахиллес поссорился с греческим же царем Агамемноном. О том, что было поводом для его гнева, а также о прочих обстоятельствах, которые занимают двадцать четыре книги «Илиады», именуемые песнями.

Прочие обстоятельства — это грандиозное описание всей Троянской войны, художественное, историческое. И это тема научной монографии Р. В. Гордезиани, посвященной проблемам истории древнейших народов Эгейского мира в III—II тысячелетиях до нашей эры.

Имена народов изменяются во времени и пространстве. Греки Троянской войны, жители Пилоса, Тиринфа, Микен, называли себя ахейцами. По египетским и хеттским документам они — аххияваша и аххиява. Среди защитников Трои были пеласги, карийцы, лелеги, кавконы и воины множества других племен, эгейских, хурритских, бесконечно перемещавшихся на обширной территории от Кавказа до берегов нынешней западной Турции. Здесь встречались древний Восток и древний Запад — для торговли, для войны. Одной из самых памятных встреч была война под стенами Илиона, которая состоялась между 1265 и 1230 годами до нашей эры.

Вторая песнь «Илиады» в русском переводе Гнедича озаглавлена так: «...Беотия, или Перечень кораблей». Это действительно перечень, подробный каталог вождей и корабельных дружин. Гомер представляет читателям героев «Илиады» — рассказывает, из каких краев они прибыли, чем прославлены, от кого ведут род. Подобные списки кораблей и дружинных предводителей обнаружены среди памятников микенской письменности. Их составляли перед военными экспедициями. Гордезиани пишет: некоторые особенности «Беотии» прямо указывают, что она была составлена по примеру именно такого реестра.

Но «Беотия» — не просто перечень. Да, она сочинена по образцу реальных каталогов, но с иной целью.

...Храбрых троян Приамид, шлемоблещущий Гектор великий.

Всех предводил: превосходные множеством, мужеством духи.

С ним ополчилися мужи, копейщики, бурные в битве...

Можно допустить, что реальные ахейцы говорили о своих врагах с уважением, но вряд ли они восхваляли их мужество и величие. Гомер писал о битвах, которые собирали воинов со всех окраин Средиземноморского мира — война оказывалась встречей племен, своего рода культурным контактом.

В мире, о котором вспоминала «Илиада», народы не просто соприкасались, но круто перемешивались, образуя ту драгоценную культурную среду, из которой возникали потом великие цивилизации. В гомеровскую эпоху племенное название «данайцы» обозначало собственно греков (как «ахейцы» или «аргивяне»), а в эпоху Троянской войны и позже данайцы — «дануна» египетских текстов — жили не только на Балканском полуострове и архипелагах Эгейского моря, но и в глубине юго-восточной Турции. То есть в краях, с которыми соприкасались хетты, пришедшие сюда — по одной из распространенных теорий — от берегов Каспия через Закавказье.

Быть может, широта взгляда Гомера, которая нам кажется сейчас такой «гуманистической», такой «опережающей свое время», идет именно от внимания к прошлому? Его поэмы не история, но они, бесспорно, размышление об истории. И когда поэт начинает свой запев: «Муза, скажи мне о том многоопытном муже...» — думается, что музой его была Клио, покровительница всех историков.

Некто Гомер

Анализируя «Илиаду», Р. Гордезиани пишет, что автор каталога кораблей рассказывает об ахейских вождях подробнее, чем о троянских. Это понятно, ведь поэма обращена к слушателю — греку. Менее понятно, почему одни ахейцы «воспеты» даже с избыточной щедростью, о других сказано только, откуда они привели войско. То же и в перечне троянских воевод. О Гекторе, сыне Приама — обилие информации, а например, о вождях племени Гализонов — короткая правка, что живут, мол, в далекой стране, богатой серебром. Все они потом совершат свои подвиги, и кто-то окажется в центре повествования, кто-то отодвинется на дальний план. А пока идет парад царей. Так сказать, официальная часть. В чем же дело?

Дело в том, объясняет Гордезиани, что Гомер, по-видимому, об одних героях знал много, о других меньше, о ком-то почти ничего.

Гомер?

Да, не Великий Старец, а человек, описавший «Илиаду». Он собирал для поэмы родословные старинных полководцев, и вот, оказывается, иногда ему не удавалось добыть нужный материал. Оказывается, у него были свои заботы, профессиональные, житейские...

Формулы дипилонских ваз

Ученый объяснил непонятную особенность древнего текста личными познаниями его автора — в строгом научном труде как бы промелькнул на мгновенье живой облик Гомера.

Все же будем помнить, что исследователь не романист, у него иные цели, иные методы. Когда в другой своей крупной работе Р. В. Гордезиани решал проблему единства гомеровского эпоса, он и здесь был занят только традиционным в гомерологии вопросом — одному ли поэту принадлежат «Илиада» и «Одиссея».

Если движущий мотив «Илиады» — ссора героя с царем, то поводом для сказания о странствиях Одиссея тоже оказывается «частный случай» — человек возвращается из-за моря домой. В обстоятельствах этого возвращения развернут целый мир, вся греческая ойкумена, как представлялась она современникам Гомера.

Сходство поэтических приемов, казалось бы, подтверждает, что поэмы написаны одним автором. Как и некоторые другие специалисты, Гордезиани не сомневался в этом. Но чтобы обосновать свое убеждение, придать ему ценность непреложной истины, ученому нужны объективные данные, факты, которые поддаются точному описанию и подсчету.

Еще Фридрих-Август Вольф обратил внимание на то, как тщательно построена «Одиссея», как упорядочена ее композиция. Но разве только «Одиссея»? Любой филолог-классик знал наизусть надпись на статуе, сочиненную Гомером в форме кикла, то есть круга:

Медная дева, я здесь возлежу, на гробнице Мидаса,

И до тех пор, пока воды текут и леса зеленеют,

На орошенном слезами кургане его пребывая,

Я возвещаю прохожим, что это Мидаса могила.

Стихотворение можно прочитать в обратном порядке, от последней строки к первой — смысл и строй останутся прежними,b доказывая, что в каждом стихе Гомера царит дух симметрии.

К началу нашего века ученые заговорили о том, что стремление к систематизации, к согласованию и соподчинению частей внутри целого, вообще свойственно греческому искусству — поэзии ли, архитектуре или вазовой живописи. И, как всегда, археология не замедлила снабдить историков наглядными пособиями.

Это была керамика IX—VIII веков до нашей эры, причем разнообразнейшая — от флаконов для благовоний до огромных, в человеческий рост, кувшинов-пифосов, в которых обычно хранили вино, а иногда масло или запасы зерна.

Все они, большие и маленькие, были расписаны геометрическим орнаментом — коричневыми кругами, квадратами, ромбами, крестами, угловатым меандром по светло-желтому глиняному фону. Узор наносили параллельными поясами, поперек сосудов, или вертикальными столбцами вдоль горловин: столбец квадратов, рядом столбец крестов, ромбов, затем вертикальная полоса меандра, и опять, но в обратном порядке, — ромбы, кресты, квадраты. Это круговое чередование нетрудно записать формулой, например — ABCDCBA. Параллельное деление, поясами, выглядело проще — ABC ABC... И совсем просто — АВ АВ АВ.

Но подлинными шедеврами геометрического стиля оказались двухметровые пифосы, найденные в Афинах, на раскопках некрополя, неподалеку от Дипилонских ворот. Они были ритуальными надгробными памятниками. На их выпуклых стенках то в одном, то в другом прямоугольнике нарисованы погребальные колесницы, сцены битв и целые хороводы человеческих фигур, по существу, те же орнаменты, столь же геометричные и условные, составляющие единое целое с относительно простыми ритмами линейных узоров.

Геометрическое искусство стало комментарием к Гомеру. Разумеется, оно объясняло не содержание эпоса, а его форму. Многоступенчатая гармония «Илиады», которую не мог взять в толк аббат д"Обиньяк, которую и позже умели оценить лишь немногие ученые, стала очевидной для всех. Теперь чуть ли не в каждой гомеровской сцене находили круговое или параллельное деление. Стихи и целые песни, казавшиеся противоречивыми, излишними, легко объяснялись с помощью орнаментов в прямоугольных полях, идущих в ритме так называемой свободной последовательности по стенкам «дипилонских ваз».

Так они и вошли в научный обиход, эти «объективные данные», с которыми работают сегодня исследователи древнегреческого эпоса — те самые факты, которые сводил Гордезиани в длиннейшие таблицы — диаграммы, где под номерами и латинскими буквенными индексами строились ряды греческих, гомеровских, строк.

И ему удалось установить, что отдельные сцены соединяются по принципу параллельного деления в крупные сюжетные блоки. Эти, в свою очередь, располагаются кругом по отношению к центральному блоку. Последовательное сцепление кругов оказывалось основой композиционного построения «Илиады» и «Одиссеи».

Это был весьма важный довод в пользу того, что «Илиада» и «Одиссея» написаны одним автором. Древняя традиция называет его Гомером.

Аргонавты плывут в Эю

Логику исследовательского поиска Гордезиани можно уподобить циклическому ритму гомеровских поэм: от исторического анализа эпохи — к историческому лицу. От единого автора эпоса — к новым горизонтам исторических знаний.

Сказитель-аэд, живший за три тысячелетия до нас, все еще не литератор. Он еще слишком хорошо помнит древние мифы. А мифы странное и даже загадочное произведение ума. Может быть, надо сказать: суперума, потому что мифы создавались множеством человеческих сознаний в течение неопределенно долгого времени. Тут не личность — тут бессчетные поколения добирались до сути и бормотали, словно во сне, о чем-то глубинном, важном для всех.

И вот плывут аргонавты на волшебном корабле Арго в океане Времени. Куда плывут? А туда, где заходит солнце. Нет, другой есть вариант — туда, где оно восходит. Это, по-видимому, след стыка поколений, изменяющегося коллективного опыта.

Приблизительно за одно поколение до начала Троянской войны аргонавты плывут в Эю, в страну царя Ээта, где покоятся золотые лучи Гелиоса. Имена и названия уже, вероятно, записаны, они сохранятся отныне и навсегда.

В пятом веке до нашей эры Геродот уверенно скажет об аргонавтах: «...они прибыли в Эю в Колхиде и к устью реки Фасис». Это будет означать, что древний миф, многократно пересказанный эпосом, давно уже наполнился конкретным историческим опытом и личным знанием поэтов и моряков.

По наблюдениям Гордезиани, страна Эя приобретает некоторую географическую определенность уже у Гомера.

Иногда Гомер отправляет Одиссея по старым путям аргонавтов, и тут выясняется, что царство Ээта лежит не так уж далеко от земли киммерийцев. По нашим понятиям, действительно, не далеко, если учесть, что в гомеровскую эпоху киммерийцы жили по берегам Азовского моря.

Есть и еще указание в сторону Колхиды, о которой ни Одиссей, ни его автор, конечно, не подозревали. На острове Кирки (Цирцеи) Одиссей получает от бога Гермеса магическое растение «моли». До Гомера это слово в греческом языке не существовало. А по-грузински «моли» и теперь значит — «трава». В значении магического средства его упоминает Руставели.

«Одиссея» скупа на точные приметы, но определенных указаний гомеровским грекам и не требовалось. География эпоса была условной, полусказочной, зато миф точно указывал на восток, в дом солнечного Гелиоса. И каждый читатель, каждый слушатель «Одиссеи» мог сказать с уверенностью Геродота, что Эя — в Колхиде, куда плывут аргонавты.

Музей

О народах и цивилизациях хорошо думать в залах Государственного музея Грузии. Здесь, в тишине, в рассеянном голубоватом свете витрин, можно часами рассматривать ритуальные литые фигурки оленей, почти таких же ветвисторогих, как те, хеттские, из раскопок в Турции. Короткие мечи в ярких потеках медной окиси напомнят трояно-микенские побоища «Илиады». А древнеколхидские бронзовые топоры удивят гравированными орнаментами, магическими знаками, вроде крестовидного символа огня, который был известен и почитаем всюду в Евразии.

А потом можно остановиться перед глиняным двухметровым кувшином-пифосом, хотя бы потому, что весь он покрыт параллельными поясами красно-коричневых орнаментов. В верхнем поясе изображена битва и (тем же условным контуром) охота: два всадника убивают копьями оленя. В другом поясе шествие птиц и хоровод — десять мужских фигур. И квадраты, разделяющие орнаментальные сцены.

Нет, кувшин этот не с некрополя у Дипилонских ворот. Он из раскопок городища Самадло вблизи Тбилиси, где копает экспедиция музея, руководимая археологом Ю. М. Гагошидзе.

И замечательно, что пифос из Самадло, подобно дипилонским, связан с культом, с какими-то древними земледельческими обрядами. И что в его росписях угадывается тот же замысел, тот же строй, знакомый нам по греческой керамике «геометрического стиля». Вплоть до попытки ввести квадратные поля в горизонтальное членение поясов.

Речь идет, конечно, не о заимствованиях. Это только примета образа жизни, по существу сходного и на западе, и на востоке от берегов Черного моря. А встречи и прямые контакты эллинов и колхов состоялись своим чередом, что многократно засвидетельствовано археологией.

Связи и времена

В официальном справочном издании Тбилисского университета сказано: «Ввиду исключительной древности и интенсивности грузинско-греческих культурных связей, греческая филология рассматривается грузинскими эллинистами как область, тесно связанная с исследованием важнейших проблем грузинской культуры, различных вопросов картвелологии».

Отложив в сторону справочник, можно вспомнить греческие мифы. По их данным, связи длятся не просто с древних времен, но с незапамятных.

Вот, наверное, откуда особое и такое естественное здесь неравнодушие к эллинской древности, которым отмечены многотомные труды профессоров Г. Ф. Церетели и С. Г. Каухчишвили — патриархов тбилисской школы классической филологии — и работы следующего поколения ученых, будь то монографии А. В. Урушадзе о Колхиде аргонавтов, исследования А. Д. Алексидзе о византийской культуре или научные публикации Р. В. Гордезиани.

В предисловии к одной из своих работ Гордезиани писал, что каждая эпоха в истории науки заново и по-своему осмысливает Гомера. Можно добавить: и каждая страна. А примером привести его же статьи о кавказском побережье Черного моря в микенское время, о передвижениях древнейших племен на территориях нынешней Турции и Закавказья.

Это направление ведет исследователя в далекое прошлое стран Эгейского бассейна и западной Анатолий, к хетто-хурритской древности, к проблеме этрусков, появившихся неведомо откуда на Апеннинском полуострове в конце II или начале I тысячелетия до нашей эры.

Полгода работал Гордезиани в научных этрускологических центрах Италии. Есть теория малоазиатского происхождения этрусков. Есть примечательные факты. Например, некоторые этрусские изделия из бронзы обнаруживают явное — и принципиальное — сходство с бронзой Урарту. Что это — подтверждение этнического родства? А может быть, просто результат меновой торговли? Однако бронза такого типа неизвестна на территории Греции, по которой должны были бы проходить торговые пути из Малой Азии в италийские города.

Кавказ и восточная Турция очень интересуют в последние годы итальянских ученых. Когда Р. В. Гордезиани читал в университете в Перудже лекцию о грузинской культуре, среди его слушателей были и ученые — этрускологи. Они пришли сюда не только из уважения к советскому коллеге.

Варшава, Лейпциг, Берлин, Иена, Сиракузы, Флоренция, Рим — таков маршрут научных поездок специалиста по древнегреческой филологии, нашего современника. Сегодня проблемы истории древних культур — проблемы международные, которыми невозможно заниматься в одиночку. В особенности, если вас занимает такое всечеловеческое по самой своей сути явление культуры, как Гомер.

В минувшем апреле делегат XVII съезда комсомола Рисмаг Гордезиани докладывал на секции «Комсомол и подготовка молодых советских специалистов» о работе Совета молодых ученых при ЦК ЛКСМ Грузии.

Рассказал он и о гуманитарной школе, основанной несколько лет назад при университете, «...целью являлась именно гуманитарная ориентация учащихся, а не только дополнительная подготовка по обязательным для поступления в университет предметам, — говорил Гордезиани. — По рекомендации отдельных тбилисских школ были приняты 50 учеников старших классов. Три раза в неделю — чтение общих лекций по актуальным вопросам филологии, истории, философии, искусствоведения и так далее, которые служили отличным введением в проблематику гуманитарных наук. Преподавались классические языки — латынь, древнегреческий. Слушатели получали некоторую информацию о мифологии, элементах сравнительного языкознания, классическом искусстве. Вели занятия профессора, преподаватели, студенты...»

Гордезиани не упомянул о том, что и сам около трех лет читал в этой школе античную литературу, учил подростков древнегреческому языку. Ребята уже довольно бойко разбирали «Илиаду». Они скандировали: «Мэнин аейде теа Пэлэиадо Ахилеос... — Гнев богиня воспой Ахиллеса, Пелеева сына...»

Разумеется, не все они станут филологами-классиками. Школа для того и создана, чтобы заранее, задолго до вступительных экзаменов в университет, помочь им осмотреться в кругу наук о человеческой культуре, сделать правильный выбор. И наверное, это очень хорошо, что выбирать свое будущее в науке им помогает Гомер.

Человек из деревни Ручей

Что такое летняя полночь на Севере? Море белого, жемчужного света. Кажется, что солнце не ушло за горизонт, а вселилось в тихий безлюдный лес, спящую реку, в плывущие по реке деревья. Куда ни посмотришь, нет ни единой тени.

Пинега несет нас сквозь угрюмо нависшую тайгу, мимо белых крутых берегов и зеленых пожень. Редкая моторка, редкая деревенька встретится в пути. И только гулкая кукушка отсчитывает время и расстояние.

Бледно-розовая дорожка на воде упирается в отвесный берег. Разбежавшись с высоты, падает в реку ручей, и там, где он упал, клубится пар. Плывет наша лодка, а рядом с ней бледной ладьей плывет месяц. Он дрожит на волнах, переливается, то густеет, то расцветает закатом. И никто из нас не смеет оскорбить тишину нечаянным словом.

Вот плывет могучая сосна — литой столб, отливающий румянцем. Бревну подивился даже егерь Думин, мой спутник. Он родился и вырос на Пинеге, исходил не одну сотню километров по здешним глухоманям и все же удивился.

— Такую деревину нынче уже не встретишь, — сказал егерь, сожалея. — Такие только в Чаще растут.

Чаща! Может быть, он оговорился? Неужели та самая Берендеева чаща, воспетая еще Пришвиным?

— Да, та самая, — буднично объяснил Думин. — Если доплыть по Пинеге до устья Илеши, а там по Коде, притоку Илеши, подняться к истоку, а там перейти глухой сузем, то будет речка Порваш. Там, на трех холмах, и стоит Чаща...

Михаил Михайлович побывал в Чаще в 1935 году и оставил описание этого заповедного уголка северной русской природы в очерке «Берендеева чаща» («Северный лес»). «Лес там — сосна за триста лет, дерево к дереву, там стяга не вырубишь! — приводит Пришвин слова местного охотника. — И такие ровные деревья, и такие чистые! Одно дерево срубить нельзя, прислонится к другому, а не упадет».

...Изба, где мы собирались заночевать, оказалась занятой: в дверях стоял человек. Когда наша лодка ткнулась в песчаный берег, он вышел навстречу. Круглолицый, крепко сбитый старик — во внешности ничего примечательного, разве только глаза, излучавшие добродушие.

— Вот кстати-то, а у меня чай поспевает.

Он помог нам выгрузиться и без лишних расспросов проводил к избе.

После чая старик разговорился. Плыл он днем за дровами, плыл тихо, торопиться некуда — и вдруг заяц. Сидит на бережку и лапки вычищает. Шкурка на нем чистая, будто отутюженная, так и играет на солнце, а ушки окантованы черным с коричневым — очень модный заяц. Подплыл к нему старик, камнем достать можно, а серому хоть бы хны — не боится, отвык от человека. Крикнул старик, взмахнул рукой — пора бы зайцу струхнуть. А он только ушками поводит. Вот сатана!.. Посмотрел он на человека, уразумел, что несдобровать ему, коли тот разозлится, и ушел. Не убежал, не дал стрекача, а именно ушел — лениво так, с развальцей, то и дело останавливаясь перед вкусной травкой. Вот какой заяц!..

Дробно, словно на пределе дыхания, сыпалась на меня круглая, как горох, окатная, наливная речь. Старик начинал говорить резко, высоко, как бы «скорострельно», а заканчивал фразу неожиданным распевом, с удвоением гласной, как бы удивляясь. Удивительный говор на Пинеге. И такой симпатичный, простодушный, что даже ругательства в устах северянина звучат почти как добрые напутствия.

Горячий чай и тепло избы разморили меня. Хотелось порасспросить старого человека, но язык уже не слушался. В полусонном сознании осталась просьба старика: показывая на мой фотоаппарат, он говорил, что хотел бы сняться на память: сыновья и внуки живут далеко отсюда и надо бы послать им карточки, а ехать в райцентр накладно, да и дел невпроворот; вот бы корреспондента попросить...

Наутро старика не оказалось.

Мы сидели на лавке, ели дымящуюся, густо наперченную уху, и Думин, отправляя ложку в рот, сказал:

— Хотел вас разбудить Губин-то, чтоб вы его щелкнули. Да пожалел!

— Губин? — У меня перехватило дыхание. — Так его фамилия Губин?

— Ну да!

— Александр Осипович? Из деревни Ручей?

— Точно!

Вот она, судьба! Никогда не знаешь, где найдешь, где потеряешь... Прошлым летом я охотился за этим Губиным, разыскал его деревню, но самого старика не застал — он уехал в лес. А вчера ночью Губин будто специально поджидал меня здесь, рассказывал о зверье, и я не только не сфотографировал его, но не спросил даже фамилии.

Губин, без сомнения, личность примечательная, но чтобы убедить в этом читателя, нужно снова вернуться к Пришвину, к его давней поездке в Чащу.

«У пекаря перед нашим отъездом собрались все начальники — надо было решить, кого из работающих на сплаве отправить с нами по Коде. Требовался очень сильный человек: Кода из всех здешних речек самая быстрая и порожистая... Названо было несколько кандидатов очень сильных сплавщиков. Но когда я сказал, что, кроме силы, проводник должен быть хорошим охотником, то из названных остались только двое — Александр Губин и Павел Лушин. И когда я прибавил, что человек этот должен быть речистым, то Лушин вовсе отпал...»

Вскоре путешественники с проводником сели в лодку-осиновку и, отталкиваясь шестами от берега, поплыли против течения навстречу Чаще... В пути писатель размышлял:

«Теперь все зависит от Губина: тут ведь большие поэты не ездили, как в Крыму или на Кавказе, и нельзя, как в долине Арагвы, вспоминать Демона — тут скромный местный человек, неведомый поэт со своим фольклором, со своей устной словесностью, является единственным ключом к тайнам природы. Заговорит Губин или останется только двигателем? По его виду можно думать, что он будет молчать: лицо круглое, курносое, в глазах выражение скромного достоинства, как бывает всегда у очень сильных людей, и сверх этого, кажется, требовать ничего нельзя...

Чтобы упираться в землю веслом, мы должны держаться берега, и я, рассматривая берег, вижу знакомое мне по всем весенним рекам явление: трясогузка бегает у края воды, и остается от нее на песке грамотка. Вот разве на этом испытать Губина.

— Александр, как это ты понимаешь?

Губин смотрит на большую страницу, исписанную лапками трясогузки, и отвечает деловито:

— Сию минуту эту книгу я прочитаю.

После этого он ловким движением вводит лодку в маленькую бухточку, припирает веслом и, вдумываясь в иероглифы на песке и как бы вслушиваясь в себя, готовится к ответу... Говорит он своими северными короткими фразами, с полувопросом на самом последнем слоге:

— Илеша и Кода — две сестры.

На Илеше вода сильно сбежала.

Оттого Кода сильно спешит,

а птичка бежит у воды.

И у птички маленькие лапки,

и на песке от лапок дорожка.

Утром птичка написала,

вечером птичка написала пониже.

На другой день еще ниже.

И у птички стала целая книга

оттого, что Кода спешит,

Кода догоняет сестру свою Илешу.

Ответив на мой вопрос, Губин быстро выводит лодочку из бухты и как ни в чем не бывало начинает дальше подпихиваться, избегая встречи с бревном».

Они плыли среди глубинных заломов: вековые деревья, падая в воду, преграждали путь, и нередко лодка застревала в этом буреломе. Не лучше было и в лесу — еловые сучья кололи глаза, нога проваливалась в сыром мху, то и дело попадались болота. А тут еще тяжелая поклажа, и пот застилает глаза, и конца пути не видно: трудное было путешествие... Александр Осипович Губин понимал эти трудности и, выпевая на коротких привалах свои былины, возвращал путникам потерянные силы.

«— Хороша елочка, если одна растет,

а две елочки сошлись — у них ссора.

Много елок — темно и страшно.

Приходит человек, рубит большие деревья,

человек рубит избушку и клеть.

Проходит малое время, и на месте елей

вырастают березки, и вся избушка в березках.

И весело! Да и одну березку где-нибудь увидеть

весело, и скажешь: скорее всего тут был человек.

...Так за разговорами незаметно добрались мы до Каргавы (приток реки Коды), и все, что нес с собой Губин, мы оставили в клети охотника себе на запас, даже не замкнув клети. С этого места Губин должен был вернуться, но я думал — он еще отдохнет, пообедаем вместе, чаю попьем: человек-то уж очень хорош, жалко расстаться. Но когда Губин, уложив вещи, вылез из клети и я сказал ему «спасибо!», он понял, что я за все «спасибо» сказал, что слова мои были последние. Он повернулся и пошел, и мы не скоро только поняли, что он совсем ушел.

— Какой хороший человек! — сказали мы...»

Вот какого человека прозевал я.

Возвратившись в Москву, я решил хоть как-то поправить свою ошибку. Я знал, что будущим летом снова поеду на Пинегу, а потому стал загодя готовиться к встрече с Губиным.

Единственным человеком, кто знал Александра Осиповича по совместному путешествию в Чащу, был сын писателя — Петр Михайлович Пришвин. Как выяснилось, живет он в подмосковной деревне Федорцово и долгое время — до выхода на пенсию — работал директором здешнего охотничьего хозяйства. В 30-е годы Пришвин-младший часто помогал отцу собирать материал во время поездок по стране и, конечно же, не мог пройти мимо такой колоритной фигуры, как Губин.

Когда я назвал его фамилию, Петр Михайлович сразу же оживился, заговорил о нем как о старом знакомом, не напрягая памяти, так, будто он простился с ним вчера, а не тридцать с лишним лет назад. Свой рассказ он подтвердил дневником, который вел, помогая отцу, в течение всей поездки по Пинеге:

«30 мая 1935 года. Наш проводник — парень лет 29-ти — был вначале так же грозен, хмур и неразговорчив, как все, — читал я торопливую карандашную запись, сделанную, очевидно, на привале. — Потом постепенно «оттаял» и оказался самым настоящим хорошим человеком».

Такой уж характер у северян: сначала нужно приглядеться, почувствовать новых людей, а потом уже раскрыться перед ними. Впрочем, Михаил Михайлович «разговорил» его довольно быстро. В таланте общения писатель не знал себе равных. Охота, повадки разных птиц и зверей, жизнь деревьев — разве этого мало для сближения двух людей, живущих наедине с природой?

Петр Михайлович слушал их разговоры, а самое интересное записывал в блокнот.

Меня ожидал еще один сюрприз. Перечитав «Корабельную чащу», я увидел, что из документального очерка Александр Губин переселился на страницы повести-сказки. Он по-прежнему выпевал свои былины; в каждой реплике пришвинского героя — сказочника Мануйлы — чувствовалось добродушие и скромное достоинство реального Губина.

Очерк, написанный по свежим следам путешествия по Пинеге, и повесть-сказку разделяли 15—16 лет. Между ними пролегли война, новые поездки, новые книги. Но память о нетронутой Берендеевой чаще и молодом проводнике была, по-видимому, столь сильна, что Михаил Михайлович вновь вернулся к теме северного леса.

С этими впечатлениями я поехал на Пинегу. На этот раз все обошлось без приключений. Я написал Губину о дне своего приезда и едва сошел с лодки у деревни Ручей, как сразу же увидел Александра Осиповича. Навстречу мне шел загорелый, ладно сбитый старик. Глаза его были детскими и ясными — цвета голубой озерной воды, как бывают у больших и добрых людей.

— Как поживаете, Александр Осипович? — спросил я, не зная, с чего начать.

— А это кому как нравится, — присказкой ответил Губин. — Кому на печаль, а кому и на великую радость. — Он засмеялся, потрогал мой фотоаппарат. — Тебе дак на радость — старика приехал сымать. Мне радость вдвойне — сынам карточки пошлю. А вот моей старухе!.. — И он снова рассмеялся.

Я узнал, что жена Александра Осиповича не очень-то жалует случайных гостей: дел по дому набралось — не оберешься: клеть надо починить, за дровами съездить. А тут эти разговоры!

Похожая на худую нервную птицу, она метала на нас громы и молнии, испепеляла меня взглядом и не переставала ворчать. Все это время я чувствовал себя лишним. Губин же, наоборот, вел себя совершенно естественно и всячески вышучивал жену.

Так же естественно — не потому, что мучает стариковская страсть к разговорам, — выложил он мне про то, как с малолетства пахал деревянной сохой, как учился читать следы разных птиц и зверей, постигая лесную премудрость, как впервые встретился с медведем и «порато напугался»: хозяин тайги был весь белый, как муха в сметане, — залез в чью-то охотничью избушку и вывалялся в муке, которую припасли на зиму...

В 1940 году Губин ушел на войну: сначала на финскую, потом на Великую Отечественную. Защищал Ленинград, освобождал Польшу, участвовал в штурме Берлина. В 1946 году вернулся домой, в Ручей, имея три ранения и контузию. Хотел показать свои медали, что лежат на дне сундука, да вспомнил, что жена куда-то задевала ключ. «Потом покажу, — пообещал он. — У меня дак еще благодарности от колхоза — знаешь, сколько я домов поставил и печек выложил!»

— Плотницкое дело с топора начинается, — сказал Губин серьезно. — Как держишь топор, так тебя и видно: дровокол ты или плотник. — И добавил осуждающе: — Сейчас уж плотники повывелись. Топором стучать охотники — это пожалуйста!

Он вспомнил, что после войны годы пошли сплошь «зелеными» — хлеб на корню вымерзал, и они со старухой месили жито пополам с овсом. Вспомнил, как однажды попал с колхозной лошадью в ледоход, и понесло их вниз по реке; как храпел конь, зачуяв беду, не давался в руки, и как он сломил его волю — наполовину в седле, наполовину в ледяной воде добрался до берега и спас себя и лошадь. «Шапку вот только потерял, — горевал он. — Хорошая была шапка, всю войну выходил...»

Мы не долго просидели в избе: Губину нужно было съездить в лес, проверить заготовленные на зиму дрова, и я увязался с ним.

Плыли мы на лодке-осиновке, похожей на славянский челн, с гордо вскинутым носом. Потом шли пешком по глухой красивой тропе, среди темных колючих елок, и все это время Александр Осипович молчал. Может быть, он ожидал вопросов от меня, а может, слушал лесные голоса?

Кто-то хорошо подметил: каждый охотник — это сочинитель собственной тропы. Он творит ее по своему образу и подобию. Угрюмый, склонный к одиночеству человек прокладывает тропу в болотистой согре, чтобы не заметил ее посторонний глаз. Наоборот, добрый и великодушный выведет свой след в исполинский сосновый бор или на светлую игривую речку, поставит в уютном месте лавочку-завалинку, чтобы можно было перекинуться словом или покурить. В своей избушке он обязательно подумает о будущем госте: у него всегда в порядке печка-каменка, и фитиль сдобрен керосином, и хлеб с. солью есть, и старая доха впрок — живи, наслаждайся.

Торфяное болотце, мимо которого мы шли, выдохнуло серое облако комарья. Оно жгло лицо, мешало думать и говорить.

— Смотри! — сказал Губин, отвлекая меня от комаров. Он показал на елку, у которой была ободрана кора. — Знаешь, отчего?

Я молчал.

— Силки здесь стояли старые, и белка попалась в них. Билась она с горя-тоски и все о дерево цеплялась. Вот почему кора зарумянилась...

А потом Александр Осипович подвел меня к высохшей во мху ямке.

— Олень или лось? — спросил он, и сам себе ответил: — Олень! Поди, залез с испугу в топкое место — и ямка тут образовалась, и вода в ней высохла. Вишь, какое копыто слабое. Старый, видать, был олень — в дикой старости...

В лесу у него не было пустых мест; в каждой мало-мальски видимой веточке, кусте, изгибе тропы он видел древние и новые пласты жизни, которую прожили до него звери, птицы или кто-то из его друзей-охотников... Вот здесь, он показал место, недавно разводил костер Максим Савватеевич с Вадюги, знаменитый охотник; с ним он не раз белковал, ставил силки и капканы, и потому хорошо знает, как тушит тот горящие головешки... Вот здесь, когда-то стоял девственный бор, и начальство хотело открыть разработку, но в какую-то зиму выдались сильные морозы, и деревья треснули, смола вытекла, а в трещинах завелись черви... «А вот эту избушку, — сказал Александр Осипович, останавливаясь, — рубил я сам...»

На расчищенном от кустарника крохотном «пятачке» чернела покосившаяся, в пестрых заплатах мха изба. Низ ее наполовину сгнил, обнажая черные трухлявые бревна, и трудно было поверить, что когда-то они были живым деревом. Губин дружески похлопал избушку и засмеялся. Может быть, он вспомнил, как рубил ее своими сильными молодыми руками, а может, просто радовался солнцу, дерзким птичьим голосам, веселым березкам, что вымахали вокруг избы; радовался короткому привалу, тому, что можно поставить чайник на огонь и не спеша поговорить обо всем.

Жил Губин, как мне показалось, с чувством благодарности за жизнь, не смея признаться себе в этом, не зная, как сказать — радость это или печаль. В его рассказах, во всем его поведении не было никакой досады на то, что он плохо жил, а так вот — жил и жил: кому на беду, а кому и на великую радость. То, что отмерено жизнью, взял сполна.

За чаем рассказал о Пришвине: «Дотошный был старик — все деревиной любовался, годичные кольца подсчитывал. Лупу приставит — все видно! Я молодой был порато, слушался его. А охотник?! Сейчас уж таких нет!»

Пока плыли в Чащу, писатель все время фотографировал: природу, людей, постройки. Заинтересовался мужиком в лаптях — сфотографировал. Увидел старинный охлупень на крыше — сфотографировал. На пути в Усть-Илешу встретили пароход, шедший по большой воде в верховья: на его фоне Петр Михайлович снял отца вместе с Губиным. Александр Осипович сильно сокрушался, что во время пожара сгорели присланные писателем фотографии, а также журнал «Наши достижения» с очерком о путешествии в Чащу.

Заговорив о Чаще, Губин вдруг «запел» былинным размером:

— У Карговой избушки болото стоит немеряное.

И Михайло Михайлыч сказал: «Здесь, Александр, остановимся!

Олени здесь ходят дикие — мох копытами смят».

Его правда!

А был он, как ты, с аппаратом.

Седатый старик и азартный.

«Здесь мы шалашик сробим, — сказал он мне и Петру. —

Уж я-то в шалашике спрячусь, а вы стерегите оленей.

Выйдут из леса к болоту — гоните их на меня».

И точно!

К рассвету уж шло время-то.

И вышло стадо из лесу, и впереди вожак.

Михайло Михайлыч — в засаду, а мы с Петром

побежали, чтоб взять олешек в обхват.

Кричим и гоним. А топот олений громкий,

и тут мы струхнули малость:

уж как разнесут шалашик — старик-от не взял ружья!

Страховито!

«Михайло-т Михайлыч! — ору я. — Ты тоже давай ори!

Олень-то пуглив, услышит и в сторону привернет».

Умчалося стадо, и вижу: вылазит старик с аппаратом,

смеется и говорит: «Уж как я пощелкал олешек!»...

Порато довольный старик.

Выговорив это одним духом, Губин вдруг смутился — смутился, видимо, оттого, что позволил себе перейти на «стихи». Эта способность проявлялась у него в минуты сильного увлечения, при ярких вспышках памяти, как бы независимо от него, и теперь он переживал это как слабость характера.

— А как сейчас Чаща, что с ней? — спросил я Александра Осиповича.

— А что ей сделается, стоит, — ответил он, жмурясь от дыма. — Порубили ее малость в войну, так без этого-то нельзя. Что в авиацию пошло, а что и на флот.

И он снова увлекся:

— Как в Чащу шли, Михайло Михайлович все радовался. «Смотри, — говорит, — какие деревья могутные, как держатся друг за дружку! Одно дерево за всех, и все — за каждое. В добре растут». Это уж точно! — Александр Осипович посветлел, разгладил морщины на лице. — Вот возьми меня, старика. Чего я только в жизни своей не видел — и голоду, и страсти! И все перенес. А спроси — почему? Потому что в добре жизнь провел. Добро от добра родится, добром и прорастает.

Он подложил хворосту в костер, и тот сразу вспыхнул, загудел.

А я подумал: наверное, это он свое добро обратил в огонь для меня...

Олег Ларин

Тысяча миль отовсюду

На гербе Сейшельских островов с XVIII века красуется латинский девиз: «Тысяча миль отовсюду!» Это не преувеличение, поскольку затерявшиеся в Индийском океане острова и сегодня остаются наиболее оторванной от внешнего мира, наименее посещаемой частью земного шара. Сейшелы — последняя английская колония в Африке, находящаяся под управлением Лондона со времен наполеоновских войн. В их состав входят 89 гранитных и коралловых островков, разбросанных на огромном пространстве океана и порою отстоящих друг от друга на 300—400 километров. Вплоть до семьдесят второго года ни на одном из этих клочков суши не было современного аэродрома. Обходят Сейшелы и суда. Поэтому, когда я собрался в путешествие на Сейшелы, оказалось, что добраться туда — целая проблема. Лишь раз в месяц индийский корабль «Каритиви», курсирующий между Момбасой и Бомбеем, заходит в главную островную гавань — порт Виктория, расположенную на крупнейшем из Сейшельских островов — Маэ. Но чтобы выбраться оттуда, надо было ждать, пока вернется «Каритиви».

Лишь два года назад на Маэ был открыт аэродром. Его соорудили на насыпи протянувшейся в океане вдоль скалистого берега, поскольку на гористом островке оказалось невозможным найти ровную площадку достаточной величины. Однако отдельные острова сейшельской группы так и остались практически изолированными друг от друга и от остального мира. Я добирался до них с Маэ, пользуясь утлыми суденышками местных рыбаков.

На Сейшелах живет всего 18 тысяч человек. До открытия островов португальцами в 1505 году Сейшелы были необитаемы, да и потом в течение более чем двух столетий они служили лишь пристанищем для пиратов. Именно здесь находился опорный пункт пирата Сюркуфа, прозванного современниками «грозой морей». Его потомки, слывущие среди островитян людьми зажиточными и респектабельными, принимали меня в доме, выстроенном знаменитым пиратом, показывали пустынный берег, где их предок вместе со своими матросами скрывался от преследователей, и рассказывали много романтичных историй из жизни Сюркуфа.

В 1743 году острова были захвачены французами, которые колонизовали их, разбив на Маэ плантации гвоздики, корицы, ванили и других пряностей. Для работы на плантациях на Сейшелы начали завозить рабов из Африки и с Мадагаскара. С французским периодом в истории островов связано, кстати, их современное название. Их окрестили в честь де Сейшелля, генерального контролера финансов короля Людовика XV. В 1794 году Сейшелы захватила Англия, и на острове Маэ появилось множество индийцев, приехавших по контракту на работу. Затем на острова прибыли арабы-торговцы и ремесленники-китайцы. Так образовался пестрый конгломерат разноплеменного населения Сейшел: в жилах каждого сейшельского креола и метиса течет кровь не одного народа.

Однако, несмотря на почти два столетия британской власти, в основе местного наречия — крио — лежит язык Мольера, а не Шекспира и влияние французской культуры, французских обычаев здесь куда сильнее, чем английских.

Административный центр Сейшельских островов — город Виктория — расположен на Маэ у подножия гор на узком равнинной полоске вдоль побережья, скупо подаренной природой людям. Хотя в столице живет почти две трети населения архипелага, в городе всего лишь одна улица. Она берет начало от порта, куда изредка заходят суда. От центральной площади, где возвышается башня с часами, расходятся несколько переулков Здесь лепятся один к другому индийские магазины и китайские ресторанчики. Городская беднота, докеры, прислуга, ремесленники селятся внизу, у порта. Тут всегда жарко и влажно. Дома сколочены на скорую руку из фанеры и состоят обычно из одной комнатушки с выходом прямо на улицу. Обилие дождей заставляет жителей ставить эти хижины на обломки скал или на сваи. Выше, по склонам холмов, селятся чиновники и торговцы. Здесь же расположен исторический центр Виктории — памятники тех времен, когда Сейшелы начали заселять колонисты-французы. По имени первого французского губернатора архипелага — Маэ Лябурдене — и назван главный остров архипелага.

На площади у часов и в порту в ожидании случайного заработка слоняются безработные. Предместья Виктории, как, впрочем, и весь остров, — это нагромождения огромных гранитных глыб, в расщелинах которых растут кокосовые пальмы. Кокос — «дерево жизни» сейшельцев, дающее им масло и вино, идущий в пищу орех и волокно, топливо и строительный материал. Ядро кокосового ореха — копра — главный и почти единственный экспортный продукт Сейшел.

Недавно власти начали убеждать сейшельских фермеров разводить новую для них культуру — чай. Однако капризные чайные кусты не прижились на островах. Сейчас плантации чая можно встретить лишь на крайнем юге Маэ, где есть участки плодородных вулканических почв.

Каменистая земля Маэ не может прокормить его растущее население. Все больше жителей Виктории, главным образом молодежь, в поисках средств к существованию уезжает на заработки на соседние острова. Многие коралловые атоллы вокруг Маэ находятся в частной собственности потомков первых французских поселенцев и превращены их владельцами в кокосовые плантации. Один из атоллов так и называется — Кокос. На нем нет постоянного населения, а уходом за плантациями и добычей копры занимаются около 200 молодых сейшельцев, законтрактовавшихся на работу на три года. Два раза в год к побережью Кокоса подходит парусное судно и забирает заготовленную копру. За свой труд «робинзоны» Кокоса получают около восьми долларов в месяц. На других, более мелких и тоже частных островах живут по 10—12 рабочих. Тут заработки еще меньше. Но на «большой земле» Маэ многие не могут рассчитывать и на эти гроши.

Большие надежды возлагают сейчас сейшельцы на туризм: и в самом деле, здесь есть что показать приезжим. Почти каждый из многочисленных островков архипелага неповторим — и красотой своей, и уникальной фауной, и флорой. Причиной тому — геологическое прошлое Сейшел. Маэ, Праслен, Фрегат, Лади и остальные гористые острова сейшельской группы — единственные в мире, целиком сложенные гранитами и сиенитами. Многие ученые считают их вершинами гор гипотетического материка Гондваны, некогда связывавшего Азию с Африкой,— загадочной «страны Лемурии», которую постигла та же участь, что и Атлантиду. На протяжении фантастически длительного периода эти острова, до которых «тысяча миль отовсюду», были отрезаны от материков, и поэтому не заселили их ни животные, ни растения, широко распространенные в других местах Земли. Из каждых ста видов птиц, обитающих на этих островах, девяносто восемь живут только на Сейшелах.

«Этот остров принадлежит птицам. Не беспокойте его хозяев»,— деревянный щит с такой надписью встречает редких посетителей, ухитрившихся добраться до острова Кузен — единственного птичьего заповедника в Индийском океане. Здесь никогда не было постоянного населения, и поэтому природа сохранилась тут в полной неприкосновенности. В зарослях густо покрывающего остров леса ни на секунду не затихает гомон сотен тысяч птиц. Они словно гигантские многоцветные бабочки висят в воздухе, доверчиво садятся на руку редкого путника и даже вплотную подпускают к своим гнездам в расщелинах скал, где высиживают птенцов. Среди пернатого разнообразия острова Кузен особенно многочисленны белоснежные крачки-переволчики.

Людское население этого острова — всего пять человек: орнитологи Мэри и Малькольм Панни и трое их малышей. Мэри и Малькольм ведут работу по изучению природы Кузена и окружающих островов. По соседству с Кузеном расположен крохотный остров Берд, населенный двумя миллионами чаек. Каждый год две недели, когда наступает время высиживания птенцов, коралловые пляжи Берда бывают почти сплошь покрыты яйцами чаек. В это время под прикрытием темноты на остров высаживаются браконьеры, собирающие сотни тысяч яиц. Супруги Панни пытаются бороться с ними. Но что могут сделать два человека против вооруженных разбойников на быстрых катерах? Поэтому сейчас биологи всего мира настаивают, чтоб остров Берд, подобно своему океанскому соседу, также был объявлен заповедником. Вплоть до 1968 года Кузен находился в частном владении, но потом был выкуплен и объявлен заповедником, собственностью Международного совета по охране птиц. Средства для этого собирали по всему миру.

Много чудес таит в своих не столь уж обширных дебрях и остров Праслен. Население острова всего 535 человек, главным образом потомки рабов. Сейчас они, естественно, свободны, но, поскольку вся земля Праслена так и осталась в руках белых, жизненный уровень населения острова по-прежнему чрезвычайно низок. Гордость жителей Праслена — средняя школа, и стоит попасть на Праслен редкому туристу, как все школьники немедленно превращаются в экскурсоводов и наперебой показывают достопримечательности острова.

Главная среди них — знаменитая пальма коко-де-мер, сохранившаяся в горных, наиболее труднодоступных лесах острова. У этой пальмы — растет она только на Праслене — самый большой в мире плод — двойной орех, килограммов в сорок весом, и к тому же самые большие в мире листья. В ширину они достигают трех метров. Издавна происхождение этих орехов, иногда прибиваемых океанской волной к берегам Индии и Аравии, было окутано тайной. Даже после того как в XVI веке португальцы открыли Сейшелы, люди долго не могли пробиться сквозь тропические дебри Праслена и раскрыть его секрет. В средневековой литературе эти орехи, по своей форме удивительно напоминавшие женский таз, называли «восьмым чудом света». В Индии их считали священными, возвращающими молодость и силу. Известен случай, когда в конце XVIII века некий европейский правитель заплатил за орех баснословную по тем временам сумму — 5 тысяч фунтов.

Только н середине прошлого Века европейцы проникли в центр острова и обнаружили вросли гигантского ореха. Теперь здесь создан заповедник. В сыром и темном даже в солнечный день лесу в небо тянутся огромные деревья, увенчанные многометровыми веерообразными листьями. При порывах набегающего с гор ветра жесткие листья издают громкий звук, будто тысячи молотков ударяют в металлический лист. Орехи вызревают в течение десяти лет и растут гроздьями по три-четыре штуки. Вес такой грозди достигает 150 килограммов. День и ночь сторожа в металлических касках стерегут этот фантастический лес. Каждая растущая в нем пальма стоит тысячу фунтов стерлингов. Дерево достигает зрелости к ста годам и живет около десяти веков (по крайней мере, так считают ботаники).

Охотников за дорогостоящим плодом немало. Существует даже «черный рынок», где за немалые деньги можно приобрести уникальный орех. Кисловатое желе — сердцевину ореха — употребляют как возбуждающее средство, а из скорлупы делают сувениры — воспоминания о самом затерянном в мире архипелаге — Сейшельских островах

Сергей Кулик

Утоление жажды

Одним морем меньше!

В Аральском море необычайной синевы вода. На Аральском море необычайной мягкости песок. Там над берегом голубое небо, ослепительное солнце; впереди — прозрачные, ничем не замутненные волны; по обе стороны — насколько хватает взгляд — чистый белый песок. Полное впечатление изначальности, мир миллионы лет назад. Берега Аральского моря пока еще предоставляют возможность видеть землю такой, какой она была до появления человека. Пока еще... ...Апрель 1971 года. Ташкент. Идет совещание по проблемам Аральского моря. Представитель Института водных проблем Академии наук СССР читает доклад по данной теме. Вот в чем суть доклада.

Климат бассейна Аральского моря для теплолюбивых растений — хлопчатника, риса, винограда— благодатен. Но одного солнца мало, нужна вода. А ее-то как раз и не хватает. Естественные ресурсы влаги удовлетворяют потребность растений всего на десять-двадцать процентов. Откуда же берется остальная вода? Из могучих среднеазиатских рек — Сырдарьи и Амударьи — по оросительным сооружениям. И с каждым годом все больше и больше.

Пятьдесят лет подряд — с 1911 по 1960 год — уровень Аральского моря был относительно стабилен. А за десять последующих лет — с 1961-го по 1970-й понизился более чем на два метра. Это и естественно; речная вода ушла на поля. На обводнения пастбищ. На нужды бурно развивающейся промышленности и городов. А что же дальше?

А дальше будет вот что: уровень Аральского моря к 1985 году понизится против уровня 1971 года, и в последующем этот процесс может продолжаться.

А надо ли осушать море? Цифры как будто велят это делать. Весь сегодняшний доход от всех отраслей хозяйства, связанных с морем, не превышает 15— 30 миллионов рублей. Даже если допустить, что он удвоится к концу века, то больше 60 миллионов все равно не наберется. А цены на хлопчатник высоки, несмотря на массовое наступление синтетических тканей. Увеличение площадей под хлопок даст миллиарды рублей. И все просто, и рассуждать не о чем...

Правда, находится еще один довод в защиту Аральского моря. Не повлияет ли резкое уменьшение его площади на природу Приаралья в худшую сторону? Нет, говорят, смягчающее влияние моря на климат ограничивается лишь узкой прибрежной полосой (правда, далеко не все ученые настроены столь оптимистично).

А соли? Если ветер поднимет их с открывшегося морского дна и разнесет по окрестностям, то почва испортится. Но и это будто бы нестрашно, потому что соли уйдут вместе с водой, которая всего лишь станет еще более соленой. (Правда, и тут есть ученые, которые считают, что последствия окажутся куда более худшими.)

Если говорить о чувствах, то, конечно же, Аральского моря с синими-синими волнами, с белыми мелкопесчаными берегами жаль. Но, может быть, есть действительно высшая экономическая необходимость в том, чтобы его осушить? Появилось же на карте в последние десятилетия множество внутренних пресноводных морей — Куйбышевское, Цимлянское, Каховское и другие. Почему же одному соленому не исчезнуть?

Встречный вопрос: а как надо осушать обширные Полесские болота, с которых текут и Днепр, и его притоки? Не уменьшится ли годовой сток рек оттого, что в их верховьях исчезнет обширная, обильно напитанная водой область? Сотни, тысячи, миллионы вопросов, связанных с использованием воды, ставит современная экономика. И судьба Арала — всего только один из них.

Дно колодца

Вопросы влияния хозяйственной деятельности на водные ресурсы интересуют человека уже давно. В пятнадцатом веке Венеция, в семнадцатом Генуя приняли законы, запрещающие вырубку леса по берегам рек. В своде законов Московского государства — Уложении царя Алексея Михайловича, принятом в 1649 году, — содержалось подобное запрещение. Петр I еще более ужесточил запрет. В 40-х годах прошлого столетия Санкт-Петербургская академия наук образовала специальную комиссию для изучения того, как влияют вырубки леса на волжских берегах на режим Волги. (Сейчас, кстати говоря, выяснилось, что сведение лесов на водоразделах оказывает на реки влияние едва ли не большее, чем вырубка их по берегам. Но это между прочим.)

Ныне проблемы, едва мелькавшие, как зарницы, в те далекие времена, надвинулись на человечество словно грозовая туча. Над вопросами использования водных ресурсов работают многие организации и нашей страны. Изучают, исследуют, спорят. Мелиораторы — люди, которые занимаются осушением и орошением; гидротехники — строители каналов и водохранилищ; коммунальники — те, кто дает нам питьевую воду. Но должна быть и организация, которая изучает водные ресурсы страны, исследует, как формируется режим рек и озер, как влияют на них осадки и температура, леса и заводы, ветры и водохранилища, солнце и города. Такая организация есть — Государственный ордена Трудового Красного Знамени гидрологический институт в Ленинграде.

Государственный гидрологический институт в последние годы провел очень большие исследования по уже происшедшим и возможным в перспективе изменениям стока рек под влиянием хозяйственной деятельности человека. Вода, ушедшая из рек на поля, в цехи заводов, в города, возвращается ли, а если да, то в том ли количестве? Если же нет, то каковы безвозвратные потери?

Безвозвратные потери воды — странно, не правда ли? Ведь еще давным-давно сказано: текут реки в море, а море не переполняется. Белыми, легкими, парусоподобными облаками уходит испарившаяся вода с поверхности моря на сушу, там проливается дождем — и вновь бьют откуда-нибудь из-под камней маленькие ручейки, начиная тем самым великие реки. А если вода уходит в грунт, то тайными подземными ходами все равно добирается до реки. Так как же — безвозвратно? Я хотел задать и этот и другие вопросы сотрудникам государственного гидрологического. Тем более что в прошлом году состоялся четвертый съезд гидрологов нашей страны.

У этих съездов вообще интересная традиция. Всякий раз они собираются накануне или в момент очень крупных, этапных событий в хозяйственной жизни страны.

1-й Всероссийский гидрологический съезд. 1924 год. Начало осуществления плана ГОЭЛРО, восстановления народного хозяйства страны.

2-й Всесоюзный гидрологический съезд. 1928 год. Страна на пороге индустриализации.

3-й Всесоюзный гидрологический съезд. Октябрь 1957 года. Только что запущен первый советский искусственный спутник Земли, начинается эра космических исследований, эра научно-технической революции.

4-й Всесоюзный гидрологический съезд. Октябрь 1973 года. Со времени третьего съезда потребление природных вод в хозяйстве страны выросло более чем вдвое. Вода стала тем полезным ископаемым, от наличия и использования которого остро зависят планы развития народного хозяйства.

Заемы и траты

Гидрология — наука, изучающая природные воды. В первую очередь — речные. А их-то в естественном состоянии в наиболее обжитых районах нашей страны, по существу, не осталось. Посмотрите на карту. Разве Волга — это та река, какой она была сто или даже пятьдесят лет назад? Ныне — это каскад водохранилищ с верховьев и до самого низа. А Дон? А Днепр? И ведь, помимо сооружения водохранилищ, есть и другие способы вмешательства в жизнь реки, приводящие к потерям воды и изменениям ее качества.

Как бы ни развивалась промышленность, самое большое количество воды все равно требуется для орошения засушливых полей. И орошаемые площади все время увеличиваются. В 1914 году в степи, названной когда-то Голодной, орошалось всего 14 тысяч гектаров; в 1967-м — 311 тысяч. Если бы ныне потребовалось дать название этой местности, любое можно было бы придумать, только не прежнее. А откуда вода? Из Сырдарьи, поступает по системе каналов. Известно с древности: вода в засушливых районах есть жизнь. Уже сейчас в нашей стране на орошение расходуется половина всей потребляемой воды. А к 1990 году предполагается увеличить площади орошаемых земель по сравнению с нынешними в несколько раз. Большая часть воды, которая будет для этой цели употреблена, в реки уже не вернется. Ее выпьют растения. Это и есть главная составляющая безвозвратных потерь.

Днепр, Волгу, Дон заперли плотинами. И, как было сказано в детском стихотворении Маршака, «заработали машины, загудели поезда». Но в то время, когда Маршак писал его, в начале тридцатых годов, немногие понимали, что все сущее в природе необходимо поддерживать в состоянии устойчивого равновесия. Сам заголовок «Война с Днепром» звучал как дерзкий вызов стихийным силам природы. В те годы, вероятно, иначе было нельзя: человек — хозяин природы, он переделывает ее так, как ему нужно, вот и вся проблема.

Но миновали десятилетия. Война с Днепром, Доном, Волгой давно выиграна, на искусственных морях-водохранилищах вздымаются порой бурные, едва ли не морские волны. А воды в нижних течениях рек стало меньше. Куда же она девается? Ведь по логике вещей должно быть так: вода, прокрутив турбину, вновь поступает в реку и где-то внизу течет плавной спокойной волной. Так-то оно так, но дело в том, что водохранилища занимают огромную площадь. И количество воды, которое испаряется с этого водного зеркала, несравнимо с тем, что испаряется с поверхности реки в обычном ее состоянии. А если этих водохранилищ целый каскад? Как, например, на Волге. Тогда потери стока достигают весьма ощутимых размеров.

О влиянии промышленности на состояние природных вод уже написаны (да простят мне каламбур) реки угрожающих, негодующих, вопрошающих, тревожащих душу, будоражащих воображение и прочая и прочая статей. Рейн, Рур, Огайо стали сточными канавами больших промышленных областей, Волга обеднела рыбой, и так далее. Действительно, один кубометр сточных может испортить пятьдесят-шестьдесят кубометров природных. И хоть вода обладает удивительной способностью к самовосстановлению, объем сточных вод доходит до таких величин, что никаких самовосстановительных свойств не хватает. Правда, большая часть ушедших для промышленного потребления вод возвращается в реки. Но лучше бы она не возвращалась! Ни вновь использовать эту воду, ни отдыхать на берегах этих рек уже нельзя. Привычка считать реку самой дешевой и самой надежной сточной канавой дорого обходится.

Город — одно из созданий человека — тоже оказывает огромное влияние на характер стока воды. В городе он увеличивается, потому что асфальт в отличие от лесной поляны, жадно впитывающей дождевую влагу, воду не пропускает, отдает всю. Но в каком виде! Вода, прошедшая через город, загрязнена всеми его отходами — и минеральными и органическими. Самые современные средства полностью очистить сточную воду городов не могут. Значительна ли роль городов в изменении картины речного стока? Весьма. В 1990 году, по данным ЮНЕСКО, больше половины всего населения планеты будет жить в городах. В США уже сейчас города занимают более одного процента всей территории страны. И у нас есть районы сплошного городского строительства, где урбанизация оказывает очень существенное влияние на гидрологический режим. Например, Подмосковье, Донбасс.

А еще влияет на сток воды в реке глубокая вспашка земли по их берегам, снегозадержание и другие агротехнические мероприятия. Это особенно отзывается на реках, текущих в открытых, степных местностях. Например, река Урал теряет от этого заметную долю своего стока.

А осушение болот, как ни странно, на первых порах не уменьшает сток воды в текущую по болоту реку. Даже наоборот — увеличивает. Потому что уменьшается площадь испарения, и грунтовые воды, которые веками лежали под землей, приходят в движение и поступают в реки. Зато потом, когда начинается интенсивное освоение осушенных земель, река может постепенно начать мелеть.

И еще перераспределение речного стока. Множество каналов существует в нашей стране. Волжская вода поступает в Москву-реку, амударьинская — в Каракумский канал; днепровская — в Северокрымский: иртышская — в канал Иртыш — Караганда. И так далее.

Вот таковы основные виды воздействия человека на жизнь воды. Влиянием этих факторов на реки и занимался в последние годы государственный гидрологический институт. Вывод: к 1970 году уменьшение под влиянием хозяйственной деятельности стока рек составило за несколько предыдущих десятилетий приблизительно 60 кубических километров в год. Много это или мало? Однозначного ответа дать нельзя. По прежним, приблизительным, подсчетам потери оценивались не в 60, а в 160 кубических километров воды в год. Надо ли говорить о том, сколь важна такая корректировка. 60 кубических километров — это всего лишь одна целая и две десятых процента общих водных ресурсов рек страны. Значит, можно пока ни о чем не беспокоиться? Нет. Более основательное знакомство с проведенной работой не оставляет места для бездумного оптимизма.

Процент проценту — рознь

Вот как выглядит картина: водные ресурсы страны в целом уменьшаются незначительно, на обозримую перспективу воды хватит. Но 85 процентов стока рек приходится на необжитые, труднодоступные районы Европейского Севера, Сибири, Дальнего Востока. Здесь хозяйственная деятельность человека на количество воды в реках не повлияла.

Зато объем годового стока Терека, Дона, Днепра, Урала уже уменьшился на 14—20 процентов.

Терека — от забора воды на орошение...

Дона — от испарения с поверхности Цимлянского моря и прочих водохранилищ; более мелких — от безвозвратных потерь воды в городах, промышленности, сельском хозяйстве.

Урала — от агролесотехнических мероприятий по его берегам, развития промышленности.

Заметно уменьшился сток Волги, Амударьи, Сырдарьи. В итоге приток к Аральскому и Азовскому морям сократился почти на одну пятую, а в Каспийское море — уменьшился на восемь процентов. Так что долголетние проблемы Каспия, Арала, Азовского моря встают сегодня во всей полноте и сложности. Так что дело не просто в том, останется ли Аральское море на карте или не останется. А есть еще более «мелкая» проблема Балхаша, поскольку воды реки Или, впадающей в него, интенсивно разбираются на орошение.

Короче говоря, уже сейчас обнаруживается дефицит воды в реках южного склона страны, то есть в наиболее обжитых и хозяйственно освоенных ее территориях. И он возрастает. К 1985 году годовой сток больших рек может уменьшиться еще сильнее. Вода в основном уйдет на орошаемые поля.

А все это означает, что уже в ближайшем будущем на юге европейской части страны, а также на Кавказе, в Средней Азии, в Казахстане воды для интенсивного развития народного хозяйства — прежде всего орошаемого земледелия — может не хватить.

И терапия и хирургия

Конечно же, наша страна успешно справится и с этой новой задачей. Но придется ломать устоявшиеся взгляды и искать новые решения — прежде всего инженерам, работающим в коммунальном водоснабжении и промышленности.

Считается, например, что чем выше в городе цифра потребления воды на человека, тем более высокая бытовая культура присуща жителям этого города. В Москве норма потребления воды составляет 500 литров в сутки на человека. Это выше, чем в некоторых зарубежных странах. Но человеку в сутки достаточно 200—300 литров воды. Все остальное — излишек. Значительная часть питьевой воды тратится на промышленные нужды. Зачем? Город должен иметь два водопровода — бытовой и промышленный, так видится решение этой проблемы в перспективе. И еще.

...В целом ряде производств ныне применяемое водяное охлаждение можно вполне успешно заменить воздушным.

...Тепловая энергетика потребляет нынче почти столько же воды, сколько все остальные отрасли промышленности, вместе взятые. Если удастся повысить к.п.д. тепловых установок, многократно использовать одну и ту же воду, то потребление ее вполне можно снизить в несколько раз.

...Городские сточные воды лучше всего не спускать в реки, а сбрасывать на поля орошения. Вещества, которые загрязняют реку, для почвы явятся прекрасным питанием.

...Особо загрязненные воды некоторых химических производств ни в реку спускать, ни в почву сбрасывать нельзя. Предлагается строить для этих вод трубопроводы, отводить воды в специальные бассейны и там выпаривать.

...Некоторые расходующие особо большое количество воды предприятия надо перевести на замкнутый оборот водоснабжения. Это значит, что одну и ту же воду будут использовать много раз, включив очистку в непосредственный технологический цикл.

Надо полагать, что большинство этих задач будет успешно решено. Сегодня трудности здесь чаще всего экономические, а не технические. Но из истории техники известно, что как только возникает серьезная общественная необходимость, так тотчас ускоряется поток нужных изобретений и усовершенствований. И не исключено, что в недалеком будущем кое-какие из перечисленных решений покажутся недостаточными и не лучшими (некоторые ученые думают так уже и сегодня). Что ж, такова особенность прогресса: он дает новые возможности и, следовательно, выдвигает новые варианты.

Все это, однако, касается экономии уже имеющейся воды. Однако, как ни береги, все равно большая часть безвозвратно теряемой воды уходит на орошение. А растениям экономить не прикажешь, испарение с орошаемой площади не уменьшишь. Здесь кардинальное решение проблемы видится в ином.

Если на одной части территории страны воды более чем достаточно, а на другой — нехватка, то вполне естественным кажется забрать воду оттуда, где ее избыток, с тем чтобы передать туда, где недостаток. Планами подобного рода и заняты сейчас многие проектные организации нашей страны.

Из Печоры, Северной Двины, Онеги, Вычегды вода пойдет в Волгу.

Из Волги — в Дон.

Из Волги же — в Терек, Урал, Кубань.

Из Оби, Енисея, Иртыша — в Арало-Каспийскую впадину и Среднюю Азию.

Сейчас обсуждаются различные инженерные варианты реализации этих замыслов. Каковы бы ни были окончательные решения, ясно одно: предстоят работы такого масштаба, каких человечество еще не знало. Мощные насосы погонят через водоразделы целые речные системы, десятки и сотни кубокилометров воды в год. Каналы (а некоторые предлагают туннели через водоразделы) протянутся на тысячи километров. На огромных пространствах резко изменятся природные условия. (Как? Насколько? К каким последствиям это приведет?) Тем временем работы постепенно переходят из стадии чисто проектных в стадию изыскательских. Топографы, почвоведы, геологи уже исследуют трассу, по которой вода пойдет из Иртыша в Среднюю Азию. Но нет, пожалуй, ни одной ныне существующей специальности, которая не пригодилась бы при выполнении этих работ. Что говорить о географах, инженерах, ботаниках, математиках и прочих представителях естественных наук, если даже историки могут оказать влияние на выбор трасс. Они могут изучить расположение оросительных каналов, разрушенных некогда войсками Чингисхана и Тимура. Расположение этих каналов было порой оптимальным.

Но основу закладывают гидрологи. На берегах плавных, спокойных, прозрачных озер, среди облаков брызг, вечно стоящих над камнями горных рек, на длинных песчаных отмелях рек, равнинных, плавных, одним видом своим внушающих покой, десятки тысяч людей работали годами и десятилетиями, изо дня в день повторяя свои наблюдения. Все, что поступало с гидрологических станций, из экспедиций, из научно-исследовательских лабораторий, сводилось в общую копилку. Так мазки на холсте складываются в объединенное общим замыслом произведение.

Государственный гидрологический институт пришел к очень важным выводам. Это первый, хотя и незримый, камень фундамента тех огромных сооружений, с которыми наша страна войдет в третье тысячелетие. Промышленные, планирующие, проектирующие организации имеют теперь довольно детальную и достоверную картину состояния и перспективы водных ресурсов страны.

Но помимо чисто практического значения проделанной работы, есть в ней и другой большой смысл. Трудно определить его одним словом — моральный? социальный? философский? Психология ушедшей поры на долгое время оставляет след в языке. Джеймс Уатт построил паровой двигатель, но и он сам, и все вокруг него мыслили категориями дилижансов. Поэтому мощность своего двигателя Уатт выразил в лошадиных силах. Мы долго говорили о воде — «голубой уголь», и тот, кто впервые произнес эту красивую метафору, подразумевал, что вода приобретает ценность только тогда, когда обладает энергией. Ни в каких других своих качествах серьезного изучения она не заслуживает. Разве что еще как ороситель южных земель... Есть и выдающийся пример того, насколько сильно был распространен этот взгляд, ныне кажущийся таким нелепым. В 1931 году гидрологический институт приступил к составлению Водного кадастра СССР, построенного по единому плану систематического свода знаний о водах нашей страны. Работ подобного рода ранее у нас не проводилось, и за опытом обратились к другим странам. Оказалось, что воспользоваться чьим бы то ни было опытом нельзя, потому что систематизированные сведения о реках были собраны лишь в Швеции, Финляндии, Австрии, но и там реки рассматривались только как источник энергетических ресурсов.

Ныне все больше укореняется взгляд, что вода есть не что иное, как одно из чудес нашей не такой уж большой планеты. Что замены ей нет и не предвидится. Что не отдельный человек, а все человечество может ощутить жажду. Хорошо, когда на стороне тех, кому дорога чистота воды и голубизна неба, не только публицистический запал, но и точные, четкие, добросовестно отработанные цифры. Это означает, что призыв сохранять воду обрастет железобетоном логики и экономического расчета.

Р. Яров

Племя на кварцевых холмах

Окончание. Начало в № 6.

Род Правды в деревне Сангам

Прямо на песке сидит несколько женщин. К искривленной ветви привязан узел, и по тому как он время от времени шевелится и издает какие-то звуки, я понимаю, что в нем ребенок. Когда я останавливаюсь в непосредственной близости от дерева, одна из них, заподозрив, что в окружающем мире произошли какие-то изменения, поднимает голову.

— Аё! Вот это да! — вырывается у нее непосредственное восклицание.

«Вот это да!» — исчерпывающая и окончательная моя характеристика. Короче и лучше сказать трудно. Остальные немедленно вскакивают на ноги и застывают в позах, напоминающих немую финальную сцену из гоголевского «Ревизора». Некоторое время мы рассматриваем друг друга. Я мучительно вспоминаю неожиданно исчезнувшее из моей головы нужное слово «здравствуйте».

— Вот это да... — повторяет одна из женщин и задумчиво чешет в затылке.

— Здравствуйте, — говорю я наконец, поймав пропавшее слово.

Женщины изумленно смотрят на меня. Они бы, наверно, удивились меньше, если бы заговорил лежащий рядом камень. Привел всех в чувство и вернул к реальности крик ребенка, который почему-то в этот драматический момент решил выпасть из узла. Женщины бросились к нему, увлекая меня за собой. Человеческое взаимопонимание между нами было установлено, и дальнейшее общение уже не вызывало затруднений.

Старшую из женщин звали Лакшми. Она объяснила, что все мужчины в деревне ловят рыбу в реке и что все сельчане питаются в основном рыбой. Теперь я заметила, что между хижинами были натянуты тонкие веревки, на которых висела серебристая вяленая рыбешка.

— Эйо-о-о-о! — раздалось откуда-то снизу, с реки.

— Идет, — удовлетворенно сказала Лакшми.

— Кто идет? — спросила я.

— Как кто? Разве не узнаешь?

— Нет, — чистосердечно призналась я.

Лакшми сначала удивилась, потом хлопнула себя по лбу и заливисто засмеялась. Остальные тоже засмеялись.

— Аё! — сквозь смех сказала Лакшми. — Ты же его не видела и, конечно, не знаешь его голоса.

«Логично», — подумала я и осторожно спросила:

— Кого его?

— Да нашего старейшину, вождя.

В это время из-за песчаного холма показался человек. Он был темнокож, мал ростом и двигался от холма к деревне какими-то короткими перебежками. Все замолчали и выжидательно стали смотреть на приближавшегося. Наконец, человек сделал последнюю перебежку и оказался рядом со мной.

— Ты? — спросил он меня, как будто мы были знакомы давно, а я долго отсутствовала и наконец вернулась в родные края.

— Наш гость, — сообщила Лакшми.

Глаза вождя смотрели приветливо, но где-то в глубине их таилось недоверчивое выжидание. Он потеребил жидкую бородку и сказал значительно:

— Так.

Я поняла, что вождь болтливостью не страдал.

Сатья Мастан, так звали вождя, действительно не любил говорить. До разговоров ли тут, если его голова постоянно занята двумя важными хозяйственными проблемами: где нарубить дров и где наловить рыбы? Первая проблема была почти нерешаемой. Дрова рубить было негде. Все, что можно было, уже вырубили. Но на то и мудрый старейшина в деревне, чтобы все-таки что-то придумать. И многодумную голову Сатья Мастана время от времени посещали великолепные идеи. Одна из них своим блеском затмила все предшествующие и последующие, и осталась надолго в памяти жителей деревни. Идея была до гениальности проста, но с ней не согласились местные власти, которые сочли железнодорожные шпалы неподходящим материалом для дров. Эти власти доставили Сатья Мастану много неприятностей и волнений. Жителям Сангама тоже. Поэтому теперь приходится довольствоваться ветвями чахлых кустов, растущих на песчаных холмах. Но, конечно, это не топливо. Из этих веток не сложишь даже хорошего костра

Что касается рыбы, то тут дела обстоят лучше. Рыба пока в реке водится. Ни плотин, ни гидроэлектростанций на ней не предвидится. Сатья Мастан хорошо знает места и досконально изучил повадки разных рыб. Поэтому уловы почти всегда удачны.

Мы идем через песчаные холмы туда, вниз, к реке. Сквозь подошвы я ощущаю жар этих раскаленных холмов. Сатья Мастан идет босиком, привычно и спокойно ступая по горячему песку. Солнце стоит уже низко над горизонтом, и по небу растекаются, нее увеличиваясь, багровые мазки заката. Вода в реке постепенно превращается в красное тугое полотно, и на его фоне резко выделяются темные тонкие фигуры рыбаков-янади. Вытянувшись цепочкой, они окружают что-то мне невидимое, резко взмахивают руками, и паутина сетей на какое-то мгновение застывает и воздухе. Потом сеть, оседая как купол парашюта, опускается па воду и исчезает в ней. Негромко переговариваясь, рыбаки какое-то время «колдуют» с сетью, снова поднимают ее над водой, и в тонких ячейках трепещет и бьется серебристый улов. И снова летит в воздух паутина сети. У самого берега по колено в воде бродят несколько человек. С методической размеренностью они опускают и реку конические, сплетенные из тонких прутьев корзины-ловушки и время от времени выбрасывают на берег мелкую скользкую рыбу. Нагие, измазанные в иле и песке мальчишки подхватывают ее с торжествующими криками и аккуратно складывают на берегу.

Сатья Мастан пристально, не отрываясь смотрел на все это.

— Вот так почти целый день. День за днем и всю жизнь, — философски заметил он. — А многие считают янади ленивыми. Не верь им. Янади не уйдет с реки, пока не наловит рыбы, чтобы накормить семью. А ловить надо больше, может быть, удастся что-нибудь продать.

— А удается? — поинтересовалась я.

— Иногда, — ответил старейшина. — Самое большее, что мы можем получить, это полторы рупии.

— Немного, — заметила я.

— Да, совсем немного, — согласился Сатья Мастан. — Да еще могут обмануть. Нас легко обмануть.

Несколько рыбаков, заметив нас, бросили ловлю, вышли на берег и робко остановились чуть поодаль.

— Эй, что вы там стоите! Идите сюда! — крикнул им старейшина.

Они несмело приблизились, на их темных телах еще блестели капли речной воды.

— Они из моего рода, рода Правды, — сказал Сатья Мастан.

Такой род я встречала впервые и, конечно, заинтересовалась, сколько же человек в этом редком роду.

— Вот он, он и он, — ткнул пальцем старейшина в рядом стоявших рыбаков.

— Ну, а сколько же всего? — не отставала я.

Сатья Мастан, шепча что-то про себя, стал загибать пальцы. Потом, видимо, сбился и смущенно опустил голову.

— Не знаю, — признался он. — Нас немного.

Я поняла, что вождь Сангама не имел представления о счете.

Широкоплечий юноша пришел на выручку вождю.

— Наш род очень славный и знаменитый, — сбивчиво начал он, посмотрел на Сатья Мастана и замолчал.

— Говори, говори, — великодушно разрешил вождь. — Я сегодня говорил так много, что язык уже болит. Говори.

— Род Правды был когда-то очень большим родом. Его люди кочевали по берегам реки и озер и ловили рыбу. Много рыбы. Тогда еще можно было и охотиться. И род никогда не испытывал нужды в еде. Женщины всегда были дома, и им не нужно было идти в город и клянчить пищу.

Вместе с родом Правды ловил рыбу и охотился род Жемчуга. Теперь из этого рода почти никого не осталось, так же как и не осталось жемчуга в реках.

— Хорошо рассказал, — похвалил Сатья Мастан юношу. Тот окончательно смутился и спрятался за спины товарищей.

Незаметно подкрались сумерки, которые быстро стали сменяться темнотой. Река опустела, и только на берегу остались разложенные для просушки сеть и снасти. Со стороны деревни потянуло дымком вечерних очагов...

«Моя женщина»

В племени янади женщина занимает особое место. Времена, когда господствовал материнский род с его своеобразными традициями, с его свободой женщины, с ее самостоятельностью, для янади еще не кончились. Городская женщина уже потеряла все это. Патриархат выбил почву из-под ее ног. Женщина же янади еще прочно стоит на этой почве. И определение «сильный пол» относится именно к ней. «Моя женщина» — так называет янади свою жену. В племени янади нет холостяков, потому что жизнь мужчины без «моей женщины» будет социально неполноценной. Без жены он окажется беспомощным во многих вопросах. Взять хотя бы ритуальные церемонии. Кто знает досконально, как поступить с духом предка, как принести жертву богине, в какой день устроить поминки по умершему? Женщины. В этой области они эксперты. Они передают опыт из поколения в поколение, от матери к дочери.

Впрочем, женщины янади — люди разносторонние. Как ни странно, они оказались приспособленными к современному миру лучше, чем мужчины. Мужчина не примет решения, не посоветовавшись с «моей женщиной». Мужчины янади уже много веков убеждены в том, что чем старше женщина, тем она опытней и умней. И поэтому женитьба на женщине старше тебя — большая удача. Да и как же иначе, если женщинам приходится вести все дела своих мужей. Нужно, например, о чем-то договориться с чиновником. Переговоры будут вести женщины. Мужчины останутся сзади, будут переживать, сочувствовать и кивать головами в знак одобрения каждому слову, сказанному женщинами. Если у янади возникает конфликт с хозяином, на поле которого он сторожит снопы риса или работает в саду, он обязательно приведет жену.

Развод в племени янади дело простое. Никакие экономические факторы этому не препятствуют. Приданого возвращать не надо, его нет. Так же как и нет выкупа за невесту. Поэтому вопрос жить или не жить вместе решается самими супругами. И конечно, в этом решении первое слово за женщиной. Причины для развода бывают самые разные. Если муж не в состоянии прокормить семью, если совершил преступление против законов племени, если извел жену своим подозрением и недоверием, если оказался скучным, если обругал, если его просто не за что любить... Всего этого женщина янади не прощает мужчине и уходит от него. Сколь ни оскорблен и обижен мужчина этим уходом, ему в голову не приходит тронуть жену даже пальцем.

С женщиной янади нельзя даже и пытаться обращаться так, как это иногда делают в городе. Это может подтвердить со всей очевидностью янади Дарапенчалайя из неллурской колонии неприкасаемых-хариджан. Он мужчина видный, и в способностях и сообразительности ему отказать тоже нельзя. Но семейная жизнь Дарапенчалайи складывалась крайне неудачно. И все из-за того, что он, наглядевшись, как обходятся с женами в городе решил утвердить свое мужское превосходство. Но женщины янади не из тех, с которыми этот номер проходит. Восемь «моих женщин» покинули Дарапенчалайю, и сейчас он очень боится за девятую. Рассказывая об этом, Дарапенчалайя смущенно хмыкает и разводит беспомощно руками.

Дарапенчалайя много лет работал в городе шофером такси. Всего несколько янади имели такую серьезную работу. Но Дарапенчалайя с ней прекрасно справлялся. А теперь он безработный. Дело в том, что у него возник конфликт с хозяином, в то время когда очередная жена его покинула. Поэтому некому было пойти и заступиться за него. Вот он и остался без работы.

— Хуже нет одинокого мужчины, — говорит он и горестно качает головой.

Мужчине без женщины совсем плохо. Не с кем посоветоваться, некому за тебя заступиться... С последней женой Дарапенчалайя живет уже пять лет. Каждый раз, когда грозит возникнуть конфликт, Дарапенчалайя вовремя вспоминает, что перед ним свободолюбивая дочь племени янади, а не какая-нибудь горожанка. И такое мудрое поведение спасает его от дальнейших осложнений. На данном этапе семейной жизни Дарапенчалайи «моя женщина» занята важным делом. Она ищет работу для мужа.

— Ей уже обещали в одном месте, — говорит Дарапенчалайя. — Никто еще не смог отвертеться от выполнения данного ей обещания. Вот какая моя женщина!

Мужчины янади часто берут своих жен на рыбную ловлю, на охоту или даже в город, где они заняты поденным трудом. Так им спокойней и безопасней. Питая традиционное уважение к женщине как к матери и жене, мужчины выполняют всегда самую тяжелую работу, как правило, оставляя женщинам легкую. Если у янади завелись лишние деньги, он в первую очередь купит одежду «моей женщине».

Когда наступает полнолуние

Из-за холма медленно выползла красная луна. Ее диск на некоторое время остановился над чахлым кустарником, а потом устремился вверх, туда, где сверкали звездные россыпи. Проходя через эти россыпи, луна теряла свой первоначальный цвет и как будто вбирала в себя голубой огонь созвездий. И этот голубой свет полнолуния постепенно заливал окрестные холмы, серебрил листья веерных пальм и клал четкие тени акаций на сухую теплую землю. У пальмовой рощи стояло несколько конических хижин, и лунный свет превратил широкие листья, которыми они были покрыты, в серебристый металл. И хижины стали похожими на жилища какой-то иной планеты.

Только дымок, который плыл над ними, растворяясь в лунной голубизне, придавал им земную реальность. Пламя костра освещало фигуры людей, похожих на статуэтки из черного дерева. Эти фигуры двигались, пересмеиваясь и перешептываясь. Неожиданно, легко и естественно, как будто дыхание самой земли, зародилась и полилась песня. Ее пели женщины мелодичными, слаженными голосами. Песня лилась тихо. Она была похожа на лунный свет, на сухую землю, на теплый ветер. В ней была грусть чего-то полузабытого, а может быть, давно ушедшего. Когда одна группа женщин замолкала, сразу же вступала другая. Песня катилась как волна, то затихая, то вновь поднимаясь. В этом чередовании, спадах и подъемах, было нечто бесконечно притягательное, завораживающее. Песня укачивала, касалась нежно чего-то самого сокровенного и уводила далеко, туда, где звездная россыпь соприкасалась с твердой линией земного горизонта... Это была самая древняя песня на Земле из всех слышанных мною. Она оборвалась так же неожиданно, как и возникла. Как будто вздохнула и исчезла, растворившись в призрачном свете звезд. И вдруг забил барабан. Громко, резко. Сразу все изменилось. Люди задвигались быстро, энергично. И песня теперь была совсем другая. В ней слышалась отчаянная бесшабашность, даже разгульность. Круг распался, и на площадку вихрем вылетела старуха Она замерла на мгновение, растянула беззубый рот в улыбке, подняла темные сморщенные руки. Лунный свет пронизал ее седые всклокоченные волосы, превратив их в странно светящийся нимб. Тело старухи замысловатым движением подалось влево, затем вправо. Мелькнула мысль, что я уже где-то видела такое движение. Но где и когда — я не могла сразу вспомнить. Несколько человек присоединилось к ней, их тела тоже задергались в такт барабанному ритму. Да ведь это же твист! Нормальный древний твист. Твист каменного века. От современного он отличался мало. Твистовала вся деревня. Гремел барабан, что-то пронзительное выкрикивали певцы, судорожно извивались темные тела. Это было так магнетически заразительно, что я поймала себя на том, что мои ноги невольно начинают двигаться в такт барабанному бою. Старуха со светящимся нимбом на голове подскочила ко мне и за руку потянула в самую гущу танцующих. Вокруг засмеялись, и приглашающие расступились. Для меня наступил критический момент.

— Эй, гостья, танцуй с нами! — закричало несколько голосов.

Все-таки мало кому из нашего мира удается потвистовать в каменном веке при луне, среди древних кварцевых холмов!

Но в это время что-то случилось с барабанщиком или барабаном, и он умолк. Магия звука и ритма исчезла. Я посмотрела на часы. Стрелки показывали половину второго ночи. Мне пора было возвращаться в город. Стоявшие вокруг люди племени янади сказали, что им очень жаль. Я была полностью согласна с ними. Но впереди лежал еще долгий путь.

Наш шофер Балан оставил машину неподалеку от деревни, на грунтовой дороге, милях в трех от шоссе. Когда я двинулась, вся деревня вызвалась меня проводить до машины. По дороге снова забил барабан, и снова все пошли твистом. Бой барабана теперь сопровождался не песней, а пронзительным разбойничьим свистом. Потом вся танцующая орава вырвалась на дорогу. Казалось, они выскочили из далекого прошлого к этой машине, лихо пробив брешь во времени. У Балана, увидевшего меня в таком окружении, отвисла челюсть, и он стал нелепо, спиной, пятиться в сторону от машины. Но на моих друзей этот маневр не произвел впечатления. Они продолжали бить в барабан, танцевать и свистеть. У Балана дрожали руки, и он долго не мог попасть ключом зажигания в скважину. Через несколько миль он пришел в себя.

— Ну и ну! — сказал он. — Поначалу мне показалось, что вы тоже танцуете и свистите. Тогда я сказал себе: ну все, доездились. Нервы мои не выдержали. Потом все, конечно, стало мне ясно. И как это вы, мэм, с ними так можете?..

— А что тут мочь? — удивилась я. — Они очень симпатичные и приветливые люди.

Балан присвистнул и покачал головой. Но ничего не сказал. Он всегда так поступал, когда был не согласен...

А вокруг все было залито лунным светом. И почти в каждой деревне пели и танцевали янади. Полная луна — лучшее время для таких танцев. Я знала, что танцы будут продолжаться до рассвета. Так было много веков тому назад, так осталось и сейчас. Все давно изменилось вокруг янади, да и сами они тоже изменились. Но неизменной осталась эта ночь. Ночь, когда вновь возникает связь между сегодняшним янади и миром его далеких предков.

Попробуем разобраться...

...кто же такие янади. Трудно сказать, когда пришло это племя на холмистую равнину Андхры. Теперь основной район их расселения обозначен рекой Поннери на юге и рекой Годавари на севере. Остров Срихарихота, расположенный в лагуне у Бенгальского залива, до последнего времени был главным владением племени. Три штата — Орисса, Андхра и Тамилнад — делят земли янади на разные административные районы. Но наибольшее число янади обитает в районе Неллура — около 150 тысяч. А всего их сейчас свыше 200 тысяч. Это одно из крупнейших племен Южной Индии.

Люди племени говорят: «Мы — янади». Теперь уже трудно восстановить первоначальный смысл этого слова. Разные народы прошли по холмистой равнине Андхра, разные языки звучали здесь на протяжении веков. Многие слова искажены и изменили свой смысл. В племени не могут объяснить, что значит» «янади». Янади — и все. «Так мы назывались всегда», — утверждают они, но «всегда» — понятие многогранное и растяжимое. В дравидийском языке телугу аналогичных созвучий обнаружить пока не удалось. Зато древний санскрит — язык более поздний, чем дравидийские, дает кое-какие нити. «Янам» на этом языке значит «лодка», а одно из значений слова «ади» — «средства к жизни». Слово «янадам», утверждают, соответствует «покоряющий море». Это филологическое исследование сделал мой неллурский друг Рагавия. Когда янади узнали об этом, то стали говорить, что когда-то их предки пересекли море. Что-нибудь определенное об этом трудно сказать. Привычка янади соглашаться с понравившимся им человеком общеизвестна. Но не исключено, что это отголоски чего-то реального. А что касается лодок и моря, то таких следов у янади сейчас мы не находим. Они не делают лодок и даже не сохранили об этом воспоминаний. Янади никогда не ловили, с тех пор как мы их знаем, морской рыбы. Их промысел ограничивается реками и мелкими внутренними водоемами. Охотники и собиратели, они вряд ли могли быть в прошлом мореходами. Никакой традиции, указывающей на это, не сохранилось Поэтому связывать янади так прямо с морем, даже имея за собой авторитет санскрита, по меньшей мере рискованно.

Ну а с чем же их все-таки можно связать? По-моему, все с теми же кварцевыми холмами, первыми обитателями которых они и были. Истории известно, что район Неллура был заселен еще в палеолите, то есть во времена древнего каменного века. Никаких отклонений в переходе к неолиту, к новому каменному веку, которые бы свидетельствовали о вторжении какой-то принципиально новой культуры, пока не обнаружено. Археологические раскопки приносят каменные топоры, каменные наконечники для стрел, каменные лезвия ножей. И если внимательно рассмотреть каменные терки янади, редко встречающиеся ножи с каменными лезвиями, каменные наконечники палок для копания кореньев, то связь племени с этим каменным веком станет ясной. Корни племени глубоко уходят в землю кварцевых холмов, так глубоко, как обычно уходят корни аборигенного населения. Считать, что 10— 15 тысяч лет назад кварцевые холмы были заняты другим народом, а не предками янади и горного племени ченчу, пока нет оснований. Тем более что оба племени принадлежат к той группе населения Индии, которую мы до сих пор считаем древнейшей аборигенной основой страны. Да и не только этой отдельной страны, но, пожалуй, и всей Южной и Юго-Восточной Азии.

Известный английский этнограф Верриер Элвин, много лет изучавший индийские племена, писал по этому поводу: «Южная Индия населена наиболее примитивным типом человека, которого только возможно сейчас найти еще на Земле От Кардамоновых гор до Нилгири в лесах восточного Майсура и в горах Ниламала можно найти такие племена, как курумба, каникары, ирула и янади».

А в каком отношении находятся такие племена к дравидам? Сейчас мы говорим «дравидийский юг», «дравидийские языки», «дравидийские народы». Ряд ученых, в том числе и индийских, относят австралоидные племена к так называемому додравидийскому населению. А что такое дравидийское население? Когда говорят «дравидийские языки» — здесь все понятно. А вот что такое «категория дравидийских народов»? Как она возникла и откуда появилась? И действительно ли представляет собой единое целое, как это утверждают некоторые исследователи, занимающиеся «дравидийским вопросом»? В этом «дравидийском вопросе» есть одна нерешенная проблема, над которой бьются ученые, по крайней мере, полтора столетия. Эта проблема состоит в следующем: кто такие дравиды? Аборигены или пришельцы? В самой постановке вопроса, по моему мнению, уже заложен традиционно неверный взгляд на дравидийские народы, как на нечто антропологически культурное целое.

На основании накопившегося материала сейчас можно утверждать, что современные дравидийские народы были сформированы двумя потоками: аборигенным, протоавстралоидным, к которому принадлежали в числе прочих предки янади и ченчу, и пришлым, более поздним, который по ряду предположений относился к средиземноморской ветви. По всей видимости, эти два потока формировали и дравидийские языки. Конечно, эти основные потоки не исключали существования и иных миграций второстепенного порядка. Поэтому относить предков ченчу и янади к додравидийскому населению, как мне кажется, неправомерно. Их можно назвать, используя не совсем точную, но пока принятую в этнографии терминологию, протодравидами. К протодравидам, на мой взгляд, относится и племя тода (1 См. очерк Л. Шапошниковой «Иду к тода» («Вокруг света» № 10, 1966 г.).), обитающее в горах Нилгири и представляющее, по всей видимости, средиземноморский пришлый поток.

Современные янади говорят на дравидийском языке телугу, вернее, на одном из его диалектов. Вряд ли можно сомневаться в том, что в далеком прошлом племя янади или целая группа родственных им племен имели свой язык. Сейчас, естественно, не представляется возможным проследить со всей очевидностью в их современном языке этот древний праязык. Но как бы то ни было, элементы этого языка, смешанные с языком пришельцев, присутствуют в современных дравидийских языках, в частности, в телугу. Так же как в современной культуре этих так называемых «дравидийских народов» присутствуют — как неотъемлемая и составная ее часть — элементы культуры предков янади и ченчу.

И те, в чьих жилах течет кровь предков янади, те, в чьем языке звучат их слова, те, кто в своих обычаях повторяет традиции древнего племени, забыли об этом, сочли янади ниже себя и, воздвигнув перед ними стену своей цивилизации, оставили янади ущербный, вырождающийся каменный век на кварцевых холмах и окраинные грязные улицы поселков городских париев...

Л. Шапошникова, кандидат исторических наук, лауреат премии имени Дж. Неру

В. Владимиров. Ложь

Семьдесят два жетона на семь дней.

Много это или мало? Смотря как считать. Много, если тратить их только на необходимое питание. И мало, бесконечно мало, если ты впервые очутился на воле и тебя со всех сторон окружают жгучие соблазны большого города.

После долгих лет сурового режима Базы, запрограммированных и незапрограммированных опасностей, после непрерывных учебных тревог почти неправдоподобное блаженство шумных улиц, бодрящий гам переполненных увеселительных заведений, и в любое из них, имея жетоны, можно войти; взобраться, скажем, на вертушку и поглощать — нет, не виски, к которому Кросби был равнодушен, а дьявольски интересную информацию.

Автомат лязгнул стальной челюстью и поглотил жетон, и Кросби шагнул в гулкий зал.

Сколько непонятного вокруг! Ну как, к примеру, описать математически поведение вон того джентльмена с бородавкой на щеке, развалившегося за соседним столиком? Он хлещет уже третью бутылку, не забыв заказать четвертую.

— Жажда? — бархатным баритоном осведомился Кросби, когда сосед со стуком опустил осушенный стакан на пеструю клеенку.

В ответ незнакомец пробормотал что-то неразборчивое. Он даже сделал было угрожающий жест, но вовремя удержался, глянув на широкие плечи Кросби.

— Излишняя влага вредна человеку, — изрек Кросби, блеснув огромными лиловыми глазами.

— Ступай себе, парень, ступай. Видал я таких остряков, — пробурчал человек. — Пошлялся бы ты эдак с годок без работы...

— Без работы?

— Локаут! — загадочно буркнул незнакомец. Он сказал еще что-то, но неистово громыхавший джаз заглушил его слова.

«...Локаут! Что это может означать?»

Среди десятка тысяч слов, известных Кросби, такого слова не значилось. И подобные загадки встречались на каждом шагу...

Беда пришла, когда ее меньше всего можно было ожидать.

Шел последний, седьмой, день.

Кросби прогуливался по Центральной авеню, не пропуская ни одной витрины

Вот за огромным стеклом вращается синтетическая рождественская елка, а под нею Красная Шапочка, Серый Волк и Бабушка разыгрывают извечную пантомиму.

«Изделие западной Киберкомпании», — отметил про себя Кросби.

Не в меру размалеванная девица, постукивая каблучками, прошла мимо и через несколько шагов обернулась с манящей улыбкой.

Кросби в ответ игриво подмигнул и лихо сдвинул шляпу на затылок...

Внезапно улица качнулась и поплыла. Он едва успел ухватиться за никелированный поручень витрины.

В ушах зазвенело. Кросби приподнял рукав и глянул на часы жизни. Голубая стрелка дрожала. Все ясно! Жидкость Лейдена на исходе. Кросби облегченно вздохнул: дело поправимое. Флаконы с животворной жидкостью красовались чуть ли не в каждом автомате.

Кросби сунул руку в карман — пусто! Последний жетон он израсходовал час назад. Лицо Кросби скривил ужас. Он мигом представил себе, как рухнет грузной массой на тротуар, как подъедет патрульный фургон и рослые бобби втиснут в машину безжизненное тело. Картина получилась настолько яркой, что Кросби от ужаса зажмурился. И тут же лихорадочно принялся придумывать план спасения. Подойти к этому прохожему с папкой из крокодиловой кожи? Наверно, он не откажет. Но — увы! — Кросби ни у кого не мог попросить жетон — уж так он был запрограммирован. Лгать он также не умел...

По широкой улице, расцвеченной по-вечернему, пошатываясь, понуро брела рослая фигура. Кросби старался держаться поближе к стенкам домов. Уловив на себе подозрительный взгляд полисмена, он из последних сил ускорил шаг.

Кросби остановился перед массивной дверью с табличкой «Национальный киберцентр».

«Не выдержал, — подумал он, — конец».

Ему припомнился последний — ровно неделю назад — разговор с шефом.

— Учти, это последний тест, — сказал он тогда и, привстав на цыпочки, хлопнул Кросби по крутому плечу. — Борьба за существование! Ты должен выжить, собрав максимум информации. Итак, с богом!

И вот Кросби является к шефу, не дотянув до положенного срока всего каких-нибудь несколько часов!..

Кто-то тронул Кросби за рукав. Он оглянулся — перед ним стоял оборванец.

— Холодно, дружище, — просипел нищий.

— Минус двадцать семь по Цельсию, — автоматически подтвердил Кросби.

— Слушай, — вкрадчиво сказал оборванец. — Одолжи-ка мне монетку? А?

— Одолжить?.. Одолжить... — повторил Кросби. — Эврика! — радостно вскрикнул он.

Оттолкнув попрошайку, Кросби одним прыжком перемахнул через четыре заснеженные ступени и скрылся за дверью.

...— Ага, и ты, голубчик, пожаловал, — сказал шеф, недобро осклабившись.

— А что, разве остальные?..

— Все, как один. Стали появляться начиная со вторника. Ты пришел последним. Да, видно, испытание святого Антония вам еще не по зубам.

— И... где они?

— Там. — Шеф небрежно указал на низкую дверь, ведущую в соседнее помещение. — Там твои белковые братья!

Он с силой вдавил окурок в мельхиоровую пепельницу и вышел из-за стола.

— Что ж, сейчас мы и тебя, — проговорил он, подходя к Кросби и протягивая руку к его затылку.

Стоило шефу коснуться едва заметной кнопки, и...

— Не надо! — отпрянул назад Кросби. — У меня все в порядке.

— В порядке? — с недоверием переспросил шеф. Он взял руку Кросби и глянул на часы жизни. Стрелка приближалась к аварийной черте. — А это как ты объяснишь?!

— Ах это... — небрежно протянул Кросби. — Это пустяки. Кончился Лейден. Не будете ли вы любезны...

На широкой ладони Кросби поблескивал новенький жетон.

— Последний, — сказал Кросби. Шеф взял жетон, испытующе посмотрев на своего питомца. Затем, подойдя к сейфу, достал оттуда розовый пузырек.

— Лови!

Кросби, подпрыгнув, как дрессированная пантера, ртом поймал флакон и тут же с хрустом разгрыз его, деликатно выплюнув осколки стекла в медную урну.

Поникшие плечи Кросби расправились, буквально на глазах он выпрямился, и в лиловых фотоэлементах появился блеск.

— Ты, собственно, зачем пожаловал?

— Проведать вас, шеф. Адье! Пойду еще прогуляюсь! — Последние слова Кросби произнес уже на бегу.

— ...Кто это был? — спросил дежурный инженер, просовывая голову в дверь. — Едва не сбил меня в темноте...

— Большой Кросби. Представь себе, с жетоном. Правда, последним, — шеф подбросил жетон на ладони.

Инженер глянул на блестящий кружочек и прикусил язык. Всего две минуты назад Кросби был у него и одолжил жетон, сказав, что сейчас же отдаст его шефу. А ведь белковые роботы класса А, как известно, никогда не лгут.

Свет под водой

Почему собираются стаи рыб у лампочки, опущенной в глубину? Почему некоторые виды глубоководных рыб приспособились ловить добычу на свет — при помощи длинной гибкой струны, заканчивающейся светящейся точкой, которая привлекает мелкую рыбешку? Некоторые ученые считают «светолюбивость» рыб проявлением так называемого «кормного рефлекса», так как планктон — нижнее звено пищевой цепи в море — питается и размножается только на свету, все последующие звенья должны следовать за ним.

Но так ли это?

В опытах на молоди щук голландский ученый Ферхайн установил, что реакция рыб на свет слагается из трех этапов: сперва они скашивают глаза в сторону лампочки, затем навстречу лучам поворачиваются телом и, наконец, рыба устремляется к источнику света, пока не столкнется с ним. Никаких действий, которые напоминали бы поиск корма, ученый не наблюдал. Японский биолог Кавамото проводил свои эксперименты в круглом бассейне, над которым двигалась по кругу маленькая электролампа. Рыбы следили за ней, поворачиваясь всем телом, но при этом старались держаться в тени от стен бассейна. Советские исследователи заметили, что черноморские рыбы вблизи опущенного в воду фонаря сначала движутся беспорядочно, а затем начинают плыть по кругу — почему-то с удивительным постоянством против часовой стрелки. Очевидно, здесь уже вступает в действие какой-то стайный рефлекс.

Во время исследований в Тихом океане ученые наблюдали оживленные игры рыб, порой с элементами акробатики: разогнавшись в направлении источника света, они вдруг резко сворачивали вверх и выскакивали из воды на два-три метра. Черноморские рыбы-иглы, собираясь у лампы в хороводы, иногда становятся вдруг вертикально, словно хотят погреть животы.

Весьма индивидуально реагируют рыбы на внезапное выключение подводных люстр. Сайра, например, поднимается к поверхности и мечется как бы в поисках утраченного света. Сардина и хамса теряют ориентацию, а при повторном включении света непременно возвращаются к нему, что не всегда делают другие рыбы. Ставрида поспевает на свет гораздо быстрее, чем рыбы, которыми она питается.

Эти наблюдения говорят о том, что «пищевое» толкование реакции рыб на свет, хотя и не лишено оснований, все же не объясняет ее до конца. Большинство ученых в последнее время склоняется к мысли, что в этом случае над «кормным рефлексом» доминирует так называемый «исследовательский» — тот, который И. П. Павлов называл рефлексом «что такое?». Павлов писал, что ежеминутно всякий новый раздражитель вызывает соответствующие движения, чтобы лучше, полнее познать этот раздражитель. Исследовательский рефлекс лежит в основе чувства самосохранения и свойствен всем живым существам. В том числе, естественно, и рыбам.

Выяснилось, что имеет значение не только яркость фонаря (слишком сильный свет, например, заставляет рыбу держаться подальше), но и длина волны источника света, то есть цвет лучей.

Так, наблюдения показали, что ставрида лучше идет на оранжевый свет, синий горбыль — на зеленый и синий; килька предпочитает белый. Некоторые ученые считают, что кальмары реагируют на фиолетовые лучи, другие же вообще отрицают наличие у них цветового зрения. Стайные рыбы вроде бы любят зеленый свет, однако опыты показали, что есть среди них и такие, которые совсем безразличны к цвету, лишь бы светило. По некоторым наблюдениям, черноморская сайра чаще тянется к белому свету, хотя в Охотском море эта же рыба больше «любит» красные области спектра.

Вообще же чувствительность рыбьего глаза чрезвычайно высока и изменяется в широких пределах. Советский исследователь В. Протасов разработал оригинальную методику определения световосприятия у рыб. Он сконструировал прибор, способный регистрировать и во много раз усиливать биотоки, возникающие под действием света в зрительном нерве. Выловленной рыбе вводят в нерв микроэлектрод и, освещая ее разными источниками света, записывают кривые биотоков. Оказалось, что у рыбы, обитающей в приповерхностных горизонтах моря, шкала световосприятия близка к человеческой; у более глубоководных рыб она несравненно уже. Объясняется это тем, что с глубиной солнечный свет становится беднее длинноволновыми (красными) компонентами и вообще резко ослабляется.

Исследования «светового феномена» рыб ведутся сейчас во всем мире... А пока идут научные споры и ставятся лабораторные и «полевые» эксперименты, источник света становится орудием лова рыбы.

И тут вроде бы все ясно: свет помогает ловить рыбу — да здравствует свет! Наука пусть себе занимается своими тонкостями, а если вдобавок выдаст какие-нибудь рекомендации — еще лучше. Но вопросы, и довольно нелегкие, все же возникают. Не жестоко ли, точнее, не слишком ли грубо человек будет вмешиваться в жизнь моря, созывая его обитателей в искусственные косяки специально для того, чтобы их выловить? Известна ли точно та грань, где интенсивный лов превращается в хищнический?

Задуматься над этим стоит хотя бы потому, что науке хорошо известен предел рыбопродуктивности Мирового океана и промысел подходит к нему на внушительной скорости. Опасность состоит в том, что, достигнув предела, человечество навряд ли сможет сразу остановиться. Ну а имея в руках такие производительные способы, как лов на свет, остановиться еще труднее...

С другой стороны, искусственное сдерживание технического прогресса тоже кажется задачей сомнительной, да и нереальной. Как же быть?

Думается, дело все же не в самом новом способе лова. Известно, что биологическую продуктивность морей особенно подрывают переловы отдельных видов рыб. Если бы были хорошо известны запасы сельди, горбуши, трески, скумбрии, ставриды, можно было бы, оперативно меняя стратегию отлова, хозяйствовать в морях и океанах более разумно. К сожалению, о перелове мы узнаем лишь тогда, когда он уже произошел. С камбалой, например, так случилось дважды: накануне первой мировой войны, когда для рыбных ресурсов в целом никакой угрозы еще не было, и в 30-е годы (запасы возобновлялись в военные годы: рыбаки выходили в море куда реже обычного). Вот здесь-то может оказаться весьма кстати избирательность лова на свет. Ведь отдельные виды реагируют на него по-разному, и если количество особей какого-либо вида начнет сокращаться, это можно будет заметить гораздо раньше, чем при обычном промысле, и принять эффективные меры.

В Северной Атлантике сельдь в массовом количестве пожирают пикша и треска — очевидно, здесь лучше в первую очередь отлавливать этих хищников. И опять-таки решить задачу во многом помогла бы соответствующая «световая политика».

А вот еще один аспект. Рачок черноглазка, как установлено, охотно идет на очень яркий свет, в то время как рыба его избегает. Появляется возможность наладить промышленный лов этого вида планктона, запасы которого в океане огромны.

Будущее рыболовства именно в подобном совмещении науки и практики.

Раскрыв тайны «светового феномена», как и других загадок поведения рыб, наука сделает еще один шаг на пути превращения Мирового океана в разумно регулируемое хозяйство.

В. Шикан

Честер Хеймс. Беги, негр, беги!

Он все еще был нетрезв. Более того, он был пьянее обычного.

Ледяной обжигающий ветер свистел на 5-й авеню, распахивая его плащ, но ему и в голову не приходило застегнуться, настолько он был разгорячен.

Проклиная все на свете, он брел в сторону 37-й стрит. От ветра его худое, с резкими чертами лицо побагровело, безумные глаза шарили по сторонам. Вид у него был просто страшный.

На 37-й стрит ему пришло в голову, что с того момента, когда он был здесь в последний раз, что-то изменилось. Он уставился на часы, но сообразить, сколько времени прошло с тех пор, не мог. Во всяком случае, сейчас часы показывали 4 часа 38 минут. «Неудивительно, что улицы пусты, — подумал он. — Все порядочные люди спят крепким сном в своих теплых постелях...»

Потом он отметил про себя, что на углу в автомате-ресторане «Шмидта и Шиндлера» погас свет. Проезжая здесь недавно на машине, которую потом неизвестно где бросил, он видел рабочих из ночной смены. Он точно помнил, что горели не только торшеры, но и верхний свет, а сейчас все огни погашены.

В нем почему-то зародилось необъяснимое подозрение. Потянул на себя стеклянную дверь ресторана. Она на замке. Прижался носом к витрине. Лампочки искусственной новогодней елки отражались в блестящей хромированной стойке и пластике столов. Его изучающий взгляд скользил по начищенным кофеваркам, стаканам для коктейлей, тостерам, холодильникам...

Никакого признака жизни.

Он постучал кулаком по двери: «Эй, откройте!»

Никого.

Тогда он достал пистолет. Слегка покачиваясь, завернул за угол и направился к черному ходу.

Они увидели друг друга почти одновременно. На негре поверх синего форменного костюма коричневый халат, на руках перчатки, на голове темная фетровая шляпа.

Полицейский сразу понял, что этот негр из ночной смены. И тут у него возникла совершенно бредовая идея, будто его машина украдена, хотя он просто-напросто забыл, где ее поставил. Белому вдруг показалось, что это именно так: машина украдена.

Негр увидел приближающегося белого с пистолетом в руках, который нетвердо держался на ногах. Первой его мыслью было: «Не миновать беды! Каждый раз, когда я поднимаю наверх мусор, появляется откуда ни возьмись пьяный белый и начинает приставать...»

Здесь, наверху, он был один. Его напарник Джимми спустился в подвал, где грузил урны с мусором в подъемник. А толстяк Сэм, наверное, пошел к холодильнику, чтобы взять парочку жареных цыплят на завтрак; там ему нипочем не услышать крика о помощи, даже если бы были выключены холодильные установки, а тут этот с неба свалившийся белый размахивает перед его носом своей «пушкой», как будто он шериф из Алабамы. «Пока мне кто-нибудь поможет, он сто раз отправит меня к ангелам»,— подумал негр.

Он намотал на руку толстый кабель, в другую взял ключ от лифта. «Пусть только попробует поднять свою пушку, я тут же трахну его по черепу».

Но у этого белого был грозный вид, он ничем не походил на тех пьяных, которые обычно появлялись здесь. Выглядел он мерзко. Такой подстрелит негра и даже не чихнет. Шляпа была сдвинута на затылок, светлые волосы свешивались на лоб. Даже на расстоянии Луки разглядел его неестественно раскрасневшееся лицо и жестокие глаза.

Белый стоял прямо перед ним, широко расставив ноги; от него сильно несло перегаром. Правую руку с пистолетом он сунул под плащ.

Луки был одет легко, но его прошиб пот. Кто двадцать лет проработал ночью, знает, что в такой час всякое может стрястись, особенно если ты черный.

— Послушайте, мистер, я не хочу никаких неприятностей! — сказал он тихо.

— Не двигаться! — рявкнул на него белый. — Сойдешь с места — получишь пулю!

— Да я и не двигаюсь, — сказал Луки.

— Что у тебя в руке?

— Это всего-навсего ключ от лифта, — робко ответил Луки.

Белый медленно достал из-под плаща пистолет и направил его в живот Луки. Это был специальный полицейский пистолет 38-го калибра.

— Я поднялся наверх, чтобы вывезти мусор, — с отчаянием проговорил Луки. — А это запасной ключ от лифта...

Белый бросил взгляд на железную дверь, перед которой стоял Луки. Тот левой рукой указал на отверстие для ключа в двери. Белый тут же приказал:

— Не двигайся и не поднимай рук!

Луки подчинился, не говоря ни слова.

— Выбрось эту штуковину! — велел ему белый.

Луки снял кабель с руки и бросил его вместе с ключом к железной двери. Резкий звук упавшего железа еще больше подхлестнул белого:

— Вообще-то, неплохо было бы выпустить из тебя кишки, грязный ты вор!

Однажды Луки видел, как ночному сторожу грабители пустили пять пуль в живот. При одном воспоминании об этом его снова прошиб холодный пот. Колени задрожали, и сам он весь обмяк, словно пуля уже нашла его.

— У меня нету никаких денег, мистер, ни гроша нету, мистер, клянусь вам! И в ресторане тоже нету. Когда они в семь вечера закрывают лавочку, они все деньги забирают.

— Заткнись! — прервал его белый. — Ты хорошо знаешь, почему я здесь. Час назад ты выполз на улицу и стоял на стреме, когда твои дружки крали мою машину...

— Крали машину?! — воскликнул Луки. — Не-ет, сэр...

— Где твой мусор? — перебил его полицейский.

Луки внезапно стало ясно, что белый вовсе не намерен шутить, что эта мысль втемяшилась ему в голову всерьез. Негр подбирал слова с величайшей осторожностью:

— Мой напарник, ну, который внизу, в подвале, он ставит урны в лифт, понимаете, да? Как только поставит, стучит снизу, а я поднимаю лифт... Я всовываю кабель с ключом сюда вот, понимаете, да? А потом вот на это нажимаю. Кому от этого вред?

— Ты лжешь! Ты уже выходил наверх!

— Но, сэр, клянусь вам, я первый раз за всю ночь наверху!..

— Знаю я вас, ночных сторожей, — с отвращением проговорил белый. — Все вы грязные подонки, все вы стоите на стреме, когда ваши дружки из Гарлема воруют машины.

— Мистер, мистер, вы послушайте меня, пожалуйста, позвоните в полицию, сообщите про кражу, — умолял его Луки. — Они вам подтвердят, что мы, которые здесь в ночную работаем, что мы честные, что ничего такого за нами нету.

Белый достал кожаный бумажник с полицейским жетоном.

— Посмотри-ка, полиция уже здесь!

— Послушайте, начальник, может, вы поставили вашу машину на 35-й стрит. Или на 39-й... Они идут параллельно нашей и с виду похожи, так что легко перепутать.

— Я точно знаю, где поставил машину, — вон там, на той стороне улицы. И ты хорошо знаешь, куда она девалась!

— Слушайте, начальник, может, толстяк Сэм знает что-нибудь про это, — Луки был уже в отчаянии. — Он всегда подметает тротуар перед рестораном...

Ему подумалось, что Сэм сможет справиться с пьяным полицейским лучше, чем он. Толстяк Сэм умел уламывать белых не хуже самого «дяди Тома». И вообще белые часто не доверяют худым неграм; а по толстяку Сэму сразу заметно, что он никого не обманет и не подведет.

— Сэм недавно выходил подметать, вдруг он что-нибудь заметил...

Когда белый спустится вниз и Сэм угостит его горячим кофе, все, наверное, придет в норму.

— А где он, этот твой Сэм? — спросил детектив недоверчиво.

— Внизу, у холодильников. Вот через эту дверь, потом вниз и на другую сторону... Может, дверь и закрыта, я про ту, что от холодильников, постучите, он точно там.

Детектив испытующе уставился на Луки. В Гарлеме есть пословица: «Пошли его к толстому Сэму!» Это все равно, что сказать: «Отправь его к гробовщику». Но этот негр чересчур испуган, чтобы отмочить такую шуточку.

— Для тебя было бы неплохо, — проворчал детектив, — если бы толстяк Сэм и вправду что-нибудь знал!

Стены подвала были покрыты белым кафелем, а пол красными керамическими плитками. Детектив увидел множество тарелок и стаканов, кучи ножей и вилок, лежавших на замерших сейчас транспортерах, металлические контейнеры, в которых каждое утро доставлялись с фабрики расфасованные продукты. Все было в полнейшем порядке и в полной боевой готовности, ожидая начала штурма, которому подвергался этот ресторан в ранние утренние часы. Подсобное помещение автомата-ресторана всегда выглядит так после ночной уборки, и детектива начали охватывать сомнения в справедливости его подозрений.

Перед дверью, над которой висела красная лампочка, он остановился. Внутри кто-то есть. Чувство, что он допускает ошибку, было настолько сильным, что он хотел было отправиться восвояси. Но на всякий случай будет неплохо нагнать на этих ниггеров страху, даже если они ничего такого не натворили.

Он потянул дверь на себя.

Толстый негр в синей униформе ночной смены так испугался, что цыпленок выскользнул из его рук и мягко шмякнулся об пол. Глаза негра выкатились из орбит:

— Боже милостивый, как же вы меня напугали!

— А с чего это ты такой пугливый?

— Характер такой, — Сэм сдержанно улыбнулся и пожал плечами. — Я всегда пугаюсь, когда стою с цыплятами в руках, а передо мной ни с того ни с сего вырастает незнакомый человек.

— Мерзкий лгун! Ты перетрусил, потому что у тебя нечистая совесть, — накинулся на него детектив.

На лице толстяка Сэма появилось выражение неприкрытой обиды:

— Нечистая совесть? С какой стати? И кто, черт побери, вы такой, что вваливаетесь сюда и обвиняете меня в чем-то?

— Ты был на улице и подметал тротуар на 37-й стрит. И при этом видел все, что там произошло.

Подчеркнуто медленно детектив достал свой жетон и уставился на Сэма, ожидая, что на лице того появится виноватое выражение. Но жетон не произвел никакого впечатления.

— Ага, вот вы откуда. Ну и что с того? Вы что, считаете, что я обворовываю свою фирму?

— Пока ты подметал тротуар, на другой стороне улицы была украдена машина, — проговорил детектив с угрозой в голосе.

Но толстяк Сэм только улыбнулся.

— Выходит, вы решили, что я спер вашу машину. И потом спрятал ее здесь, в холодильнике? — Он смотрел на детектива с явным сожалением. — Да вы оглянитесь, мистер Шерлок Холмс: мясо, молоко, фрукты, овощи, супы, остатки вчерашних обедов — и я. И никакой автомашины, мистер Холмс. Вы смотрели, наверное, не в то увеличительное стекло. — И широко улыбнувшись, Сэм добавил на гарлемском сленге: — То, что вы видите, это никакая вам не машина, это так, мелочи жизни, пустяки!

Лицо детектива приобрело такое выражение, будто он вместо рюмки виски выпил уксусу. Он сказал:

— И впрямь смешно! Ловкий ты парень, ты и мертвого рассмешишь.

— А что, разве не смешно искать машину здесь?

— Я скажу тебе больше, я скажу, как ты это сделал... — Язык детектива ворочался с трудом. — Ты спустился сюда и позвонил по телефону... — Ему наконец-то удалось поймать взгляд толстяка, в глазах которого зарождался страх. — Ты звонил в Гарлем, вот куда. Звонил автомобильному вору, чтобы он скорехонько прикатил сюда и уволок мою жестянку. Ну что, разве не так было, собачий ты сын?

Толстяк Сэм потерял дар речи. «Бред все это, — решил он. — Но как он продумал все до мелочей».

— Как его зовут? — неожиданно спросил детектив.

Сэму стало ясно, что положение у него не из легких.

— Не знаю я никаких автомобильных воров ни в Гарлеме, ни где еще, — сказал он хрипло.

— Ты стоял у стойки и возился там для виду с пылесосом. А сам наблюдал за 37-й стрит и 5-й авеню. И мог дать знак, если появится полиция, — он наступал на толстяка, словно желая немедленно вырвать у него признание.

Сэм внимательно смотрел на белого: на щеках темно-красные пятна, прядь волос свесилась на взмокший лоб, а какого цвета глаза, голубого или серого, он определить не мог. Страшная мысль пронзила его мозг: а ведь этот белый может сам себя уговорить, что негр виноват. Когда речь идет о неграх, белые всему готовы поверить.

Он сказал осторожно:

— Лучше не будем торопиться, босс. Я сейчас сварю чашечку кофе, крепкого кофе... А вы пока подумайте еще раз обо всей этой истории. Вот увидите, вы сразу поймете, что у меня с этой машиной ничего общего быть не может.

Детектив посмотрел на него строго, с недоверием.

— Бог свидетель... — начал было Сэм.

Но детектив прервал его:

— Отвали ты с этими дядитомовскими байками! Ты ведь не священник.

— А вы уверены? Может, вы считаете, что я с детских лет работаю тут, в ночной смене?

— Проповедник, ворующий цыплят, только и может, что стоять на стреме у воров, уводящих автомобили!

— Хоть я проповедником был давно, это еще не значит, что сейчас я ворую цыплят, — возмущенно проговорил Сэм, — или автомобили.

— А это у тебя что? — резко спросил детектив.

— Цыплята, — согласился Сэм, — но не ворованные... Есть же разница между словами «красть» и «брать». Нам разрешено брать здесь любую еду, какая нам по вкусу... Пойду поджарю цыплят, ладно, сэр?

Детектив достал из-под плаща свой служебный пистолет. Подчеркнуто небрежно поднял его, направил в живот толстяка Сэма.

— Скажи мне, кто увел машину, не то тебе больше не доведется есть жареных цыплят!

— Босс, господь свидетель, я невиновен как агнец. — Сэм говорил в успокаивающем тоне, как говорят с чересчур разворчавшейся собакой. — Ну перебрали вы маленько, и, раз кто-то угнал вашу машину, вы, конечно, осерчали. Но ведь такие вещи случаются. У вас такой вид, будто угнали вашу собственную...

— В том-то и дело, — объяснил детектив. — Угнали мою собственную машину.

— Да что вы! — воскликнул Сэм. Он расхохотался, показывая зубы, и его громадный живот заколыхался. — Ха-ха-ха! Детектив из детективов, чистейший Шерлок Холмс поддал чуть-чуть, и тут какой-то мелкий воришка увел его колясочку... Ха-ха-ха! Так что же ему остается делать — хватай первого встречного ниггера, он и есть вор! Ха-ха-ха! Не-ет, босс, это старая пластинка, совсем заигранная. Лучше не стоит, босс...

В голосе Сэма звучала насмешка. Он ранил белого в самое больное место. Глядя на крупные желтые зубы негра, детектив не в силах был сдержать себя. Проклятый ниггер!.. Никого они не боятся, да еще высмеивают нас! Что-то в его горле сжалось.

— Если я его застукаю, — сказал он хрипло, — того, с моей машиной, я из него котлету сделаю. Ну а если у тебя с ним что-то было, ты об этом первый пожалеешь.

Толстяку Сэму хотелось сказать детективу, что ему эти угрозы до лампочки, но сейчас явно не тот момент, чтобы посылать его куда подальше.

— Да не беспокойтесь вы, шеф! — утешал его Сэм. — Найдется ваша машина.

Белый медленно опустил свой револьвер и спрятал его в кобуру под плащом. Толстяк с облегчением перевел дух. Но он поторопился: детектив достал из-под плаща второй револьвер. Сэм испугался не на шутку. Чего-чего, а этого он совсем не ожидал. Он смотрел на детектива широко раскрытыми глазами, в которых было одно чувство — страх.

— Посмотри-ка внимательно, — проворчал детектив, сунув ему пистолет под нос. Это был револьвер 32-го калибра с глушителем. Сэму он показался больше, чем ковбойские кольты. — Эту штуковину я снял с убитого гангстера. Серийный номер спилен. Этого револьвера практически не существует в природе... Из него я могу уложить тебя и этого грязного пса, что украл мою машину, а потом выпить пару стаканчиков виски за упокой ваших душ... И никто ничего не докажет, потому что никогда не найдут оружия. Оно не существует. Ты понял, толстяк?

— Да что это вы задумали, шеф? — в ужасе прошептал Сэм.

— Погоди, сейчас увидишь. Сначала я изобью негодяя... — Весь дрожа от бешенства, он начал показывать, как будет избивать воображаемого врага.

Толстяк Сэм в оцепенении следил за этим чудовищным представлением. Детектив изрыгал бесконечные проклятия, он уже совершенно не владел собой. Сэму никогда прежде не доводилось видеть белого в таком состоянии, он просто не мог себе представить, чтобы одна мысль — «ниггер!» — могла до того взвинтить белого, что он совершенно потерял контроль над собой.

— А потом я выпущу этому гаду пулю в живот... — прохрипел детектив.

Вдруг послышался какой-то хлопок, похожий на чиханье мотора. Этот хлопок повторился еще два раза.

Толстяк Сэм тихо прошептал:

— Вы... да вы стреляли в меня! — Он как будто еще не мог в это поверить. Цыплята один за другим вывалились из его ослабевших рук. Детектив непонимающе уставился на дуло своего пистолета. Он увидел легкий дымок; в маленьком помещении запахло порохом.

Толстяк Сэм пытался удержаться за ручку холодильника. Он чувствовал, как жизнь покидает его.

— О боже мой, боже всемогущий! — выдавил он из себя и повалился навзничь, потянув за собой кипу подносов. — Сжальтесь надо мной, — простонал он. — Вызовите санитарную машину, босс. Ведь вы ни за что ни про что укокошили меня...

— Слишком поздно, — голос детектива вдруг прозвучал абсолютно трезво.

— Еще не поздно, — слабо прошептал Сэм. — Дайте же мне шанс, босс.

— Это был несчастный случай, — проговорил детектив. — Только никто мне, конечно, не поверит.

— Я верю вам, — поклялся толстяк Сэм, последние силы оставляли его.

Детектив поднял пистолет с глушителем, прицелился в голову негра и выстрелил. Сэм вздрогнул и затих.

До сознания детектива дошел какой-то неясный звук. Мотор. Его пронзил холодный страх. Он внимательно прислушался. Что это за машина? Нет, это не полиция.

Это был, конечно, шум от опускавшегося лифта. Его опять охватила паника. С пистолетом наготове притаился он за дверью, готовый выстрелить в любого.

Нет, это даже не лифт. Это мусоровоз, грузивший урны. Он сунул пистолет в карман и выскользнул в коридор. Никого. Побежал к выходу на улицу, потом опять остановился. Он больше не покачивался, но в ногах была слабость, голова горела; заметив перед самой дверью умывальник, снял шляпу и подставил голову под струю холодной воды.

Утерся висевшим рядом полотенцем.

Страх понемногу уходил.

Он вернулся в подсобное помещение и взглянул на дело рук своих. Мысли его опять смешались. На какое-то мгновение ему стало даже жаль убитого.

Пройдя к выходу, он выключил свет и прикрыл за собой дверь так тихо, как кладут крышку на гроб.

Дышал он тяжело, чувствовал себя вконец разбитым. Хорошо бы выпить стакан-другой молока. Вспомнил, что у холодильника стояли, бутылки с молоком. Но вернуться, еще раз открыть дверь — на это у него просто не было сил.

Он вдруг ощутил голод. Обыскал корзины, стоявшие перед дверью, и нашел в одной из них полкурицы. Жадно принялся ее обгладывать. Ему невольно вспомнился толстяк Сэм, стоящий с цыплятами в руках, крепкий, широкоплечий, с огромными глазами. Человек, с которым он мог бы сесть за стол, съесть по цыпленку и поболтать о жизни. Веселый он был, наверное, парень...

Осознание того, что он совершил, вдруг взорвалось в его мозгу, как заряд динамита. Он ведь не хотел убивать... Но после выстрела в голову это стало чистой воды убийством. Не будь этого выстрела, он мог бы еще выпутаться. А теперь... К тому же незаконное ношение оружия. Он понял, что пути назад нет.

Его снова охватил страх. Страх перед законом — ведь он принимал присягу. Страх перед судом, перед которым он предстанет, страх перед не знающим снисхождения решением, которое будет справедливым.

Но паниковать он не стал. В конце концов, это негр мертв, а он-то пока жив, и если не запутается, то может отделаться испугом. А оружие... что ж, о нем действительно никто не знает.

Поднявшись наверх, он стал наблюдать за тем, как загружается мусоровоз. У окна стояла скамеечка, но он остался в густой тени, где его никто не мог увидеть.

Большая машина стояла перед знакомой ему железной дверью. Двое рабочих грузили на нее урны, доставая их из грузового лифта. Одного он узнал — это был Луки; другого он раньше не видел.

Мотор машины шумел, и это его успокоило. В таком шуме легких хлопков выстрела никто, конечно, не услышал.

Шофер сидел в кабине, поднимая урны с помощью гидравлики и автоматически опрокидывая их.

Детектив наблюдал, как трое мужчин, смеясь, переговаривались о чем-то. Второй рабочий выглядел моложе остальных. Сам он говорил немного, но смеялся вместе с остальными.

Когда они закончили погрузку, Луки дал шоферу пакет сэндвичей. Шофер помахал рукой и уехал. Детектив почувствовал облегчение. Он был рад, что рабочие не пригласили шофера на чашку кофе.

Мысль о толстяке Сэме доставляла ему теперь лишь глухие укоры совести. Страха как не бывало. Так, небольшое огорчение.

Он следил за тем, как негры ставили пустые урны в грузовой лифт. От дыхания на холодном ветру у ртов их клубились облачка пара. Младший сдвинул урны в лифте, а сам встал на платформу. Наверху остался один Луки...

Он увидел детектива в тот момент, когда захлопывал за своим напарником дверь. Странное выражение лица, белого поразило Луки. Он не ожидал, что детектив окажется рядом, да притом все еще раздраженный; он полагал, что тот сидит внизу и проводит время за кофе и приятной болтовней с Сэмом.

— Ну как, знал Сэм что-нибудь про вашу машину, босс? — поколебавшись, спросил Луки, стоя перед дверью. Сам того не замечая, он снова взял в руки кабель с железным ключом.

— Он ничего не знал, Джордж, — ответил детектив. — Я, наверное, ошибся...

Луки пригляделся к нему повнимательнее: лицо детектива побледнело, но красные пятна на щеках остались, и все-таки кофе Сэма, очевидно, отрезвил его. Луки улыбнулся облегченно и повесил кабель с ключом на крюк двери.

— Все бывает, — сказал он философски. — Меня, между прочим, зовут Луки, а не Джордж...

— Да, Луки, все бывает. Даже самый лучший детектив иной раз может ошибиться. — Он вынул руку из кармана и провел ею по глазам.

Луки искоса наблюдал за ним. Перемена, случившаяся в этом человеке, сбивала его с толку. Детектив стал совсем другим. Каким-то усталым, скучным... каким-то опустошенным.

— Вообще-то я один из лучших детективов. Просто не понимаю, как это у меня вышло, — проговорил полицейский медленно.

Луки попытался приободрить его:

— Да вы не беспокойтесь, мистер. Я сразу понял, что, если к вашему виски вы добавите немного горячего кофе, все придет в норму. А где вы поставили машину, вспомните.

— Дело вовсе не в моей машине, — сказал детектив. Это прозвучало как признание. — Дело в том, что, проходя мимо, я вдруг связался с вами, цветными. А ведь вы ничего такого не сделали, работали как полагается...

Луки был вне себя от удивления: вот это да, вот что значат проповеди толстяка Сэма! Полицейский, детектив, а запричитал вдруг как обращенный в Армии спасения.

— Ничего страшного, не переживайте, босс, — сказал он. — Мы тут ко всякому привычны. Если белый переберет маленько, ему сразу кажется, что черный у него что-нибудь свистнул... Вы небось с Юга, а?

— В том-то и дело, что нет: я родился на Лонг-Айленде и всю жизнь прожил в Нью-Йорке. Никогда я против вас, цветных, ничего не имел, понять не могу, с чего это вдруг я на вас взъелся? Просто затмение нашло.

Луки часто заморгал, не зная, что и подумать.

— Забудем все, — предложил Луки. — Вы джентльмен, это сразу видно. И если ошибетесь, не боитесь в этом признаться. Другие бы на вашем месте этого не сделали. — Ему все-таки было здорово не по себе. Он просто не привык, чтобы белый признавал свою вину. — Да, для этого нужен настоящий характер! — сказал он импульсивно и тут же пожалел об этом. С чего это вдруг он так нахваливает белого, который так грубо оскорбил его. Он хотел пройти к двери.

— Вы меня извините, — сказал он вежливо. — Я только взгляну, как там Сэм без меня справляется... — Но детектив не пропустил его.

— Послушай-ка, Луки, я хочу рассказать тебе, что сегодня со мной стряслось... Я, парни, перед вами провинился. — Он вздохнул. — Обхожу я сегодня, значит, Таймс-сквер, а там, у автомата на Бродвее, шум. Какой-то пьяный орет, что его обокрала девчонка... Я ее застукал, когда она как раз сворачивала на 47-ю стрит. Хотел я ее тут же упрятать в кутузку, но, смотрю, она вовсе недурна. Тогда я ей предложил, что, если она вернет тому пьяному деньги, а потом пойдет со мной, я ее отпущу... Я уже был пьян, иначе мне это и в голову не пришло бы. — Он снова провел рукой по лицу. Луки не спускал с него глаз, его что-то смутило в рассказе белого. Может быть, то, в каком тоне детектив говорил с цветным о белой женщине, такого они сроду не делают. Но Луки только ухмыльнулся, не подавая виду.

Детектив продолжал монотонно рассказывать:

— По дороге мы заглянули в несколько баров. А потом, когда приехали к ней, меня осенило: лучше всего оставить машину где-нибудь на боковой улице, чтобы ее не заметил патруль. Я поднялся в ее квартиру, и мы выпили еще с полбутылки виски. Дальше я ничего не помню... А когда снова пришел в себя, вижу, что стою на 5-й авеню. Машины нет, и я не знаю, где ее оставил. Хотел было вернуться к девчонке и спросить, но адрес ее забыл. Даже улицу, где она живет. Представляешь, я не помню сейчас ее имени, не то что подробностей... Полез в свой бумажник — пропали сто двадцать долларов.

Луки тихонько присвистнул — этого, наверное, ждал от него белый, сказал прочувственно:

— Ничего нет странного, что вы так расстроились. Я бы тоже расстроился. Но могу вам поклясться: никто из нас к краже вашей машины отношения не имеет, честное слово.

— Сейчас я это знаю, — согласился детектив.

Луки опять хотел пройти в дверь, но детектив преградил ему путь.

— Я скажу тебе одну важную вещь, Луки: только что я поставил крест на всей моей карьере. Все, это конец. Ладно, может, я буду еще работать в полиции, но никогда уже мне не быть таким, каким я был... Нет во мне той гордости... Ничего такого нет. Послушай меня, Луки: мне тридцать два года, и я холост. Хотя женщины меня любят.

— Черт побери, босс. Это видно сразу! Почему бы им вас не любить?

— Меня зовут Мэтт Уолкер, — сказал детектив вдруг и протянул руку. — Называй меня просто Мэтт, Луки.

Луки уставился на протянутую руку, пока не понял, что ему позволено ее пожать. Он сделал это с наигранной восторженностью.

— Мэтт, — сказал он, как бы пробуя это имя на вкус.

— Правильно, Мэтт, — подтвердил детектив. — Но тут еще одно дело. Это не насчет женщин, понимаешь? Не в них причина... Послушай, Луки, я учился в колледже, был капитаном бейсбольной команды. Мог бы перейти в профессионалы, но тут подошел срок службы в армии. Когда через два года вернулся, я уже был не в форме... И тогда я пошел в полицию. Пять лет простоял на одном перекрестке, потом три года ездил в патрульной машине. Вечером посещал разные курсы, сдавал экзамены, чтобы служить в уголовной полиции. Получил диплом с отличием. Результаты в стрельбе гораздо выше средних. Вот уже два года, как я работаю не в форме, а в штатском, в районе Таймс-сквера. Хорошее было время...

Луки вдруг потерял всякую симпатию к нему. «Ох уж эти белые, — подумал он. — Вечно они распространяются насчет своей карьеры!» Но вслух сказал:

— Знаете, что вам сейчас нужно? Парочку Сэмовых жареных цыплят!

— Жареных цыплят... — отозвался детектив, как эхо.

«Он ведет себя как больной»,— подумал Луки. Но внешне продолжал сохранять расположение.

— Вот именно, сэр, жареных цыплят! Они будут очень даже кстати. Сэм наверняка их уже поджарил. Там на всех хватит. Если вам, конечно, не противно есть вместе с нами в подвале. Наверху нам есть запрещено. Иногда мимо проезжает полицейский инспектор и следит за тем, что мы делаем...

При этом известии Уолкер слегка вздрогнул. Но сказал только: «Я не голоден, Луки».

— Для вас цыпленок — это на один зуб! — Луки решился наконец протиснуться мимо детектива. — Пойду крикну толстяку Сэму, чтобы принес, — добавил он. Детектив пошел за ним следом.

— Я бы на твоем месте оставил его в покое, — сказал Уолкер. Но Луки не обратил внимания на его слова. Он открыл дверь в подсобку и громко крикнул: «Эй, Сэм! Сэм!»

Здесь было темно и тихо. Сэм не откликался. Луки с удивлением повернулся к детективу.

— Он давно уже должен был их пожарить, — сказал он неуверенно. — Наверно, пошел в кладовку и сейчас поднимается к нам.

— Нет, он у холодильников, — сказал Уолкер.

Луки бросил взгляд на выключатели. Свет в подсобном помещении был выключен.

— Он там, в темноте? Он что, спит? — спросил Луки недоверчиво. — На него это непохоже.

Лицо детектива вытянулось, он криво усмехнулся:

— А ты пойди проверь!

Какое-то шестое чувство помешало Луки открыть дверь в подсобку. Наблюдая за детективом, он находил поведение его все более странным.

— Ну давай! — сказал детектив. И тут Луки охватило ужасное предчувствие. Но возразить не посмел, его словно загипнотизировали. Он послушно включил свет.

— Открой дверь! — приказал детектив.

Негр хотел отказаться, хотел сказать белому, чтобы тот сам открыл дверь, но тут глаза Луки встретились с блестящими глазами детектива, и воля его иссякла. Он пугливо потянул на себя дверь и, заглянув внутрь, увидел Сэма, лежащего между ящиками с овощами.

— С ним что-то случилось! — вскрикнул он и бросился вперед, чтобы помочь Сэму. — Как это он упал? — Он схватил руку мертвого. — Эй, Сэм, что с тобой? Ты что?.. — Слова застряли у него в горле. Он заметил, как из-под волос Сэма на пол стекает кровь. Чуть погодя Луки прошептал: — Он, это... Он мертвый...

Луки знал, что детектив стоит за его спиной и наблюдает. Он знал сейчас и то, что этот белый убил Сэма, и именно поэтому вел себя так странно.

— Ты тоже не веришь, что это несчастный случай, а? — негромко спросил детектив. — Что я не хотел убивать Сэма?

Луки видел рану на голове Сэма и понимал, что это был не несчастный случай. Но сказал: «Конечно, не хотели...» — И, поскольку эти слова прозвучали не слишком убедительно, добавил громче:

— Вы целились в него, сэр, как перед тем, наверху, целились в меня. И потом... случайно... спустили курок вашей пушки. Это яснее ясного — сразу видно.

— Нет, ты сам в это не веришь. И никто не поверит. Цветной, которого пьяный убил из незарегистрированного оружия, — кто же поверит в несчастный случай?

— Я поверю, шеф. Я вам верю, — это звучало как мольба.

— Никто не поверит, — повторил Уолкер. — Ни судья, ни присяжные — никто... Ты представь себе, что я стою перед судом и лепечу что-то о несчастном случае. На эту удочку никто в мире не попадется! Предположим, там, на Миссисипи, я мог бы спасти свою шкуру, даже если бы мне не поверили. Но в Нью-Йорке? Они посадят меня на электрический стул.

— Нет, босс! — воскликнул Луки. — Я всем скажу, что это несчастный случай... Я скажу им, что я все видел своими глазами. Я скажу, что толстяк Сэм бросился на вас и что вы оборонялись... Что у него в руках был нож... — В голосе его звучало рыдание. — Клянусь вам всеми святыми, сэр, я вам верю.

— Ничего не поделаешь, — пробормотал детектив.

Медленно, очень медленно поворачивал Луки голову к двери. Он плакал, слезы залили все его лицо. Он смутно видел очертания детектива, поднимающего пистолет. Все, что он мог различить, это черное отверстие пистолета.

Он знал, что сейчас произойдет, и понимал, что ничто в мире не сможет этого предотвратить.

...Пуля попала ему между глаз.

Джимми напевал красивый старый спиричуэл своим низким басом, вычищая урны и ставя их к стене у лифта. Всего-то и работы, что доставать их из подъемника, переворачивать и подставлять под сильную струю воды.

Обычно ему в этом деле помогал Луки, а толстяк Сэм тем временем готовил завтрак. Но он знал, что Луки беседует с пьяным полицейским, и не жаловался. Луки был, так сказать, его боссом — он работал здесь дольше остальных. Работа эта для Джимми была не очень тяжелой. Конечно, урны не пушинка, но бог не обидел Джимми силенками.

Внешность часто обманчива: при росте в 1 метр 81 сантиметр и весе в 80 килограммов Джимми на многих производил впечатление подростка.

Этот пьяный коп (1 Коп — презрительная кличка американских полицейских.) злил его. Джимми был голоден, но подняться и посмотреть, что задержало Сэма и Луки, ему не хотелось. Ему не хотелось вступать в перепалку с пьяным белым. Луки и Сэм на это еще способны, а он нет, для этого он слишком горяч. «Ничего, это у тебя пройдет с возрастом», — говорили ему ребята постарше. Только это не совсем так. Тут дело не в молодости. Просто он хотел, чтобы с ним обращались по-человечески, вот и все.

Но есть там полицейский или нет, пора съесть цыпленка! Он испытывал такой голод, что мог бы запросто съесть сразу двух или трех.

Спустившись в подвал, он повесил на вешалку халат, потом спрятал в шкафчик перчатки и шапку.

В коридоре стояли кастрюли с супом, хлеборезка, мясорезка и громадный старомодный холодильник.

Он достал из него три куска буженины, сунул в рот и, жуя, пошел вдоль по коридору к лестнице, ведущей наверх. Перед лестницей была площадка. Отсюда Джимми взглянул наверх и увидел детектива. Уолкер закрывал подсобку, намереваясь отправиться на поиски третьего негра из ночной смены. Он решил немного передохнуть, собраться с мыслями, перезарядить пистолет. Детектив стоял на лестничной площадке боком к Джимми, держа револьвер с глушителем в правой руке. «Он даже и охнуть не успел», — пробормотал Уолкер. Тут он заметил Джимми и резко повернулся. Когда Джимми увидел его искаженное лицо с багровыми пятнами и сверкающими глазами, его первой мыслью было: это привидение! Отсюда, снизу, Уолкер производил впечатление громадины, великана. «Свинья паршивая, напился», — подумал Джимми. Но не остановился, продолжал спокойно подниматься наверх. «Пусть этот идиот не думает, что я его испугался».

Уолкер показал зубы, это было что-то вроде оскала собаки. Не говоря ни слова, он поднял руку с пистолетом и выстрелил.

Джимми инстинктивно пригнулся. Пуля скользнула по левой стороне груди. Джимми охватила ярость, но в этот миг его сознание работало так ясно, как это бывает нередко в момент смерти. Он видел лицо Уолкера словно сквозь увеличительное стекло — каждую прожилку блестящих глаз, каждую капельку пота, каждый волосок на усах.

Все это длилось какую-то ничтожную долю секунды — он успел только ниже пригнуться. «Бросься на негодяя! — приказывал ему мозг. — Отними у него пушку и разбей череп!»

Но все в нем кричало: «Беги, парень, беги!»

Его сжавшиеся мускулы были напряжены до предела. Прежде чем Уолкер успел еще раз спустить курок, Джимми, совершив невообразимый пируэт, перепрыгнул несколько ступенек.

Вторая пуля задела шею. Боль обожгла его каленым железом. Стоял он неудобно — правая нога выше левой. Но тут же сгруппировался, как акробат, готовящийся к рискованному сальто. Бросился через лестничную площадку к противоположной стене и сильно ударился о нее.

— Грязный негодяй! — крикнул Джимми, оттолкнулся от стены и скрылся за поворотом, прежде чем третья пуля Уолкера пробила дыру в штукатурке на том самом месте, где только что была тень головы Джимми.

Он катился вниз по лестнице кубарем. Не в состоянии остановить падения, продолжал кувыркаться как гимнаст, решивший поразить публику рискованным номером.

Уолкер бежал за ним следом. Не заметив последней ступеньки, он упал и оказался на четвереньках.

— Ну подожди же, черная образина! Подожди! — кричал он. Каждый из них жил сейчас своей одной-единственной мыслью: белый хотел убить, черный — спастись.

Джимми свернул туда, где стояли урны. Может, удастся вскочить в грузовой лифт... Тут его подошвы скользнули по разлитому маслу, и он изо всей силы ударился о дверной косяк. Он слышал шаги своего преследователя...

Здесь он недавно включил свет. А не оставить ли детектива в темноте? Но из коридора падала полоска света. Вернуться и закрыть дверь Джимми уже не мог. Он на секунду замер... И тут снова появился Уолкер.

Джимми представлял собой сейчас отличную мишень. Негде спрятаться, негде укрыться, нечем обороняться. Справа рядом с ним стояло ведро с губками. Ногой он ударил изо всех сил по ведру. И в тот же миг Уолкер спустил курок.

Пуля пробила дно ведра — и это спасло Джимми жизнь! Ранив его в грудь, чуть повыше сердца, пуля не убила его, а только сшибла с ног, как мощный удар железного кулака.

Ведро же угодило в Уолкера, и тот тоже упал.

Джимми вскочил и снова побежал, чувствуя, что из ран сочится кровь. Насколько раны серьезны, он не знал. Джимми знал одно: он должен торопиться, исчезнуть, прежде чем Уолкер поднимется и сможет стрелять.

Боковым зрением увидел составленные вместе урны. На бегу он повернулся, схватил две верхние и швырнул в Уолкера. Они снова повалили его. Джимми схватил следующие две и бросил опять. В этом шуме он не мог установить, стрелял Уолкер еще или нет.

Но Уолкер не стрелял. Он весь побелел от злости, он ругался на чем свет стоит, отбиваясь от урн, словно это были живые существа. И тут он увидел, что Джимми побежал к другой двери, к противоположной стене. В полутьме он не рискнул стрелять, тем более что в пистолете оставалась лишь одна пуля. Он заковылял вслед за убегающим негром, разбивая ноги в кровь о лежащие урны.

Джимми со всего разбегу бросился на деревянную дверь. Ржавый замок поддался. Дверь открылась и с грохотом ударилась о стенку узкого темного туннеля, который вел в соседний дом. Джимми знал, что этот ход ведет к другому, соединяющему все подвалы микрорайона. «Где-то здесь должен находиться управляющий, — подумал он с надеждой. — Где-то должны быть ночные портье, уборщицы, может быть, даже вооруженные ночные сторожа...» Но здесь, в лабиринте темных коридоров, были только двое, он и этот взбесившийся полицейский с бесшумным оружием.

Уолкер не отставал. Он то и дело натыкался на стены коридора, непристойно ругался, боролся с желанием достать свой служебный пистолет и сделать несколько выстрелов наугад.

Джимми со всего размаху ударился головой о стену. И почти без сознания упал на пол.

Его стоны услышал Уолкер. Остановился и начал искать в темноте блеск глаз: сколько раз ему приходилось слышать, будто в темноте глаза негров светятся, как кошачьи. Он держал оружие наготове, чтобы спустить курок в тот же миг, когда увидит этот блеск.

Джимми все-таки сумел подняться на ноги. Он чувствовал себя так, словно кто-то избил его железной цепью. Лишь инстинкт самосохранения держал его на ногах. Он снова побежал.

Вдруг ход круто повернул направо, там шли три ступеньки. Джимми снова упал и содрал о грубый цементный пол кожу. Резкая боль подхлестнула его, придала новые силы. Скорее!.. Уолкер достал из пиджака карманный фонарь; узкий луч света указал ему на поворот и ступеньки. Но в это время Джимми свернул за угол. Секунду Уолкер размышлял, не стоит ли перезарядить пистолет. Но такой потери времени он не мог себе позволить, он должен идти за негром по пятам.

Джимми все бежал, вытянув правую руку вперед, а левой касаясь стены. Он еще два раза свернул за угол и оказался вдруг перед коротким освещенным коридорчиком.

Как будто шагов преследователя не слышно. В нем родилась надежда.

Но вот шаги послышались снова!

«На помощь! — закричал он и закрыл дверь. — Помоги-ите!»

Никакого ответа.

Он свернул за угол в тот момент, когда Уолкер появился в конце освещенного коридорчика. А Джимми оказался в другом коридоре — чистом, светлом, с гладким бетонным полом. Он повернул направо. Увидел перед собой массивную дубовую дверь. Если дверь не поддастся, он мертвец.

«Эй! — услышал он голос.— Эй!»

Он не стал оглядываться. «Да стреляй же, подонок! Кончай...»

Дверь открылась.

«Эй! Эй, ты!» — кричал белый сзади.

Помещение оказалось очень большим. Сквозь открытую дверь свет падал на длинный ряд электрических швейных машин. Джимми чувствовал себя как бы невесомым, он словно плыл...

Закрыв за собою дверь, бросился всем телом на нее. И тут он неожиданно нащупал замок. Надежный, большой замок. Прошла минута, другая...

— Эй! Что это здесь за шум? — услышал он незнакомый голос.

Но теперь Джимми был уже не в состоянии понять, услышал он его или это только почудилось.

Джимми потерял сознание и рухнул на пол...

Продолжение следует

Перевел с английского Е. Факторович

Не бойтесь: это просто кобра

«Змей свернулся кольцами, устремив не ведающий жалости или страха взгляд на жрицу, почтительно ему поклонившуюся. Продолжая свой напев, она подняла высоко над головой сложенные ладонями руки и, вытянувшись на пальцах, стала раскачиваться в стороны боковыми изгибами на плотно сомкнутых ногах, сохраняя удивительное равновесие. Раскачивание учащалось. В такт ему громадный змей стал ерзать по полу, извиваясь, и поднялся так, что его голова оказалась на уровне прически жрицы... Змей раскачивался в такт со жрицей, медленно приближаясь. Внезапно она вытянула правую руку и погладила чудовище по голове, неуловимо быстро отпрянув от разинутой пасти, которая ударила в место, где за долю секунды перед этим было ее лицо.

Снова повторилось раскачивание и пение, жрица, с красотой и соразмерностью танцовщицы, переступая босыми ногами, приближалась к змею. Улучив момент, она взяла обеими руками его голову, поцеловала и опять отпрянула. Змей бросался с едва заметной глазу быстротой, но всякий раз повелительница змей точно угадывала его намерение и отстранялась еще быстрее. Трижды молодая женщина целовала змея в голову, с непостижимой легкостью ускользая от его укуса или подставляя змею край своего передника, куда он погружал свои длинные ядовитые зубы. Наконец раздраженный змей взвился спиралью, бросился на девушку, промахнулся и замер, качаясь и нацеливаясь снова. Жрица выгнулась, хлопнула в ладоши опущенных рук и молниеносным рывком вперед на одно кратчайшее мгновение прижалась губами к змеиной пасти...»

Так описывал ритуальный танец со змеей в далеком прошлом ученый и фантаст Иван Ефремов.

А вот эпизод из современного фильма об экспериментах со змеями. Ситуация немного напоминает корриду, правда, с существенной разницей: зрители отсутствуют, на импровизированной арене двое — экспериментатор и кобра. Совсем как матадор, человек держит в руках, немного отставив в сторону... нет, не мулету — прозрачный пластиковый экран. В метре от человека, с поистине лебединой грацией изогнув туловище, раскачивается змея. Молниеносный бросок... Змея метит в незащищенную часть тела экспериментатора, но... в воздухе мелькает прозрачный щит, и зубы кобры скользят по пластику.

Опыт повторяется еще и еще раз...

Возможно ли такое? Как в историческом повествовании отделить правду от вымысла? И как выяснить, что мы видим на экране: документальные кадры или кинотрюк?

Прежде всего уточним, о каких змеях идет речь. Во втором случае это наиболее распространенная из кобр — очковая змея. Ефремов же, без сомнения, описывает королевскую кобру (Naja bungarus) — самого крупного представителя ядовитых змей на земном шаре. Средняя длина ее три-четыре метра, однако и в наши дни в Индии встречаются экземпляры до пяти метров длиной, а во времена, к которым писатель относит действие своего романа «Таис Афинская», то есть почти двадцать пять веков назад, когда пресмыкающихся не истребляли хищнически в угоду моде, змееловы вполне могли поймать и десятиметрового гиганта.

Можно ли уклониться от броска кобры? В одной из своих книг известный немецкий ученый Бернгард Гржимек приводит интересный расчет. Оказывается, удар даже самой быстрой змеи — зеленой мамбы — длится около трети секунды, в то время как тренированный человек может среагировать чуть ли не в два раза быстрее. Гржимек ссылается на гипотезу, согласно которой змеи, и прежде всего кобры, в конечном итоге оставляют попытки напасть на работающего с ними человека именно потому, что, неоднократно проделав это, убедились в бесплодности своих усилий.

Но вернемся к танцу со змеей. Не вымысел ли это? Нет. Многотысячелетняя история Индии и сопредельных с нею стран изобилует эпизодами, подтверждающими захватывающий рассказ писателя.

Приведем отрывок из дневника известного путешественника XIX века Рондо:

«В шесть вечера на борт нашего судна поднялся индийский факир. Он был бедно одет, но в знак принадлежности к высокому рангу кудесников его тюрбан украшали три павлиньих пера. Факир поставил перед собой плоскую корзинку, в которой, свернувшись, лежала Cobra de Capello. Под монотонные звуки флейты змея начинает медленно выпрямляться. Кажется, будто она сидит на свернутом в кольца хвосте. Кобра делает в направлении факира резкие выпады, будто хочет его укусить. Заклинатель неотрывно смотрит на змею с каким-то остекленелым блеском в глазах. Через десять-двенадцать минут та успокаивается и монотонно покачивается под замедляющийся темп флейты. Кажется, она становится все более сонной, глаза ее, вначале выражавшие лишь желание немедленно напасть на заклинателя, теперь делаются неподвижными и зачарованно следят за движениями факира. Индус пользуется этой расслабленностью змеи, медленно приближается к ней, не прекращая игры на флейте, и прижимается к ее голове щекой и языком. Это длится всего одно мгновение — рассерженная змея бросается на смельчака, но тот уже отступил на безопасное расстояние.

Матросы выражают сомнение, действительно ли у змеи есть ядовитые зубы, и готовы уплатить за доказательство испанский пиастр. Фокуснику приносят черного петуха, и он протягивает его кобре. Змея приподнимает свою смертоносную голову, разглядывает добычу и кусает петуха. Тот, в испуге трепеща крыльями, несется по палубе. Через шесть минут у петуха начинается рвота, он падает навзничь, вытягивает лапки и околевает...»

Простим путешественнику некоторую некомпетентность, вполне понятную в его время. Откуда ему было знать, что вовсе не звуки флейты завораживают змею, и уж тем более не мог он предвидеть, что через много лет в той же Индии ученые проведут опыт с магнитофоном, опровергающий все представления о «музыкальных способностях» змей: из динамика будет литься традиционная мелодия флейты, а рядом будет спокойно лежать свернувшаяся в кольца кобра, не выказывая ни малейшего желания начать свой знаменитый танец. У змей нет внешних органов слуха, колебания воздуха, производимые музыкальным инструментом или проигрывающим устройством, не воздействуют на них, зато они чрезвычайно тонко реагируют на малейшие движения в окружающей среде. Механизм змеиного танца еще недостаточно хорошо изучен. Но многие исследователи сходятся на том, что монотонное раскачивание тела факира само по себе «зачаровывает» змею, и в предотвращении смертельного броска флейта играет только второстепенную роль, работает больше на зрителя, чем на кобру, создает всего лишь психологический эффект. Следует добавить, что заклинатель, описанный Рондо, был своего рода исключением из правила. Исключением в том смысле, что его кобра была действительно смертоносна. На практике редко у кого из уличных факиров — повторяем, именно факиров — можно найти «артиста» с нетронутыми ядовитыми зубами. Их вырывают у кобры сразу же после отлова, и танец змеи перед факиром может вызвать трепет лишь в душе непосвященного зрителя.

Известно и другое: у большинства подобных заклинателей змеи долго не выдерживают. Как ни странно, из ядовитых рептилий кобры — самые нежные существа. Вне привычных условий охоты и добычи пищи они «объявляют голодовку». Лишенная ядовитых зубов кобра может протянуть месяц, от силы два. Затем она гибнет от истощения, и заклинателю приходится искать себе новую «артистку».

Однако факиры, заставляющие кобру ритмично раскачиваться под звуки флейты, не единственные представители столь распространенной на Востоке профессии укротителя змей. Помимо них есть еще целая группа людей, которым чужды как варварское обращение с кобрами, так и стремление превратить древний обряд в безопасную игру, лишенную романтики риска. Это танцоры со змеями.

В Бирме, например, такие танцоры находятся на государственной службе, а самым смелым из них присуждается почетное звание «асани» — герой. Поэтому исполнительницу танца со змеей, запечатленную на наших фотографиях, зовут не просто Сан-Сан — так ее звали, пока она не доказала свою высокую квалификацию, — а Асани Сан-Сан.

Первая часть ее представления — игра с питоном — для работающих со змеями номер достаточно заурядный. Он входит в репертуар многих заклинателей и укротителей, хотя само по себе это занятие вовсе не безобидное. Тигровый питон бывает длиной до 6—7 метров и весит около ста килограммов. У него нет ядовитых зубов, однако укус его наносит тяжелые раны и может вызвать заражение крови.

Но главный элемент программы Асани Сан-Сан — поцелуй со змеей — могут повторить лишь несколько человек в мире. Из поколения в поколение семья Сан-Сан передает опыт укрощения змей. Посторонних к этому ремеслу не допускают: ведь только великолепное знание поведения рептилий, отличная тренированность тела, доведенная до абсолюта быстрота реакций позволяют танцовщице повторять свой фантастический трюк из недели в неделю, из года в год. Заклинатели змей, танцоры со змеями в большинстве своем индуисты, а это имеет вполне определенные причины. Индуистская мифология включает массу легенд, где в числе основных действующих лиц фигурируют кобры. Чаще всего им отводится роль защитников легендарных героев от врагов и всевозможных напастей. Даже сам великий Кришна испытал на себе покровительство королевы змей. В непогоду она распускала над ним капюшон, предохраняя таким образом от дождя и града, в жаркие дни уберегала от испепеляющих солнечных лучей.

Сохранились строки из старинного стихотворения, скорее даже стихотворной молитвы, обращенной к кобре:

О, укрой под капюшоном,

не дай душе изведать страх

И усмири тревогу, стучащую в моем сердце.

Помимо магической силы, приписываемой капюшону, в сознании индуистов кобра издавна ассоциировалась с изобилием и в наше время остается символом плодородия. Танец со змеей — в первую очередь традиция, дошедший до наших дней старинный обряд поклонения священному животному.

Ну а если все-таки кобра «не поверит» в добрые намерения танцора и пожелает нанести удар? Заклинатели змей исключают такую возможность: у них есть поверье — если пообещать кобре отпустить ее через год на волю, она не тронет. И тут мы подошли к, возможно, самой удивительной детали нашего рассказа: кобры действительно не трогают. Словно бы убедившись в доброжелательности своих хозяев, они прониклись идеей взаимопонимания и решили твердо выполнять условия столь джентльменского соглашения.

П. Багаев

Content

Вокруг Света Журнал «Вокруг Света» №07 за 1974 год

След в пустыне

Варшавские Деревья

Дорожные встречи

Юрий Иванов. Мы ловим большую рыбу

Неспокойный Калью

Один на один с Мараньоном

Письма к живым

В царстве Щелкунчиков

Голоса забытой империи

Доска через ручей

Возвращение Гомера

Человек из деревни Ручей

Тысяча миль отовсюду

Утоление жажды

Племя на кварцевых холмах

В. Владимиров. Ложь

Свет под водой

Честер Хеймс. Беги, негр, беги!

Не бойтесь: это просто кобра