Вокруг Света

Журнал «Вокруг Света» №06 за 1975 год

Лестница в облака

Репортаж с борта атмосферного зондировщика

Стоит тихое утро. Совсем непохожее на предыдущие, в которые нам приходилось взлетать. Нет ни пурги, ни ветра, сбивающего с ног, ни тумана. От солнечного тепла медленно рассеивается дымка. Начинают просвечивать горы, окружающие аэродром, и, глядя на них, легко вспоминаешь место, где вчера остановились на ночлег. Засыпанная снегом деревушка на берегу речки, черные острые пирамиды елей на склонах гор, желтый свет уличных фонарей в прозрачной синеве горного утра... И как всегда, немного жаль расставаться с землей, ибо знаешь, что картина эта померкнет с первыми вздохами турбин, как померкли картины других рассветов, пейзажи других широт. Каждое утро мы стремимся в свой самолет, будто он и есть наш самый родной на земле дом.

Стартовав из Москвы несколько дней назад, мы уже успели отработать над заснеженными просторами Арктики, изучали атмосферу над Дальним Востоком и Средней Азией. Остается совсем немного, чтобы завершить полет по периметру нашей страны, и все участники экспедиции охвачены единым желанием побыстрее замкнуть это гигантское кольцо...

Выбран трап, захлопнут люк. Начинает раскручиваться винт первой турбины. В кабине звучат отрывистые слова подготовительных команд. Пока только здесь, в этом отделении корабля, уже возникла напряженная атмосфера труда. Ученые подключатся к ней потом, в полете. Вой четырех турбин сливается в единый грохот. Самолет, как коня, почуявшего дальнюю дорогу, временами пробирает мелкая дрожь, тонко побренькивают металлом переборки. В командирском кресле Владимир Иванович Шубин вслушивается в слова предстартовой проверки. Предполетную «карту» читает высокий радист; по едва шевелящимся губам остальных членов экипажа трудно угадать, кто ему в тот момент отвечает, но радист уверенно пробрасывает на «карте» еще одну костяшку.

«Готово», «Включено», «Работает». Лицо Шубина, на земле часто озаренное улыбкой, теперь сосредоточенно, отрешенно. Вот сквозь шум в динамике раздается и его голос. «Благодарим за гостеприимство, до новых встреч», — говорит он, и техник на земле, связанный с нами телефонным кабелем, прощаясь, желая счастливого пути, отсоединяет кабель, будто узду снимает с корабля. Самолет начинает движение. Катит мимо рядов пассажирских лайнеров и замирает ненадолго на полосе. Последние проверки перед полетом, случайностей не должно быть. «Скорость 100... 120... 200...» —.отсчитывает штурман показания на приборе. В динамике тихо и явственно звучит его резкий голос. Все быстрее несется навстречу бетон полосы. «Все команды, — вдруг говорит, низко наклонившись ко мне, доктор физико-математических наук Шляхов, — записываются сейчас в «черный ящик». «200... 230... — продолжает свой отсчет штурман, отсчет убыстряется и, наконец, — взлетная, взлет, шасси убраны...» Бешено несущаяся навстречу полоса разом пропадает, самолет задирает нос, в стекла ударяет яркий свет неба. Летим— и напряжение, царившее доселе в кабине, медленно оседает. Сбоку я вижу, как чуть улыбается Шубин.

— Не правда ли, занятно придумано? — продолжает свою мысль Шляхов. — Даже если от самолета ничего не останется, то «черный ящик» сохранит голоса летевших на нем людей, все вплоть до мельчайших интонаций.

Я привык к своеобразному мышлению Шляхова, по программе которого выполняются исследования в полете. И действительно, некая странность в этом есть — голоса и интонации переживают живое, но мысль его родилась при взлете неспроста и отнюдь не от страха. Исследователи атмосферы должны быть готовы ко всему. Достаточно вспомнить, что им приходилось ходить на грозу, пронзать «запретные» облака, изучать странное явление — турбулентность ясного неба, когда, казалось бы, вопреки всем законам самолет начинает бросать в воздушные ямы. Шляхов хитро поглядывая на меня сквозь очки, улыбается. Старая экспедиционная привычка — подзавести, проверить на прочность новичка.

— С Шубиным, — говорит он, — можешь не беспокоиться, летать не страшно. С ним я готов летать хоть к черту в пекло. Прекрасный пилот.

С Шубиным, — продолжает Шляхов, — мы впервые на этом типе машин вошли в облако вертикального развития. Это было огромное облако, выбравшееся за тропосферу, с красивейшей белоснежной наковальней километров девять высотой и до семидесяти в диаметре. Даже издали оно внушало беспокойство, как на море огромный айсберг — не знаешь, чего от него ждать. В любой момент он может расколоться и подмять под себя корабль.

Про то, что творится в таком облаке, толком тоже не знали. Имелись предположения, что восходящие потоки там так сильны, что могут разрушить самолет. У Шубина к тому времени был богатейший опыт полетов в различных условиях, молнии не раз оплавляли консоли на крыльях его самолета. Я спросил его, может ли он войти в облако, зная — зря рисковать Шубин не станет. Он будто создан для полетов с нами, учеными. «Хорошо, — сказал он, — раз это для науки важно, попробуем». Я бросился в салон к приборам, все было приведено в готовность, мы ждали. Вблизи облако казалось еще грознее, мрачно сгущалась темень. Мы входили в облако снизу и старались лететь по стволу его центральной части. Все готовы были к болтанке, к броскам, к грохоту и треску молний. Но нас встретила тишина, если не считать обычного рева моторов. Это было очень неожиданно. На высоте семи километров кабину озарил первый разряд, на высоте восьми — второй, и все. Когда выбрались из облака, даже не верилось, что все так удачно прошло. Наблюдения были ценнейшие, и, главное, мы узнали, что на такой машине работать в облаке возможно...

— Высота семь с половиной тысяч, — раздается в салоне голос штурмана. — Начало режима. Приступаем к работе. Координаты... температура за бортом... время московское...

В этот миг на всех приборах делается первая отметка. Самописцы начали вести показания различных датчиков, вынесенных за борт самолета.

Летающая лаборатория — это корабль, приспособленный для проведения научных наблюдений в атмосфере. Для различных съемок у него есть исключительно прозрачные стекла, для визуальных наблюдений — блистеры, в которые наблюдатель может выставить голову и видеть даже то, что творится над самолетом и позади его. Весь самолет заполнен аппаратурой для постоянных наблюдений и без труда может быть переоборудован для проведения исследований по новым программам. Внутри салон ничем не отличается от земных лабораторий — ряды столов, уставленных приборами, за ними люди. Молодые и пожилые. Тут есть и наблюдатели, и ученые, развивающие свои программы и методы. Шляхов, проходя мимо скромно потупившегося молодого человека с большими залысинами, не преминет заметить, что его проблема — измерение влажности в атмосфере — одна из важнейших; потом выделит еще одного, который работает с новыми приборами для непрерывного измерения углекислого газа, пошутит: «Я сразу поверил, что он далеко пойдет». Потом остановится около Нины Васильевны Зайцевой, научного руководителя работ, посмотрит, как действуют экспериментальные приборы, измеряющие длинноволновую радиацию. Это очень тонкая штука — прибор, который измеряет такую радиацию. Создатель его — лохматый парень в очках — сидит тут же и без конца пишет формулы. В этом полете проверяется действие прибора над различными подстилающими поверхностями земли, излучающими эту радиацию. Над заснеженной тундрой, тайгой, горами, над морской поверхностью и пустыней, над которой мы неслись в эту минуту.

Самолет к тому времени, делая площадки, как бы шествуя по лестнице, по ступенькам тысячу метров каждая, снизился до пятисот метров, и в блистеры хорошо были видны редкие овцеводческие фермы, дороги, проложенные от них в песках. Будто мы летели на воздушном шаре... Не вдаваясь в научные дебри, чтобы смысл был ясен непосвященному, Шляхов сказал, что его задача — это научиться измерять энергию атмосферы в определенном объеме воздуха. Тогда, если он будет знать, где энергии в атмосфере больше, а где меньше, можно будет предугадывать ее перемещение, а значит, давать прогноз погоды.

— Обрати внимание, — говорил он, — для составления прогнозов пользуются пока метеорологическими данными. А сколько элементов должны пронаблюдать метеорологи! Ветер, давление, температуру, влажность, облачность... Для измерения же энергии понадобится всего лишь один прибор. Что скажешь, — спрашивал он меня. — Красиво?

Это было красиво, несомненно. Но на деле оказалось не так уж просто, как он объяснил, и не так близко к завершению. Пока лишь велись эксперименты. Сейчас во всех странах мира ученые бьются над решением проблемы составления долгосрочного прогноза погоды, ищут во многих направлениях, и, возможно, метод Шляхова весьма пригодится им. Когда-то Василий Иванович Шляхов, прибегнув к опыту измерения радиации, поразил научный мир, правильно предсказав самую минимальную температуру Антарктиды.

Тогда там только открывали внутриконтинентальные станции. Никто не знал, какая погода ожидает будущих полярников в разгар зимы, к каким «минусам» им готовиться. Американцы обещали минус 125 градусов, наши ученые — 117. Шляхов сказал, что будет минус 85 плюс-минус 2 градуса. Его прогнозы сбылись. Пока зарегистрирована минимальная температура минус 88,3 градуса...

Самолет снова уходит вверх от пустыни. Площадки следуют одна за другой. Стюардессы разносят обед. Люди едят на ходу, за рабочими столами. Высота десять с половиной тысяч метров. Мы вышли из тропосферы, облака внизу, над нами ясное небо. Я высовываюсь в блистер. Шлейф отработанных газов, как распущенный хвост павлина, остается далеко за нами. Снизу, с земли, самолет сейчас кажется чуть больше булавочной головки, и тот, кто видит нас такими, пожалуй, точнее всего воспринимает происходящее. Один из теоретиков группы, Иван Макарович Кравченко, говорит, что хотя мы именуем себя летающей лабораторией, а на самом деле лаборатория — это атмосфера, а мы — зонд в ней, крохотный зондик. Носимся и изучаем ее, потому что не можем, не в силах проиграть, смоделировать в наземных лабораториях процессы, возникающие в ней. И даже глобальные эксперименты в атмосфере, которые проводятся сейчас одновременно несколькими странами, где используются корабли погоды, несколько летающих лабораторий, спутники, не сразу принесут нам разгадку многих тайн изменения погоды.

— А мы летали в этом первом глобальном, — говорит вдруг сидящий через стол начальник летной экспедиции Юриков. — В «Тропексе-74»...

Юриков, пожалуй, самый старый на самолете человек. Его жизнь, можно сказать, история ЦАО ( ЦАО — Центральная аэрологическая обсерватория.) . Он пришел в Долгопрудную, где обосновалась эта исследующая атмосферу организация, в те времена, когда там строили дирижабли. Он помнит, как приезжал туда генерал Нобиле. Сам Юриков летал на первых советских дирижаблях, участвовал в установлении рекордов и терпел катастрофы. Теперь он научился рассказывать про это смешно, хотя катастрофы всегда были катастрофами. Еще он летал на воздушных шарах. Поднимал — в грозу — первый воздушный шар с учеными на борту. Про это Юриков не особенно любит вспоминать. По молодости, как он однажды признался, не смог он тогда пересилить в себе чувство ложного стыда, взлетел, хотя в душе понимал, что полет очень рискован. Центр грозы был как раз над Долгопрудной. Молнии сверкали не переставая, стрелка прибора зашкаливала. Сделав несколько площадок, поднявшись на высоту в триста метров, видя бледные лица ученых, Юриков решил опускаться. Сетка наполненного водородом шара была опутана проволокой, над шаром торчал штырь, достаточно было искры от молнии, чтобы водород воспламенился. Но когда стали снижаться, ученые взмолились, и Юриков, спустившись на лесную поляну, вопреки инструкции не выпустил газ из шара. Привязав шар, опустив его ниже деревьев, они переждали ночь в лесу, а утром, сбросив мешок балласта, взлетели, догнали грозу и провели множество исследований, следуя невдалеке от нее.

— Черт бы побрал все эти инструкции, — говорит Юриков, закуривая. — Вот и в Дакаре они нас едва не подвели. Пилота нам дали отличного, привыкшего летать на международных трассах, а там все по инструкции — от трассы ни-ни, самолет от самолета — не ближе чем за десять миль. А у штаба глобального эксперимента такие требования: входить в облака вертикального развития, для сверки приборов летать вокруг метеобашни высотою в сто футов и уметь ходить строем, эскадрильей в три-пять самолетов для сравнения показаний приборов различных лабораторий. Там и англичане и американцы были, до восьми самолетов работали одновременно. На разных высотах в одном облаке несколько самолетов кружили. Вначале наш пилот даже растерялся: что делать, все вопреки правилам, но ведь и мы — самолет погоды. Пришлось работать как все. В первое облако входить было страшно, хотя я и летал уже в облаках. Но те, что над Атлантикой, побольше были. Километров до шестнадцати высотой... Оказалось, что они порыхлее наших и совсем не страшны. Потом мы уж и внимания не обращали на них. Пожалуй, побольше хлопот нам доставляли американцы. На их самолетах летчики все военные, лихости в них хоть отбавляй. Во время полетов строем так и норовят к самому крылу прижаться. На вираже, говоря по секрету, наш пилот от злости даже приподнимался — идут крыло в крыло, не сдвинутся, не шелохнутся.

Лихость всегда в почете у молодых, — продолжал Юриков, словно вспомнив свою молодость. — И над нашим пилотом начали было потешаться. Но тут представился случай показать и ему свой класс. На взлете в Дакаре два грифа врезались в наш самолет. От удара у многих в тот момент екнуло сердце. Один гриф застрял в турбине, второй оставил вмятину в борту. Пилот не растерялся, это уж я вам как бывший пилот скажу. Тяжелую, заправленную под пробки машину посадил на трех двигателях, да так, словно ничего и не произошло.

— Высота пятьсот метров, — слышно объявление штурмана. — Последняя площадка. Координаты... температура за бортом... время московское...

Седьмой час полета подходит к концу. Через полчаса посадка. По лицам видно, что люди утомлены. Будто не машина, а они шагали все это время по гигантским ступеням тропосферы... Все только и говорят о городе, где нам предстоит провести ночь, о земле. Мысли всех сейчас прикованы к ней, каждый, похоже, думает — как же на ней хорошо отдохнуть. Исследователи атмосферы завершают еще один цикл работы. Той работы, которая в конечном итоге поможет ученым разобраться в механизме погоды, предсказывать задолго ее изменения — составлять долгосрочный прогноз, оберегая людей от стихийных внезапных бед.

Борт 75716, летающая лаборатория ЦАО

В. Орлов, наш спец. корр. Фото автора

Могикане Восточной Африки

Горы, превращенные в крепость

Вообще-то, бвана (Бвана (суахили) — господин, начальник.), обычаи таковы, что за день перед тем, как отправиться в эти горы, чужестранец должен послать перед собой человека, чтобы тот разложил на дороге подарки и, главное, связанные особым образом зеленые травяные веники. По этим веникам люди ндоробо узнают, что гость идет к ним с миром, и на следующее утро беспрепятственно пропускают его, — объяснил мне мой проводник Тивас, когда мы вслед за ослами начали подниматься по едва заметной тропе, прорубленной в красных гранитах. Тропка вела вверх, в горы Ндото, возвышающиеся среди черных лав и желтых песков к юго-востоку от озера Рудольф. В этих горах нашли свое последнее убежище загадочные ндоробо.

— Ты умеешь вязать эти веники? — осведомился я.

— Конечно, иначе я бы никогда не мог водить пастухов-самбуру к людям ндоробо, — отвечает Тивас.

— Но, послушай, ко мне это не относится, ведь самбуру — давние конкуренты и враги ндоробо, а я ничего не сделал им плохого. Наверное, они пропустят нас без веников.

— Как знаешь, бвана. Только не выходи вперед, иди в середине отряда и лучше всего держись за хвост ишака.

Так я и сделал. Держаться за хвост ишака оказалось делом очень выгодным и удобным. Название гор Ндото произошло от масайского «Олдоинье Лоондото» — «Горы маленьких скал». И действительно, чем выше мы поднимались в горы, тем отвеснее делалась дорога и тем больше круглых камней, которые масаи считают мелкими скалами, преграждали нам путь. Равновесие приходилось удерживать с трудом, и ослиный хвост в этих условиях оказался для меня большим подспорьем.

И вдруг жалобный крик, переходящий в стон, и осел, возглавлявший наш отряд, вместе с навьюченной на него кинокамерой и палаткой кубарем летит вниз, ударяется об огромный камень, раза два конвульсивно дергается и замирает.

— Никто не двигайтесь с места! Слышите, никто! — повелительно кричит Тивас и на пятой точке съезжает по камням к ослу.

Вскоре он машет мне рукой, чтобы я приблизился. Осел, конечно, мертв. Но что с ним случилось? Ведь для этого животного, приспособленного к переноске тяжестей по головокружительным кручам, наша дорога не представляла никаких трудностей.

Тивас уже все выяснил. Он слегка поворачивает ослиную голову и показывает застрявшую чуть выше глаза крохотную, будто игрушечную, стрелу.

— Ндоробо не увидели на дорогах веников мира и не обезвредили свои самострелы. Если мы пойдем дальше, погубим всех ослов, а затем погибнем сами. Тот, кто пойдет первым, первым и умрет. Яды у ндоробо сварены на совесть.

— Значит, надо было все-таки класть веники?

— Конечно, — не задумываясь говорит Тивас. — Сегодня придется спускаться вниз и искать вдоль рек особую траву для веников, завтра — раскладывать их на тропе, а уже послезавтра, если ндоррбо примут веники, спокойно подниматься по тропам в гору.

Так мы снова оказались внизу, в пыльном поселке Барангби, где я еще вчера покупал у людей племени самбуру ишаков, а потом до полуночи беседовал со святыми отцами из католической миссии о местных обычаях и нравах. Но и они ничего не могли рассказать о ндоробо.

Нет, наверное, африканской страны, где не существовало бы минимум одного племени, которое авторы краеведческих брошюр не называли бы загадочным. В этом отношении рекорды загадочности бьют племена, принадлежавшие к малым расам — койсанской и пигмейской. Их представители в очень древние времена заселили в Африке огромные территории, были хозяевами центральной и южной частей континента. Но затем под влиянием миграций более развитых в культурном отношении и многочисленных народов негроидной расы, говорящих на языках банту, нилотской и кушитской семей, они были оттеснены в труднодоступные, малопригодные для человеческого существования территории. Зачастую это все, что мы можем сказать о прошлом этих племен. Мало? Конечно. Но о ндоробо мы знаем и того меньше, поскольку никто из ученых точно и определенно не решился сказать, к какой расе они принадлежат.

Из легенд и сказаний крупных народов, населяющих Кению, мы можем узнать, что в те далекие времена, когда они пришли на плодородные центральные кенийские нагорья — масаи с севера, со стороны озера Рудольф, кикуйю — с запада, эти благодатные земли не пустовали. Пять малочисленных племен жили в горных лесах и долинах — мвоко, нгиува, гумба, ати и ндоробо. Все они были низкорослы и миролюбивы, не знали ни земледелия, ни животноводства и существовали исключительно охотой и бортничеством, то есть вели такой же образ жизни, что сегодня ведут пигмеи и бушмены.

Трудно сказать, что произошло потом. То ли причиной тому были частые браки малочисленных лесных охотников с многочисленными соседями, то ли нашествие воинственных нилотских племен с севера, обрушившихся на земли аборигенов, то ли невиданные прежде эпидемии холеры, черной оспы и лихорадки, косившие в конце XIX века целые племена, а может быть, и то, и другое, и третье вместе, но к тому времени, когда европейцы попали в Центральную Кению, мвоко, нгиува, гумба, ати на свете уже не было.

Остались «последние из могикан» — немногочисленные ндоробо, или, как они сами себя называют, «окейк». По тем чертам, которые выделяют окейк среди окружающих их племен, некоторые ученые утверждают: ндоробо не негроиды, у них сохранилось много черт, сближающих их с представителями койсанской и пигмейской расы. Быть может, они самый северный «осколок» древнейших обитателей Африки.

Трагическая судьба ндоробо в этом веке известна достаточно хорошо. В колониальной Кении от земельных захватов англичан в первую очередь пострадали ближайшие соседи ндоробо — кикуйю, нанди, масаи. А это, естественно, не могло не отразиться на взаимоотношениях племен друг с другом. После того как англичане отобрали у нанди все их плодородные земли на равнинах, те начали подниматься в горы и расчищать под свои поля лес. На годных опушках, где охотились ндоробо, появился масайский скот. Не имея представления о частной собственности, о том, что такое договор и право, ндоробо зачастую по неопытности подписывали с кикуйю соглашения, в соответствии с которыми за одну корову передавали им сотни, тысячи гектаров земли. Нередко кикуйю и другие племена истребляли ндоробо, занимая их земли.

В довершение ко всему англичане запретили ндоробо охотиться на что бы то ни было в районе Абердер. Потом охота была запрещена и вокруг горы Кения. А поскольку вне склонов Абердера и горы Кения тропических лесов в Кении вообще нет, то охотиться ндоробо стало негде. Так целый народ, некогда здоровый и веселый, славившийся своими танцами, песнями и баснями о хитрых и мудрых животных, полностью был лишен колонизаторами средств к существованию. Как бы тяжело ни было в колониальной Кении земледельцам-кикуйю или скотоводам-масаи, им все же не запрещали ни обрабатывать крохотные поля у своих хижин, ни пасти скот в выжженной солнцем степи. А ндоробо, племени охотников, запретили охотиться под страхом попасть в тюрьму или угодить на принудительные работы. Единственное, что им разрешали, это заводить ульи в лесных лощинах и саванне и выбирать из них мед.

Трудно, очень трудно было в Кении многим племенам. Но никто из них не был полностью согнан с земли своих отцов, рассеян по всей стране. А с ндоробо произошло именно так. Их лишили собственной этнической территории. Рассеяли по всей стране. И появились ндоробо-масаи, ндоробо-кикуйю, ндоробо-нанди — в зависимости от того, среди какого народа они живут. Они утратили родной язык — еще одна огромная помеха при установлении прошлого окейк — и говорят сейчас на языках «племен-хозяев». Каких-нибудь полвека тому назад их было не меньше пятидесяти тысяч, сейчас — чуть больше двадцати.

У нанди в семьях богатых скотоводов и владельцев чайных плантаций, где ндоробо начали работать батраками, за ними закрепилась презрительная кличка «ихдыныш» — «нечеловеческие люди». Кикуйю до сих пор считают, что согнать решившего заняться земледелием ндоробо с его поля совсем не грех, поскольку те до сих пор не имеют представления о частной собственности. И только благородные масаи. эти аристократы саванны и по традиции покровители ндоробо. позволяют им сегодня селиться свободно на своих землях, обзавестись двумя-тремя коровами или вдали от дорог, чтобы не было неприятностей от властей, охотиться на антилоп и зебр. Однако за это ндоробо должны оказывать масаям любую услугу, о какой бы те ни попросили, и, в частности, делать за них все полевые работы, поскольку традиция запрещает масаям обрабатывать землю. Ндоробо также не имеют права уйти с масайских земель, не испросив на то разрешения хозяев. В общем, взаимоотношения масаев и ндоробо — это нечто вроде отношений хозяина и крепостного, построенных на «джентльменском соглашении».

Разобщенные, обездоленные, лишенные возможности заниматься единственным делом, ради которого, по их глубокому убеждению, мужчине стоит жить, — один на один выходить на дикого зверя, — ндоробо боролись за свои права и свои леса. Так, в 1901 году великий охотник и вождь ндоробо Либун удивил своей смелостью всю Англию, подав в английский суд на англичан за то, что те отняли у его соплеменников лучшие охотничьи угодья. Либун потом попал в тюрьму, но это не помешало ндоробо вплоть до сегодняшнего дня требовать возвращения своих земель.

В мае 1970 года я был на одном из митингов в Оленгуруоне, неподалеку от Накуру, где собрались почти тысяча ндоробо — представители всех рассеянных по стране родов древнего племени, обсуждавшие свое трагическое положение. Выступил на митинге и Вилли Комен, член парламента от Накуру, призвавший кенийское правительство помочь ндоробо обрести свою утраченную землю: «Пора покончить с несправедливостью колониальных времен, когда интересы этого древнего народа полностью отрицались, а сам народ, угнетенный и задавленный, был распылен колониальной администрацией по всей стране».

Тогда-то, в Оленгуруоне, беседуя с Коменом, я познакомился с Лембеге Олелебуе — вождем всех ндоробо кенийской провинции Рифт Вэлли. Несколько раз я приезжал в его домик на лесной станции Рикиа, где вождь обзавелся маленьким мясным магазинчиком, и вместе с ним ездил по окрестным лесным районам, знакомясь с прошлым и настоящим его народа. От него-то я и узнал, что далеко от кенийских центральных нагорий среди вулканических плато озера Рудольф, никогда не привлекавших англичан, сохранились человек сто «настоящих» ндоробо. Они живут в горах Ндото и Олдоинье Ленгейо.

Лет двадцать назад англичане отняли у самбуру хорошие пастбища на юге, и эти скотоводы появились на территории ндоробо, которые долго пытались помешать им гонять стада в оазис Эль-Гераи. Это одно из мест, наиболее богатых слонами, и ндоробо не хотели его отдавать. Хотя охота на слонов тогда была уже запрещена, они продолжали заниматься этим доходным делом, сбывая бивни сомалийским купцам. Ндоробо заваливали все вокруг колючими ветками, пытаясь остановить стада самбуру. Но самбуру поджигали колючие заслоны, и огонь за несколько часов уничтожал то, что ндоробо строили много дней. Да и вообще живущим в горах ндоробо было тяжело противостоять самбуру — хозяевам равнин. Ндоробо отступили вверх, и самбуру, решив, что и там их ждет победа, тоже устремились по горным тропам к заветным водопоям и вечнозеленым пастбищам. Но не тут-то было. Ни коровы, ни их пастухи не прошли дальше того места, где были вчера мы. Они проваливались в искусно замаскированные ямы, гибли от самострелов, падали, сраженные стрелами лесных охотников. Самбуру не могли даже защищаться. Жители открытых пространств, они признают единственное оружие — копье и вместе с масаями слывут одними из лучших копейщиков в Африке. Но разве метнешь длинное копье в густом тропическом лесу, где, не пролетев и трех метров, оно застревает между деревьями? А короткие стрелы ндоробо, пущенные опытной рукой лесных жителей, редко не попадали в цель.

Самбуру пришлось позорно отступить, а через некоторое время вожди и старейшины обоих племен договорились о разделе «сфер влияния». Ндоробо согласились с тем, что скотоводы будут пользоваться водопоями Эль-Гераи, но запретили им подниматься в горы. И среди многих причин этого запрета старейшины ндоробо отметили такую: «Копыта коров разрушают землю, которая перестает родить траву и превращается в мертвую пыль. Вода уходит из такой земли, а вслед за ней покидают окрестные земли и звери. Но у ндоробо больше нет земли, куда они могли бы уйти вслед за животными. Для охоты им остались только эти горы».

Неписаные соглашения, заключаемые между старейшинами племен, зачастую соблюдаются куда строже, чем иные договоры между «цивилизованными» государствами. Ныне самбуру живут в мире с ндоробо.

Те из охотников, которые решили, что отравленная стрела — не самый надежный источник средств к существованию, и обзавелись скотом, поручают его присмотру самбуру. Поговаривают, что через самбуру лесные охотники сбывают и большую часть своего «нелегального» товара — слоновую кость, рога носорога, шкуры.

Однако история многому научила ндоробо. Зная трагическую судьбу своих соплеменников в центральной части Кении, они уже не столь щедры и доверчивы, как раньше. Они не хотят менять на одну корову благодатные горы Ндото, в которых целых одиннадцать холодных источников и много дичи. Они хотят, чтобы Ндото оставались их домом. Они превратили этот дом в неприступную горную крепость, «заминировали» дороги и разрешают подниматься в свои жилища лишь людям, идущим к ним с добрыми намерениями. Конечно, «веники мира» — весьма условный символ таких намерений, их может разложить на горных тропах и враг. Скорее всего они служат предупреждением ндоробо о том, что к ним хотят прийти чужие люди, и дают им возможность подготовиться соответствующим образом к их визиту. Ведь древнему маленькому племени действительно некуда отступать...

Года полтора дела не позволяли мне отправиться в этот глухой район. Сегодня я был совсем близок к заветной цели, но...

...Тивас уже нарвал траву и вместе с двумя погонщиками ослов плел «веники мира». Будем надеяться, что они откроют нам послезавтра врата в горную обитель «настоящих» ндоробо.

Вверх по медовой дороге

— Ну вот, сегодня мы можем идти в горы, — на третье утро сообщил мне Тивас, просунувшись в окно моей машины.

— Откуда это известно?

— Один из погонщиков уже дернулся от ндоробо. Они приняли наши веники и подарки и там, где они лежали, положили скорлупу птичьих яиц, наполненную медом. Это высшее свидетельство их гостеприимства.

— Ну что ж, навьючивай ишаков. Через час мы двигаемся.

Опять миновали мы изъеденные эрозией склоны гор, доступные лишь скоту самбуру, прошли мимо фантастических зарослей молочаев, словно гигантские канделябры стоявших у входа в горную обитель ндоробо, а затем начали карабкаться по неустойчивым каменным россыпям. Я было опять ухватился за хвост впереди идущего ишака, на что Тивас весело расхохотался.

— Ты что, бвана, думаешь, что позавчера я просил тебя держаться за хвост только для того, чтобы тебе легче было идти вверх? Нет, ты держался за его хвост для того, чтобы идти прямо за ишаком, шаг в шаг по его следу. Тогда, если бы самострел пропустил ишака, он пропустил бы и тебя. Но теперь можно идти спокойно даже, впереди ишаков. Если ндоробо положили на дорогу мед, значит, они на сегодня, обезвредили вдоль нее все свои смертоносные приспособления.

Не прошли мы по горной тропе и часа, как увидели на «большом камне, лежавшем на нашем пути, половинку страусового яйца, доверху наполненную медом. Тивас снял ее с камня и протянул мне. В скорлупе был по меньшее мере килограмм нектара.

— Пей мед, бвана, пей.

— Я не люблю мед, Тивас.

— Пей, бвана, пей. Хотя вокруг никого не видно, это еще не значит, что никто не наблюдает за нами с вершин густых деревьев или из-за скал. Если ты, главный среди нас, не выпьешь меда, ндоробо решат, что мы не верим им, не хотим их угощения, и тоже будут недоверчивы к нам. Пей мед, бвана.

Мед был отличный, ароматный и свежий, но я действительно не люблю меда, и выпить для меня поутру целую половину страусового яйца этого сладкого произведения пчелиной кулинарии было чем-то вроде пытки. Но чтобы не возбуждать подозрительности ндоробо, я все же осилил полскорлупы.

— На, Тивас, пусть это пьют остальные.

— Пей, бвана, пей. По количеству веников, разложенных нами вчера, ндоробо знают, сколько гостей идет к ним. Каждого из нас впереди ждет своя порция меда.

Я очень, очень хочу, чтобы ндоробо увидели во мне друга, но при виде оставшегося в скорлупе меда у меня по телу пробегают мурашки. Я знаю, что выпить его все равно не смогу. Тогда я решительно подношу скорлупу ко рту, втягиваю в себя пару глотков, но в то же время делаю вид, что теряю равновесие на шатающемся у меня под ногами камне, и спрыгиваю с него, одновременно выпуская из рук скорлупу. К моему величайшему счастью, она разбивается.

— Ну вот, это другое дело. Все видели, что ты хотел отведать меда, но не смог, — лукаво глядя на меня, говорит Тивас и ударяет переднего осла. — Пошел, пошел!

Не прошли мы и трехсот метров, как за поворотом нас ждало новое яйцо с медом, чуть поодаль — опять. Все четверо моих спутников не остались в обиде, причем в отличие от меня они выпили мед с огромным удовольствием.

Начали попадаться и первые ульи-мзинга, подвешенные на деревьях среди листвы. Как и повсюду в Африке, они представляли собой примерно метровый цилиндр из выдолбленного бревна. Обычно такие цилиндры попадаются довольно редко, примерно один улей на пятьсот-шестьсот больших деревьев. У ндоробо же на каждом дереве висело по нескольку мзинга. Чем выше мы забирались, тем их становилось больше. Особенно много ульев было на деревьях, растущих над глубокими теснинами, прорезавшими склоны Ндото.

Вскоре мы увидели и первого обитателя этих уединенных гор. Средних лет мужчина в накидке из обезьяньего меха и с длинным факелом в руках ловко перелезал с одной ветки дерева на другую. Иногда он что-то доставал из мзинга и перекладывал в большой кожаный мешок, болтавшийся за спиной. Нас разделяла глубокая лощина, на дне которой шумела река, и поэтому попытки Тиваса вступить в переговоры с ндоробо не увенчались успехом.

На краю тропы стояли две большие бочки, сделанные из выдолбленных стволов. Сверху вместо крышки они были прикрыты буйволовой кожей. Я приподнял кожу — бочки были наполнены прозрачным медом. Они были огромные, килограммов на сто, и я не мог представить себе, как по этой усыпанной камнями дороге их можно затащить наверх.

— Может быть, это тоже для нас? — с ужасом спросил я у Тиваса.

— Скорее всего ндоробо зальют кожу смолой, так, чтобы из бочек ничего не вытекло, и спустят их вниз для продажи самбуру, туркана или сомалийцам. Сомалийцы, которые в этих районах скота не держат, а занимаются только торговлей, не представляют для ндоробо опасности и поэтому сами часто поднимаются к ним в горы. Когда же торговля происходит со скотоводами, которых ндоробо не особенно хотят пускать в горы, то дело происходит так.

В установленном месте, где обычно всегда происходит сделка, ндоробо оставляют бочки, а рядом с ними завернутые в листья образцы товаров, которые хотят получить снизу: соль, муку, бобы, спички, бусы, железные наконечники стрел. Самбуру или туркана по опыту знают, сколько каждого товара ждут от них ндоробо. Они забирают мед, а рядом с образцами товаров выкладывают камешки. По количеству этих камешков ндоробо узнают, через сколько дней партнеры принесут им в то же место нужные товары.

— Если ндоробо часто спускаются вниз, почему же они сами не продают свой мед?

— Они говорят, что это не их дело, что им интереснее собирать мед и охотиться. Когда они спускаются на равнины, то лишь ходят повсюду, все высматривают и выспрашивают, но никогда сами ничего не делают. Многие наши старики даже считают, что ндоробо — злые духи в обличье людей, спускающиеся с горы. Но те, кто имеет с ними дело, знают, что они добрые и честные люди. Э, бвана, что говорить, теперь на все твои вопросы будут отвечать сами ндоробо. Мы добрались до их селения.

Окончание следует

С. Кулик

БАМ: штрихи к биографии

В 11-м номере журнала за прошлый год был напечатан очерк нашего специального корреспондента Надира Сафиева «Лагерь на берегу Гилюя». Этим очерком — об одном трудном экспедиционном дне изыскателей — мы начали рассказ о «магистрали века», о БАМе, Всесоюзной ударной комсомольской стройке.

Экспедиция и стройка... Как известно, любое строительство начинается с изысканий, с добычи тех данных, которые лягут потом в листы проекта. Но даже когда стройка уже набирает темп, особенно такая необычная, как БАМ, — десятки экспедиций вновь и вновь уходят в поиск. Потому что гигантская трасса — это одновременно и полигон для научных исследований, направленных на то, чтобы обеспечить будущей магистрали полнокровную, динамичную жизнь. Это непочатый край работы для лесоводов и охотоведов, которые думают над тем, как сберечь богатство тайги при таком масштабном строительстве, для исследователей вечной мерзлоты, для ученых-лавинщиков, для специалистов-ботаников, которые изучают кормовую базу будущих совхозов, и так далее.

Под уже знакомой читателю рубрикой «Второй путь к океану» журнал будет постоянно рассказывать об этих экспедициях на БАМе.

Сегодня, продолжая разговор об экспедиционных работах на трассе БАМа, наш корреспондент встретился со специалистами Мосгипротранса, генерального проектировщика этой магистрали.

Они «перевалили» осыпь разрушенных скал, «поплутали» в болотистом редколесье, нащупывая самое сухое место, и «вышли» к низкому берегу таежной реки. Впереди глухая безлюдная тайга, неприступные хребты, ржавые пятна марей, скованная вечной мерзлотой земля...

В большой комнате над рабочей картой, разложенной на сдвинутых столах, склонились топографы, геологи, геофизики, гидрологи, взрывники — специалисты института Мосгипротранс. Природа расставила на их «пути» многочисленные водные и горные преграды, коварные осыпи, оползни, наледи, погребенные льды, «леса черные, блата и мхи непроходимые», как сказал бы летописец. Было над чем задуматься. Чтобы проложить магистраль длиной в три тысячи километров с лишним, нужно освоить в детальных вариантах почти десятикратную длину. Нужно пробить несколько тоннелей, построить более ста мостовых переходов, около двухсот железнодорожных станций и разъездов. И еще нужна поправка на климат: летом здесь тридцать градусов жары, зимой — пятьдесят градусов холода...

Так начиналась разработка сегодняшнего проекта Байкало-Амурской магистрали, и было это в 1967 году.

Овчинников. Конечно, в проектировании магистрали принимает участие не только Мосгипротранс, но и целая когорта родственных нам институтов — Ленгипротранс, Сибгипротранс, Томгипротранс, Уралгипротранс, Дальгипротранс и многие другие. Каждый из них разрабатывает определенный участок трассы. Изыскания проводятся с учетом максимального использования материалов прошлых лет.

Михайлов. Идея БАМа относится к эпохе первых пятилеток. Вопрос о строительстве надежного дублера для Транссибирской железнодорожной магистрали впервые был поставлен еще в 1932 году решением ЦК ВКП(б) и Совнаркома СССР.

Москвичи со стажем, возможно, помнят дом на старой Таганской площади, где висела скромная вывеска «БАМпроект». В середине тридцатых годов отсюда каждую весну отправлялись экспедиции в Забайкалье. Изыскания длились почти шесть лет. Была составлена огромная проектная документация для разных участков пути, проложено несколько сот километров рельсов, построено два десятка железнодорожных станций. Поезда уже ходили на участках Бам — Тында и Известковая — Ургал. Но началась Великая Отечественная война, и строительство приостановилось, рельсы, металлические фермы мостов с линии Бам — Тында были отправлены к линии фронта, под Сталинград.

...Наш разговор идет на 24-м этаже нового здания института Мосгипротранс. В беседе принимают участие одни из создателей нынешнего проекта БАМа — заместитель главного инженера института Виктор Васильевич Овчинников, начальник отдела инженерной геологии Николай Аркадьевич Михайлов и главный геолог Зейской комплексной экспедиции Мурат Софромович Шавлохов.

— В какой степени проект 30-х годов отличается от сегодняшнего?

Овчинников. Первоначальный проект БАМа был разработан в расчете на одну колею, с паровой тягой. Естественно, что такая дорога нас уже не устраивала: время, технический прогресс внесли свои поправки. А там, где была проложена дорога, профиль земляного полотна, не получив своевременного «подкрепления» в виде гальки и щебня, сильно изменился. Полотно разъехалось, расползлось — «заболело», как говорят путейцы. Многие насыпи и откосы заросли густым лесом. Кое-где деревья вымахали даже на мостах... Ну и, конечно же, морально устарели проекты станций и поселков, которые предполагалось построить вдоль всей трассы.

Шавлохов. А открытия геологов, сделанные в районе будущей магистрали! В Чульмане, например, найдены выходящие почти на поверхность мощные пласты коксующегося угля, в районе Алдана — железная руда. Чульманский уголь плюс алданская руда — это гигантское металлургическое производство. А уникальнейшие залежи меди в районе Удокана! Специалисты подсчитали, что если здесь построить горно-обогатительный комбинат, то можно будет давать одну из самых дешевых в стране медь. Далее: Северное Прибайкалье — никель, немного западнее — золото, мусковит — слюда, необходимая для радио- и электропромышленности. И это далеко не полный перечень богатств, скрытых в восточносибирской тайге: геологи еще не сказали последнего слова.

— Вероятно, выбор новой трассы во многом зависел от найденных месторождений?

Овчинников. Безусловно. Ее надо было так привязать к сырьевым базам, чтобы в будущем дать возможность развиваться сразу нескольким отраслям промышленности. В этом смысле Байкало-Амурская магистраль — своего рода экономический «коридор», вокруг которого в разных направлениях начнут расти «залы» и «комнаты» — рудники, леспромхозы, комбинаты, фабрики с прилегающими городами и поселками.

Приступая к проектированию дороги, мы должны были смотреть далеко вперед: знать, сколько поездов нужно будет пропускать в сутки и с какими грузами. Изыскатель с полным правом может повторить вслед за поэтом: «я видел тело километра через тропиночную пыль». Ибо в какой-то степени он еще и прогнозист. Он должен уметь читать не только обозримое будущее, но и стремиться предвидеть особенности века грядущего...

— Какую картину застали вы, когда впервые попали на местность?

Михайлов. Твердь, не отделившуюся от хляби. Непролазные чащобы, быстрые и студеные реки, мари, болота...

Шавлохов. А отроги хребтов Станового, Тукурингра, Турана! Их скалы по твердости не уступают «северному бетону». Так изыскатели называют вечную мерзлоту, главного врага строителей. Например, мерзлота на некоторых участках линии Бам — Тында залегает на глубине 70—80 сантиметров. Бульдозеристы рассказывали, что, когда им доводилось счищать погребенные льды, они чувствовали себя как на утюге. Машина все время скользит, буксует, нож работает вхолостую...

— С чего начиналась ваша работа на местности?

Михайлов. Прежде всего нужно было пробить магистральный ход для трассы. Это основа основ любых линейных изысканий. Институту было поручено проектирование участков Бам — Тында, Тында — Ургал, Тында — Беркакит — около полутора тысяч километров. Нужно было выяснить характер рельефа и почвы, гидрографию, климатические особенности, геологическое строение местности, ее растительный мир, запасы стройматериалов... Техническая документация росла как на дрожжах. Но это был тот случай, когда «литература» не терпит сокращений. Здесь каждая незначительная деталь имела значение. Ведь небольшое отклонение в расчетах — и твоя ошибка ляжет в проект дороги.

К тому же трасса пойдет поперек рельефа, она не совпадает ни с долинами рек, ни с направлением хребтов. Некоторые мари приходилось обходить стороной; под ними располагались льдистые грунты, которые при протаивании «обещали» утопить технику. Много сил и времени тратилось на то, чтобы найти «руководящий уклон» — есть такой термин у изыскателей. Он означает предельно допустимую норму подъема железнодорожного полотна на километр пути. Она не должна превышать девяти метров. Иначе тепловозу или электровозу будет трудно тянуть состав. Чтобы не превысить этой нормы, приходилось «взбираться» на отроги гор не по прямой, а серпентиной. А это, естественно, влекло за собой увеличение длины трассы, удорожание строительства. Иногда магистральный ход оказывался много длиннее прямого... Кроме того, требовалось отыскать наиболее удобный мостовой переход через реку, наиболее удобный «долинный ход». Таких «удобств» забайкальская природа предложила нам, прямо скажем, раз-два и обчелся.

Шавлохов. А будущее водохранилище Зейской ГЭС, которое вскоре разольется в районе БАМа! Этого нельзя не учитывать. Мы предложили два варианта: или прорубать тоннель через отроги хребта Тукурингра — недалеко от гидростанции, или же обойти водохранилище с тыла и на протоках реки возвести мосты. После долгих споров и расчетов был утвержден второй вариант. Во-первых, он несколько дешевле, во-вторых, открывается прямой путь к нетронутым таежным массивам, где в будущем сможет развиваться лесопромышленность.

Овчинников. Наши экспедиции мало походили на экспедиции первопроходцев 30-х годов. Им чаще всего приходилось полагаться на собственные ноги и руки, на звериных тропах им служила вьючная лошадь, олень, на некоторых реках — лодка; у нас же были гусеничные вездеходы АТЛ-5 и ГАЗ-71, на которых можно передвигаться в любое время года. Людей и продовольствие мы забрасывали в тайгу вертолетами. На вооружении экспедиции была новейшая геодезическая и буровая техника, рации, переносные электростанции, жилые вагончики. Совершенно естественно, что изыскания выполнялись в более сжатые сроки.

И все же с одной наземной техникой, без авиации, мы многого бы не сделали. Без нее заснять и изучить трассу с множеством вариантов было просто-таки невозможно. Правда, аэрофотосъемку применяли здесь еще в 1939 году. С воздуха была охвачена территория, равная трем Великобританиям. Однако техника съемки была тогда несовершенна, она позволяла получать лишь мелкомасштабные карты. Сейчас наши аэрофотосъемочные партии, базирующиеся на самолетах, обеспечивают изыскателей материалами с необходимой для проектирования точностью.

— Как это происходит на практике в условиях БАМа?

Овчинников. После того как закончены работы по прокладке магистрального хода, в воздух поднимаются самолеты со съемочной аппаратурой. В том случае, конечно, если в данном районе стоит ясная, безоблачная погода. Иначе просто ничего не получится: даже легкие облака, туманная дымка могут отбросить нежелательную тень, и снимки будут нечеткими.

Штурман-аэрофотосъемщик ведет машину строго по намеченному маршруту. На всем протяжении этот маршрут разбивается на участки, и каждому дается свой номер.

Когда самолет, окончив съемку, возвращается на аэродром, пленки проявляют, печатают снимки. Фотографии накалывают на деревянные щиты, совмещая последовательность изображения. И вот перед тобой как на ладони вся местность — излучины рек, отроги хребтов, пятна болот и марей... Но этого мало, нужно еще с помощью снимков определить рельеф. Эта работа обычно проводится в Москве в специальных лабораториях, на высокоточных стереофотограмметрических приборах, где по обозначенным на плоскости точкам — излучинам рек и ручьев, пересечениям троп и так далее — распознается горизонтальный срез местности. С помощью приборов просматриваются не только осыпи скал, лесные массивы, холмы, но и отдельные деревья. Можно даже определить высоту этих деревьев.

Михайлов. Эти снимки для нас как путеводная звезда. Не надо плутать по тайге вслепую, как прежде. Для изучения инженерно-геологических условий огромное удобство! Огромная экономия во времени! Сразу же приступаем к дешифровыванию — оконтуриваем мари, косогоры, лесные массивы, ищем подходящие места, где можно заложить земляные карьеры для отсыпки будущего железнодорожного полотна, карьеры строительных материалов и так далее.

Геологи ведут вертикальное электрическое зондирование, определяя сопротивление грунтов, проводят магнитную и микросейсмическую разведку. По всей трассе и в сторону от нее разбуривают скважины: нужно выяснить инженерно-геологические свойства грунтов. Ведь они здесь совершенно не изученные. На основе полученных данных составляем рабочие чертежи земляного полотна, мостов, водопропускных труб и других сооружений. В данном случае я имею в виду все, что относится к дороге, — проекты автоматических линий связи, энергоснабжения, локомотивного и вагонного хозяйства, объектов жилищного и культурно-бытового назначения. В частности, для одного лишь участка Бам — Тында, протяженностью 180 километров, было составлено такое количество технической документации, что она, наверное, с трудом уместилась бы в комнате в 15 квадратных метров...

— Итак, рабочие чертежи составлены, что же дальше?

Овчинников. Закрепление трассы и сдача ее строителям...

Шавлохов. Перед тем как .придут строители со своей техникой, нужно разметить для них ось будущей дороги. Обставить ее створными знаками с обозначением основных точек трассы — различных кривых, углов поворота, пикетов, биссектрис. Когда строители придут на местность, они смогут «прочесть» по чертежам, где и какой высоты отсыпать земляное полотно, где заложить железобетонные сваи, какой глубины рыть котлован, в каком месте залегают погребенные льды и как предотвратить нарушение вечной мерзлоты...

Михайлов. Один из наших геологов-изыскателей предложил развесить таблички с надписью: «Берегите вечную мерзлоту, и вы сдадите дорогу с оценкой «отлично». Правильно предложил, потому что строители частенько забывают элементарную истину: шутить с вечной мерзлотой нельзя, к ней можно лишь приспособиться...

Проехав дважды по одному и тому же месту, вездеход уничтожает моховой покров и, обнажая мерзлоту, может вызвать термокарстовый процесс. Грунты протаивают на большую глубину, ледяные жилы превращаются в провальные воронки, их заполняет вода. На месте временной дороги образуется эрозионная полоса, ширина которой может достигнуть нескольких десятков метров. Строителям приходится переносить трассу в сторону.

Ученые-мерзлотоведы считают, что обычные грунтовые автодороги для этих мест не годятся, и думать нужно прежде всего над тем, чтобы создавать дороги насыпные или разборные — из теплоизоляционного материала и железобетонных плит. Обязательное условие при этом: уважать вечную мерзлоту, сохранять моховой покров. Иначе тайга «заболеет оспой» — покроется термокарстовыми воронками, канавами, земля станет вспучиваться.

Шавлохов. А многочисленные летние дожди, из-за которых реки вздуваются, как при половодье?! В ряде районов Забайкалья влага почти не впитывается в землю, образуется поверхностный сток. Реки выходят из берегов, вода подмывает деревья, затопляет низины.

В прошлом году, в июле, наводнение едва не унесло лагерь изыскателей на берегу Гилюя, на 45-м километре трассы. В это время там находились наши люди с тяжелым снаряжением и машинами. Нужно было срочно эвакуироваться, а вертолеты из-за погоды не летали. Ребята строили лабазы на деревьях, где прятали продукты, геологические инструменты. Вывезли их лишь через сутки, когда дождь прекратился. Вертолеты смогли сесть на крохотные пятачки суши. А через два дня вода спала, и река вошла в привычные свои берега.

В своей работе мы учитываем термокарстовые процессы, наводнения и прочие сюрпризы природы и, где надо, вносим поправки в рабочие чертежи.

— Ваши планы в предстоящем полевом сезоне?

Овчинников. Институту предстоит закончить техническое проектирование участка Тында — Ургал, протяженностью более девятисот километров, и обеспечить строителей рабочими чертежами на 1975—1976 годы... Стройка вступила в страдную пору, но работы изыскателей и проектировщиков не прекращаются.

Шавлохов. Со временем железная дорога от БАМа, вероятно, пойдет в Якутск или еще дальше — на Колыму и Чукотку.

Михайлов. Впрочем, не будем подстегивать события: жизнь сама подскажет нам направление будущих трасс.

Вел беседу О. Зубов

Плоды ненависти

В то раннее августовское утро по улицам квартала Порт-д"Экс, который марсельцы окрестили по-арабски «касбой», бродил одинокий алжирец. Улицы там мало чем напоминают французские: узенькие, мрачные. Над мостовой — гирлянды белья. Деревянные подпорки, словно костыли инвалидов, поддерживают прогнившие стены домов. В канавах у тротуаров журчит грязная вода с плавающими помоями. А на рассвете тощие рыжие собаки устраивают целые сражения с крысами у мусорных баков.

Часов в восемь на улицах появляются торговцы-алжирцы, громоздя на прилавки из старых раскладушек свой убогий товар: клеенчатые чемоданы, куртки из кожзаменителей, развешивают яркие, пестрые платья для берберских женщин и синие китайские халаты. По соседству, на Рю-де-Шапелье, «негоцианты» раскладывают на подносах всякую мелочь: бритвенные лезвия, дешевое мыло, цепочки для ключей, украшенные медальонами с изображением Наполеона III. Рю-де-Презантин оккупируют цирюльники, важно восседающие в розовых и зеленых фанерных будках, оклеенных изнутри фотографиями хорошеньких девиц и мечетей. А на Рю-Пюви-де-Шаван здоровенный мясник лениво развешивает на стальных крючьях бараньи туши внутри своей окрашенной в кроваво-красный цвет лавчонки, над дверями которой красуется талисман — пластиковая рука Фатимы.

Из захудалых гостиниц «Отель де л"Армиетис», «Отель де Фосеен» и безымянных ночлежек текут ручейки сонных алжирцев, уступающих еще хранящее их пот и тепло подобие матрасов на несколько часов своим менее удачливым приятелям, которым негде ночевать. Неподалеку открывают свои двери турецкие бани с чахлыми пальмами и гипсовыми статуями Здоровья и Гигиены в раздевалке и темными делишками, творящимися внутри. Вскоре на улицы высыпает шумная смеющаяся толпа дочерей Африки в цветастых одеждах. Стараясь остаться незамеченными, проскальзывают кабильские женщины с татуировкой на лицах. Скрытые под покрывалами торопятся арабские женщины с бледными лицами и большими черными глазами. В баре «Черный рай» сенегальские щеголи макают в чай свои булочки. В толпе продавщиц цветов несколько изможденных проституток пытаются заработать свои жалкие гроши, пользуясь утренним оживлением. Их высокие рыжие прически снуют перед «Отель де Верден», некогда великолепной гостиницей, где широкая лестница с коваными перилами теперь ведет в убогие номера. Лепная нимфа начала века над его дверью давно уже превращена в мусульманскую гурию с накрашенными бровями, родинкой и черными волосами. Напротив, в облупившуюся церковь св. Теодора, к мессе медленно стекаются французы. Косые лучи утреннего солнца на Рю-де-Доминикэн бросают яркие пятна света на статую Святой Девы, прыгают по арабским и антирасистским лозунгам на стенах. Из арабских кафе доносится музыка каирского радио. Смуглые мужчины с морщинистыми лицами и золотыми зубами потягивают мятный чай и громко стучат костяшками домино.

В одном из таких кафе в то утро сидели два молодых человека, оба приехавшие из восточного Алжира и работавшие на стройке в Этан-де-Берр. Когда в кафе вошел алжирец и заказал себе кофе, молодые люди вдруг узнали в нем своего двоюродного брата, Салаха Бугрина, родившегося, как и они, в Майданских горах, близ Седраты. Встречая родственника, алжирец обычно кричит от радости, вскакивает и принимается трясти ему руку. Затем четыре раза целует, призывает милость аллаха и только потом начинает расспрашивать о семейных новостях. Увы, Салах Бугрин посмотрел на своих кузенов отсутствующим взглядом, сел рядом, но не произнес ни слова. Глядя в пространство, он выпил кофе и ушел, даже не кивнув на прощанье. Бедный Салах, подумали они, должно быть, аллах лишил его разума.

В тот же день водитель троллейбуса № 72 Дезире-Эмиль Жерлаш вез пассажиров на пляж. Троллейбус остановился около зоопарка. Вошел Салах Бугрин. Водитель, также продававший билеты, потребовал у алжирца плату за проезд, но ответом был лишь все тот же отсутствующий взгляд. Что сказал затем Жерлаш, неизвестно или известно неточно. Может быть, он и не обругал Бугрина, хотя вполне мог обозвать «крысой», «гнусным типом», «подонком» или любым другим французским словом, оскорбительным для арабов. В глазах Жерлаша все было просто: «Вот араб, который не хочет платить. Или он заплатит, или я его вышвырну». Жерлаш начал кричать на него. В конце концов Бугрин нашел деньги и, взяв билет, сел сзади водителя. Лишь низкая перегородка отделяла его от Жерлаша.

Троллейбус тронулся. И тут Салах Бугрин выхватил из кармана нож и вонзил его в спину Жерлаша. Троллейбус проехал еще немного по бульвару и остановился. «Помогите! Убийство!» — кричали перепуганные пассажиры. В троллейбус вскочил проезжавший мимо мотоциклист, оказавшийся бывшим боксером. В руках у него был железный прут, которым он ударил Бугрина по голове. Алжирец без сознания рухнул на пол. Теперь на него набросились пассажиры, особенно женщины, и наверняка растерзали бы Бугрина, если бы не подоспела полиция. Алжирец очнулся лишь 15 сентября и не смог вспомнить ни одной подробности событий 26 августа. По свидетельству психиатров, обследовавших его, он был в отчаянии от случившегося.

Этот трагический эпизод можно было бы счесть случайностью, если бы не одно «но». Еще в начале года политиканы на юге страны обратили внимание на то, что антиарабская кампания может привлечь на их сторону значительную часть избирателей. «Тулон должен оставаться Тулоном», — провозгласил мэр этого города. «Ни одного чужака в Грассе!» — призвал мэр Грасса, расценивший демонстрацию эмигрантов из Северной Африки как подрыв привлекательности своего города для туристов. В нарушение закона он приказал разогнать демонстрантов с помощью пожарных брандспойтов. Во время последовавших за этим допросов одного тунисца избили до такой степени, что сочли мертвым, и он очнулся лишь на городской свалке, куда его выбросили, чтобы избежать скандала. В Оллиуле, близ Тулона, расисты заговорили даже о газовых камерах — в порядке этакой милой шутки.

А пока вполне всерьез они начали обстреливать из автоматов арабские кафе и швырять бутылки с горючей смесью в общежития арабов. Впрочем, арабам кампания малевания на стенах оскорбительных лозунгов, вроде того, что «Араб — свинья!», «К черту арабов!», «Вон арабскую заразу из нашего города!», «Арабы угрожают безопасности наших матерей, жен, детей!», тоже не кажется невинным развлечением. И уж, конечно, не был шуткой случай, когда одного алжирца, забродшего в квартал Дю-Паньер, подвесили за ноги, а «весельчаки» жители облили его помоями. Особенно странно то, что это произошло в квартале, где полно полицейских патрулей.

В ночь после смерти Жерлаша в отместку начали убивать алжирцев, и в течение недели число жертв в Марселе достигло семи. Вот, например, что произошло с Ладжем Луне. Шестнадцатилетний паренек с густой копной волос и дерзкими глазами зашел в табачную лавку на бульваре Мадраг-Виль. Когда он вышел, у тротуара стоял темно-красный «пежо». Водитель спросил паренька, как проехать по такому-то адресу. Когда тот стал объяснять, сидевший рядом пассажир выстрелил ему в голову, а после того, как. машина тронулась, еще два раза в спину. Полиция потом заявила, что он угонял автомобили и торговал наркотиками. На этом дело и кончилось. А вот другой случай. Мебарки Хаму, сорокалетний рабочий, отец пятерых детей, умер в марсельской больнице от пулевой раны 29 августа. Его хозяин явился к нему домой с жандармами, которые отвели Хаму в участок на допрос из-за какого-то запутанного спора по поводу жалованья. Из жандармерии он вышел свободным человеком, но через полчаса его нашли умирающим на тротуаре.

Никаких арестов после всех этих убийств не последовало.

События в Марселе показали, насколько остра и болезненна во Франции проблема иммигрантов. Французам было неприятно, когда со всех сторон посыпались обвинения в том, что они «расисты», ибо сами себя они таковыми никогда не считали. С их точки зрения, расизм чисто английская болезнь, которой они не страдают. Да, они могут допустить наличие шовинизма в культуре, доходящего даже до жестокости, но идея цветного барьера им чужда. Французы-колонизаторы в своих владениях стремились превратить местных жителей в цветных французов — ив какой-то мере преуспели в этом, — в то время как англичане в глубине сердца хотели, чтобы местное население оставалось дикарями.

Франция, как ее охарактеризовал один молодой алжирский экономист, — это «безумное потребительское общество». Однако статистики давно поняли, что самих французов мало, чтобы создать индустриальный рай, и поэтому была принята «политика высокой рождаемости». Началось всяческое поощрение многодетности, но французы не клюнули на приманку, и кривая роста населения упрямо отказывалась идти вверх. Впрочем, молодежь вообще стремилась стать высококвалифицированными рабочими, так что оставалась проблема низкооплачиваемого физического труда. Единственным выходом, общим для всех других западноевропейских стран, было нанимать на «черную работу» людей из-за границы. Именно нанимать, а не покупать. Когда люди выжаты до предела, их всегда можно отослать обратно. К тому же это не пахло работорговлей, хотя предприниматели и получали огромную выгоду: промышленность нуждалась в здоровых молодых рабочих, и они текли неиссякаемым потоком. Причем добровольно, вполне сформировавшиеся — их не надо было кормить и давать образование до 20 лет. Многие даже переходили границу нелегально через перевалы в Пиренеях, и, когда весной таял снег, их трупы находили собаки пастухов.

Иммигранты оказали благоприятное влияние на французскую экономику. Чем ниже заработная плата, тем выше прибыли. К тому же приезжие иностранцы были выгодны еще и потому, что отчаянно нуждались в заработке и, следовательно, были послушны. Им можно было платить жалкие гроши, и они все равно не бастовали. Их можно было даже использовать для срыва забастовок собственных рабочих-французов, то есть, в сущности, для раскола рабочего движения, превратив рабочую солидарность в фарс. Правда, они становятся менее привлекательными, когда освоятся, выучат язык, начинают требовать большей зарплаты и лучших жилищных условий. Но и тут есть выход: если они набираются левых взглядов, их можно объявить подрывными элементами и бросить против них полицию.

На бумаге положение алжирцев во Франции лучше, чем других иммигрантов: к ним не относится циркуляр Марселена — Фонтане. Этот недавний закон имеет целью положить конец «скандальной торговле людьми». Он обязывает нанимателя обеспечить иммигранта жильем, но и привязывает последнего к месту работы. Чтобы сменить его, нужно специальное разрешение. Иначе человеку грозит высылка на родину.

Особый статус алжирцев восходит к тем временам, когда Франция теоретически простиралась от Дюнкерка до Сахары. После Авиньонского договора 1962 года алжирцы пользовались свободным въездом, но с тех пор Франция ограничила число иммигрантов 25 тысячами в год. Со своей стороны, Алжир выдает рабочим карточки Национального управления по найму рабочей силы (ОНАМО). С такой карточкой полиция не имеет права выслать алжирца на родину, если только он не является хроническим безработным, не замешан в преступлении или не занимается предосудительной политической деятельностью.

Действительность же совсем иная. Положение иммигранта поистине ужасно. Отвратительные жилищные условия, отсутствие семьи, плохое питание. Если он попробует есть досыта, то не сможет откладывать деньги. Если он экономит, то питается впроголодь. Да и работа для него находится лишь самая низкооплачиваемая и тяжелая: подсобник в литейных цехах или на дорожных работах, чернорабочий на стройке, мусорщик. Кое-кто из алжирцев, конечно, ухитряется выкарабкаться наверх. Кабилы, например, которые стали иммигрантами раньше других, более инициативны, не позволяют притеснять себя, и поэтому им платят больше других. Но во Франции деньги тают куда быстрее, чем на родине. К тому же существует много «нелегальных» рабочих, так называемых «туристов», которые тайком проникли во Францию. Для предпринимателей они самые выгодные: сколько им ни заплати, они все равно будут согласны. Без таких «туристов» во Франции было бы меньше бассейнов и загородных вилл.

Сами предприниматели не испытывают любви к алжирцам. В лучшем случае для них это неизбежное зло, которое освобождает от «черной работы». Но дешевые руки алжирцев подрывают позицию профсоюзов во время трудовых конфликтов. Не случайно старое слово «бедуин» стало синонимом слову «штрейкбрехер». Кое-кто из рабочих не перестает жаловаться: «Они едят наш хлеб... Они не платят налогов... Они вывозят за границу наши деньги...»

Одним из источников серьезных трений являются маоисты и троцкисты, которые используют арабских рабочих в качестве ударной силы в своих стычках с политическими противниками. Однако, если начинаются серьезные беспорядки, они моментально прячутся в кусты, а расплачиваться за все приходится алжирцам. Время от времени студенты-леваки устремляются в кварталы иммигрантов, украшают стены домов «революционными» лозунгами и провоцируют не разбирающуюся в политической обстановке иностранную молодежь на выступления против властей. А последние не стесняются в средствах для подавления таких выступлений.

Как-то раз я попал в док в Ла-Сьота во время забастовки алжирцев, занятых там на подсобных работах. В течение последнего года их начальником был бывший капрал, сквернослов и грубиян, который превратил их жизнь в ад. У алжирцев совсем нет опыта проведения забастовок, и события в Ла-Сьота расценивались как смелый шаг. Правда, алжирцы не требовали прибавки, а хотели только, чтобы убрали издевавшегося над ними капрала. На митинге с короткими речами выступили несколько пожилых рабочих. Те, кто помоложе, молчали, но на всех лицах было написано такое напряжение и страх, какие просто были бы немыслимы, происходи это в Алжире. Кстати, в Ла-Сьота они никогда не ходят по улицам в одиночку.

Бидонвиль, где живут иммигранты, выглядит далеко не красочно, если не сказать большего. Хижины стоят в самой середине городской свалки. Большинство сколочено из кусков фанеры и жести. Часть — старые разбитые фургоны, подлатанные кусками пластика, чтобы не проникал дождь и ветер. С нашим алжирским другом мы осмотрели этот захламленный пустырь, покрытый чахлой растительностью, по которому среди бела дня шмыгали крысы, а едкий дым от горящего мусора ел глаза. «Не правда ли, французский пейзаж очень красив, — едко бросил он и добавил: — Если, конечно, не присматриваться слишком пристально». В Ла-Сьота иммигрантам больше некуда деться. Здесь, по крайней мере, они чувствуют себя безопаснее, чем в городе, хотя в сентябре двое французских парней подъехали к бидонвилю и прошили автоматной очередью несколько хижин.

Вокруг нас молча столпились мужчины. Кое-кто пытался изобразить на лицах оживление, но это им плохо удалось. Наш гид указал на лачугу, покосившуюся больше других: «Это бар «Шанхай». Значит, люди еще не совсем потеряли надежду и не утратили чувство юмора, если могут называть такую развалюху баром.

Лагерь Кольгат тоже не лучше. Раньше это был лагерь для военнопленных, а теперь самый большой бидонвиль Марселя. Городские власти намерены снести его, а обитателям обещают приличные жилища. Но когда это будет? Да и как решить проблему переселения иммигрантов, если средняя семья состоит из 7—9 человек? Неудивительно, что в тот день нас везде встречали усталые, враждебные взгляды. Дети играли на кучах битого стекла, а между хижинами бродила группа французских фотографов с таким видом, словно они осматривали зоопарк. Для алжирцев же их черные телеобъективы наверняка казались дулами винтовок.

В другой раз мы посетили общежитие иммигрантов близ Порт-д"Экс. В трех крохотных грязных комнатенках в подвале без бкон ютилось шестнадцать человек. Но даже такое жилье стоит недешево. В этом подвале нам рассказали историю о том, как поблизости на улице нашли труп иммигранта и как полиция заявила, что он выпал из окна общежития! Рассказ прервало появление хозяина, который стал вопить, что это общежитие только для приезжих рабочих, только для них, и посторонним лучше побыстрее убраться отсюда. Мы не были рабочими, и, следовательно, нам здесь было не место. Так закончилась наша единственная встреча со знаменитыми содержателями ночлежек.

Грязь и нищета Порт-д"Экс особенно оскорбительны для человеческого достоинства по сравнению с Рогатыми кварталами, которые его окружают. Для марсельцев он — рассадник холеры и, что еще хуже, потенциальных бунтарей. Хотя алжирцы и являются неизбежным злом, говорят они, зачем разрешать им поганить город? А один депутат-француз заявил, что алжирские кварталы — это гангрена, и единственный способ покончить с ней — отсечь пораженное место. Отсечение гангрены, конечно, придется по душе группе господ из «Комитета защиты Марселя», который возник сразу же после смерти Жерлаша. Комитет занимает небольшую комнату на Рю-Канебьер. Стены — голые, лишь на одной красуется плакат: «Остановите иммиграцию дикарей!» У всех членов комитета мясистые носы и злобно поджатые губы. Они выглядят внушительно, пока сидят, но когда встают, то оказываются все, как на подбор, маленького роста. Посетив комитет, я вспомнил светлые новые учреждения в Алжире и аккуратных сотрудников, обсуждающих животрепещущую проблему: как повысить благосостояние своей страны. Но их глаза загораются гневом, когда они видят, что в Европе расисты продолжают гнуть свое.

— Не пора ли заключить мир? — спросил я.

— Вы что же, хотите, чтобы мы разрешили унижать себя? — услышал я в ответ.

Мне нечего было возразить.

Брюс Чэтвин, английский журналист

Сокращенный перевод с английского И. Степановой

В стране Друк-Юл

Все же дьявольски холодно ночью в горах. Как будто и нет знойной весны там, внизу, лишь в часе ходьбы от этой сырой, промерзшей пещеры с жестким инеем на стенах.Каселла выругался, но, спохватившись, в испуге зажал рот одеревеневшими пальцами и искоса посмотрел на попутчика.

К счастью, тот безмятежно спал. «Молодой, кровь горячая, мороз ему не страшен», — большим глотком обжигающе холодного вина Каселла пытался заглушить закипавшую в нем зависть к попутчику. Вино приятным теплом наполнило желудок, каким-то уютным блаженством ударило в голову. Каселла пониже натянул подол сутаны, закрыл глаза. Но сна не было. «Какой уже день так», — безучастно подумал он, вслушиваясь в плотный мрак ночи. Так и есть. Страх его не был никчемным — из темноты донеслось жуткое завывание шакалов. Все эти дни они преследуют Каселлу и его спутника. Какой тут может быть сон, когда каждая ночь — это мучительная борьба с собственным страхом.

Монах поспешно развел костер. Но огонь, тускло высветлив лишь крошечный кусочек темноты, только усилил страх. Стремясь подавить его, забыться, Каселла достал из мешка потрескавшейся дряхлой кожи небольшой рулон пергаментно-желтой бумаги, острием ножа подточил кончик пера и, обмакнув в металлическую чернильницу, которую всегда носил на поясе, старательно вывел:

«Мы пришли сюда 25 марта 1627 года...»

...Все же дьявольски холодно ночью в горах. Как будто и нет лета и жаркий тропический дождь не заливает днем поля там, за окнами этой гостиницы на окраине Тхимпу, столицы Бутана. Четыре толстенной шерсти пледа, заботливо выданных королевскими слугами, не спасали от предрассветного холода. Оставалось одно — горячий душ. Но в том-то и была моя грубейшая ошибка. И когда густые, плотные клубы пара вытолкнули разомлевшее тело обратно в гостиничный номер, где в соответствии с вековыми традициями бутанского зодчества отсутствовало даже какое-либо подобие обогревателей, не говоря уж о батареях, именно тогда реально я осознал, насколько фантастичен был сказочный Иванушка, который смело бросался из котла с кипятком в котел с водой холодной и становился от этого крепче и пригожей. Немудрено, что плодом моего творчества в то утро была единственная запись в путевом блокноте: «Холодный бутанский рассвет мы впервые увидели 31 мая 1974 года».

Эта фраза не была единственной в дневнике, где, готовясь к поездке, я собирал факты о Бутане. Но она обладала чрезвычайно ценным преимуществом — стопроцентной определенностью и конкретностью: да, действительно, то утро было 31 мая 1974 года. Большинство же других записей подобной точностью не отличалось. Вины моей в том не было. «О Бутане, — предупреждал секретарь бутанской королевской миссии в Дели, — написано не слишком много, но, я бы сказал, разнообразно... Это мягко говоря», — добавил он уже несколько грустно.

Как называется Бутан?

Откуда эти противоречия в изложении разными авторами одних и тех же событий? Злой умысел или историографическая недобросовестность здесь ни при чем. Все дело в том, что стихийные бедствия уничтожили ценнейшие рукописи, в которых детально была зафиксирована история Бутана.

Все, что осталось для современных историков, — это дневниковые записи двух монахов-иезуитов — Каселлы и его спутника; манускрипты, авторство и подлинность которых для многих исследователей — вопрос пока слишком большой, да записки членов различных миссий британской Ост-Индской компании.

Но что говорить о правильности фактов исторических, если до сих пор нет никакой определенности даже в том, откуда идет название королевства. Масса теорий существует на сей счет, Одна из них принадлежит английскому тибетологу Дэвиду Фильду Рэнни. Бутан, писал он, значит «земля бхотов», то есть тибетцев. И вообще, Бутан это не Бутан, а Бхотстан, по аналогии с Хиндустаном, Афганистаном, Белуджистаном.

Индийские ученые находят для Бутана параллели в санскрите: «Бхота» (Тибет) и «ант» (конец)— значит «расположенный у границ Тибета», что, впрочем, соответствует географическому размещению королевства. В том же санскрите, однако, есть еще два похожих по звучанию слова: «бху» (земля, страна) и «уттан» (высокий), то есть страна, высоко расположенная, что опять-таки не противоречит действительности.

Как бы то ни было, но сами бутанцы упорно отказываются называть свою страну Бутаном, предпочитая более звучное имя «Друк-Юл» — «Страна драконов грома».

Два тысячелетия в две страницы

Древнейший этап бутанской истории зафиксирован лишь в народных сказаниях и легендах. Сказания грустны, легенды печальны, поскольку речь шла в них о временах подневольных: Бутан был тогда под властью индийских правителей. Сколь зыбкой ни была достоверность фактов в фольклорном творчестве, на их основе исследователям все же удалось определить, что этап господства индийских раджей был завершен где-то к середине VII века. Но упадок внешней власти стал одновременно и концом целостности Бутана. Отсутствие сильной личности, способной сдерживать междоусобную борьбу местных князьков, привело к тому, что Бутан в течение столетия распался на массу мелких и крупных княжеств, судьба которых несколько десятков лет спустя стала единой: каждое из них подверглось буйным набегам тибетцев, подданных короля Лангдарма. Еще через два столетия очередной тибетский правитель Трирал-чан направил по малодоступным горным перевалам в Бутан очередной отряд. Прошли годы, надежды Трирал-чана на скорейшее возвращение ратников с богатой данью сменились трауром по погибшим, а затем, когда пришли из Бутана достоверные сведения, — горечью и бессильной злобой обманутого и преданного монарха: ратникам настолько понравилась «страна на границах Тибета», что они решили осесть там. Злоба их короля вылилась в придуманное для дезертиров прозвище «ми-лог» — «те, кто не вернулся». Вскоре этим обидным именем пришлось звать еще несколько тысяч человек. То были монахи-ламаисты, которых поразила девственная красота Бутана. Еще больше пришлись им по вкусу почти неограниченные возможности активно насаждать идеи буддизма.

Бутан оказался для монахов землей обетованной, их влияние расширилось настолько, что к XVII веку название одной из крупнейших сект «друкпа» стало определять название страны.

Последовавшие столетия были не слишком спокойны, но и не чересчур бурны. Местные князья воевали между собой. В перерывах между сражениями они создавали для монахов монастыри, которые, разрастаясь, превращались в величественные крепостные сооружения — дзонги. В этих дзонгах постепенно сосредоточивалась не только духовная, но и административная власть. Знал Бутан и англичан. Но английский период в бутанской истории длился недолго: Индия обрела независимость, и Джавахарлал Неру торжественно заявил о «решительной готовности индийского правительства отказаться от всех экстерриториальных притязаний, неравноправных договоров и другого наследия британского империализма».

Бутан вступал в новую эпоху.

Паломник к «логову тигра»

«...Мы пришли сюда 25 марта 1627 года». Каселла зябко поежился, отпил еще глоток из почти опустевшей фляги и, с силой сжимая перо, чтобы унять дрожь окоченевших пальцев, продолжал: «Городок и деревушка Паро лежат в величественной широкой долине, что красочно простирается меж горных хребтов. Взрезая долину стремительными бурными водами, две речушки придают ей особую свежесть и красоту. Зрелище еще больше впечатляет, когда смотришь на долину сверху, сквозь густую листву раскидистых ив.

Дома начинаются прямо у самых гор. Большие, высокие строения, обычно о трех-четырех и даже пяти этажах, с массивными толстыми стенами. Дома не выстраиваются в улицы, напротив, они хаотично разбросаны по всей долине. А поля в долине сейчас покрыты созревающим рисом...»

...Кто мог предположить, что через три с половиной столетия после первых европейцев в Стране драконов грома их дневниковые записи можно, почти не меняя, использовать как очерк о современном Друк-Юле? Дело ведь не в асфальтовых дорогах, что вгрызлись в монолит Гималаев. И не в новеньких «тойотах» и «вольво», расталкивающих в горах стада яков и мулов.

Дело, наверное, в психологии бутанцев, которая веками формировалась в стиснутых горными хребтами долинах или в неприступном царстве вечных снегов и бешеных ветров. В психологии человека, воспитанного в духе монастырского келейного аскетизма.

...Это может показаться непостижимо странным: никто из нас, иностранных журналистов, не бросился к фотокамерам, чтобы запечатлеть распростертого на земле паломника. Просто паломник не был первым, встреченным нами на пути к знаменитому монастырю «Логово тигра». Мы ехали по долине Паро, где со времен Каселлы появилось разве только бетонное здание небольшого аэропорта.

Паломник не был для нас первым, и то, чему поражались мы вначале, сейчас уже казалось обыденным. Отмерив свой рост на черной влажной земле, он вставал, бросался на землю снова, в тысячный раз, наверное, проклиная себя за неполные сто шестьдесят сантиметров высохшего тела. Шел третий месяц его путешествия. Это объяснил нам гид, житель Паро, перевидавший столько паломников, что по каким-то едва уловимым признакам, чуть ли не по степени активности падения на землю, мог безошибочно определить продолжительность этих путешествий.

Паломник, которого мы объехали, не остановившись, был немолод. Дряхлое тело с обвисшей кожей, безжалостно изрезанное морщинами лицо, впавшие глаза, ссадины на лысеющей голове. Грязный кожаный фартук, тряпка вокруг бедер — вся его одежда. Он с трудом уже поднимался, а упав, старался отлежаться подольше. Колени его кровоточили, пальцы рук с сорванными ногтями судорожно скребли землю, когда он пытался поднять свое немощное разбитое тело. Три месяца добирался он до «Логова тигра», три месяца, которые, возможно, были последними месяцами его жизни, сжатой адским кругом бесконечного паломничества.

Возведенный безвестными монахами еще в конце восьмого века, монастырь этот замечателен тем, что не всякий сможет добраться до него: лишь фанатичный энтузиаст. Монастырь сооружен и вот уже более тысячелетия каким-то чудом существует на крохотном выступе в середине почти отвесной скалы, высокой настолько, что нам с большим трудом удалось поймать «Логово» в мощные телеобъективы камер. К монашеским кельям не ведут горные тропы: они обрываются далеко внизу. Дальше путь вверх — по скрипящим от любого порыва ветра деревянным лестницам. Бутанский паломник — профессия мужественная.

По преданью-полубыли, когда-то в расщелинах этой скалы обитали тигры и злые духи. Монахи-отшельники вызвались разделаться с духами, которые доставляли немало хлопот жителям соседнего Паро. Борьба была упорной, затянулась она не на один год, и монахам пришлось построить кельи, где можно было бы укрыться от ночного холода. Злых духов они все же изгнали и, чтобы увековечить эту славную победу, соорудили монастырь, который, выдержав испытания столетий, стал не только крупнейшим центром паломничества в Бутане, но и символом великого мастерства зодчих Страны драконов грома: монастырь построен без единого гвоздя.

Так создавались, создаются и сейчас очень многие строения в Бутане. Ни единого железного гвоздя. Один гвоздь нам, правда, посчастливилось увидеть — в доме шестидесятилетней Лхамо Тсеванг, крестьянки из деревушки Чанг-Джиши, что близ Тхимпу. Гвоздем весело играла двухлетняя внучка Лхамо, его ей только что подарил кто-то из другой группы журналистов, побывавших в деревушке немного раньше нас.

Чаепитие в Бутане

Дом Лхамо гостеприимен, хотя хозяйка немного ворчлива сегодня. «Мужчин-то наших нет, все в город ушли, на коронацию, — недовольно бормочет она, суетясь около печи, сложенной из крупных камней, — уж пятый день так: с утра никого в доме, все хозяйство на мне». В ее хрипловатом голосе удивительно знакомые интонации: какая-то протяжность и напевность, словно ты и не в гостях у драконов грома, а в размашисто рубленной крестьянской избе где-нибудь в глубоком Подмосковье. А может, показалось это? Может, просто сам вид этой бодрой старушки, утопающей в мягких шлепанцах козьего меха, перевязанной накрест цветастым платком, в чистеньком фартуке, в аккуратно заштопанной кофтенке грубой шерсти, — может, вид этой старушки как-то заставил меня воспринимать и манеру ее речи? Но все равно, тогда я совершенно реально ожидал, что она устало разогнется над плитой, тяжело забросит руку за спину, на ноющую поясницу, оботрет бахромой платка губы и прошамкает: «Притомилась я нонче, милок». Это впечатление схожести старой бутанской женщины с нашей русской крестьянкой, весь век свой проведшей у земли, усиливалось той почтительностью, с которой обращался к Лхамо наш переводчик, молодой парень, сам еще недавно житель такой же вот деревушки, почтительностью, которая так естественно проявляется в отношениях старшего и молодого поколений лишь истинных «детей земли».

Традиционный бутанский чай готов. Лицо Лхамо сияет, когда подносит она нам глиняные чашечки с напитком. Усевшись на ковры толстой разноцветной шерсти, мы делаем по первому глотку...

«Я же предупреждал, чтоб осторожно пили, без спешки, — торопливо хлопает меня по спине явно озабоченный переводчик,— чай ведь особый, бутанский, к нему привыкнуть надо. А теперь вот поперхнулись». Такого, действительно, я еще не пробовал. Поинтересовался рецептом. Мне охотно объяснили, что невысушенные зеленые листья чая заваривают с ячьим маслом и добавляют соль. Это обычный чай «шунгья». В бутанской чайной иерархии он занимает самое низкое место, как самый будничный, ежедневный... Смотря для кого. Я пытался привыкнуть к «шунгья» не раз, но согласитесь, что запивать, например, хорошо выстоявшийся огуречный рассол горячим молоком с густыми хлопьями расплавленного масла рискнет не каждый. А именно это пуще всего и напоминает обычный бутанский чай.

Существует еще четыре вида чаевых заваров, каждый из которых обязателен при совершении торжественной церемонии чаепития, именуемой «шугдель». На коронации четвертого друкгьял-по — короля драконов грома — Джигме Сингье Вангчука, где довелось мне побывать, гостям предлагали не на выбор, а последовательно; «дрому» — чай из листьев высокогорного сладкого картофеля, меда, молока и сахара («дрома», как считают бутанцы, радует вкус), «дризу» — чай из цветов шафрана (им услаждается обоняние), «сонам чангья» (звучность названия этого напитка должна ласкать слух), «джанг» (крепчайший чай, черный цвет которого успокаивает зрение). И только напоследок шел чай «шунгья», отнесенный бутанцами к разряду напитков, способных воздействовать лишь на осязание.

...«Ну что, давай еще чайку подолью», — голос Лхамо вывел меня из оцепенения, в которое вверг рассказ переводчика о рецептах бутанского чая. «Отказываться нельзя, — шепнули мне на ухо, — смертельная обида для хозяйки. Если тебе предлагают еще чаю, значит, признали другом. Одну чашку нальют любому, даже врагу». Однако близость этой деревушки к столице, куда приезжают иногда иностранные гости, наложила свой отпечаток на традиционные понятия гостеприимства. Лхамо не стала дожидаться, пока гости осушат полную чашку, а долила чай сразу же, после первых глотков.

Семь часов. Пора и честь знать. Мы прощаемся с явно утомленной долгими разговорами и уже на ходу засыпающей хозяйкой. Скованно ориентируясь в темноте дома, едва находим единственно знакомую нам примету — блеклый свет фитильков медных плошек, наполненных жиром, у цветастых олеографий с изображениями божеств буддийского пантеона.

Это специальная алтарная комната, самая большая в доме Лхамо. В центре алтаря, оттеняя многокрасочность олеографий черно-белой монотонностью, обрамленная медной, начищенной до блеска рамкой, простенькая тиражная фоторепродукция иконы с ликом гуру Падма Самбхавы, индийца, в восьмом веке закрепившего буддизм в Бутане. Рядом невысокие, с широкой горловиной кувшины, из них, словно цветы, торчат павлиньи перья: павлин — птица божья, олицетворение богов.

Блики огня в медных плошках помогли спуститься со второго этажа, где по бутанским традициям размещаются жилые помещения, вниз, в хлев, откуда можно было выйти на улицу. И только стоя на последней ступеньке лестницы, мы вдруг задумались, действительно ли Лхамо шестьдесят лет, как она сказала нам, не моложе ли она лет на двадцать — двадцать пять? — ведь спуститься или подняться по этой лестнице, к тому же не раз, а десятки раз в день, способен далеко не каждый. Да и то с пустыми руками, а не так, как Лхамо: с малышкой, привязанной к спине бабки платком. Казалось, бутанцы нарочно придумали себе такие лестницы, чтобы даже дома чувствовать себя как в горах, на козьих тропках. В обычном, не слишком широком бревне выдалбливаются ступеньки такого размера, чтобы уместились разве лишь мыски ног. Потом бревно закрепляется почти отвесно в зазорах настила второго этажа, а другим концом врывается в землю — на первом. Готово, можно идти. И бабушка Лхамо, когда поднимались мы к ней в гости, легко, словно моряк по вантам, взобралась наверх. Когда поднялись мы, у Лхамо уже закипал на плите чайник. К радости для нас, нашего спуска она не видела.

Бутан многоэтажный

У деревушки Чанг-Джиши и Нью-Йорка проблема одна и та же: негде строить. Правда, в Нью-Йорке или, скажем, Токио эта проблема возникла недавно, а для Чанг-Джиши и всего гористого Бутана она существовала всегда. Но и там и здесь дома стремятся вверх, а не расползаются по земле. Многоэтажности Друк-Юла поражался еще Касел-ла, который отмечал в своих дневниках: «А строения там высокие — о трех-четырех и даже пяти этажах, с массивными толстыми стенами». В Чанг-Джиши нет одноэтажных домов: это было бы излишеством там, где с огромным трудом приходится отвоевывать землю у гор. Компактность и рациональность характерны для сельского строительства в Бутане. Именно для сельского, поскольку немногочисленные города создавались в долинах, на относительно ровных и обширных пространствах.

Чанг-Джиши — это десяток домов, возведенных снизу из глины, смешанной с соломой и хворостом, сверху — из тесаных бревен. Низ каждого дома — обязательно хлев или склад нехитрого крестьянского инвентаря. Следующий этаж — жилые помещения. Обычно это три-четыре комнаты, темных чернотою стен, прокопченных дымом из очага: отводных труб и дымоходов бутанские архитекторы не признают. Самая большая комната отдана под алтарь. Но она не центральная в доме. Жизнь семьи концентрируется на просторной кухне, около очага, где почти никогда не пропадают толстые слои дыма и обильные хлопья сажи. Есть гостиная (это для почетных, уважаемых гостей), она же спальня, в которой на полу на тонких подстилках укладывается вся семья (а семья — это пять-шесть человек, не меньше).

На третьем этаже в большинстве домов амбар, где хранится не только зерно, но и кожи, и длинные тонкие лоскутья сушеного мяса, которые к зиме толкут в порошок, некое подобие растворимого супа. Если дом побогаче, есть и четвертый этаж, точнее, не этаж, а пространство между настилом чердака и плоской крышей. Оно служит воздушной изоляцией, сохраняющей в доме тепло зимой и прохладу летом.

Бутанцы бережливы и в высшей степени рациональны. Кругом лес, масса древесины, пригодной для любого строительства, но, ломая старый дом, каждое бревнышко, дощечку, щепку они сохранят и используют при возведении нового. А глиняные остовы замирают памятниками, бывшим селеньям. Как сказал нам гид, многим из этих памятников уже несколько веков.

Города Бутана отличаются от деревень тем, что в них просторно, вольно, легко. К примеру, Тхимпу. Одноэтажные строения, мазанные мелом, окна с красивыми, раскрашенными наличниками. Яркие цветы в глиняных кадках у края асфальтовых тротуаров. Город весь в долине, он не сдавлен громадами гор, может, поэтому — впечатление простора. Две-три улицы. На главной — магазины, каждый с громким названием, вроде «Дворца книги», «Салона тканей», хотя и дворец этот, и салон — небольшие лавчонки с отсыревшими стенами, где, как в сельпо, можно купить все что угодно: от крупы до часов.

На окраине Тхимпу — величественный дзонг, старинный, но отстроенный заново покойным королем Джигме Дорджи Вангчуком. В дзонге крупнейший в стране монастырь, где живут и несут нелегкую службу около тысячи монахов. Там же летняя резиденция «дже кхенпо», верховного ламы, располагающего властью, равной власти короля. А рядом конторы министерских служб: назначение дзонгов, ставших средоточием духовной и административной власти еще в средневековье, не изменилось и по сей день.

Город просыпается рано, ложится поздно — традиция, мало чем объяснимая: увеселительных заведений нет, два кинотеатрика уже к восьми вечера закрываются. Есть, правда, одно небольшое кафе, которому кто-то дал кличку «Стакан». Владелец кафе — швейцарец, оказавшийся в Бутане в шестидесятых годах, осевший здесь, сменивший свое имя на исконно бутанское, открывший, как оказалось потом, весьма выгодное дело. «Стакан» процветает, он в моде, имеет постоянную клиентуру — молодежь, поскольку это кафе одновременно и единственная в Тхимпу дискотека. Вообще-то владелец кафе по профессии радиоинженер и приехал в Бутан помогать налаживать радиосеть. В результате его трудов появилось радио Бутана, вещающее два часа в неделю.

Бутанцы медленно расстаются с традициями, особенно в одежде. Увидеть бутанца в европейской одежде — редкость. Наши гиды встречали нас еще в индийском городе Багдогре, откуда «джипами» везли до границы. Джинсы в фабричных заплатах, разноцветные майки с аппликацией или забавными рисунками и лозунгами, широкие кожаные ремни с медными бляхами, «платформы» — гиды были вполне современны. И вели себя они как обычные молодые люди. Но на следующее утро — а то утро мы встречали уже в Бутане — узнать их было нельзя. На каждом почти одинаковые халаты в мелкую шотландскую клетку, высокие шерстяные носки, у некоторых вместо носков мягкие войлочные или сафьяновые сапоги, выложенные пластинками из крашеной кожи. «По этим рисункам, — объясняли нам потом, — определяется должностной ранг владельца сапог, степень его приближенности к королевскому дому». Гиды теперь были медлительны и церемонны.

Халаты-«кхо» гиды не снимали, пока были в Бутане. Но, провожая нас от границы, они вновь превратились в обычных «международных» парней. Надевая или снимая «кхо», единственное украшение которого — белизна нижней рубахи с рукавами настолько длинными, что их заворачивают поверх рукавов халата, причем чем выше, тем лучше, — так вот, снимая или надевая «кхо», бутанец, как нам показалось, меняется и сам — внутренне. С халатом он как бы сбрасывает с себя груз многолетних традиций.

Бутанец в «кхо» никогда не поинтересуется, кто вы, что вы, откуда, зачем здесь. Он вполне будет удовлетворен тем, что немногосложно ответит на ваши вопросы. Сам не кончит беседы с иностранцем, но не станет настаивать и на ее продолжении. Безо всякого интереса взглянет на вас, когда почувствует, что вопросы ваши иссякли, встанет, вежливо поклонится и отойдет, забыв о вас уже через минуту.

Бутанец без «кхо» — полная противоположность тому, что описан выше. Он активен, может даже показаться, что чрезмерно: настойчив, любознателен, общителен, разговорчив. Не вы расспрашиваете его, он атакует вас вопросами, выявляющими его широкие познания. Уже в первый день знакомства вам покажется, что вы знаете его давно, что располагаете буквально мельчайшими деталями его биографии, деталями жизни его семьи. Но вы будете чувствовать, что и сами выпотрошены начисто.

Самоизоляции и вековому отшельничеству Бутана приходит конец. Нас убедила в том коронация четвертого друкгьялпо, на которой присутствовали представители великих держав, представители многих других стран, коронация, которая впервые за всю историю Бутана позволила побывать в королевстве драконов грома массе иностранцев, в том числе и журналистов, раньше не бывавших и близко рядом с этой страной.

Многочисленное монашество — с отшельниками, святыми, знатоками старинных рукописей — очень влиятельно в стране и очень активно воздействует на характер бутанцев как нации. Впрочем, и монахи сейчас меняются. Ведь не кто иной, как Дорджи Лопен Угьен Тсеринг, ближайший помощник верховного ламы, сказал: «Вступить в современность выгодно и полезно Бутану».

Лик падмы Самбхавы

Нам показали великое множество танцев во время коронационных торжеств. Танцы девушек, мужские танцы, общие хороводы. И танцы масок. Бурные, красочные, они диссонируют с размеренной, спокойной жизнью королевства. Какие-то волшебники, наверное, эти умельцы, что изготовляют маски из дерева и папье-маше. Как будто перед тобой не маски, а сделанные из тончайших материалов, а затем раскрашенные слепки с лиц реальных людей и фантастических существ. Маски-слепки не мертвые, не застывшие, они каким-то неуловимым образом передают самые различные настроения, оттенки чувств.

Лнаванг Дорджи по бутанским понятиям старик. Ему 55 лет. Монах с семилетнего возраста. С тринадцати лет занимается монастырской, религиозной живописью. Сейчас Дорджи — директор Института изящных искусств в Тхимпу, главный придворный художник. Изготовление масок — не его прямая специальность, но его талант, отличный вкус, опыт помогают студентам института создавать произведения поистине уникальные.

Лнаванг Дорджи неразговорчив. Да и беседа через переводчика, который лишь год как начал изучать английский, лишена живости, нужной для плодотворного интервью. Некоторые даты его биографии — вот и все, что удалось выяснить у главного придворного художника, который, также уловив бессмысленность нашего дальнейшего диалога, вручил мне красочный буклет «Творчество народных умельцев Бутана», сказав на прощание: «Вы не первый журналист, с которым я сегодня разговариваю. И все получили от меня такие же буклеты, а в них не только информация о развитии кустарных промыслов, но, главное, адреса магазинов, где продаются маски, статуэтки, ткани, картины на шелке «тханки», изготовленные в мастерских нашего института...»

Конечно же, я опоздал: прилавки центрального магазина были пусты. Выручил нас король. От имени короля в последний день нашего пребывания на бутанской земле были розданы нам желанные маски. Так у меня оказался божок-охранитель, одно из воплощений святого Падмы Самбхавы. Страшные, выпученные в злобе глаза, разодранный в жутком оскале рот, раздувающиеся ноздри, глаз во лбу да еще три человеческих черепа там, где должна начинаться линия волос. Вот только уши, истинно буддистские, с оттянутыми мочками, указывали на доброту, положенную штатным расписанием пантеона этому покровителю Бутана, горной Страны драконов грома, вставшей у самого порога нашего бурного века...

Александр Шальнев

Тхимпу — Москва

XX век: когда же самолет взмахнет крыльями?

Раз урок, два урок...

Создав самолет, человек превзошел птиц по скорости полета в 1912 году, по высоте полета — в 1916 году, по дальности — в 1924 году. Успех следовал за успехом, самолет преодолел океаны, покорил Северный полюс, инженеры, казалось, уже могли смотреть свысока на все воздухоплавательные достижения природы, как вдруг...

Перед второй мировой войной по всем странам прокатилась волна необъяснимых воздушных катастроф. Аварии случались с самолетами самых разных конструкций и назначения. Полет до поры до времени протекал нормально, затем машина словно взрывалась в воздухе. Спасшиеся на парашютах летчики ничего толком не могли рассказать, все происходило чересчур быстро: невиданной силы удар, треск, грохот, короткая агония — и конец.

Далеко не сразу удалось установить, что при высоких скоростях полета набегающий поток воздуха начинает раскачивать крылья, возбуждает в них резкие, упругие колебания, которые буквально разламывают конструкцию. Новое грозное явление получило название «флаттер».

И для конструкторов, и для теоретиков флаттер оказался полной неожиданностью. Неизвестно было, как с ним бороться. Оставалось одно — искать. Искать причины, искать способы борьбы. Не сразу, но они все же были найдены: в конце каждого крыла стали делать утяжеления, которые гасили вредные колебания. Коварное препятствие на пути создания скоростных машин было устранено.

Лишь позднее выяснилось, что нужное решение было перед глазами людей задолго до того, как взлетел первый самолет... Ведь крохотное хитиновое утолщение у кромки передней части крыла стрекоз оказалось не чем иным, как противофлаттерным устройством! В связи с этим известный советский специалист-аэродинамик М. К. Тихонравов писал: «...природа иногда указывает, как самые сложные задачи решаются с поразительной простотой». Действительно, если бы инженеры и биологи своевременно получше изучили полет стрекоз, то такое исследование сберегло бы массу сил и избавило от многих жертв.

Этот случай, казалось, должен был привлечь внимание авиаконструкторов к «патентному бюро» природы. Но этого не случилось. И за это творцам авиационной техники вновь пришлось расплачиваться затратой сотен тысяч часов труда на изобретение того, что давным-давно было осуществлено в природе.

Например, инженерам после долгих поисков удалось найти тип крыла с большой подъемной силой. Поперечный разрез такого крыла, или, как говорят, его профиль, отличается тем, что верхняя часть контура более выпукла, чем нижняя. И тут выяснилось — профиль некоторых акул и осетровых рыб почти подобен профилю нового грузоподъемного авиакрыла! Это не случайное сходство. Дело в том, что рыбы, в частности акулы, имеют большой удельный вес и в неподвижном состоянии тонут. Однако достаточно акуле начать двигаться, как благодаря «грузоподъемному» профилю тела возникает сила, которая без всяких дополнительных движений удерживает ее на плаву. А поскольку законы гидродинамики и аэродинамики во многом схожи, можно было просто перенять это «техническое решение» и использовать его в авиации. Но инженеры тогда не интересовались ихтиологией, а ихтиологи — самолетостроением. Природа едина, но специализация дробит познание на изолированные отсеки... Пробел, который сейчас пытаются восполнить новые синтетические науки, прежде всего, пожалуй, бионика.

Перелистывая историю авиации, находишь не один, не два — массу случаев «повторения пройденного», изобретения уже изобретенного в природе. Но очень может быть, что упоение техническими победами еще долго мешало бы творцам новой авиационной техники «обращаться за советом» к тем, кому они еще недавно завидовали, у кого учились, — птицам, насекомым, если бы в последнее время не встал вопрос о резком повышении экономичности, маневренности и надежности как нынешних, так и будущих самолетов. Это оказался именно тот случай, когда традиционный инженерный способ мышления выявил свою недостаточность при решении уже не тактических, а стратегических задач.

Каких именно? А вот каких.

Обогнали или отстали?

Мы уже говорили о том, как самолет обогнал птиц. Пора сказать, в чем птицы остались недосягаемыми.

Если мы поделим вес таких современных самолетов, как Ил-18 и Ту-114 на мощность их двигателей, то окажется, что каждая лошадиная сила моторов «несет» 14 килограммов самолетного веса. У орла это соотношение равно уже 70 килограммам, у аиста — 135. Иными словами, летательный механизм аистов вдесятеро экономичней, чем у самолетов. Это еще не предел: есть птицы, чья энергетика в двадцать, а то и в тридцать раз экономичней авиационной.

Главный секрет этого прост: машущий полет! Экономичность полета пернатых особенно проявляется во время их длительных миграций. Чибисы, например, перелетают из Англии в Ньюфаундленд через Атлантический океан, покрывая расстояние в 3500 километров без остановки, а бекасы без отдыха пролетают из Японии на зимовку в Восточную Австралию около 5000 километров. Почти фантастическим кажется перелет кроншнепов, гнездящихся на Аляске и зимующих на островах Таити, на Гавайских островах. Весь путь протяженностью в 9500 километров (более 3000 километров над морем) они, видимо, пролетают без остановки. Некоторые буревестники одолевают до 10 тысяч километров! Птицы летят без отдыха как над водными пространствами, так и над пустынями. За время своего «беспосадочного» перелета они совершают огромную мышечную работу. Так, например, перелет мелких певчих птиц через Сахару длится 30—40 часов. За это время каждая пернатая путешественница при 4—5 взмахах крыльев в секунду поднимает и опускает их около 500 тысяч раз!

Естественно, возникает вопрос: разве об этом не было известно раньше? Почему малая по сравнению с птицами экономичность самолетов вдруг стала камнем преткновения? Что изменилось?

Во-первых, самолетов стало очень много, а будет еще больше. Во-вторых, самолеты становятся все более огромными, а следовательно, и более прожорливыми. Тут резко встает вопрос о затратах. Расход лишних тысяч тонн горючего — это одно, а расход миллионов — это уже совсем другое: источники нефти не беспредельны...

Другое очень важное преимущество машущего полета — его большая безопасность. Так, например, дальневосточный иглохвостый стриж, летящий со скоростью 170 километров в час, может вихрем пронестись у самой поверхности земли, а затем взмыть вверх и снова с громадной скоростью возвратиться к земле. Сокол-сапсан в горизонтальном полете развивает скорость около 90 километров в час, но, увидев жертву, он немедленно бросается на нее с высоты и пикирует со скоростью 360 километров. Промахнувшись, он короткой дугой, без взмаха крыльев снова поднимается в небо. (Небезынтересно отметить, что пикирование сапсана долго не давало покоя многим инженерам, пытавшимся решить проблему бомбометания с пикирования.)

Пройдя строжайший естественный отбор, совершенствуясь в полете на протяжении многих миллионов лет, птицы далеко превзошли созданные людьми первоклассные летательные аппараты и в маневренности. Известна, например, порода голубей, которые во время полета неоднократно перекувыркиваются, или авторотируют, не теряя при этом равновесия. Виртуозно летает альбатрос. Он может перемещаться несколькими способами: махая крыльями, паря в восходящем токе воздуха и подпрыгивая на встречных волнах (двигаясь с порывами ветра). Но, пожалуй, пальму первенства в маневренности следует отдать самым маленьким представителям мира пернатых — колибри. Эта птичка-невеличка, размером чуть больше шмеля, прекрасная, как драгоценный камень, на спринтерских дистанциях развивает скорость до ста километров в час, может (некоторые виды) подниматься в горы до высоты 4000 метров, куда залетают только кондоры. В то же время она способна неподвижно замирать в воздухе, словно крохотный вертолет. Когда эта кроха висит в воздухе, высасывая своим тонким клювом нектар из цветов, то на месте ее вибрирующих крыльев виден дымчатый бледный ореол. И неудивительно: ее крылья трепещут с частотой около пятидесяти взмахов в секунду! При этом колибри машут крыльями не вертикально, как все птицы, а горизонтально, что позволяет им летать и боком, и даже хвостом вперед.

Короче говоря, машущее крыло выгодно во всех отношениях. Для повышения экономичности, маневренности и безопасности полета надо использовать опыт живой природы, строить орнитоптеры — аппараты с машущими крыльями. Этот вывод сейчас уже невозможно оспорить. Но осуществить машущий полет, а главное, достичь желаемого эффекта — задача далеко не простая даже в наш XX век, век, казалось бы, безграничных возможностей науки и техники.

Слишком много секретов

Лет сорок тому назад в зарубежной печати много писали об одном немецком инженере, который изготовил несколько механических птичек. Они были маленькие, совсем как настоящие, и, представьте себе, летали! Окрыленный успехом, этот инженер задался целью построить орнитоптер. Нашлись последователи и в других странах. Строили орнитоптеры, или, как их еще называют, махолеты, самых различных конструкций. Один из таких махолетов весил более полутонны, площадь его крыльев достигала 30 квадратных метров, они делали от 25 до 90 взмахов в минуту. По расчетам, подобный аппарат должен был поднять не одного, а нескольких пассажиров. Однако взлететь ему так и не удалось: не хватило подъемной силы. Другие махолеты с поршневым бензиновым мотором, едва оторвавшись от земли, неизменно тотчас же падали...

Почему же изобретатели и конструкторы потерпели в своих первых попытках создания махолета полную неудачу? Все дело в том, что они поверхностно пытались копировать природу, не зная, не понимая истинной природы машущего полета. Они механически переносили формулы аэродинамики самолета на орнитоптер. А это неизбежно вело к неудачам. Да иначе и не могло быть, ибо подъемная сила крыла, жестко закрепленного, и машущего крыла образуется по-разному. Если крыло самолета плавно обтекается струями воздуха, то при взмахах крыла птицы имеет место так называемое срывное обтекание. Однако почти все изобретатели и конструкторы орнитоптеров до сравнительно недавнего времени не учитывали этой принципиальной разницы.

Раскрыть секреты феноменальной подъемной силы птичьего крыла, постигнуть закономерности полета пернатых, переложить их на инженерный язык, взять у летающих «конструкций» живой природы все самое эффективное в аэродинамическом отношении, найти новые законы для постройки махолетов — этим сейчас увлечены бионики многих стран. Правда, далеко не все авиаконструкторы разделяют идею перспективности машущего полета, однако число приверженцев махолетов с каждым годом непрерывно растет. Над созданием орнитоптеров работают в СССР, США, Англии, ФРГ, Франции, Японии.

Однако есть основания и для скептицизма, и связаны они с трудностью самой проблемы. Насколько они велики, свидетельствует хотя бы такая история. В нашей стране после второй мировой войны был создан Комитет машущего полета Федерации авиационного спорта СССР. Летчики, биологи, инженеры, орнитологи, аэродинамики в содружестве с учеными Института морфологии животных имени А. Н. Северцева — доктором биологических наук Г. С. Шестаковой, кандидатами наук Т. Л. Бородулиной, В. Э. Якоби, И. В. Кокшайским занялись изучением механики полета птиц. За многие годы исследований большой коллектив энтузиастов выявил более десяти ранее неизвестных закономерностей феноменальной подъемной силы машущего крыла. (В частности, выяснилось, почему птицы, потеряв в веере крыла чуть не половину перьев, продолжают благополучно летать.)

Обнаружились любопытные вещи. Оказалось, что поверхность крыла должна быть не гладкой, а, как ни странно, шероховатой и в определенном направлении волнистой. Что крыло, сделанное не сплошным, а из отдельных перьев на конце при скорости 8 метров в секунду увеличивает свою подъемную силу вдвое! И так далее.

В результате солнечным осенним днем 1962 года на одном из подмосковных аэродромов можно было видеть такую картину...

По бетонной дорожке, плавно взмахивая гибкими крыльями девятиметрового размаха, мчался необычный летательный аппарат. Сильная струя воздуха, отбрасываемая машущими крыльями, заставляла никнуть траву по краям дорожки. Набрав скорость 25—30 километров в час, аппарат начал подпрыгивать. А еще через несколько секунд его колеса повисли в воздухе. Аппарат летал над аэродромом недолго, так как программа испытаний была рассчитана только на проверку тяги и подъемной силы. Однако первый же экспериментальный полет показал, что даже при очень небольшой скорости — вдвое меньшей, чем требуется самолету, — махолет с маломощным моторчиком в 18 лошадиных сил легко отрывается от земли.

Спустя полтора года, точнее, 19 апреля 1964 года, на стадионе «Динамо» в Москве были проведены соревнования уже нескольких моделей аппаратов с машущими крыльями. Присутствующие на соревнованиях воочию убедились, что полет на таких аппаратах абсолютно безопасен, так как махолет может садиться при нулевой поступательной скорости. А если вдруг в воздухе откажет двигатель? Это не страшно: махолет плавно спланирует на распластанных крыльях...

Бесспорно, это был успех. Но одновременно стало ясно, что знание нескольких десятков (десятков!) секретов, закономерностей и эффектов машущего полета еще далеко не приблизило к цели — созданию орнитоптера, который мог бы летать на трассах, перевозить пассажиров и груз.

Сколько же еще надо выяснить секретов и закономерностей птичьего полета, чтобы приблизиться к идеалу? Десять, сто, больше? Этого никто не знает, потому что строгой теории машущего полета нет до сих пор... И, как видим, дело тут не в недостатке усердия.

Все же для любого, глубоко изучившего проблему исследователя нет сомнений, что орнитоптер не фантастика. Это вполне осуществимый и весьма перспективный летательный аппарат будущего.

Вероятно, формула крыла орнитоптера не будет в точности повторять формулу крыла птиц — даже подражая, человек не копирует, а творит. Некоторые ученые при этом утверждают, что будущий махолет «...будет полнее отвечать требованиям человеческой практики, чем меньше он будет представлять собой точную копию птиц».

К этому мы еще вернемся. А пока скажем, что, помимо изучения полета птиц, у человека имеется еще один путь решения проблемы машущего полета.

Перспектива энтомоптера

Подавляющее большинство видов живых существ — это насекомые. Их полет — чудо и загадка природы. Так, например, согласно всем законам современной аэродинамики майский жук летать не должен. Однако, ниспровергая всю нынешнюю теорию полета и сбивая с толку специалистов по аэродинамике, это насекомое все же летает. И как! Жук то степенно сидит на земле, то вдруг отрывается от нее, в какое-то мгновение распрямляет крылья — и прямо ввысь по вертикали!

Полет майского жука был темой специального исследования (или, может быть, расследования...). Вот к какому выводу пришел руководитель этих изысканий, американский ученый

Леон Беннет: «Если мы сумеем определить аэродинамику полета майского жука, мы или обнаружим какое-то несовершенство современной теории полета насекомого, или откроем, что майский жук обладает каким-то неизвестным нам способом создания высокой подъемной силы».

Конечно, далеко не все насекомые хорошие воздухоплаватели, не все задают нам столь волнующие загадки. Но всякий раз, когда мы узнаем что-то новое в летательных способностях насекомых, нас охватывает изумление. Вот, скажем, крыло мухи. На первый взгляд это нечто простое, безжизненное. Но давайте приглядимся. Каркас из тончайших полых жилок. Ячейки затянуты прозрачной мембраной. Все вместе напоминает распущенный зонт с материей, натянутой на стальные прутья. Такое строение обеспечивает крылу большую гребную поверхность при минимальной затрате материала и минимальном весе. При всей кажущейся эфемерности конструкция позволяет осе делать от 165 до 247 взмахов в секунду, шмелю — до 233, комнатной мухе — до 300, комару — около 600! Но и это не предел: комары-дергуны и комары-мокрецы делают до 1000 взмахов в секунду. Столь напряженный ритм работы крыльев убедительно говорит об их колоссальной прочности.

Но изумительно не это. Изумительно то, что «простое», «безжизненное» на вид крыло являет собой своего рода аэродинамическую лабораторию с множеством приборов, которые регистрируют скорость встречного потока воздуха, крутящие моменты, осязают и так далее и тому подобное. А многие из них без лупы и разглядеть-то нельзя... Можно только пожелать, чтобы самолеты будущего располагали комплексом столь же точных, малогабаритных и надежных в работе приборов!

В 1937 году в одном из солидных американских журналов появилось сообщение о том, что определенный вид мух способен летать со скоростью до 1554 километров в час. Публикация была воспринята по-разному: одни читатели были ошеломлены сообщением, другие приняли сенсацию восторженно. Но все это длилось недолго — возмущенные физики заявили, что в рамках элементарных законов природы полет мухи со сверхзвуковой скоростью невозможен. Достоверные сведения о скорости полета насекомых далеко не столь сенсационны... Хотя с какой точки зрения посмотреть! То, что бабочка олеандровый бражник покрывает расстояние в 1200 километров менее чем за сутки, может быть, и не слишком впечатляет. Больше изумляет способность стрекозы-дозорщика подолгу сопровождать учебный самолет, летящий со скоростью 144 километра в час. Однако удивление наше возрастет еще больше, если мы сравним не абсолютную, а относительную скорость перемещения самолетов, птиц и насекомых. Первенство в абсолютной скорости держит, разумеется, самолет. Для примера сопоставим полетные характеристики пассажирского лайнера, стрижа и шмеля: соответственно будет 900 километров в час, 100 километров в час, 18 километров в час. Но если сравнить их относительные скорости, то есть подсчитать, сколько раз за единицу времени самолет, стриж и шмель успеют отложить длину своего тела в полете, то выяснится, что относительная скорость больше всего у шмеля и меньше всего у самолета!

Насекомые держат первенство и по экономичности полета, здесь они превосходят даже птиц. Но, пожалуй, самое завидное их свойство — это способность взлетать и садиться где угодно (стартовой площадкой для них может служить даже колышущийся на ветру цветок). Ведь, говоря о несовершенстве современной авиации, мы не упомянули о такой острой проблеме, как растущая протяженность взлетных полос. Чем выше скорость самолета, тем, естественно, длиннее путь его разбега и торможения. В результате за последние тридцать лет протяженность посадочных полос возросла с 700 — 800 метров до 2,5—3 и более километров. Размеры взлетно-посадочных полос, рев двигателей при старте заставляют выносить аэродромы далеко за город, отчего складывается всем известный парадокс, когда на дорогу до аэродрома и с аэродрома времени иной раз уходит больше, чем на сам перелет. (Так, полет от Москвы до Ленинграда составляет лишь треть общего времени, которое тратит пассажир...) Вдобавок размеры взлетно-посадочных полос резко сужают транспортные возможности авиации; тяжелые грузовые самолеты выгоднее легких, но принимать их могут только крупные города.

Но ведь теперь появились самолеты с меняющейся геометрией крыла, благодаря чему вертикальный взлет и посадка, наконец, стали реальностью? Да. Выходит, проблема решена, и тут уже нет смысла завидовать птицам и насекомым? Увы! Проведенные в США исследования показывают, что даже высокосовершенные аппараты вертикального взлета и посадки будут стоить почти вдвое дороже обычных самолетов. Почти столь же высокими окажутся и эксплуатационные расходы.

Так что насекомоподобный аппарат — этномоптер нужен и здесь. (Не могу не привести два примера, которые демонстрируют головокружительные пилотажные способности насекомых: одна из сирфид может неподвижно зависать... спиной вниз; муха хризотоксум кувыркается в воздухе со скоростью один поворот за тысячную долю... секунды!)

Создание энтомоптера — дело абсолютно реальное. Но ему повезло меньше, чем орнитоптеру, — им занимались не так усердно. Об этом стоит пожалеть. Не потому, что секреты насекомых раскрыть легче (хотя, кто знает — крыло насекомого все-таки проще птичьего). И не потому, что через насекомых проще выйти к цели, нет. Ведь небольшие размеры насекомых, их малый вес обусловливают совсем другую аэродинамику, чем та, которая возможна для больших тел, и тут нельзя исходить из закона подобия. И все же сопоставление полета насекомых с полетом птиц и самолетов, единый подход к этой проблеме, вероятно, помогли бы быстрей создать общую теорию машущего полета. Здесь уместно такое сравнение: если бы изучение, скажем, звезд-гигантов велось обособленно от изучения всех других светил, если бы наблюдения сопоставлялись несистематически, то еще вопрос, имели бы мы сегодня общую теорию эволюции звезд...

Сами энтомоптеры, поскольку законы, найденные при изучении насекомых, вряд ли удастся распространить на крупные летательные аппараты, будут скорей всего относительно небольшими. Но в «малой авиации» они, очевидно, смогут сыграть выдающуюся роль, став своего рода «воздушными автомобилями». И какими! Достаточно сказать, что энтомоптер размером с «Волгу» или «Москвич» потратит на перелет от Москвы до Ленинграда всего десять литров бензина... Это, безусловно, мечта, но у нее есть реальное основание.

Виток спирали

Легендарный Икар летал на птичьих крыльях. В реальной жизни за тысячелетия до Икара в воздухе уже реяли летательные аппараты — планеры. Их, как нам недавно показали археологи, знали еще древние египтяне, хотя о том, как они использовались, нам ничего не известно.

Дальше дело пошло так. Начиная с Леонардо да Винчи, люди пытались воспроизвести крылья птиц и с их помощью подняться в воздух. Но оторвались от земли и взмыли в воздух не эти конструкции; с точки зрения аэродинамики современный самолет, в сущности, прямой потомок древнеегипетских планеров. Ибо чем в принципе одно отличается от другого? Тем, что у самолета есть двигатель и движитель, а у планера их нет; остальные различия не столь существенны.

Однако избранный путь принес столько побед, что перспектива машущего полета надолго перестала привлекать внимание. Пока назревшие противоречия развития авиации не заставили вспомнить о том, что избранный нами путь не является единственным...

Уж не хотим ли мы доказать, что век современных самолетов покажется из далекого будущего кратким эпизодом, петлей в стороне от истинной магистрали — машущего полета? Нет. Развитие идет по спирали, и мы возвращаемся к идее машущего полета совсем на другом уровне. Речь идет не о копировании полета птиц и насекомых, не о подражании даже — все это пройденный этап. Не те нам нужны скорости, не те размеры, и уже по одной этой причине прямое заимствование в главном и основном малоперспективно; что годится для птиц, то не потянет многотонную громаду, — переход количества в качество, элементарный закон диалектики! Нет, речь идет не об увеличенных в сотни раз механических альбатросах — о другом. О том, что за миллионы лет эволюции в природе опробовались все принципы полета, все мыслимые конструкции крыльев, и, таким образом, мы имеем перед своими глазами «модели», отвечающие общей теории воздухоплавания, а не одному частному ее разделу. И о том, что негибкое, планерного типа крыло было лишь у самых первых, только начавших осваивать воздух существ. Что затем природа крайне редко прибегала к этому варианту.

Короче говоря, теория воздухоплавания подобна огромному материку, и мы пока что освоили сравнительно небольшой, довольно пустынный его участок просто потому, что он оказался наиболее доступным. А подлинные дали этого материка еще предстоит открыть, и проводниками к его тайнам послужат птицы, насекомые, все существа, которые освоили полет во всех его тонкостях задолго до того, как человек появился на Земле.

Разумеется, все это относится к теории дозвуковых скоростей. Только человек смог обогнать звук... Но ведь и в самом далеком будущем человек далеко не всегда и не везде будет перемещаться, оставляя звук позади.

Изот Литинецкий, кандидат технических наук

Земля радирует цивилизациям иных миров

Уважаемые товарищи! В первом номере вашего журнала за 1972 год была помещена статья о симпозиуме в Бюраканской обсерватории, посвященном вопросам внеземных цивилизаций. Мне кажется, что данная проблема интересна широкому кругу читателей журнала «Вокруг света». Поэтому мне хочется задать несколько вопросов с просьбой, если это возможно, осветить их в одном из номеров журнала. 1. Как я понял, внеземные цивилизации могут быть либо «старше» нашей, либо «моложе». В обоих случаях эти гипотетические цивилизации находятся на расстоянии сотен и даже тысяч световых лет. Следовательно, и радиосигналы до них или от них придут через такое же количество лет. Какова же вероятность двухстороннего обмена радиосигналами? 2. Если радиоастрономы обнаружат какие-либо искусственные сигналы и определят их источник, а следовательно, и время их отправления, можно ли считать, что будет установлен постоянный радиообмен с этим источником сразу же? Или сначала потребуется расшифровать полученную информацию, на что, быть может, будет затрачено много лет? 3. Если считать, что наша земная цивилизация опередила в своем развитии все другие, то радиообмен может не состояться еще несколько лет или десятков лет. Происходят ли в связи с этим постоянные и регулярные сеансы радиопередач и радиоприемов? За истекшие три года в этих вопросах, вероятно, накопилось много новостей. Вот и хотелось бы прочитать об этом на страницах «Вокруг света». Москва Б. Л. Кербер

Еще лет пятнадцать назад тему инопланетных цивилизаций разрабатывали почти исключительно фантасты. Практический интерес к ней ученых был ничтожен, хотя сама проблема волновала умы, по крайней мере, со времен античности. В последние годы отношение разительно изменилось, чему, конечно, способствовал выход человека в космос. Все же прогресс в этой области отмечается скорей лучшим осознанием сложности проблемы, чем реальными достижениями, хотя не далее как в конце 1974 года Земля впервые послала радиограмму предполагаемым обитателям иных миров. Но об этом позже, сначала давайте уясним, в чем сложность проблемы контакта, насколько она велика.

В одной лишь нашей Галактике насчитывается порядка ста миллиардов звезд. Чтобы вычислить вероятность принятия чужого радиосигнала и тем более двухстороннего обмена, надо как минимум знать вот что. Сколько в Галактике спокойных, равномерно льющих свою энергию звезд? (Если звезда бурная, то жизнь возле нее вряд ли сумеет развиться.) У скольких из этих звезд есть планеты? С какой частотой возле таких звезд возникает жизнь? В скольких случаях эволюция порождает разум? Как часто разум развивается до стадии технической цивилизации? Долго ли длится сама эта стадия?

Ясно, что без ответа хотя бы на один из этих вопросов мы не сумеем сколько-нибудь точно оценить, далеко ли от нас находятся «братья по разуму», сколько их, где их искать.

Число пригодных для поддержания жизни звезд нам более или менее известно. А у скольких есть планеты? Обнаружив недавно, что, кроме нашего Солнца, планеты имеет звезда Барнарда, и, судя по всему, не только она, мы вправе предположить, что планетные системы в нашей Галактике не редкость. И все-таки это только предположение, хотя и обоснованное. А вот о распространенности жизни во Вселенной мы знаем только то, что на других планетах своей собственной солнечной системы нам ее обнаружить пока не удалось. Косвенно это, возможно, свидетельствует о том, что появление жизни не такой уж частый случай. Возможно... А если завтра наши космические аппараты все же обнаружат признаки жизни на Марсе или на спутниках Юпитера? Тогда оценки придется пересмотреть.

Все подсчеты невероятно зыбки, и вот тому самый свежий пример. Мы упомянули, что уж число-то звезд, которые могли обеспечить развитие жизни, нам твердо известно. Однако с полгода назад известный английский астроном Бернард Ловелл заявил, что мы крупно ошибаемся. Что среди звезд, которые мы считаем спокойными и долгоживущими, девять десятых через сто миллионов лет эволюции превращается в «черного карлика».

Поэтому во всех оценках числа возможных цивилизаций существует колоссальный допуск «от» и «до». Оптимист вправе считать, что в одной нашей Галактике множество развитых цивилизаций и до ближайшей «рукой подать» — какие-нибудь сотни, если не десятки, световых лет. Пессимист, не более греша против известных фактов, может допускать существование в Галактике всего одной-единственной цивилизации — нашей собственной... Очевидно, самый простой, а может быть, единственный способ выяснения истины — это систематическое прослушивание неба с целью поиска сигналов других миров. Такое прослушивание уже не первый год ведется в СССР и США. Но скорых надежд возлагать на него не следует, и вот почему. Мы не можем заранее установить, откуда должен идти сигнал и на какой частоте. Мы можем лишь наметить вероятные «очаги жизни» и предположить, что если кто-то ведет радиопередачи, то скорей всего он избрал такие-то и такие-то диапазоны волн. Но даже при столь вольном допущении наши современные радиотелескопы просто не в состоянии перекрыть весь предполагаемый диапазон волн и взять на прицел все возможные «очаги жизни». В космос заброшена рваная сеть, и она еще долго будет рваной.

Но даже если мы сплетем очень густую радиосеть, то и в этом случае нас может постичь неудача, которая, однако, не обязательно будет означать, что мы одиноки в Галактике. Потому что нет полной уверенности, что радиоволны — наилучший вид меж-" звездной связи. Лет сто назад предлагалось выложить где-нибудь в Сахаре гигантскую геометрическую фигуру, которая, несомненно, дала бы знать марсианам, что на Земле есть разум; тогда подобный способ связи казался единственно возможным. Уверенности в положительном результате радиопрослушивания нет еще и потому, что мы заранее наделяем инопланетян логикой, похожей на нашу; так ли это в действительности, мы, естественно, проверить не можем.

Тем не менее человечество недавно перешло от пассивных способов поиска контакта к активному. 16 ноября 1974 года с антенн крупнейшего в мире радиотелескопа Аресибо (Пуэрто-Рико) в пространство ушли первые адресованные иным цивилизациям сигналы. Этот радиосигнал является самым мощным в истории человечества. Послание адресовано звездному скоплению Мессье-13, которое состоит примерно из 30 тысяч звезд. Как видим, ученые избрали весьма удачную стратегию, нацелив передачу на компактную массу звезд; если хотя бы возле одной из них существует высокоразвитая цивилизация, то этот сигнал ее не минует... Содержание радиограммы, адресованной предполагаемым цивилизациям Мессье-13, и принципы ее кодирования были разработаны группой сотрудников Корнеллского университета (США), возглавляемой Ф. Дрейком и Б. Оливером. В послании использована двоичная система исчисления. При развертке радиосигнала, допустим, на телеэкране возникает сетка, состоящая из 23 знаков (точек) в ширину и 73 знаков в длину (всего 1679 знаков). Это последнее число должно обратить на себя внимание разумных существ и стать ключом ко всему коду, так как оно является произведением двух простых чисел (то есть делящихся только на себя и на единицу).

Послание (см. рисунок) начинается перечислением цифр от 1 до 10 в двоичной системе. Затем следуют атомные числа химических элементов — водорода, углерода, азота, кислорода и фосфора, что должно указывать иным цивилизациям, с каким типом жизни они имеют дело.

Следующая строка перечисляет количество атомов в ДНК — молекуле, которая отвечает за передачу наследственности любого земного организма. Ниже дано ее изображение. Далее следует схематизированная фигура человека, причем слева от нее поставлено число 4 миллиарда, приближенно указывающее количество людей на Земле. Справа от силуэта человека проставлено число «четырнадцать». Это средняя высота человеческого роста, если за единицу измерения принять 12,6 сантиметра — длину волны, на которой передается послание.

Предпоследняя строка занята схемой нашей солнечной системы, причем Земля показана несколько выделенной из общего ряда планет. Завершается послание схемой радиотелескопа Аресибо.

Короче, послание составлено весьма емко, информативно, а его код требует для разгадки простой и довольно «общей» научной логики. Если, конечно, предположить, что основные принципы логики и методов познания одни и те же под разными солнцами. Но тут выбора просто нет: выйти за пределы человеческой логики мы не в состоянии.

Послание будет автоматически повторяться в те промежутки времени, когда радиотелескоп Аресибо окажется свободным от выполнения программы радиоисследований Вселенной. Земля вновь и вновь будет вызывать далекое звездное скопление Мессье-13... И если надежды оправдаются, если среди чужих звезд найдутся существа, которые смогут принять и понять послание людей, то ответ следует ждать примерно через сорок восемь тысяч лет. Его получат наши потомки, для которых XX век будет куда более глубокой древностью, чем для нас цивилизация Вавилона и Шумера.

Тогда какой же во всем этом смысл? Да, явного смысла в трате десятков тысяч киловатт энергии на послание неизвестно кому в столь безмерную даль времени нет. Но если бы так стала рассуждать любая цивилизация Вселенной, то исчезла бы всякая надежда на контакт. Будем надеяться, что под другими солнцами неведомые нам существа столь же одержимы жаждой познания, так же стремятся к контакту и тоже шлют в неведомое послания, кажущиеся бесполезными.

Д. Биленкин, научный редактор «Вокруг света»; Б. Силкин, научный сотрудник Геофизического комитета АН СССР

Последний трюк Гудини

«Прошу рассказать о знаменитом американском иллюзионисте Гарри Гудини, чье завещание должно было быть вскрыто 6 апреля 1974 года. Мастер-взрывник М. Шакирзянов, г. Кизед».

При жизни его называли «величайшим иллюзионистом всех времен и народов» и «повелителем духов», «королем магов» и «человеком, творящим чудеса». Молва утверждала, что секреты поражавших воображение трюков юному Гудини передал умирающий старик факир, когда девятилетним мальчишкой Гарри убежал из дому и странствовал по Штатам с бродячими цирками. Среди современников Гарри Гудини было немало и таких, кто искренне верил, что он прибегает к помощи сверхъестественных сил.

Да и как могло быть иначе, если на глазах изумленных зрителей этот человек в считанные секунды вскрывал самые сложные сейфы; легко освобождался от любых оков; выбирался из смирительной рубашки, наглухо зашитого мешка и даже запертого сундука, сброшенного в воду; выходил на свет божий из тюремных камер и глубокой могилы. Тридцать с лишним лет Гудини поражал воображение тысяч людей во многих странах мира, делая на сцене, казалось бы, абсолютно невозможное.

Слава Гарри Гудини была настолько громкой, что в обиходе американцев появился даже глагол «гудинайз», означающий «умение выпутаться из трудного положения». А «колдовских дел» метры, не верящие в чудеса и вмешательство сверхъестественных сил, тщетно старались разгадать секреты знаменитого иллюзиониста. Действительно ли он совершает подвиги, демонстрируя неисчерпаемые возможности человеческого тела и духа, или же его эффектные номера лишь ловкая мистификация? Догадкам и логическим построениям не было числа, но бесспорные объяснения в большинстве случаев дать так никому и не удалось.

Некоторым утешением, правда, могло служить то, что в день столетия со дня его рождения — 6 апреля 1974 года — должно быть вскрыто завещание Гудини, и если не его современники, то хотя бы потомки узнают, на чем же все-таки основывались поразительные трюки.

Шли годы, и по мере приближения долгожданной даты рос ажиотаж вокруг имени Гудини.

Газетчики на все лады гадали, какой из старинных нотариальных контор Нью-Йорка благодаря ему будет бесплатно обеспечена отличная реклама (при жизни Гудини так и не открыл этого секрета). Специалисты циркового искусства заключали пари, кто ближе подошел к разгадке его трюков. Широкая публика с нетерпением ждала сенсационного путешествия в мир иллюзионных чудес.

И вот наступило 6 апреля. Репортеры еще накануне обзвонили все мало-мальски подходящие нотариальные конторы, но, увы, безрезультатно. Оставалось ждать, пока хранитель завещания не объявится сам. Во всяком случае, во многих газетах на первых полосах было оставлено место для экстренного сообщения. Минуло утро, затем полдень, наступил вечер, однако в лежавших на талерах сверстанных полосах на месте сенсационных репортажей по-прежнему зияли дыры. К величайшему разочарованию поклонников мира таинств и иллюзий, ни на следующий день, ни позже завещание так и не обнаружилось, ибо, как показало проведенное журналистами расследование, его просто не существовало. «Что ж, Гудини еще раз продемонстрировал свое неподражаемое мастерство мистификатора, — подвел итог журнал «Аргоси». — Даже спустя почти полвека после смерти (Гудини скончался 31 октября 1926 года) он преподнес нам свой последний трюк».

Ну а тайны Гарри Гудини? Неужели он унес их с собой теперь уже навсегда?

Не будем спешить с однозначным ответом. То, что при жизни Гудини не было известно публике и ставило в тупик специалистов, знали близкие ему люди. В их более поздних воспоминаниях можно найти много любопытного, что проливает свет на профессиональные секреты знаменитого иллюзиониста.

Эрих Вейс — таково настоящее имя Гарри Гудини — родился в маленьком американском городке Аплтон в штате Висконсин в семье венгерского эмигранта. Какого-либо контакта с ведьмами, привидениями и прочими потусторонними силами его набожные родители не поддерживали, так что своим искусством по части черной и белой магии будущий Гудини обязан лишь собственным прирожденным талантам. Еще в раннем детстве Эрих проявлял необыкновенную любознательность, постоянно приставая к старшим с вопросом: «А что там внутри?» Вслед за имевшимися в доме игрушками объектом его самостоятельных исследований стали вещи посложнее, например часы, которые он быстро научился разбирать и собирать, причем, что самое удивительное, они ходили. Поскольку же маленький Эрих был сластеной, а конфеты и домашнее печенье у Вейсов хранились в запертом буфете, мальчик приступил к освоению его замков и добился поразительных для своего возраста успехов: хотя отец менял запоры, сладости продолжали исчезать.

Впрочем, как позднее вспоминал Гудини, дело было не столько в лакомствах, сколько в восхищении братьев и сестер. Когда нее маленьким зрителям надоели замки, он перешел к фокусам с монетами, картами, лентами. Добрые факиры из легенд, щедро делившиеся своими секретами с мальчишками, в прошлом веке уже перевелись, и поэтому Эриху приходилось полагаться прежде всего на собственную смекалку и наблюдательность. Благо и того и другого ему было не занимать. Кстати, не по годам сообразительный мальчуган вовсе не собирался удирать из дому, чтобы постичь тайны циркового искусства. Вместо этого он не пропускал ни одного представления заезжавших в Аплтон бродячих цирков. Пробравшись как можно ближе к арене, мальчик не спускал глаз с очередного иллюзиониста, стараясь понять, каким образом тот ухитряется доставать из «волшебного» цилиндра массу различных предметов или в считанные секунды освобождаться от туго стягивающих его веревок. Через год-другой он разбирался в этих в общем то не таких уж мудреных трюках ничуть не хуже виденных в цирке профессионалов. И все-таки дебют будущего Гудини никогда не состоялся бы в столь юном возрасте, если бы, помимо природной ловкости и сообразительности, он не отличался поразительными для своего возраста настойчивостью и терпением. Эрих мог часами, день за днем отрабатывать какой-нибудь трюк, пока тот не получался у него без сучка и задоринки.

Когда Эриху Вейсу исполнилось девять лет, в его жизни произошло знаменательное событие.

В Аплтон приехал передвижной цирк Джэка Хефлера, и маленькие поклонники чуть ли не силком заставили своего кумира предложить услуги в качестве артиста. Проба прошла удачно, причем хозяину цирка больше всего понравился оригинальный номер, придуманный самим Эрихом: подвешенный за ноги мальчик ухитрялся собрать рассыпанные на арене булавки с помощью бровей и ресниц. Правда, когда через несколько дней цирк покинул город, Хефлер и не подумал предложить ему остаться в труппе. Но Эрих уже твердо знал, что отныне его судьба навсегда связана с яркими огнями, шумными аплодисментами публики и радостным волнением перед выходом на арену.

Второй вывод, который сделал для себя мальчик после мимолетного знакомства с профессиональным цирком, был не так-то просто осуществим: чтобы добиться успеха, нужно работать, работать и еще раз работать, подчинив все одной цели — совершенствованию мастерства. И Эрих Вейс—Гарри Гудини следовал этому правилу с таким рвением, что близкие — кто с восхищением, кто с осуждением — считали его одержимым. Судите сами. В одиннадцать лет он бросил школу ради будущих выступлений в цирке. Прежде всего Эрих решил серьезно заняться своим первым детским увлечением — замками. Те, что были в домах его знакомых или продавались в лавках, давно уже перестали интересовать мальчика. Ему хотелось досконально познать принципы устройства замков вообще, конечно же, чтобы потом использовать это в своих трюках. Он поступает учеником в слесарную мастерскую. Через несколько месяцев Эрих не только сравнялся в мастерстве со своим учителем, но и обогнал его, придумав, как делать из кусочка проволоки отмычку, открывавшую любые замки.

Замки замками, однако подросток не забывал и о других обязательных атрибутах профессии фокусника: трюках с картами, лентами и т. п. Но больше всего времени он уделял физической тренировке, развивая гибкость суставов, «качая» мускулы, вырабатывая выносливость. В шестнадцать лет Эрих купил у букиниста толстенный растрепанный том под названием «Мемуары Роберта Гудина, посла, писателя и мага, написанные им самим». На целые месяцы он стал для Вейса своего рода библией, которую он читал и перечитывал, постигая тайны магов и факиров. Насколько юноша увлекся «великим Робертом», говорит хотя бы то, что он выбрал фамилию Гудина в качестве своего сценического имени, прибавив к ней одну лишь букву «и» да заменив имя на Гарри.

Первые шаги Гарри Гудини в цирковом мире были весьма скромными.

Вместе с младшим братом Теодором он выступал с бродячими труппами на провинциальных ярмарках, выставках, благотворительных вечерах, а кульминацией их номера «Братья Гудини — освобождение от оков» был трюк с деревянным ящиком, имевшим выдвижную доску. Во время одного из представлений Эрих Вейс познакомился с совсем еще юной девицей Беатрисой Ранер, нечаянно пролив половину содержимого «волшебной чаши» ей на платье. После того как девушка благосклонно приняла смущенные извинения начинающего фокусника, а потом и сшитое его матерью платье — в качестве компенсации за причиненный ущерб, она вскоре стала его женой и на долгие годы постоянной ассистенткой. Единственное, что омрачало счастье юной пары, так это постоянное безденежье. Хотя Гарри Гудини случалось выступать до двадцати раз в день, а по ночам он часами выдумывал и репетировал все новые и новые фокусы, супруги едва сводили концы с концами. Дело дошло до того, что, будучи на гастролях в Чикаго, Гудини обошел редакции нескольких газет, предлагая за 20 долларов раскрыть секрет своего освобождения от веревок и наручников. Увы, желающих заключить сделку не нашлось.

Как это ни парадоксально, именно неудача подала Гудини идею, осуществление которой стало первым шагом на его пути к славе. «Газетам нужна сенсация, а не просто объяснение фокусов, пусть даже эффектных», — справедливо решил он. Друзья устроили ему знакомство с шефом чикагских детективов Энди Роуаном. После этого Гудини вместе с женой дважды приходил к нему с визитами вежливости в городскую тюрьму. Пока Бесси развлекала светскими разговорами веселого толстяка Роуана, ее муж сумел незаметно познакомиться с тюремными замками. Третий визит Гудини нанес в сопровождении репортеров и фотографов, которым он пообещал продемонстрировать «невозможное»: будучи закованным в наручники, освободиться от них и выйти из запертой тюремной камеры. Удивленный появлением газетчиков, Энди Роуан тем не менее сразу же смекнул, какую выгоду сулит ему предложение фокусника, и охотно принял вызов. Гудини надели наручники и заперли в самый надежный карцер. Прошло несколько минут, и он, как ни в чем не бывало, появился в кабинете шефа детективов. Однако там его ждало разочарование. Пока иллюзионист отсутствовал, репортеры узнали о его предыдущих посещениях тюрьмы и решили, что он просто заранее ухитрился сделать слепок с ключей или замков.

Гудини был не на шутку расстроен провалом своего плана, но решил не сдаваться. Чтобы убедить скептиков репортеров, он предложил повторить «волшебное освобождение». А чтобы ни у кого не оставалось сомнений, его должны были предварительно раздеть донага, тщательно осмотреть да еще наложить на рот гипсовую повязку. Такой трюк действительно мог стать сенсацией, и поэтому решено было повторить все сначала, заперев к тому же одежду Гудини в другую камеру. На сей раз его ждал настоящий триумф: репортеры и сам Роуан были поражены и не могли найти объяснения только что виденному собственными глазами. Гарри Гудини вошел в кабинет полностью одетый, причем не из внутреннего коридора, а из двери, ведущей к уличному входу. На следующий день газеты были полны описаниями невероятного «волшебства», продемонстрированного «магом» Гарри Гудини.

В последующем за долгие годы своих выступлений знаменитый иллюзионист проделывал этот трюк с освобождением во всех главных тюрьмах Штатов и Европы. В Вашингтоне, где его посадили в камеру убийцы президента Гарфилда, он не просто вышел из нее, но и сумел поменять местами всех заключенных в соседних камерах. В 1903 году во время гастролей в России Гарри Гудини продемонстрировал свое мастерство в московской Бутырской тюрьме.

Надо сказать, что эксперты в области циркового искусства в общих чертах сумели разобраться, на чем строились трюки Гудини со всевозможными освобождениями.

Во-первых, иллюзионист великолепно знал конструкции различных замков и запоров да к тому же изобрел миниатюрные отмычки, которые умел искусно скрывать на теле. Во-вторых, путем постоянных специальных тренировок он научился делать со своим телом все или почти все, что ему заблагорассудится: складываться пополам, значительно увеличивать или уменьшать объем мышц и даже смещать кости в суставах. Свое неподражаемое искусство Гарри Гудини однажды продемонстрировал в Канзас-Сити перед тысячами зрителей, будучи подвешен за ноги в строгой смирительной рубашке на высоте 30 футов перед зданием почтамта. Начальник городской полиции перед этим официально заявил, что ни одному человеку в мире не удастся освободиться из нее, сколько бы он ни бился, и даже предложил пари на крупную сумму. Гудини принял его и к тому же пообещал «не задерживать публику дольше 15 минут».

На следующий день в местных газетах появился отчет о небывалом представлении:

«Тысячи любопытных сограждан в молчании наблюдали, как блок медленно поднимал над тротуаром туго спеленатое тело мага. Наконец, слегка раскачиваясь, оно повисло высоко в воздухе. И почти сразу заключенный в жесткий брезентовый кокон Гарри Гудини начал извиваться, словно его охватили страшные конвульсии. Казалось, что у него просто нет костей, ибо связанные узлом рукава смирительной рубашки вскоре уже свободно болтались ниже его головы... По мере того, как маг извивался и крутился, брезентовый кокон все больше сползал по телу к голове. Несколько энергичных рывков и конвульсий, и вот он уже собрался вокруг шеи наподобие толстенного воротника. Свободными руками Гудини моментально развязал узлы шнуровки и сбросил смирительную рубашку вниз. Тысячи голосов приветствовали искусного храбреца... «Всего две с половиной минуты, — сказал пораженный начальник полиции. — Хотел бы я знать, как это ему удалось!»

За всей этой кажущейся легкостью исполнения труднейшего трюка, для непосвященного действительно граничившей с волшебством, стояли бесконечные, утомительные тренировки. Друзья семьи Гудини позднее рассказывали, что даже в часы отдыха во время оживленной беседы он доставал из кармана колоду карт и принимался проделывать всевозможные хитроумные манипуляции. Ни на секунду не выключаясь из общего разговора и ни разу не взглянув на пальцы, иллюзионист заставлял по являться или исчезать заказанные карты, а тщательно перетасованную колоду — расположиться в нужном порядке. В других случаях он брал шнурок, делал на нем множество замысловатых узлов и бросал на пол. Потом незаметно снимал туфли и носки, конечно же, без помощи рук и начинал пальцами ног развязывать и завязывать их. «Можно было подумать, что его руки и ноги — мыслящие существа, которые обладают собственной волей и зрением», — вспоминал очевидец тренировок Гудини.

И все-таки сам знаменитый иллюзионист по-иному расценивал секрет своих удивительных трюков. «Во всех случаях главное для меня победить страх, — говорил он. — Неважно, раздевают ли меня донага и заковывают в кандалы, помещают ли в надежно запертый ящик и бросают в воду или заживо хоронят в могиле, я должен сохранять абсолютное спокойствие и самообладание. При этом мне приходится работать буквально молниеносно и с величайшей точностью. Если я хоть на секунду поддамся панике, то погибну».

Гарри Гудини признавался жене и друзьям, что дважды был на пороге смерти и спасся только потому, что, не терял присутствия духа.

Первый случай произошел в Детройте, где по своей всегдашней традиции иллюзионист должен был устроить общедоступное рекламное представление перед началом гастролей — броситься с моста в реку в наручниках и под водой освободиться от них. Однако на сей раз случилось непредвиденное. Утром Гудини разбудил обеспокоенный директор цирка и сообщил, что выступление придется отменить, так как река покрылась довольно толстым льдом.

— Ну и что? — с раздражением ответил иллюзионист. — Неужели трудно найти людей проделать прорубь? Ведь нельзя же обманывать публику.

В назначенное время Гудини появился на мосту, разделся до трусов и дал местным полицейским надеть наручники. Перекинувшись шутливыми фразами с собравшимися журналистами, он приветственно помахал скованными руками тысячам зрителей, столпившихся на набережных, и спокойно прыгнул в дымящуюся на морозе прорубь.

Обычно в таких случаях он появлялся на поверхности через какую-нибудь минуту. Но тут прошла минута, вторая, третья, а в проруби никого не было. К концу четвертой минуты полицейский врач и его коллеги, осматривавшие иллюзиониста перед началом представления, единодушно пришли к выводу, что, по-видимому, тот совершил какую-то ошибку и наверняка погиб. Присутствовавшие при этом репортеры немедленно бросились к телефонам, чтобы сообщить в редакции сенсационную новость о последнем, смертельном трюке «короля магов».

Между тем внимательный наблюдатель, если бы его взгляд не был прикован к злополучной проруби, мог бы заметить, что среди толпы зевак неподалеку от нее один человек вел себя довольно странно. По истечении трех минут после прыжка Гудини он вытащил из-под пальто моток веревки и лихорадочно пытался замерзшими пальцами привязать ее конец к решетке парапета. Через четыре минуты ему это удалось. Человек ловко метнул моток в прорубь и стал стаскивать с себя одежду, явно намереваясь нырнуть и попытаться вытащить тело утопленника. Однако, прежде чем он успел броситься в воду, из воды вынырнула голова Гудини, а в следующий момент с помощью веревки он уже выбирался на лед. На глазах тысяч людей произошло невероятное: Гарри Гудини пробыл под водой целых восемь минут без всякого специального снаряжения и остался жив. Естественно, что после этого сотни людей пришли к выводу, что дело не обошлось без вмешательства сверхъестественных сил.

Что же произошло в действительности? Как удалось Гудини вернуться чуть ли не с того света?

Путем длительных тренировок Гудини выработал способность задерживать дыхание приблизительно на три минуты — вполне достаточно, чтобы при его мастерстве освободиться от любых пут или наручников. Кроме того, как и всегда, среди зрителей находился опытный ныряльщик, который должен был прийти на помощь, если иллюзионист не покажется на поверхности через три минуты. Однако непредвиденный фактор — онемевшие от холода пальцы ассистента — чуть не оказался роковым. И хотя это промедление окончательно — и вне всякого сомнения, в глазах непосвященных — подтвердило наличие у Гарри Гудини сверхчеловеческих возможностей, самому иллюзионисту пришлось бороться со смертью действительно на грани возможного.

«Я опустился на дно и, как обычно, быстро освободился от наручников, — рассказал он по возвращении жене, которая в тот день из-за высокой температуры осталась в гостинице. — Видимо, я неправильно рассчитал скорость течения, потому что, когда всплыл, над головой оказался сплошной лед — меня сильно снесло. Я опять опустился на дно и попытался разглядеть светлое пятно проруби вверху. Никакого результата. Я немного проплыл и опять посмотрел над собой: проклятая дыра исчезла, словно ее вдруг сковал лед. Минуты через три я почувствовал, что начинаю задыхаться. И тут меня осенило. Я постарался как можно медленнее подняться к нижней кромке льда. Так оно и оказалось, как я надеялся: между водой и льдом был тоненький слой воздуха — не больше половины дюйма толщиной. Лежа на спине и осторожно приподняв ноздри над водой, я все же мог дышать. Я еще немного поплавал в поисках проруби, но не обнаружил ее. Там вообще почти ничего не было видно, да и холод начинал давать себя знать. Но, по крайней мере, я мог дышать, а значит, оставалась и надежда. Прошел, наверное, целый час, когда, скосив глаза, я увидел сбоку и впереди какую-то расплывчатую, извивающуюся змею. Ура! Веревка! Посмотрела бы ты, как я рванулся к ней. Ну а потом прямехонько к тебе».

Второй случай был не менее драматичным. В течение многих лет прославленный иллюзионист не переставал изобретать и совершенствовать свои трюки, многие из которых бросали вызов не только человеческой фантазии, но и здравому смыслу. Казалось, он специально ищет самые немыслимые препятствия только ради того, чтобы преодолеть их. Так, во время гастролей в Лос-Анджелесе ему предложили пари на то, что он не сможет выбраться из могилы с шестифутовой глубины, опять-таки закованным в наручники. Гудини принял вызов, поставив одно условие: сначала его должны «захоронить» на глубину фута, потом двух и так далее.

Первоначально все шло хорошо, хотя, по признанию иллюзиониста, выбираться из четырех- и пятифутовой могил, вырытых в песчаной почве, было не так-то просто. Противная сторона признала себя побежденной и предложила отказаться от финала. Но «король магов» и слышать не хотел об этом.

Гарри Гудини в наручниках опустили в шестифутовую яму и засыпали ее. И тут впервые за долгую карьеру циркового «волшебника» им овладела паника, которая чуть не стоила каскадеру жизни. Страшные видения на какие-то считанные мгновения парализовали его волю, в то время как легкие отдавали организму драгоценные частицы кислорода. Нечеловеческим усилием Гудини заставил себя очнуться, освободиться от наручников и начать осторожно разгребать песок — вбок и под спину. Увы, по мере того как проходили секунды, стали убывать даже его феноменальные силы. Как признался он потом жене, это чуть было не заставило совершить вторую, трагическую ошибку: Гудини попытался позвать на помощь оставшихся на поверхности, теряя последние остатки воздуха в легких и едва не забив рот и нос песком. В конце концов скорее инстинкт, чем разум, подсказал путь к спасению: подобно кроту, осторожно, дюйм за дюймом копать туннель к поверхности. Когда Гудини выбрался из могилы, он был настолько обессилен, что не смог даже встать на ноги.

В 1926 году Гарри Гудини начал подготовку к небывалому трюку. Он намеревался на глазах зрителей дать вморозить себя в глыбу льда, а потом без посторонней помощи и без всяких инструментов освободиться из ледяного плена.

В октябре, будучи на гастролях в Монреале, иллюзионист выступил в местном университете с лекцией, в которой разоблачал шарлатанов-спиритов. Во время перерыва перед началом представления он прошел в отведенную ему комнату и прилег на диван немного отдохнуть, просматривая поступившие из зала записки. В этот момент к нему явились трое студентов, горевших желанием лично познакомиться с «королем магов». Их интересовало, есть ли предел человеческим возможностям и, в частности, правда ли то, что сам Гудини может переносить сильнейшие удары без всяких отрицательных последствий. Иллюзионист подтвердил это, добавив, что в таких случаях он должен заранее соответствующим образом подготовить себя, и продолжал читать записки.

Внезапно один из студентов вскочил и стал изо всех сил бить лежащего Гудини кулаком в живот. После четвертого удара Гарри жестом остановил его. Поговорив еще немного, студенты ушли. Гудини хотел было вернуться к запискам, но вдруг почувствовал острую боль в области живота. Несколько минут он массировал и разминал мускулы, а затем отправился на сцену. Ночью боли возобновились, но Гудини на следующий день все же дал дневное и вечернее представления, хотя в перерывах пластом лежал на кушетке у себя в артистической уборной, обливаясь холодным потом. Вечером в поезде, который мчал его в Детройт, Гарри Гудини почувствовал себя так плохо, что обеспокоенные ассистенты послали вперед телеграмму с просьбой, чтобы на вокзале их встретил врач.

Прямо с поезда Гудини отвезли в больницу и положили на операционный стол. Диагноз был настолько неутешителен — гангренозный аппендикс и острый перитонит, — что, по мнению врачей, больному оставалось жить не больше 12 часов. Однако когда Гудини очнулся от наркоза, то решительно заявил, что не собирается сдаваться. Действительно, вопреки прогнозам медиков больной был жив и через день, и через два, и через три... Врачи разводили руками, а почитатели «короля магов» по всему миру, дважды в день с нетерпением читавшие бюллетени о состоянии его здоровья, торжествовали: их кумир еще раз доказал, что для него нет ничего невозможного. И вдруг на седьмые сутки Гарри Гудини попросил вызвать своего брата Теодора. Когда тот вошел в палату, Эрих Вейс, ставший «великим волшебником» Гарри Гудини, слабо улыбнулся ему и едва слышно сказал: «Я устал бороться, Тео. На этот раз я, кажется, проиграл».

С. Барсов

Аугусто Сеспедес. Колодец

Аугусто Сеспедес родился в городе Кочабамба в 1904 году. Считается лучшим боливийским писателем и одним из крупнейших писателей континента. Автор романов «Кровь метисов», «Металл дьявола», «Диктатор-самоубийца», «Повешенный президент» и др. «Колодец» — один из самых известных рассказов писателя.

Война между Боливией и Парагваем (1932—1935 гг.) была, пожалуй, одной из самых бессмысленных и непопулярных войн в истории человечества. Мощные нефтяные тресты — английские, действовавшие на стороне Парагвая, и североамериканская «Стандард ойл», выступавшая на стороне Боливии, — боролись за право эксплуатации богатых нефтью районов Чако. Развязанная этими монополиями война в безводной пустыне Чако обескровила боливийский и парагвайские народы, усилила нищету и голод, облекла в траур тысячи семей.

Мое имя Мигель Навахас, я боливийский унтер-офицер и в настоящее время лежу в госпитале городка Тараири, куда был помещен пятьдесят дней тому назад с бериберийским авитаминозом. Врачи не сочли болезнь поводом, достаточным для моей эвакуации в Ла-Пас. Я уже два с половиной года на фронте, но ни пулевое ранение в спину, ни авитаминоз не принесли мне освобождения.

Я умираю от тоски, шатаясь среди призраков в кальсонах — больных, лежащих в этом госпитале, и, поскольку мне нечем заняться в этом знойном аду, я перечитываю свой дневник. Так, перелистывая его пожелтевшие страницы, я натолкнулся на историю одного колодца, который сейчас в руках у парагвайцев.

Для меня этот колодец всегда будет «нашим», хотя бы из-за тех невыносимых страданий, которые он нам причинил. Вокруг него и на его дне разыгралась страшная драма в двух актах: первый — когда его рыли и второй — в его бездне.

15 января. Лето сухое и безводное. В этой зоне Чако, на север от городишка Платанильос, почти никогда не бывает дождя, а если он и выпадает, тут же испаряется. На север, на юг, направо или налево, куда ни кинешь взгляд и куда ни пойдешь, среди бесплотных серых деревьев, похожих на скелеты и обреченных вечно стоять в мертвом песке, не найдешь ни капли воды. И все же военные торчат здесь. Так и живем — жалкие, хилые, состарившиеся, но не созревшие деревья, на которых больше веток, чем листьев, и люди, которых больше мучает жажда, чем ненависть к врагу.

Под моей командой двадцать солдат. Лица их так обожжены солнцем, что на скулах как будто кожаные заплатки, а глаза у них всегда горят. Многие участвовали в обороне Агуарики и Седьмого километра, откуда болезни и ранения привели их в госпитали Муньоса и Бальивиана,Подлечив, их доставили через Платанильос во Второй армейский корпус. Те, кто попал в саперный полк, куда получил назначение и я, уже неделю здесь, вблизи форта Лоа, и прокладывают дорогу для грузовиков.

Лес колюч, запутан и бесцветен. Воды нет.

17 января. К вечеру в облаках пыли, которые туманят воздух до самого солнца, золотящего хилые деревья, появляется грузовик с водой.

Старый грузовик с помятыми бамперами, разбитыми стеклами и подслеповатой фарой как будто бы вырвался из зоны землетрясения. Он привозит несколько бочек. Водит его шофер, чья стриженая голова напоминает мне индейский кувшин — тутуму. Грудь его, выглядывающая из-под расстегнутой рубахи, всегда блестит от пота.

— Источник пересыхает, — объявил он сегодня. — Рацион для вашего полка сократили.

Шофера можно узнать по грязной рубахе, а отличительная черта интенданта — замасленные штаны. Кроме того, он жаден и всегда пытается надуть моих саперов при раздаче коки (1 Листья коки — исходное сырье для кокаина. Боливийские индейцы спасаются при помощи этого наркотика от голода и холода гор.). Правда, иногда он подбрасывает мне пачку сигарет.

Шофер мне сказал, что в Платанильосе думают перебросить нашу дивизию немного вперед.

Новость вызвала толки среди солдат. Чакон, темный и тупой парень из Потоси, задал извечный вопрос:

— А вода там будет?

— Меньше, чем здесь, — ответили ему.

— Меньше, чем здесь? Значит, будем пить воздух, как колючки?

Солдаты дают выход бессознательной тоске, вызванной и жарой, и отсутствием живительной влаги. Отвинтив крышку бочки, они наполняют водой две жестянки из-под бензина: одну для стряпни и вторую для питья. Грузовик уезжает. Немного воды всегда проливается на землю. На мокрое пятно тут же слетаются стаи белых бабочек. И тогда я плескаю пригоршню воды себе на затылок, и тогда пчелы, неизвестно зачем живущие в этом краю, запутываются у меня в волосах.

21 января. Ночью прошел дождь. Днем жара одела нас в раскаленные резиновые костюмы. Отражение солнечных лучей от песка преследовало нас весь день белыми вспышками. Но в шесть часов вечера опять дождь. Все мы разделись донага и купались под этим душем, чувствуя, как прохладная грязь сочится между пальцами ног.

25 января. Снова жара. Снова невидимое сухое пламя прилипает к телу. Мне кажется, что в конце концов где-то должно распахнуться окно, чтобы впустить свежий воздух. Небо похоже на гигантский каменный колпак, под который заключено солнце. Мы не выпускаем кирки и лопаты. Винтовки наполовину захоронены под пылью в палатках, а мы — всего-навсего дорожные рабочие, рубящие лес по прямой линии, чтобы проложить никому не нужную дорогу среди зарослей кустарника. Солнце сжигает все. Кустарник, который еще вчера утром был желтым, сегодня высох и поседел — по нему прошлись лучи солнца.

С одиннадцати утра до трех дня работать в лесной кузнице невозможно. Я долго искал хотя бы пятнышко тени и лег под дерево, под призрачный покров веток, напоминающих анатомическую схему истерзанных нервов.

Пыль поднимается вверх, словно белая смерть, одевая стволы и замутняя сетки теней, вытканные широким потоком солнечных лучей. Воздух вибрирует от жары над бледным, негнущимся, омертвевшим кустарником. Ослабленные, худые, сонные от навалившейся на нас лихорадки, мы двигаемся в полуобмороке под непрерывное, как жизнь, жужжание. Лес полон стрекоз. Здесь разместилась их невидимая мастерская с миллионами колесиков, молоточков и гудков, и звуки ее оглушают окрестности на многие километры.

Мы всегда в центре этой знойной мучительной полифонии и ведем унылую жизнь, слова наши лишены смысла, мы часами глядим, как парят в бесцветном небе орлы, словно чучела птиц на огромной, оклеенной выцветшими обоями стене.

Издали время от времени доносятся звуки канонады.

1 февраля. Зной полностью завладел нашими телами, и они стали похожи на эту безжизненную землю. Кажется, они тоже состоят из одной пыли и не способны к передвижению. Мы ощущаем нашу плоть лишь благодаря мучительной боли, которую причиняет каждая попытка снять с кожи потный след солнечных поцелуев. Приходишь в себя только к вечеру. День уходит под яркую вспышку красного заката. Надвигается ночь, требуя сна, но его нарушают многоголосые крики животных и насекомых: свист, треск, визг — вся гамма голосов, к которым не привыкли уши жителей пампы и сьерры.

Ночь и день. Днем мы молчим, но по ночам я слышу голоса моих солдат. Среди них есть «старики», например, Николас Педраса. Он из Валье-Гранде, в Чако с 1930 года и уже успел проложить дороги до Доа, Боливара и Камачо. Он желт от лихорадки и сух, как тростник.

— Говорят, парагвайцы пришли из Камачо по тропкам, — сказал потосиец Чакон.

— Еще бы, воды-то там нет, — авторитетно заметил Педраса.

— Парагвайцы ее всегда находят. Они знают лес лучше всех, — возразил грубый лапасец, остроскулый и косоглазый Хосе Ируста, участник сражений в Юхре и Кабо-Кастильо.

Тогда один из кочабамбинцев, которого все зовут Косни, возразил;

— Говорят, говорят... А помните, мы нашли умершего от жажды солдата на Седьмом километре, в двух шагах от родника? А, унтер?

— Да, — подтвердил я. — А около Кампо мы видели, один отравился, нажравшись в лесу колючек.

— От голода не умирают. Умирают от жажды. 10 ноября я видел на Седьмом, как наши сосали грязь.

Слова уходят в пустоту, не оставив и следа. Они, как легкий ветерок, скользят над кустарником, даже не всколыхнув его.

От нечего делать веду дневник.

6 февраля. Прошел дождь. Деревья снова помолодели. Мы набрали несколько банок воды, но хлеба и сахара нет — грузовик, который должен был привезти провизию, завяз в грязи.

10 февраля. Нас перебросили на двадцать километров вперед. Дорога, которую мы пробивали, использована не будет. Начнем прокладывать новую.

18 февраля. Шофер в распахнутой рубахе привез плохую весть.

— Источник пересох. Теперь будем возить воду из «Чины».

26 февраля. Вчера не было воды. Доставка осложнилась — слишком далеко приходится ездить. Вчера, после того как мы целый день рубили лес и ждали на дороге грузовик, последняя вспышка солнца — на этот раз розовая — окрасила землистые лица моих солдат. Напрасно пытались мы различить за пыльной завесой знакомый шум мотора. Грузовик пришел лишь сегодня утром, и вокруг бочки образовался лес рук, кувшинов и фляг, которые яростно расталкивали друг друга. Началась драка, и мне пришлось вмешаться.

1 марта. На наш участок прибыл светловолосый, низенький, давно не бритый лейтенант. Я доложил ему о численности солдат, находящихся в моем подчинении.

— На передовой нет воды, — сказал он. — Два дня назад отправили в госпиталь троих солдат. Надо искать колодцы.

— Говорят, в «Чине» отрыли.

— И достают воду.

— Это кому как повезет.

— Здесь тоже около Лоа пробовали рыть.

Педраса, который внимательно нас слушал, сообщил, что как раз в пяти километрах отсюда есть яма. Ее начали рыть еще в незапамятные времена. Глубина — несколько метров. Те, «то хотел вырыть колодец, видимо, отчаялись дойти до воды. Педраса считает, что есть смысл покопать немного глубже.

2 марта. Мы прочесали всю зону, указанную Педрасой. Действительно, рядом с огромным палобобо (1 Палобобо — дерево, растущее в пустыне.) нашли яму, почти заваленную хворостом. Светловолосый лейтенант сказал, что доложит командованию, и в тот же вечер мы получили приказ рыть яму до тех пор, пока не дойдем до воды. Для этой работы выделено восемь саперов: Педраса, Ируста, Чакон, Косни и еще четыре индейца.

3 марта. Диаметр ямы примерно пять метров, глубина тоже пять метров. Земля твердая, как цемент. Мы проложили тропу до самой ямы и разбили вблизи лагерь. Работать будем весь день, потому что жара немного спала.

10 марта. Двенадцать метров. Похоже, мы найдем воду. Выкинутая земля каждый раз кажется более влажной. С одной стороны ямы мы поставили доски, и я приказал сделать лестницу и козлы, чтобы вытаскивать землю лебедкой. Солдаты работают внизу по очереди, и Педраса уверяет, что еще через неделю он пригласит генералов «выкупаться с девицами в водичке из нашего колодца».

22 марта. Спустился в колодец. По мере погружения начинаешь чувствовать тяжесть. Когда солнечные лучи исчезают из вида, кажется, что воздух здесь совсем другой — земляной. На дне, когда босые ноги коснулись мягкой земли, я купаюсь в приятной свежести. Глубина около восемнадцати метров. Поднимаю голову и вижу сужающийся ствол, похожий на черную трубу, которая замыкается там, где поблескивает свет. Дно покрыто грязью, и стенки осыпаются от прикосновения. Я вылез на поверхность, и на меня набросились москиты, кусая за ноги.

30 марта. Происходит что-то странное. Десять дней назад мы вытаскивали из колодца практически жидкую грязь, а сейчас снова пошла сухая земля. Я опять спустился в колодец. Дыхание земли там, внизу, давит на легкие, и я понимаю, что мы прошли лишь слой мокрой глины. Приказываю приостановить работу и посмотреть, не отфильтруется ли за несколько дней вода.

12 апреля. Прошла неделя, а дно колодца остается сухим. Солдаты опять копают. Сегодня я спустился на двадцать четыре метра. Внизу полный мрак, и только ночным чутьем я ощущаю толщу земли. Ее удушающие объятия чувствуешь с каждым метром все сильнее. Выброшенная земля оставила в колодце призрак своего веса, и, ударив киркой по стене, я ощущаю не эхо, а ее ответные удары по моей груди.

Погруженный в темноту, я вспоминаю, какое одиночество охватывало и пугало меня в детстве, когда я проходил по туннелю, пробитому в одном из холмов Капиноты, на моей родине, где и сейчас живет моя мать. Я входил в него осторожно, с ужасом чувствуя, чю присутствую при каком-то подземном таинстве, и видел, как в отраженном свете двигаются по потрескавшимся стенкам какие-то кристаллические насекомые. Страх охватывал меня, когда я подходил к середине туннеля, где темнота была гуще всего, но, когда я быстрыми шагами проходил это место, направляясь к светлому пятну на другом конце, меня охватывала неудержимая радость. Только руки не радовались — я боялся дотронуться до стенок туннеля.

Сейчас светлое пятно не впереди, а наверху, высокое и недостижимое, как звезда. Руки мои уже привыкли ко всему, более того, они почти едины с землей и не ведают страха.

28 апреля. Я думаю, что наша попытка провалилась. Вчера мы дошли до тридцати метров, но, кроме сухой земли, ничего не вытащили. Надо прекращать эту бесполезную работу, и я «заявил протест» командиру батальона. Командир вызывает меня к себе завтра утром.

29 апреля. — Сеньор капитан, — сказал я, — мы дошли до тридцати метров, и вода уже не появится.

— Вы знаете, как нужна нам вода, — ответил он.

— Давайте попробуем в другом месте, может быть, получится, сеньор капитан.

— Нет, нет. Копайте здесь. Два тридцатиметровых колодца не дадут воды, а один сорокаметровый может.

— Слушаюсь, сеньор капитан.

— Кроме того, может быть, она уже где-то рядом.

— Да, сеньор капитан.

— Так что сделайте еще одно усилие. Люди умирают от жажды.

Люди не умирают, но мучаются ужасно. Пытка не кончается. На фронте на день солдату выдается только фляга воды; мои солдаты, работающие на дне, хотят пить еще больше из-за каторжного труда и пыли, но мы должны рыть дальше. Я так им и сказал. Они, конечно, запротестовали, и я попытался их успокоить, пообещав от имени командира батальона увеличить рацион воды и коки.

9 мая. Работа продолжается. Колодец для нас обретает черты какой-то страшной, значительной и всевластной личности, превращается во властелина, в неведомого бога саперов. По мере того как люди проникают в землю, земля проникает в них, и вместе, как бы под действием сил притяжения, они образуют нечто косное, плотное и вечное. Люди движутся по этой ночной дороге, по вертикальной пещере, подчиняясь мрачному влечению, неумолимому приказу, который уводит их от света, извращая смысл их жизни. Каждый раз, когда я их вижу, мне кажется, что мои солдаты состоят не из клеток, а из молекул пыли. Земля забила им уши, веки, брови, ноздри. Их волосы побелели, глаза засыпаны пылью, а души заполнены землей Чако.

24 мая. Прошли еще несколько метров. Дело идет медленно: один солдат копает внизу, другой наверху управляет лебедкой, и земля поднимается на поверхность в бадье, сделанной из бочки из-под бензина. Солдаты жалуются на удушье. Во время работы столб воздуха давит на их тела. Сожженная солнцем, хмурая, мрачная, пропитанная тяжелой, неподвижной и удушливой тишиной земля обволакивает работающих массой, похожей на свинцовые пары, заточает их во мглу, как червяка, погребенного много веков назад, в далекую геологическую эпоху.

Солдаты пьют тепловатую густую жидкость, которая быстро кончается, потому что даже двойной рацион «для тех, с колодца» быстро исчезает в глотках, горящих черной жаждой. Люди ищут босыми ногами в мертвой почве старую свежесть поливных борозд, которые они копали в своих далеких долинах и помнят ступнями ног.

И снова бьют и бьют киркой, и земля рассыпается, и покрывает ноги, а воды все нет. Мы жаждем ее, и в нашем безумном воображении она струится по этому глухому и немому стволу.

5 июня. Мы уже почти на сорокаметровой глубине. Чтобы подбодрить моих солдат, я тоже спускаюсь в колодец и работаю наравне со всеми. Мне кажется, что я бесконечно падаю, как во сне. Внизу я отделен навсегда от всех остальных людей, я далеко от войны, и одиночество влечет меня к смерти, которая душит меня неосязаемой рукою пустоты. Света не видно, а давление воздуха сжимает тело. Столб тьмы обрушивается вертикально и хоронит меня вдали от всех, где никто меня не услышит.

Я пытаюсь работать, яростно долбя киркой землю и надеясь, что бешеный темп ускорит течение времени. Но время в этом замкнутом пространстве неподвижно. Время останавливается под землей в черной неизменности камеры. Свет умирает, как гигантское дерево, которое растет по ночам и гасит небо, одевая землю в траур.

16 июня. Происходят странные вещи. Темная камера на дне колодца вызывает галлюцинации. Навязчивая идея воды создает на глубине в сорок один метр особый, фантастический мир. Это мне рассказал Косни Эрбосо. Вчера на дне колодца ему пригрезилась светящаяся серебряная змея. Он схватил ее и разорвал руками, но тут же появились другие, они кишели на дне колодца, пока не превратились в бурлящий и шипящий белый родник, который рос и рос, озаряя темный цилиндр. Потом водяной столб подхватил Косни и вынес на сверкающую поверхность земли.

А там — о чудо! — он увидел поля, преображенные водой. Каждое дерево стало фонтаном. Кустарник исчез, а на его месте раскинулось озеро, в котором купались солдаты под сенью плакучих ив. Его не удивило, что с другого берега противник стрелял из пулеметов, — наши солдаты ныряли в воду и доставали пули под крики и хохот. Он хотел одного: напиться. Он пил из фонтанов, пил из озера, погружался в бесчисленные водоемы. Они омывали тело, а дождь фонтанов мочил голову. Он пил и пил, но жажда не утихала от этой живительной, как сон, воды.

Ночью у него началась лихорадка. Я распорядился, чтобы его доставили в медпункт полка.

24 июня. Командир дивизии, проезжая мимо нас, остановил машину. Он с трудом поверил, что мы уже достигли сорока пяти метров, вытаскивая землю бочка за бочкой.

— Сеньор полковник, — сказал я, — чтобы солдат вылез, когда кончается его смена, приходится орать в колодец.

Позднее вместе с пакетиками коки и сигаретами полковник прислал нам сигнальный рожок.

Мы накрепко привязаны к колодцу. Роем и роем. Вернее, отступаем в глубь планеты, к геологической эпохе, где господствует мрак. Мы преследуем воду в бесчувственной массе земли. С каждым днем отдаляясь от людей и мрачнея, как мрачны их мысли и судьба, мои солдаты копают землю медленно и бесшумно, словно гномы.

4 июля. Все-таки есть ли в действительности вода?.. После странного видения Косни все ее находят! Педраса рассказал, что он чуть не утонул, — вода внезапно хлынула и поднялась выше его головы. Ируста говорит, что его кирка ударилась о целую глыбу льда, а Чакон вчера, выбравшись из колодца, говорил о гроте, который светится, слабо отражая волны подземного озера.

Столько мучений, столько поисков, столько желания, столько жажды слились в этой глубокой яме и вызывают галлюцинации!

16 июля. Люди заболевают. Они уже отказываются спускаться в колодец. Я вынужден их заставлять. Многие просят, чтобы я отправил их на фронт. Я еще раз спустился на дно и вернулся оглушенный и объятый страхом. Мы уже подошли к пятидесяти метрам. Воздух чрева земли, каждый раз все более гнетущий, наваливается на тебя, как томительная, всепроникающая болезнь, и невидимая нить, которая связывает крохотного человека с земной поверхностью, почти разрывается в глубокой свинцово-тяжкой темноте. Каменная башня не давит так как этот столб горячего и жесткого воздуха, медленно опускающийся вниз. А в его основании — люди. Подземные объятия душат солдат, они уже не могут оставаться в бездне больше часа. Это пытка. Кажется, земля Чако проклята богом.

25 июля. Каждый час у отверстия колодца играет рожок, подаренный командиром дивизии. Там, на глубине, сигнал его должен казаться лучом света. Сегодня днем, несмотря на рожок, на поверхность никто не вылез.

— Кто там, внизу? — спросил я.

Внизу был Педраса. Ему кричали, сигналили рожком.

— Та-ра-ри-и-и-и!! Педра-са-а-а-а!!!

— Он, наверное, заснул...

— Или умер, — добавил я и приказал, чтобы кто-нибудь спустился к нему.

Один из солдат спустился, и через некоторое время в центре отверстия появилось обвязанное веревкой тело Педрасы. Его подталкивал солдат. Педраса задохнулся и сейчас при смерти.

29 июля. Сегодня потерял сознание Чакон, и его подняли на веревке, как повешенного.

4 сентября. Неужели это никогда не кончится?.. Люди копают уже не для того, чтобы найти воду, а чтобы выполнить какой-то роковой долг, достичь какой-то непостижимой цели. Здесь, наверху, колодец принял облик неизбежности, вечной и властной, как сама война. Выкопанная земля окаменела, образовав большие холмы, и на них ползают ящерицы, садятся орлы. Когда, вылезая из Плутонова царства, сапер появляется в отверстии, покрытый потом и землей, беловолосый и белобровый, он похож на доисторическое чудище, вынырнувшее из волн потопа. Иногда, чтобы что-нибудь сказать, я спрашиваю:

— Ну?..

— Как всегда, ничего, унтер. Как всегда, ничего... Когда же это кончится!

1 октября. Есть приказ прекратить работу. За семь месяцев мы так и не нашли воду.

Тем временем наш пост сильно изменился. Вырос забор из палок и веток, сооружен батальонный командный пункт. Сейчас мы пробиваем дорогу на восток, но лагерь наш остается на прежнем месте.

Бесконечно глубокий колодец с немым ужасным ртом — здесь, хотя и покинут. Для всех нас, в сущности, эта проклятая дыра осталась нелепым, но достойным врагом, неуязвимым для ненависти. Колодец уже никому не нужен.

7 декабря (госпиталь Платанильоса).

Проклятый колодец все-таки сделал свое дело!

Я пишу по горячему следу, потому что атака началась четвертого, а пятого меня уже привезли сюда с приступом малярии. По-видимому, кто-то из наших солдат, взятых в плен на передовой, где наш колодец стал легендой, сообщил парагвайцам, что в тылу у нас есть вода. И они, подгоняемые жаждой, решились на атаку.

В шесть утра тишину леса разорвали пулеметные очереди. Мы поняли, что наши окопы на передовой взяты, лишь тогда, когда в двухстах метрах от нас послышались выстрелы. Две гранаты разорвались рядом с палатками.

Мои саперы расхватали грязные винтовки, и мы заняли стрелковую позицию для обороны. В этот момент подоспел офицер со взводом солдат и пулеметом. Они залегли слева от колодца, а мы справа. Некоторые укрылись за грудами вырытой земли. Пули срезали ветки, и звук их напомнил удар мачете. Две пулеметные очереди изрешетили палобобо. Парагвайцы стреляли, а в промежутках между залпами дико вопили, распаляя себя для атаки на колодец. Но мы не отступили ни на метр, защищая его, словно он в самом деле полон воды!

Залпы раздирали землю, пулеметные очереди раскалывали черепа и дырявили тела, но мы не оставили колодца, защищая его целых пять часов.

В двенадцать стало тихо. Парагвайцы отступили. Мы подобрали убитых. Противник оставил пятерых, у нас среди восьми убитых были Косни, Педраса, Ируста и Чакон. Они лежали полуобнаженные, оскалив засыпанные землей зубы.

Зной, невидимым призраком навалившийся на лес, обжигал стволы деревьев и наши головы, а земля потрескивала от жары. Надо было копать могилы, и я вспомнил о колодце. Мы подтащили все тринадцать трупов к краю и не спеша сбросили их в отверстие, а они, по закону земного притяжения, медленно переворачиваясь, исчезали во мраке.

Все...

Потом мы бросали вниз землю, много земли. Но и после этого сухой колодец навсегда остался самым глубоким во всем Чако.

Сокращенный перевод с испанского А. Смирнова

Озерный патруль

Высота не принесла спасения. Хотя вертолет давно уже оставил душную Чуйскую долину и взобрался почти на самую спину Киргизского хребта, через открытые иллюминаторы врывался такой раскаленный воздух, будто машина никак не могла вырваться из печи, в которую угодила с самого взлета.

С набором высоты, по всем законам, воздух этот давно уже должен был стать горным, но он продолжал душить нас. Сколько помню, даже в самую жаркую летнюю пору с приходом сумерек начинался бриз и в долину доносилось дыхание вечных снегов Алатау; оно приносило утоление жажды, покой, сон. Но вот уже третий день, даже ночью, горы словно перестали дышать, перестали жить...

Удивленный начальник озерной, партии Ян Семенович Стависский так беспокойно ерзал на откидной скамеечке, что с нее сполз мятый чехол. Он беспрестанно отлеплял от ушей влажные наушники и глядел в иллюминатор.

Федотыч, так зовут озерники гидролога Михаила Федотовича Кадякина, тоже смотрел за борт и беспокойно мял, перекладывая из руки в руку, кулек со сдобными аэрофлотовскими булочками. Попытался было всучить его Лене Черкасову. Но тот сразу сделал вид, что занят делом, и стал заносить в полевую книжку какие-то записи. У Лени на переносице вибрировали очки. Он написал несколько корявых цифр и букв, а потом начал разрисовывать листы неуверенными линиями.

Раскрасневшийся от духоты инженер Алексей Ермолов уже который раз расправлял гуцульские усы и совал в иллюминатор объектив фотокамеры, но на спуск нажимать не решался. Снимать было бесполезно — плохая видимость.

Горы были до краев залиты, затоплены густой серо-молочной дымкой. В тесных ущельях испарившейся влаге не хватало места, и она выплескивалась на перевалы, растекалась по горбам хребта, оплетала растрепанными космами глетчеры и снежники.

В тот август внизу, под вертолетом, вместо вечного белоснежья виделась вода, вода и вода! Ею пропитано все насквозь. Бешеные потоки смывают глиняные склоны. Ползут вниз морены, разбухшие от многоводья. Ледник, который раньше можно было принять за эталон чистоты и белизны, теперь обрюзг, опух и помрачнел. Водяные струи распороли его вдоль и поперек, перепачкали серо-бурыми наносами ледникового ила, заполнили мутной жижей впадины и трещины на его теле.

Снег? Снеговая линия, которая летом всегда поднималась повыше в горы, в укромные, недосягаемые для тепла места, исчезла совсем. Снег сохранился лишь кое-где, но тоже потемнел, набух, насквозь пропитался водой и стал похож на тот, который в жарких приступах весны начинает сползать с крыш домов.

Тянь-Шань словно был жестоко болен и метался в бреду. Диагноз установить было нетрудно: его лихорадило от высоких температур, прорвавшихся в запрещенную для них зону.

А солнце палило все нещаднее. Каждый день половодья уносил в долины то, что было скоплено горами за долгие годы. Но вода устремлялась не только в долины. Часть ее накапливалась в моренах, ледниковых пустотах и в горных озерах.

Командир вертолета переспросил по связи Стависского: «Идти на разведку по большому кругу, как договаривались раньше?» Стависский ответил: «Прямо на Кольтор, и только на Кольтор!»

Цирулин бросил машину вниз, в ущелье, да так, что ее прижало к самой стене хребта. Под вертолетом на «положенном месте» озера Кольтор не оказалось — наверно, мы отклонились из-за плохой видимости. Пока пытались разобраться, что к чему и куда нас занесло, скалы перекрыли небо. Машина уперлась в тупик, еще мгновение и... Нет, пронесло. Командир положил машину набок и резко крутанул ее волчком — да так близко у скал, что, казалось, непременно должен был побрить их лопастями.

Кольтор мы все-таки отыскали. Но Цирулину пришлось отказаться от посадки «с хода». Пока он искал площадку, мы высматривали дистанционную рейку, которую весной озерники поставили на урезе. И посадочная площадка на берегу озера, и рейка исчезли, ушли под воду. Командир описал над озером три круга и, наконец, присмотрел сухой «пятачок» на плотине.

Вода в Кольторе была мутная, серо-зеленая, словно ее кто-то взбаламутил огромным веслом. Взбешенная река нагнетала в озеро все новые и новые порции воды, густой, как масло.

Стависский глядел на озеро и разминал пальцами крепко набитую «памирину».

— Эге! — сказал он, прикурил и жадно затянулся, потом посмотрел на Цирулина. — Ты бы убрал на всякий случай свою вертихвостку, а то ведь и смыть может.

— Лавины, сели, паводки. У вас вечно все рушится, валится, льется только не на ваши головы, а на другие, — ответил Цирулин, махнул рукой, снял с себя отутюженную форменную рубаху и вместе с экипажем отправился искать эдельвейсы.

— Эге! — повторил Ян Семенович и покачал головой.

Казалось бы, что может значить эта «лужа» 714 метров в длину и 14 метров в глубину для океанолога Стависского, который трижды обошел вокруг Европы, вдоль и поперек избороздил Аральское море... Но ежели Ян Семенович сказал: «Эге!» — значит, дело плохо — «чаша переполнена». А Кольтор — это два миллиона кубометров воды, нависших над ущельем. Внизу — летовки чабанов, отары, еще чуть пониже, по ущелью, пионерлагеря, поселки, сады, поля.

— Первый раз предусмотрительность подвела, напялил сдуру теплые портянки. Думал, как всегда, в горы летим, а мы в самую Сахару угодили, — Федотыч сел на камень и стал стягивать сапоги.

— Ну, чего стоим? — суетился вокруг Стависского и призывал к действию Леня Черкасов, — Воды же вдвое больше, чем в прошлое половодье. Давайте же что-то делать. Давайте «Шторм-воду» по радио. Ну...

Мы стояли на естественной, построенной самими горами плотине, а Ермолов ходил вокруг нас и беспечно щелкал затвором фотоаппарата. Мне показалось, будто часы, закопанные где-то поблизости, гулко отсчитывают последние секунды... Я выжидающе смотрел на Стависского и не мог избавиться от ощущения, что под ногами сотрясается плотина...

Над незыблемым зеркалом озера висело душное облако прозрачного пара. Трудно было дышать не столько из-за трехкилометровой высоты, сколько из-за влажной духоты.

— Как в противогазе — продохнуть невозможно, — стягивая второй сапог, ворчал Федотыч.

Стависский неторопливо размял еще одну сигарету.

— Леня, твой приток. Федотыч, ты займись стоком ниже плотины. Алеша, уровень замерь и хорошенько осмотри плотину.

Федотыч стал спускаться вниз по тропе, сопя и чертыхаясь: камни крепко обжигали и кололи босые ступни ног. Из-под плотины, как из-под пресса, гейзером фонтанировала вода. Федотыч сначала потанцевал в холодной воде, потом уж начал мерить расход. И все не мог нарадоваться, что вода эта была кристальной чистоты. Это значило, что плотина держится крепко. Федотыч не удержался и громко крикнул, чтобы Стависский услышал его на плотине.

Стависский тоже обрадовался чистой воде.

Ермолов попытался сфотографировать плотину с самого уровня воды и, видно, перестарался. Свесился с резиновой лодки так, что она перевернулась и накрыла его.

Ермолова трясло от холода, как осиновый лист на ветру, а Стависский громко хохотал и подтрунивал над ним:

— Алеша, надо бы поосторожней. Водоизмещение у тебя как у танкера. А что, если из-за тебя получился бы перелив озера? Ты освежился, а отвечать мне?

— От этой жары вода не стала крымской, — простучал зубами Алеша. — Но все это чепуха. Главное, что пленка разом проявилась.

Он, как морж, смахнул с гуцульских усов воду и выбросил из фотоаппарата подмоченную пленку.

Леня Черкасов бежал вокруг озера к реке. Он задыхался от высоты и жары, но бежал. И вдруг спохватился, что оставил в аэропорту поплавки для измерения скорости воды.

— Как поступит настоящий гидролог? — спросил меня Леня и сразу же ответил: — Он возьмет обыкновенную щепку. А если вокруг одни только камни?

Леня ходил вдоль реки и что-то упорно искал, пока не остановился там, где когда-то паслись лошади.

— Кизяк — открытие древних. Топили им очаги вместо дров. Почему же я не могу использовать его вместо деревянного поплавка? Поправку сделаю. Только молчать. А то шеф голову открутит.

Черкасов отмерил шагами створ, поставил меня вместо вехи и стал носиться вдоль реки с секундомером в руках. Он бросал в воду кизяк и бежал за ним, как ребенок за детским корабликом, все время придерживая очки, чтобы не разбить их о камни.

Оставалось только измерить глубину, то есть пересечь шестиметровую реку вброд, с рейкой в руках. Но река была так бурлива, что к ней страшно было подойти.

— Как поступит настоящий гидролог? — Увидев вдалеке всадника, Леня подпрыгнул от восторга.

Когда подъехал полюбопытствовать молодой чабан с медным от загара лицом, Леня стал уговаривать его оказать услугу — перейти на лошади реку вброд. Чабан согласился, и Леня снял с лошади мерку, записал: сколько сантиметров от земли до колен, сколько до стремени, сколько до живота.

Попытался было чабан загнать лошадь в реку, но поток так ударил лошадь по передним ногам, что она заржала, встрепенулась и попятилась обратно.

— Плохое дело. Не хочет — умная лошадь. У меня детей много, пять, — наотрез отказался чабан.

— Давай тогда я, — решительно сказал Леня и потянулся к поводу.

— Она умная, — чабан погладил лошадь по холке. — Сама не пойдет, а тебя скинет в реку.

Пришлось Черкасову пустить в ход все свои ораторские способности, мол, стоит такой сильный, красивый джигит и ручеек боится перейти, хотя от него зависит судьба людей в ущелье.

Уговорил. Джигит вытянулся в седле, как струнка, натянул повод, резко ударил стременами лошадь. Она заржала, но в реку пошла.

Едва Леня поставил в полевой книжке последнюю цифру, как закричал на все ущелье:

— Семь кубов! С ума можно сойти. Семь кубов в секунду, ты представляешь! — и побежал на плотину.

— Семь кубов! Надо что-то делать, семь кубов! — коршуном набросился на Стависского.

— Не суетись, Леня. Ты явно перегрелся. Леня аж скрипнул зубами и стал нервно протирать от пота стекла очков.

— Засветло на базу не успеем, — торопил Ста-висского Цирулин.

Ян Семенович хотел было закурить, но пачка была пуста, он смял ее:

— Теперь подобьем баланс. Так, все-таки сколько, Леня, у тебя?

— Семь. И не меньше, — как отрезал, сказал Черкасов.

— Самое большое, что мы здесь получали — два куба.

— Сейчас только из озера выходит три, — поддержал Леню Федотыч, — плотина крепкая, выдержит.

— Можно ждать только перелив, — высказал свое мнение Ермолов.

— Прекрасно. Осталось решить задачу пятиклассника: из трубы А вливается, из трубы Б выливается... Так когда же бассейн будет переполнен?

Леня работал как счетная машина, заполняя цифрами одну страницу за другой. Цирулин запустил двигатель и начал разгонять лопасти. Алеша стравил воздух из резиновоД лодки.

— Вода через плотину пойдет через 34 часа ^минут, — подчеркнул последнюю цифру в полевой книжке Черкасов и, помолчав, предложил: — Может быть, я останусь здесь на всякий случай?

— Себе не веришь? И что будешь здесь делать? Ведрами перетаскивать воду из озера? Завтра десант высадим.

Федотыч так и полетел босой. Сапоги лежали рядом. Он дремал. Ермолов в руках сушил фотокамеру с открытой задней крышкой. А Леня Черкасов по-прежнему колдовал над своей полевой книжкой — что-то пересчитывал заново.

— Мерил-то чем? — спросил у него Стависский. Леня махнул рукой, разулыбался, а потом все-таки признался:

— Кизяком. С поправкой.

— Так вот чему тебя учили на Валдае, в лаборатории, — рассмеялся Ян Семенович.

Жара все не унималась, хотя в глубокие складки ущелий уже пробралась ночь. Радиограмму отправили прямо с борта вертолета:

«ШТОРМ-ВОДА! МОСКВА ГИДРОМЕТЦЕНТР ВОДА ПО ДАННЫМ АВИАДЕСАНТНОГО ОБСЛЕДОВАНИЯ 15 ЧАСОВ 3 АВГУСТА ОБЪЕМ ВОДЫ В ОЗЕРЕ КОЛЬТОР 2,05 МИЛЛИОНА КУБОМЕТРОВ ПРИ СОХРАНЕНИИ ПОДОБНЫХ МЕТЕОУСЛОВИЙ В ТЕЧЕНИЕ 20-40 ЧАСОВ ОБЪЕМ ВОДЫ ОЗЕРЕ ВОЗРАСТЕТ НАЧНЕТСЯ ПЕРЕЛИВ ЧЕРЕЗ ТЕЛО ПЛОТИНЫ ЧТО МОЖЕТ ПРИВЕСТИ ПРОРЫВУ ОЗЕРА РАЗРУШЕНИЯМ ЗОНЕ РЕКИ КЕГЕТЫ И ЧУЙСКОЙ ДОЛИНЕ СТАВИССКИЙ»

— Как с этими озерниками свяжусь, так неприятности. С огнями опять придется садиться, — с усталой улыбкой жаловался командир вертолета.

В глубине ущелий, затопленных синей дымкой, поблескивали, как осколки зеркала, озера, щедро рассыпанные по Тянь-Шаню самой природой.

У Стависского и его коллег на учете состоит две тысячи озер. От малюток «на два горных весла», как говорят озерники, до горного моря с девятибалльными штормами — Иссык-Куля. Так что Киргизию можно называть не только горной страной, но и озерной. На Тянь-Шане почти каждая тропа, каждое ущелье непременно приведет путника к озеру. Озер много, и каждое из них неповторимо.

Озеро Мерцбахера на леднике Иныльчек. Названо именем известного географа, путешественника, альпиниста, который открыл это уникальное ледниковое озеро. В летнюю пору плавают по нему айсберги. Может быть, именно поэтому Центральный Тянь-Шань называют «азиатской Антарктидой». Но главная его достопримечательность в том, что раз в год, а то и два оно исчезает под ледником. Пришли мы как-то вместе с озерниками на это озеро подстеречь прорыв: сделали замеры, покатались на лодке вокруг айсбергов. Пришли на другое утро и только ахнули. Озеро-беглец исчезло за ночь. Айсберги сиротливо сидели на дне опустевшего озера. Прозевали мы прорыв. А озеро еще несколько дней жило половодьем в реке Сарыджаз. Она широко разлилась, скрыла броды, посрывала на своем пути мосты.

Иссык-Куль! Киргизы назвали его «Теплым озером». Имя верное — озеро зимой не замерзает и щедро отдает котловине тепло, накопленное за светлое лето. Его можно было бы назвать Аккуу-Куль — Лебединое озеро. Потому что каждую зиму на Иссык-Куль прилетают тысячи лебедей и находят приют в этих заповедных местах.

Кувала. Есть такое озеро на юге Киргизии. Мало кто о нем знает. Оно, как хамелеон, каждую минуту меняет цвет. И кажется, совсем не потому, что подстраивается под настроение береговых скал, капризного неба и близких облаков. А так, само по себе. Можно бесконечно наблюдать необыкновенную игру красок и безуспешно разгадывать тайну фантастических превращений озера.

Озеро Сары-Челек. Его именем назван весь уникальный геоботанический музей — орехоплодовый заповедник. Сары-Челек в переводе с киргизского означает «Желтая кадушка»: озеро опоясано обручем рыжих скал. Это озеро-ловушка. Для облаков, туманов, которые надолго повисают над ним, и для диких зверей, которые ищут покой в его тишине...

Озера щедро раздают свою красоту людям, но есть у них и «рабочие обязанности» — собирать и хранить драгоценную влагу, регулировать сток горных рек и отдавать воду долинам.

Озерники раскладывают свои объекты по научным полочкам, согласно их генетическим типам. К примеру, Иссык-Куль — это тектоническое озеро, Мерцбахера — ледниковое, Кольтор — моренное, а Сары-Челек — завальное. Но прежде всего они делят озера на неопасные, опасные и особо опасные.

С целью прогнозирования прорыва озер и была создана озерная гидрографическая партия в управлении киргизской гидрометеослужбы. И днем рождения ее считается день Исфайрамсайской катастрофы — 18 июля 1966 года.

Тогда от бурной весны и высоких температур много воды собралось в озере Яшин-Куль, что лежит в бассейне реки Исфайрамсай. Плотина, изрядно источенная водами, не выдержала напора — рухнула. Три миллиона кубометров воды и 800 тысяч кубометров камней и земли разом сорвалось вниз. В теснине ущелья Тегермач, где двум лошадям едва разойтись, сель поднялся высоко, набрал силу; скорость и бросился на Ферганскую долину с такой злобой, что даже в 120 километрах от места зарождения перешиб своей каменной палицей железнодорожное полотно. Прошел он двумя валами, погреб под своим грязным телом хлопковые поля, фруктовые сады, ЛЭП, дороги.

Рассказывали, что кто-то успел пронестись на машине впереди страшного селя с криками о приближающейся беде. Но минуты, конечно, не могли спасти землю от стихийного бедствия. После Исфарамсайской катастрофы стало ясно: надо сделать все, чтобы суметь за год, за месяц, пусть даже за сутки предсказать катастрофу, оповестить людей о надвигающемся несчастье.

И началось. Грохот, шум, треск. Виражи, взлеты, посадки... Заправится вертолет горючим, и опять все сначала. Каждый день летали с рассвета до заката, столько, сколько мог выдержать вертолет. Долетались до того, что Федотыч перепутал все названия озер, Стависский исхудал вконец, Ермолов выпустил из рук в иллюминатор фотокамеру, а Черкасов воротил нос от вертолета, его тошнило от одного его вида.

И каждое озеро, на которое они прилетали, ставило перед ними тысячу вопросов: каков запас воды в межень и в половодье? Как уравновешивается приток с оттоком? Проходили по ущелью сели или нет? Есть ли на плотине следы переливов? Насколько надежна она? И на случай прорыва озера: каков уклон ущелья? Какую скорость и силу наберет сель?

За эти годы озерная гидрографическая партия обследовала и изучила более двухсот озер. Пятнадцать из них — это те «неблагонадежные», которые дамокловыми мечами нависли над ущельями и долинами. Озерники назвали их «особо опасными», на каждое завели досье: биография, деятельность, побеги на волю... Одним из таких и было озеро Кольтор.

На следующий день озерники высадили на Кольтор десант. Сразу же по прилету установили рейки, прощупали плотину, развернули радиостанцию. Каждые три часа проводили наблюдения за притоком воды в озеро, за уровнем и передавали в эфир тревожные сводки. А вода все прибывала. На Большой земле работала противопаводковая комиссия. Все жители ущелья Кегеты были оповещены.

Только к ночи озерники поставили палатку, но спать в ней не стали; дремали прямо на плотине. Уровень озера не падал и ночью.

Перелив начался на час раньше, чем предполагали. Вода осторожно прощупала всю плотину, нашла самое низкое место и заспешила на волю. Теперь все следили за одним: не начнет ли поток размывать тело плотины, выдержит ли оно?

Поток трепал и причесывал дерн, но сорвать его не решался. Так длилось день, другой, третий. Жара в горах не унималась. Вода с ледников врывалась в озеро и перехлестывала через плотину.

Только на седьмые сутки жаркий август выбросил белый флаг — первое облако, которое неожиданно принес на Тянь-Шань каспийский циклон. Вскоре облака закрыли ущелье и присыпали снегом ледники. Вода в Кольторе начала спадать, а вместе с ней и напряжение, в котором жили озерники в те дни...

Последний раз мы летали на Кольтор совсем недавно — зимой.

Как только вертолет начал взбираться на Киргизский хребет, в него ворвались запахи первого снежного холода, и мы задышали густым паром.

Федотыч натянул поглубже ушанку и начал наряжаться в валенки, Ермолов с усами, разукрашенными инеем, спрятал аккумулятор за пазуху и прикрыл полой тулупа кинокамеру. Черкасов часто протирал пальцами заиндевелые стекла очков, дышал на руки и, когда они отогревались, делал какие-то пометки на карте.

Я вспомнил ту историю с поплавками и крикнул Черкасову на ухо, чтобы он мог услышать в грохоте вертолета:

— Кизяк снегом занесло, что делать будем?

— Башмаки свои на веревке пускать по реке, — громко рассмеялся Черкасов и добавил: — Вертушка есть!

— Узнаешь? — крикнул мне Стависский и показал рукой вниз.

Я отрицательно покачал головой, хотя узнал Кольтор. Разве можно сравнить то огромное, мутное, набухшее от многоводья озеро с этой ярко-синей линзой воды в уютном ложе слепящих снежной белизной гор? Теперь, спокойное, невинное, оно прилегло у ног заснеженной плотины и согласилось даже на время зимнего сна спрятаться под лед — забереги пошли по краям.

Я смотрел на Леню Черкасова, Федотыча, Яна Семеновича и Алешу Ермолова, занятых в это время осмотром с воздуха своего Кольтора, и думал о. том, что раньше называл их про себя «пожарниками», которые сломя голову неслись на «водные пожары», а теперь они стали для меня больше похожи на дотошных врачей, которые ни зимой, ни весной не дают покоя своим «пациентам» — озерам, постоянно держа руку на их пульсе. , Цирулин послал зеленую ракету, чтобы определить направление ветра. Она изогнула крутой дугой дымчатый хвост и потерялась в озере. Машина взревела и начала соскальзывать вниз, к озеру, с горки морозного воздуха. Мы пошли на посадку...

Евгений Котлов, наш спец. корр.

Сокровища Кобадиана

Эта история началась и развивалась по тем классическим канонам, которые рисует воображение, когда речь заходит о находках несметных сокровищ...

Весна 1880 года. Уже не один день в пути караван самаркандских купцов Вази-эд-Дина, Хулама Мухаммеда и Шукера Али. Купцы не спешат — путь их далек, в Индию, товар хоть и драгоценный, но непортящийся — шелк, атлас, парча, а караванный шаг верблюда отмерен тысячелетиями, и изменить его не под силу даже аллаху. Верблюды не ускорили его и тогда, когда из-за дальних солончаков донеслись пьянящие запахи воды и кизяка, предвещающие близость реки и человеческого жилья, а на горизонте появился четкий силуэт Калы — крепости-дворца бека, высоко вздымающейся над зеленью садов Кобадиана, последнего на пути каравана города бухарского эмира. За переправой через Амударью начинаются уже владения афганского эмира Абдеррахмана.

Купцы расположились на ночлег в караван-сарае. А когда наутро уже собрались в путь, узнали весьма печальную для себя новость: Абдеррахман, чья казна никогда не наполнялась доверху, издал новый указ — конфисковывать на границе у проезжающих все деньги. А денег у самаркандских купцов было предостаточно — из Индии они намеревались привезти много чая и пряностей, спрос на которые так велик на базарах Бухары, Хивы, Самарканда.

Посовещавшись, удрученные купцы решили истратить деньги на драгоценности, которые конфискации не подлежали. Но где в окраинном Кобадиане найти такие изделия, которые были бы достойны пресыщенной Индии?

И вот от одного местного ювелира услышали они поистине сказочную историю...

Был в городе праведной жизни старик, дни и ночи возносящий молитвы аллаху с просьбой помочь страдающим от поборов бека кобадианцам. Услышал его горячие молитвы аллах и послал ему во сне святого, и тот показал почтенному старцу место, где лежат неописуемые сокровища. Наутро пришел старик на указанное место — к разрушенному древнему городу — и нашел на берегу реки, у самых стен крепости, несколько золотых изделий. С тех пор долго ходили кобадианцы — тайком от соглядатаев и чиновников бека — к этим развалинам и находили там редкостные по красоте золотые предметы.

И ювелир, осторожно закрыв дверь своей лавчонки, показал купцам едва умещающуюся на ладони тяжелую золотую рыбину.

— ...Но как продать эти вещи — ведь о них сразу же станет известно беку? — закончил рассказ ювелир. — Вот если почтенные купцы тайно согласились бы их купить...

Купцы не колебались. К следующему утру весь кобадианский клад был рассован по тюкам с тканями. Купцы не скупились — они знали, что деньги вернутся к ним сторицей: английский наместник в Индии лорд Литтон — страстный любитель древностей и не поскупится ради пополнения своей богатейшей коллекции.

Караван благополучно миновал афганскую границу и продолжил свой неторопливый путь...

По канонам кладоискательских сюжетов тут полагается появление разбойников. И они появились. ...В одну из ночей английский резидент в Курдистане капитан Бёртон проснулся в своем доме в деревне Сех Баба от торопливого стука в ворота. Слуга ввел дрожащего, насмерть перепуганного человека. Из его сбивчивых слов Бёртон понял лишь одно: какие-то разбойники напали на караван самаркандских купцов, захватили всю поклажу, а самих купцов связали и потащили в пещеру, где теперь делят награбленное. Только ему, бедному погонщику, удалось сбежать, и он может указать путь к пещере.

Капитан Бёртон с двумя дежурными солдатами отправился за погонщиком. Еле приметная тропинка, вьющаяся по обрывистым склонам, привела капитана к черной расщелине, откуда брезжил тусклый свет. Выхватив револьвер, капитан ворвался в пещеру.

Картина, представшая перед ним, была поистине шехеразадовской...

В глубине пещеры в призрачном свете чадящих факелов сидели связанные купцы, а в центре ее дрались, размахивая кинжалами, разбойники. По всей пещере была разбросана вьючная поклажа и поблескивали золотые изделия. Как и «полагается» по сюжету, грабители поссорились в своем тайном логове при дележе добычи. Увидев Бёртона, разбойники, смяв англичан и бросив большую часть добычи, бросились наутек.

Эпилог последовал наутро. Собрав всех жителей Сех Баба на базарную площадь, капитан Бёртон объявил, что разбойников и похищенное золото все равно найдет, так что лучше кончить дело миром — вернуть драгоценности.

Через несколько часов свою долю вернули почти все грабители — остальные, видимо, были из отдаленных мест. Исчезла, по подсчетам купцов, всего лишь четверть клада. Счастливые торговцы, подарив Бёртону самый красивый золотой браслет, поспешили уйти из этих страшных мест. И уже без приключений дошли до Равалпинди.

Злоключения купцов на этом кончились, но не кончились злоключения клада. Золотые изделия попали вначале не в руки коллекционеров, а к перекупщикам краденого. Решив, как говорится, «содрать две шкуры с одного тигра», они сделали с предметов клада золотые копии — весом, конечно, поменьше — и попытались их продать генералу Кенингему, коллекционеру. Привыкший к подобным историям, Кенингем уличил мошенников. Опасаясь нежелательного для себя расследования, перекупщики вынуждены были выложить подлинники. Но, как потом выяснилось, прибавили к ним несколько посторонних вещей, в том числе и коллекцию монет, которые до этого не могли сбыть, уверяя, что все это от самаркандских купцов.

И в таком виде — почти 180 драгоценных предметов, большей частью золотых, и около 1500 монет — Амударьинский клад (под этим названием он вошел в историю) очутился в Британском музее, ошеломив буквально всех знатоков древности.

* * *

Амударьинский клад — одна из самых замечательных и загадочных находок в истории. Где именно он был найден? Если не считать ссылку на указующий перст аллаха, никаких сведений об этом не сохранилось. Где изготовили его? Кому принадлежал? Какие причины заставили владельцев закопать его? Каким временем датировать эти изделия? И наконец, что это была за страна, в которой имели хождение столь великолепные изделия?

Для ответа на последний вопрос надо отправиться в области, весьма удаленные от берегов Амударьи: к Нилу и на побережье Эгейского моря. Когда римский полководец Германик в I веке нашей эры осматривал руины знаменитого храма в Фивах, сопровождавший его жрец прочел на стене иероглифическую надпись. По словам жреца, фараон Рамзес II подчинил себе множество областей и дошел до страны Бактрии на самом краю земли. На самом деле этой надписи в Карнаке нет: Рамзес никогда не был в Бактрии. Вся фраза — фантазия жреца, попавшая в римские хроники, но свидетельствующая о реальном знании древних египтян, о том, что далеко на востоке есть богатая и знаменитая страна — Бактрия. Более подробно рассказали о ней писатели Древней Греции. «Отец истории» Геродот сравнивал Бактрию с Вавилоном, а Аполлодор называл ее «украшением всей Арианы».

И это не просто слова. Недаром, после того как в VI веке до нашей эры Бактрия вошла в состав империи, созданной царями Ирана из рода Ахеменидов, она стала одной из важнейших персидских сатрапий: ее наместником назначался принц крови, ее войска участвовали в дальних походах (в трагедии «Персы» Еврипид упоминает нескольких бактрийских военачальников), огромная дань поступала из этой страны, издревле славившейся богатством — конями, золотом, лазуритом, рубинами.

Когда Александр Македонский, разгромив персов, включил Бактрию в свою империю, он женился на бактрийской царевне Роксане и задумал перенести столицу своей эфемерной державы в Бактрию. Надо думать, что принять это решение побудили его не столько чары восточной принцессы, сколько важные политические соображения: он считал Бактрию наиболее развитой и культурной страной на востоке, где будет легче всего осуществить мечту о гармоническом слиянии эллинской и варварской культур.

Для того чтобы пролить свет на бактрийскую загадку и отделить легенды от вымысла, замечательный советский ученый М. М. Дьяконов в 1946 году организовал археологическую экспедицию, отправившуюся в район Кобадиана, в южный Таджикистан. Оазисы южного Таджикистана и Узбекистана и северный Афганистан, связанные Амударьей, — это и есть территория древней Бактрии. Первые же годы работы экспедиции привели к важным открытиям: в Бактрии еще до включения ее в ахеменидскую империю существовала земледельческая культура, воздвигались города, процветали ремесла. В последние годы исследования в Бактрии продвинулись далеко вперед. Были продолжены работы в Таджикистане, профессором Г. А. Пугаченковой сделаны замечательные находки в Узбекистане, а в северном Афганистане развернула исследования советско-афганская экспедиция под руководством И. Т. Крутиковой (1 Об этих работах и открытиях, сделанных на территории древней Бактрии, см. «Вокруг света» № 8, 1968 г., № 11, 1971 г.; № 7, 1972 г.; № 7, 1973 г.).

Теперь история бактрийской культуры прослеживается уже со II тысячелетия до нашей эры, и Бактрия предстает перед нами страной, где градостроительство и архитектура, гончарное и металлургическое ремесла, обработка золота и изобразительное творчество имели многовековые традиции. Поэтому находка Амударьинского клада в бактрийской земле перестала быть загадочным феноменом, а представляется вполне закономерным явлением.

Но остается вопрос — кому принадлежало это замечательное сокровище?

* * *

В состав клада входят золотые пластинки с изображением мужчин в одежде персов или бактрийцев. Одни из них вооружены луками и мечами, некоторые держат в руках сосуды, цветы или пучки прутьев. Такие прутья применялись жрецами древних ираноязычных народов. При гадании их рассыпали по земле и по положению веточек предсказывали судьбу, а во время жертвоприношений раскладывали прутья в виде подстилки, чтобы на нее слетело божество принять жертву.

Если в составе клада есть изображения жрецов, значит, это сокровище древнебактрийского храма, решили некоторые ученые. Однако в Бактрии главным жрецом был царь, и даже сам титул правителя — кави — первоначально означал «запевала хора при жертвоприношении». Поэтому на амударьинских пластинах, вполне возможно, изображены идеализированные портреты бактрийских владык. Кроме того, есть в составе клада небольшие статуэтки бородатых мужчин с зубчатой короной на голове и в костюме персидского царя — именно так изображали царей на рельефах дворца в столице ахеменидской доржавы Персеполе. Кроме того, предполагаемое место находки клада — каменное городище — местные жители называют Тахт-И Кобад, трон Ковада, по имени легендарного царя Бактрии. И — самое главное — предположению о том, что найденный клад — царский, соответствуют сюжеты скульптур и рельефных изображений на изделиях.

Среди предметов клада два изображения золотых колесниц. Одна из них — с возницей и восседающим вельможей — запряжена четверкой коней. Наличие колесниц в кладе трудно объяснить случайностью. У древних ираноязычных народов, в том числе и у бактрийцев, существовало особое сословие знатных воинов, сражавшихся стоя на колесницах, к которому принадлежал и сам царь. Колесница была у них отнюдь не только средством передвижения, но и символом власти. На них иранцы и бактрийцы изображали своих богов и царей. В гимне Митре описывается, как этот солнечный бог в одежде, осыпанной звездами, выезжает из-за горизонта на колеснице, запряженной четверкой белых коней с золотыми копытами. Золотое колесо его колесницы — солнце, развевающиеся гривы коней — солнечные лучи. Быстро летят по небу кони Митры, будто орлы. Кони были посвящены солнцу. Вероятно, поэтому в составе клада так много изображений лошадей. И это тоже не случайно.

Бактрия издревле славилась коневодством. В легендах рассказывается, что в озере или в пещере в горах жил замечательный небесный скакун, оплодотворявший кобылиц царского табуна. Рожденные от него жеребята не скакали, а словно летали на крыльях. Они были священной собственностью царя и составляли его славу. Поэтому название коня входило в имена многих бактрийских владык — Внштаспа, Аурватаспа, а столица страны называлась Зариаспа — Златоконная.

Верхом на коне представляли и бога грома и победы Веретрагну, мечущего с неба стрелы молний и уничтожающего врагов. А царь считался земным воплощением этого победоносного грозного божества. Не его ли изображает всадник с копьем на золотом диске?

А кого видели древние бактрийцы в охотнике на серебряном диске? Прекрасный конь, покрытый попоной, с подвязанным хвостом мчится в стремительном галопе среди гор (их художник изобразил треугольничками). На коне сидит охотник в костюме, который носили в Средней Азии две с половиной тысячи лет назад. Сбоку прикреплен лук, в руках копье, которым он собирается поразить то двух убегающих оленей, то двух баранов. Но вдруг охотник встречает зайца, выхватывает лук и целится в животное. На этом рассказ, изображенный на диске, обрывается, и мы никогда не узнали бы его конца, если бы в эпосе одного ираноязычного народа — осетин — не сохранилась вся древняя легенда. В ней рассказывается о том, что знаменитый иранский герой отправился на своем белом коне на охоту. Долго он скакал по весенним лугам и вдруг встретил замечательного белого зайца. Выхватил он свой лук, но так и не смог застрелить волшебного зверя. До самого конца земли, до владений бога вод доскакал герой, преследуя зайца, и тут вышел к нему старец и поведал, что заяц — это перевоплотившаяся морская царевна, которая избрала героя своим женихом. Сыграли свадьбу, и от этого брака родился богатырь Батрадз. Очень похожая легенда о происхождении царского рода от брака водной нимфы и героя была и у скифов. Не хотел ли сценой на диске бактрийский правитель напомнить своим подданным, что род его имеет божественное происхождение?

Другие изделия клада также свидетельствуют о царском происхождении его: золотые диадемы, гривны и браслеты носили персидские цари, а их красные одежды были расшиты золотыми бляшками с изображениями орлов и соколов. Иногда цари посылали в подарок украшения и одежду со своего плеча. Царь Киаксар преподнес браслеты и гривны на свадьбу своей дочери; Кир Младший отправил в подарок царю Киликии сделанные из золота гривну, браслет, меч и персидский костюм.

Греческий писатель Ксенофонт пишет, что при персидском дворе было великой честью быть пожалованным царским подарком: золотой гривной и браслетом, золотым мечом, персидским платьем или конем с золотыми удилами.

Эти-то царские подарки и составляют, должно быть, большую часть вещей Амударьинского клада. Гордый, недоступный, выходил в парадном одеянии бактрийский правитель и садился на свою колесницу: важному лицу не подобало ходить пешком.

* * *

Исследование Амударьинского клада пролило также свет на одну малоизвестную страницу истории, о существовании которой до недавнего времени даже и не подозревали. Традиционно существовало мнение, что эллинской культуре дверь на восток открыл поход Александра Македонского. Вещи Амударьинского клада были изготовлены намного раньше. Но присмотритесь к ним, и вас поразит, как много греческих элементов в изображениях сидящих женщин, танцовщиц, птиц, пальметок, орнаментов. Свободная трактовка фигур абсолютно чужда помпезному стилю ахеменидских дворцов, а, наоборот, родственна искусству областей Малой Азии, где и в пору иранского господства основное население составляли греки. Несомненно, что часть вещей, проникнутых греческим духом, попадала в Бактрию из эгейских центров в результате торговли или как военные трофеи.

Однако только торговлей да военной добычей существование Амударьинского клада объяснить трудно.

...Вот серебряная статуэтка обнаженного юноши. Судя по всему, она может символизировать восточного бога Митру, бога-солнце, которого в гимне, ему посвященном, называют «дружественным к людям», «дающим сыновей», «заставляющим растения расти». Но почему образ иранского божества оказался создан по канонам древнегреческого искусства?

Подобные фигурки из мрамора или драгоценных металлов в VII—VI веках до нашей эры изготовляли по всему Средиземноморью. Это так называемые куросы — скульптуры, передающие идеализированный образ греческого юноши, может быть Аполлона. Статуэтки эти предназначены для подношений в храмы и иногда сопровождены надписью «такой-то меня посвятил».

Бактрийский курос очень похож на своих малоазийских собратьев. Но как он попал за тысячу верст в Бактрию?

Оказывается, ахеменидские цари широко применяли труд греческих мастеров. Выяснилось, что при строительстве дворцов иранских владык в Пасаргадах, Сузах, Персеполе работали ремесленники со всех концов ахеменидской державы. А иногда ахеменидцы переселяли в глубинные области своих обширных владений целые группы греков. Так были основаны греческие поселения в районе Кандагара, в Согдиане и в Бактрии. Должно быть, эти первые греческие поселенцы, прибывшие в Бактрию, и принесли с собой с эгейских берегов статуэтки своих куросов, да и не только их. Руки ионийских переселенцев стали изготовлять персидские изделия по греческим образцам. Естественно, эллинские каноны подвергались переработке в соответствии с местными вкусами и традициями.

Так задолго до похода Александра Македонского закладывались основы эллинистического искусства, явившегося синтезом достижений художников Запада и Востока.

* * *

Исследование Амударьинского клада продолжается по сей день, ибо в нем как бы сфокусировалась одна из сложнейших исторических проблем — проблема взаимоотношений культур, контактов цивилизаций.

Е. Кузьмина, кандидат исторических наук

Патрик Пью. Финвал

Много лет перед входом в пивнушку Бидди Игера торчал искусно обтесанный здоровенный пень, а на пне на том красовалась, сияя на солнце, огромная белая кость о трех гранях — по-видимому, позвонок какого-то крупного животного. Случилось так, что в то утро, о котором мы ведем рассказ, на свет божий выполз старый Майк Флогерти собственной персоной. Он оперся плечом о дверной косяк и принялся раскуривать свою видавшую виды трубку. Лето было в самом разгаре, и по деревне стаями бродили туристы. Четверо из них — по виду англичане — спускались по улице вниз к кабачку. Пожалуй, это была одна семья: муж, жена и детишки, мальчик и девочка десяти-двенадцати лет, как прикинул Майк. Они остановились напротив двери, и супруг указал палкой на кость. Женщина заинтересовалась, подошла поближе и начала внимательно разглядывать.

— Что бы это такое могло быть? — сказала она задумчиво, не обращаясь вроде бы ни к кому.

Но Майк уже был тут как тут.

— Это гребной винт финвала, мэм, — немедленно вступил в разговор старик, прикоснувшись пальцами к краешку шляпы.

Сие потрясающее заявление, сделанное с той силой убеждения, которой так трудно противоречить, повторялось впоследствии столь часто, что послужило причиной изрядной путаницы во многих умах. Может быть, именно поэтому и сейчас можно встретить пожилых людей, проживающих в Бромли, или Ричмонде, или еще где-нибудь под Лондоном, которые весьма превратно представляют себе механизм перемещения китообразных в воде. Легко догадаться теперь, откуда пошли эти домыслы.

Семья англичанина начала оживленно обсуждать всякие китовые проблемы: как они плавают, то да се... Отец высказывался в пользу плавников, но мамаша и детки полагали, что главную роль играет хвост. Майк с большим интересом прислушивался к дискуссии, а когда спор угас, он не спеша вынул трубку изо рта, выбил пепел и указал мундштуком на кость.

— Вот, — сказал он. — Это его главный мотор. Я много раз видел, как кит им пользовался.

— Он был, конечно, вашим приятелем, — заметил отец семейства с добродушной усмешкой.

— Да нет, не скажу, чтобы мы были с ним на короткой ноге, сэр, а вот добрыми соседями — пожалуй. Я часто наблюдал за ним, когда он подходил с моря и кружил вокруг наших островов, выбрасывая мощный фонтан воды и пара из дыхала. Мы все хорошо знали этого кита.

— Он, наверное, был собственностью деревни,— высказала предположение жена.

— Я бы сказал, он шефствовал над нашей деревней, мэм, — уточнил Майк.

— А где же он жил? — спросила девочка.

— Вон там, в устье реки Клонтон, сразу за отмелью. Он там всегда бросал якорь.

— А что он ел? — спросил мальчик.

— Овес, — ответил старик, — и репу, и картошку тоже, а то и корзину-другую рыбы, если улов позволял.

— Вот вы и проговорились. — Девочка захлопала в ладоши. — Теперь я знаю, что все это выдумки. Киты не едят ничего такого. Они питаются тысячами мелких жучков, которые плавают в воде. Планктон — вот как это, кажется, называется. Я читала в книжке.

— Может быть, и так, — согласился Флогерти, — в других местах даже наверняка так, только не у нас. Где же бедняге найти этих тварей, коли он обосновался в устье Клонтона? Мы народ небогатый, и уж не нам предоставлять ему такие роскошные условия, о которых ты говоришь. Финвалу приходились довольствоваться той долей, которая выпадала всей деревне.

— Я надеюсь, он ценил вашу доброту, — заметила супруга англичанина.

— Конечно. Он был очень ласков к нашему брату рыбаку.

— И как он выказывал свое расположение? — спросил мальчик.

— Да вот, например, выплывет в море и предупреждает рыбаков, если погода" собирается испортиться. Кружит, бывало, вокруг лодки, такую волну поднимет, что поневоле повернешь обратно. А через час-другой — глядь, и ветер задул. Этот парень здорово разбирался в погоде. Если вдруг наступал мертвый штиль, он встречал вечером шхуны в устье реки и брал их на буксир. Но только с одним условием — ни в коем случае не запускать мотор.

— А как рыбаки показывали ему, что им нужен буксир? — спросил отец.

— Просто выпускали цепь на восемь саженей из носового клюза. Финвал подплывал поближе, закусывал цепь и тянул шхуну, пока не касался животом дна у причала. Тогда он отпускал цепь и отправлялся за следующим судном.

— Ах, какой любезный! — воскликнула мать.

— Это верно, мэм, но должен заметить, он был ужасно обидчив.

— Обидчив?

— Именно. Как-то раз он тянул вверх по реке траулер Мэта Брэннина. Ну а за поворотом зазевался, и траулер чиркнул днищем по мелководью. Мэт возьми да выругайся и сразу же горько пожалел об этом. Финвал повернул на сто восемьдесят градусов и вытащил судно на шесть миль в открытое море к скалам острова Барра. Ветра не было ни на пенс, а старый керосиновый движок никак не хотел заводиться. Всю ночь они с ним провозились, а когда утром, как начался прилив, поднимались по реке, то Мэт мог поклясться, что кит хихикал в свои усы.

— Да, он научил их хорошим манерам. Это был, я думаю, добрый урок, — заметил отец.

— Так-то оно так, да только некоторым людям хоть кол на голове теши, — сказал Майк. — Взять того же Томаса Фейги.

— Ой, расскажите нам, пожалуйста, про Томаса. Фейги, — попросили дети.

— Томси, — продолжал Майк, — был упрямый старик. Он жил у самой пристани и считал себя завзятым остряком. Как-то днем финвал улегся в большой яме, вырытой у причала. Выставил дыхало над водой, греется себе на солнышке, никому не мешает. Тут Томси и вылей ведро с мыльной водой прямо киту на морду. Мыло, видно, попало в глаза, потому что кит заревел как бык, взглянул эдак мрачно на Томси и рванул через реку. Томси моргнуть не успел, как тот заглотнул дюжину его гусей, что плавали у противоположного берега. Только их и видели.

— Он что же, знал, чьи это гуси? — удивилась мать.

— А как же! Вы спросите лучше, чего этот парень не знал, и мне придется здорово поломать голову, прежде чем я смогу ответить.

— А у него со многими случались стычки? — спросил мальчик.

— Да бывали. Однажды финвал поссорился чуть ли не с половиной деревни, но особенно он не сошелся характером с Бурином О"Лири.

— Пожалуйста, ну, пожалуйста, расскажите об этом, — взмолилась девочка.

— Бурин, — пояснил Флогерти, — промышлял ловлей раков. Вот он и обвинил как-то финвала, что тот-де грабит его заветные ямы. Я лично сомневаюсь в этом — парень, насколько мне известно, на раков смотреть не мог. Скорее кто-то из соседей заглядывал по ночам в корзины, но Бурин все одно невзлюбил кита. Стоило в разговоре упомянуть финвала, как он разражался бурей негодования по его адресу. Однажды вечером кит поднялся по полной воде до самого моста и встал под ним так, что его спина оказалась точь-в-точь вровень с настилом. А Бурин как раз вел под уздцы осла, запряженного в тележку, — хотел набрать гравия. Оставил тележку на мосту и ступил с лопатой в руках на камень, высовывавшийся из воды. Только это был не камень, а спина финвала. Когда Бурин разобрался, что это такое, он завопил как ужаленный и в мгновение ока выскочил на берег. А потом запустил ведром прямо киту в дыхало. «Грязная скотина, — орал он, — кто научил тебя заплывать под мост и пугать честных людей!» С ужасным ревом, от которого затряслись все дома в деревне, кит перевернулся на спину и лязгнул челюстями так близко от Бурина, что клок из пиджака выдрал. Да, Бурину, надо сказать, повезло в тот раз. Он припустил по деревне, визжа как недорезанная свинья. Можно было подумать, что кит гонится за ним по пятам.

— А что с ослом? — спросила девочка.

— Его больше никто никогда не видел, — с грустью заметил Майк. — И тележки тоже. Впрочем, чего еще можно ожидать, когда человек лезет на рожон. Бурин клялся и божился на всех углах, что ему еще заплатят за оскорбление и материальный ущерб. Мы посоветовали ему написать министру рыболовства. «Это как раз тот человек, который тебе нужен, Бурин, — сказали мы ему. — Если от кого и ждать помощи, то только от него». И вот Бурин сел и настрочил длиннющую бумагу министру, заранее радуясь, какой приличный куш оторвет в порядке компенсации. Никто и не думал, что из этого что-нибудь выйдет, но поди ты: через три недели прибывает инспектор. Я хорошо помню его, маленький такой человечек, в очках, цилиндр на голове, в общем, очень солидный господин. И толковый малый оказался к тому же. Он всех расспросил про кита, разузнал, нет ли каких жалоб на него, а после обеда отправился в море на рыбачьей лодке, чтобы посмотреть на финвала вблизи. Тот, хитрая бестия, видно, догадался, что с ним хочет познакомиться какая-то важная шишка из министерства. Напустил на себя самый торжественный вид и давай носиться по заливу. Туда, сюда, фонтаны пускает, ревет, как пароход... Замечательное было зрелище, скажу я вам.

А вечером инспектор пригласил к себе Бурина.

«Боюсь, министерство вряд ли сможет помочь вам в этом деле», — сказал он.

«Как это так?» — вскинулся Бурин.

«Я специально выезжал в море, чтобы взглянуть на него поближе, — продолжал инспектор, — и должен вам сказать — это не рыба».

«Как не рыба? А что это такое?»

«Это животное, мистер О"Лири, вот что это такое».

«Вроде лошади или собаки?» — попытался съязвить Бурин.

«Именно так, только, конечно, намного больше. Но он дышит воздухом, как лошадь и как собака, а самка его, если у них родится детеныш, станет кормить его молоком, как кормят младенцев люди».

«Вот уж никогда бы не подумал», — сказал Бурин.

«А между тем это правда, — сказал инспектор, — и поэтому умный человек вроде вас, мистер О"Лири, поймет, что рыбное министерство никак не может нести ответственность за поведение млекопитающих. Вот если бы на вас напала акула, это совсем другое дело».

«Избави бог, — промолвил Бурин. — Но вы все равно так просто не отвертитесь. Кто-то должен же ответить за кита! Ну и порядочки у нас в стране, если здоровенная зверюга от нечего делать глотает твое имущество, а в правительстве даже некому нести за ущерб ответственность. До чего мы докатимся по этой скользкой дорожке?»

Только маленького человечка нелегко было взять на арапа. Он, я думаю, был юристом, потому что запросто положил Бурина на обе лопатки. Он сказал, что внимательно познакомился с этим делом и видит в нем промысел божий, так что правительство можно оставить в стороне.

— Не мое дело давать вам советы, мистер О"Лири, но не лучше ли вам побеседовать со своим священником?

Тут Бурин вскипел. Он вдруг понял, что у него ничего не выгорит. Он обрушился на чиновника с проклятьями и ужасными ругательствами, обозвал его мошенником и бог весть кем еще. Тогда тот сказал, что умывает руки, влез на лошадь и ускакал в Дублин. А Бурин не получил ни пенни. И поделом — нечего ему было обзываться.

— По-моему, это справедливо, — заметил отец.

— Но нервы у него сдали, — продолжал Майк. — Он бросил ловить рыбу и не выходил в море, пока кит не сдох.

— А что случилось с финвалом? — спросил мальчик.

— Он утонул, и это чистая правда, — ответствовал Майк.

— Как печально, — сказала мать. — И как же это с ним приключилось?

— Жадность, обычная жадность, мэм. К старости он полюбил рыбу, причем, как и некоторые люди, которых я знаю лично, ему показалось проще красть, чем добывать свой хлеб насущный праведным трудом. Он принялся шастать по сетям вдоль берега, а то и заглядывал в шаланды с рыбой, конечно, когда на борту не было людей. На человеческую жизнь он никогда не посягал, а если и падает на него какое подозрение, то только в деле старого Хоргана.

— Ой, расскажите нам, пожалуйста, о старом Хоргане! — наперебой закричали дети.

— Старый Хорган ловил омаров. Он обычно ставил свои ловушки у камней в море, от скалы Керрика и дальше. Опасное место, доложу я вам. И вот как-то ясным летним утром вышел он в море на веслах. Вода была словно стеклышко, ни рябинки, только местами, говорят, туман еще не рассеялся. Как бы то ни было, Хорган исчез, и больше его никто не видел. Дня через два волны выбросили на берег его башмаки. Опознал их сапожник, тем более что старик за них еще не заплатил. Одним словом, башмаки сапожник конфисковал и, можно сказать, вернул свои денежки. На следующий день мы нашли среди скал остатки шпангоута, кусок обшивки и киль. Некоторые утверждали, что тут замешан кит, только я сомневаюсь. Хорган, я полагаю, заплутался в тумане и наскочил на скалы. Не думаю, чтобы финвал имел на него виды, нет, не думаю. К тому же Хорган был такой, знаете ли, жилистый, костлявый старикашка, там и позариться-то было не на что. А если кит и попробовал его на зубок, то здорово промахнулся. Как бы там ни было, старик жил один, без семьи, так что и поплакать по нему было некому. Люди скоро забыли об этом деле.

Ну а кит, — продолжал Майк, — по-прежнему шуровал по якорным стоянкам и заглядывал в лодки, нет ли там рыбы. Он толкал лодку сбоку и опрокидывал ее на бок, чтобы добыча вывалилась в море. Или же разбивал лодку носом, так что она разваливалась пополам, а то и вовсе заглатывал ее целиком вместе с рыбой.

— Ну и жадюга! — воскликнула жена.

— Жадность его и погубила. Дело было так. Барни Мак-Кроун пристраивал к дому флигелек й вышел как-то на большом люгере в Ардгоул, чтобы набрать известняка. В трюм загрузили тонн семь или восемь камней, а в придачу взяли на буксир еще баркас и высыпали в него больше полутонны. Это был очень старый баркас, в нем в свое время перевезли столько крабов, омаров, макрели и угрей, что он весь пропах рыбой от киля до клотика. Как только финвал почуял запах, он понесся к баркасу через весь залив, подплыл с кормы и заглотнул его. Все думают, пиши пропало, да только один молодой парнишка, Том его звали, схватил топор и рубанул по канату. Люгер-то они спасли, но киту пришел каюк. Набрав в желудок такой груз, он, понятное дело, потерял остойчивость. Голова резко ушла в глубину, а хвост задрался к небу. Добрую минуту он стоял эдакой свечкой и посылал хвостом отчаянные сигналы «SOS», а потом медленно скрылся под водой, и, ясное дело, имея полтонны балласта в брюхе, он не скоро снова всплыл на поверхность.

— Это, верно, было печальное зрелище, — прошептал отец.

— Да уж куда печальней. Все наши стояли на палубе люгера и рыдали, как дети. А когда кончик хвоста скрылся под волнами, старый Барни снял шляпу.

«Да смилостивится над ним господь, — молвил он. — Финвал был неплохим парнем, пока не пристрастился к воровству. Пусть это будет уроком для вас, ребята. Я всегда говорил, что честность — лучшая политика. Не забывайте этого».

— Так и канул финвал в вечность, — скорбно заключил отец.

— Как бы не так, сэр, как бы не так. Нам еще довелось натерпеться от него. Примерно через неделю после того разразилась буря, и труп финвала вынесло на скалы прямо перед домом полковника, что живет в Льосгаре. Труп уже неделю проплавал в море, так что, сами понимаете, соседство было не из лучших. Во всяком случае, полковник в восторг не пришел. Он явился в деревню и начал сетовать на судьбу: «Вы подумайте, прямо перед дверьми лежит огромная смрадная туша. Ума не приложу, что с ней делать».

Мы решили, что самыми подходящими для этого дела людьми будут кузнец и лодочный мастер. Первый сделал длинные железные цепи, второй выделил пару лодок, а полковник позаботился о лошадях. Потом он начал набирать похоронную команду. Вызвалось нас восемь добровольцев. Полковник был очень щедр, поставил выпивку, дал каждому по пять шиллингов, и вот, захватив лопаты, крючья и цепи, мы двинулись в путь. Однако ближе чем на пятьдесят ярдов нам никак не удавалось подойти к туше, так она воняла. Тогда полковник привез из деревни с дюжину бельевых зажимов. Он защемил собственные ноздри и начал навешивать нам на носы по прищепке, а у кого нос длинный, то и по две.

«Д"гузья, — провозгласил он. — Пе"гед нами в"гаг, впе"гед в атаку!»

И ми принялись за дело. Ну и зрелище, должно быть, было, когда мы копошились у огромной туши с бельевыми зажимами на носу вместо противогазов. Мы втыкали в кита крючья и прокапывали под животом траншеи для цепей. Потом впрягли лошадей, и они, поднатужившись, стащили финвала в воду, так что он оказался на плаву. Затем на лодках мы увели тушу в открытое море, миль на семь к северо-западу от Барра. А когда вернулись, полковник ушатами лил на нас в своем доме горячую воду и разбрызгивал одеколон. Целый час мы терли друг друга мочалками, но все равно в деревне не нашлось охотников поздороваться с нами.

— Вот, оказывается, как кончилось дело, — сказал отец.

— Да, так бы оно и кончилось, когда бы не шторм, который налетел неделю спустя. Летний шторм, можете мне поверить, нисколько не лучше зимнего, разве что длится поменьше. А то был страшнейший ураган, другой такой бури никто не упомнит. И вот, представьте, катит на берег утром девятый вал, а на гребне его — наш окаянный финвал, чтоб его черти взяли. И волна сбрасывает тушу на гравий прямо под окна спальни одного деятеля. Это был какой-то член парламента, дом его стоял на побережье недалеко от полковничьего, этак с полмили подальше. Туша финвала, которая пробыла в море неделю, не бог весть какая приятная штука, но если она тухла там две недели — это уже конец света. Политик наш прибежал в деревню как зачумленный. Мы его недолюбливали, но в такой беде как не помочь? Пришлось снова собираться в дорогу. Но тут уж мы и на сто ярдов приблизиться не смогли. Мы собрали зажимы со всех веревок в деревне, а все равно такой аромат стоял — хоть святых выноси. Политику только и оставалось, что сняться с якоря и с женой, детьми и прислугой убраться восвояси в Дублин. Когда он вернулся через несколько месяцев, то, по его мнению, места эти все еще слишком сильно отдавали финвалом. Вот и получилось, что люди, которые теперь здесь живут, заполучили этот дом почти даром. Политик был никудышный человек, никто не пожалел, что он уехал — теперь уже навсегда, — так что и мертвый кит, мир его праху, сослужил нам добрую службу.

Прошло немало времени, пока море, ветер и дождь разделались с тушей кита у опустевшего дома. Но природа берет свое, и единственным воспоминанием о финвале остались белые кости, разбросанные по берегу. Люди брали их для разных целей. Один сделал арку, и теперь у него в саду можно видеть китовые ребра, увитые розами, другой смастерил из нижней челюсти отличную дверную раму для летней веранды. А я взял пару костей просто на память, и вот одна из них — главный гребной винт на корме кита.

И Майк Флогерти принялся раскуривать свою видавшую виды трубку.

Перевел с английского Г. Гаев

По следам одной легенды

По всем легендам и рассказам чучунаа приходили с востока, то есть со стороны Чукотки. Случайность? Может быть. Но небезынтересно в связи с этим отметить свидетельство известного русского исследователя Севера В. Вогораза. В своей капитальной монографии «Чукчи», вышедшей в 1934 году, он приводит этот чукотский рисунок и комментарий к нему: «Чукчи рассказывают также о существовании племени великанов... Один из чукотских рисунков изображает великана по имени «Моржовым мясом одетый». Этот великан пришел из-за моря... Он был так тяжел, что везде оставлял следы... Однажды он лег спать на открытом месте. Три человека увидели его и поймали, привязав канатами к кольям, вбитым в землю. Потом они убили его своими копьями».

Вот о чем до сих пор часто рассказывают в восточной Якутии.

Совсем недавно жил в Верхоянских горах дикий человек — чучунаа. Ростом был больше двух метров, одевался в оленьи шкуры и питался сырым мясом. Жил чучунаа высоко в горах, в пещерах. Зимой он обычно спал, а летом на рассвете или поздно вечером его часто встречали оленеводы и охотники. Завидев человека, чучунаа, как правило, убегал, но иногда свистел, после чего вступал в бой.

Бывало, что чучунаа подходил к жилищу человека. И если в этот момент там не оказывалось мужчин, он мог ворваться и силой увести с собой женщину или ребенка. Женщину он делал своей женой, а ребенка находили спустя два-три года, одичавшего, потерявшего речь и рассудок...

В прошлом году мне пришлось побывать в Верхоянских горах, на нижней Лене и Яне, где, как рассказывают, еще тридцать-сорок лет назад чучунаа можно было встретить, если побродить месяц с оленеводами по горным пастбищам Верхоянья. Вместе со мной исследованием этого вопроса занимался доцент Московского инженерно-строительного института В. Пупко. Мы побывали в селах нижней Лены и Яны, в оленеводческих бригадах, кочующих на летних пастбищах высоко в горах, разговаривали с бывалыми охотниками и любителями-краеведами. В этих рассказах образ чучунаа стал проявляться все яснее и яснее, превращаясь из сказочного и фантастического во что-то почти реальное.

Молодые оленеводы знали лишь то, что до войны чучунаа встречали в горах, и говорили о нем как о персонаже красивой сказки, которую им рассказывали в детстве. Но постепенно, расширяя опрос, мы слушали все новые и новые рассказы. Нам говорили люди, у которых очевидцами были отец или мать. Обычно встречи с чучунаа относились к двадцатым годам, а иногда к дореволюционному периоду. Наше основное правило было не вмешиваться в рассказ. Мы слушали его весь от начала до конца. Потом просили описать подробней внешность и поведение чучунаа при встрече с человеком. И наконец, спрашивали мнение рассказчика о происхождении этого существа, об образе его жизни. Важно было не подтолкнуть собеседника к тому, что хотелось бы услышать. А интересовало нас многое.

Вот типичный рассказ, записанный нами в южном Верхоянье на реке Хобойотту в одной из оленеводческих бригад со слов Татьяны Ильиничны Захаровой, 55 лет, по национальности эвенки, проживающей в поселке Суордах Верхоянского района: «После революции в 20-х годах жители нашего села встретили чучунаа, когда однажды собирали ягоды. Он тоже рвал ягоды и обеими руками засовывал их себе в рот, а когда увидел людей, встал во весь рост. Он был очень высок и худ. Говорят, больше двух метров. Очень длинные руки свисали ниже колен. Одет был в оленью шкуру, босой.

На голове длинные лохматые волосы. Лицо большое, как у человека, но темней. Лоб был маленький и выдавался над глазами как козырек. Подбородок был большой, широкий, больше, чем у человека. А так очень похож на человека, только намного выше ростом. Через секунду он побежал. Бежал очень быстро, высоко подпрыгивая после каждого третьего шага...»

Таких конкретных описаний чучунаа мы записали несколько десятков. Рассказывали их одинаково и эвены и якуты. Наконец, в поселке Хайысардах Верхоянского района мы встретили Горохову Елену Афанасьевну, которая в начале 20-х годов сама видела чучунаа. Вот ее рассказ:

«Вскоре после революции, году в двадцать первом, мы косили сено в долине речки Ниэм (приток Яны). Где-то в середине дня я варила обед на поляне недалеко от речки. Мужчины в это время косили сено, и я оставалась одна. Вдруг метрах в сорока я услышала треск в кустах, и на поляну вышел необычный человек огромного роста, на три головы выше наших мужчин. У него были длинные растрепанные черные волосы. На теле и ногах плотно сидела оленья шкура. Лицо было очень темное. Я не разобрала, какое оно у него. Он сильно сутулился, руки были очень длинные, до колен, и тоже мохнатые, в шерсти. Человек быстро пересек поляну, даже не посмотрев в мою сторону, наверное, не видел меня. Я испугалась, потому что не знала, кто это. Вечером, когда все собрались, мне сказали, что это был чучунаа».

Рассказы, записанные нами на правобережье Яны, в Верхоянских горах и в поселках нижней Лены, рисовали образ чучунаа совершенно одинаково и только вносили новые штрихи в его повадки и образ жизни.

Мы не ограничились опросом населения в данной местности. Такой же опрос я проводил в Намеком районе центральной Якутии, разговаривал с людьми, приехавшими с Вилюя, но ни в том, ни в другом месте о чучунаа ничего не было известно.

Ничего не было известно о чучунаа и живущим на севере Амурской области.

В результате этих исследований нас прежде всего поразила строгая приуроченность рассказов о встречах с чучунаа к определенной территории. Это горные массивы, расположенные к востоку от реки Лены и в междуречье рек Яны и Индигирки, Верхоянский и Полоусный хребты, а также устья рек Оленек, Лены и Яны. Рассказы уводили нас все дальше на восток, на северную Колыму и Чукотку. В центральной и западной Якутии чучунаа или вообще не знают, или опять-таки «прописывают» в далеком Верхоянье.

На северо-востоке же Якутии в одних местах, по рассказам, он встречался постоянно, в других заходил лишь изредка.

Особенно «урожайной» на рассказы о чучунаа оказалась долина реки Адычи (приток реки Яны) — один из самых труднодоступных уголков Якутии. Даже сейчас человек — редкий гость в этих местах. Если не хотите плыть восемьсот километров по порожистой, бурной реке, зажатой между крупными скалами и болотистой тайгой, летите вертолетом. Здесь мы записали множество рассказов о том, что прадеды современных оленеводов не раз наблюдали детенышей чучунаа, переплывавших в ледоход реку и воровавших у них пищу. В 100 километрах от устья реки стоит небольшой поселок Адычи. Количество рассказов о встречах с чучунаа возрастает в этих местах в несколько раз. Если принять существование чучунаа как реальность, то можно предположить, что именно в долине Адычи происходило их размножение.

Кроме того, поражает строгая приуроченность появлений чучунаа к определенному времени. По всем, рассказам, чучунаа встречали часто в ^юнце прошлого и начале этого столетия. Он был свиреп и силен и нередко сам нападал на человека. Происходили столкновения местных охотников с ним, заканчивающиеся, как правило, убийством того или другого.

В 20—30-х годах нашего века встречи с ним стали значительно реже. Он стал менее агрессивен и обычно при встречах с человеком убегал. Нападения его на жилища людей прекратились, хотя подобные рецидивы время от времени повторялись.

Наконец, в 50-х годах зафиксировано всего лишь две встречи с чучунаа — по реке Адычи. В настоящее же время никто из оленеводов и охотников чучунаа не видит, а о встречах с ним говорят как о событиях, действительно имевших место, но в прошлом.

И везде, во всех рассказах удивляет подробное, чуть не анатомическое описание его внешности — внешности человекообразного существа, необычайно ловкого, сильного, приспособленного к суровым условиям жизни в труднодоступных местах.

Box рассказ, записанный со слов бывшего научного сотрудника Якутского научно-исследовательского, института языка, литературы и истории Якутского филиала Сибирского отделения Академии наук СССР Барашкова И. И., 1908 года рождения:

«Всякие предания и рассказы о чучунаа я слышал с детства. В те годы говорили, что его встречали пастухи-оленеводы на Верхоянском хребте и на нижней Лене. Очень много об этом слышал в сороковом и сорок шестом годах, когда работал в Ленской историко-археологической экспедиции Института истории материальной культуры Академии наук СССР.

Тогда записал рассказ Винокурова Ивана, председателя Арыкского поссовета Булунского района, эвенка по национальности.

Его отец еще в царское время в устье реки Оленек по возвращении с охоты в сумерках встретился с чучунаа — человеком-гигантом, одетым в оленью шкуру. Чучунаа громко свистнул, отец выстрелил, и тот упал лицом вниз. Когда отец раздел его, тело чучунаа оказалось густо-волосатым. Он надевал оленью шкуру очень плотно на себя. Такое бывает, когда делают чучело. Голова у чучунаа- продолговатая. Нижняя челюсть выдается вперед».

А теперь полистаем «Уранхай Сахалар» — труд известного советского историка и этнографа Ксенофонтова Г. В.

Вот что он пишет: «Чучунаа — человек. Питается охотой на диких оленей. Ест он мясо в сыром виде. Говорят, с дикого оленя целиком сдирает шкуру, как мы сдираем шкуру с песца. Эту шкуру натягивает на себя. Он будто бы живет в норе наподобие медведя. Голос у него противный, хриплый и трескучий. Свистит, пугает людей и оленей. Люди встречают его весьма редко. Часто видят его убегающим. Бежит с быстротой птицы. Чучунаа бродит в одиночку, завидев человека, тотчас же убегает или начинает стрелять. Он будто бы имеет деревянный лук.

Лицо у чучунаа черное, в нем нельзя разобрать ни носа, ни глаз. Чучунаа видят только в летнее время, зимой он не бывает».

Ни в собранных нами рассказах, ни в описании известного ученого чучунаа не обладает никакими фантастическими атрибутами и выглядит вполне земным существом.

Все другие персонажи эвенкского и якутского фольклора, как правило, наделены фантастическими качествами и внешностью. Здесь абахы с хвостом и рогами и людоеды со ртом на груди.

Большинство местных жителей северо-восточной Якутии считает, что чучунаа — это остатки дикого племени неизвестной народности, приходившего откуда-то с востока, постоянно враждовавшего с их предками. Они считают, что чучунаа имел лук и очень метко стрелял. Существует и другое мнение, что слово «чучунаа» произошло от «хучанаа», в буквальном переводе — беглец, отверженный.

Но в этих случаях встает целый ряд противоречий. По всем рассказам, чучунаа — человек-гигант, ростом 2—2,5 метра, тело его покрыто густыми волосами. Ни одна из палеоазиатских народностей, как и заходящие сюда пришельцы с юга, запада или востока, не обладала такими качествами.

Да и то, что чучунаа не знает огня и всегда встречается только в летнее время, противоречит этому.

Так кто же он?

Где бы мы ни спрашивали о происхождении чучунаа, всегда говорили, что он приходит с востока. И это еще одно удивляющее совпадение буквально всех рассказов о чучунаа.

В. Пушкарев, геолог

Как отнестись к загадочным чучунаа?

Изложенные в сообщении В. Пушкарева рассказы действительно довольно часто можно услышать в Якутии. Целые их серии встречаются в полевых записях почти всех, кто изучал историю края. С частью таких записей можно ознакомиться в Рукописном фонде Якутского филиала Сибирского отделения АН СССР. Однако преобладающее их большинство находится в личных архивах собирателей. Например, у меня накопилось их также немало. Причем некоторые из них я слышал еще в детстве — от родителей, родственников.

Как правильно отмечает В. Пушкарев, рассказы эти еще не увидели света. Причина тому проста — они слишком странны и поэтому вызывают двоякое чувство: им веришь и не веришь. Недоверие основывается примерно на следующих фактах.

Прежде всего в любви к сенсациям якуты в прошлом не уступали «лох-нессцам». С другой стороны, их рассказы первоначально могли иметь чисто практическое назначение. В. Пушкарев правильно подметил, что в большинстве рассказов чучунаа появляется только летом. Не связано ли это с тем, что раньше, когда якутские стойбища были разобщены, беспокойство о детях, часто остающихся без присмотра, достигало апогея именно в летнее время — в зимние морозы малышня не могла уйти далеко от жилья? Запугивать будущих охотников зверьем тоже было нельзя. Оседлые народы в данном деле прибегают к услугам водяных, вурдалаков леса и злых духов скал (кстати, не этим ли объясняется «существование» гималайского йети?). В этом смысле появляющийся только летом и уносящий детей и женщин загадочный чучунаа был бы идеальным мифическим «караульным» таежной детворы. И его подобная «служба» была бы тем больше нужна, чем глуше и малолюднее местность. Рассказывая же детям о страшном чучунаа, охотники не могли не считаться с превосходной осведомленностью своих детей в анатомии. Поэтому для детей чучунаа мог стать реальностью лишь в том случае, если в облике своем он «соберет» черты охотника и зверя.

Логично? Да. Однако сколь многочисленны случая в истории науки, когда стройные логизмы наглухо закрывали путь дерзновенным, но весьма перспективным, как оказывалось, поискам. И именно поэтому я всецело поддерживаю предложение В. Пушкарева не отмахиваться от поисков следов чучунаа.

Якутия велика и в прошлом была настолько малолюдна, что вряд ли можно ручаться за полную ее освоенность людьми так, чтобы совсем не оставалось места другим высокоорганизованным существам. К тому же сами охотники никогда не относили чучунаа ни к зверям, ни к духам. О них всегда принято говорить как о людях странных и чудаковатых. С ними, кажется, даже велись бои. И из рассказов видно, как их беспощадно истребляли. Может быть, поэтому рассказчики иногда ведут себя довольно странно: они как будто опасаются криминала. Как знать, не уничтожен ли в лице чучунаа самый примитивный палеоазиат Сибири, веками уходивший от наседавшей с юга цивилизации в необжитые части Севера? Ведь так поступали и индейцы Амазонии, и «дикари» филиппинских джунглей, и последние остатки австралийцев, отступившие в совершенно безводную глубь пустынь. С этой версией хорошо согласуются некоторые этнографические сведения о самых труднодоступных участках Севера. Например, не всем, вероятно, известно, что у некоторых старух, живущих в Верхоянских горах и на хребте Черского, и сегодня можно увидеть каменные скребки. Причем они убежденно говорят о преимуществах их перед железными. Старые охотники-оймяконцы и ныне не расстаются с методами добывания огня путем трения. Правда, они их чуть модернизировали: трут заменили ватой из телогрейки, а серу — порохом или порошком марганцовки.

Говоря о необходимости более внимательного отношения к рассказам о чучунаа, надо заранее оговориться о формах разумной организации поисков. Самодеятельные экспедиции из кого попало и беспорядочный «туризм» в данном деле не окажут никакой помощи по той причине, что самого чучунаа ныне давно уже нет в живых. Ибо иначе мы, местные этнографы, давно бы получили весточку от широкой сети своих информаторов.

С. Николаев, кандидат исторических наук, старший научный сотрудник Института языка, литературы и истории Якутского филиала СО АН СССР

Человек вступает в брак

Мы намеренно выбрали для нашего рассказа несколько официально звучащее название. Ведь если бы мы сказали «человек женится», это имело бы отношение лишь к одной части рода людского, а «человек выходит замуж» — к другой. Так что лучше уж остановимся на солидном, строгом заглавии, тем более что и само вступление в брак — вещь весьма и весьма серьезная.

Несколько лет назад пара французских этнографов — муж и жена — Теодор и Брижит Картье решили изучить брачные обычаи разных народов нашей планеты «опытным путем». Супруги Картье объездили множество стран и во многих из них сочетались законным браком согласно местным обычаям, самым, понятно, древним, сложным и т. д., — иначе что это были бы за этнографы! (Свадьбы же в тех районах, где не побывали пытливые супруги Картье, мы описали по другим источникам.)

Самая простая из их свадеб сыграна была на острове Калимантан в племени пунанов, охотников и собирателей. После того как супруги-этнографы долго объясняли, что они собираются делать и зачем, старый пунан, самый уважаемый в роду, спросил:

— Ты хочешь взять эту женщину в жены?

— Да, — ответил Теодор.

— И она согласна? — осведомился уважаемый пунан.

— Согласна.

— Ну и живите вместе! — отвечал уважаемый пунан, и на том церемония окончилась.

Однако в других местах земного шара свадьбы были куда как пышнее.

Индия. Перстень под водой

Этнографам повезло: над их свадьбой взял патронат махараджа Джайпура (махараджа, конечно, бывший, но и по сию пору обладающий немалым богатством).

Прежде всего надо были — без этого не обойдется ни одна индуистская свадьба — умилостивить бога Ганешу, покровителя добрых начинаний. Ганеша «присутствует» везде, где должно быть (современным языком говоря) паблисити. Молодые преподнесли богу рис, сахар, кокосовые орехи и полили его статую водой. После этого их развели по разным помещениям, чтобы они отдохнули и морально подготовились к предстоящему важному жизненному шагу. На следующий день невеста примеряла свадебные платья. Брижит получила их «напрокат» от сестры махараджи. Праздничный костюм весил 15 килограммов (так что отдых перед примеркой был отнюдь не лишним). Вечером последнего перед свадьбой дня невеста принимает участие в обряде «мехнди»: на ее руках и на ногах рисуют сложный орнамент.

А сразу после «мехнди» пришла очередь следующего обряда — может быть, самого древнего из всех: окраски ладоней. Ладони Брижит натерли ярко-желтым порошком, а потом плотно прижали к свадебной фате. Остались два ярко-желтых следа — две растопыренные пятерни. Жених сравнит эти оттиски с руками невесты, чтобы удостовериться в том, что ему не подсунули в последний момент другую девушку. (Обряд появился за несколько тысяч лет до того, как в первом полицейском участке сняли первые оттиски пальцев! Нет, действительно, все гениальные изобретения придуманы были не один раз!)

Жених (мсье Теодор Картье, доктор антропологии) приехал к своей избраннице на слоне, окруженный пышной свитой. Избранница (магистр Брижит Картье) ожидала его на самом верхнем балконе дворца. Ее окружали девушки, которые пели грустные песни, шептали ей слова ободрения, целовали, натирали руки и шею духами и благовонными маслами.

Жених (если бы это был настоящий индийский жених) со своей невестой до этого момента не встречался ни разу. А самого жениха никто не смел коснуться. Будущая свекровь набрасывает ему на шею шаль и, держа концы ее в руках, ведет его на женскую половину дома. И только тут мог жених увидеть свою избранницу. Если, впрочем, слово «увидеть» тут подходит: с ног до головы невеста закутана в черное покрывало. Лицо открывают лишь после обряда бракосочетания — говоря на хинди, «джахау-джахау».

Перед женихом и невестой ставят огромный серебряный сосуд, до краев наполненный водой. На дне его лежит обручальный перстень, а поверхность воды закрыта листьями лотоса. Нареченные шарят в воде руками — и так впервые соприкасаются пальцами. Перстень найден!

С этой минуты Т и Б. Картье стали полноправными мужем и женой — в Раджастхане. Но сама свадьба не кончилась: она продолжается восемь суток, и в первую ночь муж имеет право поцеловать жене ногу, а она ему — руку.

Через восемь суток начнется их совместная жизнь...

Пакистан. Свадьба в Гималаях

Калаши — один из наименее известны: в мире народов. Живут они в трех долинах в пакистанской части Гималаев. Происхождение калашей окутано тайной, но сами они утверждают, что их предками были дезертиры из армии Александра Македонского. Александр был здесь в 325 году до нашей эры, и с тех пор никому не доводилось заниматься происхождением этого народа вплотную. Во всяком случае, калаши — не мусульмане, а религия их связана со многими таинственными обрядами, в которых главную роль играет кровь. Кровь, в предстазлении калашей, есть начало всего сущего, носительница жизненного начала.

Единственное имущество калашей (единственное ценное имущество) — козы. Козы дают калашам все: молоко, мясо, шерсть, шкуры. Шесть месяцев в году калаши отрезаны от всего мира: снег запирает ведущие в долины тропки.

В наиболее доступную калашскую деревню этнографы попали через пять дней пешего пути. Причем попали не вовремя: была первая половина марта, время, когда калаши празднуют «чайтрамас» — калашский Новый год. А в Новый год они предпочитают не пускать к семейному очагу чужих людей. И ученым пришлось пройти через двенадцать обрядов очищения.

Утром следующего дня супругов Картье привели в деревенский храм к алтарю самого почитаемого божества. Мужчины встали полукругом вокруг жреца и затянули монотонную длинную песню. Пылал огонь, и калаши бросали в него куски хлеба. Жрец окропил голову жениха водой. Потом Теодору сунули в руки нож и подвели козленка.

Кровь брызнула в огонь. Туда же последовало правое ухо козленка, а затем и его голова.

После этого жених и невеста считались готовыми к свадьбе.

За день до свадьбы к невесте приходят подруги с подарками: сыром, хлебом, пирогами, медными чайниками и резными деревянными блюдами.

На следующий день с утра пожилые женщины одели магистра Брижит Картье в разноцветную тунику и опоясали длинным, богато вышитым поясом бежевого цвета. На шею, в уши и ноздри ей навесили бронзовые и серебряные украшения. Наконец, голову невесты покрыли маленьким мягким чепцом и закутали ее в гигантское покрывало темного цвета.

Жених появился перед домом невесты, окруженный свитой. Опять принесли в жертву козленка, и Теодор смазал лицо Брижит кровью. То же должны сделать и родители молодых (в данном случае староста деревни и хозяйка дома, где невеста провела последнюю ночь). Запылали костры, и флейта повела нескончаемую мелодию, веселую и приятную для слуха. Но молодожены не могли наслаждаться музыкой, так как их отвели во двор женихова дома, а все гости приходили к ним и дарили разные нужные в хозяйстве вещи: ножи, перстни, плотницкие топоры, меховые шапки и деревянные блюда, изукрашенные резьбой.

Последними приходят родители жениха. Они целуют невесту, приносят в жертву двух козлят, и невеста входит в дом жениха.

Афганистан. Восемь суток со свекровью

Когда в Кабуле, столице Афганистана, узнали, что неутомимые исследователи брачных обычаев отправляются к людям племени коти, всяк старался их отговорить. «Коши — люди дикие, разбойники. Если хотите унести голову на шее, и не думайте о том, чтобы к ним ехать, — убеждали знакомые афганцы. — Да и как вы их найдете? Ведь это кочевники, на месте не сидят».

И верно, длинные верблюжьи караваны коши странствуют вдоль Амударьи.

...Свадебный церемониал у коши длится два дня. На рассвете первого дня к невесте приходят ее подруги и пожилые женщины. Они приносят свадебный наряд: белую рубашку и очень широкие брюки, натирают руки и ноги невесты особым кремом. Через два часа руки и ноги невесты приобретут ярко-красный цвет, который продержится еще месяца два после свадьбы.

Самая старшая в племени женщина займется после этого прической невесты. Она втирает в волосы смесь смолы с медом и за два часа работы создает сложную, матово поблескивающую прическу.

Девушки поют хором приличествующие случаю песни, и под их пение невеста покидает родную юрту, направляясь к жилищу жениха. Тот ждет ее на пороге.

В жениховой юрте расстелен на полу ковер, и в огромных бронзовых мисках дымится угощение — вареная козлятина, творог, рис. Весь вечер гости едят, пьют, танцуют и поют. Но свадьба еще не состоялась, лишь назавтра молодые станут официальными мужем и женой — после странноватого и своеобразного турнира, в котором примут участие все мужчины племени: каждый должен одним ударом сабли обрубить торчащий всего на несколько сантиметров из земли стебель.

...Когда-то предки коши закапывали в землю по шею пленных ханов враждебных племен. Одним ударом надлежало снести врагу голову. Не так уж часто попадали в плен именно ханы, и уж, во всяком случае, не каждому воину-коши доводилось хана-врага полонить, но готов к этому должен был быть каждый. И вот упражнялись коши от мала до велика, а среди соседних народов шла о них молва: страшны коши и жестоки. Причем слава дурная так и осталась, а рубкой коши занимаются только во время свадеб...

По окончании турнира молодожены на законном, так сказать, основании могут уйти в свою новую юрту. Однако не так это легко: на пути молодых стоят стеной друзья жениха. Они тащат его за платье, пытаются оторвать от него жену, они издеваются над ним, гримасничают, подвергают сомнению все его высокие качества.

Стоит дружкам оторвать новоиспеченную жену от супруга, как она попадает в руки своих подруг, а те кричат, плачут и всячески убеждают «отказаться от этой затеи». Весь кавардак длится до тех пор, пока не появляется мать молодого (она же свекровь молодой). Она берет сноху за руку, ласково ее обнимает, в другой ее руке ворот рубашки сына. И так она ведет обоих в юрту. Никто уже не мешает молодым на их пути. Впрочем, почему же только молодым? Свекрови тоже никто не мешает, и она входит с ними в юрту, а выйдет оттуда только через восемь дней, когда окончательно убедится, что сын сделал правильный выбор...

Бали. Похищение Сарны

Хотя обитатели индонезийского острова Бали ездят на велосипедах, а дети в аккуратной форме бегают каждое утро в школу, хотя телевизором на Бали. никого не удивишь, а холодильником тем более, традиции здесь (свадебные, в частности) успешно борются с духом времени, стремящимся сделать все и вся на земном шаре одинаковым.

И каждый год в тысячах балийских храмов играют тысячи свадеб — свадеб по старому ритуалу и древним традициям.

А традиции требуют обязательно похитить невесту! И — ничего не поделаешь! — балийские женихи, вздохнув, берутся за это рискованное дело.

Так вот и молодой человек по имени Сианг из деревни Бакопанг похитил свою возлюбленную Сарну. Это, правда, не было очень уж трудно: «жертва похищения» заранее собрала в узелок все вещи, не забыв и кусок материи «батика» на свадебную юбку-саронг. С похищенной вместе Сианг еще пошел помогать своему приятелю Раке, который в поте лица своего похищал приятную девушку Аню (по счастливому стечению обстоятельств — близкую подругу Сарны).

...Утром страшный крик разбудил деревню Бакопанг. То кричали и плакали матери Сарны и Ани. И разбуженные сельчане, переворачиваясь на другой бок, думали: «На две свадьбы, значит, подарки готовить надо!» Впрочем, кричать матерям долго не пришлось, ибо похитители явились еще до обеда с повинной. «Педанда», деревенский брамин-жрец, был уже предупрежден, и, когда родители и друзья вносили на богато украшенных носилках Сианга и Сарну, Раку и Аню в храм, там уже все было готово.

Сарна и Аня одеты в фиолетовые саронги, в волосы их вплетены цветы. Надо сказать, что путешествовать в храм подобным образом для обеих девушек не ново: несколько лет назад, в день совершеннолетия, их уже туда носили. Сарну и Аню такой почет ждет и еще раз: когда родится у них первый сын. Женихи тоже одеты празднично: на них белоснежные короткие штаны, шеи обвиты гирляндами цветов. Они первыми входят в храм. Бьют барабаны, звенят гонги.

И начинается церемония — столь же торжественная, сколь и неприятная: подпиливание зубов. За операцию берется сам педанда. Сначала подпиливают верхние клыки. Крошки зубной эмали тщательно собирают в золотую чашу, потом пересыпают в скорлупу кокосового ореха, а скорлупу сожгут перед алтарем предков. Подпиливание продлится несколько дней; верхние и нижние клыки должны быть спилены почти до половины.

Когда-то давно балийцы были, как и положено ревностным индуистам, строгими вегетарианцами, и подпиливание зубов служило обетом отказа от мяса. Теперь на Бали едят мясо все (кроме жрецов-браминов), а традиция приобрела новый характер: считается, что будущие супруги, стойко пройдя вместе через мучения, приобретают силу против всего, что им может помешать в совместной жизни: нерешительности, эгоизма, слабости, зависти и ревности.

Подпилены зубы, сожжена перед алтарем предков кокосовая скорлупа. Педанда надевает на шеи молодоженов общую гирлянду белых цветов. Брак заключен.

Отныне Сианг имеет право заседать в банджаре — деревенском совете, который решает все вопросы общественной и хозяйственной жизни.

А Сарна? Сарну ждут домашние заботы. Говорит ведь педанда, надевая гирлянду на шеи молодоженов:

— Жена должна чтить своего мужа, как бога Раму...

Япония. Рассказ об Эцуко и Хиросио

Хиросио и Эцуко познакомились во время отпуска на острове Хоккайдо.

Знакомство продолжилось в Токио, и через некоторое время родители Хиросио попросили у отца Эцуко руки его дочери.

До свадьбы, впрочем, было еще далеко: надо было накопить деньги на праздничное кимоно.

...Подготовка невесты к обряду начинается с грима — другим словом и не назвать сложнейшую раскраску японской невесты. Согласно японской традиции лицо невесты должно быть снежно-белым и чуть-чуть розоватым.

«Как нежный иней

На ранних склонах Фудзи —

Лицо невесты», — писал поэт и каллиграф Нансэй Кубори.

Готов парик, взят в руки зонтик, надеты два кимоно: нижнее — белое, хлопчатобумажное, опоясанное широченным «оби» — красно-золотым поясом, и верхнее — из тяжелого шелка, все расшитое зелотом. Жених одет куда прозаичнее: в строгий черный европейский костюм — дань современности.

В день свадьбы Эцуко и Хиросио встретились у алтаря, на котором стоят миски с рисом, рыбой, сушеными водорослями и сакэ.

Новобрачные обменялись кольцами — еще одна дань западным влияниям — и выпили по чашечке сакэ.

...В храм Эцуко вошла первой, а вышла, приотстав от супруга на два шага, как и полагается японской жене...

Мексика. Серенада Матео

Индейцы — народ меланхолический, а грусть индейцев из Теуантепека, самой южной части Мексики, вошла в поговорки. Грусть эту можно понять, стоит лишь увидеть окрестности Теуантепека — пустыню, где растут одни кактусы. Но когда в пустынной этой местности играют свадьбы, куда девается грусть?!

Обычно жениха здесь девушка выбирает себе лет в 13—14, зато уж менять свое решение за те несколько лет, что отделяют момент выбора от свадьбы, ей не дано.

...Модеста выбрала себе в женихи Матео, когда в одну прекрасную ночь тот явился к ней под окно в сопровождении небольшого, но шумного оркестра народных инструментов. Если бы Модеста не приметила молодого парикмахера Матео еще раньше, окно ее осталось бы темным. Здесь же, однако, зажглась свеча, и Модеста, отворив ставни, выглянула из окна. (А до Модесты, естественно, в щелку ставней глянули ее папа дон Ригоберто и мама донья Долор; мама держала свечку, а папа зажигал.)

Получив знак одобрения, Матео начал собирать деньги на свадьбу — меньше чем пятью тысячами песо не обойтись. Как ни беден теуантепекский индеец, а свадьбу он сыграет пышно: чем богаче свадьба, тем счастливее семейная жизнь.

В предвечер свадьбы донья Долор вынесла из дома статуэтку мадонны и поставила ее на табуретку перед домом. Через некоторое время стали приходить друзья и родственники. Каждый приносил с собой подарки и аккуратно раскладывал их вокруг табуретки. Чего тут не было! Горшки, тарелки, косынки, блузки и даже шкаф. Потом появился восьмилетний братишка Модесты и зазвонил в колокольчик. Присутствующие построились в небольшую колонну и отправились по городу. И везде, где они проходили, люди выходили из домов и преподносили молодым подарки — кто что может: хоть цветок гвоздики, хоть веточку ванили.

Обойдя город (благо много времени это не занимает), процессия возвратилась к дому Модесты. Запели фанфары, зарыдали гитары, начались танцы, а из окон окрестных домов полетели всевозможные (но не опасные для жизни!) предметы.

Молодые побывали уже в церкви, но для индейцев брак считается заключенным лишь после благословения отца невесты. Отец Модесты покропил молодым головы кактусовой водкой-мескалем, и они вошли в круг танцующих. Танцы, впрочем, тут же кончаются: новобрачной завязывают глаза платком, и в таком виде она должна гоняться за незамужними девушками, которые, естественно, от нее разбегаются. Разбегаются, правда, не очень проворно, потому что, по здешнему поверью, та девица, которую молодая поймает первой, выйдет замуж еще до конца года.

Танцы и песни продолжаются целую ночь, в промежутках между танцами гости едят и пьют до отвала — еще бы, ведь не каждый день теуантепекскому индейцу такое выпадет, разве что свадьба у кого-нибудь из друзей.

А уходя утром, каждый гость прощается с Матео и Модестой; у тех в руках глубокие миски, и гости кладут в них кто сколько может.

Веселье ведь кончилось, надо помочь молодоженам в их будущей совместной жизни...

Македония. Борьба за шапку и ботинки

В македонском районе Галичник свадьба согласно обычаю длится четыре дня. Лишь на пятую ночь новобрачные идут отдохнуть в подвал, где постель постелена прямо на земле.

Македонские женщины жалуются: тяжело им замуж выходить! Мало того, что надо своими руками и белье сшить, и вышить, прежде чем на голову тебе наденут чепец замужней женщины, нужно пройти через множество испытаний. К примеру, требуется отлично скакать на коне, а то, если невеста не умеет гарцевать или, скажем, упадет с коня, — в замужестве у нее счастья не будет. Но всего этого мало: надо еще знать наизусть весь сценарий четырехдневной свадьбы!

Весь сыр-бор начинается в четверг. Молодые с друзьями идут вместе в лес за лапами хвои и яворовыми ветками. Из них построят шалаш для барабанщиков, которых приглашают из соседнего села. Пока одни строят хижину, другие сносят в дом жениха бочонки с вином.

В пятницу с утра жених с невестой, дружками и дружками идут на луг, где пасутся овцы. Тут отбирают для свадебного пира лучших барашков.

Тем временем самая молодая замужняя женщина в деревне ходит по домам и приглашает сельчан в гости. Вечером того же дня жених с друзьями прощается со «свободой».

В субботу рано утром музыканты на деревенской площади начинают играть «коло» — нескончаемый македонский танец. Так, играя, идут они к дому жениха. Оттуда выходит мать жениха с караваем хлеба на голове и присоединяется к танцующим.

Вечером друзья жениха верхом отправляются за невестой. В руке у каждого — горящий факел. Девушка, с которой при этом нельзя никому говорить, вспрыгивает на коня и устремляется за всадниками. В молчании кавалькада объезжает три деревенских колодца, откуда невеста набирает в огромное медное ведро воды. В этой воде она вымоется вечером, а ее подруги зажгут под окнами каганцы: в их огне сгорают все грехи юности.

Вечером у жениха снова собираются гости, но предмет, так сказать, их собрания весьма серьезен: будущая теща присылает испеченный ею хлеб, который быстро ломают на куски, и тот, кто найдет в нем серебряную монету, женится раньше всех. Ровно в полночь над жениховым домом вывешивают флаг.

Главное начинается в воскресенье. Сначала это бритье жениха. Бритье как бритье, только вместо воды и мыла пользуются вином. Всадники меж тем отправляются за невестой. Подъехав к дому жениха, она должна перепрыгнуть на коне через плетень, а потом соскочить, не касаясь ни узды, ни стремян. На пороге стоит свекровь и зорко следит, чтобы невестка не перешагнула порога левой ногой. Свекровь три раза легко ударяет ее караваем хлеба по голове, приговаривая: «Хлебом жива будешь, а меня слушать должна!»

Вечером друзья отвезут молодых в подвал, пол которого выстлан хвоей. Щелкает за спинами молодых замок, и...

...и оба бросаются к лежащим в углу шапке и ботинкам. С шапкой дело просто: по поверью, если жена отнимет шапку у мужа, то будет в замужестве счастлива. Так. что муж, посопротивлявшись для вида, уступает шапку жене.

А вот с ботинками куда сложнее: ведь тот из супругов, кто их упустит, будет ходить под каблуком у другого всю жизнь...

Л. Минц

Озеро или море?

Что такое море? Большая Советская Энциклопедия отвечает, что никто еще не смог дать точного определения. «Общепринятой классификации не существует».

В самом деле: Черное море — это море. Через проливы соединено с Мировым океаном. Азовское тоже «вливается», но, по определению БСЭ, это «...огромный мелководный залив Черного моря». Каспий тоже море, которое никуда не вливается, но соленое и довольно большое, хотя и быстро уменьшающееся. В 1930 году оно имело площадь зеркала 424 тысячи квадратных километров, в 1952 году уже всего около 300 тысяч. О нем сказано в энциклопедии: «...величайшее по площади, бессточное озеро». Аральское море. Тоже соленое и бессточное, но, кроме того, сравнительно небольшое — 66 тысяч квадратных километров (1942 г.). Как говорит БСЭ: «...соленое озеро в Узбекской ССР».

Но появились еще и новые моря: Московское, Цимлянское, Рыбинское, Киевское... Не соленые. Не очень большие. Отгороженные от Мирового океана плотинами.

А вот Байкал почему-то до сих пор официально считается озером. «Самое большое пресноводное озеро Азии и Европы. Самое глубокое из озер земного шара. Площадь 31,5 тысячи квадратных километров», — говорится в БСЭ.

Не пора ли исправить эту несправедливость?

Ведь в народной песне, которую так любил Владимир Ильич Ленин, прямо так и поется: «Славное море, священный Байкал...» И особенно теперь, после принятия ряда законов об охране природы, возведение Байкала в ранг моря придало бы новые силы всем борцам за сохранение этой жемчужины нашей страны.

Как-то в окрестностях Байкала в разговоре я употребил выражение «озеро Байкал». Мои собеседники — и буряты, и русские — обиделись, сдержанно, но твердо заявили: «Байкал не озеро, а море».

Так как всему имя дает народ, который назвал Россию — Россией, Москву — Москвой, Байкал — Байкалом и так до самого маленького села, до крохотной речушки, до неприметного холмика, признаем право народа называть наше сибирское чудо — Байкал — морем, как и поется в песне.

О. К. Антонов, генеральный авиаконструктор, депутат Верховного Совета СССР.

Джеффри Дженкинс. Берег Скелетов

Продолжение. Начало в № 3—5.

«Ну и жучок же был мой покойный дедушка! — мысленно пошутил я. — Припрятал целый остров, о котором никто ничего не знает! Но ведь мне-то вовсе не трудно это проверить».

Я подошел к штурманскому столику и отыскал карту Адмиралтейства «От бухты Тигровой до Валвис-бей» с пометкой, что она составлена главным образом на основании немецких карт по 1930 год включительно. С помощью измерителя я определил, что остров должен находиться милях в двадцати к югу от устья реки Кунене, но ничего похожего на остров там не нашел. Снова проверил данные. В этом месте побережье было отвратительным — мелководье с массой отмелей, и... никаких признаков острова Двух кривых дюн. Правда, южнее Валвис-бей торчало много отдельных скал, которые как-то можно назвать островами, однако севернее и близ устья реки Кунене, по которой проходит граница между Юго-Западной Африкой и Анголой, вообще ничего не было.

Я все еще ломал голову над этой загадкой, когда мои размышления прервал голос Джона:

— Обращаюсь на центральный пост к командиру.

— В чем дело? — спросил я.

— Шумопеленгаторщик Биссет уловил какие-то странные шумы. Определить их происхождение не может.

Остров двух кривых дюн

— Слышимость хорошая, Джон? — спросил я.

— Да нет, Элтон утверждает, что Биссету это почудилось. Но ты же знаешь, что лучше Биссета у нас никого нет.

— Сейчас схожу к ним.

Биссет сидел в наушниках, а рядом, с насмешливым выражением лица, в ленивой позе стоял его сменщик Элтон.

— Вот послушайте, сэр. — Биссет передал мне наушник.

Вначале я ничего не слышал, но потом до меня донеслось нечто вроде слабого бульканья, сопровождаемого довольно отчетливым шипением, словно где-то под водой из лопнувшего пузыря выходил воздух; все это повторялось с известной цикличностью на фоне чуть слышного шума, в какой-то мере похожего на ритмичный стук.

Я ничего не мог понять и спросил:

— Винты?

— Вряд ли, — ответил Биссет. — И все же источник шумов двигается слева направо со скоростью около семи узлов.

— Похоже, это кит, — заметил Элтон и смачно выругался.

Поведение Элтона свидетельствовало, как распустилась команда за время нашего «туристского» похода.

— Еще одно такое замечание, Элтон, — рявкнул я, — и у тебя будут крупные неприятности!

— Прошу извинения, сэр, — пробормотал он, однако презрительная усмешка не исчезла у него с лица.

— Скорость источника шумов замедляется, сэр, — доложил Биссет. — Курс устойчивый, без отклонений.

— Я буду следовать за ним. Не теряйте его. Если он увеличит скорость, доложите мне.

Я вернулся на центральный пост.

— Сразу же доложи мне, если мы настигнем источник шумов! — приказал я Джону, направляясь к себе в каюту.

Джон кивнул.

В каюте я занялся просмотром остальных писем. Там было несколько счетов и аккуратно сложенный экземпляр газеты «Таймс». Мое внимание привлекла колонка «Некрологи», обведенная синим карандашом. Я пробежал ее, и то, что прочел, подействовало на меня как холодный душ. Командующий подводными силами был убит во время воздушной бомбардировки Лондона, хотя вполне заслуживал почетной смерти — в море на палубе корабля. Таким образом, теперь только начальник разведки военно-морских сил и я знали тайну АПЛ1. Аккуратный синий круг, которым были обведены некрологи, не только обращал мое внимание на это событие, но и служил предупреждением. Я бросился на койку, но сон не шел ко мне. Я встал, протянул руку за сигаретой и тут же выругал себя за забывчивость. На крохотном столике лежало письмо адвокатской фирмы «Ходжсон, Ходжсон и Ходжсон». Остров Двух кривых дюн!..

Странные вещи происходят иногда с человеком! Думает он о чем-то отвлеченном, перебирает в памяти всякую всячину, и неожиданно в его сознании совершенно четко кристаллизуется определенная мысль.

Так случилось и со мной. Взгляд мой упал на взятую у деда карту, испещренную цифрами с указанием глубин и различными пометками, и я вдруг понял, что был совершенно прав в своем предположении: у АПЛ1 должна быть база! И базой этой мог быть только мой остров — остров Двух кривых дюн, который я сразу же и нашел там, где указывал Саймон Пэйс.

Рассматривая нанесенное на карту побережье, я пришел к выводу, что неправильно понял слова умирающего деда. Не «к югу от норда», как мне послышалось, а к «югу от Норса» — так раньше называлась Кунене! В двадцати милях южнее Норса, среди опасного мелководья и множества отмелей, большая часть которых вообще не указывалась на картах Адмиралтейства, действительно находился остров.

Словно зачарованный, я всматривался в карту Саймона Пэйса. Несомненно, он сам обследовал весь этот район и нанес его на карту, на которой отчетливо выделялся остров Двух кривых дюн. Прикрытый с юга скалой с острой, словно игла, вершиной («Десять футов над поверхностью во время прилива и около пятидесяти при низкой воде», — написал своим четким почерком дед), а еще южнее — мелью, на которую сел «Клан Альпайн», остров Двух кривых дюн представлял собою самое надежное укрытие, какое только можно было пожелать. Севернее море усеивали многочисленные отмели, и в некоторых местах глубина внезапно менялась почти с двухсот футов до тридцати; берег острова, обращенный к материку, покрывали большие камни, за ними простирались высокие перемещающиеся дюны, а около холма с тремя вершинами на карте была пометка: «Единственное ровное место на побережье острова». Остров был расположен совсем недалеко от материка, от той его части, которую моряки называли Берегом скелетов. Деду понадобился, наверно, не один год, чтобы так тщательно нанести на карту каждую отмель. А ведь он плавал в этих опасных местах на паруснике. Как было не подивиться его мужеству!

Остров Двух кривых дюн... Название не выходило у меня из головы. Я взглянул на отметки глубин и вздрогнул при мысли, что мне предстоит пройти тут, чтобы настичь АПЛ1. «Мутная вода», — отмечала карта. Я понимал смысл этих слов: песок, поднятый со дна и загрязняющий и без того мутную воду, что грозило осложнить поиски проходов. Канал. Вот что мне было нужно. Если на острове имелась какая-то бухта, значит, должен существовать и какой-то проход в нее.

Я еще раз взглянул на карту. Около холма с тремя вершинами имелась пометка: «Смотри врезку». Стало быть, старик сделал еще и карту-врезку самого острова? Но где же она? Карта была начерчена на пергаменте. Я самым тщательным образом осмотрел ее, но врезки не обнаружил, и уже пришел было в отчаяние, когда заметил, в нижнем правом углу пергамента трещинку. Просунув туда палец, я нащупал клочок очень тонкой бумаги, осторожно извлек его и чуть не вскрикнул от радости: крупномасштабная карта острова Двух кривых дюн с проходом к нему, расположенным близ остроконечной скалы, которую я уже видел на основной карте!

Это был подлинный шедевр картографии. Старый моряк взял пеленги холма с тремя вершинами и входного канала по отношению к торчащей из моря скале. Неудивительно, что этот клочок суши получил название острова Двух кривых дюн. Проход, или канал, напоминал завиток раковины человеческого уха: обращенный сначала на восток, он почти сразу круто поворачивал к северу, потом обратно, параллельно своему первоначальному направлению. Между двумя завитками находилась гряда, помеченная на карте как «твердый песок». Затем канал, образуя как бы неправильный полукруг, шел на север, на восток, отклонялся к югу, поворачивал на запад, расширяясь в некое подобие гавани, прикрытой песчаными косами и с глубинами в отдельных местах до ста восьмидесяти футов. Отсюда без подробной лоцманской карты и на буксире не вытащить подводную лодку. Настоящая мышеловка. Да, именно тут должна укрываться АПЛ1! Я проведу «Форель» этим дьявольским каналом и в глубине прохода торпедами потоплю немецкую подводную лодку! Слава богу, что нашему бесконечному поиску по квадратам наступил конец!..

Я определил курс к острову от того места, где сейчас находилась «Форель». Сто шестьдесят градусов . Это приведет нас как раз к остроконечной скале. Я назову ее скалой Саймона, дед еще может оказаться моим спасителем и, возможно, спасителем многих военных и торговых кораблей.

Я предвкушал будущую «охоту». Остров Двух кривых дюн, мой остров, сейчас логово самой опасной подводной лодки в мире. Завтра к вечеру я постараюсь быть там и...

В это мгновение мысль об ужасающем совпадении буквально ошеломила меня. 160 градусов! Один-шесть-ноль! Но это же был именно тот курс, по которому мы шли сейчас! И шли мы так потому, что... Неужели это возможно?!. Но это же курс АПЛ1, возвращающейся на свою базу! И «Форель» беззаботно, не скрываясь, шла вслед за ней!

Непонятные для нас звуки могли означать, что немцы отказались от обычного винта и заменили его гидрореактивным движителем, устроенным по тому же принципу, каким природа наградила кальмара. Моряки поисковых групп привыкли различать только шумы от обычных винтов, и новые звуки, безусловно, способны обмануть их. Правда, я знал, что гидрореактивные движители уже применялись на мелкосидящих небольших кораблях...

Черт возьми, сколько времени я потерял, пока додумался до этого! А ведь «Форель» каждую минуту подвергалась смертельной опасности. Но, может быть, АПЛ1 не слышала нас, если ее шумопеленгаторы, направленные с кормы, фиксировали только шум выбрасываемой воды? Слабая надежда. Даже при самом незначительном изменении курса на АПЛ1 немедленно услышат гидролокатор «Форели»...

Я буквально ворвался к Биссету.

— Выключить эту проклятую штуку! — крикнул я пораженному Биссету, что тот немедленно и сделал.

— Все тот же курс и та же скорость? — отрывисто спросил я.

— Да, сэр.

— Сколько времени ты фиксируешь этот... этот шум?

— Около двух часов, сэр.

— Ты сможешь опознать его снова?

— Да, сэр.

— В таком случае выключи решительно все. Возможно, позднее я прикажу возобновить прослушивание. Однако любой акустический прибор ты будешь включать только после моего приказа. Понял?

— Да, сэр.

Я повернулся и ушел на пост центрального управления, где меня встретили изумленным молчанием.

— Старший помощник, я беру командование на себя, — бросил я Джону. — Малый вперед! Всем соблюдать полную тишину, как во время бомбежки глубинными бомбами!

Джон некоторое время пристально смотрел на меня, затем отдал соответствующие приказания, и «Форель» начала медленно отставать от своего опасного преследуемого.

— Курс, сэр? — осведомился Джон.

— Держите все время на устойчивом курсе один-шесть-ноль . Какая у нас скорость?

— Три узла, сэр.

— Так держать десять минут, потом идти со скоростью, обеспечивающей ровный киль, и ничуть не больше.

Медленно потянулись минуты... Все находившиеся на центральном посту замерли, словно мы должны были вот-вот подвергнуться или уже подверглись атаке. Шесть минут... семь... восемь... девять... десять...

— Скорость минимальная, сэр,— доложил Джон.

Мы ждали. Прежде чем всплыть, я должен был дать немцам добрых полчаса, чтобы оказаться вне радиуса слышимости их приборов.

— Возьмите на время командование, — приказал я Джону и прошел в свою каюту. Я решил, что дальше поведу лодку сам, руководствуясь картой деда. Теперь я точно знал, что мне делать: сойти с курса, на котором АПЛ1 представляла для нас угрозу, и поспеть к острову Двух кривых дюн раньше нее. Я пойду в надводном положении на максимальной скорости.... АПЛ1 может развивать под водой до двадцати узлов. Возможно. Но сейчас, вот уже в течение нескольких часов, она двигалась со скоростью только в семь узлов. Я. перехвачу ее при входе в канал вскоре после рассвета, когда будет достаточно светло для прицельной стрельбы; торпедировать по показаниям гидролокатора — дело ненадежное.

Я снова обратился к карте острова Двух кривых дюн. При входе в канал глубина составляла девяносто шесть футов; сам канал тоже был достаточно глубок, но местами на дне лежали песчаные наносы. Да, но сколько лет прошло с тех пор, как здесь были сделаны эти промеры? Берег скелетов пользуется дурной славой во многом из-за своей изменчивости: иногда большие отрезки побережья меняли свои очертания в течение штормовой ночи.

Стараясь не думать об этом, я принялся изучать вход в канал. Я буду поджидать АПЛ1 южнее входа, но... на какой глубине она подойдет? А может, в надводном положении! Я узнаю это только в самый последний момент... А для немцев это будет полной неожиданностью. Они услышат лишь движение торпед «Форели», а тогда будет поздно...

Прошло полчаса. Я взял карту Адмиралтейства, чтобы передать ее штурману хотя бы ради формальности. Карту старого Саймона я оставил в каюте.

Джон выжидающе взглянул на меня, когда я появился на центральном посту. Было уже чуть больше девяти часов.

— По местам стоять, к всплытию! — приказал я.

— Слушаюсь, сэр...

Откинулась крышка люка, и в рубку ворвался морской воздух. Мы с Джоном поднялись на мостик и внимательно осмотрели горизонт. Море купалось в ярком лунном свете.

— Ничего не видно, сэр, — отрапортовал Джон.

— Вот и хорошо... — ответил я. — Запустить дизели! Полный вперед! Триста двадцать оборотов!..

«Форель» отошла вправо от курса АПЛ1 и на полной мощности своих сильных дизелей помчалась в серебряную ночь.

Яркое сияние луны постепенно сменялось серым рассветом. «Форель» продолжала быстро скользить вперед. Всю ночь, не смыкая глаз, я простоял на мостике. Глаза у меня покраснели от усталости и напряжения, и я все не мог удержаться и то и дело посматривал на карту, пытаясь представить курс АПЛ1, которая шла теперь где-то значительно северо-западнее «Форели».

Ночью на мостик поднялся Джон.

— Отчего такая суета, Джеффри? — озабоченно спросил он.— Почему ты напускаешь какую-то таинственность?

Я промолчал, продолжая всматриваться в предрассветную серость.

— И самостоятельно освежаешь свои штурманские познания, да? — продолжал Джон, уже посмеиваясь.

Только тут я сообразил, что, взяв на себя обязанности штурмана, вызову общее недоумение. А другого выхода не было: я не мог доверить нашему штурману карту старого Саймона. Вот почему я пропустил. мимо ушей подшучивание Джона. Он, очевидно, почувствовал, что я не склонен поощрять обычную в наших отношениях фамильярность, и замкнулся...

Я решил, что подойду к острову Двух кривых дюн с юга. Затем, оставив позади глубину в четыреста пятьдесят футов, я поверну «Форель» на северо-восток и поведу ее милях в пятнадцати от берега до тех пор, пока не обнаружу обоих указанных ориентиров — выступающей из моря остроконечной скалы и холма с тремя отчетливо видимыми вершинами. Было бы совсем хорошо, если бы я обнаружил крохотный пляж, помеченный на карте как «белый песок».

Я подошел к переговорной трубе.

— Глубина под нами?

— Пятьсот двенадцать футов, сэр. Глубина уменьшается.

— Докладывать по ходу!

— Есть, сэр. Пятьсот десять футов... Пятьсот сорок... Четыреста пятьдесят... Четыреста восемьдесят...

— Довольно! — распорядился я. Ну что ж, я перешел свой Рубикон! Теперь начинается главное... — Все вниз! Я буду командовать с мостика.

Вахтенные переглянулись и бросились в люк, за ними последовал Джон. Он немного задержался, хотел, видимо, что-то сказать, но передумал и только пожал плечами.

Я медленно обводил биноклем горизонт и наконец — впервые в жизни — увидел Берег скелетов. Но почти в ту же минуту я заметил и другое: мутную воду там, впереди, куда стремилась «Форель». Мутную воду, предвещавшую гибель на песчаной отмели! Я мог даже рассмотреть, как в струях воды, отбрасываемой винтами, завихряется песок.

— Обе машины стоп! — скомандовал я. — Полный назад!

«Форель» замедлила ход, и туча песка пронеслась вдоль корпуса лодки.

— Глубина под нами? — спросил я.

— Тридцать футов, сэр. Тридцать!

Нетвердой рукой я взял карту, взглянул на нее и вздрогнул. Я понял, что чуть не посадил «Форель» на северо-западную оконечность отмели Алекто.

— Обе машины стоп! — вновь приказал я. — Глубина?

— Сто двадцать футов, сэр.

Что ж, это уже не так опасно...

«Форель» медленно пошла вокруг отмели. Спустя некоторое время я повел ее в сторону открытого моря. Затем вновь изменил курс, направляясь ближе к берегу.

Сам остров — объект наших мучительных поисков — должен был находиться близ скалы Саймона, а скала, судя по указанному на карте пеленгу, — в точке, соответствующей 330 градусам по отношению к трехглавому холму. Мы подошли к этому месту, я приказал остановить машины и внимательно осмотрел морскую поверхность вплоть до побережья... Ни скалы, ни прибоя, никаких признаков острова... Ничего! Теперь я уже стал сомневаться и в происхождении того шума, который так легкомысленно принял за шум гидрореактивного движителя АПЛ1...

Я снова осмотрел море и проклял все на свете: и Берег скелетов, и АПЛ1, и тех, кто поручил мне это невыполнимое задание. «Надо как можно скорее убираться из этих проклятых мест», — с озлоблением подумал я и в эту минуту увидел скалу. Густо покрытая гуано, она, как клык, торчала слева от нас, в нескольких стах ярдах.

«Форель» сделала медленный круг и направилась к тому месту, где я предполагал найти вход во внутреннюю гавань.

— Глубина уменьшается, сэр, — доложил Джон.

Я пометил на карте точку, где сейчас шла «Форель». Если верить записям Саймона, глубина достигала здесь ста восьмидесяти футов.

— Сто восемьдесят футов, сэр. Гидрофон не фиксирует никаких шумов... Три узла... Сто шестьдесят два фута... Сто пятьдесят... Сто тридцать восемь... Гидрофон фиксирует препятствия слева, справа, спереди... Никаких помех сзади...

Наконец-то я увидел остров Двух кривых дюн! Увидел в тот момент, когда на мгновение рассеялась прикрывавшая его дымка, и внутреннюю гавань. Единственную гавань, прикрытую ужасающим лабиринтом отмелей и банок, открывавшуюся взору лишь в те короткие минуты, когда дуновение бриза сдергивало с нее туманную завесу.

Меняя курс, я повел лодку к южной стороне, где море было глубже. Ранее я собирался поджидать АПЛ1 здесь и потопить ее, как только она войдет в канал. Теперь я несколько изменил свой план и решил уничтожить ее немного дальше, чтобы не блокировать выхода из гавани.

— Погружаться! — приказал я.

Едва захлопнув над собой люк, я сразу почувствовал необычную атмосферу, царившую на центральном посту. Джон был сух и корректен. По лицу юного лейтенанта Дивениша я понял, что он, как, впрочем, и все другие офицеры, не сомневается во внезапном помешательстве своего командира. Действительно, отдать приказ о погружении после нескольких часов такого нелепого поведения!

— Глубина? — коротко спросил я.

— Чуть больше девяноста футов, сэр.

— Держать три-пять-ноль!

«Форель» повернулась носом к тому месту, где, по моим расчетам, АПЛ1 должна была войти в канал.

— Положить лодку мягко на дно! Установить торпеды на восемь и десять футов! — продолжал я. — Приготовить все торпедные аппараты! Опустить перископ! Обе машины стоп! Режим тишины! — Я сделал знак Джону. — Передайте по радио, что я требую абсолютной тишины. Понимаете, абсолютной! От этого зависит жизнь каждого из нас.

— Есть, сэр, — ответил Джон, однако по его взгляду, в котором смешались и любопытство и жалость, понял, что именно он думает сейчас обо мне. Но командир есть командир, и лодкой пока командую я.

Джон передал мое распоряжение, и в лодке наступило полнейшее молчание. Казалось, можно слышать поскрипывание твердого песка на дне под «Форелью».

Прошел час... другой... третий. Мы все молча стояли на своих боевых постах. Никто еще не ел после объявления тревоги. По моему приказанию Джон распорядился, чтобы всем были розданы сандвичи, и мы снова стали ждать...

В тягостном ожидании прошел еще час. Джон и все остальные словно окаменели на своих местах. Они, конечно, не сомневались, что я схожу с ума, и чем дальше, тем больше, особенно после того, как целых шесть часов продержал экипаж на боевых постах, требуя от всех абсолютного молчания.

Солнце, очевидно, уже скатывалось к острову Св. Елены.

Часы показывали начало шестого. Чтобы несколько рассеяться от длительного вынужденного бездействия, я решил зайти в отсек Биссета и переговорить с ним.

Рядом с Биссетом топтался Элтон; он не заметил моего появления, и я услышал его шепот:

— ...Да говорю же тебе, что спятил он! Настоящим психом стал. Наш Джон. Первый думает то же самое... Вот ты сидишь тут и слушаешь, слушаешь — часов, наверно, восемь подряд, как у кита в животе... урчит. Разве это не сумасшествие — заставлять нас...

— Элтон! — тихонько окликнул я.

Моряк повернулся и в оцепенении уставился на меня. С лица у него еще не успела сползти насмешливая гримаса — она-то и послужила последней каплей для моих и без того до предела натянутых нервов. Элтон раскрыл было рот, но не успел ничего сказать: потеряв самообладание, я изо всех сил ударил его ребром ладони по шее. Варварский удар, его редко применяют даже в уличных драках... Элтон обмяк, словно тряпичная кукла, и тяжело опустился на пол.

Биссет с ужасом взглянул на меня, но тут же сделал вид, что всецело поглощен своим делом. Я был противен самому себе. Я пощупал у Элтона пульс. Моряк был жив.

Внезапно Биссет вздрогнул, как пойнтер, учуявший добычу.

— Сэр! Сэр! — торопливо зашептал он.

— В чем дело? — резко спросил я.

Некоторое время он не отвечал, продолжая напряженно вслушиваться, потом торопливо заговорил:

— Слышу непонятные смешанные шумы... Вот уже ближе... еще ближе...

— Те же, что и раньше?

Биссет поднял голову и кивнул. Выхватив у него наушник, я прислушался. Да, те же самые! Я бросился на центральный пост.

Повинуясь моим командам, «Форель» приподнялась с песчаного дна и двинулась вперед, и в то же мгновение с нами произошло что-то невообразимое: стрелка кренометра словно взбесилась, нос «Форели» поднялся, лодка накренилась, и мы с Джоном повалились друг на друга. Заметив, как рулевой горизонтальщик Дэвис безуспешно пытается выправить лодку, я понял, что нас подхватил прилив и что, следовательно, об атаке нечего и думать.

У нас оставался один выход — лечь на дно и разобраться в обстановке, хотя это означало, что враг тем временем спокойно пройдет мимо нас. По крайней мере, я хоть взгляну на него...

— Поднять перископ! — распорядился я.

В первую секунду я даже ужаснулся, увидев клубящееся небо и бешеную толчею волн. Неудивительно, что на мелководье «Форель», даже под водой, вела себя как дикая лошадь.

В сгущающихся сумерках я увидел изящный силуэт боевой рубки обтекаемой формы. АПЛ1 уверенно направлялась в гавань острова Двух кривых дюн.

— Опустить перископ, — приказал я. — Погружение! Восемьдесят футов.

Берег скелетов на этот раз победил — АПЛ1 ушла безнаказанной...

— Возьмите команду на себя! — приказал я Джону; мне нужно было время, чтобы продумать дальнейшие действия. — Боевую тревогу отменить.

Я прошел в свою крохотную каюту и устало присел. Мною снова начал овладевать страх. Да, я был напуган одним видом боевой рубки АПЛ1! Не без труда мне удалось взять себя в руки.

...Наступила ночь, прежде чем я остановился на окончательном варианте нового плана атаки, из двух возможных: или идти в надводном положении, рискуя быть обнаруженным и тогда почти наверняка потопленным АПЛ1 (маневрировать мне было негде), или двигаться на перископной глубине, используя для ориентировки скалу Саймона и холм с тремя вершинами. Я еще раз взглянул на карту и невольно поежился: один неправильно понятый или недостаточно быстро выполненный приказ, и «Форель» окажется зажатой между отмелями и страшными рифами. Нет, я поведу лодку в надводном положении. Как только «Форель» войдет в гавань, АПЛ1 получит почти в упор торпедный залп. «Ну что ж, решено!» — мрачно подумал я и, отбросив циркуль, рассмеялся. Подняв глаза, я увидел, что. Джон удивлённо смотрит на меня. Я не заметил, как он вошел. Наверно, он воспринял мой смех как еще одно подтверждение того, что командир окончательно спятил.

— Что тебе? — резко спросил я.

— Послушай, Джеффри... — запинаясь, начал он. — Ты не спал двое суток. Отдохни хоть немного. Я дам курс на Саймонстаун, если ты скажешь мне, где мы сейчас находимся.

— Я разработал новый план атаки и не хочу, чтобы он тоже сорвался.

Джон не удержался от жеста отчаяния.

— А что же мы атаковали раньше?

— Самого опасного врага в самых опасных водах в мире.

Джон изумленно взглянул на меня, а я быстро прошел мимо него в центральный пост.

— Занять посты для всплытия! Двадцать футов. Поднять перископ! Обе машины вперед. Скорость — шесть узлов.

На глубине в шестьдесят футов «Форель» несколько раз сильно качнулась, но на двадцати она выровнялась.

Присмотревшись, я увидел белое острие скалы Саймона. А по пеленгу 150 градусов был виден трехглавый холм.

«Форель» направилась к острову Двух кривых дюн.

Я поднял перископ еще выше. Моему взору открылось устрашающее зрелище. Огромные волны, вздымаемые сильным юго-западным ветром, яростно бились на барах, словно оскаленные клыки, сторожившие вход в канал. Вокруг них пенилась вода.

— Операторы на шумопеленгаторе и гидролокаторе докладывают о шумах слева, справа и спереди, сэр, — сухо доложил Джон.

— Выключить эти проклятые приборы! — крикнул я.

— Слушаюсь, сэр!

— Курс 320 градусов. Три-два-ноль.

Джон чуть не вскрикнул от удивления.

— Три-два-ноль?! — тихо переспросил он и не ожидая ответа, распорядился: — Рулевой, курс три-два-ноль!

«Форель» начала поворачивать, и я, затаив дыхание, стал ожидать толчка, который означал бы наш конец. Но толчка не последовало. У всех, находившихся на центральном посту, нервы были напряжены до предела.

Кипящая вода над нами бесновалась еще сильнее. Я нигде не увидел спокойных участков моря и понял, что надо снова менять направление лодки.

— Курс три-ноль.

— Слушаюсь, сэр, три-ноль, — подтвердил Джон, и в его голосе отразилось растущее беспокойство, охватившее каждого, кто находился на борту «Форели» и понимал, какие виражи и зигзаги делает она. — Сэр... — обратился он ко мне, делая шаг вперед.

«Черт возьми, — подумал я. — Сейчас самый подходящий момент рассеять его сомнения относительно моего рассудка».

Я отошел от перископа и жестом приказал Джону занять мое место. Джон прильнул к окулярам. Все, кто был рядом, не сводили с него глаз, и все заметили, как побелело его лицо. После того как он дважды обвел перископ по кругу, я тронул его за плечо, и он отошел от прибора с видом человека, потрясенного виденным.

— Благодарю вас, сэр, — сказал он.

Я снова изменил курс и едва успел произнести «Самый малый вперед!», как лодка вздрогнула, словно ее толкнул кто-то невидимый. «Форель» накренилась и замерла на месте. Тщательно обозревая в перископ море, я понял, что произошло. В канал из боковой протоки стекала огромная масса воды, накапливавшейся там лишь во время большого прилива. Наше положение было хотя и серьезным, но не безнадежным.

— Продуть главные цистерны! — подал я команду.

«Форель» вздрогнула, на какое-то мгновение неподвижно повисла в воде, потом словно прыгнула к поверхности. После всех пережитых нами неприятностей я уже почти спокойно выслушал доклад, что у нас повреждены горизонтальные рули.

Теперь волей-неволей приходилось идти в надводном положении, уповая на то, что нас не обнаружат до того, пока мы не нанесем удара. Взошла луна, и, если на АПЛ1 окажется внимательный вахтенный, нас ничто не спасет.

— Я сам буду управлять лодкой с мостика, — объявил я Джону, снимая с крючка свой старый бушлат, и уже начал было подниматься по трапу, когда вспомнил о категорическом приказе: «Вы уничтожите...»

— Поставьте взрыватели в подрывные заряды, — приказал я Джону. — Буду регулярно связываться с вами. Если в течение пяти минут вы от меня ничего не услышите, вы обязаны взорвать лодку. Никто не должен подниматься наверх. Вы меня поняли?

— Приказать людям занять посты для срочного оставления лодки, сэр?

— Нет, вы взорвете подрывные заряды. Вот и все.

— Есть, сэр! — Джон бросил на меня мрачный взгляд, и я понял, что он выполнит мой приказ...

Фонтаны брызг ударили мне в лицо, как только я поднялся на мостик, соленая вода защипала губы. Остров Двух кривых дюн, выглядевший таким угрюмым в перископ, сейчас, окруженный огромными бушующими волнами, казался просто страшным. «Форель» словно застряла в хаосе вспененной воды. Я не смог разглядеть всего корпуса лодки и остался доволен: вахтенные на АПЛ1 должны были обладать слишком уж острым зрением, чтобы обнаружить нас, ну а радиолокатор ведь был ее ахиллесовой пятой. Я почувствовал себя спокойнее. Ощущение полного одиночества среди бушующего моря и близости пустыни вытеснило страх перед АПЛ1.

— Курс один-один-ноль! приказал я по переговорной трубе.

«Форель» шла по почти неразличимому в кипящей воде каналу. Пена хлестала через медленно плывущую лодку. Земля слева была так близко, что даже в призрачном свете луны я мог различать кустарник на волнистых дюнах берега.

...Я не сводил глаз с юго-запада — там, во внутренней гавани, должна стоять сейчас АПЛ1. Нам оставалось идти мили полторы, а потом...

— Боевая тревога! — скомандовал я. — Приготовить все торпедные аппараты. Установить торпеды на четыре и шесть футов. Орудийной прислуге быть в готовности. Открывать огонь по моему приказу.

— Есть, сэр! — донесся до меня голос Джона.

Я снова несколько изменил курс, поскольку канал делал последний перед гаванью поворот. Сердце колотилось отчаянно: у нас не оставалось иного выбора: или все, или ничего.

Но что это?! Я напряг зрение и не поверил собственным глазам: почти на одном уровне с высотой прилива между лодкой и берегом шла прямая отчетливая линия!

Ничего подобного на моей карте не было. Неужели немцы построили тут железобетонную дамбу, связавшую их убежище, их логово, с этим негостеприимным берегом?.. Я еще сильнее напряг зрение. Да, самая настоящая дамба. Мы были уже почти у цели.

— Курс три-два-ноль! — отдал я команду.

«Форель» прошла последний поворот со значительно более спокойной, какой-то маслянистой (это сразу бросилось мне в глаза) водой, и передо мной открылась внутренняя гавань. В дальнем конце ее стояла грозная АПЛ1. Грозная и такая красивая... Я сразу определил, что она имела, конечно же, не меньше трех тысяч тонн водоизмещения. Ее светлая окраска не только была превосходным камуфляжем, но и придавала особую прелесть четким линиям корпуса и похожей на крыло обтекаемой боевой рубке.

— Все аппараты готовы? — спросил я.

— Все аппараты готовы, сэр. Торпеды установлены для поражения на глубине четыре и шесть футов.

АПЛ1 была в моей власти. Мне не требовались бесчисленные данные, обычно необходимые при атаке, — оставалось только направить «Форель» на АПЛ1 и произвести торпедный залп. Теперь опасность состояла в том, что при поражении противника на такой малой дистанции могла пострадать и сама «Форель». Но риск есть риск.

— Внимание! Приготовиться! Цель прямо по носу!

«Форель» стала в позицию носом к противнику. К моему величайшему изумлению, я обнаружил, что группа матросов АПЛ1 выполняет при слабом свете фонаря какую-то работу на корпусе лодки, а двое стоят недалеко от нее, на песчаной отмели.

Именно в это мгновение «Форель» сильно качнулась. Я так и не понял, что произошло, то ли мы попали в одно из многочисленных в этом месте поперечных течений, то ли внезапно изменилась плотность воды, но факт остается фактом: «Форель» вдруг сильно накренилась. Пытаясь удержаться на ногах и невольно взмахнув руками, чтобы уцепится за что-нибудь, я нажал на спуск ракетницы и выпустил опознавательную ракету «Форели». Она ярко осветила гавань, на мгновение затмив даже свет луны. Немцы уставились сначала на ракету, потом — в растерянности и, ужасе — на силуэт «Форели».

Продолжая ослепительно гореть, ракета начала снижаться, упала в воду, и вода в гавани мгновенно вспыхнула. Я стоял ошеломленный.

...Даже теперь я не могу сказать, сколько времени заняли последующие события. Первым моим побуждением было отдать приказ о торпедном залпе, но в эту минуту пламя подошло вплотную к АПЛ1. Языки взвились над мостиком вражеской лодки, и я увидел, как побежали с нее люди. Но огонь быстро приближался и к «Форели».

— Обе машины полный назад! — крикнул я в переговорную трубку.

Грозное пламя мчалось через гавань. Нам нужно, было во что бы то ни стало вернуться в канал, тогда между огнем и «Форелью» окажется песчаная отмель. Казалось, прошла вечность, прежде чем нам удалось это сделать. Отсюда я уже не видел АПЛ1, но мне было ясно, что немцам пришел конец...

Я уничтожил АПЛ1!

Огонь добрался до входа в канал и начал затухать. По мелководью, дико размахивая руками, к нам бежали двое преследуемых пламенем немцев.

— Обе машины малый вперед! — приказал я.

Один из немцев с ужасом оглянулся на настигавшее его пламя и, заметив, что я наклонился к переговорной трубе, упал на колени, в отчаянии протянул ко мне руки и на ломаном английском языке пронзительно закричал:

— Ради бога, господин капитан!..

«Нет! — подумал я. — Только трое знали об АПЛ1, и только я один буду знать о ее гибели!»

Я повернул «эрликон» на консоли и выстрелил в немца...

Трибунал

— Ну уж это совсем против правил! — воскликнул адмирал, председатель трибунала.

Его личико херувима, которое мне приходилось видеть озорным, как у школьника, когда в Адмиралтействе он готовил коктейль, чтобы втайне выпить перед обедом, было сейчас суровым.

Четыре офицера и адмирал посередине образовывали просцениум на фоне великолепных Капских гор, возвышавшихся позади Саймонстауна. Сквозь высокие узкие окна я видел белый кипень лилий, похожий на прибрежный прибой, которому Дрейк воздал бессмертную дань, проплывая мимо четыре столетия тому назад. Элтон стоял на импровизированном свидетельском месте, сохраняя достоинство, но при этом глупо ухмыляясь, оттого, что находился в центре внимания. Я со своим защитником лейтенантом Гэндером сидел лицом к четырем офицерам и адмиралу, командующему флотом Южной Атлантики.

Элтон с удовольствием рассказывал им о том, как яростно набросился я на него, когда «Форель» шла на потопление АПЛ1. Военный трибунал был, конечно, неизбежен. Это так же верно, как то, что буруны острова Двух кривых дюн поглотили сожженные останки АПЛ1. Я вел поврежденную «Форель» мимо невидимых опасностей в открытое море. До сегодняшнего дня я не могу отчетливо восстановить в памяти ту ночь. Слишком велика была реакция на страшный конец АПЛ1 и на мой расстрел обезумевших от страха немцев. Когда сулящие смерть буруны и песчаные отмели остались позади, я, едва волоча ноги, добрался до рубочного люка и дал Джону курс на Саймонстаун.

— Полный вперед! — равнодушно приказал я, повалился на свою койку и заснул как убитый.

Однако нельзя уйти от ответственности, служа в королевском флоте. Я согрешил — или они решили, что я согрешил, — и поэтому военный трибунал явился естественным следствием. В тот же день, когда «Форель» пришвартовалась к стенке в Саймонстауне, между Саймонстауном и Лондоном последовал обмен радиограммами, и я был отстранен от командования лодкой. Командующий заподозрил, будто что-то странное произошло с «Форелью» и ее командиром.

Элтон не делал ничего, чтобы рассеять это мнение, утвердившееся у членов трибунала.

— Когда именно у вас возникли сомнения в отношении гм... умственного состояния капитан-лейтенанта Пэйса? — послышался вкрадчивый голос офицера-обвинителя.

— В ту ночь, когда мы услышали, как кит... — Элтон в нерешительности умолк.

Адмирал вопросительно взглянул на него.

— Что же вы услышали?! — в нетерпении выпалил он.

— Я не могу этого сказать в присутствии дамы, сэр, — промямлил Элтон, зардевшись и кивнув в сторону стенографистки в форме женской вспомогательной службы военно-морского флота.

— Не понимаю, — фыркнул адмирал. — Говорите все, что вы хотите сказать, черт возьми, в присутствии кого угодно!

— Слушаюсь, сэр. В ту ночь в гидрофоны мы услышали, как кит... как у кита урчало в животе.

Легкая дрожь руки стенографистки явилась единственным доказательством того, что это выражение не прошло незамеченным.

— Слышали, как у кита... гм-гм?.. — едва не задохнулся адмирал. — Объяснитесь, Элтон, — потребовал председательствующий.

— Так вот, сэр, мы, Биссет и я, дежурили у гидрофонов, и вдруг этот звук... Разрази меня гром, говорю я Биссету, неужели киты лопают такую же пакость, что и мы на «Форели»?!

Перо дрогнуло в руке стенографистки, но она лишь опустила ниже голову, продолжая строчить.

Элтон замолчал.

Однако старый служака не собирался оставлять его в покое.

— Что же дальше? — вопросил он громовым голосом.

— Тут вошел шкипер, то есть капитан-лейтенант, и, кажется, счел, что это подлодка. Он приказал Биссету продолжать прослушивание. Я сам это слышал.

— Благодарю вас, — произнес обвинитель. — Перейдем к вопросу о том, когда «Форель» находилась в боевой готовности. Сколько времени это продолжалось, Элтон?

— Около восьми часов, сэр.

— Между моментом, как вы впервые услышали эти странные звуки, и объявлением готовности № 1, были ли у вас основания предполагать, что капитан-лейтенант Пэйс не в себе?

— Да-да, сэр, — ухмыльнулся Элтон. — Мы все видели, что он не в своей тарелке... Громко отдавал приказы, орал в переговорную трубку, все время оставался наверху один...

Я понимал, что творится в душе Элтона — у меня имелись железные доводы против этого мерзавца, но у него был чертовски хороший послужной список, и я промолчал.

Капитан первого ранга, сидевший справа от адмирала, пришел ко мне на помощь:

— Скажите, Элтон, получали ли вы лично какие-либо приказания от капитан-лейтенанта Пэйса в это время?

— Нет, сэр, — отозвался Элтон.

— Следовательно, то, что вы нам рассказываете, всего-навсего корабельные сплетни?

— Нет, сэр, но...

— Это все, что я хотел знать. — И капитан откинулся на спинку стула.

Мне очень была нужна дружеская поддержка.

— Итак, Элтон, расскажите нам о так называемой физической расправе, — попросил лейтенант.

Элтон бросил на меня ядовитый взгляд. Он два часа провалялся без сознания, после того как я его стукнул.

— Что же такое вы сказали, что спровоцировали капитан-лейтенанта Пэйса на столь экстраординарные для старшего офицера действия?

— Я сказал, что он свихнулся, — пробормотал Элтон.

— Вы служили вместе с капитан-лейтенантом Пэйсом на средиземноморском театре, не так ли, Элтон?

Элтон подозрительно глянул на вопрошающего.

— Да, сэр.

— Он был тогда хорошим и храбрым командиром, не так ли?

— Да, сэр.

Судьи улыбнулись. «Очко в мою пользу, — подумал я. — Прошлые заслуги могут быть сочтены смягчающими обстоятельствами».

— Он награжден орденом «За боевые заслуги»?

— Да, сэр.

— И вы никогда не подвергали сомнению его приказы?

— Нет, сэр.

— Почему же вы сделали это в тот раз?

Элтон заерзал. Наверное, вспомнил потопленные вражеские суда и славу, которая покрыла «Форель» в Средиземном море.

— Я ничего не хочу сказать против капитан-лейтенанта Пэйса, — произнес он нерешительно. — Только в тот раз он был совсем другим...

— Благодарю вас, Элтон. Достаточно, — оборвал председатель.

Покидая свидетельское место, Элтон искоса взглянул на меня. Его место занял Биссет. Он явно чувствовал себя не в своей тарелке. После рутинных вопросов трибунал вновь вернулся к тому, что я ударил Элтона.

— Вы были единственным свидетелем этого экстраординарного поступка, — сказал капитан. — Расскажите трибуналу, что именно произошло?

— Боюсь, что не смогу этого сделать, сэр, — наморщив лоб, отозвался Биссет.

— Не можете? — удивленно переспросил обвинитель.

— Да, сэр. Я не мог слышать их разговора. Я все время был в наушниках. Я увидел Элтона только, когда он уже лежал у переборки.

Добрый, верный Биссет! Адмирал окинул его холодным взором.

— Больше вам нечего добавить, Биссет?

— Так точно, сэр.

Адмирал не поверил Биссету ни на йоту и медленно перевел взгляд на обвинителя, а затем на меня. Ложь Биссета была очевидна всем.

— Очень хорошо, — холодно произнес адмирал. — Вернемся к рассказу о ките. Когда услышали вы эти необычные звуки?

— Должно быть, когда наверху уже стемнело. Я тут же сообщил об этом командиру.

— Почему?

Биссет удивился.

— Видите ли, сэр, о любом непонятном звуке я докладываю немедленно. Так полагается по уставу.

Его усмешка тронула капитана.

— Может быть, вы ошиблись? Может быть, это был искаженный шум винтов миноносца?

Биссет улыбнулся. Он был уверен в своих словах.

— Нет, сэр. Я никогда не слышал такого звука ни до, ни после.

— Можете описать этот звук?

— Да, сэр. Он походил на непрерывное бульканье, а затем урчание, сэр, но с регулярными интервалами.

— Как долго это продолжалось?

— Около двух часов, сэр.

— Какова была реакция капитан-лейтенанта, когда он услышал эти звуки?

— Он был озадачен, сэр, как и я...

— Не показался ли он вам в тот момент, ну... немножко не в себе?

Лицо Биссета побагровело.

— Все было в порядке с командиром! — выпалил он. — Он чертовски хороший шкипер...

— Биссет! — одернул председатель.

— Вы прослушивали этот странный звук непрерывно в течение двух часов, не так ли? Что произошло затем? — продолжал капитан.

— Командир приказал выключить все приборы. До особого распоряжения.

— Что вы подумали по этому поводу?

— Что «Форель» в опасности, в большой опасности, сэр. Командир знал, что он делает.

— Это решит трибунал, — хмуро произнес обвинитель.

— А когда вы снова включили гидрофоны?

— На следующий день.

— И что вы услышали?

— Те же звуки, что и ночью, сэр. Тут нельзя было ошибиться. Регулярные, булькающие. Только не взрывы, сэр. Мы оба обрадовались.

— Чему?

Биссет презрительно посмотрел на него.

— Тому, что неприятель вновь обнаружил себя.

— Вы сказали «неприятель», Биссет? Почему вы думаете, что это был неприятель?

— Конечно, неприятель, сэр. Кто же еще? — растерянно пробормотал Биссет.

Наступила короткая пауза.

— Подумайте как следует, прежде чем ответить на следующий вопрос, — капитан произнес это таким тоном, что все в зале ощутили нервную дрожь. Вздрогнул и Биссет.

«Лишь бы он не сглупил и вновь не сделал попытку выгородить меня», — подумал я.

— Вы сказали «неприятель». Значит, звуки, которые вы слышали, издавали механизмы?

Биссет беспомощно взглянул на меня. Наступила долгая пауза. Потупившись, он переминался с ноги на ногу и затем вдруг выпалил:

— Да, сэр, это был шум механизмов.

Напряженность в зале спала. Адмирал улыбнулся. Биссет ушел, бросив на меня умоляющий взгляд.

Обвинитель начал рыться в бумагах, желая создать атмосферу напряженности перед появлением своего основного свидетеля.

— Лейтенант Джон Герланд, — вызвал он.

Появился Джон, стройный, в ладной форме, и прошел, к свидетельскому месту. «Теперь мы, возможно, стали чужими друг другу», — подумал я. Его привели к присяге. Он отвечал на предварительные вопросы сухо, сжато, по-уставному.

Затем начались расспросы о том, что произошло после того, как Биссет впервые услышал АПЛ1.

— По приказу капитан-лейтенанта Пэйса вы резко изменили курс корабля, не так ли, лейтенант?

— Да, сэр, — ответил Джон.

— Почему?

— В гидрофонах прослушивался подозрительный шум, и капитан-лейтенант Пэйс решил следовать за ним.

Обвинитель заглянул в бумаги.

— Не произносил ли капитан-лейтенант Пэйс следующие слова: «Мне осточертел этот поиск в квадрате, и я тащусь за китом с расстройством желудка»?

Джон посмотрел ему прямо в глаза и соврал:

— Такие слова никогда не были произнесены при мне, сэр.

— Вы уверены в этом, лейтенант? Подтверждение послужило бы на пользу капитан-лейтенанту Пэйсу при врачебной экспертизе.

Джон был не из тех, чтобы попасть в такую ловушку.

— Я никогда не слышал этих слов, сэр, — повторил он.

— Два свидетеля показали, что именно эти слова были, обращены к вам, лейтенант Герланд.

Джон пожал плечами. Обвинитель понял, что напрасно теряет время.

— Затем, некоторое время спустя, капитан-лейтенант Пэйс в возбужденном состоянии пробежал через центральный пост и закричал, чтобы гидрофоны были немедленно выключены. Правильно?

Джон слегка улыбнулся.

— Капитан-лейтенант Пэйс прошел через центральный пост, я не заметил, чтобы он был в возбужденном состоянии, и приказал выключить гидрофоны.

— Почему?

— Обычная предосторожность при сближении с неприятелем, — усмехнулся Джон.

— Значит, приказ был правильный?

— Да, сэр. Логичный, здравый боевой приказ.

— Вы считаете «логичным и здравым» и то, что капитан-лейтенант Пэйс приказал вам покинуть мостик и взял на себя управление лодкой без своего старшего офицера?

Джон молчал. Больше ему ничего не оставалось. Обвинитель поймал меня в ловушку.

— Итак, капитан-лейтенант Пэйс с мостика с короткими интервалами отдал ряд приказов об изменении курса?

— Да, сэр.

Обвинитель взглянул на него.

— Покажите, пожалуйста, трибуналу вашу карту, на которой отмечены эти приказания.

Это был удар в челюсть.

— Никакой карты не было, — ответил Джон.

— Не было карты?! — воскликнул адмирал.

— Капитан-лейтенант Пэйс руководствовался своей картой, которую мне не показывал. Однако имеется судовой журнал...

Старый морской волк сурово уставился на Джона.

— И вы не имели представления о местонахождении корабля?

— Нет, сэр.

— И не знали, кого преследуете?

— Нет, сэр.

— И «Форель» пролежала на грунте в течение восьми часов при готовности торпед номер один?

— Да, сэр.

Судовой журнал был передан на стол. Адмирал некоторое время разглядывал его, затем отбросил, презрительно фыркнув. На его месте я, возможно, поступил так же.

Вмешался капитан первого ранга.

— Лейтенант Герланд, если бы вас попросили ознакомиться с этим судовым журналом, в котором нанесены явно необъяснимые перемены курса, каково было бы ваше суждение?

В первый раз за все время Джон взглянул на меня. В его взгляде не было сострадания.

Он ответил твердо и не задумываясь:

— Я бы сказал, что это дело рук безумца.

Председатель трибунала издал легкий вздох. Мой лучший друг сделал уничтожающее меня заявление.

— Итак, — произнес обвинитель, — вы хотите сказать, что ваш командир сошел с ума?

Джон обернулся к нему.

— Этого я не говорил, сэр, — решительно отверг он. — Я только сказал, сэр, что будь такой судовой журнал предъявлен мне, я бы сказал, что это было дело рук безумца. Я не уточнил только: если бы я там не был. Но я был там и смотрел в перископ. Я видел все...

— Это существенное обстоятельство не отмечено в протоколах...

Джон словно не слышал его слов.

— ...Я смотрел в перископ, — медленно повторил он, словно вся картина вновь возникла у него перед глазами. — Мне до сих пор мерещатся по ночам эти буруны. Я подумал, что решение командира атаковать в этих условиях явилось результатом переутомления. Здесь было слишком мелко для торпедного залпа. Но доказательством того, что он был в здравом уме, является то, что он вывел «Форель» оттуда целой и невредимой. Никто другой не сумел бы этого проделать. Если бы не он, мы все погибли бы. И тогда не было бы никакого военного трибунала. И по сей день я не знаю, что делал командир, но я верю, что если он сказал, что там был неприятель, значит, это так.

Наступило молчание. Слеза стекла по щеке секретарши на блокнот, и девушка стерла ее. Джон не смотрел в мою сторону. Командующий прочистил горло.

— Лейтенант Герланд, — произнес он. — Если бы я приказал «Форели» завтра выйти в плавание под командованием капитан-лейтенанта Пэйса, вы бы согласились пойти с ним?

— Да, сэр, — просто ответил Джон. — Куда угодно,

Командующий вновь прокашлялся.

— Больше вопросов нет? Благодарю вас, лейтенант.

Я криво усмехнулся своим мыслям. Джон убедил их в том, что я был в здравом уме, но в таком случае я был целиком ответственным за свои действия, что же тогда я там делал?! В самом деле, что мог я ответить на вопрос об АПЛ1? Я понял, какой линии мне следовало держаться.

— Есть ли еще свидетели? — спросил председатель.

Обвинитель криво улыбнулся.

— Боюсь, что, если бы. я вызвал весь экипаж, они повторили бы то же самое. Однако, сэр, факты остаются фактами. Неопознанные звуки были слышны, торпедная атака готовилась, корабль его величества «Форель» получил повреждения, был произведен ряд непонятных изменений курса, «Форель», совершенно очевидно, находилась в суровой опасности, командир корабля не объяснял офицерам свои действия, даже местонахождение лодки было им неизвестно. Все это не вызывает никаких сомнений.

— Нарушения во всем... — буркнул адмирал. — Капитан-лейтенанту Пэйсу предъявлены чрезвычайно серьезные обвинения. Он должен получить возможность выступить в свою защиту.

Председатель трибунала кивнул. Я был приведен к присяге. Взоры всех обратились в мою сторону.

— Капитан-лейтенант Пэйс, — обратился ко мне командующий, — кто приказал вам вывести «Форель» в море? Я обращался в Адмиралтейство и не получил никакого подтверждения, что вам был дан приказ для выполнения вашего… гм... задания.

«Значит, — подумал я, — те двое умников не оставили никаких письменных следов...» Ловушка захлопывалась за мной.

— Я получил устный приказ командующего подводными силами в присутствии начальника морской разведки. Я был переброшен с Мальты по воздуху и лично получил этот приказ.

Шумок недоверия пробежал по залу. Все пять членов трибунала воззрились на меня.

— При этом никто, кроме нас троих, не присутствовал. Стенограмма не велась.

— Вы хотите сказать... — взорвался адмирал. — Чушь какая-то!

— Коль все это принять за правду, — сказал обвинитель, — это было задание большой секретности, если два офицера такого ранга беседовали с вами наедине?

— Именно так все и было, — хмуро отозвался я.

— В чем же заключался приказ? — выпалил председатель.

— Я не могу ответить на этот вопрос, сэр, — сказал я.

— Бог мой! — закричал он. — Вы, как школьник, который не выучил урока! Отвечайте!

Избежать удара я больше не мог. Вот сейчас, сейчас, твердил я про себя, готовясь к неизбежному.

— Ни при каких обстоятельствах, — сказал я.

Адмирал даже привстал с кресла.

Обвинитель покопался в своих бумагах.

— Хочу отметить, сэр, — сказал он, обращаясь к председателю, — что снабжение «Форели» горючим, боепитанием и продуктами было совершено по личному приказанию командующего подводными силами.

— Где находилась лодка, когда была произведена эта удивительная атака и по какой цели? — пролаял старый морской волк, не скрывая озлобления.

— Боюсь, что не могу ответить и на это, сэр.

— А на что вообще вы можете ответить? — с сарказмом сказал адмирал.

Наступил мой час.

Я вспомнил наставнический тон и точные приказы. Вспомнил сочувственные слова прощания. Все было оправдано, с его точки зрения, ибо Англия находилась в опасности... Я запомнил горестное выражение его глаз. Он лишь выполнял свой долг. Мы оба знали правила игры. Он знал, что делает, знал и я, что должно быть сделано. Час настал.

— Я признаю все предъявленные мне обвинения, сэр, — сказал я.

— Что?! — заорал адмирал.

От удивления секретарша даже перестала стенографировать. Обвинитель холодно воззрился на меня, решив, что я нахожусь на верном пути в сумасшедший дом. Остальные члены трибунала зашептались между собой. Лицо командующего побагровело.

Я почти не сознавал, что происходит вокруг. Я вновь жил в пламени острова Двух кривых дюн, бешенстве бурунов, видел немца с поднятыми руками и его обезумевшее лицо... Твердая решимость никогда никому не рассказывать об этом острове отчетливо выкристаллизовалась у меня в голове. Я выполнил свой долг: АПЛ1 никогда больше не явит своего смертоносного плавника в бурных просторах Атлантики. «Блом и Фосс» никогда не узнают правды. Фирма прекратит производство этих лодок. Человека, который приказал мне уничтожить ее, нет в живых. Начальник морской разведки? Его рот закрыт навсегда, словно сама смерть запечатала его. И намека не будет на АПЛ1, если только я сам не раскрою рта...

Председатель трибунала приподнялся с кресла и грузно опустился обратно. Он долго не сводил с меня взгляда. Никто не произнес ни слова. Я признал себя виновным в самых страшных прегрешениях. Говорить было больше не о чем. Всем было ясно, что меня вышвырнут вон из флота.

— Трибунал удаляется на совещание, — мрачно изрек адмирал.

Из того, что происходило дальше, у меня в памяти ничего не осталось. Это было лишь вопросом уборки трупа, если можно так сказать. Помню только, как Джон подошел поговорить со мной, затем просил оправдать меня. Но кости уже были брошены, ставки сделаны. Остров Двух кривых дюн и я должны беречь наш секрет.

Приговор был пустой формальностью. Адмирал избавил меня от излишнего позора. Слова носили на себе отпечаток мильтоновского слога: «Учитывая доблестную и даже прославленную службу упомянутого выше офицера в деле уничтожения врагов Великобритании на море...» Меня не вышвырнули из королевского флота, меня вывели оттуда под руки.

Я дал себе клятву вернуться на остров Двух кривых дюн...

Гибель «Филирии»

— У меня к вам маленькая просьба, и я хорошо вам заплачу, — ласково промурлыкал Стайн. Губы его кривились в обворожительной улыбке, но глаза и лицо были мертвенно холодны.

Я был чертовски зол на Стайна за то, что он снова пожаловал к нам. Прошел уже месяц с той ужасной сцены. Я хорошо помню, как пьяного немца, вопящего и обезумевшего, выволокли из бара и как он все продолжал изрыгать в мой адрес грязные ругательства. Стайн тогда стоял и смотрел на меня, словно пытался разгадать какую-то загадку. С тех пор я не встречал его. Но сейчас ко мне вернулись все позабытые страхи и опасения. Что ему нужно от меня?..

Мак молча сидел у открытого иллюминатора.

— Запомните раз и навсегда, я не доставлю вас на Берег скелетов даже за тысячу фунтов!

— Я ученый, — ответил Стайн, не обращая внимания на закипавший во мне гнев. — Я хочу лишь получить возможность найти жука, который вот уже много, много лет потерян для науки.

— К черту вас и вашего жука! — заорал я. — Убирайтесь и оставьте меня в покое!

— Повторяю, — сказал Стайн, осклабившись, — я ученый, аналитик. Поэтому, когда человек ни с того ни с сего начинает кричать и вопить, я говорю себе, что для этого должна быть причина. Не так ли? Обязательно должна быть причина. Может быть, она кроется в небольшой вещице, выпавшей из кармана капитана Макдональда? — спрашиваю я себя. Может быть, причина в небольшом талисмане, какие любят носить на счастье в южной Германии? Конечно, один только вид такой вещички не мог довести человека до неистовства и психиатрической лечебницы...

Стайн вновь улыбнулся. Очевидно, он припрятал хорошие козыри, чтобы в нужный момент воспользоваться ими. Я сдержал злобу.

— Психиатрической лечебницы?..

— Да, капитан. Психиатр мой большой друг и находит случай с немецким матросом чрезвычайно интересным. У него так называемая фиксация в отношении вашего талисмана, изображающего кисть руки. Именно он явился толчком для новой вспышки болезни...

Хотя вечер был холодным, меня прошиб пот. Я налил себе и Маку виски. Стайну я даже не предложил.

— Ну и что же? — спросил я.

— Так-то лучше, капитан, — ухмыльнулся Стайн. — Может быть, вам будет интересен мой рассказ и вы предложите мне выпить?

— Возможно, — хмуро отозвался я.

— Итак, мы оба, будучи учеными, занялись историей болезни Иоганна. Занятная история, должен заметить. Мы выяснили, что после 1944 года жизнь Иоганна началась как бы заново... Буду откровенен, у Иоганна нет прошлого... Его обнаружил в 1944 году в племени диких бушменов один миссионер. Иоганна доставили в Виндхук. Два года он провел в госпитале. Кто он, откуда, так и не удалось выяснить. Ясно только одно, что он был моряком, точнее подводником. У него провал памяти. Он не помнит, каким образом оказался у бушменов. Он живет в смертельном страхе перед изображением кисти руки.

Я подумал о знаке победы в виде кисти руки, нарисованной на боевой рубке «Форели».

— Иоганн поправляется и скоро вернется... — Стайн улыбнулся и поднялся с места, делая вид, что собирается уйти. В дверях он обернулся. Он играл мной, как кошка мышью. — Я заинтересовался лейтенантом Герландом, — небрежно произнес он. — Мой друг в Кейптауне навел кое-какие справки, и меня заинтриговало, что лейтенант Герланд когда-то служил на подводной лодке «Форель» под командованием некоего Джеффри Пэйса.

Я уже несколько лет не слышал своего настоящего имени, и мороз прошел у меня по коже. Итак, Стайн шантажирует меня, чтобы я отвез его на Берег скелетов. Невозможно, чтобы он знал об острове Двух кривых дюн.

— Капитан-лейтенант Пэйс был уволен из флота по решению военного трибунала, — резким голосом продолжал он. — А на боевой рубке «Форели» была нарисована кисть руки. Странно, подумал я, потерявший рассудок матрос-подводник, у которого одно лишь изображение кисти руки вызывает смертельный ужас, британская подводная лодка, чьей победной эмблемой была кисть руки, и шкипер, который носит в кармане талисман в форме кисти руки...

Гнетущую атмосферу развеял Мак. Он напал на Стайна неожиданно и яростно, как мамба. Оказавшись позади, он ударил его бутылкой.

Я успел стукнуть Мака по руке, едва его оружие коснулось шеи Стайна. Он отскочил и прислонился к переборке. Пистолет системы «люгер» оказался у него в руке.

— Отчаянные и опасные люди, — сказал он, разглядывая нас почти уважительно. — Я видел, как капитан... гм... Макдональд расправился с Хендриксом самым грязным приемом, который мне когда-либо приходилось видеть. Сам я едва не стал жертвой его механика. Да, джентльмены, видно, вы получили очень дурное воспитание.

Мак не произнес ни слова. Мрачное выражение не сходило с его лица. Я примеривался взглядом, удастся ли мне одним прыжком обезоружить Стайна. Шанс был невелик.

Стайн посмотрел на Мака. Взгляд его был насторожен.

— В свое время я убью вас, — сказал он бесстрастно. — Но не сейчас. Сейчас не время, особенно когда мы ведем столь интересную беседу о лейтенанте Герланде и его бывшем командире. Кстати, где лейтенант Герланд?

— На берегу, с друзьями, — ответил я, не спуская глаз с немца.

— У меня тоже есть друзья на берегу, хорошие друзья, — невозмутимо продолжал тот.

И тогда я придумал, как покончить со Стайном. Это было очень просто. Нужно было только согласиться на его предложение — остальное проделает Берег скелетов. Мне не нравилось, что он копается в моем прошлом. Безжалостные пески Берега скелетов, только они услышат его предсмертные стоны. Я решил осторожно сыграть свою игру, ведь Стайн был хитрым, как черт.

— Вы думаете под страхом смерти заставить меня отвезти вас на Берег скелетов? — спросил я. — За какой-то козявкой? Так я вам и поверил! Наверное, хотите заодно прихватить там мешочек алмазов? Он улыбнулся.

— Как ни странно, капитан... гм... Макдональд, но я действительно рвусь туда из-за козявки. Больше всего на свете я хочу найти одного жучка. Я готов понудить вас отвезти меня...

— Вы хозяин положения, — прервал я. — Что ж, я отвезу вас, но пятьсот фунтов за это маловато. По меньшей мере тысяча.

Стайн презрительно взглянул на меня.

— Пятьсот фунтов было первоначальным предложением, капитан, но теперь цена значительно снизилась. Я желаю, чтобы вы доставили меня на Берег скелетов бесплатно и высадили там, где я захочу...

А я-то думал, что обманул его! Я сделал шаг вперед, но Стайн наставил «люгер» прямо на меня.

Продолжение следует

Перевод с английского Ан. Горского и Ю. Смирнова

Content

Вокруг Света Журнал «Вокруг Света» №06 за 1975 год

Лестница в облака

Могикане Восточной Африки

БАМ: штрихи к биографии

Плоды ненависти

В стране Друк-Юл

XX век: когда же самолет взмахнет крыльями?

Земля радирует цивилизациям иных миров

Последний трюк Гудини

Аугусто Сеспедес. Колодец

Озерный патруль

Сокровища Кобадиана

Патрик Пью. Финвал

По следам одной легенды

Человек вступает в брак

Озеро или море?

Джеффри Дженкинс. Берег Скелетов