Вокруг Света

Журнал «Вокруг Света» №07 за 1975 год

Последний полет в конце сезона

Очертания гор растворились в облачном мраке, вспененная поверхность моря словно померкла...

Над серединой залива мы совсем потеряли береговые ориентиры. Порывы ветра бросали вертолет, словно колымагу на разбитом проселке. Стрелки многочисленных шкал вздрагивали и метались на каждой воздушной ухабине. Арктика негостеприимно показывала нам на дверь. Пока я размышлял — что делать? — в наушниках щелкнуло, и первый пилот деловито произнес: «Домой!» На развороте я отчетливо ощутил, как мощный порыв воздуха поволок машину к выходу из залива. Стал виден пушистый вал облачности, перегородившей остров, где находилась наша база, и плотно закупорившей долины непроглядным туманом.

Раздраженные неудачей, мы приземлились на площадку и увидели за заливом... голубое небо и четкий силуэт гор, слегка позолоченных низкими солнечными лучами. Вместе с экипажем мы недоуменно разглядывали стократно виденный пейзаж, словно наваждение. Первым не выдержал механик, он поинтересовался у кого-то из наземников, не менялась ли здесь погода? Те ответили отрицательно...

Что происходило в ближайшие десять минут в диспетчерской, трудно описать. Представители науки и авиации клялись, били себя в грудь кулаками и даже призывали в свидетели господа бога. Люди, которым предстояло вывозить нас на задание, стояли и молчали так, как будто все происходящее их не касалось. Наконец произнесена сакраментальная фраза:

— Надо лететь снова...

Вставляя новые кассеты с пленкой, Юра улыбается в бороду — доволен: дела идут не так, как хочется, — значит, все будет в порядке...

Размещаемся. Огромный дополнительный бак цвета желтка (признак дальнего полета) загородил половину салона. Где-то за ним просматривается голова радиста, круглая от кожаного шлема. Непонятно, как разместится Юра между баком и аппаратурой, установленной на раскладном «дачном» столике. Чтобы добраться до своего рабочего места — на стремянке, позади люка в пилотскую кабину, мне приходится перелезть через Юру с его аппаратурой, приземлиться на баке, развернуться на 90 градусов и, едва не задев сапогом по голове «маркони», наконец угнездиться на лестнице. В тесноте — не в обиде. Главное — летим...

Мы настолько облазили Шпицберген за три предшествующих полевых сезона, что полет в новый район — целое событие. Тем более если этот район — центральная часть Земли Оскара II с ледниковым плато Левеншельда. Всех, кто побывал здесь до нас, можно пересчитать по пальцам. В конце прошлого столетия первым вышел сюда упрямый англичанин Мартин Конвей, а спустя лет пятнадцать эти места положил на карту норвежский топограф Гуннар Изаксен. Зато мы в прошлой экспедиции первыми рассчитали темп сокращения ледников в этой части Шпицбергена. И теперь тоже выполняем пионерскую работу, замеряя на лету толщину ледников. Это заслуга моего товарища Юрия Мачерета, сотрудника лаборатории геофизических методов отдела гляциологии Института географии АН СССР. Он экспериментально доказал возможность радиолокационного зондирования таких ледников с вертолета: приборы получают одновременно отраженные сигналы от поверхности ледника и подстилающего ложа. Данные, добытые в полете, я также смогу использовать в своей работе, а пока исполняю обязанности штурмана, реализуя опыт предшествующих лет.

Машина долго раскручивает винт, потом отрывается от настила. Пять оленей лежат на снегу в ста метрах от площадки. Вот что значит заповедный зверь. Шум от двигателя адский, идем не выше 20 метров — побегут или не побегут? Лениво вскакивает первый, второй... Побежали!

Ощущаю сильную вибрацию и гул, хотя уши упрятаны в наушники и вдобавок затянуты в кожаный шлем. На шее ларингофоны, все это подсоединено к СПУ — самолетному переговорному устройству, которое соединяет всех нас в единое целое — экипаж, выполняющий задание. В этом строгом ансамбле лишних нет. Мое дело вносить коррективы в маршрут полета, чтобы потом точно положить их на карту, которая у меня перед глазами. Где-то под ногами (и то нагнувшись) я вижу колено и плечо Юры. Из-за обилия проводов и кабелей он слегка напоминает муху, попавшую в паутину. Юра включает свое хозяйство по моей команде — ледника ему практически не видно. Вот и сейчас он приник к тубусу, одновременно манипулируя десятком переключателей и успевая регулировать перемотку фотопленки, на которой фиксируются измерения. Его оборудование внушает всем неспециалистам слепое почтение, и я не рискую вникать в детали. Юра опробовал его на Кавказе, Полярном Урале, Памире и наконец на Шпицбергене.

Солнце заливает небосвод, а вода в Сент-Йонс-фьорде темная, плотная на взгляд, возможно, по контрасту с заснеженными берегами. Начинаются штурманские муки. На карте значится ориентир для захода на рабочий маршрут, а на местности его нет. Исчез вместе с прифронтальной частью ледника Коноу, отступившего со времени составления карты на несколько километров. Приходится соображать на лету. Прижимая ларинги к горлу, выкрикиваю исходные данные для пилотов: «Ориентир... курс...» Вертолет кренится, закладывая глубокий вираж, а Юра еще не включил аппаратуру — успеет ли? Выходим точно посредине фронтального обрыва ледника Коноу. «Приготовиться!» Выдерживаю паузу (мало ли что там у Юры). «Старт!»

Под нами сплошные лабиринты лазурных трещин с пугающей чернотой в глубине. Совершенно дикая, не поддающаяся осмыслению мозаика, мертвенный хаос разрушения. Представляю, как беснуются помехи на экране. Тут я ничем помочь не могу... Мое дело курсы, высоты, время, скорость. Медленно карабкаемся вверх по леднику, скорость чуточку за сто. Юра, подстраховывая пилотов, периодически «выдает» высоту. В наушники врывается его голос: «Сто двадцать, сто тридцать, сто двадцать, сто десять...» Меньше трещин. Странный цвет у поверхности ледника — напоминает то ли гуашь, то ли известковую побелку...

Идем на небольшой высоте, ориентиры меняются быстро, на опознавание и выбор — секунды. Целый лес нунатаков — скал, пропоровших ледник, рыжих от солнца и похожих друг на друга, как деревья в лесу. Прямо по курсу вздымается бурый утес-гигант — запомним как ориентир на будущее. Очень странные очертания мира за фонарем кабины — резкие, рваные, вздыбившиеся. Белое и рыжее, все мелькает и куда-то уносится. И только тень вертолета неотвязно скользит за нами по свежему снегу, перепрыгивая через трещины и не опасаясь столкнуться с нунатаками.

Слева обозначились верховья долины, по которой ледник Даля гигантскими ступенями ледопадов устремился вниз к морю. Вот за ним мелькнул темно-синий треугольник моря в рамке склонов долины. Ощутимо уменьшилась толщина льда — крутые склоны, опять нунатаки, снова трещины... Когда же проклятый ледораздел? Стрелка на шкале высотомера как привязанная. Еще немного, самую малость, чуть-чуть... Стрелка вздрогнула и чуточку отклонилась влево. Вот он, ледораздел, и сразу за ним — язык ледника Оватсмарка, весь на виду до самого моря. Теперь все ориентиры перед глазами, и мы проносимся над ледником вниз, в голубизну пролива Форлансуннет...

Море для гляциологов-полярников всегда будет символом возвращения от мертвящего холода и промозглой сырости ледников к теплу, свету, к людям, к радостям жизни. Ощущение облегчения приходит даже сейчас в этом скоротечном воздушном маршруте. От конца ледника Оватсмарка закладываем вираж вдоль по проливу. Позади хаос трещин у фронта Оватсмарка и целые флотилии изящных белоснежных айсбергов на синем бархате пролива. Слева частокол гор, сквозь который к морю прорываются леднички поменьше. Распластавшись на прибрежной равнине широкими белыми лопастями, они резко контрастируют с серой умирающей растительностью и темными пятнами озер, подернутых молодым льдом. Здесь проходил мой маршрут семь лет назад — где на шлюпке, где пешком. Но сейчас я могу себе позволить не вспоминать названий. Просто наслаждаюсь красками. Могу отдыхать несколько минут, единственный среди экипажа. Юра срочно перезаряжает аппаратуру. Наконец в наушниках его голос: «Готов», и я не без сожаления отвечаю: «Понял...»

Очередной разворот — и постепенно фронт ледника Даля заполняет все видимое пространство, вырастая с каждым мгновением. Бледно-голубая стена льда, разбитая вкривь и вкось провалами трещин. У ледника два выхода на плато по долинам между нунатаками. Выбираю правый — меньше трещин, да и практически не приходится отклоняться от курса. Вперед! Что-то неуловимо меняется в освещении. За проносящимися лопастями вижу тонкие слоистые облака, наползающие с востока. Никто не знает, сколько времени нам отпущено, а у нас не сделано и половины. Чувствую, что начинаю уставать от напряжения, от монотонности, от ответственности...

По узкой долине между скопищем нунатаков наконец выползаем на ледниковое плато Левеншельда — и сразу великолепный ориентир. Прямо по курсу тот самый треугольный утес-гигант уперся в небо острой неправильной вершиной. Будем проходить вплотную. Непростой рельеф. То и дело даю Юре команды для засветок, чтобы маркировать наиболее интересные участки ледника. Просторная ледяная скатерть, пробитая по краям выходами скал. Странный, какой-то нереальный пейзаж. Трещины, барьеры, провалы... По-видимому, мы первые, кто видит с вертолета эти места. Картина оледенения такая, что до сих пор не найден точный термин для его обозначения, — шпицбергенский тип, полупокров, сетчатые ледники...

Пересекаем плато Левеншельда. Ориентирный утес проплывает за фонарем кабины. Низковато идем — трещины и заструги под брюхом машины замелькали с возросшей скоростью. Стрелка высотомера без перемен. Голос командира вертолета: «Юра, высота?» Ответ: «Девяносто...» Машина уходит вверх.

Впереди четкий коридор между двумя горными цепями, по которому не спеша струится громадный и спокойный ледник Уверс; вдоль него мы сейчас и летим. Пожалуй, самое время подумать о возвращении. Был такой вариант: чтобы не повторяться — лететь назад по соседней обширной долине, выход в которую по карте намечен, а на местности пока не виден. Прошу подтверждения у пилотов. Они согласны. Теперь слежу не только за курсом, но еще подыскиваю подходящий проход или перевал. Впереди снова море — и снова как будто упала тяжесть с плеч. Все становится просто — долина Уверса выводит точно в Английскую бухту, за которой встают из моря отвесные заснеженные громады Земли Принца Карла с амфитеатром ледников у подножия. Издалека вижу нужный мне перевал. Даю команду Юре заменить кассеты. Пожалуй, вот такие короткие промежутки времени можно использовать для попутных наблюдений. Месяц назад можно было бы нанести на карту границы питания ледников, а это немало... Но теперь мы опоздали. Что ж. Последний полет в полевом сезоне — это и заряд на будущее...

Еще недавно Юрину аппаратуру мы всласть потаскали на санях вдоль и поперек по одному из ледников вблизи Баренцбурга. В прошлую экспедицию вертолетом только забрасывали и снимали людей; тогда нее начали проводить с воздуха первые наблюдения, теперь даже официальный титул экспедиции гласит: «Шпицбергенская аэрогляциологическая». Так что темпы прогресса в нашей науке мы ощутили вполне.

Правда, прогресс этот имеет и свои минусы. Например, Юра в полете настолько занят аппаратурой, что практически не видит ледник. Пожалуй, наш полет похож на кратковременный лихой набег в поисках информации, чтобы освоить ее потом, в лаборатории. Результаты фиксируются фотопленкой, потом ее проявят и расшифруют, построят профили подледного ложа — и все это вдали от объекта исследований... Наши предшественники работали иначе. Они пробирались на шлюпках вдоль берегов, мчались по долинам на собачьих упряжках, ходили по ледникам — и всегда объект исследований был у них перед глазами. Не потому ли многие из них становились писателями и философами? Без знаний, добытых ими, не было бы и наших маршрутов. Но и без нашего сегодняшнего «взгляда сверху» трудно было бы расшифровать головоломку оледенения Шпицбергена... Нам нужно в конечном счете подсчитать, каковы массы шпицбергенского, льда, чтобы выяснить их роль в общем природном балансе.

Выходим в соседнюю долину ледника Конгсвеген (в переводе — Королевская дорога). В седловинах между нунатаками показались и скрылись «три короны» — три удивительные вершины, очертания которых невозможно не запомнить. С годами все больше прихожу к выводу, что настоящий ориентир всегда еще и эстетичен...

Начинаются уже освоенные места. По долинам ледников Конгсвеген и Свеа, имеющих общий ледораздел, норвежцы частенько летают на своем крохотном моноплане «суперкаб» из Ню-Олесунна в Лонгьир. Район ледораздела с запада не имеет четких внешних признаков — ледник широк и заполняет долину почти целиком. Неровная заснеженная пелена поднимается к востоку, закрывая спуск в долину Свеа. Вот вертолет нырнул под кромку облаков, и постепенно тени вокруг исчезли, а окружающий ландшафт вдруг утратил былую четкость.

Интересна особенность полярных маршрутов по земле, морю и воздуху. Они, на мой взгляд, удивительно монотонны и, как правило, лишены ярких событий и впечатлений. В них нет ни фантазии, ни спортивного упоения, только огромное количество черной работы и часто неоправданных ожиданий. Но вдруг в самом конце маршрута возникает, открывается, появляется нечто такое, что не знали до тебя. Наступает тот самый момент, «когда бухта радости и покоя» — по словам Нансена — открывается полярному исследователю...

Одинокий нунатак на ледоразделе с отметкой «863» я почувствовал издалека. Его западные склоны почти до самой вершины были покрыты снегом и льдом и сливались с окружающей местностью. Вот он прополз за стеклами кабины, и тотчас обозначился спуск по леднику Свеа вниз, к морю. Мрачный сырой тоннель между ледником и облачностью упирался в темную воду — мы подходили к ней все ближе и ближе. Совсем рядом, за облаками, был «дом», и вдруг вместе с ощущением успеха наступило легкое сожаление — ведь кончена и не повторится еще одна маленькая, но пионерская работа, ради которой стоит стремиться в Арктику.

В. Корякин

Формула успешной экспедиции

В дни напряженной подготовки к совместному полету «Союз» — «Аполлон» в нашей кают-компании побывали космонавт А. А. Леонов и психолог, кандидат медицинских наук В. И. Лебедев. Разговор зашел о перспективах дальних космических путешествий, когда люди на долгие месяцы и годы покинут Землю.

— Давайте, — попросили мы своих собеседников, — отрешимся сейчас от технической стороны дел. Еще И. П. Павлов писал, что «самые сильные раздражители — это идущие от людей. Вся наша жизнь состоит из труднейших отношений с другими, и это особенно болезненно может чувствоваться». Вот люди надолго останутся наедине с космосом... и с самими собой. Теснота, необычная обстановка, изоляция. Как тут избежать отношений, которые могут «особенно болезненно чувствоваться»!

— Недавно мы закончили книгу, где изложили совместное мнение на этот счет. Поэтому просьба: опубликуйте все, о чем мы тут будем говорить, тоже в виде совместного размышления космонавта и психолога. Надеюсь, читатели простят замену двух «я» на одно «мы».

— В качестве, так сказать, примера коллективизма!

— Ну если бы коллективизм состоял лишь в этом... Ладно, перейдем к делу. История множества экспедиций, зимовок дает нам самые разные «модели» человеческих взаимоотношений, которые устанавливаются в крохотном, изолированном, находящемся в трудных условиях коллективе, — последовал ответ А. А. Леонова и В. И. Лебедева. — И опыт показывает, что, как бы хорошо технически ни была организована экспедиция, успех невозможен без духа товарищества, сплоченности, взаимоподдержки. История здесь знает прекрасные образцы. Вот что писал И. Д. Папанин в своей книге «Жизнь на льдине»: «...Везде воды по колено. Даже в жилой палатке чувствуется противная сырость. А настроение плохое из-за дождливой и ветреной погоды... Интересно, что каждый из нас не подает вида и старается шутками показать свое, якобы хорошее настроение. У нас установился такой обычай: если у кого-либо на душе кисло, то переживать втихомолку и не портить настроение другим». Американский исследователь Антарктиды Ричард Бэрд тоже вспоминал, что в самые трудные дни, когда человек чувствовал себя особенно утомленным и унылым, неожиданное проявление доброты и душевной ласковости озаряло окружающий мрак лучами теплоты и света, и это было стилем дружного экспедиционного коллектива.

Но ошибается тот романтик, который думает, что трудные условия экспедиции выжигают из людей все плохое и сами по себе создают дружный коллектив. Бывает и совсем иначе. 8 первый международный полярные год весной 1881 года судно «Протей» высадило на Землю Элсмира американскую экспедицию под командованием лейтенанта Грили. Очень скоро любая мелочь стала разрастаться в лагере до невероятных размеров. К своему заместителю Грили обращался только... письменно. Полярники разговаривали друг с другом едва не враждебно. А на небольшом судне «Бельжика», которое в 1898 году осталось на зимовку у берегов Антарктиды, в закопченных каютах очень скоро поселились недовольство, подавленность, раздражительность. Два человека из экипажа этого судна сошли с ума — один перепрыгнул через борт и убежал в снежную пустыню, второй чуть не убил топором Р. Амундсена, который был штурманом на этом корабле.

Конечно, это крайние случаи, но в свое время после медико-психологического обследования полярных гидрометеорологических станций выяснилось, что на всех без исключения имелись более или менее выраженные нарушения в сфере взаимоотношений.

А это было, в частности, следствием отсутствия отбора и подготовки людей. Вообще, анализируя внутриэкспедиционные стычки, конфликты, трагедии, мы почти всякий раз сталкиваемся с одним и тем же. Вот та же экспедиция Грили. Набрали солдат, которые не имели ни малейшего представления об Арктике. Сам Грили тоже имел о ней смутное представление, а в помощники ему дали одного известного путешественника, который много лет провел в странах... тропического пояса. Или вот «Бельжика». Начальник экспедиции поручил сформировать экипаж вербовщику, который собрал разноплеменную толпу искателей приключений.

Готовясь к своей первой экспедиции, Р. Бэрд обратился за советом к Амундсену, который серьезно посоветовал проявить крайнюю осторожность в выборе людей, ибо самая тщательная подготовка, самый образцовый план могут быть сведены на нет неумелым или недостойным человеком. Любопытно, что страх перед «экспедиционным бешенством», якобы связанным с полярными зимовками, побудил Бэрда в имущество первой экспедиции включить двенадцать смирительных рубах.

— Подбор и подготовка... Но ведь это азбука любого дела!

— Однако, как видите, за тысячелетия истории человечества она далеко не для всех стала азбукой. Опять же легко сказать: подбор. Не так давно, как вы знаете, наши испытатели провели в термокамере, целый год. Журналист спросил о том, какие советы хотели бы дать члены этого коллектива тем людям, которые могут оказаться в подобных условиях — в космосе, на другой планете, на Земле? Участник эксперимента А. Божко ответил, что надо очень серьезно отнестись к подбору экипажа. Методы такого подбора имеются; но есть немало и нерешенных вопросов. Не исключено, что откажут не агрегаты, а люди, коллектив, если он подобран не совсем удачно. Неплохо, если они смогут сначала пожить некоторое время вместе, чтобы «притереться» друг к другу. «Мы, — добавил он, — эту практику прошли и знаем, что это не всегда легко». А его товарищ Г. Манцетов даже посоветовал отказаться от игр, потому что и пустячная шахматная партия может стать источником обострения ситуации.

Подбор, однако, подбором, но ведь еще Макаренко отмечал, что если перед коллективом нет цели, то нельзя найти способа его организации. Действительно, это необходимое, хотя и недостаточное условие. Ведь и у людей Грили, и на судне «Бельжика» была общая цель, да еще какая — выжить! Но она не сплотила, не создала коллектив.

Любопытный анализ целей сделал участник плавания на «Ра» Юрий Сенкевич. Его анализ еще и тем интересен, что там собрался весьма разношерстный интернациональный экипаж, который не прошел никакой предварительной совместной подготовки.

«...Даже когда кое-кому из нас казалось, что с «дружбой и кооперацией» на «Ра-1» дела из рук вон плохи, центростремительные силы в нашем коллективе все равно были гораздо мощнее центробежных. Что объединяло нас? Конечно, прежде всего единство цели. Цель поначалу была элементарной: дожить, доказать себе и другим, что ты настоящий мужчина, немного прославиться. Некоторую роль играл и материальный стимул».

Цель, как видим, не одна, их несколько, так и бывает в жизни. Но какова их относительная значимость?

«Ни для кого из нас не тайна, — продолжает Сенкевич, — что доплывем мы или не доплывем — зависит только от нас... Вместе, всегда вместе, вопреки стрессу, нелимитированной активности и прочим жупелам, — только вместе, в этом спасение, и победа, и торжество концепции, которую мы взялись доказать».

Итак, на первое место вышли две цели... Читаем дальше: «Последнее и главное. Для того чтобы эффективность группы была наивысшей, каждый ее участник должен четко осознавать общественную значимость как своих действий, так и действий товарищей, действий всей группы в целом... Чем престижней задача, тем здоровей — при прочих равных — психологический климат. Причем престижность подразумевается не только логически расчлененная — этого мало, — но и «пропущенная сквозь сердце». Экспедиционная группа должна представлять собой союз единомышленников, спаянных и вдохновленных сознанием важности выполняемой цели».

— Разрешите выступить в роли «адвоката дьявола»... Знаменитый полярный исследователь Ф. Нансен в лекции под красноречивым названием «То, о чем мы не пишем в книгах» рассказывал, что когда он вместе со своим большим другом Иогансеном пробивался на лыжах к полюсу, а затем возвращался, зимовал, то к концу этого мучительного, почти полуторалетнего пути они перестали разговаривать и обращались друг к другу не иначе как «господин начальник экспедиции» и «господин главный штурман». Что же получается! Была общая великая цель, была дружба, был опыт экспедиций, и пожалуйста!

— Если в сложном математическом уравнении мы пропустим хотя бы один коэффициент или ошибемся хотя бы в одном действии, то результат будет неверным, как бы хорошо мы ни провели все другие операции, — возразили наши собеседники. — Формулы человеческих взаимоотношений посложней любой математики уже потому, что те или иные качества человека не есть величина постоянная. В зависимости от обстоятельств, от поведения других людей, от самочувствия они могут меняться — и меняются — в очень широких пределах. Все это неимоверно осложняет задачу.

Остановимся пока, так сказать, на «базовых характеристиках», то есть на тех свойствах, которые наиболее присущи тому или иному человеку в обычных условиях. Совершенно ясно, что ни один опытный психолог не порекомендует в экспедицию, земную или космическую, эгоиста, разгильдяя, склочника, любого человека с агрессивным или неуживчивым характером, неустойчивой психикой. Выход подобным людям на «передний край» запрещен категорически. Тут есть достаточно надежные методы выявления и отбора, на этом уровне проблема решается сравнительно просто.

— Как?

— Тестов немало. Вот, например, такой простой опыт. Несколько изолированных кабинок душа, переговариваться между собой испытуемые не могут, а душ настроен таким образом, что подача горячей воды зависит от согласованных действий всех участников опыта. Не удается им согласовать действия — их попеременно будет обдавать то горячая, то холодная вода. Тут характер человека проявляется весьма наглядно. Раздражительный начинает беспорядочно крутить ручки, срывая действия всех остальных, пассивный, сообразив, что к чему, отдаст инициативу другим и так далее. Кстати, уже здесь начинает вырисовываться потенциальный лидер, а это очень важный момент. Роль лидера в экспедициях, да и не только в экспедициях, огромна, подчас решаюша. Ведь мы, как уже говорилось, имеем дело с весьма сложной и тонкой динамичной системой, и даже при самом строгом отборе нельзя заранее предвидеть все ситуации, осложнения, кризисы. Лидер, то есть всеми признанный авторитет, уподобляется здесь дирижеру, который на ходу постоянно регулирует общий тонус. Обычно лидером бывает тот, кто стоит во главе, начальник экспедиции, скажем. Но может выявиться и лидер неформальный, человек, просто в силу своих волевых, моральных, организационных качеств имеющий огромный авторитет. Самый лучший вариант — это когда формальный и неформальный лидер одно и то же лицо. Когда же лидерство «по должности» и «по призванию» не совпадает, тогда возможны, хотя и необязательны, самые неожиданные коллизии.

Как вообще протекает эволюция группы людей, которые собрались или были собраны для выполнения какого-то дела, причем раньше эти люди были между собой незнакомы? Вот какую оценку дает советский исследователь Е. Бидлова. Первый этап: в группе еще не сложилась структура неформальных отношений. Неофициальные связи слабы и неустойчивы, часто возникают кризисные ситуации. Но если члены группы заинтересованы в результате своего труда, то идет интенсивный поиск наилучших форм организации, люди стремятся к общению, контактам, имеющим как личную, так и деловую основу.

Второй этап: группа приобрела централизованную, неофициальную структуру, но подгруппы еще не сформировались. Опыт взаимоотношений уже определил личные позиции и вес каждого члена группы. Возникает ядро (один-три человека), которое начинает пользоваться наибольшим авторитетом и неофициальным влиянием. Намечаются определенные тенденции движения одних людей к ядру структуры, других — на периферию. Эффективность решения задач во многом определяется тем, насколько положение официального лидера группы совпадает с его неофициальным статусом.

Третий этап: сложилась группа с централизованной структурой и четкими подгруппами. Возникают психологические коалиции из двух-трех и более членов. Каждая такая коалиция отличается общим типом поведения, общей эмоциональной реакцией на те или иные события. В своем поведении группировки ориентируются на ядро структуры. Выявляются неофициальные лидеры, в числе которых может оказаться и фигура официального руководителя.

Такова очень приближенная схема самоорганизации группы. Наиболее яркое описание этого процесса в условиях экспедиции мы находим опять же у Ю. Сенкевича.

На судне «Ра» во время плавания выделились три неформальные группы. В первую вошли Карло Маури, Абдулла Джибрин и Тур Хейердал. Характеризуя эту группу, Ю. Сенкевич пишет: «Чем бы Тур ни занимался, за ним всегда бредет тенью его верный Санчо Панса, Карло. Если Тур столярничает, Карло подает инструменты, если Тур собирается снимать, Карло кропотливо чистит его камеру... Тут нет льстивой услужливости. Карло не зарабатывает себе никаких выгод, напротив — Тур теребит его чаще, чем других. Просто Карло глубоко и преданно любит Тура, и Тур платит ему тем же, и взаимоотношения их — образец дружбы, в которой один ненавязчиво главенствует, а другой готов подчиняться...» Во время плавания Тур шефствовал над Абдуллой Джибрином. Для африканца, который не знал английского языка, Тур был не только командиром, но и покровителем. В общем, пишет Сенкевич, Тур был вообще для него чуть ли «не единственным светом в окошке, и такое положение обоих устраивает, оно помогает Туру руководить Абдуллой, а плотнику с озера Чад скрашивает превратности походного житья-бытья».

Вторую устойчивую группу образовали Норман Бейкер и Тур Хейердал. Норман в этой экспедиции выполнял обязанности штурмана и радиста. Просиживая за радиоаппаратурой в полутемной хижине, Норман имел возможность иногда разговаривать с женой, с детьми и друзьями, что ставило его в несколько привилегированное положение. Будучи самым главным морским знатоком на «Ра», он склонен был общаться на равных лишь с Туром.

В третью группу вошли Сантьяго Хеновес, Юрий Сенкевич, Жорж Сориал и Тур Хейердал. Рассказывая о своей подгруппе, Ю. Сенкевич пишет: «Кто знает, с чего мы потянулись друг к другу? Возможно, не последнюю скрипку сыграл возраст: молодость — бесспорная у Жоржа, относительная — у меня, а что касается Сантьяго, так он, несмотря на свои сорок пять лет, славный парень, именно парень, иначе его не назовешь, экспансивный и деятельный...

Мы сдружились за время совместных перетасовок-перегрузок и в свободную минуту стараемся быть вместе: разляжемся на крыше хижины или на носу, и беседуем, и шутим наперебой. Забредет, привлеченный нашими жизнерадостными возгласами, Норман:

— А что это вы здесь делаете?

— Дуем в парус! Давай с нами!..

Вот вам третье сообщество: Сантьяго, я, Жорж и, разумеется, конечно же, Тур.

Обратите внимание: на «Ра» — три подгруппы, более или менее обособленные, и в каждую из них входит Тур. Повезло нам с лидером».

Но вернемся к личностным качествам человека. Глубоко ошибочно мнение, что людей надо подбирать по сходству характера, чтобы все члены группы являли собой некий общий психологический тип. Как показали многочисленные наблюдения, при общности цели различия в характерах и темпераментах не препятствуют психологической совместимости членов экипажа, а иногда даже способствуют ей. Иллюстрацией может служить восемнадцатисуточный полет А. Николаева и В. Севастьянова на космическом корабле «Союз-9». Командир корабля А. Николаев был отнесен к флегматическому, а В. Севастьянов — к сангвиническому темпераменту. Они разные и по своему характеру. Выражение древних: «Мы ищем в друге то, чего сами лишены», пожалуй, больше всего подходит к этой космической паре. Неторопливость, аккуратность А. Николаева удачно сочеталась и дополнялась страстностью, стремительностью, тонкой наблюдательностью и быстрыми реакциями В. Севастьянова.

В отношении психологической совместимости очень удачно был подобран экипаж орбитальной станции «Салют-3». Темперамент, энергичность, жизнерадостность П. Поповича хорошо сочетались во время полета с рассудительностью Ю. Артюхина. «Лед и пламень» — так охарактеризовали журналисты эту космическую пару.

— Но, как мы убедились в случае с Нансеном и Иогансеном, совместимость и дружба еще не панацея в трудных испытаниях.

— Безусловно. Тем не менее можно сказать так: дружба, симпатия людей еще не гарантируют членов экипажа от неприятностей. Но если при подборе симпатия людей друг к другу не учитывается, то в дальнейшем это почти наверняка приводит к осложнениям.

— Но ведь трудно ожидать, что в межпланетном интернациональном экипаже, первым прообразом которого является экипаж «Союз» — «Аполлон», удается подобрать одних лишь закадычных друзей.

— Верно, — единодушно согласились космонавт и психолог. — Подобрать столь дружный экипаж из представителей разных стран едва ли возможно, тем более что в межпланетный рейс отправится скорей всего человек 7—10. В этом случае, по крайней мере, надо сделать так, чтобы в состав экипажа входили небольшие группы, связанные близкими товарищескими отношениями. Иначе в экипаже могут появиться «отверженные», а это уже трагедия.

— Что значит — «отверженные»?

— Остановите любого прохожего и спросите его, без чего человек жить не может. Удивительное дело, но в подавляющем большинстве случаев, упомянув о воде, пище, сне и так далее, такой человек забудет упомянуть об общении. Между тем это потребность не менее острая, чем потребность в сне. Вот характерная запись в дневнике добровольца, который пробыл в условиях экспериментального одиночества: «Много раз мне говорили товарищи в шутку, конечно, о чертике, жившем за холодильником. А за холодильником действительно всегда слышался шум (примечание: источником слабого шума в сурдокамере была работа фреоновой установки холодильника). Во всяком случае, я отметил, что если бы он вдруг вышел, то, думаю, нам было бы о чем побеседовать, я не прочь был бы с ним поговорить».

У В. Виллиса, совершившего в одиночестве долгое плавание на плоту, мы находим такие мысли: «Человек нуждается в общении с себе подобными, ему необходимо с кем-то разговаривать и слушать человеческие голоса... В прошлую войну многие моряки в одиночестве носились по океану в шлюпке или на плоту... Мне пришлось плавать с такими матросами, и я знаю, что с ними произошло. Мы так и говорили про них: «Помешался на плоту».

Можно подумать, что все это не имеет никакого отношения к теме нашего разговора — ведь в экипаже человек заведомо не один. Но существует еще психологическая изоляция, «социальное одиночество», которое, пожалуй, еще страшнее физического, потому что здесь человек находится среди людей и не может утолить стремление к общению, как жаждущий в океане не может напиться соленой водой. Вот что случилось, например, с Хуанито — коком экспедиции Э. Бишопа, которая плыла через Тихий океан на плоту «Таити-Ну». Очень скоро единственным другом Хуанито оказалась живущая на плоту в клетке свинка по кличке Панчита. С ней он беседовал, ей поверял свои горести. Еще два-три конфликта, и Хуанито отказался стоять на вахте. Но этим дело не кончилось. Хуанито вдруг принялся рубить крепления бушприта. Когда его спросили, что он делает, хлынул поток бессвязных фраз: «Я буду строить себе плот, хотите вы этого или нет... я больше не могу... слышите... заткнитесь, теперь конец... вы не понимаете этого... во всем виноват ты... ты виноват...».

Добавим, что если бы даже Хуанито удалось соорудить крошечный плотик, то в плавании его наверняка ждала бы гибель. Но одиночество среди бескрайних волн океана, перспектива гибели казалась его больному уму предпочтительней!

— Один вопрос. Мы уже несколько раз говорили об опыте Тура Хейердала. Надо, однако, признать, что свой экипаж для плавания на «Ра» он комплектовал... ну, скажем, не совсем согласно рекомендуемым наукой правилам. Ни у кого, включая Хейердала, никакого опыта плавания на папирусном судне в море не было. Крайне разношерстный экипаж, включая Джибрина, который потенциально как раз мог стать «отверженным». Никакого строгого подбора, никаких совместных тренировок — собрались люди, порой даже вовсе незнакомые, и поплыли. Да, конечно, Тур ставил перед собой и такую важнейшую задачу: показать, что «человечество в миниатюре», объединенное лишь общей целью, способно выдержать все испытания, сплотиться и победить. И все-таки, и все-таки...

— А! Мы ждали этого вопроса. Действительно, внешне подбор экипажа «Ра» осуществлялся вроде бы небрежно. Заболел намеченный представитель Мексики — немедленно в состав экипажа был включен человек, с которым Тур едва обменялся перед этим десятком слов. А приглашение Сенкевича? Но обратите внимание на такую деталь: вот Тур Хейердал обращается к Академии наук СССР с просьбой подобрать ему врача. Тур выдвигает всего два условия: «Он должен владеть иностранным языком и обладать чувством юмора!»

Что это — приглашение в серьезную и опасную экспедицию или к застолью?

Но не спешите упрекать Тура в легкомыслии. Впоследствии об этой, казалось бы, удивительной с точки зрения «серьезных» людей просьбе Т. Хейердал рассказал следующее: «О медицинской квалификации я ничего не писал, так как и без того не сомневался, что Академия наук подберет первоклассного специалиста. Не говорил я и о том, что нужен человек крепкий, здоровый и смелый, — все эти качества тоже сами собой подразумевались. Вот почему я ограничился просьбой подобрать человека, обладающего чувством юмора и говорящего на иностранном языке. Не все отдают себе отчет в том, что добрая шутка и смех — лучшее лекарство для души, лучший предохранительный клапан для людей, которым предстоит неделями вариться в одном котле, работая в трудных, подчас даже опасных условиях».

Мы не знаем, кого Т. Хейердал имел в виду под «всеми», кто не понимает значение юмора в экспедиционных условиях. Даже наш беглый и неполный разговор, надеюсь, любому позволит выстроить ряд человеческих качеств, противопоказанных экспедиционному, вообще всякому коллективу, и ряд качеств, благоприятствующих делу. Так вот, юмор в этом ряду занимает далеко не последнее место, полярные исследователи это давно поняли. Так, зимовавший в 1899 году в Антарктиде К. Борхгевинк отмечал, что в жизни и работе полярного исследователя юмор играет существенную роль и что наилучшим образом чувствует себя тот, у кого есть изрядный запас его. А советский исследователь П. Д. Астапенко даже считает, что Арктика не любит хмурых, неулыбчивых людей, ибо таким трудно во льдах, а еще труднее жить с такими во льдах другим.

То же самое можно сказать и применительно к условиям космических путешествий. Шутка и юмор стали их постоянным спутником. Так, в первые дни на орбитальной станции «Салют-3» у космонавтов стали пропадать вещи. П. Попович сообщил на Землю:

«Жулик у нас появился какой-то на станции. Мой спортивный костюм исчез».

Земля ответила:

«Ищите маленького, черненького».

Космонавты нашли. Им оказался вентилятор. Дело в том, что в невесомости любой незакрепленный предмет может оказаться где угодно, особенно при движении воздуха, которое создает вентилятор. Все пропавшие вещи нашлись в районе вентилятора.

Этим мы, разумеется, не хотим сказать, что все члены экипажа должны быть остряками. Здесь имеется в виду умение вовремя посмеяться, умение замечать и улавливать иногда в самом трудном положении что-то комическое, а также умение не обижаться на шутку, что свидетельствует о душевной широте. Юмор — прекрасная «смазка» человеческих взаимоотношений.

Пожалуй, можно подвести некоторые итоги. Космонавт, готовящийся к межпланетному полету, должен быть человеком с высоким идеалом, целеустремленным, терпимым, выдержанным, коллективистом с общительным характером, физически выносливым и так далее. Все эти качества, понятно, у каждого члена экипажа могут проявляться с различной выраженностью и в разных сочетаниях. Сам коллектив еще до полета должен пройти все стадии своего развития, сформироваться и устояться. И лишь тогда — в путь!

— Все это — подготовка, создание оптимальных условий. Но есть ли полная гарантия, что даже оптимальный коллектив не разладится! Ведь его подстерегают...

— Поговорим о том, что его подстерегает. Ведь, чтобы победить врага, его надо знать досконально. Во время длительного космического полета люди будут подвергаться воздействию многих отрицательных факторов, которые могут вызвать астенизацию (истощение) нервной системы. Это наблюдалось во всех трудных и долгих экспедициях. И. Д. Папанин: «Но, правду говоря, мы устали. Это стало чувствоваться во всем: и в отношениях друг к другу, и в работе». П. Д. Астапенко: «Трудно передать словами состояние психики, возникающее полярной ночью. Зимовщики в эти месяцы несут невидимое бремя, чувствуют какое-то напряжение, так или иначе сказывающееся на поведении людей...» Ю. Сенкевич: «Нечто неуловимое и бесформенное висело над нами, зудело в уши, заставляло злиться по мелочам, лишало сна, обволакивало полем вялости и апатии...» К концу орбитального полета космического корабля «Аполлон-7» сдали нервы и у американских космонавтов. Вопреки инструкции они сняли с себя датчики для записи физиологических функций, и этот инцидент они даже отказались обсуждать с руководителем полета.

— Коль скоро «в игру» вступает чистая физиология, значит ли это, что без конфликтов в трудных условиях обойтись невозможно!

— А конфликт конфликту рознь. Не всегда он — зло, иногда он — благо. Годичный эксперимент изоляции небольшой группы показал, что после каждого «серьезного разговора» нервно-психическое состояние испытуемых улучшалось. То же самое отмечают и многие экспедиционники. К. Борхгревинк: «...Не знаю, как могли бы мы перенести долгую полярную ночь, если бы у нас не возникали эти маленькие стычки...» Ю. Сенкевич: «Впервые мы так «беседовали» друг с другом. И когда накал полемики достиг наивысшего значения, когда, казалось, на палубе «Ра» вот-вот должны замелькать кулаки, вдруг все умолкли. Вдруг открылось, всем сразу и каждому в отдельности, какая нас волнует чепуха, на какую дрянную мелочь — на окурки, на грязные тарелки — мы размениваем нашу экспедицию, наш славный корабль, нашу мужскую общность, рожденную в суровой работе, под свист ветра и рев океанских валов. Каждый взглянул на соседа и усмехнулся невесело и смущенно, и грянул хохот, целительный, очищающий, как майская гроза». В. Волков: «Сказать, что все у нас шло гладко, без срывов, без споров — будет неправдой. Всякое случалось. Были обиды, споры до хрипоты... Но не было разлада».

Для психолога в таких вот парадоксах нет никакой загадки — происходила обычная эмоциональная разрядка, необходимая при длительном нервном напряжении. Характер такой разрядки, ее исход, почти целиком зависят от того, какие подобрались люди, какая цель их объединяет, насколько они тактичны, умны…

— И понимают, что с ними происходит!

— Да, это очень, очень важно. Эмоциональное напряжение не обязательно должно сниматься только конфликтами. Помочь могут современные психофармакологические средства, если умело и вовремя их применять. Но главное лекарство, конечно, — это человечность и знания. Тем более что астенизация — далеко не единственный враг. Существует еще «информационное истощение». Потребность в обмене информацией — одна из сильнейших в человеке. Мы часто говорим: «Такой-то интересный человек». А это просто-напросто значит, что человек располагает огромной, интересной для нас информацией, охотно делится ею, а сам процесс получения такой информации вызывает у нас яркую и сильную положительную эмоцию.

Но вот люди после долгого совместного пребывания выговорились: наступил «информационный голод». И если нет поступления информации извне... Вспоминая о своем плавании на плоту, Э. Бишоп писал, что настроение экипажа резко понизилось, потому что нечего стало читать, и в конечном итоге скука стала грозной опасностью.

Вот вы вспомнили пример с Нансеном и его другом... «Так это же классический пример острого «информационного голода», когда два человека оказались запертыми на зимовке!

— Ну космонавтам такой голод, очевидно, не грозит. Радиотелевизионная связь с Землей...

— Она, конечно, ослабит, но не устранит такой голод, это проверено на опыте многих зимовок. Тут нужны дополнительные меры. Прежде всего необходимо, чтобы космонавты были разносторонними, глубоко образованными людьми, чтобы напряженная работа ума была для них потребностью и привычным состоянием. Тогда каждый на основе уже имеющихся знаний непрерывно пополнял бы их, делился своими новыми наблюдениями, выводами, гипотезами с другими. Можно вспомнить и совет Р. Амундсена. Он считал, что в рабочее время людей надо держать как можно дальше друг от друга. «Встретившись по окончании работы, — писал он, — они всегда найдут, о чем поговорить».

Тут мы подошли к третьей опасности... Вместе, всегда вместе, на виду друг у друга! Одиночество невыносимо, но тяжела и постоянная «публичность» — такова диалектика человеческой натуры. «Уйти некуда, — писал Р. Бэрд о зимовке. — Вся жизнь ограничена четырьмя стенами, и все, что ты делаешь, говоришь, даже думаешь, становится достоянием всех. Товарищи постоянно наблюдают за тобой — кто открыто, кто тайком, — ведь досуга так много! А когда сорок различных индивидуальностей ведут скученное существование в течение долгих месяцев, неизбежно назревают всевозможные столкновения — не физического, а скорей психологического характера... Этот неизбежный процесс может превратить полярную ночь для некоторой категории людей в кромешный ад».

Такой, по выражению Р. Бэрда, «ад» иногда приводит к психозам, хотя, конечно, тут действует комплекс причин. Так, в 1959 году с американских антарктических станций было эвакуировано шесть душевнобольных. Подобные случаи были и на австралийских антарктических станциях.

Вывод ясен: на межпланетном корабле у каждого должна быть своя, пусть крошечная, каюта. Кстати, и в обычной жизни человеку нужно иметь какой-то свой угол, где он мог бы на время уединяться даже от самых близких ему людей.

Психологически космонавты должны быть очень хорошо подготовленными и тренированными людьми, тогда они смогут справляться с любыми психологическими опасностями. Есть разные методы таких тренировок, они непрерывно совершенствуются, так что и в этом смысле космонавты не останутся безоружными. В общем, не будет большой смелостью прогноз, что если все рекомендации науки будут выполнены, то космонавты в длительном межпланетном, национальном или интернациональном рейсе не только не рассорятся, не надломятся, но с удовольствием будут вспоминать о прожитых днях.

— Если каждый член экипажа, так у вас получается, к тому же будет Человеком...

— Конечно! Это главное и обязательное условие.

Записал беседу Д. Александров

Граница времени проходит здесь

Если, переправляясь через Тихий океан, вы держите путь из Америки в Азию, то по прибытии на место назначения обнаружите «пропажу» суток. Вы сможете вернуть пропажу, пропутешествовав в обратном направлении. И хотя каждому школьнику известно, отчего так происходит, движение «в обход календаря» всегда было сродни какой-то магии и не укладывалось в сознании людей. Шуток и анекдотов о пассажирах, запутавшихся в часовых поясах и оттого живущих завтрашним или вчерашним днем, всегда хватало. Но одно дело — трансокеанские путешествия, их совершают тысячи людей. А вот недосчитаться или вдруг выгадать денек, не покидая собственного селения, — такое удавалось совсем немногим. В числе этих немногих — жители острова Тавеуни, входящего в состав архипелага Фиджи. Этот тропический островок, словно маленькая бусинка иглой, пронзен «неосязаемою гранью» суток: 180-й меридиан рассекает его, как говорится, по живому телу. Обитатели острова давно уразумели всю исключительность своего положения, а наиболее предприимчивые из них даже использовали ее в своих интересах. Рассказывают, что в прошлом веке один местный землевладелец лишал крестьян воскресного отдыха: к концу недели он просто направлял их на соседнюю плантацию, в другое полушарие, где в это время был еще (или уже) рабочий день. Покончить с этой практикой пытались англиканские миссионеры. Они же заставляли индусов-лавочников блюсти воскресные запреты на торговлю. Но хитрые торговцы нашли выход. Они объявляли, что их заведения стоят точно «на меридиане», и прорезали по две двери: одну в восточном, другую в западном полушарии. Поочередно запирая один из входов, лавочники вели торговлю без выходных. Похожая история произошла и с карточными играми. И здесь избежать воскресного запрета оказалось совсем нетрудно. Положение осложнялось только тем, что жители Тавеуни долгое время не знали точного «маршрута» заветного меридиана. Нередко его проводили там, где это было угодно работодателю.

Только в конце пятидесятых годов нашего века после детальной геодезической съемки вдоль линии меридиана были расставлены указатели. Правда, парадоксов от этого не стало меньше. К примеру, если кто-нибудь из жителей Тавеуни купит свежий номер газеты «Фиджи таймс» к западу от меридиана, а затем, сделав несколько шагов, окажется к востоку от него, то этот номер обретет в его руках еще большую, уже просто непередаваемую свежесть: из номера сегодняшнего он обратится в... завтрашний. Кстати, газета «Фиджи таймс» выходит под девизом «Самая ранняя газета в мире».

Устав от всяких недоразумений, бывшие хозяева островов, англичане, в 1879 году в законодательном порядке отодвинули границу часового пояса в восточном направлении. С этого времени весь Тавеуни оказался как бы притянутым к восточному полушарию. Впрочем, жители острова восприняли это без всякого энтузиазма, да и на местных обычаях и традиционных «хитростях» нововведение, как мы уже видели, не очень-то отразилось. Каждый из тавеунцев с гордостью и теперь скажет вам: граница времени проходит здесь.

Г. Иоффе

Бангкок — город ангелов

Мне немало пришлось поездить по свету, но, увы, я и не подозревал о существовании пяти богов-хранителей, или, если хотите, добрых ангелов, которые приходятся на мою долю. Я принимал ответственные решения в самые неподходящие дни, забывая при этом свериться с положением звезд и пренебрегая десятками знаков и таинственных предзнаменований.

Нужно ли удивляться, если у моих небесных покровителей я вызывал лишь горькое чувство досады?

— Давно пора взяться за ум,— в весьма категорической форме предупредила меня Чамнян — знаменитая бангкокская гадалка.

— Вы будете жить долго, — продолжала предсказывать Чамнян, внимательно изучая мою ладонь своими задумчивыми серыми глазами. — Несмотря на легкомысленное пренебрежение ангелами-хранителями, вы, по всей видимости, будете избавлены от крупных неприятностей.

Потом она сказала, что я — человек новый в Бангкоке (это было чистой правдой, ибо я только-только прибыл сюда) и что до отъезда успею испытать какое-то очень сильное чувство. Чамнян подняла взгляд от моей руки.

— Эта мечта ваша сбудется не сразу, но в свое время желанное все-таки случится: у вас счастливая рука. К тому же знайте: у вас целых пять духов-хранителей, а это любому за глаза хватит.

Я спросил ее, сколько же всего спасительных духов в Бангкоке, но она только рассмеялась в ответ.

— Сколько человек ни насчитает, их все равно больше. К тому же сам Бангкок — это город ангелов.

В буквальном смысле Чамнян была права: настоящее имя Бангкока — Крунг Теп — так и переводится: «Город ангелов». Название Бангкока пошло от маленькой рыбацкой деревушки, которая некогда располагалась здесь у реки. Но и сам вид города не оставляет сомнений, что ангелам здесь жить — самое место: золотые купола и острые шпили более чем трех сотен буддийских храмов, словно громадные колонны, подпирающие свод неба, возвышаются над великой рекой Чао-Прайя (1 Эта река более известна под названием Менам. (Прим. ред.)).

Таков Бангкок, точнее, то лицо его, которое видят приезжие. И я, проведший здесь два месяца среди остальных 820 тысяч туристов 1972 года, так же как и прочие, поразился этому городу.

Но под небесным божественным кровом я шаг за шагом открывал для себя и другой Бангкок — обиталище простых смертных. По последним подсчетам, их здесь 3 800 000 человек, город конкурирует даже с Джакартой — самой большой столицей Юго-Восточной Азии.

К слову сказать, проблемы, стоящие перед ангельским городом, куда как далеки от божественных: загрязнение среды, перенаселенность, нищета, болезни, голод и растущая преступность, — все это старые знакомые, зловещие знаки беспорядочно растущих городов...

Итак, с благословения Чамнян и пяти моих невидимых хранителей я отправился исследовать Город ангелов. В качестве земного спутника мне посчастливилось заполучить Ксувитча Ноя Хиранпрука, а попросту Ноя — неунывающего студента факультета экономики Бангкокского университета Таммасат. За время путешествия я так и не выяснил, сколько же духов-хранителей выпало на душу самого Ноя, но есть все основания подозревать, что ему досталось их в полной мере. Да и каждый кто дожил до 24 лет в условиях бангкокского сухопутного уличного движения, — человек необычный: для этого мало простого везения.

К счастью для Бангкока, транспортная система делится строго на две части — одна лежит на суше, другая представляет собой гигантскую сеть «клонгов» — каналов, что, конечно же, принесло городу заслуженную славу: его называют «Венецией Востока». Отложив поначалу знакомство с водной системой, мы с Ноем отправились по сухопутному Бангкоку на японском автомобильчике.

Прежде всего надо сказать, что в Бангкоке — теоретически — имеются единые Правила дорожного движения. На деле же здесь целых четыреста тысяч самых разных правил — у каждого из водителей свое собственное.

В результате городское движение то полностью парализуется, то вдруг взрывается бесшабашной гонкой, которая сверхъестественным образом заканчивается лишь несколькими жертвами. Мастерски лавируя среди тысяч своих коллег-конкурентов, Ной находил дорогу через сердце города, знакомя меня с Бангкоком как со своим очаровательным, но, может быть, слишком темпераментным другом.

— Все меняется очень быстро, — говорит Ной, пока мы пробиваемся через запруженную толпой улочку, идущую вдоль реки. — Временами в своем собственном городе я чувствую себя чужаком. Вот, кстати, — он показывает на дорожный знак, висящий над перекрестком. Надпись по-таиландски и по-английски гласит: «Новая дорога». — Смех, да и только! Ведь это одна из самых старых улиц в Бангкоке. Она была уже тогда, когда не существовало ничего, кроме клонгов да троп, проложенных слонами. Ныне о слонах почти забыли, клонги исчезают на глазах, и старый город уходит в прошлое. А что приходит на смену? — Он помолчал. — Да, пусть все это прекрасно, но вряд ли это Бангкок.

Здесь Ной, пожалуй, погорячился. Допустим, это не тот город, который он знает с детства, однако все-таки Бангкок остается Бангкоком, и его благословенное прошлое живо на каждом углу. Ультрасовременные оффисы и отели для туристов высятся вдоль улиц рядами огромных светлых коробок, но большинство жителей продолжает ютиться в их тени точно так же, как и сотню лет назад, в древних постройках, пестро разукрашенных элементами различных азиатских культур — индийской, малайской, камбоджийской, бирманской, лаосской, китайской, индонезийской.

Когда я заметил, что, несмотря на кажущуюся общеизвестность культуры и искусства Бангкока, мало кто из иностранцев знает настоящее его имя — Крунг Теп, — Ной охотно согласился со мной и добавил, улыбаясь:

— Таиландцы тоже далеко не все знают. «Крунг Теп» — это, видите ли, всего-навсего начало. Произнести название полностью непросто. Ведь столица наша называется, — он вздохнул поглубже, — Великий Город Ангелов, Несравненный Клад Божественных Драгоценностей, Славная Непобедимая Земля, Мир Величия и Почитания, Восхитительная Королевская Столица, Усыпанная Жемчугами, Верховное Королевское Ложе и Великий Дворец, Божественный Приют и Убежище Духа Перевоплощения... — Ной тяжело отдышался.

— Для одного города этого, пожалуй, хватит, — пришлось мне остановить его. — Что будем делать дальше?

— Предлагаю пойти в храм, — сказал Ной.

Так мы начали экскурсию по бангкокским храмам — в Таиланде они носят название «ватов», — не преминув посетить в первую очередь самые прославленные из них: знаменитый Храм Утренней Зари с его массивной «пра пранг» — башней в камбоджийском стиле, возвышающейся над городом на 200 футов; Ват Тримит, где размещается огромная статуя Будды весом в пять с половиной тонн, больше чем на сорок процентов состоящая из золота; роскошный Храм Изумрудного Будды, в котором хранится самое почитаемое во всем . Таиланде двухфутовое изображение Будды. Сделано оно, правда, не из изумруда, а из самоцветного камня — зеленой яшмы.

Почти во всех таиландских храмах буддийские монахи содержат светские и религиозные школы — некогда единственный источник образования для таиландской молодежи. Даже сейчас, несмотря на существование развитой системы бангкокских средних школ и ряда известных университетов, городской храм все еще остается и образовательным центром, и убежищем для смиренного размышления о превратностях жизни.

— Почти каждый молодой таиландец несколько недель своей жизни отдает храму, — говорил мне старый монах в Ват Тримит. — Любой волен войти и выйти, когда пожелает, может сделаться монахом или, наоборот, вернуться к мирской жизни. Обычно всякий человек, будь он монах или простой смертный, всю свою жизнь верен только одному храму. На случай, если нужно охарактеризовать кого-то, кому нельзя доверять, у нас даже есть своя поговорка: «Человек с тремя храмами что женщина с тремя мужьями».

Таиландские буддисты беспрекословно соблюдают обычай снабжать монахов пищей, деньгами и всем необходимым для жизни. По древней традиции сам король Таиланда раз в году отправляется на роскошном королевском судне к Храму Утренней Зари, чтобы одарить его монахов новыми одеяниями шафранного цвета.

...В тот же день нам удалось попасть в маленькую мастерскую златокузнецов. Рабочие здесь, как заведенные механизмы, постукивают окованными медью молотками по кусочкам золота. Тридцать тысяч раз нужно точно ударить по горошине золота, чтобы в конце концов превратить ее в тончайший лист площадью что-то около квадратного метра.

За каждый час такой непрестанной, выматывающей работы причитается десять батов — около пятидесяти американских центов. При десятичасовом рабочем дне и шестидневной рабочей неделе опытный мастер может «выколотить» 120 долларов в месяц — почти в четыре раза больше, чем получает неквалифицированный рабочий, и в три раза больше зарплаты учителя начальной школы. Проблема здесь одна — откуда взять силы?

— Когда человеку за сорок,— сказал мне инструктор, — у него уже не выдерживает спина. Ему ничего больше не остается, только бросить это занятие и подыскивать что-нибудь полегче.

Жители Бангкока, хотя они достаточно крепки и выносливы, зачастую вообще не могут найти никакого заработка. Город растет с каждым днем, и экономика не в силах поглотить прибывающую рабочую силу. Ныне каждый десятый таиландец — житель Бангкока, и столица не способна приютить всех желающих. Результаты этой миграции порой оказываются неожиданными и трагическими.

Несколькими днями позже я побывал в Дин Данге — квартале Бангкока, где соседствуют жилые дома и коммерческие заведения. Здесь я видел недорогой жилой дом, воздвигаемый за счет государства. Стройка близилась к завершению. В лучах яркого солнца трехэтажное здание блистало белизной, сверкало широкими окнами, и не хватало разве что оконных штор да кое-какого декорума на площадке вокруг дома, чтобы создать атмосферу комфорта, почти граничащего с роскошью. И только потом я заметил лачуги...

Они приземисто сгрудились рядом с постройкой и занимали почти четверть квартала. Честное слово, мне сперва показалось, что все это кучи заброшенного строительного материала. И только потом я заметил старуху, возникшую, словно привидение, из проема, который должен был, вероятно, обозначать дверь.

Трудно себе представить, какие ужасные картины нищеты можно увидеть в таких районах. Мое первое впечатление оказалось верным: хибарки почти целиком были сотворены из бросового материала — обломков досок, кусков поржавелой жести, покоробившихся полосок фанеры, наспех скрепленных там и сям обрывками холстины или картона.

Все это несчастное поселение почти целиком отступило в болото: прогнившие планки переходных мостиков были облеплены зелеными водорослями и жижей нечистот, стекающих от бесчисленных кухонь и отхожих мест. В тени вдоль мостиков сидели группки полуголых ребятишек. Они беззаботно играли, доставая упавшие игрушки прямо из этой жижи под ногами.

Большинство взрослых обитателей были на работе или бродили в ее поисках. Я остановился на минуту около молодой хорошенькой матери, нянчившей ребенка в тени дверного навеса. Несмотря на ужасное окружение, этой молодой женщине, как и всем таиландкам, удавалось выглядеть чистой и аккуратной. Ее семья, рассказывала она, уже три года живет в этой общине, которая вообще-то существует лет десять. Муж, строительный рабочий, зарабатывает ежедневно до 20 батов (около 1 доллара), да и то в те периоды, когда находится работа. Деньги в основном тратятся на пищу, с одеждой забот меньше, поскольку в Бангкоке круглый год тепло.

В потолке одна-единственная лампочка. Я поинтересовался, как обстоят дела с электричеством и водой.

— Мы их «заимствуем» у наших соседей. Разве городские власти станут думать о таком доме, как наш? Делается просто: кто-то проводит к себе в дом электричество, а все остальные подключаются к его линии. Семье, которая провела линию, мы отдаем один бат в день за каждую лампочку, зато они сами платят по счету.

То же самое устраивают с водой. Я обратил внимание на кусок зеленого пластмассового шланга, полузатопленного в грязи под мостиками. Наполнить одну бочку на сто пятьдесят литров стоит полтора бата.

В разговоре выяснилось, что соседнее строительство будет расширено, и хибарки придется снести. Я спросил, может, какую-нибудь семью из общины вселят в новое здание? Женщина отрицательно замотала головой:

— Такой дом надо ждать много-много лет, а мы даже не отмечены в городских списках. Чтобы записаться, надо жить по постоянному адресу, у дома должен быть свой номер. Где уж нам... А без записи нашим детям нельзя будет ходить в школу...

Куда тогда переберется община? Женщина снова замотала головой.

— За других не могу сказать. Я с мужем, наверное, уеду за город, там и места больше, и регистрацию, может быть, удастся пройти. — Она взглянула на дочку. — Когда придет время, ей надо будет идти в школу.

— А что станет с вашей хижиной?

Собеседница удивленно посмотрела на меня.

— Заберем с собой, разумеется. Не первый раз перебираемся.

И вот тогда я заметил то, что сначала ускользнуло от моего внимания. В досках и кусках фанеры были проделаны лишние отверстия, кое-где свисали крючки, которыми раньше части лачуги, скреплялись, по-видимому, как-то иначе. Если все это перевести на язык современной технологии, передо мной был «дом сборно-разборного типа».

Как-то ранним утром я предпринял маленькое путешествие в прошлое Таиланда в сопровождении известного телевизионного комментатора Пичаи Васнасонга Вместе с Пичаи мы отправились в автомобиле на юг от Бангкока — в Древний Город.

Древний Город — это, собственно, финансируемый частным образом парк-музей размером в 200 акров, демонстрирующий историю государства. Хотя и не существует единого мнения о происхождении таиландского народа, Древний Город живописно показывает великое прошлое страны от самого начала ее независимого существования в XIII веке, включая периоды Сукотай и Аюттая, названные так по имени древних королевских столиц.

Чтобы дать более детальную картину прошлого, художники Древнего Города потратили десять лет и 20 миллионов долларов на постройку точных копий храмов, дворцов, типичных строений разных времен, а также тщательную реставрацию ценнейших произведений искусства Таиланда.

По дороге Пичаи рассказал мне о некоторых эпизодах национальной истории.

Сначала, объяснил он, Таиланд был известен как Сиам — вариант географического названия страны, которое было обнаружено на руинах во Вьетнаме и в камбоджийском храме Ангкор Ват, датируемые соответственно XI и XII веками, эти надписи свидетельствуют о народе, очевидно, предшествовавшем современным камбоджийцам, но отличном от кхмеров, который и построил Ангкор Ват.

— Это были смутные годы, — продолжал Пичаи. — Кхмеры, бирманцы и сиамцы постоянно воевали между собой. В те времена, когда мы еще не добились независимости, сиамцы, похоже, существовали на положении вассалов кхмеров, платили им дань. Поскольку некоторые районы Сиама славились своей чистой, мягкой водой, кхмеры включили в дань и ее. В конце концов, это им дорого обошлось.

Пичаи остановился, чтобы показать на большой кувшин для воды, стоящий у стены храма.

— Именно тут вы видите колыбель тайской нации, по крайней мере, так гласит легенда. У сиамцев, видимо, разбивалось так много глиняных кувшинов, пока, они добирались до столицы кхмеров, что им приходилось ходить по два или три раза, лишь бы выполнить положенную норму. Вот тогда и появился у сиамцев мудрый вождь по имени Пра Руанг. Он сообразил: если сплести кувшин из бамбука и обмазать его клеем, то сосуд станет легче, крепче и вся процедура «налогообложения» не потребует столько мучений. Ну так вот, вождь сделал несколько таких кувшинов на пробу, и, конечно, они прекрасно добрались невредимыми до столицы кхмеров. Один из тех кувшинов вы видите здесь...

В один прекрасный день король кхмеров засомневался. Он осмотрел бамбуковый сосуд и решил, что Пра Руанг стал слишком изворотлив. Взял и объявил войну Пра Руангу. Только на сей раз победили сиамцы. С тех пор мы стали независимыми. В отличие от прочих стран Юго-Восточной Азии Сиам никогда не подчинялся западным колониальным режимам. В 1939 году мы изменили название страны на Таиланд, что означает «Земля свободных»...

В войнах прошлого сиамцы часто побеждали благодаря одному незаменимому оружию — слонам. Защищенные с боков и искусно разукрашенные, громадные чудовища сеяли смертельный страх среди врагов. В мирные времена слоны на протяжении столетий работали в густых тиковых лесах Северного Таиланда, и именно с их помощью были возведены королевские дворцы Бангкока.

К великому сожалению туристов и таиландских мальчишек, слон в Бангкоке стал чуть ли не антикварной редкостью. Королевское стадо, которое насчитывало свыше сотни животных, больше не существует, и лишь несколько слонов коротают время в городском зоопарке.

А ведь были дни, когда в Бангкоке слоны не просто гуляли по улицам, даже терроризировали водителей городского трамвая. Вот какую историю я слышал, например, от почтенного издателя главной бангкокской газеты «Сиам Рат».

— Когда я был мальчишкой,— рассказывал он, — королевских слонов каждое утро водили купать в реке Та Чанг, недалеко от Великого Дворца. По пути в школу мы любили смотреть, как в сопровождении погонщиков слоны благодушно шествовали по главной улице.

Обычно они вели себя очень смирно. Кроме брачного сезона, правда. Тогда самцов и самок купали отдельно, и самцам это очень не нравилось. Я разглядывал вереницу слонов, страдающих от любви и печально шаркающих по камням улицы, как вдруг неподалеку показался трамвай.

Все стадо всполошилось, слоны затрубили, замахали хоботами. Погонщикам всегда удавалось наводить порядок, но не тут-то было: ведь у слонов голова была забита одной любовью, и больше ничем. Вожак вырвался, и преследование началось.

Если бы только мы были тогда в вагоне, вот была бы захватывающая поездка! Водитель выжимал из трамвая максимум и непрестанно звонил в колокол, чтобы прохожие убирались с дороги. А тут еще слон: он трубил, и жаловался, и голосил вслед «возлюбленной», чтобы она остановилась, подождала. Погонщик безнадежно гнался за слоном. Иногда дистанция такой гонки растягивалась на несколько кварталов, пока влюбленному толстокожему не надоедало. Не скажу, чтобы слону когда-нибудь удавалось сцапать трамвай, но каждый сезон любви вагоновожатые нервничали сверх всякой меры...

Между прочим, если бы такая ситуация сложилась в наши дни, ни один водитель не смог бы удрать от влюбленного слона из-за небывалых заторов на улицах. Чтобы избежать пробок, многие пассажиры пользуются рекой. Ее широкое русло огромной дугой опоясывает половину Бангкока, образуя естественную окружную дорогу. Пользуясь сетью радиальных клонгов, раскинувшейся по обе стороны реки, можно весьма просто добраться до основного русла. Несмотря на всю модернизацию и веяния времени, в Венеции Востока лодок все еще больше, чем автомобилей.

Нет такого способа, с помощью которого можно было бы подготовить туриста, впервые попавшего в Бангкок, спокойно увидеть реку Чао-Прайя. Окрестности чуть ли не разрываются от яростного шума. Сопровождаемая рокочущим гудением дизельных двигателей и перекличкой бесчисленных свистков, армада рабочих судов тянется по реке, оставляя за собой длиннющий хвост светло-желтой пены.

Флагманы армады — это, как правило, глубоко сидящие в воде баржи, построенные из массивных тиковых досок и очертаниями напоминающие библейский ковчег. Каждая такая посудина может тащить от 50 до 60 тонн груза. К баржам тянутся десятки тросов, и вся река просто запружена лодками помельче, влачащимися на буксире, — здесь плавучие магазинчики, сампаны, прогулочные баркасы, речные трамваи, прицепные ялики с длинными досками рулей позади... Эти ялики именуются по-таиландски «хангайо» — «длинные хвосты»,

В час «пик» река и клонги по своей загруженности вполне могут соперничать с улицами города, а прибрежные жители изнемогают от одуряющего шума, привыкнуть к которому практически невозможно.

Вот в такой суматошной обстановке я и встретил в Бангкоке человека по имени Бунсонг Плюмьярд. Это был милейший юноша, отличавшийся неизменной доброй улыбкой и любовью к реке. Оба эти качества как нельзя лучше подходили к его занятию: Бунсонг развозил на лодке письма жителям столицы. Я познакомился с ним как-то утром в маленькой почтовой конторе на западном берегу реки.

Освободив мне местечко среди пакетов почты, Бунсонг и его напарник Льянг Нинантонг отчалили и направились вверх по клонгу Бангкок Яй.

— Каналов становится все меньше и меньше, — сказал Бунсонг.— Ради прогресса мы сами постепенно засыпаем клонги, преобразуя их в улицы, но все-таки в городе осталось еще много таких мест, куда можно добраться только по воде.

Он показал мне на груду мусора, плавающего у стенок.

— Вот она, расплата за прогресс. В прежнее время клонги были естественной канализацией города, отбросы стекали в реку. Теперь новые улицы перегородили поток, и многие клонги превратились в стоячие болота.

К счастью для Бунсонга и Льянга, путь их на этот раз лежал в стороне от таких каналов. Как только река осталась позади и мы углубились в переплетения клонгов, мусор стал попадаться все реже и реже, и все вокруг выглядело так же, как двести лет назад. По обеим сторонам тянулись ряды ловко сбитых из тикового дерева домиков; у самой кромки воды, устроившись на нижней ступеньке лестницы, умывались и брились мужчины в темных хлопчатобумажных саронгах, женщины полоскали белье и мыли посуду.

Деловая жизнь начинается на клонгах с самого раннего утра. Мы проплывали мимо бесчисленных сампанов, превращенных в кафе, закусочные, в хозяйственные и продуктовые магазины, а как-то раз нам встретилось даже плавучее отделение одного местного банка.

В любом туристском проспекте можно встретить совет побывать на знаменитом бангкокском Плавучем базаре. К сожалению, Плавучий базар уже не соответствует своему титулу: пестрая масса магазинчиков и ресторанов, некогда кочевавшая на сампанах, перебралась на сушу и прочно обосновалась на берегах клонга.

Время от времени Бунсонг и Льянг причаливали, чтобы разнести по домикам почту. Хотя на их маршруте более двух с половиной тысяч домов, писем обычно не так уж много, и двое вполне справляются за день.

Таиландские семьи, как это заведено по всему свету, любят делать подарки на Новый год и в прочие праздники. В эти дни лодка Бунсонга, возвращаясь домой, еле тащится, доверху нагруженная дареными сладостями, сигаретами, полотенцами, пачками мыла, а то и бутылками вкусного таиландского пива...

В конце пути письмоносцы высадили меня на восточном берегу реки и предложили зайти к ним в гости. Однако мне необходимо было вернуться в город...

Последние дни моего пребывания в Бангкоке пришлись на праздник Лой Кратонг. Каждую осень — в ноябре — люди сплетают из банановых листьев тысячи небольших плотиков — «кратонгов», украшают их цветами, прикрепляют свечку. Затем плотики пускают вниз по течению Чао-Прайя. По местному поверью, все печали вместе с ними уносятся вниз по реке.

Я стоял на западном берегу и смотрел на вечернюю реку — наблюдал, как идет Лой Кратонг. И вот тут-то наконец понял, какое желание предсказывала мне Чамнян — вернуться когда-нибудь в Бангкок. Вспомнил я и ее уверение, что в свое время это произойдет.

После ужина мы собрались у самой воды, чтобы зажечь кратонги и посмотреть, как то же самое делают другие. Замерцали свечи, течение воды подхватило кратонги, и плотики вместе с огоньками мягкого света пустились в свой символический путь. В эту минуту я подумал о людях, с которыми познакомился в Бангкоке. Наверное, все они — мой университетский знакомый Ной, молодая мать из бедного района в Дин Данге, письмоносец Бунсонг, а может быть, и сама Чамнян, — пускают этой ночью кратонги.

Поначалу было лишь несколько редких свечек, они покачивались и плыли вниз по течению. Но постепенно число плотиков увеличивалось, и скоро вся Чао-Прайя превратилась в огромный поток мерцающих огоньков, уносящих печали Бангкока все дальше и дальше — к морю...

Уильям Грейвз

Сокращенный перевод с английского П. Борисова

Жаворонок над заводской крышей

Комплексный подход к решению народнохозяйственных проблем — характерная черта нынешней пятилетки. Как примирить, однако, интересы сохранения природы с требованиями крупной промышленной стройки! Здесь опыт комсомольской стройки — Чебоксарского тракторного завода — имеет значение не только для сегодняшнего дня, но и для будущего.

Старый проселок, которым я шел, был границей стройки и поля. Справа стояли скирды соломы, за ними виднелись пологие холмы с купами дубрав; слева была перекопанная земля с вбитыми в нее железобетонными сваями фундаментов. Дальше уходили ввысь светло-голубые стены сдаточного корпуса — главного объекта первой очереди крупной комсомольской стройки — Чебоксарского завода промышленных тракторов. Жаворонки ввинчивались в чуть желтоватое небо и, замирая там, висели в воздухе над корпусом, словно привыкая к неожиданно выросшему новичку.

Вдали, у Волги, маячили два холма, которых раньше также не было. Из-за облака выглянуло солнце, обмахнуло лучами их вершины, и они будто сняли свои темные шапки.

Холмы были рукотворными: строители сложили их из почвы, снятой на площадке будущего тракторного. О них стоит сказать два слова, ибо это та деталь пейзажа, о которой еще недавно никто не писал, потому что на фоне огромной стройки она казалась пустяшной мелочью и еще потому, что раньше такие холмы были редкостью. Чебоксарский тракторный, само собой понятно, возникает не на пустом месте: Недавно тут была деревня Аникеево. Аникеевские собаки, сначала испуганные, затем удивленные, вскоре свыклись с невиданными прежде грохочущими чудовищами-самосвалами, бульдозерами и уже не облаивали их. Люди же стали трудиться на стройке, и рабочая одежда их пахла уже не молоком, житом, а бензином и еще невесть чем. Потом дома с сараями снесли, жители Аникеева получили квартиры в Чебоксарах; исчезли и собаки. Год спустя под навалами грунта оказались даже колеи, проложенные на месте бывшей деревни. Но кормилицу-почву, где можно, сняли и сохранили, чтобы потом раскатать ее, как скатерть-самобранку.

Мы влияем на биосферу и созидательно, и разрушительно. Беря из природы одно, теряем другое, закон сохранения действует и тут. Вопрос только в том, чтобы выигрыш намного окупал утраты.

Раньше не было единой научной концепции пользования природными ресурсами. Поэтому ученые не смогли предсказать многие косвенные негативные последствия создания на равнинных реках крупных водохранилищ. Они не предупредили весомо и авторитетно об опасности загрязнения индустрией воздуха, почв и вод, что привело к недооценке техники очистных сооружений. Не сумели предостеречь и работников сельского хозяйства от распашки склонов большими машинами. В ряде районов это стало одной из причин, почвенной эрозии — в частности, здесь, в Чувашии. И даже когда они предупреждали, до многих хозяйственников их голос не доходил.

Теперь последствия пренебрежительного отношения к природе стали куда более очевидными. Уже многим ясно, что проектировщикам, в частности, скоро придется отказываться от технологических систем выемки грунта, если эти системы не могут обеспечить возрождения ландшафта. У нас есть уже достаточно законодательных актов, положений, инструкций, защищающих землю. Это дает свои плоды. Так, в 1960—1970 годах под строительство, не связанное с нуждами сельского хозяйства, было отведено сельхозугодий на двенадцать, а пашни на двадцать девять процентов меньше, чем в предыдущие два года. Для заводов и дорог, трубопроводов и линий электропередачи, для отвалов и отходов все чаще стали выбирать места, мало или вовсе не пригодные для нужд сельского хозяйства и свободные от леса.

К оптимальным решениям авторы проекта Чебоксарского завода (его проектировал харьковский «Гипротракторосельхозмаш») приближались постепенно. Делали прикидки и расчеты, уменьшая и уменьшая число возможных вариантов. Помогали ограничения, изначально заданные природой здесь, у Волги. Выбор был остановлен на варианте, имевшем наилучшие показатели не только по капитальным затратам и времени их окупаемости, по срокам и условиям строительства, но и по использованию естественных особенностей стройплощадки, по наименьшему воздействию на окружающую землю, на природу. В сводную смету строительства были включены все затраты по возмещению убытков от изъятия земель и расходы по защите прилегающей территории от эрозии.

Время требует: от конструирования технических систем надо переходить к проектированию систем геотехнических. Пока нет методов, которые вполне отвечали бы сложности этой новой задачи. В проектных институтах необходимы — их за редким исключением пока тоже нет — географы и биологи. Много еще чего нужно, чтобы технические комплексы стали природно-техническими, чтобы они не портили, а улучшали среду нашего обитания. Но и ждать, пока все произойдет, — нельзя. Чебоксарцы ждать не стали.

Директор будущего гиганта Виктор Тимофеевич Десятов еще до начала работ немало раздумывал о том, что строить придется не на пустом месте — так только кажется, что на «пустом», — а на землях, которые давали урожай и достаток людям. Конечно, осложнять многотрудное дело строительства еще и другими заботами Десятов не жаждал. На тракторном и так всего — по горло. Но ему почему-то вспоминались в эти дни начала строительства прибитые инеем красные листья на земле и косые лучи солнца в тишине предзимья. «Если умирает красота природы, то душа слепнет. Земля, зелень должны быть с нами, без этого никуда, — не раз думал Десятов. — Не наносить живому никакого ущерба мы пока не умеем. Завод нужен, как воздух: без мощных тракторов тяжко на больших карьерах, прокладке газопроводов и каналов, во многих местах, где работают люди. Люди...»

Стройка и земля связаны одной цепью. Что разумно и что нет в их взаимоотношениях? Какой ущерб тяжелей, опасней — прямой, сегодняшний, или косвенный, который скажется через годы и годы? Нужен разумный компромисс. За чей счет? Земли? То есть тех же людей?..

И был за всеми этими чувствами еще и трезвый расчет: пренебрегая требованиями природы, сегодня можно выгадать копейку, но завтра потеряешь даже не рубль — много, много больше.

Руководитель с опытом, реалист и хороший хозяйственник, Десятов, после того как сориентировался в местных условиях, потребовал от начальника управления строительства Николая Ильича Степанова принципиальной настойчивости в отношениях с подрядчиком — владельцем экскаваторов, бульдозеров и самосвалов, начавших действовать на заводской теперь земле.

Степанов немногословен и суховат. Его жесткую линию иные расценили как ненужную придирчивость. «Ну и заказчик...» Иной раз грозили пожаловаться в министерство, где, мол, Десятову со Степановым объяснят, что такое высшие интересы производства. Понятно, надо поднимать авторитет этого самого дела... ну, да, «охраны природы». Вот и охраняй себе, разве мы против, но зачем же совать нам палки в колеса!

А Степанов твердо стоит на своем, ибо за ним триединая правда трактора, земли и человека, для которого, собственно, и трактор этот, и земля...

Почва, снятая строителями при земляных работах, аккуратно свезена в одно место — там, где была деревня Аникеево, и, как уже сказал, сложена в два высоких бурта. Кое-что отсюда завод уже взял. На этой почве посеяли траву у головной понизительной подстанции, трава хорошо взошла. Этой осенью начнутся посадки в иных местах заводской территории. Заработает цех озеленения. Из буртов снятой земли немало получит и город Чебоксары — для посадок на улицах и в скверах.

Снятие, хранение и использование плодородного слоя почвы — работа непростая и нелегкая. Для такого землевания, или, иначе говоря, «гумусовой мелиорации», нужны бульдозеры, самоходные скреперы, экскаваторы и самосвалы. При этом почва становится как бы полезным ископаемым. Чаще землеванию подвергаются малопродуктивные сельскохозяйственные угодья. Обычно они находятся вблизи от стройплощадки, чтобы недалеко было возить снятую с нее почву. Сейчас планируются широкие научные исследования, создание опытных полей с насыпными почвами в различных природных и сельскохозяйственных зонах страны. Общегосударственная научно-техническая проблема...

Как-то один монтажник на чебоксарской стройке в сердцах сломал мешавший ему куст. Девушка-штукатур увидела, отругала. Монтажник вскипел: «Подумаешь, вишневый сад!» Его вызвали на комсомольскую группу и стали там втолковывать, что, конечно, никто не собирается объявлять каждый куст исторической ценностью, но зачем — даже в сердцах — ломать-то!

На иной стройке перекопают-перелопатят траншею раз пять. Чтобы к закрытию нарядов набрать побольше объем земляных работ... Пройдет немного времени, и на этом месте взойдет один только репейник. Вот он, памятник! И возродить эту землю невероятно трудно. Жизнь такого строителя, наверно, глуха и бесцветна. У него нет корней. Он походя творит лишние ямы, ссыпает грунт где попало. Таких работников еще немало. А ведь среди них есть и дельные, умные люди... Только эти люди отстали от жизни.

Не может быть запрета, замка на природные ресурсы. Человеку не обойтись без внесения в природу больших изменений. Технические возможности огромны, они порой завораживают и проектировщиков, и строителей. Однако поля и реки — не лабораторная установка и не действующий макет. Это наша жизнь.

Мы вели крупнейшие водохозяйственные работы, строили большие водохранилища и каналы, но всестороннего охвата естественных закономерностей не было. Задачи строителям ставились конкретные и чаще изолированные: либо орошение, либо гидроэнергетика, либо транспорт; они дополняли друг друга, но обычно их бытие шло самостоятельно. При решении проблем Волго-Донского канала не учли его непосредственного влияния на Азовское море; мало думали о том, как отзовется затопление Донской поймы на рыбном и сельском хозяйствах, завораживала грандиозность предстоящей водной реконструкции. Правда, и уровень знаний тогда не давал возможности учесть все «за» и «против». Вот почему пришлось потом вернуться к тем же азово-донским проблемам.

Преобразуя природу, человек порождает новую биосферу, но чтобы новая географическая среда была не хуже, а лучше прежней, нужна прежде всего социальная стратегия. Необходимо ясное понимание новых проблем и хорошо продуманный контроль над основными процессами ускорения темпов производства и жизни. Только тогда, оседлав вал перемен, человек почувствует себя хозяином собственной судьбы.

Несомненно, грядут новые методы познания среды, окружающей нас. Как и более совершенные средства проверки технических новшеств. Но для развития теории нужен эксперимент. В том числе производственный, что, кстати, труднее всего: у первопроходцев, да если они к тому же производственники, — нелегкая жизнь. Создатели, строители Чебоксарского тракторного взялись за очень важный эксперимент...

Главная дорога на стройплощадку сворачивает от большого шоссе. Затем она растекается в разные стороны. Ручьи дорожные, поначалу умощенные бетонными плитами, становятся шинными колеями в глине. Объект закончат, колея сгладится, машины повернут на другие участки. «Ручьи» поменяют русло. Дороги, дороги...

Если дорога пролегает недалеко от водораздельной линии и пересекает лишь седловины и бугры, она захватывает только ту воду, те осадки, что выпадают на ней самой. Если дорога подрезает склон, то она часто становится причиной эрозии. В этих случаях дороги и канавы, просто борозды перехватывают стекающую к ним по склону воду и создают стремящиеся вниз потоки. Крутизна берегов растет, размыв ширится — это уже зародыш оврага. Все это я, конечно, излагаю очень упрощенно. Главное в том, что стройка такого гиганта, как Чебоксарский тракторный, плодит тысячи грунтовых дорог, а ровные склоны без ложбин в Чувашии редкость.

Первый секретарь Чувашского обкома КПСС И. Прокопьев писал в «Правде», что для республики проблема защиты почв от эрозии и их правильного использования очень остра. Водной эрозией захвачено четыре пятых всей пашни! Вся Чувашия, можно сказать, лечит эти раны своей земли.

Казалось бы, строителей Чебоксарского тракторного это должно волновать лишь постольку поскольку: прямого касательства к их жизненным и трудовым делам эрозия не имеет. Есть такое понятие «ведомственность»: мои интересы — превыше всего, а остальное...

Однако все сказанное ранее о строителях Чебоксарского тракторного заставляет предположить, что здесь местнического подхода не будет: интересы Чувашии они воспримут как свои собственные, хотя их кровные интересы с проблемами эрозии никак вроде бы не связаны. Ведь это же завод! Гигант! Какое дело промышленному производству до каких-то там ручейков, до эрозии, которая останется за проходной завода?

Так вот. Площадка Чебоксарского тракторного расположилась на водоразделе между Волгой и рекой Кукшум. Грунтовые воды — верховодка — ближе к северной части будущего завода залегают на глубине от трех до девяти метров. И любая стройка, тем более такая, как в Чебоксарах, меняет водный режим территории. Той, на которой будет завод, и той, что его окружает. Выяснилось, если строители не будут обращать внимания на изменения, которые они внесут в водный режим территории, то поверхностный сток атмосферных осадков нарушится, поведение грунтовых вод изменится и фундаменты заводских зданий окажутся подтопленными. Это, во-первых. Во-вторых, изменится водный режим и на окрестных угодьях.

Чтоб помешать этому, проектировщики тракторного только на объектах первой очереди предусмотрели дренажные работы на сумму в несколько миллионов рублей. Ощутимые средства... А нельзя ли подсократить? — задумались ведущие гидрогеологи страны. Но для этого нужны не простые исследования. И они начались на чебоксарской стройке. Знатоки водных дел «завладели» территорией будущего гиганта. За поведением грунтовых вод следят в семидесяти скважинах. Специально залит асфальтом участок, где нейтронные приборы прощупывают параметры влажности в двадцатиметровой толще грунтов. Создан «прудик» в научных целях, над ним — мост; с него скважины бурятся непрерывно, из них отбираются образцы. Наблюдения ведутся день и ночь. Уровень воды в водоеме не уменьшается: ее сюда завозят спецмашины. Ученые думают не только о том, чтобы создать заводу наилучшую, сравнительно недорогую дренажную защиту. Их намерения шире: не ухудшить, а может, и улучшить режим грунтовых вод во всей округе.

...На гербе Чебоксар — пять летящих уток. Исток этого двухвекового символа — богатая волжская природа. В Чувашии почти две тысячи рек и речек. Прежде о них мало думали. Вырубались прибрежные леса и кустарники, а ливни и тающие снега несли в русла грунт. Сейчас здесь взялись и за реки. Очистят их, вернут берегам лес.

Пять лет назад на Волге создали общественный межобластной комитет. Он призван регулировать использование природных ресурсов волжского бассейна, их охрану. Состоит он из представителей ведомств и министерств. Комитет провел работу и в Чувашии. Большим подспорьем тут стало постановление ЦК КПСС и Совета Министров СССР «О мерах по предотвращению загрязнения бассейнов рек Волги и Урала неочищенными сточными водами». Решено построить очистные сооружения в пятнадцати волжских городах и на 421 предприятии. На миллиард рублей! Мы идем на это, ибо, охраняя Волгу, землю, природу, защищаем не только себя, но и человечество, планету.

Волга питает тут все и вся. Чтобы не загрязнять ее сточными водами, на Чебоксарском тракторном их станут очищать и так, и эдак: механическим, химическим, биологическим способами. А главное, самым надежным — ионообменным. Именно он вернее всего гарантирует очистку заводских стоков. Гигант пятилетия старается не наследить и здесь. Его молодые строители хотят организовать посты по контролю за проектированием и созданием очистных сооружений.

В словаре Брокгауза и Ефрона слово «инженер» трактовалось как «первоначальное название лиц, управляющих военными машинами». В словаре же Даля инженер считался «ученым-строителем, но не жилых домов, а других сооружений». Словарь, изданный в 1912 году, назвал инженером «способного изобретателя». Первое издание Большой Советской Энциклопедии определяло инженера как «работника с высшим образованием (специальным техническим)». Скоро, надо полагать, и это понятие расширится, ибо уже сейчас требуются: географ-технолог, эколог-экономист, инженер по технике сохранения и улучшения природы.

Прекрасно, что комсомольская стройка становится такой вот школой природопользования.

М. Белавин

Могикане Восточной Африки

Окончание. Начало в № 6.

Ндоробо оказались пещерными жителями. Селение представляло собою россыпь глубоких естественных ниш в красноватых скалах. Видно, для всех пещер не хватало, и ндоробо натаскали сверху камней и кое-где у плоских скальных стен соорудили нечто вроде жилых гротов. У входа в каждую каменную обитель еще теплились костры, оставшиеся, очевидно, с ночи. Из крайней пещеры вышел крепкий худощавый старик в накидке из шкуры и протянул мне руку. — Жаль, что мои самострелы вчера убили твоего ишака, — начал он. — Но везде свои порядки. Ведь когда я впервые попал в город, то тоже не знал, что надо останавливаться перед потоком машин. Шел и смотрел, смотрел на машины, пока не попал под колеса. Но, как видишь, отделался я легче, чем вчерашний осел. Мы уже почти съели его, и если хочешь, можем заплатить тебе за его мясо медом.

Старик говорил быстро, но в то же время с чувством собственного достоинства. Тивас едва успевал переводить.

— Нет, бвана мкубва (1 Бвана мкубва (суахили) — большой начальник, выдающийся человек. (Прим. авт.)), спасибо, пусть мясо ишака будет подарком твоему племени за хлопоты, что я доставил всем и еще доставлю, пока буду находиться среди вас. Я много видел твоих соплеменников вокруг Накуру, от озера Эльментейта до лесов May. Но сам Лембуга Олелебуе сказал мне, что «настоящих» ндоробо и их обычаи можно увидеть только здесь.

— Лембуга слишком молод, чтобы судить о том, что такое «настоящие» ндоробо, — грустно покачав головой, отвечал старец, хотя повторенные мною слова вождя явно польстили ему. — Он появился на свет, когда последние настоящие ндоробо уже исчезли. Но нам в этих горах удалось сохранить кое-что из того, чем раньше славилось наше племя. Что ты хочешь посмотреть?

— Ты сам говорил, бвана мкубва, что в городе только и делал, что смотрел на машины. Это потому, что машины — самое интересное в городе. Ндоробо же слывут лучшими во всей Кении охотниками, и поэтому на их земле, наверное, интереснее всего смотреть, как они охотятся.

— Ты прав, мхашимиува (1 Мхашимиува (суахили) — уважаемый друг. (Прим. авт.)). Никто не знает столько способов охоты, как мы. Но ты, наверное, слышал, что вазунгу, люди твоего племени, запретили нам охотиться. Чтобы убить какую-нибудь антилопу, надо купить у вазунгу бумагу, которая дает право убивать. Есть у тебя такая бумага?

— Есть, бвана мкубва, есть. У меня есть бумага, разрешающая убить целых двух зебр и одного орикса. Только я хочу, чтобы вы их убили сами, показав мне, как охотятся ндоробо. А мясо животных возьмите себе.

— Ты хороший гость, мхашимиува, и мне еще обиднее, что мы убили твоего большого осла. Он бы нам сегодня очень пригодился. Но ничего, обойдемся. Я не обещаю, что мы убьем орикса — антилопы ушли сейчас далеко на восток, но зебр мы тебе достанем. Посиди, отдохни, пока я узнаю у мужчин, можно ли будет организовать охоту сегодня. Старик — его звали оле Сенгида — ушел куда-то вниз, очевидно, искать на деревьях сборщиков меда, которым сверху было видно, где сейчас пасутся зебры, а я начал осматриваться вокруг.

Всего перед площадкой, над которой возвышалась обжитая ндоробо скала, я насчитал четырнадцать жилищ — восемь пещер и шесть гротов. Мужчин не было видно. Наверное, они были заняты сбором меда или другими делами в лесу. Женщины же виднелись в полутьме почти в каждой пещере: они возились у очага, переходили из одного жилища в другое, переговаривались друг с другом. Меня удивило, что никто из них не проявлял ко мне интереса. Даже дети оставались на своих местах. Будь это в деревне любого другого племени, все ее жители, забыв о делах насущных, уже давным-давно сгрудились бы вокруг меня и обсуждали любое мое движение. Здесь же никто не прерывал заведенного веками ритма работы, и лишь два-три раза в полутьме пещеры я перехватывал любопытный взгляд. Мимолетная улыбка пробегала тогда по миловидному лицу, сразу же исчезавшему в темноте.

Удивленный, я окликнул оле Сенгида, поднимавшегося снизу, и высказал ему через Питера свои мысли. По тону, каким старик отвечал, мне показалось, что он удивлен моими словами:

— Разве мхашимиува считает себя не человеком, а каким-то сверхъестественным созданием, на которое надо глазеть? Ндоробо уже давно знают, что бывают люди с белой кожей. Это бездельники внизу, на равнине, привыкшие все время смотреть на свой скот, готовы целый день пялить глаза и на белого человека. Охотник же не может целыми днями сидеть и смотреть, — скороговоркой докончил он и вновь отправился вниз.

— На каком языке ты разговариваешь с ндоробо? — поинтересовался я у Питера.

— На маа, диалекте языка масаи. На нем говорят самбуру. Но ндоробо очень часто вставляют в разговор слова, которых нет ни в одном знакомом мне языке — нанди, туркана, кикуйю, луо, суахили. Почти всех животных ндоробо в этих горах называют по-своему. Слова, относящиеся к сбору меда, и названия оружия у них тоже свои. Например, у ндоробо около тридцати названий стрел. Маленькая стрела, большая стрела, стрела с металлическим или роговым наконечником, стрела с опушкой из перьев или просто гладкая — для каждой у ндоробо свои названия.

Получалось, что все термины, связанные с хозяйственной деятельностью, типичной именно для ндоробо, но не присущей другим племенам этого района (сбором меда и охотой), не были заимствованы ими из чужого языка и, очевидно, сохранились от языка собственного. Пигмеи, которых многие антропологи считают родственниками ндоробо, совсем утратили свой язык и пользуются исключительно языками окружающих их высокорослых племен. Но койсанские племена! Ах, как пожалел я, что, находясь в Ботсване, среди бушменов, а потом не раз путешествуя по землям сандаве и хадзапи в Танзании, я не записал названий хотя бы наиболее распространенных животных на их языках. А вдруг в них обнаружились бы древние корни, свидетельствующие о связях почти исчезнувшего языка ндоробо с живыми языками койсанских народов!

С высоты камня, на котором я просидел добрую половину первого дня в селении пещерных жителей Ндото, я не берусь делать никаких серьезных научных выводов относительно расовой принадлежности ндоробо. Однако я все же шесть лет пробыл в Кении и за это время почти безошибочно научился отличать представителя одного кенийского племени от другого. Я не один день прожил среди пигмеев и побывал на землях всех еще сохранившихся койсанских племен — бушменов, готтентотов, хадзапи и сандаве.

Лесные охотники ндоробо меньше всего похожи на пигмеев — тоже древних лесных охотников. Во-первых, они намного «переросли» низкорослых обитателей дождевых лесов и, во-вторых, для их лиц не характерны «пигмейские» черты — широкий нос с низкой переносицей, толстые губы, завитые в мелкие спирали волосы. У Сенгида, например, волосы крупно вьющиеся, нос — прямой, чуть с горбинкой, довольно тонкие губы. Больше всего он похож на сомалийца. Другие обитатели пещерного селения походили на нилотов — со свойственными тем правильными чертами лица и стройными, высокими, худощавыми фигурами. Но нилоты отличаются очень темным, почти черным цветом кожи, а все ндоробо светло-шоколадного цвета.

Особенно светлокожи женщины. Наблюдая за ними, я все время ловил себя на мысли о том, что они удивительно напоминают бушменок. У них такой же загадочный желтоватый оттенок кожи, который заставляет некоторых исследователей искать родство между бушменами — обитателями Калахари и жителями Центральной Азии.

Своим монгольским разрезом глаз, широкими скулами и слегка припухшими веками они также напоминают жительниц центральноазиатских степей. В облике ндоробо и бушменок мне явно мерещилось что-то «неафриканское». Только бушменки, питающиеся саранчой и кореньями диких растений, низкорослы и морщинисты, а ндоробо, откормленные на меде и зебровых бифштексах, отличались здоровьем и силой.

Мои размышления прервал пронзительный женский крик. Полногрудая красавица, стоя у порога своей пещеры, кричала кому-то, кто был в лесу. Потом из соседних жилищ вышли другие женщины и тоже начали кричать. Я было собрался справиться у Тиваса, что же случилось, но не обнаружил его рядом. Женщины же, покричав еще, начали чего-то ждать.

Примерно через четверть часа из леса вышел смущенно улыбающийся Тивас и начал объясняться с ними. Потом появился оле Сенгида и еще трое мужчин, и все тоже начали что-то оживленно говорить моему проводнику.

— Что случилось? — крикнул я Тивасу.

— Я сидел, сидел и захотел есть. У местных женщин ничего путного не увидел и полез на дерево за медом. Тут-то и поднялся этот крик...

Я уже представил себе, как к вечеру у камня, на котором я сижу, соберутся честнейшие старейшины, начнут судить проголодавшегося по моей вине Тиваса, и хотел было прийти на помощь своему проводнику, как вдруг общий гомон смолк. От толпы отделился мужчина и полез на дерево, под которым я сидел. Второй мужчина подошел к костру, вынул оттуда дымящуюся головешку и подал взбиравшемуся по дереву. Тот уже долез до улья, болтавшегося у меня почти над головой, поднес к нему головешку.

— Тивас, они хотят наказать тебя пчелиными укусами? — жалостливо спросил я у проводника, наблюдая, как пчелиный рой начал вылетать из мзинга.

— Хуже, они хотят уморить нас голодом. Когда я полез в улей, женщины развопились, что это опасно, потому что в улье якобы сидит змея, которая ужалит меня, и я умру. Я же сказал им, что змеи не живут в ульях, а что им просто жалко мне меда. Они слопали всего нашего осла, а теперь жалеют дать мне меда.

— А зачем же этот парень выгоняет пчел из улья? — Это было мне особенно интересно, так как часть выкуренных им пчел уже направилась ко мне.

— Этот парень, наверное, съел вчера ослиную голову и сделался упрям, как то несчастное животное! — закричал оскорбленный Тивас. — Этот пожиратель ослиных голов залез на дерево для того, чтобы показать, что в улье живет змея. Но пока что мы видим одних пчел, и они сейчас искусают его посильнее змеи.

Тем временем парень залез к улью повыше и опять выкурил оттуда пчел. Потом по толстой ветке он перебрался на соседнее дерево и принялся обрабатывать дымом новую мзингу. Три роя пчел были уже растревожены и носились над продолжавшими кричать ндоробо, которые, впрочем, не обращали на насекомых никакого внимания.

Парень на дереве успел тем временем изгнать пчел еще из одного улья и, крикнув, что это дело ему наскучило, начал спускаться вниз. И тут женщины подняли настоящую бучу. Делом их чести было доказать гостям, что в улье все же живет змея. Было похоже на то, что они не разрешали парню спуститься на землю. В него полетели камешки, кости, ветки.

Бедняга вновь полез вверх. И тут не успел он поднести дымящуюся головешку к улью, как из противоположного конца цилиндра появилась голова мамбы, а вслед за ней и вся полуметровая змея. Парень молниеносно выхватил из-под тоги нечто вроде аркана и ловко накинул его на приподнятую над веткой змеиную голову.

Боже, как был посрамлен бедный Тивас! Женщины кричали, хохотали, били в ладоши, всячески подшучивали и злословили по поводу новоявленного Фомы неверующего.

Тивас решил ретироваться куда-нибудь в лес, но не тут-то было. Разошедшиеся женщины окружили его плотным кольцом и, прыгая вокруг, начали заставлять его повторять вслед за ними: «В ульях живут змеи, в ульях живут змеи». Только когда он пропел несколько раз эту фразу, признав свое полное поражение, женщины отпустили его. Та самая красотка, которая первой обнаружила его на дереве, даже вынесла ему куски полуобугленного мяса.

— На, коли голоден. А если хочешь меда, можешь лезть на дерево. Теперь уже никто не будет кричать тебе, что это опасно. Весело улыбаясь, подошел и присел рядом оле Сенгида.

— Змеи хорошо стерегут наш мед, а?

— Во всяком случае, мне бы его у вас воровать не хотелось, — ответил я. — Но как сами ндоробо лазят в мзинги, не боясь змей?

— У нас есть опытные люди, которые только и заняты тем, что выкуривают змей и ящериц. Это делают рано-рано утром, когда пчелам холодно и они еще не обращают внимания на дым. Змея же более чувствительная. Стоит поднести головешку к улью, как она вылезает наружу. Потом днем к этим ульям приходят мальчишки и собирают мед.

— Когда мы шли сегодня утром вверх, то видели человека с кожаным мешком за спиной. Он что, змей собирал или мед?

— Змей, конечно, это был оле Лебре, старый и опытный змеелов.

— А что вы потом делаете со змеями?

— Раньше мы продавали их знахарям самбуру и туркана. Они приготавливают из них какие-то лекарства. Остальных же змей убивали. Теперь же почти всех змей покупает у нас сомалиец, который, как он рассказывает, потом продает их какому-то белому чудаку. У того есть целый дом, набитый змеями.

— А, я, наверное, знаю этого чудака. Он живет на озере Баринго?

— Да, кажется, там.

— Это Джонстон Лики. Он разводит змей для того, чтобы получать из них вещество, обезвреживающее змеиные укусы. А разве ваши лекари не употребляют змеиный яд для исцеления больных?

— Это только плохие мганга возятся со змеями. Наши лекари вспоминают о них лишь тогда, когда хотят напустить страху на не в меру раскричавшихся женщин. Когда надо лечить людей, наши мганга просят о помощи у пчел.

Меня поразило, что трудолюбивые насекомые имеют среди знахарей древнего охотничьего племени не меньший «авторитет», чем в цивилизованном мире.

— Не так давно у меня стало болеть вот тут, — оле Сенгида хлопнул себя по пояснице. — И что же, вы думаете, сделал наш мганга? Он каждый день заставлял меня ложиться на солнцепеке и на глазах у всей деревни напускал на меня пчел. Мне было еще больнее, чем до того, как я пришел к мганге. Он сказал, чтобы приходил к нему каждый день, и каждый день пчелы кусали меня. И вот наступил такой день, когда боль прошла. Я отдал за это мганге целую зебру.

— Да, к слову. Похоже на то, что из-за пчел мы совсем забыли о нашей зебре. Что с охотой?

— Сегодня, мхашимиува, охоты не получится. Зебры пасутся там, где ветер обязательно донесет до них наш запах. Но к утру он изменится, и мы устроим настоящую охоту. Куда торопиться? Большинство мужчин уже вернулось в селение, а на кострах у женщин уже готовится еда. Пора подумать и о том, чтобы поесть, мхашимиува, — сказал он и жестом пригласил меня с Тивасом к своей пещере.

Ндоробо едят только два раза в день — утром, отправляясь в лес, и ближе к вечеру, возвращаясь домой после трудового дня. Не знаю, как назвать эту вторую трапезу — обедом или ужином, но она была плотной и сытной. Ели нечто вроде кукурузной каши, обильно залитой медом, а потом изжаренное на вертеле мясо канны. Кашу каждая хозяйка варила самостоятельно, и ели ее, усевшись всей семьей у своей пещеры. Антилопа же была общей. Кто хотел, отрезал себе хороший ломоть мяса, но уже не тащил его к пещере, а садился тут же, у костра, к которому постепенно за мясом и теплом подтягивались сельчане. Я подумал, что это очень мудрый обычай: проводить первую часть обеда в узком кругу семьи, а вторую — всем вместе.

Когда все насытились мясом, две женщины принесли кожаные бурдюки, в которых была вода, смешанная с медом и каким-то кислым соком. Тивас говорил, что ндоробо умеют делать из меда и хмельной напиток, но сегодня его, очевидно, не полагалось.

Это очень интересно: сидеть где-нибудь в укромном месте африканского селения, не лезть никому на глаза и смотреть, что делают люди. Так же, как и вчера, и сотню, а может быть, и тысячу лет назад.

Мальчишки в кожаных набедренных повязках прицепили к ветке старого дерева дохлую цесарку и, достав из пещер свои маленькие луки, стали тренироваться в стрельбе. Начали с простого — старались просто попасть в цесарку, а кончили очень сложным — стреляли в глаз птицы, раскачивающейся на веревке и в плоскости и вокруг собственной оси. Удавалось это не всем. Те, кто промахивался чаще других, продолжали тренироваться и после того, как более ловкие сверстники разошлись. Они надеялись, что, подобно своим отцам, будут охотниками, хотя вряд ли еще одно поколение ндоробо сможет прожить в Кении этим древним занятием.

На поляне подростки понатыкали сухих веток на расстоянии восьми-десяти сантиметров одна от другой. Они учились проходить через лабиринт едва закрепленных прутиков, не сбив ни одного. Это тоже важно для охотника: подкрадываясь к дичи, не наступить ни на одну ветку, которая своим хрустом могла бы выдать человека. Игры у ндоробо, как и у всех остальных африканцев, учат молодежь жизни.

Девочки, на которых тоже были лишь кожаные набедренные повязки, толкли какое-то зерно в огромной, выдолбленной из цельного бревна ступе или помогали своим матерям наводить порядок в пещерах. В общем, ни мальчишки, ни девчонки не делали ничего особенного, что отличало бы их от сверстников среди скотоводов. А вот занятия женщин и мужчин у ндоробо резко отличаются от обязанностей тех и других на равнине. Там, внизу, женщины таскают за тридевять земель хворост и воду, доят коров, моют скот, готовят еду, строят хижину, ухаживают за только что появившимся на свет теленком, загоняют во двор ишаков, следят за детьми и делают еще уйму всяких мелких дел. Мужчины же разговаривают или занимаются игрой в камешки — бао. «Кто будет защищать наших коров и женщин, если враг нападет на енкангу (селение), а руки наши будут заняты посторонней работой?» — всякий раз говорят они, сжимая в обеих руках игральные камешки.

Здесь же, в горах, у ндоробо женщина делала только обычную, привычную в нашем понимании женскую работу: возилась с детьми, варила, убирала жилище. О том, что женщины занимают у этих горных охотников совершенно особое положение, я понял еще во время веселого происшествия с Тивасом. Нигде в скотоводческом племени женщина не разрешила бы себе так откровенно подшучивать над мужчиной, да еще чужим. Я понял, что женщины здесь — хозяйки положения. Одна из жен крикнула что-то — и муж принес ей воды, другая позвала мужа из соседней пещеры, и он принялся перекладывать камни в жилище-гроте. Сразу четверо охотников вышли из леса, волоча за собой связки хвороста.

Да, это была наглядная иллюстрация энгельсовского положения о том, как скотоводство создает специфические условия для разделения труда и собственности, особо благоприятствующие развитию патриархата. «Дикий» воин и охотник довольствовался в доме вторым местом после женщины, «более кроткий» пастух, чванясь своим богатством, выдвинулся на первое место, а женщину оттеснил на второе» (1 Ф. Энгельс. Происхождение семьи, частной собственности и государства. М., 1950, с. 167.).

Я не буду описывать наряды ндоробо, потому что в них нет ничего специфического. Лесные охотники полностью переняли моду, захлестнувшую кенийские равнины, заселенные масаями и самбуру. У мужчин это — красная тога через плечо, у женщин — красные длинные накидки, которых зачастую почти не видно за бесчисленными ожерельями из бус, плюмажами и латунными поясами. В пору утренней и вечерней прохлады и мужчины и женщины накидывают поверх дневного платья плащ из шкур. Только у скотоводов такой плащ кроят из коровьих шкур, а у охотников ндоробо — из обезьяньих или леопардовых. Подумать только, как относительны человеческие понятия! Ндоробо, глядя на мою не первой свежести рубашку, залитые медом брюки и видавшие виды фотоаппараты, считали меня, конечно, богатеем. Я же, наблюдая их в вечерних нарядах у костра, думал о том, что даже не все сильные мира сего могут позволить себе щеголять в одежде из меха леопарда.

— Завтра рано вставать, мхашимиува, — прервал мои размышления оле Сенгида. — Раньше встанешь — лучше поохотишься. Я устрою тебя в свою пещеру, а сам лягу рядом, у брата.

В пещере, освещенной разложенным у входа костром, было чисто. На засыпанном мелкими камешками полу лежали шкуры, вдоль стен стояли высокие деревянные топчаны, тоже застланные множеством шкур. Под лежаками на камнях тлели уголья. Их оставляют на всю ночь, чтобы жители пещер не окоченели от горного холода.

— Спи, мхашимиува, завтра будет настоящая охота, — пообещал мне старик и скрылся за костром.

Я устроился на лежак, стоявший как раз напротив входа в пещеру. Огонь весело плясал в базальтовой раме входа в жилище. Прямо за костром, на черном небе, висели звезды. Дым от углей, тлевших под лежаком, проникал сквозь шкуры, и вся пещера наполнялась каким-то особым, неповторимым запахом. Ароматом древней Африки...

Почему-то не спалось. Я лежал и вспоминал другие поездки, другие встречи с «загадочными племенами». Чем они отличались от ндоробо? Бушмены вызывали уважение к себе тем, что сумели выжить в тех невероятно тяжелых условиях, которые им уготовила судьба. Но тяжесть их бытия невольно вызывала к ним жалость. Пигмеи выглядели подлинными хозяевами природы, свободными и веселыми, но вся их жизнь, все их поведение были подчинены какому-то мистическому, религиозному почитанию леса, в котором они жили. И это принижение себя во имя возвышения природы, склонность видеть мистическое начало всюду и везде во многом вредили им. Ндоробо же, крошечный осколок некогда многочисленного племени, укрывшегося в никому не известных горах Ндото, поражали своей внутренней собранностью, какой-то «современной» деловитостью. За весь день, что я провел в их окружении, мне ни разу не пришлось слышать никаких ссылок на богов, колдунов или духов предков. В рамках понятий и категорий, доступных этим первобытным охотникам, они смотрели на все окружающее с вполне жизненных, а не потусторонних позиций, без примеси мистики. Они отвоевали, защитили последний кусочек своей земли и теперь стоят на нем обеими ногами. Может быть, такими деловитыми и уверенными в себе примитивными материалистами и были прежние, настоящие хозяева древней Африки?

Мы перекрашиваем осла в зебру

Это было очень забавное и веселое приготовление к охоте. Я подумал, что, если бы моими спутниками были пигмеи, они бы обязательно затеяли какую-нибудь ритуальную церемонию, разговаривали бы шепотом и уж, во всяком случае, не разрешили бы мне участвовать во всех приготовлениях. У прагматиков-ндоробо все обстояло гораздо проще.

Как только рассвело, оле Сенгида разбудил меня, накормил медовой кашей, заметив при этом, что есть мясо по утрам слишком тяжелая работа, и повел под дерево, где провели ночь мои оставшиеся в живых ишаки. Там Сенгида схватил за хвост одного осла и жестом приказал мне сделать то же самое с другим. Так мы потащили животных на середину деревенской площади. Ишаки орали и норовили ударить нас копытом в лицо, но мы все же дотащили их до нужного места.

Потом оле Сенгида вытащил из костра оставшиеся там недогоревшие черные угольки, а в кусок шкуры собрал белую золу, скопившуюся в самом центре костра.

— Теперь мы будем перекрашивать осла в зебру, — лаконично объяснил старик и решительно начал малевать углем на ишачьем крупе черные полосы.

И тут впервые за все мое пребывание у ндоробо детские сердца не выдержали, и мальчишки и девчонки, нарушив сдержанно суровый этикет своего племени, высыпали из своих пещер и уселись глазеть, как оле Сенгида из ишака делает зебру.

— Не теряй времени, мхаши-миува, — обратился ко мне старик. — Крась своего осла. Скорее кончим, скорее пойдем на охоту.

Мое приобщение к этому древнему охотничьему таинству вызвало почему-то всеобщий восторг. «Мзунгу красит осла!.. Мзунгу красит осла!» — кричали женщины из одной пещеры в другую. Потом они окружили нас плотным кольцом и затеяли спор: кто из нас быстрее разрисует осла. Мне было приятно отметить, что за меня «болела» более молодая и привлекательная часть женского общества. Оле Сенгида поддерживали ортодоксально настроенные дамы.

Женщины подталкивали нас к соревнованию, но мы, переглянувшись со стариком, поняли друг друга: разрисовывать ослов закончили одновременно.

Потом на оставшиеся серыми полосы натуральной ослиной шкуры мы наносили белую золу. Все в этом маскараде у ндоробо было продумано до мельчайших подробностей. Чтобы зола не осыпалась, мы сначала смазали серые полосы каким-то тягучим соком, а потом начали припудривать ишаков золой с помощью меховых тампонов.

Когда обработка туловища и ног была закончена, Сенгида отошел в сторону и с видом взыскательного художника оглядел творение наших рук. «Сойдет»,— сказал он и направился в пещеру, в которой было нечто вроде коллективного сарая.

Я тоже взглянул на ослов со стороны. Но мне они почему-то представились занятными Тяни-толкаями, пришедшими на детский праздник ндоробо. Ослиные гладкие морды не вязались с их разрисованными полосатыми туловищами.

Но что это несет из пещеры оле Сенгида? Куски зебровой шкуры, длинные рога, обрезки каких-то кож. С деловым видом он кладет все это на землю и начинает разбирать.

— Зебровая морда — раз, — говорит он и вытягивает из принесенной им кучи шкуру, содранную когда-то с головы настоящего животного. — Зебровая морда — два, — продолжает старик. — Ориксовы рога раз, ориксова морда тоже раз,— заканчивает Сенгида и несет ненужные шкуры обратно в сарай. Но ориксова морда оказывается куском жесткой сухой зебровой кожи, на которой намалевано несколько черных полос и, вырезаны большие глазницы.

— Это же совсем не ориксова морда, — кричу я Сенгида.

— Ничего, глупое животное не разберет, — машет он рукой. — С ними можно обойтись и одними зебрами.

Приготовления закончены. Оле Сенгида вешает на пояс кожаный колчан со стрелами, перекидывает через плечо лук и мешок с «мордами», и мы в сопровождении Тиваса отправляемся вниз. Идем совсем не той дорогой, которой поднимались в первый раз, а прямо через лес. Там спуск круче, но гораздо короче. Сверху, как на ладони, прекрасно видна равнина. Зверей немного, но трех-то животных мы во всяком случае добудем.

— Какую ты хочешь зебру, мхашимиува? — спрашивает старик. — С узкими полосами или с широкими?

— С узкими, — отвечаю я.

— Будь по-твоему, — кивает он головой. — В ней и мяса больше.

Зеброй с «узкими полосами» здесь называют пустынную зебру, или зебру Грэви, обитающую на сравнительно небольшой территории саванн и пустынь, окружающих горы. Северная Кения, Сомали и восток Эфиопии — вот район распространения этой необычайно нарядно окрашенной дикой лошади. Узкие полосы — ее наиболее характерная отличительная черта. Зебра Грэви — самая большая из зебр. Сейчас, во влажный сезон, когда на равнине есть еще трава, пустынная зебра предпочитает обитать внизу. Но с наступлением засухи, как говорит Сенгида, очень много зебр поднимаются в горы. Тут-то и приходят в действие самострелы ндоробо.

Другая из обитающих в Кении зебр — зебра. Гранта — самая тривиальная из трех видов лошадей саванны. Она отличается широкими полосами, малым числом черных полос на шее и отсутствием «решетки» темных полос на крупе. Эти игривые создания, объединяющиеся в пору дождей в огромные стада, но с наступлением засухи распадающиеся на многочисленные «семейные» табунки, стали неотъемлемой частью ландшафта восточноафриканской саванны. Даже здесь, на пустынной каменистой равнине Эль-Барта, где по всем правилам должны были преобладать узкополосые зебры Грэви, все чаще попадаются зебры Гранта.

Вот мы уже спустились с гор, и Сенгида, остановившись за одиночной скалой, дает указания, что мы будем делать дальше. Он надевает на ослов зебровые морды, и те становятся вполне зеброподобными. Потом идет в саванну, ищет там что-то и возвращается за скалу, неся полные пригоршни зебрового помета. Он натирает им копыта ослов, потом себя.

— Делай так же, — серьезно говорит он мне. — Во время охоты человек волнуется и потеет. Надо отбить запах пота, иначе зебра почует человека.

Когда натирания навозом были закончены, старик полез в свою сумку и достал оттуда еще по куску зебровой шкуры. Он надел их как юбку сначала на меня, а затем на себя; шкуры закрывали нам ноги.

— Мзури сана, — критически оглядев меня, заключает он и объясняет, как будет проходить охота. Он спрячется за крупом одного «зеброосла», я — за другого, и так, прикрываясь, мы двинемся к стаду. Ветер дует нам в лицо, так что по запаху зебры ничего не поймут, а на вид определенно примут размалеванного осла за собрата. Когда мы подойдем к стаду на расстояние полета стрелы, Сенгида сам выберет зебру с хорошей шкурой и выстрелит. Мое дело лишь смотреть и не мешать ему. Чтобы осел не наделал никаких глупостей, не пошел слишком быстро и не расконспирировал нас перед самым носом у стада, его надо все время придерживать за хвост. Чтобы ишак, заупрямившись, не уперся на одном месте, Сенгида выдал мне длинную колючку акации. Ее надо будет вставлять ишаку под хвост всякий раз, когда он не захочет идти вперед.

Итак, мы выходим из-за прикрытия скалы и идем по направлению к табунку из семи узкополосых зебр, которые пасутся примерно в семистах метрах от нас. Чем ближе мы подходим к зебрам, тем чаще Сенгида останавливает своего осла, давая ему пощипать траву или просто оглядеться вокруг, как это делают любые разгуливающие по саванне зебры. В табунке уже заметили нас, но не проявили никакого интереса. Я иду чуть поодаль от охотника, так что отлично вижу все его маневры и по возможности стараюсь их повторить. Чтобы не потерять ишачий хвост, я даже обмотал его вокруг руки. Осел, очевидно, понял, что нам надо повторять все то же, что делают впереди идущие. В общем, между нами достигнуто полное взаимопонимание.

Из-под колючего куста выбежал шакал, ошалело посмотрел на странную компанию и, поджав хвост, куда-то затрусил. Раза два из-под наших ног вспархивали крикливые цесарки. Но мы упорно приближались к табунку, не выдавая себя. До зебр остается сто пятьдесят, сто, восемьдесят, шестьдесят метров. Наконец оле Сенгида останавливает своего осла. Старик осторожным движением передвигает колчан со спины на грудь и достает оттуда стрелу. На ее наконечнике — смертоносный яд. Мы встречаемся со стариком глазами — он показывает мне на роскошного жеребца, стоящего чуть поодаль, метрах в десяти от стада. «Да», — киваю я ему.

Оле Сенгида толкает своего осла под хвост, я делаю то же, и мы начинаем медленно продвигаться вперед. Охотник почти слился с животным. Тело охотника напряглось, глаза сощурились.

Я бы, конечно, заметил еще что-нибудь интересное, глядя на Сенгида, но ослиный хвост вдруг сильно потянул меня вперед. Оторвавшись от созерцания старика, я, к великому своему удивлению, обнаружил, что осел мой находится сам по себе впереди, а я отдельно бреду за ним, держа в руках лишь пару волосков от хвоста. Не знаю, сколько времени продолжалось это шествие, наверное недолго, потому что ни старик, ни зебры не заметили моего самостоятельного выхода в саванну. Животные, отвернувшись от нас, полудремали.

Я быстро укрылся за осла и попытался обычным способом сдвинуть его вперед, но осел идти не хотел. Очевидно, рывок, прервавший мое любование Сенгида, был настолько силен, что обидел ишака, и теперь сдвинуть его с места могли лишь экстраординарные меры.

Тогда я достаю колючку, заколотую у меня в воротнике рубашки, и всаживаю ее под хвост ничего не подозревающему животному. «И-го-го», — кричит ишак, подпрыгивая на одном месте, а потом вместе с колючкой бросается вперед. «И-го-го», — то ли от обиды, то ли от боли ревет ишак, несется дальше и врезается в самый центр табунка отдыхающих зебр. Те молниеносно вскакивают и галопом скачут в сторону от этого загримированного чудовища. Ишак же, испугавшись зебровой прыти, останавливается и стоит как вкопанный. Я начинаю приближаться к нему, но он больше не верит мне и отбегает в сторону.

Тут я вспоминаю про оле Сенгида. Старик уже успел забраться на своего осла и сидит на нем, покатываясь со смеху. Я смотрю на него — и тоже начинаю хохотать.

Когда мы кончаем веселиться, Сенгида отправляется ловить моего осла. Когда это ему удается сделать, мы вновь в полном составе отправляемся в путь. Но куда идти? Зебры, оказывается, отдыхали в низинке, а из нее ничего не видно. Мы выбираемся повыше, но здесь тоже ничего нет, кроме полутора дюжин жирафьих шей, маячащих на горизонте. В отсутствие Тиваса мы не можем объясниться, но нам обоим ясно, что надо возвращаться назад, к скале, и с ее высоты искать новый табун зебр. Так мы и поступаем.

Тивас, сидя на скале, видел весь «спектакль». Но это не мешает ему и Сенгида пересказать друг другу все случившееся, отпуская, по-видимому, шуточки в мой адрес. Когда они наконец истощают весь свой юмор, я обращаюсь к Тивасу:

— Старик тебе говорил много, но что из этого самое интересное, самое главное?

— Он сказал, что никогда не надо быть ослом.

— Переведи оле Сенгида, что он годится мне в деды, и поэтому я на него не обижаюсь.

Старик уже высмотрел новое стадо. Паслось оно довольно далеко, километрах в двух от нас, но другого выхода не было. Шли мы быстро, так что примерно через час оле Сенгида вновь полез в свой колчан за стрелой, но теперь я старался не отвлекаться. Лишь когда мы остановились в каких-нибудь двадцати метрах от табуна и охотник взялся за лук, я ослабил контакты с ослом и стал наблюдать за происходящим. Оставаясь в согнутом положении, охотник подвинулся вперед и пристроился стрелять из-под ослиной головы. Но потом, очевидно, эта позиция показалась ему неудобной. Молниеносно встав, он одновременно натянул тетиву и, почти не целясь, выпустил стрелу. Она просвистела над спинами трех кобылиц и впилась в глаз жеребцу. В то же мгновение, поняв, что к чему, зебры пустились от нас наутек. Раненый жеребец бежал последним, правда, по субординации он и должен быть замыкающим. Впереди табуна всегда скачет умудренная опытом старая самка, за ней жеребята — от мала до велика, затем в той же последовательности, в порядке увеличения возраста, самка с молодыми и в хвосте — жеребец.

— Наквиша, — произнес оле Сенгида, утирая пот со лба, — Нгоджа кидого 1.

1 Наквиша. Нгоджа кидого (суахили). — Конец. Подождем немного. (Прим. авт.)

Он устало прислонился к ослу и, полузакрыв глаза, простоял минут пять. Видно, напряжение последних мгновений, боязнь выдать себя, вспугнуть зверя, промахнуться нелегко дались даже такому опытному охотнику.

Потом он открыл глаза, посмотрел в голубое небо и указал на высоко паривших над нами птиц. Их появление в небе означало, что яд сработал безотказно и зебра уже лежит где-то мертвой, соблазняя грифов и марабу.

— Наквиша, — опять повторил он и пошел вперед.

Я и ослы побрели вслед за ним...

С. Кулик

«Иметь Родину!..»

Перед отъездом на Ближний Восток я спросил у своего приятеля-журналиста, побывавшего в лагерях палестинских беженцев:

— Что тебя поразило там больше всего?

— Дети, — коротко ответил он. — Тысячи ребятишек, лишенных детства. У каждого из них своя маленькая трагедия. Но даже одной такой истории достаточно, чтобы проклясть и навсегда возненавидеть войну...

Лишенные детства

Не помню, кто сказал, что горе и нищета везде на одно лицо. В справедливости этих слов я убедился, побывав в лагерях палестинских беженцев в Ливане, отличавшихся друг от друга лишь названиями. Повсюду одинаковые жалкие лачуги, приникшие к земле, словно ослабевшие от голода люди, у которых нет сил встать на ноги или хотя бы прикрыть свою наготу. Наспех сооруженные из фанерных ящиков, камня, листов жести и выцветшего на солнце тряпья, издали они кажутся не человеческими поселениями, а какими-то фантастическими муравейниками.

Всюду глаз невольно задерживается на изможденных лицах ребятишек, играющих в пыли на самом солнцепеке среди лачуг и палаток.

— Они не знают вкуса мяса и молока. Для нас, взрослых, это не так важно, мы все равно будем сражаться, пока бьется сердце. Мы привыкли к лишениям. Но нам больно смотреть на малышей, так и не узнавших детства, — с грустью объясняет сопровождающий меня палестинский партизан Али Рашид, жилистый смуглый парень с неулыбчивым лицом и глубоким шрамом — скорее всего от осколка — на левой щеке.

Ему нет и девятнадцати. Сирота. Свое настоящее имя он скажет мне по секрету только тогда, когда настанет время прощаться. При первом знакомстве я боялся, что каждое слово из него придется вытягивать клещами. Но мои опасения, к счастью, не подтвердились. Рашид оказался не только заботливым товарищем, что было вовсе не лишне во время нашей поездки, но и интересным рассказчиком. Очень скоро я заметил, что взгляд Али наполняется грустной теплотой, когда речь заходит о ребятишках. Мне показался необычным этот взгляд у девятнадцатилетнего парня, пятый год не выпускающего оружия. Ведь так тепло мог смотреть на детей лишь умудренный опытом и проживший долгую жизнь человек.

— Но этим ребятишкам живется еще не так плохо, — продолжал свой печальный рассказ Али. — У них есть родители. Я покажу тебе детей, у которых война отняла все. Понимаешь? Все! — Он пристально посмотрел мне в глаза.

— Эти дети — львята, рожденные войной. Они слишком серьезны, как уставшие от жизни старики. Горе убило в них улыбку. Все новое, необычное вызывает у них не радость, не беззаботное любопытство, а недоверие, настороженность. Некоторые из них уже успели стать бойцами, и взрослым стоило больших трудов отправить их из партизанских отрядов на ливанскую территорию...

Да, десятилетние мальчишки хотят сражаться, мечтают об оружии. Но они при этом думают не о личных подвигах, а о том, как освободителями вернутся на свою родину.

Однажды мне довелось стать свидетелем характерного эпизода. На улице небольшого южноливанского города Набатия обвешанный камерами западный журналист этак по-барски, со снисходительным любопытством пресыщенности допытывался у стайки оборванных ребятишек, окруживших его, чего им больше всего не хватает. Его вопросы были, мягко говоря, наивны. Ведь достаточно побыть в лагере палестинских беженцев несколько минут, чтобы понять — они нуждаются буквально во всем. Например, когда в семье палестинца на свет появляется ребенок, мать снимает ветхое тряпье со старших, чтобы запеленать новорожденного. А незадолго до этого случая Али как-то обронил фразу, навсегда запомнившуюся мне:

— Посмотри, как эти маленькие хитрецы обманывают голод — едят землю, — сказал он и отвел взгляд.

Перед нами же стоял человек, казалось свалившийся с Луны. Ребятишки молча переминались с ноги на ногу, словно не понимая вопроса, хотя ой был задан на вполне сносном арабском языке. Их голодные глаза так и прожигали журналиста.

— Так чего же вам больше всего хотелось бы? — переспросил он.

И тогда один из ребят постарше, на вид лет одиннадцати, гордо взглянул на него и ответил:

— Иметь родину!

«Подарки» из Тель-Авива

Игрушка — материальное воплощение радости ребенка. Игрушки — ворота в особый, сокровенный мир, недоступный взрослому. Без них немыслимо детство. В школах и лагерях для беженцев я видел, как маленькие палестинцы мастерили для себя игрушки. При этом они проявляли такую изобретательность и фантазию, что просто диву даешься. Но мне врезался в память другой случай, связанный с игрушками.

Был мой последний вечер в Бейруте. Завтра в Дамаск. Мы сидели с Али Рашидом на террасе небольшого кафе. С моря дул свежий ветерок, прогоняя духоту и усталость. Луч прожектора далекого корабля неторопливо скользил по прибрежным камням и застревал где-то в темнеющих скалах. Небо было усыпано яркими звездами, а над горизонтом лениво поднимался сонный месяц. Время от времени я посматриваю на часы. Али замечает это и виновато пожимает плечами: что-то, видимо, задержало моих друзей.

Но вот внизу громко хлопает дверца машины, и через минуту на террасу вваливается компания молодых парней. Шумные приветствия, напутствия, пожелания счастья и здоровья. Кто-то протягивает мне пачку фотографий. На них игрушки: забавные слоники, лупоглазые мопсы, красавицы куклы с распущенными белыми волосами. Под снимками надпись «Сделано в Израиле».

— Снято в лагерях беженцев, — пояснил кто-то, заметив мое недоумение.

Однако я все еще ничего не понимал. Как игрушки, сделанные в Израиле, попали сюда, в лагеря палестинцев? Что это — трогательная забота добрых дядей из Тель-Авива?

Оказывается, нет. Просто это еще одно военное преступление, варварство XX века. Белокурые красавицы — это смерть. Куклы начинены взрывчаткой. Игрушки сбрасывались с самолетов во время военных действий над населенными пунктами и лагерями палестинских беженцев.

Мне показали снимок искалеченной девочки, взявшей в руки такую игрушку. Взрывной механизм сработал безупречно: малышка лишилась кистей рук, а ее лицо покрылось оспой шрамов от мельчайших осколков. Али Рашид рассказал, что стоимости одной куклы-смерти хватит, чтобы снабдить игрушками, по крайней мере, добрую половину детей в лагере беженцев.

Да, технология смерти сделала шаг вперед: раньше были мины-сюрпризы; теперь появились взрывоопасные игрушки.

Дети рисуют войну

В той же Набатии мы с Рашидом зашли в школу, где учатся маленькие палестинцы. Собственно, школы в нашем представлении — с просторными светлыми классами, кабинетами, физкультурным залом — не было и в помине. Стояло низенькое обшарпанное здание, похожее на барак, в нескольких тесных комнатушках которого яблоку негде было упасть. Теснота теснотой, но в школе не хватает даже самого необходимого — учебников, тетрадей. И все-таки больше всего меня потрясли детские рисунки, которые нам показали. На каждом затаилась война. Как и все дети мира, маленькие палестинцы рисуют солнце, зеленые деревья, море, дома, людей. Но деревья у них объяты красным пламенем, в море тонет подорванное судно, дома превращены в развалины, а люди... люди валяются на земле, широко раскинув руки.

И я долго перебирал эти бесхитростные и от того еще более страшные своей правдивостью рисунки, тщетно пытаясь найти хоть один, где бы не присутствовала смерть. Мой взгляд невольно задержался на картинке семилетнего Саида. На ней не было ни развалин домов, ни вражеских самолетов, ни тонущих кораблей. Только собака и группа людей. «Наконец-то мирная сценка», — подумал я. Но тут вдруг до меня дошло ее настоящее содержание: на рисунке Саида человек в форме израильского солдата натравливал собаку на другого человека!

Учитель, заметив, что я внимательно рассматриваю необычный рисунок, молча подошел к Саиду и закатал оба рукава рубахи до самых плеч. Кожа на руках мальчика была вся в нежно-розовых полосах и рубцах, оставленных клыками овчарки. Я стиснул зубы и отвел взгляд.

Учитель отпустил ребят на перемену, и они говорливой стайкой высыпали на крохотный школьный дворик. Мы с Али тоже вышли вслед за ними и сели на камень в куцей тени у стены здания, наблюдая за игрой детворы. Али тронул меня за руку и глазами показал на худенького мальчугана, присевшего на корточки в углу двора в стороне от сверстников.

— А у этого малыша отняли даже имя, — негромко начал рассказывать Рашид. — Он, кажется, из Кфар-Шубы. Ни имени своего, ни места, где жил, ни имен своих родителей и братьев не помнит. Единственное, что сохранилось у него в памяти, как прилетели израильские самолеты и начали бомбить. Их дам загорелся. Отец и мать погибли от осколков. С братьями он убежал из селения, а потом в пути они растерялись. Его нашли одного в пустыне. Врачи сказали, что у мальчика шок. Он прямо-таки панически боялся самолетов. Каждый раз, когда они появлялись в небе, мальчик забивался в какую-нибудь щель и сидел, едва живой от страха, втянув голову в плечи. Самолет принес ему страдания, и он не ждал от его появления ничего хорошего. Стоило кому-нибудь сказать «тайара» — «самолет», как глаза мальчика округлялись и он в испуге задирал голову вверх...

По словам Рашида, учитель долго думал, как заставить безымянного мальчика не бояться самолетов. Идея пришла неожиданно. Он смастерил из картона макет израильского самолета и на глазах малыша разорвал его.

— Видишь, что я сделал с этой тайарой? Так и наши солдаты расправляются с ними, — объяснил учитель.

Этот простой психологический эксперимент имел успех. Мальчик впервые улыбнулся, а потом целый день играл с остатками картонного самолета. Правда, на картинках Тахрыр — это имя, данное малышу, по-арабски означает «свободный», — по-прежнему рисует зловещие самолеты и падающие на землю бомбы.

Смерть львенка

Эта встреча произошла в небольшой деревне по дороге в Эль-Рашидию, куда мы заехали по предложению Али к его друзьям-палестинцам. Мы сидим под старыми пальмами, и мелкие капли невесть откуда занесенного дождя едва слышно барабанят по листьям. За его сплошной сеткой исчезли и небо, и горизонт, и выжженные солнцем каменистые поля. Но никто не обращает на дождь внимания: мы слушаем песню палестинца Халида и его гитару. Шепотом, чтобы не мешать другим, Рашид переводит мне непривычно тягучий гортанный речитатив. Это песня о Львенке, о его борьбе и жизни, о его любви к родной земле, о его маленьких радостях и его смерти.

Слезинки дождя, бросаемые ветром, скатываются по лицам слушателей-палестинцев, и мне кажется, что это сидят старшие братья Львенка, скорбящие о нем. Война. Она уже не один год незримо присутствует здесь, в этой ливанской деревушке, бродит вокруг этих людей, может схватить любого из них своей костлявой рукой и безжалостно швырнуть на истерзанную металлом землю, как это случилось со Львенком.

...Непроглядная темнота поглотила все окрестные предметы, и, чтобы не сбиться с пути, партизанам приходится ориентироваться по ночным шорохам пустыни, по едва уловимым запахам, по только им известным приметам. В небе ни звездочки. Расплывчатыми тенями партизаны неслышно пересекают каменистый клочок поля перед палестинской деревней и припадают к земле. Тишина кажется такой дружески надежной, успокаивающей, что не хочется рвать ее выстрелами. Но в деревне враг. Он захватил заложников — мирных жителей. Этих людей надо освободить и увести далеко от родных мест, чтобы враг опять не схватил их. Они будут жить со своими земляками в лагере для палестинских беженцев, будут жить в нищете и голоде. Но они будут свободными, у них будет надежда, а сердца их будут переполняться гневом и болью, тоской по родине и еще большей любовью к ней.

Если заложников не освободить, через два дня израильтяне расстреляют их.

Командир подает условный сигнал. Атака. Выстрелы и крики раздирают тишину на клочки, расшвыривают ее по ночной пустыне. Бой, едва вспыхнув, тут же потух, заложники отбиты. Партизаны разделились на две группы. Одна поведет жителей деревни в лагерь для беженцев; вторая должна прикрыть их отход, а затем, если удастся, уйти по другой дороге, чтобы сбить со следа погоню.

Густая тяжелая тишина вновь плотно окружила десятерых оставшихся. Кажется, что война отступила, ушла куда-то далеко во мрак пустыни. Проходит полчаса. Все. Можно сниматься, скользнуть в темноту, раствориться в ней и еще раз обмануть подстерегающую тебя смерть.

Партизаны уже перевалили каменистую гряду холмов, когда где-то сбоку закашляли, заскрипели минометы израильтян. Львенок сразу узнал их голоса и бросился к командиру. Взрыв мины ударил сзади неожиданно. Короткий, полный злобы визг, и куски металла в бешенстве рвут еще не окрепшее тело подростка. Так из-за угла предательски наносит удар кинжалом трус.

Партизаны идут медленно, по очереди передавая друг другу носилки. Первая четверка, вторая, первая, вторая, и так каждые полчаса. Полуденное солнце заливает потом глаза, сухой воздух раздирает горло. Усталость громко стучит в висках, и кажется, что земля плавно колышется под ногами. Львенок смотрит в небо, разорванное на белые и голубые лоскутки. И представляются ему тенистые дороги, пролегающие под трепещущей ветровой дрожью листвой, холодная, как лед, вода, что течет по деревянным желобам, переливаясь всеми цветами радуги, — его земля, его родина.

...Он появился в отряде недавно. Родители его погибли, и командир, который знал их, решил взять Львенка в отряд, несмотря на возраст. Мальчишка стал солдатом. Он делал все, что и взрослые: стоял на часах, изучал оружие, ходил в рейды, разбирал развалины домов после бомбежки. Партизаны заметили, что Львенок никогда не расставался с длинным ножом из дамасской стали . Говорили, что нож достался ему от деда. В свободную минуту он вытаскивал его из ножен, точил и подолгу чистил. Украдкой от всех поглаживал нож, как близкого друга, и что-то нашептывал.

Львенка спрашивали:

— Зачем тебе этот нож? Ведь тебе дали автомат...

А он молчал и загадочно улыбался.

...С дальних пастбищ возвращаются овцы. Их копытца, словно дождь, дробно стучат по земле. Пыль медленно ползет вверх и золотится на солнце.

Командир первым подходит к пастуху и приветствует его. Потом появляются остальные. Носилки со Львенком опускаются на землю. Пастух здоровается с партизанами и выжидающе смотрит на них.

— Нам надо немного мяса, — говорит командир. — Хотя бы для него, — он кивает в сторону Львенка. — До лагеря мы доберемся только ночью, а парень ослаб от потери крови.

Пастух скорбно качает головой.

— Хорошо, я дам все, что вы просите… Что с ним? — спрашивает он, подходя к носилкам.

— Это наш Львенок, — поясняет один из партизан. — Израильтяне накрыли нас из минометов, когда мы отходили. Одна мина разорвалась рядом с командиром. А Львенок упал на него и прикрыл своим телом.

Пастух всматривается в лицо Львенка и бормочет:

— Жаль парня... У него доброе лицо и руки пахаря.

— Он мечтал стать музыкантом, — говорит командир.

Вечерние тени вытянулись по каменистой пустыне. Неподалеку с шумом взлетел орел и устремился за добычей, пользуясь последними лучами дневного света. Птица парит в вышине, чуть покачивая крыльями. Снизу орел кажется красным, объятый пожаром вечернего неба.

Солнце быстро скользит за дальние холмы. Остается лишь светлая полоска теплого луча — узкая, как лезвие ножа Львенка, который и сейчас у пояса хозяина. Партизаны сидели вокруг носилок и молча курили, следя за этим последним лучом заходящего солнца. Он призрачно дрожал в воздухе и вдруг мягко коснулся лица мальчика. Львенок поднял руку, словно хотел погладить его. Но рука, почерневшая и высохшая, с не по-детски вздутыми венами, бессильно упала на грудь.

— Потерпи, скоро будем в лагере. Там врач, он тебя спасет. Слышишь, Львенок? Ты на своей земле...

Мальчик, что было сил, стиснул руку командира и тут же выронил ее.

— Все, — прошептал кто-то.

Партизаны встают, стаскивают с головы пропыленные береты.

Прогремел взрыв, и в неглубокую воронку, опустили завернутое в плащ тело.

...Дождь прошел, опустились малиновые сумерки. Мы слушаем песню Халида, которая, постепенно затихая, улетает навстречу сухому пустынному ветру, навстречу зарослям фригана, где кровью сочится закат. Звуки дрожат в сумерках, словно чье-то сердце, вырванное из груди и готовое вот-вот разорваться.

— Как его настоящее имя? — спросил я у Рашида.

— Какое это имеет значение? — вздохнул Рашид. — Настоящих имея тысячи, как и ребят, которых называют у нас львятами.

Вадим Бурлак

Бейрут — Эль-Рашидия — Набатия

Там, где был и не был профессор Челленджер

— Ага, попался, кровопийца!

— Ну, уж этот от меня не уйдет!

— Кусаться?! Вот тебе!

Эти и много других похожих воплей мог бы услышать сторонний человек одной октябрьской ночью 1973 года, окажись он чудом у подножия горы Рорайма, что расположена в Южной Америке, на стыке границ Венесуэлы, Гайаны и Бразилии. Самым удивительным, однако, ему показался бы не тот факт, что ночная схватка происходила в заброшенном уголке Гвианского плоскогорья, за двести километров от ближайшего сколько-нибудь крупного селения, а то странное обстоятельство, что свирепые голоса доносились... сверху, с отвесной скалы. Скала же эта поднималась к плоской вершине горы Рорайма, месту, где нога человека, как это широко известно, не ступала никогда...

У нас еще появится возможность выяснить, кто и почему взялся сражаться не на жизнь, а на смерть в самой неподходящей для этого обстановке. Пока же разберемся, что это такое — Рорайма и чем она интересна.

На Гвианском плоскогорье, а точнее, в месте, которое носит название Ла-Гран-Сабана, разбросано немало гор, которые своей формой всегда привлекали внимание путешественников, попавших в эти края. Это неприступные плато с плоскими вершинами и отвесными стенами, сложенные из красного песчаника. Они возвышаются над окружающей гористой местностью всего на несколько сот метров, но их внешняя доступность обманчива. Мало кто из местных жителей, не говоря уже об исследователях из других стран, смог взобраться по нависающим склонам и посмотреть, что же там, наверху...

Таких образований, словно вытесненных из глубин земли мощными тектоническими процессами, не столь уж много на земном шаре. В Эфиопии, например, они называются амбы, в Венесуэле — мезас, или столы. Индейцы же именуют их по-своему — тепуи. Первым из европейцев, кто увидел и описал мезас, был Роберт Шомбурк, путешествовавший по Гвиане в 40-х годах прошлого века. Он-то и отметил, что один из самых высоких «столов» носит у индейцев название Рорайма. Как было установлено значительно позже, это плато возвышается над уровнем моря на 2772 метра.

При первом же взгляде на фотографию любого из мезас на память моментально приходит читаный-перечитаный в детстве роман Артура Конан-Дойля «Затерянный мир». Действительно, только такие плато и могли послужить ареной, на которой развертывались фантастические события знаменитой книги. Но вот вопрос: какое из них имел в виду Конан-Дойль? И подразумевал ли он вообще под «страной Мепл-Уайта» какую-либо определенную гору? Вдруг эта страна — всего-навсего вымысел, основанный на рассказах различных исследователей, побывавших в Южной Америке в конце прошлого века?

Большинство литературоведов решительно отвергают последнее предположение. Да, — говорят они, — страна Мепл-Уайта имела реальный прототип. Это плато Рикардо Франко Хиллс. Правда, оно расположено не на севере Бразилии, а на границе ее с Боливией, но ведь именно там побывал в 1908—1909 годах известный путешественник Перси Гаррисон Фосетт; впоследствии он рассказал о неприступном плато Конан-Дойлю, а уж потом тот написал свой роман. На это будто бы прямо указывают и строки из книги Фосетта «Неоконченное путешествие».

Попробуем внести в ситуацию коррективы и зададимся таким вопросом: стал бы Конан-Дойль брать в качестве таинственного «затерянного мира» уже известное и покоренное (кстати, тем же Фосеттом еще до встречи с писателем) плато?

Помимо всего прочего, отметим следующее: экспедиция Джорджа Эдуарда Челленджера, как известно из книги, провела в «затерянном мире» вторую половину августа и начало сентября, причем «летописец» группы — Эдуард Мелоун — отмечал, что они наслаждались там «чудесными летними вечерами». Но ведь горы Рикардо Франко расположены примерно в 15° к югу от экватора, и, таким образом, в августе—сентябре там конец зимы—начало весны! Очевидно, прототип страны Мепл-Уайта следует искать в северном полушарии. Попробуем это сделать, а для того, чтобы наша «экспедиция» стала более увлекательной, предпримем подряд два путешествия: одно с профессором Челленджером в... ну, скажем, 1911 году, а другое — с группой английских альпинистов в 1973-м, ибо есть все основания предполагать, что эта группа стала первой в истории путешествий экспедицией, которая побывала в «затерянном мире» Конан-Дойля.

Итак, 16 июля 1911 года профессор Челленджер, профессор Саммерли, охотник лорд Джон Рокстон и Эдуард Мелоун вышли на паровом катере «Эсмеральда» из Манауса. «Первые три дня наш катер держал курс на северо-запад, вверх по течению». Из этой фразы можно сделать сразу два вывода. Во-первых, судя по направлению, экспедиция плыла не по Амазонке, а по ее притоку Риу-Негру, который выше Манауса, более широк, чем собственно Амазонка. А во-вторых... во-вторых, уже этот начальный этап путешествия ясно говорит: Челленджер держал курс к Гвианскому плоскогорью, ибо для того, чтобы отправиться к Рикардо Франко Хиллс, ему предстояло следовать как раз по основному руслу, а еще лучше — по Мадейре или Тапажосу, то есть на юго-запад.

Но продвинемся дальше. «На четвертый день после нашего отплытия из Манауса, мы свернули в один из притоков, который в устье почти не уступал по ширине самой Амазонке...» Заметим, что Риу-Негру здесь подменена Амазонкой намеренно: к подобным нехитрым уловкам Мелоун прибегал, чтобы публика не догадывалась об истинном маршруте экспедиции. А вот что касается притока, «не уступающего по ширине», то этот намек слишком прозрачен. У Риу-Негру есть только один такой приток — Риу-Бранку, ответвляющийся почти точно на север...

Далее было относительно спокойное плавание по Риу-Бранку, затем — пороги, и наконец, когда «Амазонка была уже по меньшей мере в сотнях миль позади», — еще один приток: «тихая неглубокая речка с песчаным дном», по всей видимости, Котингу. Через несколько дней от передвижения по воде пришлось отказаться: речка стала мелеть. Двигаясь вдоль ее русла, миновав трясину, а затем и усеянные валунами холмы, Челленджер и его спутники «прошли по откосу среди пальм, преодолели заросли бамбука, спустились на равнину, поросшую древовидными папоротниками...». Перевалив через вторую гряду холмов, они «увидели узкую долину, густо заросшую пальмами, а за ней длинную линию красных скал...».

Что же это за красные скалы? Со всей ответственностью можно заявить: это Рорайма, да-да, та самая Рорайма, с которой мы так предвзято начали повествование. Следуя маршрутом Челленджера, только к ней и можно выйти: соответствует профиль местности, да и Котингу начинается где-то рядом. Больше того, ни к какому другому «столу» выйти от Котингу, не пересекая русла прочих местных рек, невозможно. А ведь экспедиция Челленджера, расставшись с последним притоком Риу-Бранку, никаких иных рек, как явствует из текста, не встречала.

Указания, разбросанные в романе, при чтении с картой в руках словно преображаются: из туманных привязок к местности они превращаются в нечто похожее на знаки уличного движения. Руководствуясь ими, можно выйти только в определенное место, и место это — не что иное, как один из самых высоких венесуэльских мезас, оставшийся непокоренным и через сорок лет после смерти автора «Затерянного мира».

Возникает вопрос: откуда Конан-Дойль мог так хорошо знать континент, где он никогда не был, а на этом континенте — район, где не был даже его «информатор» — майор Фосетт? Постойте! А Роберт Шомбурк? Ведь он поднимался именно по Риу-Негру и Риу-Бранку и вышел точно на Рорайму! Его отчет был опубликован, а Конан-Дойль — этому есть свидетельства — тщательно изучал все написанное очевидцами о Южной Америке.

«...Наша экспедиция была на пути к горе Рорайма... — обширному плато, поднимающемуся на высоту 9000 футов, что лежит на пересечении границ Гайаны, Венесуэлы и Бразилии. Плато обрамлено нависающими утесами, сложенными из твердого красного песчаника и прочерченными водопадами. Эта высшая точка Гайаны — одно из последних неисследованных мест на земле...» Что это? Отрывок из набросков к роману Конан-Дойля? Не вошедший в книгу абзац с точным указанием координат страны Мепл-Уайта? Ни то и ни другое, хотя в романе есть описания, чрезвычайно похожие на приведенный кусок. С этих слов начинается отчет об экспедиции, предпринятой английскими альпинистами осенью 1973 года с важной целью: покорить наконец-то легендарный «затерянный мир» и раз и навсегда выяснить, что скрывает от глаз человека очередное «белое пятно» нашей планеты.

В этом месте нашего рассказа мы распрощаемся с профессором Челленджером, но зато познакомимся с его преемниками.

Англичан было пятеро — все заядлые скалолазы и мастера альпинизма. Возглавил экспедицию Дон Уилланс, в свое время принимавший участие в восхождении на Джомолунгму. Джон Браун, не менее признанный ветеран, считается в Англии лучшим скалолазом. Мо Антуан известен тем, что облазил немало гор в Патагонии. Был в группе и свой антрополог (программа включала не только спортивные и, так сказать, «литературные» цели, но и чисто научные: этнографические, зоологические, ботанические) — Майк Томпсон, предпринявший в 1970 году восхождение на Аннапурну. Остается упомянуть еще двоих: англичанина Хеймиша Макиннеса, корреспондента газеты «Обсервер», и шестого члена основной группы — 60-летнего ботаника из Гайаны Адриана Томпсона. Последний в силу своего преклонного возраста не собирался штурмовать Рорайму, но зато лучшего знатока местных лесов Уиллансу трудно было бы найти, и вряд ли переход к Рорайме закончился бы удачно, не будь в составе экспедиции этого скромного эксперта по орхидеям, не раз, впрочем, странствовавшего по индейским тропам в Венесуэле и Бразилии.

Индейцы-носильщики увеличили численность группы до 27 человек. Вот в таком составе экспедиция и вышла в начале октября к подножию Рораймы, совершив на последнем «неальпинистском» этапе путешествия недельный переход по крутому, заросшему лесом склону, вздымавшемуся на высоту 1800 метров.

Хотя сухой сезон еще не кончился, постоянно моросил дождь. Настоящие тропические ливни обрушиваются здесь с середины ноября, и к этому времени альпинисты должны были во что бы то ни стало выйти на вершину, иначе восхождение оказалось бы обреченным на провал. На каждом шагу во время перехода ноги проваливались в чавкающую трясину. Это было хуже всего, ибо сырость в ботинках неизбежно приводит к лихорадке, а избавиться от столь явной угрозы можно было единственным способом: прежде чем обуться, обертывать ноги пластиковыми мешками.

В конце концов лес остался позади. Перед путешественниками открылся шестисотметровый откос, увенчанный гребнем, который носит здесь величественное имя — Эльдорадо, а дальше высились отвесные красные стены «затерянного мира», окаймленные сверху густым туманом испарений. На границе леса и откоса и был разбит базовый лагерь, но, прежде чем начать восхождение, необходимо было научиться мерам защиты против ядовитой живности, кишмя кишевшей в лесу и на скалах. И в этом альпинистам существенно помогли индейцы-носильщики. Они обладают особым чутьем, которое по-английски именуется «буш-сенс», — в дословном переводе «чувство кустарника». Это чутье появляется только после длительного общения с сельвой, и, естественно, англичане не могли похвастаться, что возымели его в полной мере. Следуя подсказкам индейцев, они каждое утро перетряхивали одежду и обувь, учились не трогать лежащие на земле листья деревьев и не хвататься за ветви в поисках опоры. Любое неосторожное движение или потеря бдительности грозили атакой одного из представителей «нечисти» — так путешественники с первых же дней окрестили свое ядовитое окружение. А нехватки в подобных «представителях» явно не ощущалось.

Пятеро альпинистов еще не успели выйти к подножию отвесных скал и начать восхождение, как случилась первая большая неприятность. Исчезли несколько проводников, а с ними — большой запас продовольствия и часть необходимого альпинистского снаряжения. Без нескольких связок и пары ботинок с «триконями» еще можно было обойтись, но не осталось ничего из питья — ни чая, ни кофе, а вскоре пришлось сократить рацион питания до трех ложек риса в день. На счастье путешественников, отвар из листьев пальмы, в изобилии росшей вокруг, оказался вполне съедобным, и, обжигаясь им по утрам, альпинисты неунывающе заявляли друг другу, что по вкусу «пальмовый чай» мало чем отличается от жасминового.

Гораздо хуже дело обстояло с мясом. Правда, индейцу Филипу, по прозвищу «Охотник», удалось подстрелить тапира и пару диких свиней, но если учесть, что компания была великовата, а аппетиты у всех высокогорные, то станет ясно: покорение Рораймы нельзя было откладывать ни на день.

Итак, пятеро альпинистов вскарабкались на гребень Эльдорадо и навели бинокли на отвесный «лоб» «затерянного мира». Взгляду их предстали несколько заросших кустарником и — без сомнения! — наводненных скорпионами карнизов, в остальном же стена напоминала высоченный — в 140 этажей — кирпичный брандмауэр. Правда, с одной разницей: по брандмауэру, даже самому глухому, можно забраться на крышу, используя щели между кирпичами; здесь же в бинокль зацепки не просматривались. Помимо всего прочего, эта стена была основательно вымочена дождями (они шли по пятнадцать часов в сутки) и потоками воды, изливающейся с вершины. Как писал Макиннес в отчете об экспедиции, появившемся в «Обсервере», «все вело к тому, что Рорайма заставит нас показать альпинизм самого высокого класса, да еще в самых «мокрых» условиях на белом свете».

Первыми вышли на скалу двое: Мо Антуан и Майк Томпсон. Они успешно преодолели нависающий над подножием и очень ненадежный по виду козырек, затем прошли с полсотни метров по вертикали и наконец добрались до крохотного уступа, где стало возможным закрепить веревки. Оттуда очередной бросок сделала следующая пара. На обнаруженном ею карнизе, расположенном чуть выше, росли аппетитные кочанчики каких-то растений, и место второй передышки получило название «капустной грядки». Так, меняясь парами, альпинисты ползли по стене весь день. Пробивали шлямбурами отверстия в крепчайшей породе (даром что песчаник!), вставляли расширяющиеся скальные крючья, закрепляли веревки и снова ползли, тратя на иной десяток метров драгоценные часы. К вечеру скалолазы закрепили веревки в высшей достигнутой ими точке и дюльфером спустились на самый широкий из пройденных карнизов. Он варьировал по ширине от 30 сантиметров до трех метров и был защищен от нескончаемых потоков воды неким подобием козырька. Впрочем, на этом удобства кончались и начинались сплошные неприятности. Пологий карниз был просто-таки перенаселен скорпионами, сколопендрами и пауками. И поэтому получил вполне справедливое прозвище — «терраса тарантулов». За день было пройдено чуть больше ста метров из четырехсот.

После короткого совещания, проведенного на площадке шириной метра полтора, путешественники постановили: на ночь в лагерь не спускаться, но скоротать время до утра в обществе тарантулов. Более опрометчивого решения не придумаешь! Загадочные фразы в самом начале нашего рассказа и есть нечто вроде «фонограммы» этой ночи: руководитель группы Дон Уилланс, презирая «нечисть», задумал спать не в крохотной палатке, а прямо на скале. Так он и «презирал» ее до утра, не смыкая глаз и сражаясь с легионами пауков, скорпионов, многоножек, муравьев и прочих потревоженных и возмущенных непрошеными гостями жителей террасы.

Утром после бессонной ночи Мо Антуан решил исследовать трассу следующего броска. В то время как его товарищи пили «капустный» чай и закусывали варево макаронами, Мо ползал, распластавшись, над их головами по скале в поисках зацепок. С гребня Эльдорадо было заметно, что в этом месте над карнизом расположено некое напластование, весьма напоминающее очертаниями Африку на карте мира. Так оно и было названо — «Африка». Теперь же, с «террасы тарантулов», стало видно и другое: напластование нависало над карнизом, а мест, где можно было бы зацепиться, насчитывалось всего... одно. И опять пошли в ход шлямбуры, потянулись изнурительные часы под капающей, хлещущей, секущей водой.

Два дня альпинисты искали путь к вершине «Африки», а когда нашли, то Антуану понадобился еще день, чтобы преодолеть нависающий где-то в районе «Марокко» острый уступ, который высовывался из стены метров на пять.

Именно во время штурма «Африки» и случилось одно происшествие, которое едва не стало гибельным для Хеймиша Макиннеса.

«Я ужаснулся, — пишет он, — когда увидел, что прямо надо мной веревка почти перетерлась. Я был в это время у самого лезвия нависающего уступа. В следующее мгновение я передвинул карабин вверх, но он не пожелал схватить веревку: оболочка нейлонового троса съехала вместе с карабином, и белые внутренние нити начали тереться о выступ.

Я закричал. Дон, который располагался чуть выше на едва заметном карнизе, глянул вниз. «Ради всего святого, — сказал он, — поспеши подняться, пока она не оборвалась!» Рядом болталась спасательная веревка, но и она была в таком же плачевном состоянии. Я осторожно перенес вес тела на стремя, прикрепленное к ней, и после пятиминутной агонии утвердил ногу на выступе шириной в полтора дюйма. Застрял я там на целых шесть часов, пока Джо и Мо пробивались вверх по «мокрому дымоходу» — вертикальному бездонному желобу, по которому сверху стекала вода и где нашли убежище множество растений. Весь день напролет растения, вода и насекомые не давали мне покоя.

В пять часов, когда уже почти совсем стемнело, Джо крикнул сверху: «Мы спускаемся. Дальше пути нет». Поднялся ветер. Он дул со скоростью 60 узлов. Используя новую веревку, свободный конец которой развевался горизонтально, я спустился дюльфером к основанию «Африки».

От потоков воды пострадал не один Макиннес: вымокли до нитки все пятеро. Но больше всего досталось Джо Брауну после его исследований в «мокром дымоходе». Очередная ночь на «террасе тарантулов» показалась путешественникам и вовсе немыслимой: ветер норовил сбросить рюкзаки вниз, а его реву вторил шум водопадов, низвергавшихся справа и слева от палатки.

Утром была выпита ставшая уже традиционной порция «капустного» варева, и дальнейший шаг ни у кого не вызывал сомнений: веревки изношены, буря не думает стихать, пора спускаться.

«Основная цель экспедиции висит на волоске, — сообщал в «Обсервер» Макиннес. — Мы измотаны, а Рорайма — определенно крепкий орешек, и раскусить его непросто. Когда скала выглянет из-за тумана и мы сможем заново изучить ее верхнюю часть, вероятно, нам удастся обнаружить какой-нибудь новый надежный уступ, пригодный для ночевки».

Такой уступ был найден. Правда, только через три дня после «постыдного бегства со скалы», как путешественники назвали урок, преподанный им Рораймой. Новый карниз располагался всего шестью метрами выше «мокрого дымохода», но он оказался сухим, и ведущие — Браун и Антуан, — преисполнившись надежд, с новыми силами стали карабкаться вверх. От ближайшего уступа их отделяли всего лишь десять метров. Ах как заманчив и близок был этот крохотный выступ — рукой подать! Они даже заблаговременно нарекли его звучным именем — «Зеленая башня», но... стена и не думала сдаваться. На злосчастные десять метров потрачено четыре часа, а вторая пара — Уилланс и Макиннес (Майк Томпсон повредил ногу и потому остался в базовом лагере) — добралась туда только через два дня. На скорую руку соорудили навес и прибили его колышками к стене: наступала ночь, еще одна ночь на скале,

К этому времени штурм продолжался уже 16 дней, но путь, который прошли альпинисты, едва ли намного превышал 300 метров, то есть на каждый день приходилось в среднем метров по двадцать. Оставалось еще сто...

На следующее утро, в воскресенье, Дон Уилланс предложил новый план. «Мы должны одолеть Рорайму сегодня, и ни днем позже! — заявил он товарищам. — Веревки у нас закреплены всего в двухстах футах от вершины. Мы с Хеймишем поднимаемся до этого места, а оттуда двигаемся дальше: там есть расщелина, очень похожая на «мокрый дымоход», но, по-моему, зацепки там найдутся...».

Действительно, поднявшись метров на сорок, Дон и Хеймиш обнаружили небольшой уступ, где Мо предварительно укрепил веревки, и расщелину. Только новый «дымоход» был еще хуже первого. Он нависал над головой и до самой вершины не обещал ничего похожего на карниз.

В отчаянии Макиннес отбил от скалы увесистый осколок, привязал, к нему веревку и метнул вверх. Вдруг зацепится за что-нибудь? Как ни слаба, как ни смехотворна была надежда, но... попытка удалась! Камень прочно застрял в «дымоходе». Пройден еще десяток метров, и еще один. Забыв про скорпионов и пауков, цепляясь за каждый кустик, за каждую веточку, Уилланс и Макиннес карабкаются все выше и выше.

Всего один бросок отделяет их от соблазнительно близкой вершины, но... силы уже на исходе, и измученные альпинисты спускаются на Зеленую башню.

Первым человеком, ступившим в «затерянный мир», стал Мо Антуан. Это произошло в 13 часов 30 минут 28 октября 1973 года.

Впервые за много дней выглянуло солнце. Какая же она, страна Мепл-Уайта?

«Плато оказалось монолитной скалой с весьма замысловатыми очертаниями в плане. На плоской поверхности возвышались похожие на грибы холмики и виднелись ложбинки-блюдечки, образовывавшие естественные водяные сады. Мы были изнурены всеми этими днями на стене, а вскоре после того, как мы взобрались на вершину, хлынул такой ливень, что через считанные минуты все промокли до костей. Обнаружилось, что вершину отделяют от ближайших скал очень глубокие и широкие расселины, и пересечь их, не имея веревочных лестниц, невозможно.

Мы были рады, что долгая борьба закончена; восхождение оказалось более серьезной проблемой, чем мы ожидали, и, чем выше мы взбирались, тем больше нас одолевали сомнения — вплоть до последней сотни футов — в успехе дела. В пять часов мы уже покинули плато...»

Итак, гора Рорайма перестала быть «белым пятном». Естественно, никаких игуанодонов, птеродактилей, стего-, ихтио- и прочих «завров» там не оказалось. Вымыслу Конан-Дойля путешественники не смогли противопоставить ничего, кроме разве что черных бабочек и черных лягушек, которые водятся на вершине в изобилии.

Но разве дело в живности, доисторической или прочей? Или в том, что на Рорайме не оказалось ни внушительных водопадов, ни головокружительных каньонов? Разве не самое важное — тот факт, что «затерянный мир», легендарная страна Мепл-Уайта наконец «найдена», покорена и может быть в точности нанесена не только на обычную географическую карту, но и на карту географических открытий — единственную из всех карт, где «белые пятна» означают не снега и не ледники, а места на нашей планете, еще не пройденные человеком?

В. Бабенко

Человек идет на эксперимент

Это случилось осенью на Камчатке. Воздух, летящий с моря, визжал, рвал с камней мох, сек снегом лицо. Кристаллы его были остры, как гвозди. Через несколько дней, когда наступило затишье, на перевале нашли застывших геологов... Девчонка и двое здоровых мужчин, о которых принято говорить «косая сажень в плечах». Сквозь дым пурги, голодные, ослабевшие, много дней пробивались они на главную стоянку. Оставался всего пустяк: от перевала вниз полтора километра — четверть часа для человека со свежими силами. Но злой верховик, ударивший в лицо с Берингова моря, согнул людей. Они искали спасения в кукулях — спальных мешках из оленьих шкур. Уже развязали ремни и тесемки, но заползти не смогли. Ветер закостенил их. Но в наметах снега кое-где синели следы оленя...

Вадим Трифонов много думал тогда. Почему олень не замерз? Неужели зверь выносливее человека? А не могут ли специальные тренировки сделать человека «железным»? Пришла мысль: дело, которое он считал важным только для себя, имеет значение для многих людей.

Над собой Вадим давно проделывал «всякие штучки». В одежде окунался в прорубь и давал ветру превратить одежду в ледяной панцирь. А еще мог голодным (не ел специально!) идти по тайге с тяжелым геофизическим прибором двенадцать-пятнадцать часов кряду и вместо отдыха ворочать потом до полуночи бревна и рубить дрова.

После случая в камчатских горах он стал подходить к своим занятиям как исследователь. Объектом наблюдений и опытов служил собственный организм. Писал в тетрадях: «Утренние и вечерние обливания холодной водой стали привычными. Но главное не это. Теперь вменил себе в обязанность раз в неделю выходить раздетым, в одних плавках, на воздух, обтираться снегом в любой мороз, а холода в этих местах порядочные: 50—55 градусов ниже нуля! Стою на снегу до тех пор, пока можно терпеть физическую боль в замерзающих пятках, пальцах ног. Только тогда бегу в дом, в тепло, где уже заранее приготовлен тазик с водой для отогревания рук и ног...»

В геологических экспедициях Вадим старается брать на себя двойную нагрузку. Чем труднее, тем лучше! И когда он оказался у берегов Ледовитого океана, то воспринял это как подарок судьбы.

Одно дело — Камчатка, ветры в заливе Корфа, другое дело — льды Ванкарема, суровая естественная лаборатория. Здесь даже в самый разгар лета по синим просторам воды между островом Айон и бухтой Певек плывут облаками льды...

Любопытные белые медведи замечали много странностей за людьми, но к такому они еще не привыкли: голый человек ложится животом на льдину, ныряет и плавает, как сивуч. Ворочает на берегу камни и, разгоряченный, снова бросается в холодную воду.

На тюленей и белых медведей Вадим не обращал внимания, но от людских глаз во время опытов уходил подальше. Даже местных жителей, добродушных чукчей, он стеснялся. Кому приятно прослыть за сумасшедшего?

От охотника Вадим однажды услышал такую историю: шел человек по зимней реке, оборвался в талец, простудился, сильно заболел и умер. В этом было что-то похожее на случай в горах Камчатки. Из своих опытов» Вадим Трифонов сделал вывод: к смерти в подобных случаях человека приводит не сама неизбежность, а страх смерти. В тридцатиградусный мороз, ночью человек упал в талец — он испугался. Сработали атренирация организма и страх.

С наступлением зимы Вадим моделирует «падение в талец». В тетради появляется новая запись:

«...Рабочий день окончен, шесть часов вечера. Мороз сегодня отличный — минус 33 градуса. Как по заказу! Предстоит эксперимент. Ел я только вчера, в обед, а следующий прием пищи я наметил на завтрашний вечер. Так нужно. С восьми часов вечера первый этап опыта — небольшая физическая нагрузка, рваный бег (бег — быстрый шаг — бег) с грузом в десять килограммов. Расстояние — шесть километров. Одежда: костюм хлопчатобумажный, шерстяные носки, кирзовые сапоги, тонкий свитер, шапка, брезентовые рукавицы. Груз — железная болванка. Бегу по тракторной дороге в сторону лесосеки, откуда возят дрова для поселка. На пробежку уходит один час. Возвращаюсь домой и до двенадцати часов ночи читаю. На короткое время ложусь поспать. Подъем в два часа ночи. Приступаю к основной части опыта. Одежда согласно условию: тонкая рубашка, трикотажные брюки, носки, куртка из хлопчатобумажной ткани, простые рабочие ботинки. Это все. Рукавицы и шапку я оставляю дома.

На электроплитку ставлю таз с водой, выхожу на улицу, прихватив топор. Все кругом залито лунным светом. Бегу опять по той же тракторной дороге. Мороз крепчает — пощипывает нос, щеки, уши. Отбегаю от поселка с километр и сворачиваю с дороги влево. Пробираюсь по глубокому снегу через кусты к сопке, возле которой протекает речка. До середины декабря здесь обычно не замерзает полынья, но сейчас белеет лед, так что топор я взял не зря! Разбиваю лед так, чтобы лечь в воду во весь рост. Затем откладываю в сторону топор, расстегиваю на груди куртку и рубашку, чтобы потом свободно просунуть под мышки обе руки одновременно. Это будет единственным местом, где я смогу отогреть руки, — одежда после купания замерзнет, станет жесткой как панцирь.

Шагаю в воду. Мелко — вода доходит до колен. Мысленно считаю: один, два, три... определяю время, когда вода проникнет через одежду и обувь. Досчитал до двадцати шести, прежде чем вода заполнила ботинки, дошла до пальцев ног. Теперь ложусь вниз лицом. Голова приподнята над водой. Она просачивается к телу через восемнадцать секунд, но я считаю до тридцати. Переворачиваюсь на спину и лежу еще пятнадцать секунд. После этого окунаю голову, встаю и выхожу на берег, в снег. Самочувствие нормальное. Пульс ровный, в мыслях никакой сумятицы. Руки немного окоченели. Прячу их под мышки. Одежда покрывается тонкой ледяной коркой. Чтобы замерзнуть побыстрее, ложусь в сугроб. В местах, где одежда особенно близко прижимается к телу, чувствую сильное жжение. Поднимаюсь, бегу в сторону поселка. На половине пути останавливаюсь, стою минут пять неподвижно — грею руки. Холод все настойчивей пробирается к телу, волосы на голове смерзлись панцирем. Снова бегу. Только бы никого не встретить! Одежда трещит на ходу.

Вот и дом. Вода в тазу горячая. Беру кружку и первым делом лью горячую воду на шнурки ботинок, на петли пуговиц куртки и брюк. Только теперь могу снять обледеневшую одежду. Руки отогреваю прямо в тазу, плескаю горячую воду на грудь и шею. Обнаженный выхожу на улицу, растираюсь снегом и уже в комнате делаю физические упражнения. Время — три часа сорок минут ночи. Ложусь спать.

Встаю около пяти часов утра. Натягиваю мокрую одежду, иду на воздух, около двенадцати минут бегаю, хожу, стою на месте. На этом опыт кончается. Можно спокойно спать, а в восемь утра — подъем, зарядка, обтирание снегом — к девяти надо быть на работе».

Летом тренировки не прекращаются: «Сегодня с утра льет холодный дождь. Несколько раз ложился под дождь на землю на полтора-два часа».

Друзья принимают Вадима за чудака. Скрывая от них свои опыты, он в то же время понимает, что надо найти единомышленников, может быть, даже связаться с кем-то из ученых.

Однажды Вадима обрадовал журнальный очерк о некой «лаборатории выживания». Значит, есть такая лаборатория?! Она изучает воздействия перегрузок на человека, приспосабливаемость организма к жизни в самых тяжелых, экстремальных условиях. Огорчало только то, что эта лаборатория относится не к «земному» ведомству. Поле ее внимания — космос. А разве многие земные профессии не требуют крепких, выносливых людей?

Вадим получил очередной отпуск, и весь этот отпуск потратил на поездку в Москву.

Встреча с ученым человеком не принесла радости. Кандидат наук никак не мог понять, что надо этому парню с лицом спортсмена. Плавает в ледяной воде, начал ходить по сугробам в лютый мороз, выдерживает голодание и физические перегрузки — ну и что? Бывает! Сюрприз генетики, особый склад организма. Людей, не восприимчивых к простуде и с удовольствием плавающих в ледяной воде, называют «моржами». Это не ново...

На следующий год Трифонов поехал в Читу погостить у матери. Здесь мы и познакомились. Свою «морозоустойчивость» Вадим демонстрировал на озере Кенон.

В разговоре выяснилась интересная деталь из его биографии. В детстве он был «задохликом». Водить по больницам его начали с трех лет — с того дня, когда его покусала на улице дурная собака. В школе он всегда первым подхватывал грипп. Каждую зиму мучили ангина, насморк.

После школы он избрал профессию геолога. В тайге легче прятать от людей свою хилость. Ему опротивело ходить по врачам. В тайге Якутии летом без накомарника и штормовки нельзя сделать и шагу — закусает гнус-кровосос, но Вадим ходил до пояса обнаженным. Разгоряченным бросался в ледяную воду озер.

И странное дело. По медицинским законам Вадим должен был бы «сыграть в ящик». Но Трифонов замечал, что день ото дня здоровеет. Окрепшие мускулы стали бугриться, о гриппе и насморке он забыл совершенно. Случайные опыты по закалке превратились в систему...

Кенон, конечно, не Ледовитый океан и даже не Берингово море. Нет здесь белых медведей, да и ветры потише. Но морозы доходят зимой до сорока градусов. Бывает и больше. В тот день было чуть меньше сорока. С одного берега Кенона подступают дома Читы, с другого — железная дорога. Стаями пингвинов чернеют на льду озера рыбаки. Для купания Вадим выбрал самый дальний безлюдный угол. Вырубил во льду прорубь. Мороз добирался до моих ног сквозь толстые подошвы и стельки из войлока. Я топтался вокруг проруби, чтоб не замерзнуть. Вадим спокойно расхаживал босиком. Всю свою одежду, кроме плавок, он давно уже снял.

В проруби Трифонов долго и с наслаждением плескался, потом нырнул с головой. Кожа Вадима стала красной, от спины шел пар, будто он только что вышел из бани. На концах волос наросли сосульки. Он лег животом вниз, как это делают любители позагорать на горячем песке. Но здесь вместо песка был лед...

Потом Вадим вышел на берег и несколько минут ходил босиком по сугробам. По снегу перебегали цветные искры. Вадим уютно полежал в мягком сугробе. Спокойная улыбка и удобная поза отдыхающего человека на миг создали обманчивое впечатление: стоит лето, человек загорает, а цветные блестки на снегу — цветы саранок и лилий.

Мне подумалось, что с таким же спокойствием и наслаждением отдыхает на снегу олень. Значит, человек может быть как олень — не бояться холода, пурги, ледяной воды, перегрузок?

Я спросил у Вадима, как сказываются эти необычные занятия на его работе. Засмеялся: «Плохо!» Плохо в том смысле, что становишься в стае белой вороной. Рабочие нормы рассчитаны на обычного человека, а закаленный во всех отношениях организм способен без малейшего для себя вреда выдерживать двойную-тройную нагрузку. Бывало так: с тяжелыми приборами он идет по тайге и горам по пять-семь часов кряду без отдыха, без обеда. Но ведь с ним бригада! Люди не могут войти в его ритм, начинают думать, что он нарочно мучает их гонкой. Случалось, что с ним отказывались ходить в маршрут. Людям было трудно.

Назавтра мы встретились с Вадимом снова. От долгого пребывания на льду Кенона я посинел и кашлял. А Вадим выглядел веселым и свежим. От обычных людей он отличался цветом лица и блеском коротко стриженных волос. Кожа его лица была красноватой, каленой, а блеск волос напоминал блеск пера птиц, обитающих в полярных морях.

В тот же год из Магадана Вадим перевелся на работу в Хабаровск. Зима еще не кончилась, и он продолжал свои занятия по воскресным дням на льду Амура. Как он ни прятался от людей, хабаровчанам стала известна его необычная «морозостойкость». Закаленностью Вадима заинтересовался профессор Чулков. Вадим нырял в ледяную воду Амура в одежде и без одежды, ложился в мокром трико на снег и снова нырял в талец. Профессор измерял частоту дыхания, пульс, давление и дивился здоровью «снежного человека». В Хабаровске Вадим попал на почти интендантскую работу.

И конечно, ему не могут сейчас не сниться синие льды Берингова моря, вечные снега вершин Сихотэ-Алиня, холодные соленые ветры над Ванкаремом. Ванкарем — чукотский поселок на берегу Ледовитого океана, где он впервые ощутил в запахе ветра близость Арктики.

Написав этот очерк, я показал его Трифонову. Вадим сказал с усмешкой: «Уж как-то у меня все гладко получилось!» На самом деле система закалки далась ему трудно. Были срывы, разочарования, недомогания, сомнения. Но чтобы преодолеть себя, ему пришлось ломать прежде всего свой характер. А характер у него был скверный, даже безобразный — Вадим просил это особо подчеркнуть. Он довольно прямо дал понять, что дорога к совершенству начинается с той самой субстанции, которая называется «душа».

Чудачество или научный поиск?

Перед ледяной прорубью, на снегу, в одних плавках восседает в позе факира человек атлетического телосложения. Экзотическая фотография, не правда ли? Честно говоря, ее рекламный вид меня вначале насторожил: кто это — морозоустойчивый супермен или очередная жертва увлечения модным культуризмом, «бегом ради жизни», системой хатха-йоги? Но, ознакомившись с историей «чудачеств» геолога Вадима Трифонова, я изменил свое мнение о нем. Скажу более — он вызвал у меня симпатию и уважение не только как личность, но и как человек, фанатически преданный трудному и необычному своему увлечению. Однако мое отношение к герою очерка требует объективного обоснования, ибо таких мужественных и целеустремленных парней, как Трифонов, немало. Мне кажется, что основным лейтмотивом очерка Н. Янькова является не просто судьба одного человека, сильного и настойчивого, а скорее выяснение нравственного и социального смысла исследований и экспериментов, проводимых человеком на себе и нередко опасных для его здоровья и жизни.

Почему Вадим Трифонов, в детстве «задохлик», решил подвергнуть себя жестокому режиму тренировок и испытаний? Нет, не в целях пополнения общества «моржей» и не только ради собственного здоровья. На перевале в холодный ветреный день, имея спальные мешки и снаряжение, совсем рядом с жильем замерзли еще полные сил геологи, его коллеги. Что это — роковая случайность или закономерный исход бесплодных попыток человека противостоять силам природы? Олень выжил в этих условиях, а люди оказались беспомощными. Впоследствии в дневнике Вадим Трифонов отразит свое отношение к этому трагическому случаю: «К смерти в подобных случаях человека приводит не сама неизбежность, а страх смерти... специальные тренировки могут сделать человека железным». Именно социально-этические корни эксперимента Трифонова показались мне особенно важными.

Несколько слов о научной ценности эксперимента Трифонова, о проблеме выживания человека в аварийной ситуации. Я не думаю, что способность Вадима переносить низкие температуры обусловлена «морозоустойчивыми генами». В основе его выносливости лежат самые обычные механизмы терморегуляции, которые благодаря систематическим тренировкам и закалке стали более подвижными. Произошла адаптация к новым условиям. (К примеру, австралийские аборигены спят обнаженными на земле при температуре воздуха 0—5° С и не страдают от холода.) К сожалению, эксперименты Трифонова с научной точки зрения далеко не совершенны, хотя его нельзя винить в том, что он не измерял у себя температуру тела, кожи, не определял уровня теплопродукции, калорийности потребляемой пищи и величину энерготрат, то есть все физиологические параметры, необходимые для оценки теплового состояния. Остается делать выводы только на основании субъективных данных, приведенных в дневнике Трифонова. Остановлюсь на некоторых деталях: температура воздуха — 30° С, бег с грузом 10 килограммов в течение часа на расстояние 6 километров в одежде, состоящей из тонкого свитера, хлопчатобумажного костюма, шерстяных носков, шапки, рукавиц. В целом условия, вполне подходящие для поддержания высокого уровня теплопродукции и обеспечения минимальной теплозащиты. Ночью купание в ледяной воде, продолжительность сеанса исчисляется минутами и слишком мала для значительного снижения теплосодержания. «Ни дрожи, ни судорог, самочувствие нормальное, пульс ровный, в мыслях ясность». Для тренированного здорового человека, которого ждет дома горячая вода, это совершенно не опасно, с точки зрения общего охлаждения. Что же касается «ледяного панциря», который якобы должен понижать температуру тела, Вадим, вероятно, ошибается: ведь пропитанная водой, смерзшаяся одежда какое-то время сохраняет теплоизоляционные качества.

Адаптация человека к низким температурам обусловлена повышением уровня теплопродукции, подвижностью сосудистых реакции, способствующих улучшению кровоснабжения периферических тканей. Но при длительном действии холоДа физиологическая адаптация теряет свое значение, и тогда главным становятся одежда и укрытие. Купание в ледяной воде, обтирание снегом, как методы закалки, широко обсуждаются в литературе. Большинство специалистов положительно оценивают их. Приемлем ли режим тренировок Трифонова для других людей? Здесь общего ответа быть не может. Все зависит от состояния здоровья, от совета врача. Следует помнить: слепого подражания методам закалки Трифонова быть не должно.

Теперь о психологических особенностях поведения в аварийной ситуации. В очерке подчеркивается, что человека губит не столько холод, сколько страх перед холодом. С этим нельзя не согласиться. Врач Линдеман, переплывший на лодке океан, отмечает, что «основная опасность в самом человеке, очень многое зависит от его душевной стойкости». Страх — нормальная реакция человека на незнакомую, угрожающую его жизни или здоровью ситуацию. Он может оказывать мобилизующее или деморализующее действие на человека, в одном случае тот становится «кроликом», в другом — «львом». Различные реакции людей в стрессовых ситуациях определяются не только особенностями их психики, чертами характера, но и уровнем практических знаний и навыков, необходимых для выживания в аварийной обстановке. Очень часто при равных условиях выживает не тот, кто сильнее и выносливее, а тот, чей опыт позволяет предвидеть опасность и вовремя предупредить ее. Опыт, а вместе с ним и уверенность в своих силах приходят в результате постоянных тренировок, в процессе овладения элементарными приемами выживания в экстремальных условиях. В драматическом поединке Руала Амундсена с Робертом Скоттом победили не смелость и энтузиазм, а четкая организация и расчет, опирающиеся на знание множества мелочей, исключающих неожиданности. Харальд Свердруп, давая характеристику Амундсену, писал: «Он никогда не испытывал судьбу и не брался за решение незнакомых ему проблем без основательной подготовки». Эти слова не мешало бы взять на вооружение поколению молодых исследователей-романтиков, которые собираются покорять полюса и вершины с ходу, не имея должного опыта. Я не склонен относить к ним Вадима Трифонова, ибо его эксперименты по закаливанию вовсе не «чудачества», а маленькое звено в изучении глобальной проблемы защиты человека от внешней среды.

Эта проблема сейчас волнует многих специалистов: инженеров, разрабатывающих оптимальные варианты одежды для защиты от холода, конструкторов, проектирующих утепленные дома для жителей полярных районов или участников экспедиций, наконец, врачей, создающих специальные аварийные рационы и комплекты спецснаряжения для летчиков, космонавтов, геологов, альпинистов, оказавшихся в труднодоступных районах с экстремальными природными условиями.

Опыт, здоровье и знание таких людей, как Вадим Трифонов, нужны сегодня во многих областях жизни.

Николай Яньков, наш спец. корр.

А. Мнациканьян, врач

Этна: вулкан и люди

«Вскоре после того как мы расположились на высочайшей точке Этны, поднялось солнце, открыв пейзаж, воистину не поддающийся никаким описаниям. Горизонт осветлялся, являя нам Калабрию, Мессинский маяк и Липарские острова; курящаяся вершина Стромболи, отстоявшая на семьдесят миль, казалось, была у ног; мы видели целиком весь остров Сицилию с его реками, деревнями и прибрежными портами так, словно глядели на карту... Короче, насколько я могу судить по расстояниям, помеченным на карте, нам открылась панорама площадью в девятьсот английских миль.

Усладив взор великолепным видом (ради которого, по словам спартанцев, император Адриан изволил взойти на Этну), мы заглянули в большой кратер, имеющий около двух с половиной миль в окружности; мы сочли неосторожным обходить его вокруг для более точного измерения, ибо почва в некоторых местах весьма зыбка. Внутренняя часть кратера инкрустирована, подобно Везувию, солью и серой и имеет форму перевернутого конуса глубиной около четверти мили. Досадно, что дым, в обилии поднимавшийся из стен, а также со дна, помешал нам должным образом рассмотреть его».

В таких выражениях более двух веков назад достопочтенный сэр Вильям Гамильтон, чрезвычайный и полномочный посол Ее Величества королевы Великобритании при Неаполитанском дворе, живописал свои впечатления от восхождения на вершину Этны. И, честно говоря, я не чувствую в себе способность лучше передать ощущения от зрелища чередой сменяющихся склонов, гор, долин и моря — картины, открывающейся в ясный день с вершины высочайшего вулкана Европы.

Этна возносится своей круглой спиной над северо-восточной оконечностью острова Сицилия. «Этна» на древнесицилийском наречии означает «гора». Арабы тоже звали ее «джебель» — «гора». Сегодня итальянцы называют Этну ее третьим именем — Монджебелло (1 Монте (итал.) — гора.), курьезное сращение из двух одинаковых по значению слов.

Мои первые восхождения не были столь романтичны, как приключения Гамильтона, Спалланцани или старика Эмпедокла, вулканологов былых эпох, когда всякое путешествие было непременно сопряжено с проникновением в неведомое. Однако и я начинал в те годы, когда не существовало агентов бюро путешествий, отелей и механических подъемников, так же как и толп туристов и тех, кто кормится вокруг них.

В конце 40-х годов Этну еще не «оборудовали», как сегодня. Была одна-единственная узкая дорога, что змеилась до Каза Кантоньера, примерно до отметки 1900 метров, где стояла харчевня. В то время это слово сохраняло изначальный, простой и благородный смысл: место, где путник мог поесть, выпить вина и переночевать. В Катании тогда было в три раза меньше людей, в три раза больше грязи и в тридцать раз меньше «модерна». Бесчисленные деревеньки и городки теснились от побережья до самого подножия Этны, примерно до отметки 800 метров. Подножие горы занимает в окружности сто пятьдесят километров, и на всем этом пространстве вид нищих селений щемил сердце. Лишь природа вокруг цвела во всем своем великолепии. Почва у «подошвы» Этны необычайно плодородна, ибо богата калийными солями и фосфатами, запас которых пополняется свежим пеплом после каждого очередного извержения.

Мы выезжали из старинного дома Доменико Аббруцезе на почти столь же древнем «фиате». Латаный-перелатаный кузов громыхал на каждой выбоине в асфальте, не чиненном с 40-го года. Путь лежал через живописнейшие места — виноградники Флери, Монтероссо, Трекастаньи, Педара. На аккуратных террасах, сложенных из кусков черного базальта, вздымались волнами друг над другом цветущие сады. В Николози мы покупали хлеб, твердый наперченный сыр и колбасу; вино Аббруцезе захватывал из собственного погреба, и, право, лучшего вина не сыскать было по всей Сицилии.

Городок Николози едва-едва избежал гибели в 1669 году, когда из трещины, появившейся в километре выше него, началось самое значительное за двадцать пять веков извержение Этны. Несколько дней подряд раскаленные бомбы с оглушительным ревом вылетали под напором газов из чрева земли и образовали два огромных, почти слившихся конуса, позже окрещенных Монти Росси. Из нижней части трещины в это время текла жидкая лава, пожирая поля, сады, виноградники и деревни густонаселенного края. Все испепеляющий огненный поток неотвратимо полз к побережью. А тут на пути его лежал город Катания...

Суеверный ужас, внушаемый действующим вулканом, у подножия которого вынуждено жить окрестное население, давно укоренился в сознании людей, причем постоянная угроза воспринималась ими как наказание, предопределенное свыше. Это, однако, не мешало им при малейшей возможности противостоять нашествию. В 1669 году катанийцы явили тому прекрасный пример.

Вместо того чтобы без оглядки бежать от стихии, они выступили ей навстречу. Надев кожаные сапоги, закутавшись в смоченные водой бычьи шкуры, они погнали повозки, груженные бочками с водой, к фронту потока, где вступили в яростное сражение, подбадривая себя пением и громкими криками. Люди хлестали огненные ручьи дроковыми метлами, макая их поминутно в бочки с водой, — так они рассчитывали охладить поверхность лавы и остановить ее продвижение. Возможно, операция увенчалась бы успехом, будь у катанийцев возможность довести дело до конца. Но в самый разгар работы на них напали жители Патерно, вооруженные дубинами и вилами. Соседи из Патерно, естественно, не желали, чтобы поток повернул в их сторону и поглотил их земли...

Так лава достигла стен, защищавших в те времена город Катанию. Там фронт остановился на несколько дней, а затем, накопив силы, лава штурмом взяла стены и поползла по улицам, круша дома и храмы, пока наконец не достигла моря.

Именно с той поры существует — не знаю, писаный или неписаный — закон, всю тяжесть которого я почувствовал в 1971 году. Закон этот воспрещает каким бы то ни было способом препятствовать естественному течению лавы: божья или скорее дьявольская воля должна восторжествовать. В случае его нарушения вам грозят неприятности: если отведенный лавовый поток причинит хотя бы скромный ущерб соседям, на вас ложится вина со всеми вытекающими из этого последствиями — привлечением к суду, судебными издержками, приговором, выплатой компенсации и даже вендеттой... Конечно, органы власти в местном или национальном масштабе могли бы добиться отмены архаичного запрета. Но, увы, я на собственном опыте убедился, что те, кто облечен властью, пуще всего на свете боятся ответственности. Когда три века спустя после потасовки между жителями Патерно и Катании в 1971 году я предложил применить кое-какие технические средства, чтобы взять под контроль лавовый поток, то натолкнулся на непреодолимое препятствие, воздвигнутое законом трехвековой давности...

Итак, в Николози, уцелевшем во время исторического извержения 1669 года, мы закупали про запас снедь и встречались с главным проводником Этны «кавальере» Винченцо Барбагалло. Николози в те времена состоял сплошь из домов, сложенных из одинаково мрачных базальтовых плит. Не было еще ни нынешних белых вилл, ни сверкающих металлом и пластиком магазинов и отелей. Тогда это был поселок суровых крестьян-горцев.

Погрузив припасы, мы залезли снова в колымагу Аббруцезе — та оседала под нашей тяжестью, мотор чихал, радиатор со свистом выпускал клубы пара — и наконец трогались дальше между террасами садов по дороге, петлявшей под кронами цветущих каштанов, сосен, древовидного дрока и дубов, среди которых местами выглядывали нежные березки — почти такие же красивые, как в России. На этой высоте земля очень суха: дождевые воды мгновенно всасываются пористой вулканической почвой, так что ключи бьют лишь у подножия Этны; верхняя граница этих ключей очерчивает зону богатейших цитрусовых плантаций.

От Каза Кантоньера нужно было идти пешком. Мы поднимались по пустынной зоне, где среди камней торчала редкая растительность — низкие кустарники, пучки травы астрагала и еще одной травы, название которой я забыл. Ее бархатные подушечки были обманчивы, и это чувствовал всякий, кто пробовал садиться: он тут же вскакивал, весь истыканный жесткими колючками.

Отсюда уже ясно были видны паразитные кратеры вершинной зоны: бесчисленные боковые конусы высотой в десять, пятьдесят, а то и все шестьсот метров. Вместе они довели объем Этны до тысячи кубических километров! Конусы, лежащие с подветренной стороны, заполняются осадками медленно и постепенно. Прочие конусы зависят от спорадических извержений центрального кратера, получая иногда за раз «порцию» вулканических осадков до тридцати метров толщиной.

Так, за двадцать лет, что я езжу на Этну, на моих глазах почти целиком заполнились два конуса на южном склоне: Монте Фрументо Супино и Торре дель Философе Последний не может не волновать исследователя вулканов: ведь именно здесь, как гласит предание, провел свои последние годы прародитель всех вулканологов Эмпедокл. Живший в пятом веке до нашей эры знаменитый ученый, философ и государственный деятель (немыслимое по нынешним временам сочетание) отказался вдруг от всех своих постов, покинул Агридженто и удалился на вершину Этны, дабы посвятить остатки дней наблюдению за вулканической деятельностью. Согласно легенде он построил себе убежище-башню, память о которой стараниями местных жителей сохранилась до наших дней в названии Торре дель Философо — Башня Философа. Еще в XVIII веке здесь виднелись остатки кирпичной кладки, а в 1967 году, когда на склоне начали копать котлован под фундамент бетонной гостиницы-шале, ныне заслоняющей описанную Гамильтоном величественную панораму, были найдены и другие следы. Подобно большинству легенд, предание об Эмпедокле и его башне, возможно, основано на подлинном факте. Не знаю только, правда или нет, что философ, повинуясь зову бездны, бросился в огнедышащий кратер, который изрыгнул назад его сандалии...

Старик Эмпедокл был прозорлив. Изучение механизмов извержения необходимо для понимания хотя бы некоторых закономерностей вулканической деятельности, позволяющих предвидеть внезапные катаклизмы... Этна в данном смысле не представляет опасности: вулкан действует почти непрерывно несколько тысячелетий и уже вследствие этого вряд ли сможет накопить достаточное количество энергии для сверхмощного выброса. Но по всему миру разбросаны без счета уснувшие вулканы. В один прекрасный день они могут проснуться и после нескольких недель или месяцев относительно умеренной активности вдруг разразиться колоссальным взрывом. Подобный катаклизм сметет все вокруг на площади нескольких тысяч квадратных километров. В нашем веке подобные происшествия уже случались дважды, в 1912 и 1956 годах, оба раза, к счастью, в пустынных районах Аляски и Камчатки. Однако аналогичный взрыв в 1400 году до нашей эры сжег остров Тиру в Эгейском море, а на Крите, в 150 километрах от Тиры, уничтожил цветущую крито-микенскую цивилизацию.

Подобные взрывы никогда не происходят в начальной стадии извержения. Поэтому усилия должны быть направлены на то, чтобы вовремя распознать приближение взрыва; это предполагает наличие глубоких знаний о вулканической деятельности, ее механизмах и причинах возникновения. Однако необходимые сведения получить непросто — хотя бы по той причине, что вулканическое извержение, кроме чисто научных проблем, ставит еще и природные препоны: как подобраться к кратеру, как поместить в него датчики? Часто преграды оказываются непреодолимыми.

Парадокс заключается в том, что большинство потенциально активных вулканов пребывает в спячке — а как прикажете изучать вулканическую деятельность, коль скоро ее нет!

Этна «работает» на разных режимах. Еще Сенека отмечал: «Говорят, она подвергает себя разрушению и постепенно становится все ниже, ибо мореходы прежде замечали ее из большего далека, нежели теперь».. И пророчески продолжал: «Однако сие происходит, возможно, не по причине уменьшения горы, но потому, что огонь из нее не поднимается столь высоко, как прежде, а дым светлеет и не заметен уже столь явно днем». Подобное постоянство само по себе являет загадку.

Из тысяч вулканов, усеявших земную кору, сыщется не дольше полдюжины постоянно действующих: Этна на Сицилии и Стромболи на Липарских островах, Иауэ на Новых Гебридах, Килауэа на Гавайях, Нирагонго и — до недавнего времени — Ньямлагира в Заире, Эрта-Але в Эфиопии... Пожалуй, к этому короткому списку вулканов с жидкими основными магмами стоит добавить еще несколько «огненных гор» с более кислыми и значительно более вязкими лавами-андезитами. В кратерах таких вулканов лава не плещется огненным озером, не растекается беспорядочными ручьями по склонам и не фонтанирует; она медленно выпирает вверх, пока не образует раздувшийся купол, разлетающийся на кусочки («огнедышащая туча»). Существует несколько вулканов подобного типа, почти не прекращающих свою деятельность, подобно Этне или Стромболи. Это Мерапи на Яве, Тинакула на Соломоновых островах, Сантьягуито в Гватемале...

Все упомянутые вулканы — и с основными, и с кислыми магмами, изливающиеся и взрывающиеся — должны быть оснащены постоянными датчиками, регистрирующими параметре их активности. Только таким образом можно заранее предсказать результат намечающейся тенденции. И конечно, наиболее доступный из всех вулканов — Этна — должен как можно скорее получить настоящую вулканологическую станцию.

Трудность заключается еще и в том, что для установления причинно-следственной связи между различными факторами все измерения — прямые и косвенные — должны вестись одновременно. Продолжительность замеров, в свою очередь, зависит от изменчивости каждого фактора в отдельности. Вулканическая же деятельность варьируется от доли секунды до целого года, а то и целого столетия! Нет ничего удивительного в том, что необходимые данные отсутствуют, равно как и методика их получения.

Наша исследовательская группа насчитывает пятнадцать научных сотрудников и десять помощников, которых мы окрестили «шерпами». В обычные годы, когда все шло своим чередом, мы появлялись на Этне к концу весны и к середине осени. В конце весны потому, что уже таяли глубокие зимние снега, но еще не было летнего наплыва туристов. Середина осени совпадала с отъездом основной массы туристов и еще довольно мягкой погодой. Зима на вершине Этны такая суровая, что зачастую не дает возможности установить приборы. А летом мешает многолюдье.

В 1971 году заведенный график был нарушен извержением, начавшимся 4 апреля и продлившимся почти до половины июня. Весть о событии подняла меня с постели в два часа ночи. Доменико звонил мне в Париж из Катании... У меня уже успела выработаться привычка, едва проснувшись, тут же вскакивать на ноги. Решение было принято немедленно:

— Позвони или лучше поезжай на Липары (это километрах в ста к северу от Этны). Передай Фанфану Легерну и Жаку Карбонеллю, пусть не мешкая едут на Этну, там встретимся...

Извержение началось на высоте 3000 метров в основании вершинного конуса, с южной стороны, где образовались две радиальные трещины, — именно так проходит большая часть бесчисленных боковых извержений Этны. Одна трещине была длиной не больше ста метров, вторая — свыше пятисот. Они шли почти ровно с севера на юг. Дегазация, как обычно, началась в верхней части трещины. Вырываясь в атмосферу, газы разламывали лаву, поднимая куски ее на сотни метров вверх. К небу с оглушительным грохотом летели тысячи тонн раскаленных шлаков. За несколько часов насыпь поднялась кое-где до тридцати метров.

Апрель на верхней трети Этны — еще зима, снег целиком покрывает гору. От этого грандиозное зрелище делалось совсем необычным; ради одного этого стоило стремиться сюда. Лавовые реки розового, а иногда оранжевого цвета (это означало, что температура приближалась к тысяче градусов) выплескивались на снежный покров. Соприкасаясь с фронтом огненного потока, снег таял, и вода, смешанная с вулканическим пеплом, рождала грязевые потоки, получившие в вулканологии яванское имя «лахары». На Яве и в других экваториальных странах эти ручьи вулканической грязи часто сливаются в грозные потоки, сокрушающие все на своем пути. Вода в тамошнем климате, разумеется, образуется не от таяния снегов, а годами скапливается в кратерных озерах. Результат во всех случаях одинаково губителен...

На Этне апрельские потоки оказались даже более коварными, чем мы ожидали. Когда лава изливалась слишком быстро — то ли потому, что внезапно поднималось давление магмы в стволе, то ли потому, что трещина ползла дальше, — ручьи захватывали большие комья снега. Оказавшийся в плену перегретый пар вдруг взрывался, разбрасывая во все стороны куски базальта по центнеру весом, которые летели метров на сто, а то и больше.

От основного русла начали отходить огненные рукава. Главный поток спускался в Пьяно дель Лаго, многочисленные ответвления тоже текли на юго-восток. Так они подползли к опорам канатной дороги. Несколько дней огненные ручьи играли со стальными каркасами в кошки-мышки, окружая то один, то другой, застывали но какое-то время, сохраняя у персонала «канатки» какую-то надежду, пока несколько часов спустя новый язык не наползал на спины предыдущих. Столбы и бетонные строения были рассыпаны по всему склону Этны — от древней Каза Кантоньера до Торре дель Философо. Наконец, подобно мудрому Соломону, вулкан принял решение — поглотить верхнюю часть канатной дороги и сохранить нижнюю...

Такую же игру в кошки-мышки Этна затеяла и с недостроенной вулканологической станцией. Уже в самом начале лавовые потоки уперлись в ее северную стену, возле которой образовался внушительный вал. Однако, сложенные из базальтовых блоков метровой толщины, стены выдержали первый натиск. Они держались так прочно, что мы прожили в нашем убежище еще дней десять. Лично я спал спокойно. Карбонелль тоже, а вот нервный от природы Легерн не мог сомкнуть глаз при мысли о том, что творится у самых стен; он то и дело выбегал наружу, пока мы спали, и с подозрением разглядывал противника. Железная дверь в котельную настолько нагрелась, что к ней нельзя было прикоснуться. Раньше нам приходилось карабкаться со своими приборами к самому жерлу, а сейчас «материал» попросту ломился в дверь! Если импровизированная лаборатория исчезнет, для нас это будет означать тысячу метров утомительной ходьбы по сильно пересеченной местности от Сапьенцы. Итого, каждый день лишних два часа...

Неделя тревожной бессонницы не сказалась на весе Фанфана: у него под кожей и так нет ни грамма жира. Зато, когда лава внезапно пошла на приступ, Легерн вовремя поднял тревогу, позволил нам выскочить и спасти приборы и снаряжение. В несколько минут просторный первый этаж был залит лавой. Что-то взорвалось на кухне, по-видимому, баллон со сжиженным бутаном. Внутри начался пожар: горела мебель.

Вокруг была ночь. Мы тяжело переступали с ноги на ногу, накопившаяся усталость мешалась с унынием. Как-никак станция была нашим домом; сколько лет подряд она укрывала нас от свирепых наскоков вулкана; ее стены хранили столько воспоминаний... Мы спустились в Сапьенцу.

Каково же было наше удивление, когда утром обнаружилось, что станция по-прежнему стоит на месте, возвышаясь над хаосом! Наступление лавы, видимо, прекратилось после нашего ухода. Потоки были очень вязкие, движение почти незаметно, скорее оно угадывалось по треску случайно сохранившихся плиток. Нагретый воздух дрожал над нагромождением еще не остывшей породы. Наша верная станция, по которой мы вчера горевали, держалась молодцом! Попасть в нее было делом спортивной доблести.

Друг за другом мы полезли на двухметровый вал, каждый своим маршрутом, перескакивая с камня на камень, стараясь второпях не угодить на горячие участки. Сорок метров хаоса показались нам нескончаемыми. Антонио первым делом потянулся к нише на фронтоне — теперь с гребня лавы до нее можно было достать рукой — и вытащил оттуда статуэтку девы Марии, призванной оберегать массивное строение. У меня были куда более прозаические намерения: попытаться отыскать несколько больших банок отличной свиной тушенки.

Добравшись до юго-западного угла здания, я сунул голову в дыру, пробитую вчерашним взрывом. Из темной комнаты пахнуло горячим дымом, смешанным с незнакомым затхлым запахом. Конечно, очень заманчиво было бы спуститься на первый этаж и взглянуть на лаву, заползшую туда сквозь окна, — металлические ставни вряд ли были способны оказать ей долгое сопротивление. Хороио было бы побродить по комнатам, заполненным горячей лавой... Но в этой пещере могли поджидать неведомые, непредсказуемые опасности, и я счел за благо ретироваться...

Затишье, предоставившее нашей станции короткую передышку, кончилось три дня спустя. В течение нескольких часов языки свежей лавы, наползая друг на друга, поглотили ее навеки.

Дело начинало принимать серьезный оборот.

Пока лава щедро вытекала на трехкилометровой высоте и расползалась по каменистым пустыням верхней Этны, она ничему не угрожала (если не считать железобетонных уродов канатной дороги). Но вот, разогнавшись местами до сорока километров в час, лавовые потоки миновали отметку 1850 метров над уровнем моря...

Зрелище это достаточно редкое, и множество любопытных потянулось наверх через сосняк и дубравы. Основная часть зрителей, к счастью, дальше не двинулась, без сомнений напуганная больше перспективой долгого подъема, нежели весьма проблематичной опасностью. Моторизованные когорты поднимались из Катании, Мессины, Палермо, приезжали со всей Италии и даже из-за границы. Тысячи и тысячи любопытных на своих ревущих, стреляющих, воняющих бензином машинах напрочь забили дороги, по которым начался исход несчастных жителей оказавшихся под угрозой селений. Приезжие не только мешали спасательным операциям, но и, побросав застрявшие в пробках машины, вытаптывали виноградники, отделявшие их от вожделенного зрелища.

Увы, для них это было лишь зрелище... Крестьяне молча смотрели, как неотвратимо надвигавшаяся лава пожирает их скудное достояние. Туристы же бесстыдно ахали, восхищенно всплескивали руками, окликали друг друга, жевали колбасу и даже держали пари, какой дом падет первым; и разражались хохотом, когда под натиском лавы рушилась стена или от жара занималось пламенем вишневое дерево...

Во время извержения 1950 года автомобиль еще не поработил Европу и не превратил любознательного и сочувствующего туриста в вульгарную особь. Тогда все люди — приятные и нет, грамотные и невежественные, — поднимаясь на Этну, по крайней мере, с уважением относились к обитателям горы. Сегодня вслед за Веркором хочется спросить: «Люди это или животные?» Выпущенные на природу, они в мгновение ока загаживают ее. Впрочем, в «обществе потребления» они ее просто «потребляют».

Несколько недель спустя я вновь воочию убедился в пагубном малодушии властей, застигнутых врасплох необходимостью взять на себя ответственность.

Пройдя зону лесов, лавовые потоки быстро достигли садов и виноградников, выжгли несколько сотен гектаров и доползли до жилья. Высотой от 3 до 10 метров, бесконечная красная змея сползала вниз. За месяц она поглотила 35 ферм, выжгла 300 гектаров садов и виноградников. Здесь, на южном склоне Этны, в Сант-Альфио, участки крохотные, их меряют старинной мерой «миджарой», то есть тысячью шагов по периметру. У семьи не больше 5—10 миджар. Даже те, кого пощадил красный язык лавы, все равно были обречены, ибо камни забили редкие ключи, а грязевые потоки смыли добрую часть плодородного слоя почвы.

...Лава уперлась в стену новенького дома семьи Ласпина, которая откладывала несчастные лиры в течение жизни двух поколений, чтобы построить наконец себе дом. И вот теперь его нужно бросать. Соседи помогают Ласпине унести что можно. Снимают даже черепицу с крыши.

Хозяйки дома, Марии, нет. Она в церкви — молится о спасении. Но чуда ожидать трудно. Вся долина вокруг Катании издревле зовется Долиной дьявола. Где селение Наксо? Где Инесса? Где Хибла? Съел вулкан.

В Форнаццо, где жаркое дыхание потока опередило лаву, загорелись два крайних дома.

Местный священник велел вынести из церкви реликвии святого Альфио. Позже он чистосердечно убеждал меня, что поток в результате этого замедлил ход. Если бы...

В Сицилии был разгар избирательной кампании. 13 июня должны были состояться выборы в местное законодательное собрание. Газеты демохристиан писали о «воле провидения». Но никаких обещаний помощи пострадавшим...

В начале июня извержение прекратилось столь же внезапно, как и началось. Однако людям не угрожала бы опасность, да и то что было уничтожено, осталось бы цело, получи мы разрешение остановить фронт потока. Дело в том, что расплавленный базальт тек по узкому руслу, которое легко можно было расширить, взорвав сжимавшие его стенки. Нагромождение камней создало бы плотину, а лава начала бы заполнять довольно глубокую выемку, которой вполне хватило бы на несколько недель извержения... Однако вновь, уже в который раз, страх перед последствиями парализовал волю властей. В результате беднейшие семьи оказались разорены.

Предложенный нами способ был весьма прост: пробурить несколько десятков шурфов и заложить в них динамитные заряды. После взрыва немного поработать бульдозером. Все. В нашем плане не крылось никакой опасности для тех, кто находился ниже плотины: конфигурация склона была такова, что выемка имела один-единственный выход... Что говорить, подобные обстоятельства выпадают крайне редко, поэтому мне особенно жаль, что ими не удалось воспользоваться.

Впрочем, в оправдание властей префектуры, отказавшихся действовать, несмотря на страстные призывы мэра городка, следует сказать, что они пришли к своему решению после консультаций со «специалистами», а те разошлись во мнениях. Этими специалистами были: с одной стороны, авторы проекта Легерн и я, а с другой — профессор Катанийского университета, именовавший себя вулканологом. Мы противопоставили его разглагольствованиям холодный инженерный расчет.

А зря. Администраторы не могут быть достаточно технически грамотными, чтобы в каждом конкретном случае разобраться в преимуществах той или иной системы; им приходится поэтому исходить из других критериев. Так оно и случилось на сей раз! Для себя я решил, что, если мне когда-нибудь придется защищать проект, который, с моей точки зрения, правилен, я не ограничусь лишь одним изложением. Я попытаюсь, без всякой натяжки разумеется, обратиться не к холодному разуму, а затронуть самые чувствительные струны.

Ситуация, сложившаяся в апреле — мае 1971 года, встречается крайне редко. В тот раз преградить путь лавовому потоку можно было просто и эффективно. Но, как правило, пытаться таким образом воспрепятствовать движению лавы — чистейшая иллюзия. Огненный поток либо просто сметает наскоро выстроенную преграду, либо же через короткое время переползает через нее, как это случилось в 1669 году с городскими стенами Катании. Надежная плотина должна иметь не менее тридцати метров в высоту и быть достаточно массивной, чтобы сдержать колоссальное давление фронта лавы.

Думается, в конечном счете не самый плохой способ затормозить или помешать движению потока — это подвергнуть его истоки бомбежке. В тех местах, где еще жидкая, не успевшая загустеть лава изливается в опасном направлении, достаточно разрушить тонкие базальтовые берега, чтобы освободить ей дорогу. Покамест этой техникой воспользовались один-единственный раз, в 1922 году, когда жидкие потоки, низвергаясь со склонов громадной Мауна-Лоа на Гавайях, угрожали главному городу острова — Хило. Правда, в то время не было подходящих самолетов, а техника бомбометания не достигла той эффективности, какой «обогатили» ее недавние войны, так что попытка окончилась неудачей, и Хило все же был разрушен.

Было бы интересно для отработки метода поэкспериментировать с нынешними мощными бомбами. Точность бомбометания, учитывая электронное оборудование современных бомбардировщиков и отсутствие вражеских зенитных батарей, несомненно была бы высока. Как только тонкие боковые стенки будут разрушены, лава должна устремиться в образовавшиеся бреши. Отрезанный от источников питания главный фронт потока окончательно застынет максимум через несколько часов. А ручьям, изливающимся через искусственно проделанные отверстия, придется заново одолевать весь путь. Отсюда выигрыш во времени, который в отдельных случаях бывает на вес золота. Когда новый поток, в свою очередь, достигнет угрожающей зоны, операцию можно возобновить — и так, пока не ликвидируется опасность.

Разумеется, это голая схема, и она должна меняться сообразно обстоятельствам. В частности, важно установить зависимость количеств и типов взрывчатки от толщины берегов, состава лав и топографии места; надо также четко определить, с какой высоты сбрасывать бомбы, на каком расстоянии от устья, и прочее, и прочее... Было очень заманчиво в тех идеальных экспериментальных условиях, какие сложились на Этне в апреле — мае 1971 года, попробовать расширить наши знания об этом предмете, чтобы в следующий раз уже действовать уверенней. Возможно, имело смысл проявить настойчивость и убедить гражданские и военные власти принять решение... Но ложно понятая гордость помешала мне, и в результате верх одержал катанийский «вулканолог», уговоривший ответственные лица... ничего не предпринимать.

Окончание следует

Гарун Тазиев

Перевел с французского М. Беленький

Стейси Омонье. Источник раздражения

Посмотришь на старого Сэма Гейтса — ни дать ни взять человек без нервов. Шестьдесят девять лет однообразной деревенской жизни придали его чертам некую земную бесстрастность. Да и что интересного в том, как он мотыжит или прореживает делянку турнепса, ведь он прямо-таки вписывался в пейзаж и, как этот прославленный в его округе корнеплод, сливался с землей. Однако те несколько человек, которые вроде бы знали его, согласятся, что Сэм — субъект довольно раздражительный.

Вот и в то прекрасное утро, о котором пойдет речь, его вывел из себя сущий пустяк. А виной всему его племянница Эгги, пухленькая круглолицая девчонка с ясными синими глазами. Неспешно проделав долгий путь по широкой равнине и положив наземь красный носовой платок с завтраком и обедом, она спросила:

— Ну, дядя, какие ноости?

Рядовой читатель вряд ли заметит в подобном приветствии какой-нибудь подвох, но старый Сэм Гейтс счел этот вопрос чрезвычайно глупым. Он виделся с племянницей дважды на дню. Утром, в семь, она приносила ему узелок с едой, а в пять, когда он проходил мимо дома сестры, направляясь к себе на чай, она неизменно торчала у калитки.

И всякий раз монотонно, нудно повторялось: «Ну, дядя, какие ноости?»

«Ноости»! Какие тут могут быть «ноости»? За шестьдесят девять лет он ни разу не отлучался надолго далее пяти миль от Хэлвешэма. Почти шестьдесят из них он гнул горб на поле. Случались, правда, в его жизни исторические события: вот, например, когда он женился на Энни Хэчет. Второе — когда родилась дочь. Или вот еще знаменательный случай — посещение Лондона. В церковь он ходил не каждое воскресенье. Зато частенько толковал по душам в «Каумене» с мистером Джеймсом, а три года назад продал миссис Уэйг свинью. Но не мог ведь он всегда иметь про запас «ноости» подобного рода! Тем более что — и это глупая девчонка знает — последние три недели он прореживает турнепс мистера Доджа. Какие тут еще «ноости»!

Племянница забрала платок и, мурлыча что-то себе под нос, пошла обратно. Стояло прекрасное утро, белая пелена тумана над морем тоже предвещала жаркий день. Он сидел и жевал, ни о чем особенном не размышляя, все больше погружаясь в состояние довольства и благодушия. Потом он принялся за чай и долго пил его, прихлебывая из бутылки. Лениво жужжали насекомые. Он похлопал себя по карману — да, кисет на месте — и продолжал жевать. Покончив с едой, раскурил трубку и вытянулся на земле во весь рост. Глянул вдоль обработанного рядка турнепса, потом на соседнее поле брюквы. Туман рассеивался, море покрылось серебряными полосками. Затерянный среди бескрайних просторов земли, моря и неба, он чувствовал себя счастливым.

И тут появился еще один источник раздражения. Один из этих чертовых «эропланов». Он ненавидел их лютой ненавистью.

Мерзкие, шумные, вонючие штуковины — они только опаляли небеса и угрожали земле. И с каждым днем их становилось все больше и больше. Их плодила «эта старая война».

Его мысли снова обратились к турнепсу. Но «эроплан» разве даст о чем-нибудь спокойно подумать? Стоит ему только появиться, и человек уже не может оторваться от него. Вот и старый Сэм Гейтс встал, зачем-то поплевал на руки и, мигая, уставился в небо. Самолет, который был еще далеко, над морем, вдруг стал выделывать какие-то фокусы. Сперва он качнулся как пьяный и, зацепив воду, отчаянно ринулся вверх и пошел, пошел колбасить. Забрал мористей, потом снова вернулся к берегу. Моторы его как-то странно скрежетали. Вот он нырнул вниз и бесцеремонно сел прямо на брюкву мистера Доджа.

Гнев охватил старого Сэма Гейтса. До аэроплана было более 100 ярдов, но он замахал руками и закричал:

— Эй вы, взбесились, что ли? На брюкву нельзя садиться. Мистер Додж за это не похвалит.

Из самолета выпрыгнул человек и быстро оглянулся по сторонам. Заметив Сэма Гейтса, он на секунду замешкался, но тут же нырнул под мотор и завертелся там как бешеный, а Сэм продолжал двигаться напрямик, кипя от возмущения. Но когда до самолета осталось ярдов пять, летчик вдруг повернулся и направил на Сэма револьвер.

— Старый дедушка, — резко сказал он, — вы должны садиться. Я очень занят. Если вы будете мешать мне или попытаетесь убежать, я застрелю вас. Вот.

Сэм уставился на ужасный блестящий барабанчик, с трудом переводя дыхание. Ну и ну! Угрожают убийством, когда ты выполняешь свой долг, защищая собственность твоего нанимателя. Но, может, человек этот просто рехнулся? Шутка ли — подниматься в самое небо на этих адских штуковинах... Сэм так и сел прямо в брюкву. Он сидел и оцепенело наблюдал за наладкой машины. Это была горячка, а не работа. Впрочем, револьвер летчик держал наготове. Минут через десять он, похоже было, все сделал, потому как выпрямился и отер пот. Он уже собирался забраться в кабину и улететь, как на него вдруг нашла игривость, вызванная скорее всего спадом нервного напряжения.

Повернувшись к старому Сэму, он с улыбкой заметил:

— Ну, старый дедушка, теперь у нас дело пойдет, а?

Он приблизился к Сэму и вдруг отпрянул.

— Готт! — воскликнул он. — Пауль Юпертс!

Сэм, ничего не понимая, таращил на него глаза, а чокнутый залопотал что-то на чужом языке. Сэм покачал головой.

— Вы не имеете права, — стоял он на своем, — прилетели и разворотили всю брюкву мистера Доджа.

Но летчик вдруг повел себя совсем уж странно. Он вплотную подошел к Сэму и очень внимательно посмотрел ему в лицо, подергал слегка за бороду и за волосы, точно хотел проверить, не поддельные ли.

— Как тебя зовут, старик? — спросил он.

— Сэм Гейтс.

Летчик пробормотал что-то и вернулся к машине. Изумление и нерешительность были написаны на его лице. Не переставая поглядывать на старого Сэма, он влез в кабину и пустил мотор. Потом вдруг снова спрыгнул наземь и, подойдя к Сэму, неторопливо сказал:

— Старый дедушка, я потребую, чтобы ты меня сопровождал.

— О чем вы? Провождать? У меня вон турнепс — и так отстал... — ахнул Сэм.

На свет снова появился противный маленький револьвер.

— Не рассуждать, — потребовал летчик. — Необходимо, чтобы ты без промедления сел в машину. Иначе я застрелю тебя как собаку. Вот.

Старый Сэм не собирался умирать такой постыдной смертью. В ноздрях у него стоял приятный запах равнины. Его ноги ощущали родную землю. Он взобрался на сиденье, возмущенно бормоча:

— Хорошенькое дельце, ничего не скажешь. Летать по небу, когда турнепс не продерган и наполовину...

Его пристегнули ремнями. Моторы противно взревели. Штуковина побежала по земле, рванулась вверх, на прощанье презрительно обдав брюкву смрадом. И вот летним утром, без двадцати восемь, старый Сэм обнаружил, что его несет прямо над полями в море! Дыхание участилось. Ему стало страшно.

— Господи, прости! — пробормотал он.

Случившееся было фантастично и неожиданно, не по его разумению. Факт, малый этот сбрендил, сбрендил, как заяц-настовик. Нес тарабарщину, назвал его каким-то Паулем, хотя он ведь ему прямо сказал — его зовут Сэмом. Вот сверзится эта хреновина в море, и оба они потонут. Ну и ну! Что ж, он свои семь десятков прожил... Сэм почувствовал, что вот-вот умрет, и подавлял в себе страх, пытаясь достойно расстаться с жизнью. Он вознес кроткую молитву господу, который, по его представлениям, должен находиться где-то здесь, поблизости, в этих облаках, и невольно подумал о хэлвешемском викарии. Его немного утешила мысль, что накануне он отнес на кухню наместника бога молодой стручковой фасоли.

Сколько времени прошло, Сэм не знал, только вдруг показалась узкая полоска суши. Интересно, это чужая страна или они возвращаются? Он уже освоился и больше не боялся. Его теперь все интересовало. «Эроплан»-то не такая уж и дрянь, какой казался. Было очень даже замечательно попасть на небо эдаким манером... От размышлений его отвлек страшный шум. Машину как будто рвало на куски. Она ныряла и увертывалась от каких-то штук, лопавшихся вокруг с жутким грохотом, а потом стала забирать все выше и выше. Шум наконец прекратился, и Сэм почувствовал, что машина устремилась вниз. Они были теперь над землей — с деревьями, полями, речками и белыми домами — все ниже, и ниже, и ниже. Это была чужая земля. Вот они, легко скользнув, стукнулись о поле. Какие-то люди побежали к, ним, и, когда уже был близко, сумасшедший летчик что-то им крикнул. Толстые, в серой униформе и лопочут на тарабарском наречии. Кто-то отстегнул его ремни. У него все тело затекло, и он еле двигался. Свирепый на вид человек ткнул его под ребра и заржал. Сэма окружили плотным кольцом и потешались над ним, а сумасшедший что-то им говорил, все время показывая на него. Потом позвал:

— Старый дедушка, ты должен идти со мной.

Его отвели в какой-то домишко с оцинкованной крышей и закрыли в крохотной комнатушке. Снаружи поставили стражу с примкнутыми к винтовкам штыками. Через некоторое время сумасшедший появился снова в сопровождении двух солдат. Поманил его рукой — пошли, мол. Они пересекли внутренний двор и, войдя в другую дверь, направились в кабинет, где сидел в плетеном кресле очень важный на вид человек, весь в медалях. Вошедшие долго козыряли и щелкали каблуками.

Летчик указал на Сэма и что-то сказал. А тот, с медалями, вскочил, взглянув на Сэма, и, подойдя ближе, заговорил с ним по-английски:

— Как звать? Откуда? Возраст? Имя и место рождения предков?

Он, видимо, очень заинтересовался Сэмом и тоже подергал Сэма за волосы и за бороду — убедиться, настоящие ли.

После многословного перекрестного допроса мучители отошли в сторонку, продолжая разговор на английском языке.

— Исключительное сходство, — сказал человек с медалями. — Но что с ним, по-вашему, можно сделать, Хаусман?

— Меня осенила идея, — отвечал летчик, — хотя вы, может, сочтете ее никчемной. Дело вот в чем. Сходство столь разительное. А Пауль Юпертс дал нам больше информации, чем кто бы то ни было. И англичане это знают. За его голову обещано вознаграждение в двадцать пять тысяч франков. Дважды он им попадался и оба раза бежал. Его фотография есть у всех ротных командиров и штабистов. Он бельмо у них в глазу.

— Дальше, — ответил человек с медалями.

Летчик доверительно прошептал:

— Я предлагаю следующее. Завтра, как мне известно, англичане атакуют высоту 701, которую мы по тактическим соображениям решили оставить. Если после атаки они наткнутся на труп Пауля Юпертса, скажем, во второй линии, они о нем позабудут. Вы же знаете, дотошностью они не отличаются. Простите мою самоуверенность, но я два года учился в Оксфордском университете. Пауль Юпертс сможет тогда беспрепятственно продолжать свое дело.

Человек с медалями покрутил усы и задумчиво посмотрел на подчиненного.

— Где Пауль сейчас? — спросил он.

— Работает садовником в монастыре святой Элоизы в Майтонан-от, а это, как вы знаете, в сотне метров от главного штаба британской армии.

Человек с медалями возбужденно прошелся по комнате.

— Ваш план превосходен, Хаусман. Единственная закавыка в том, что атака началась сегодня утром.

Он вдруг окинул старого Сэма таким взглядом, каким мясник глядит на призовую телку с выставки, и небрежно бросил:

— Да, сходство удивительное. Жаль... упустить такой случай. — Затем уже по-немецки добавил:— Стоит попробовать, и, если дело выгорит, я позабочусь о том, чтобы высоким властям стало известно о вашей находчивости и прозорливости, господин капитан. Велите обер-лейтенанту Шульцу отправить этого старого болвана с двумя конвойными на восточный край траншеи 38. Когда поступит приказ отходить, пускай прикончат его. Только не уродуйте и положите его на спину.

Летчик козырнул и удалился, сопровождая свою жертву. Старый Сэм не понял конца разговора и не совсем уловил то, что говорилось по-английски, но почувствовал, что дело оборачивается худо и что надо бы выяснить свое положение. Поэтому, когда они вышли наружу, он спросил:

— Эй, послушайте, мистер, а когда же я вернусь к своему турнепсу?

На что летчик с приятной улыбкой ответил:

— Не печалься, старый дедушка, ты вернешься... к земле очень скоро.

Через несколько минут Сэм уже сидел в большой серой машине в окружении четырех солдат. Местность была голая и жуткая, сплошь огромные ямы и рвы, оглашаемые ревом орудий и воем снарядов. Над головой сердито жужжали самолеты. Его, казалось, переправили вдруг из царства божия в преисподнюю. Понравилась ли викарию молодая фасоль? Он и представить себе не мог, чтобы здесь росла фасоль... Что? Фасоль? Да разве здесь хоть что-нибудь может вырасти? Если это и есть заграница, то по нему уж лучше добрая старая Англия...

Машина остановилась у разбитой стены. Сэма потащили куда-то вниз, и он очутился в землянке, где трое офицеров пили и курили. Солдаты взяли под козырек и передали отпечатанную на машинке депешу. Офицеры пьяно воззрились на Сэма, а один подошел и тоже дернул его за бороду. Затем что-то крикнул солдатам, и те вывели Сэма в узкую траншею. Конвоир, толкнув Сэма в угол, что-то проворчал и скрылся. Старый Сэм совсем выдохся. Он лежал, тяжело дыша, у земляной стены, ожидая, что в любую минуту его разорвет на куски одна из этих адских штук, которые становились все назойливее. Вдруг он различил свисток. И тут из-за угла показался солдат-конвоир. Сэму не понравился его взгляд. Приблизившись ярдов на пять, солдат вскинул винтовку и направил ее в Сэма. Не иначе как инстинкт заставил старика броситься лицом вниз. Едва он это сделал, раздался сильный взрыв, и, прежде чем потерять сознание, Сэм успел заметить, как солдата завалило землей.

Сознание вернулось внезапно.

— Мне кажется, старик англичанин, — услышал Сэм.

Он огляделся. Вокруг на нарах лежало много мужчин, и среди них сновали люди в хаки и белых халатах. Он сел, потер голову и спросил:

— Эй, мистер, где я сейчас?

Кто-то засмеялся, а один молодой подошел и сказал:

— Ну, старина, ты побывал в аду. А кто ты, черт побери, такой?

Подошел еще кто-то:

— Цел и невредим. Слегка оглушило. Отведите-ка его к полковнику. Вдруг шпион?

Юнец, тронув его за плечо, спросил:

— Ты можешь идти, дядя?

— Еще как!

— Вот это старик!

Молодой человек взял его под руку. Они вошли в комнату, где за столом сидел пожилой добродушный офицер. Он глянул на Сэма и воскликнул:

— Господи, помилуй! Брэдшо, да знаешь ли, кого это ты привел?

— Нет, — сказал молодой. — А кого, сэр?

— Порази меня гром, если это не Пауль Юпертс!

— Пауль Юпертс?! Вот так так!

Старший офицер обратился к Сэму:

— Ну, опять ты попался, Пауль. На этот раз мы будем осмотрительней.

Тут вмешался Сэм:

— Слушайте сюда, сэр. Мне все это порядком надоело. Меня зовут не Паулем, а Сэмом. Я как раз прореживал турнепс...

Офицеры рассмеялись, и младший сказал:

— Здорово, чертовски здорово! Ну не удивительно ли, сэр, они не только язык выучивают, но ведь не поленятся и диалект какой-нибудь освоить.

Старший занялся какими-то бумагами.

— Ладно, Сэм, дадим тебе возможность доказать, кто ты такой. Мы не звери — не то что твои хозяева. Так откуда ты родом? Сейчас посмотрим, силен ли ты в топографии.

— Я как раз прореживал сегодня грядку турнепса в полвосьмого на ферме мистера Доджа в Хэлвешэме, когда прилетел один из этих эропланов и сел прямо на брюкву. Я ему — убирайся, мол, а тут из машины вылазит парень, направляет на меня револьвер и говорит: «Ты должен провождать меня... я...»

— Так, так, — прервал старший офицер, — все это очень хорошо. Ну а теперь скажите мне, где этот Хэлвешэм? Как зовут местного викария? Уверен, это вы знаете.

Старый Сэм потер подбородок.

— Его преподобие Дэвид Прайс, мистер, и это хороший, богобоязненный человек. Только вчера я отнес ему стручковой фасоли. А работаю я у мистера Доджа, он хозяин гринуэйского поместья, и еще у него, говорят, конный завод в Ньюмаркете.

— Чарлз Додж? — переспросил младший офицер.

— Ну да, Чарли Додж. Узнайте, знаком ли он со старым Сэмом Гейтсом.

И в этот-то момент старого Сэма пронзила великая догадка.

— Скажу больше, я даже знаю, где находится этот самый Пауль. Он работает садовником в... — Сэм нахмурил лоб и, помяв шляпу, вспомнил: — Майтено.

Старший офицер так и ахнул:

— Майтон-ан-от! Бог ты мой! С чего это ты взял, старик?

Сэм хотел рассказать о своем приключении и о том, что он слышал от немецких офицеров, но почувствовал усталость и, прервав себя на полуслове, сказал:

— У вас нету перекусить, сэр, и еще бы стакан пива? Я обычно в двенадцать обедаю.

Офицеры засмеялись, и старший сказал:

— Принесите ему поесть, Брэдшо, и бутылку пива из офицерской столовой. Старика мы пока задержим. Любопытная фигура.

Пока Брэдшо выполнял указание, старший вызвал еще одного офицера.

— Гейтсхед, — сказал он, — позвоните в генштаб, пусть возьмут садовника в монастыре, что на вершине холма, и сообщат нам.

Офицер козырнул и вышел, а через несколько минут старику принесли поднос с горячей едой, большую бутылку пива и оставили его одного в уголке комнаты. И уж он воздал должное угощению, оказал честь и себе, и своему графству.

Тем временем офицеры погрузились в свои дела. В комнату то и дело входили и выходили, разглядывали карты, неистово звонили телефоны. Гастрономическим операциям старого Сэма они не мешали. Он дочиста вымакал столовские судки и выпил все пиво до капли. Старший офицер не забыл предложить ему сигарету, но Сэм ответил:

— Премного благодарен, только я уж лучше трубочку.

— А, ну-ну. Дымите.

Он закурил, и клубы самосада заполнили комнату. Кто-то открыл второе окно, а молодой офицер, тот, который первым с ним заговорил, глянув на него, вдруг воскликнул:

— Не виновен, честное слово, не виновен! Такого табака нигде, кроме Норфолка, не сыщешь.

Прошел, должно быть, час, когда появился еще один офицер.

— Депеша из генштаба, сэр, — доложил он.

— Ну?

— Садовник из монастыря святой Элоизы арестован, есть все основания полагать, что это небезызвестный Пауль Юпертс.

Полковник поднялся и так и просиял весь. Он подошел к старому Сэму и потряс его руку.

— Мистер Гейтс, какой же вы молодец! Вы и представить себе не можете, что вы для нас сделали. Ваша честь восстановлена. Благодарное правительство, вероятно, отметит вас пятью шиллингами или крестом Виктории, или другой наградой. А пока — что могу сделать для вас лично я?

Старый Сэм почесал подбородок.

— Я хочу вернуться домой, — сказал он.

— Что ж, даже это можно устроить.

— Я хочу поспеть к чаю.

— В какое время вы пьете чай?

— В пять или около того.

— Ясно.

Добрая улыбка промелькнула в глазах полковника. Он повернулся к офицеру, стоявшему у стола, и спросил:

— Рейке, кто-нибудь летит сегодня через пролив с донесением?

— Да, сэр, — ответил тот. — Капитан Дженнингс вылетает в три.

— Попросите его ко мне.

Через десять минут вошел молодой человек в форме летного офицера.

— А, Дженнингс, — обратился к нему полковник, — тут есть одно дельце. Оно касается чести британской армии. Мой друг, вот он, Сэм Гейтс, прибыл из Хэлвешэма в Норфолке, чтобы передать нам важное сообщение. Я обещал ему, что он вернется домой к чаю. Вы можете взять пассажира?

Молодой человек вскинул голову и засмеялся.

— Господи! — воскликнул он. — Вот это дед! Да, пожалуй, смогу. Где это захолустье?

Достали большую карту военно-геодезического управления (отобранную у немецкого офицера), и молодой человек внимательно ее изучил.

Ровно в три часа старый Сэм, став теперь чем-то вроде героя, и довольный, что избежал неловкости, связанной с этим новым для него положением, опять устремился на «эроплане» в небо.

Без двадцати пять он высадился посреди брюквенного поля мистера Доджа. Веселый молодой человек пожал ему руку и полетел дальше, в глубь страны. Старый Сэм сел на землю и осмотрел поле.

— Хорошенькое дельце, доложу я вам, — пробормотал он и глянул вдоль рядов нетронутого турнепса. У него было в запасе еще двадцать минут, и он не спеша пошел вдоль грядки, которую начал утром, и закончил ее. Затем собрал инвентарь и двинулся домой.

Когда он огибал луг Стилуэя, из рощицы появилась с корзинкой на руке его племянница.

— Ну, дядя, — опять спросила она, — какие ноости?

И вот тут-то старый Сэм разошелся не на шутку.

— Ноости! — взорвался он. — Ноости! Чертова девчонка! Какие тут могут быть «ноости»? Шестьдесят девять лет живу я в этих краях, мотыжу, полю да присматриваю за овцами Чарли Доджа. Неужто я похож на этих людей из книжек, у которых что ни день, то и «ноости»! Или мало мне, что заработка хватает на хлеб и стакан пива и есть где приклонить голову, чтобы еще хотеть «ноостей», «ноостей», «ноостей»! Пойми ты наконец, половина всех бед в мире из-за них. Дьявол их забери, эти «ноости»!

И, повернувшись к девчонке спиной, пошел, пыхая трубкой, вверх по склону.

Перевели с английского Владимир Постников и Игорь Золотарев

Дагдан

Только очень талантливый народ может создавать такие ювелирные шедевры, какие мне приходилось встречать в долгих путешествиях по Туркмении. Серебряные и позолоченные украшения с сердоликом, цветным стеклом и бирюзой; пряжки, сложные держатели платков, височные кольца; пирамидальные серьги с подвесками, напоминающие чем-то порталы мечетей и медресе с прорезями в металле в виде узких арок и арочек...

Эта эмоционально активная роль украшений, так же как традиционная яркость одежд у жителей монотонных, часто «бесцветных» равнин, сложилась издревле и возникла, быть может, как противовес суровой природе, как символ самоутверждения. Человек, носящий великолепные украшения и яркую одежду, кажется издалека весенним огненным тюльпаном среди пустынной степи или маком в предгорьях... И здесь нельзя не заметить гуманистических начал народного творчества, так неразрывно связанного с поиском красоты в природе, и потому долговечного, и вместе с тем столь естественного, как щебет птиц, цветение трав или смена времен года...

Дагдан подарил мне на память мой друг художник Мамед. Это было нагрудное серебряное с позолотой женское украшение величиной с ладонь. Бывают большие дагданы, пожалуй, с десятилетнюю черепаху, и тогда их называют «пышбага-дагдан» — «дагдан-черепаха», а бывают и малютки: с фалангу пальца на руке. Нередко к бокам и нижнему краю дагдана прикрепляют на цепочках или узких пластинках, украшенных сердоликовыми глазками, подвески — «шельпе». И тогда дагдан называется — «шельпели-дагдан». Он кажется больше и нарядней. Дагдан Мамеда был как раз таким — изящным, с очень длинными цепочками и узкими подвесками, похожими, пожалуй, больше на рыбок, чем на щитней — беспозвоночных животных, которые появляются в лужах на такырах после дождей. Именно им подражают своей формой и даже рельефом наиболее распространенные в Туркмении «шельпе».

Смысл в этих подвесках, а вернее, в длинных стройных цепочках был. Я понял это сразу, когда прикрепил дагдан к одежде. Получалось, что это серебряный с позолотой большой жук; он как бы полз вверх, оставляя за собой струйчатый след, — как раз такой, какой остается на песке от ног работящего жука-скарабея. Я поразился искусству мастера-ювелира, так просто сумевшего создать иллюзию движения и тем «вдохнуть жизнь» в свое творение. Неожиданное маленькое открытие вызвало радость, удивление и невольно заставило меня вновь взяться за дагдан. Я стал крутить его в руках, присматриваясь к деталям.

Не могло быть сомнений, что этот серебряный жук — «близкий родственник» именно скарабея, крупного трудолюбивою жука-навозника, который встречается в Туркмении повсюду. Он вызывает всеобщую симпатию своей деловитостью, какими-то смешными движениями и одновременно проворством, с которым катит по дорожкам и без дорог плотно скатанный навозный шарик. Кстати, скарабей давно замечен людьми, и они высоко оценили его роль санитара и дворника в природе.

В Древнем Египте скарабей был в числе особо почитаемых священных животных. Образ его ассоциировался с культом Солнца, а его изображения и фигурки, натуралистически вырезанные из бирюзы или сделанные из металла, были широко распространены в III— II тысячелетиях до нашей эры и позднее.

Однако в закаспийской, туркменской интерпретации скарабей совершенно непохож на египетское изображение, и, может быть, поэтому все еще не узнан искусствоведами и этнографами. Мне же, как, впрочем, и любому зоологу, не составит труда доказать, что самая распространенная по всей Туркмении форма дагдана — именно скарабей. Для такого определения надо применить в общем очень простой способ, хотя научно его следовало бы назвать достаточно звучно и серьезно «зоотаксономическим методом». Он вполне этого заслуживает, поскольку опирается пусть всего лишь на несколько, но зато столь типичных биологических признаков, что определение может быть совершенно безошибочным. Среди них — соотношение пропорций частей «тела», некоторые характерные морфологические признаки животного — прототипа (например, зубчатый-пильчатый передний край головогруди настоящего и серебряного жука-скарабея), изображение отдельных, но очень характерных поз животного.

Но вернемся к нашему дагдану. Его сходство с жуком-скарабеем неоспоримо, хотя как раз на нем и не виден типичный пильчатый передний край головогруди жука. Если положить этот дагдан рядом с несколькими подобными, то все сомнения отпадут. Серия дагданов покажет характер и диапазон изменения одного признака при сохранении других, в том числе и общей формы предмета.

Полагаю, что туркменский скарабей, как могущественный и любимый, оберег от злых сил и болезней, прибыл из дальней дали времен. Возраст его не ясен, но ассоциации со скарабеями эпохи великих фараонов Древнего Египта правомерны, и тогда следует обратить свой взор ко II тысячелетию до нашей эры. Надо сказать, что дагданы-скарабеи Туркмении несравненно сложнее и разнообразнее египетских. Реалистические фигурки скарабеев египетского типа из лазурита и других камней встречаются при раскопках в Средней Азии, например, на Топрак-кала в Хорезме. Возможно, они были привезены, хотя могли и изготовляться на месте.

Итак, продолжая рассматривать свой зооморфный дагдан с привычной дотошностью зоолога, я невольно обратил внимание на одну биологическую несуразность. Где вы встретите жука, на боках которого были бы крупные зубцы? Такого не бывает. А ведь передо мной было пусть стилизованное, но не фантастическое изображение скарабея...

Зубцы на боках были одинаковыми. Может, просто декоративная деталь? Но, как известно, мастера прошлого были рациональны и скупы в создании формы, они стремились насытить смыслом свои творения. (Быть может, это несло им большую славу и лучший достаток!) Зубцы на боку жука не могли, не должны были быть сделаны «просто так», ради зрительных эмоций. Присмотревшись, я заметил над основанием зубца две парные точки — два маленьких просверленных круглых отверстия, а над ними два маленьких треугольника, выполненных гравировкой. И так у каждого зубца. Посредине же зубца, оканчивающегося плавным закруглением, была нанесена черточка. Рассматривая эти зубцы, я закрыл пальцами их все, кроме одного, и вздрогнул: две дырочки в серебряной пластинке уставились на меня немигающим взглядом зверя, а «ад ними торчали два треугольника настороженных ушей «волчьей головы». Гирлянда «волчьих голов», а не просто зубцы, обрамляла тело скарабея!

«Интересно, — думал я, продолжая теперь уже с пристрастием крутить в руках дагдан, — что он может рассказать мне еще?» Ожерелье «волчьих голов» нарушалось единственной на всем дагдане широкой, выступающей вставкой — как раз на конце брюшка скарабея. Посредине ожерелья, внизу, подобно крупной бусине, выступала «голова барана» с массивными закрученными рогами. Конечно, изображение было обобщенным, но сомнений относительно вида животного быть не могло.

«Баран и волк» (или, быть может, собака?)! Это был уже «комплекс животных», а ассоциативная и изобразительная сила комплексного образа всегда значительно больше, чем у одиночного.

И тут мне вспомнились высказывания виднейшего советского археолога Сергея Павловича Толстова в его труде «Древний Хорезм», где он упоминает о древнейших образах животных, получивших устойчивый смысл оберегов. Среди них — бык, баран, медведь, собака, лисица, змея, конь, олень, коза, волк, лягушка и рыбы.

Я решил пересмотреть фотографии других дагданов, которых у меня накопилось около трех десятков. (По неведомой причине, интуитивно, я давно обращал на них внимание. Конечно, причина все-таки была, дагданы притягивали мой взгляд своей безусловно зооморфной основой. Но должен признаться, и теперь я ощутил это вполне реально, что за их загадочной, но всегда какой-то внутренне целостной формой угадывались скрытый, еще не понятый смысл и значительность.)

Я разложил фотографии и взглянул на них новыми глазами. Передо мной лежали почти такие же, как дагдан Мамеда, очевидные «скарабеи» в обрамлении «волчьих голов», но вместо «бараньей головы» в середине ожерелья можно было заметить почти не выступающую голову с широко раскинутыми рогами. В ней легко можно было признать буйвола. На большинстве дагданов был именно он, а не баран. В одном случае вместо быка и барана «среди волков» оказался медведь, вернее, голова медведя.

Были между дагданами и такие, в которых скарабея узнаешь не сразу, а лишь после тщательного анализа, когда расчленишь изображение на детали. Иногда чудилось, что это не скарабей, а скорее крупный ночной жук — жужелица (и таких немало в песках Средней Азии). Но все же в большинстве случаев анализ возвращал меня к исходному скарабею. Дагданы, похожие при беглом взгляде на жужелиц, не имели подвесок и свиты волков. Казалось, что их замысловато расчлененный внешний край усажен очень обобщенными головами коней на удлиненной изогнутой шее. Этот тип дагдана тоже широко распространен в Туркмении, особенно в Мары—Мервском оазисе. Встречались и дагданы, просто повторявшие форму лягушки и притом лишенные каких-либо дополнительных деталей и символов; но были и условные лягушки с непомерно маленькой головой, словно бы увенчанной шапочкой. Дагданы-лягушки обычно были небольшими по размеру, с молодую лягушку-сеголетка или зеленую жабу, иногда они были совсем маленькими, словно головастики, только что утратившие хвост.

И вот передо мной собралась уже большая компания животных: жук-скарабей, волки, бык, бараны, кони, медведь и лягушки. Нет только змеи (1 Образ змеи, как удалось позже установить, воплощен в «ильдергич» — держателях платка, широко распространенных в Туркмении. Их носят только женщины. Эти серебряные и серебряные с позолотой украшения представляют собой членистый ряд подвижно соединенных друг с другом пластин. Общей формой ильдергич напоминает змею, притом иногда кобру.). Когда они сложились в строго определенные канонизированные комплексы, исполняющие единую роль усиленного оберега, который мы видим в туркменском дагдане? Это трудный вопрос. Для его решения нужны специальные исследования. Мы можем лишь констатировать, что одна и та же охранная для человека роль свела вместе символы животных и соединила их с изображением добродетельного обожествляемого жука-скарабея, который, вероятно, тоже был древним оберегом.

Однако пора взглянуть на дагдан Мамеда. Я все еще держу его в руках, и он поблескивает тусклыми серебряными еще не разгаданными зигзагами орнамента. Быть может, вам он успел надоесть? Мне же нет. Посмотрите: там, где должны быть мелкие зубцы переднего края головогруди жука, имеются выступы, но какие! Ведь это сидят два голубя, глядящих друг на друга! Да, это голуби по всем признакам и, прежде всего, по пропорциям. А что должны означать довольно крупные шарики, «седла», на спине у каждой из птиц?

И опять нам должен помочь экскурс в историю, а не только глаз и опыт зоолога.

Известно, что в Парфии во второй половине I тысячелетия до нашей эры (а еще раньше на Древнем Востоке) голубь почитался священной птицей, и голову богинь украшал убор, в котором надо лбом были воздеты два крыла. Изображения голубей были не редкостью на оссуариях, керамических вместилищах костей. Нередко скульптурки священных животных на оссуариях служили основой для маленького светильника, в котором возжигался огонь. И тогда сила животного — оберега сочеталась со святой силой огня. Такие маленькие светильники, наподобие узкого, но высокого седла с чашеобразным углублением посредине, сидят на спине у глиняных, терракотовых животных, хотя их живые прототипы, бараны и птицы, никогда не ходят под седлом. Изображение этих светильников тоже оказалось необычайно устойчивым. Оно сохранилось на тех фигурках зверей, которые «сошли» с оссуариев и стали в Средней Азии даже просто детской народной игрушкой. Однажды, посетив дом народного мастера узбекских глиняных игрушек знаменитую Хамро Рахимову, я заметил, что «седла» есть и у баранов, и у архаров, и у шеров — тигров. Это были не седла, а светильники. Каждый из них, сделанный тщательной рукой мастера, имел небольшое углубление для жира. Но сама Хамроапа не знала, что изображает — седло ли, светильник ли, просто она твердо следовала традиции...

Чем дольше я рассматривал дагдан, тем больше убеждался, что на спинах серебряных с позолотой голубей были помещены светильники. А это значило, что изображения голубей тоже имеют смысл оберега, что они, несомненно, «сошли» с оссуария и присоединились к тесной компании священных животных, покровителей человека. Хотя точный смысл и первичное назначение каждого из образов животных уже давно утрачены и не осознаются людьми, сам дагдан как суммарный образ-символ сохраняется, не утрачивая своей ценности.

Этот дагдан оказался той невидимой до времени «дверью», за которой открывается путь в тайну, настоящую большую тайну тысячелетий... Он проливает свет на отдаленные, ранние этапы истории культуры и искусства Среднего Востока, когда человек в противоборстве с силами природы и в единстве с ними создавал первые гуманистические основы искусства.

И вот я несу моему другу Мамеду его дагдан назад. Я не могу принять такого подарка. Его место в большой коллекции народного искусства Туркмении.

Я довольно подробно рассказал о процессе анализа предмета прикладного искусства, о том, как приемы зоологической систематики в сочетании с историческими и этнографическими сведениями, как две половинки ножниц, способны простричь брешь в бездумном восприятии произведений прикладного искусства. Осознание этого необходимо для восстановления заслуженного уважения к мастерству народных ювелиров, для сохранения уже заметно поредевшего за последнее время фонда изделий, которые представляют огромную национальную ценность туркменского народа.

В. Залетаев

Путь каравану открыт

В оконце иллюминатора, словно в раму, вставлена картина под названием «Половодье», и я вижу синюю летящую реку, дальние леса над рекой и льдины, похожие на груды грязного хлопка. Еще вчера они бились в двинские причалы, стонали и лязгали, как товарный состав с ржавыми тормозами, давили друг друга, вставали на дыбы, поднимая к небу ноздреватые, истаявшие бока, а потом обессиленно падали, разбивались и плыли дальше.

Ночью в каюте я просыпался от этих звуков и выходил на палубу. В сиянии белой ночи река выглядела непрерывно движущимся конвейером, и только черные точки куликов и уток да темные прошлогодние бревна, очевидно, забытые лесозаготовителями на песчаных отмелях, нарушали белесые, чуть приглушенные ночью цвета весеннего разлива,

А сейчас мы стоим у впадения Пинеги в Северную Двину и ждем, когда пройдет последний лед. Путейский катер № 86 с полным комплектом километровых и створных знаков, с командой из шести человек и с провиантом на шесть суток должен идти вперед, на Пинегу, но инженер-гидрограф Епифанов, «король здешних вод», не торопится, заставляет судно маневрировать вдоль берега взад-вперед, выбирая подходящий зазор между льдами. Кстати, пинежский ледоход заметно обессилел, одряхлел и уже не представляет собой той грозной силы, которая еще вчера бухала орудийными залпами, вырывала с корнями деревья по берегам. Льдины теснились к причалам, слабо покачивались на воде и казались нестрашными.

— Последыши, — говорит Епифанов, читая глазами ледяные поля. — Рискнем, пожалуй, — и он лезет в рубку отдавать распоряжения.

Вздрогнув всем телом, катер разворачивается против течения и входит в устье Пинеги. Он идет прямо по льдинам, подминает их днищем, и те сшибаются лбами, крошатся, с тяжким стоном погружаются в воду и с шумом выныривают из-под кормы. Мы плывем уже больше часа — и никаких неожиданностей. Капитан Саша Морев радуется, помощник прораба Володя Визжачий радуется, матрос Коля Никитин тоже доволен: все идет как по маслу. И только с лица гидрографа не сходит угрюмое выражение.

— Ишь, развеселились! — И он круто бросает катер к левому берегу. — Смотрите!

Навстречу нам, в окружении множества обломков, плывет гигантская льдинина. Она размахнула свои концы почти на всю реку и даже цепляется за правый берег, выцарапывая оттуда пласты известняка. Мы вплотную прижимаемся к мелям, ищем мало-мальски удобную бухточку, чтобы избежать встречи с ледяной тушей, но она настигает нас и тащит назад. Скрипит металлическая обшивка, ревет, надрывается 75-сильный мотор, сопротивляясь десяткам тонн льда, помноженным на скорость течения. Дыбится, крошится лед, кричит Епифанов, но все напрасно: катер несет вниз, обратно, и мы бессильны что-либо сделать. Впереди невеселая перспектива «впадать» в Двину и все начинать сначала.

Но — это должно было случиться! — льдина не выдержала напора катера. (А может быть, собственного веса?) Она вдруг оглушительно треснула, и мы буквально втерлись в образовавшуюся трещину, раздвинули ее железными бортами и на малых оборотах спустя минут десять оказались на абсолютно чистой воде.

— Ну и дела, ну и приключения, — облегченно вздыхает Епифанов.

А капитан Морев, вытирая пот со лба, заключает:

— Эх, сейчас бы баньку справить! А, мужики?!.

На Пинеге я не впервые. Внешне цивилизация обошла этот край стороной — ни асфальта, ни телевидения, ни каменных домов. Московские газеты приходят лишь на третий день... Первое впечатление таково, что жизнь здесь течет степенно и размеренно, как часовой механизм, заведенный исстари. Кажется, что пинежане давно смирились со своим положением и даже не прочь пошутить, позубоскалить над своим якобы «провинциализмом», памятуя старую поговорку: «Назови хоть горшком, только в печь не сажай...»

Но приглядишься повнимательней и увидишь: Пинежье обновилось в последние годы, увеличилось население, вырос экономический потенциал края. В лесу работают трелевочные тракторы, вывозящие древесину. Рокочут в небе «Аннушки». В тайге работают партии геологов и геофизиков: земля Пинежья таит миллионы тонн целестина, миллиарды тонн гипса. Подозревают — и не без основания — нефть и газ. Полным ходом идет строительство железной дороги, которая в будущем соединит Пинегу с другой северной рекой — Мезенью...

И все же, как ни крути, жизнь этой окраины во многом зависит от ее природы. В особенности весной, в распутицу, когда деревенские жители отрезаны не только от райцентра, но и от ближайших сел. Единственная возможность выбраться в город — самолет, но на него надежды плохи: взлетные полосы заливает талая вода, и они надолго выбывают из строя.

Ну, а как быть со снабжением — едой, одеждой, медикаментами, другими предметами первой необходимости? Все это доставляют пинежанам караваны судов из Архангельска. Раз в год более ста самоходок, танкеров и катеров заходят в Пинегу и по большой воде следуют до самых верховьев. Каждый леспромхоз, каждый сельсовет знают, какой груз и на каком судне им нужно встречать.

Мы прокладываем путь первому каравану — ставим на мелях вешки, обозначаем фарватер створными знаками. Мы — путейский катер № 86...

Каждый на судне знает свое дело и обязанности, каждый на своем месте. Кто-то стоит на вахте, чистит картошку, драит палубу, кто-то спит, свободный от вахты, читает, подстерегает с ружьишком уток, травит разные бывальщины и небывальщины, а река течет себе, как текла, быть может, двести миллионов лет назад, еще в доледниковый период, и нет ей никакого дела до людей. В этом ее течении, я думаю, скрыт такой же смысл, как в циркуляции крови по нашим капиллярам.

И еще я думаю о том, что, наверное, ошибаются люди, говоря о тихой, беззаботной жизни на реке. Какому речнику от воды покой? Скорее ему знакомо постоянное, хотя и невидимое простому глазу, напряжение. Оно узнается, вернее угадывается, по вздутиям вен на руках, когда те держат штурвал, по легкому подрагиванию морщин у глаз, по движению зрачков. У речного жителя как бы двойная натура. Одна расслаблена, открыта для друзей и разговоров, другая плотно застегнута и сжата, как пружина, в ожидании возможной беды. Вдруг какая мель откроется по фарватеру, или вынырнет топляк, или донное течение прижмет катер к опасному берегу? Да мало ли что может случиться в рейсе!..

— Разве это река?! — откровенничает Епифанов, стоя за штурвалом. — Вот где она у меня сидит! — И ребром ладони он хлопает себя по шее. — Попробуй, доверься ей, ослабь внимание! Одна навигация шестьдесят третьего года чего стоила. Полжизни унесла! Самоходки тогда на мели сидели, и весь груз мы на катерах перевозили. Вот была работенка! А сейчас что — игра...

Интересно, а что скажет Володя Визжачий? Он родился и вырос на Пинеге, исходил ее сызмальства вдоль и поперек, можно сказать, матерый речной волк. Однако и он не может привести в защиту реки ни одного аргумента.

— Дурная река, опасная. К ней открыто, с душой, а она козни на каждом шагу строит. Одних перекатов штук сорок. А сколько песку намывает! И это несмотря на то, что земснаряды работают и спецсуда фарватер вымеряют... Бывало, плывешь летом — полный порядок. Обратно через день возвращаешься — вдруг по течению бугорок проглядывает. Подплываешь ближе — да это песчаная коса. Пляж! Хоть телогрейку снимай и загорай...

Почему-то здесь принято ругать Пинегу. И коварная она («То так повернет, то эдак — попробуй, приноровись!»), и мелководная («В верховьях я ее вброд перехожу»), и лесосплаву помеха («Считай, пятая часть на берегах остается»), и семгой нынче не балует («Рыбка-то в ямах прячется»)... А река делает свое дело: кормит и поит людей, связывает их с миром.

...Левый берег круто взбирается вверх и, заслонив солнце, хмуро щетинится елью, сосной. Правый отвечает цепочкой старинных островерхих изб с гордо посаженными коньками на крышах. (Хорошо сказал Есенин: «Конь как в греческой, египетской, римской, так и в русской мифологии есть знак устремления, но только один русский мужик догадался посадить его к себе на крышу, уподобляя свою хату под ним колеснице...») Левый не останется в долгу, обязательно выкинет какое-нибудь коленце. Так и есть: «прогнал» с себя всю зелень, обнажился раздольным пляжем на километр и теперь пленяет плавной, торжественной мелодией поворота... Чувствуя свою слабость, правый тускнеет на время, меркнет: еловая глухомань однообразна, глаз не радует, а потом как выстрелит буровой вышкой, как подпрыгнет гипсовой скалой или разольется такими просторами, что и слов не отыщешь.

Пинежские деревни под стать берегам. Карпогоры, Пильегоры, Чешегоры, Матигоры, Веегоры, Шеймогоры. Есть еще Труфанова Гора, Высокая Гора, Айнова Гора, Церкова Гора, Шотова Гора, Вершинская Гора. То и дело встречаются Горка, Горушка, Холм... Можно подумать, нет более гористого края в стране, нежели Пинежье. Однако вокруг стелется плоская, будто укатанная и засаженная лесом равнина.

«Гористые» названия произошли от того, что древние люди всегда отыскивали для жилья самые высокие места в округе. И пусть «гора» возвышалась на какие-нибудь пять-шесть метров — что же делать, если нет выше! На «горе» нет болота, там сухо, можно поставить дом, завести пашню; стиснутый со всех сторон лесом, древний поселенец хотел воспарить духом...

— Какое место на реке самое опасное? — спрашиваю я у Епифанова.

— Это смотря когда и смотря как песок движется. Если дно жидкое — беды жди в любую минуту. Плывун — он плывун и есть. А если дно твердое, каменистое, то получше. Здесь и течение посильнее, и риску поменьше.

Он передает штурвал капитану, раскрывает передо мной внушительный альбом под названием «Лоцманская карта реки Пинеги. 1971 год» и на одном из листов показывает местонахождение судна.

— Через триста метров будет раскидистый перекат с песчаными грунтами. А потом берег сожмут высокие каменистые гряды, и вода как бы ляжет в фарватер. Очень сильная будет вода — шесть километров в час. А вот здесь, — он указывает пальцем на вытянутый светло-голубой кружочек у самого берега, — летом можно увидеть залом. Что такое залом знаете?

Еще бы не знать?! В свою очередь, я открываю лоцию в самом начале, нахожу Пьяный порог и от него, примерно в километре вверх по течению, точно такой же светло-голубой кружок, только побольше. Два года назад на этой отмели я видел гигантский залом, который соорудили бревна, вода и песок.

Чаще всего такие пробки возникают случайно. Очевидно, занесло на мель какую-нибудь подгнившую ель, и она осела на дно, заилилась. Бревно, плывущее следом, толкнулось о нее и, развернувшись по течению, стало надежным тормозом для других деревьев. Вот остановятся, замрут возле нее две-три могучих сосны. Не найдя выхода, они поднырнут вниз, найдут упор в песчаном дне и торчком застынут над рекой, как артиллерийские орудия. Дальше — больше. Весь лес, плывущий вольной россыпью, задержится у этих «орудий». Бревна с грохотом будут уходить вниз, громоздиться наверх, выползать на берег, загораживая русло. Залом станет шириться, разбухать, вся площадь вокруг него покроется бревенчатым настилом. И чтобы «выцарапать», растащить этот лес, сплавщикам потребуется не одна неделя.

Лоция была составлена с великим тщанием и дотошностью. Более подробной карты видеть мне еще не приходилось. На ней можно было найти любой ориентир, не боясь ошибиться на десять-пятнадцать метров. Масштаб позволял разглядеть даже такие места, где я когда-то ночевал, разводил костер, удил рыбу и где едва не выкупался, неосторожно садясь в резиновую лодку...

Навстречу нам по каменному коридору реки катится веселое, звонкое эхо. Оно рождается отрывистыми ударами металла о металл и непохоже на церковный перезвон, оглашавший когда-то пинежские леса. Это скорее звуки путейского молотка, вбивающего в шпалы железные костыли.

Пинега делает крутой вираж, и перед нами вырастает стайка щитовых домиков, — лодки, приткнувшиеся к берегу, туманная скобка моста, шагнувшего через реку. Это Шилега — поселок мостостроителей, штаб большой стройки, которая развернулась в северной тайге.

Трест «Севтрансстрой» прокладывает здесь дорогу, которая уже соединила Архангельск с Пинегой. Впоследствии эта магистраль откроет прямой путь к лесным богатствам междуречья Мезени и Пинеги. Там, на огромной площади, вдали от дорог и жилья, стоят не знающие топора и пилы спелые боры — беломошники, кисличники, брусничники.

Пинега когда-то была «так отрезана от всего живущего, что появление первого парохода весной, после ледохода, приветствовалось, как вестник из другого мира», — писал известный американский журналист Альберт Рис Вильяме. Почти пятьдесят лет назад по совету М. И. Калинина он путешествовал по глухим деревням Севера, плыл по Пинеге на тихоходном колеснике «Курьер» и видел толпы людей на берегах. Утробное, дрожащее всем корпусом судно встречалось криками «ура», в воздух летели шапки, а в некоторых селах даже били в колокола...

Много воды утекло с тех пор, но не будет преувеличением, если я скажу, что нас встречали не хуже. Правда, особого фурора 86-й не производил — здесь видели катера и побольше, и поновее; и «ура» никто не кричал; и вопросы, которые задавали нам, были самые обыденные. Но в поведении людей, скрываемые внешним безучастием, сквозили тайная радость и нетерпение. Первое судно за долгие-долгие месяцы зимы!

— Когда встречать караван? (Обычно это спрашивали хозяйственники.)

— На какой барже суперфосфат? (Это, конечно, агроном.)

— Мотоциклы будут? (Механизатор, только что из армии.)

— А детские коляски? (Молодая мать.)

— А нейлоновые кофточки пятьдесят шестого размера? (Кладовщица, эдакая богиня плодородия...)

Епифанов отвечает, что знает, что помнит, но долго мы задерживаться не можем. Пинега, веселая живая дорога, ведет нас все дальше и дальше.

Утро встречаем у деревни с поэтичным и звучным именем Явзора. Утро такое, словно его вымыли родниковой водой. Еще недавно туман столбами ходил по лесным лужайкам — розовый в отсвете солнца, белый в тени сосен. А теперь загустел, напитался собственной испариной, приник к земле и воде.

«Жизнь... жи-и-знь!» — ликует на дальнем болоте журавль. Из сиреневой мглы, из притихших лесов несутся на нас птичьи голоса.

«Вит-тю видел, Вит-тю ви-и-и-дел?» — спрашивает с березы какая-то птаха, видимо, чечевица.

— Видел, видел, — смеется Саша Морев. — Плохой пацан, непутевый.

Но чечевица, недовольная ответом, все спрашивает и спрашивает.

Морев слушает птаху, а думает о своем:

— Эх, сейчас бы в баньку сходить! А, мужики?

И вновь змеится Пинега в изворотах, вновь сошлись в разгульной пляске берега, прыгает катер на быстром течении. Река разливается, и берега ее при этом напоминают красно-зеленую чашу, в которую налита бирюзовая влага. На ярко-желтой отмели мелькают черные точки стрижей. Тишина вокруг такая, что слышен малейший шорох в лесу.

Вот уже сутки катер идет без остановок. Прошлой ночью Епифанов звонил из ближайшего лесопункта в Усть-Пинегу, и ему сказали, что караван из пятнадцати судов уже вошел в устье реки и полным ходом движется к верховьям. Танкеры и самоходки везут свой груз строго по графику, и если сравнить их скорость с нашей, то через "тридцать-сорок часов они настигнут катер и обойдут. Вот почему мы торопимся. Кроме того, водомерный пост в деревне Согра, конечном пункте нашего путешествия, сообщил угрожающие уровни паводка: 18 мая — 431 сантиметр, 19-го — 440, 20-го — 448.

При цифре 448 Епифанов даже подскочил:

— Ну и дела, ну и приключения!

За восемнадцать навигаций, что он провел на Пинеге, это одна из самых рекордных отметок. Теперь понятий, почему он отдал приказ нигде не останавливаться, строго экономить горючее, беречь машину.

Больше всего гидрограф боится за пойму в верховьях реки: «Вот где будет работенка! При такой воде, видно, все прошлогодние знаки унесло». Я трижды бывал на верхней Пинеге, но этого места себе не представляю. Речка, как речка, течет в высоких цветочных берегах, трава по пояс, жаворонки в небе, кой-где осина, ива, березняк; на горизонте бродят идиллические стада, а в тихих омутах удят рыбу деревенские ребятишки — окунь, сорога, елец...

Чем ближе к верховьям, тем уже русло и больше пены — верный признак того, -что вода еще будет прибывать. Катер идет вдоль огромных, нависших над рекой штабелей бревен. Скоро их скатят вниз, и бревна поплывут к запани, а оттуда в Архангельск на лесопильные заводы... Мимо пролетают берега — две тугие размашистые косы с вплетенными в них деревьями и кустами. Вылетают из-за поворота рыжие кручи, глухие ельники, зеленые пожни с тихими озерцами и одинокие замшелые избушки — приюты сплавщиков и пастухов.

Пойма открывается неожиданно. Я даже не сразу сообразил, что это и есть то самое место, о котором говорил Епифанов. Летом, когда я плыл на лодке, здесь были крутые песчаные откосы, увенчанные густыми шапками зарослей; на них приходилось смотреть, задрав голову.

Сейчас мы лавируем среди этих зарослей. И кругом острова, острова. По колено в воде стоят сумрачные ели и осинки, трещат голые верхушки ивняка — бьет, заливает его наша волна. На первый взгляд все остается на своих местах: и вода, и кусты, и деревья. Но где Пинега, где фарватер?

Капитан Морев в растерянности. Он впервые в верховьях и никак не может сориентироваться: нет прежних створных знаков. Штурвал принимает опытный Володя Визжачий. Не сбавляя скорости, катер обходит деревья и пни, таранит кусты. Нужно срочно найти пару подходящих лесин, чтобы прибить к ним навигационные знаки. Иначе, чего доброго, караван угодит прямо в лес.

На одном из островков, где посуше, мы вбиваем столб, укрепляем на нем два белых щита. Один обращен назад, к створу, который уже пройден; другой нацелен вперед, на избушку — там предстоит новая работа. Но это только издали кажется, что избушка, на самом деле нечто вроде старообрядческой часовни. Фундамент ее наполовину повис над обрывом, обнажая черные прогнившие бревна, и трудно сказать, какие силы удерживают ее на земле.

Но нам некогда рассматривать «богово место». Мы ставим новый столб со щитом, утрамбовываем землю вокруг него и спешим дальше — до «финиша» добрых шесть часов хода.

Взгляд тонет в сумасшедшем разгуле воды, Половодье не пощадило ни створы, ни совхозные поля с нежными заплатами озимых. Там, где раньше бродили стада, плывут ящики, бревна, лодки и даже сани. Залитый по кабину, стоит старенький «Беларусь». И кругом множество течений с резкими перепадами высот; иногда кажется, что мы плывем в гору.

В деревне Великая затопило баньки и амбары «на курьих ножках». Мы подплываем к какому-то складу, и я вижу, как два кладовщика прямо с крыльца бреднем ловят рыбу.

— Как жизнь?! — кричит им Володя Визжачий.

— Жисть — только держись! — смеются кладовщики, выхватывая из капроновой сетки здоровенных ельцов.

Ребята продолжают ловко орудовать топорами и баграми, и после нас, по пенному извилистому следу, остается стройный коридор белых и красных вешек. По этому коридору караван придет в Сотру.

Сильно трясет, холодно. Трех-четырехбалльные волны бьют в борта катера и, кажется, вот-вот опрокинут его. С надрывом ревет мотор, падает скорость. Но это длится недолго. Стоило нам войти в маленькую бухточку, как все стихает. Тайга, словно ожесточившись, снова подступает к берегам, и река чувствует ее крутую узду — сникает, тускнеет.

— Ну... — Епифанов вытирает потное лицо и улыбается. — Вот и все!

Катер стоит на приколе у здания сельсовета в Согре, покачиваясь на белых волнах разлива. А мы сидим в баньке, которую «спроворил» местный речник-путеец, и наслаждаемся заслуженным теплом. Вдруг тишину нарушил сильный, требовательный гудок. Мы бросились к окошку.

Раскидывая на стороны белоснежные хлопья пены, к разливу шел флагман каравана — могучая по здешним масштабам самоходка, за ней — танкеры, грузотеплоходы, буксиры, катера. В чистых широких окнах флагмана отражались деревья, избы, бегущие навстречу люди, застывшие на полях тракторы. И белая ночь над белой летящей рекой...

Олег Ларин, наш спец. корр.

Мудрость младшего сына

И отца было три сына: два умных, а младший Иванушка-дурачок. Так, во всяком случае, все думают поначалу. А затем выясняется, что младший брат во всех отношениях превосходит старших — он и умнее, и добрее, и благороднее. С помощью коня Сивки-Бурки он выходит победителем из всех испытаний, разбивает козни своих братьев-завистников, добывает в жены красавицу царевну.

Все эти сказки хорошо знакомы с детства. А взрослыми они давно уже записаны, изучены, каталогизированы и даже пронумерованы. Даже скучно становится: сказка об Иване-царевиче и Царевне-лягушке — сюжет № 402, сказка о Коньке-Горбунке — сюжет № 531, об Иванушке и Жар-птице — № 550 и так далее.

И не только в России, едва ли не во всем мире рассказывают сказки про младшего сына. На страницах «Сказок братьев Гримм» он такой же постоянный персонаж, как и в «Народных русских сказках» А. Н. Афанасьева. Только в качестве его верного помощника фигурирует не Сивка-Бурка, а обычно Кот в сапогах. И в европейских сказках несправедливо обиженный младший брат в конце концов всегда торжествует над старшими. Даже когда старшие братья из зависти убивают его или оставляют в подземном царстве, героя в награду за добродетель выручает волшебный помощник. Когда старшие братья приписывают себе подвиги младшего и хотят жениться на предназначавшейся ему в награду дочери короля, младший в последний момент является на свадьбу и разоблачает негодяев.

В мадагаскарских сказках роль Иванушки выполняет Фаралахи. Ему приходится особенно трудно. Он не только самый младший брат в семье, он еще болен — наполовину парализован. Братья незаслуженно обижают, его, издеваются, прогоняют, лишают родительского наследства. Но Фаралах с помощью духов добывает себе красавицу жену и богатство, наконец мстит обидчикам. Когда бедняки родители посылают своих детей искать пропитание, несчастный калека отстает от братьев, и те бросают его на произвол судьбы. Но братья попадают в плен к чудовищам-людоедам, и Фаралахи с помощью ума и хитрости вызволяет их из беды, становится самым богатым и как любящий сын берет родителей к себе.

В одной из вьетнамских сказок старший брат после смерти отца забирает всю землю себе. Младший с раннего утра, как только начинают кричать дикие петухи в джунглях, до поздней ночи трудится у него в качестве работника. Волшебная птица, прилетевшая на дерево, которое росло у дома младшего брата, переносит его на остров, где он находит множество драгоценностей. Старший брат завидует, уговаривает младшего поменяться жилищем и в конце-концов тоже оказывается на острове. Но он набирает так много драгоценностей, что на обратном пути падает с ними в море и тонет. Сказки — дело нешуточное. В них плохо быть жадным и хорошо быть добрым.

Китайцы рассказывают детям другую сказку. Старший брат предложил раздел имущества, себе взял корову, а младшему оставил овода. Дядин петух проглотил овода, и дядя должен был отдать петуха племяннику. Соседская собака съела петуха, и сосед отдал ее как компенсацию за убытки. А собака вдруг заговорила человеческим голосом и предложила младшему брату пахать на ней. Тот так и сделал, но старший брат выпросил собаку себе. Работать на старшего брата собака отказалась и за это была убита. На могиле ее младший брат посадил гранатовое дерево, на дереве выросли чудесные плоды, один упал на землю и превратился в великолепный дом. Добрый младший брат захотел раздать плоды беднякам, злой старший похитил их. Но из плодов выскочили овод, петух и собака и набросились на старшего, брата. Снова порок наказан, а добродетель торжествует.

Можно упомянуть множество других подобных сказок о младших сыновьях. И все же ошибется тот, кто заключит из этого, что победоносный младший брат свойствен сказкам всех народов. Есть и такие, в которых победа достается старшему брату или же старшинство братьев вообще не имеет значения для сюжета.

Например, в сказке американских индейцев салишей старшего брата обижают младшие. Старший брат — прекрасный охотник, он убивает койотов, медведей, гигантского лося, но младшие отбирают у него всю добычу. В конце концов завистливых младших братьев превращают в камни. В других индейских сказках старшинство братьев даже не указывается или же в качестве героя попеременно выступают то старший брат, то младший.

Одни народы отдают в сказках предпочтение младшему брату, другие — старшему, для третьих — их возраст не имеет существенного значения.

Какие же жизненные реалии «взрастили» эти сказки о взаимоотношениях сыновей?

Брат мой — враг мой

В средние века в Европе, когда умирал влиятельный и знатный феодал, его замок, имение и богатства, когда таковые имелись, переходили исключительно к старшему сыну. Остальным приходилось туго. Чтобы как-то свести концы с концами, надо было принимать духовный сан или идти на службу в армию. Обычно младших сыновей к такой карьере готовили с детства, в то время как старший воспитывался как будущий продолжатель рода. Рассказы о незавидной участи младших отпрысков знатных родом, о недобрых чувствах, которые они питали по отношению к старшему брату, в художественной литературе встречались достаточно часто.

В Англии до сих пор титул лорда и его поместье всегда переходят по наследству к старшему сыну. Родитель тут по своей воле распоряжаться не вправе. Это и есть майорат — право преимущественного или исключительного наследования старшим сыном. В прошлом, а кое-где и теперь, он был распространен у самых различных народов.

В библии Иаков специально выкупает у Исава за чечевичную похлебку право первородства, а право это давало весьма осязаемые преимущества. В благословении Исаака сыну, которого он считал старшим, говорилось в частности: «будь господином над братьями твоими, и да поклонятся тебе сыны матери твоей». Исав вскоре очень пожалел о своем опрометчивом поступке.

На Мадагаскаре в указе царя Андрианампунимерина (1731—1810 гг.) говорилось: «Когда вы будете делить свое добро, дайте большую долю старшему из детей, так как он раньше младших стал принимать участие в приобретении вашего имущества и разделял ваши трудности при этом». У бантуязычных народов Африки первенец почитался как священное и неприкосновенное лицо и имел преимущества перед остальными детьми.

В Полинезии верили, что в старшего сына вселялся бог. Там принцип старшинства проводился со столь железной последовательностью, что нередко потомки одного и того же предка через несколько поколений оказывались на различных общественных полюсах. Одни принадлежали к благородному сословию вождей, другие — к сословию зависимых от них и обложенных повинностями общинников.

И все же старшим сыном было выгодно быть не всегда и не везде. В той же самой средневековой Англии, в некоторых графствах, в крестьянской среде иногда держались иных правил. Большая часть имущества переходила к самому младшему сыну. Этот порядок наследования называется миноратом.

В западных областях Германии, отмечал один из этнографов, еще в начале прошлого века «никто из старших детей не претендовал на обязательную законную долю, и все они подчинялись обычаю перехода наследства к младшему члену семьи даже в том случае, если им ничего не доставалось, нисколько не помышляя о том, чтобы предъявить свои неотъемлемые, основанные на законе права на участие в наследстве; даже когда крестьянин умирал, не оставив обычного завещания, дети соглашались на переход всего имущества безраздельно к младшему сыну».

У живущих в Бирме чинов семейное имущество нередко также переходило к младшему сыну, а у сибирских долган принято было как можно скорее женить и отделить старших братьев, чтобы младший мог получить наследство. В недавнем прошлом минорат был широко распространен у кочевников — монголов, казахов, башкир и многих других.

Итак, все зависело от того, чтобы «суметь» родиться вовремя. Но одного этого было еще недостаточно, потому что у многих народов оба правила наследования подчас сосуществовали друг с другом. При этом в наследовании социального статуса и ранга мог соблюдаться майоратный принцип, а в наследовании имущества — миноратный. Или майорат мог соблюдаться в одних слоях общества, а минорат в других. В прошлом веке один из ученых писал, что в Германии привилегия первородства встречается главным образом у князей и королей, а привилегия последнего рождения больше у крестьян.

Но иногда встречались еще более запутанные ситуации. Недавно я был на научной конференции в Элисте. Калмыцкие коллеги, зная, что я специально интересуюсь миноратом у кочевников, показали мне любопытную архивную выписку из дела начала XIX века. Речь в ней шла о тяжбе за аймак умершего зайсанга, который тот завещал младшему сыну. (Несколько упрощая, можно сказать, что зайсанг — это мелкий калмыцкий феодал, а аймак в данном случае — подчиненные ему рядовые кочевники.) Старшие братья опротестовали дело, ссылаясь на право первородства. Русские власти создали специальную комиссию, опросили стариков и выяснили... что в прошлом у калмыков встречался и миноратный и майоратный принципы наследования. Так что каждый из братьев и их покойный отец были по-своему правы. Трудно в подобной ситуации судить по справедливости.

В чем же все-таки дело? Откуда бралась столь запутанная картина?

Отцы и дети

Хорошо известно, что старое какое-то время сосуществует с новым. Это в жизни. А в обычае, праве, законе, которые являются отражением жизни и никогда за ней полностью не поспевают, тем более. Поэтому нет ничего удивительного в том, что минорат у различных народов какое-то время мог существовать бок о бок с майоратом. К тому же с ними иногда были переплетены интересы различных классов и слоев общества.

Важнее поэтому выяснить, какие причины вообще вызывали к жизни и минорат и майорат, откуда взялось предпочтение одних детей перед другими. Следы ведут в семью.

Что делать с взрослыми детьми? Следует ли им жить отдельно от родителей или вместе с ними? Проблема эта родилась не сегодня и не вчера. До сих пор каждое общество пыталось решить ее по-своему. И решение это было связано в первую очередь не с нехваткой жилплощади и не с тем, что теща или свекровь готовы уйти на пенсию, чтобы сидеть с внуком, а с экономической и социальной сторонами жизни.

В одних обществах взрослых и женатых сыновей стремились выделить из семьи с тем, чтобы они построили отдельное жилище и завели самостоятельное хозяйство. Но родители старели и начинали нуждаться в помощнике. Им чаще других становился младший сын, потому что он подрастал как раз к тому времени, когда отец с матерью начинали чувствовать приближение старости. Младший сын не отделялся от родителей, а оставался с ними до их смерти. Он должен был заботиться о стариках и незамужних сестрах, поддерживать семейные обряды. В XIX веке в Тамбовской губернии отец, умирая, всегда благословлял «младшего на корне сидеть», который и получал отцовский дом, а иногда и большую часть имущества.

В семьях другого типа — их этнографы называют «большими», или «расширенными», — и отец, и его женатые сыновья, и нередко даже внуки жили вместе и вели общее хозяйство. И несмотря на то, что такие семьи насчитывали подчас сто, а то и более человек, ссор в них было значительно меньше, чем в иной современной. Правда, в них ни одна сноха не осмеливалась перечить свекрови или свекру.

А когда отец умирал, место главы семьи обычно занимал старший брат. Ведь он был и старше других, и опытнее, и в хозяйстве уже успел много поработать. Отсюда было уже недалеко до майората. Рано или поздно — нередко это бывало после смерти главы семьи — большие семьи разделялись. И тогда старший брат или братья, пользуясь своим возрастом и положением, захватывали себе большую долю имущества, обижая и обездоливая младших.

И недаром так много места в сказках занимают рассказы о несправедливостях старших братьев, о том, как лишают они младшего законной доли наследства. Только в сказках Иванушки в конечном счете всегда побеждают. А в действительности все часто было по-другому.

И все же из рассказа об Иванушке, по-моему, напрашивается весьма оптимистический вывод о том, как неистребимо в людях чувство справедливости. Пусть нередко оно попиралось и подавлялось, пусть не было для него возможности проявиться в жизни, но оно все же находило себе выход. Хотя бы в сказках. Потому что сказки — это тоже часть жизни. Очень мудрая ее часть.

А. Хазанов, кандидат исторических наук

«Каи-co», карнавал!

Страну эту называют иногда новым Вавилоном. Уж так сложилась история Тринидада и Тобаго, что живут здесь люди многих национальностей. Волны иммигрантов накатывались одна за другой. Половина населения — потомки привезенных сюда когда-то негров-рабов, предки индийцев приплыли сюда тоже давненько, завербовавшись сельскохозяйственными рабочими на плантации. Осели здесь испанцы и сирийцы, китайцы и французы... И все везли сюда свои обычаи, свою музыку и песни. Стержнем тринидадской — да и всей вест-индской — музыки стали пульсирующие барабанные ритмы Африки. А танец лимбо — известное теперь чуть не по всему миру лимбо — в основе тоже африканский танец, хоть и отправился в странствия по свету из Тринидада. Мало кто сегодня вспоминает, что был он когда-то частью культа мертвых. Теперь этот сложный танец, в своем классическом виде требующий немалой физической силы и выносливости, — важная туристская приманка. Индийские переселенцы привезли свои печальные песни и разнообразнейшие музыкальные инструменты: и ударные, и смычковые, и щипковые. Под пиликающие звуки скрипок, бренчанье бубнов и звон колокольчиков танцуют здесь английские и шотландские рилы и джиги. А в некоторых деревнях сохраняется испанский обычай ходить от дома к дому и петь под гитару романсы, многие из которых уж и в самой Испании не помнят...

И все это многообразие ритмов выплескивается наружу, когда приходит время карнавала. Готовиться к нему начинают задолго: в течение всего года из самого скудного семейного бюджета хоть что-то выделяется на карнавальный костюм. Ведь шествие сплетается из выступлений отдельных групп, и у каждой свой сюжет, который хранится в глубочайшей тайне, чтобы, не дай бог, кто-нибудь не проведал, не украл идею, не сглазил, наконец.

В канун карнавала Порт-оф-Спейн, столица Тринидада и Тобаго, совсем не тот, что в будни. Здесь проходят репетиции оркестров и исполнителей калипсо. Оркестры эти — в Тринидаде их называют «кастрюльными» — заслуживают того, чтобы сказать о них особо. Говорят, что впервые «кастрюльный» оркестр стихийно прозвучал в день окончания второй мировой войны, когда жители Порт-оф-Спейна, выражая свое ликование, вышли на улицы, прихватив с собой кастрюли, сковородки, разные жестянки, выкатив железные бочки из-под бензина, — словом, все, что могло греметь, звенеть, грохотать...

Чье-то чуткое ухо уловило в этой какофонии некую мелодию, а природная музыкальность вестиндцев довершила дело. Очень скоро грохочущая стихия была укрощена и приручена. Оказалось, что у новых инструментов большие возможности.

Появились мастера, способные любую заурядную бочку с помощью пилы-ножовки и кувалды превратить в отличный барабан. Пилой обрезают бочку до желаемой длины, а кувалдой или молотком... настраивают. Хоть груб инструмент, работа эта тонкая. Точно рассчитанный удар молотка по дну бочки снизу — звук становится выше и звонче, а чтобы барабан гудел низко и глухо, надо посильней прогнуть дно бочки вниз. Каждая часть днища издает определенную ноту. Настроить подобную штуку — дело непростое, оно — буквально — не каждому по плечу.

Дрожащее, вибрирующее звучание «кастрюльного» оркестра вообразить себе, не слышав его, конечно, трудно. Кто-то из знатоков назвал его «расплавленным золотом или раскаленной лавой, воплощенными в звуке». Другие находят в нем что-то от клавикорда и альпийского рожка, третьим слышатся к тому же орган и гавайская гитара.

От слова «pan» — «кастрюля» — пошло и название проходящего ежегодно перед карнавалом конкурса — «PANorama». За отведенные каждому оркестру восемь минут — таков регламент — нужно, как говорят сами музыканты, рассказать слушателям ни много ни мало о том, что за год «увидели глаза и перечувствовало сердце».

К началу карнавала должны избрать и короля калипсо, лучшего певца, который чаще всего автор и музыки и текста. Калипсо — вторая непременная составляющая карнавала — это песня. Упрощенно это — испанская по характеру мелодия, исполняемая в африканских ритмах. Что до тем, то их искать не приходится — они повсюду.

Чаще всего, что в общем-то не удивительно, поют о любви. Но можно услышать и калипсо—спортивный комментарий. А если жизнь дорожает, не сомневайтесь, сложат песню и об этом. Весьма кстати придется и скандальный случай, описанный в газетах. Неистощимый источник тем — политика. Незабвенный Гунн Атилла, классик и теоретик жанра, снискал огромную популярность в народе своим калипсо «Англия, почему бы тебе не убраться из Вест-Индии?». Поэтому вполне понятно, что такое событие, как провозглашение в 1962 году независимого государства Тринидад и Тобаго, вдохновило не одного трубадура.

Что значит слово «калипсо», сказать точно никто не может. Ясно только, что мифологическая нимфа, на семь лет задержавшая Одиссея на своем острове Огигия, не имеет к этому никакого отношения. По одному из предположений, это искаженное и переделанное на английский лад «каисо» — так негры одного из африканских племен выражали свое одобрение и восхищение — что-то вроде «браво!».

В калипсо всегда был силен элемент импровизации (он, правда, несколько уменьшился, когда с развитием звукозаписи к музыке и тексту стали предъявлять более строгие требования). Каждый вечер накануне Нового года исполнители появляются перед темпераментной, готовой в любую минуту присоединиться к певцу аудиторией в самых больших залах Порт-оф-Спейна, которые еще со времен первых карнавалов называют шатрами. В один из таких вечеров и выберут нового кумира. Имена певцы придумывают себе броские, запоминающиеся, как уже названный Гунн Атилла, Рычащий Лев, Лорд Нельсон, Майти Спэрроу — Могучий Воробей, четырежды становившийся королем калипсо... Понравившаяся больше других песня станет маршем наступающего карнавала. Трудно представить себе большую честь для автора.

Так готовятся к празднику. И все же, когда он наконец начинается, а открывается он по традиции в понедельник первой недели великого поста, в нем нет и намека на отрепетированность. Под грохот «кастрюльных» оркестров проходит через город костюмированное шествие. Танцуя, участники групп, в которых может быть до 500 человек, разыгрывают целые спектакли. Все убыстряют темп оркестры. Острый ритм, отбиваемый тысячами барабанов, магически действует на зрителей: стучит в висках, сердце начинает биться в такт с музыкой. День, ночь и еще один день безудержного веселья, когда никто не помнит о своих заботах, на улицах царит неразбериха. Но наступает полночь. И как-то неожиданно, вдруг — словно лопнул проткнутый воздушный шарик — карнавал закончен.

Его долго и с удовольствием будут вспоминать, а когда станут меркнуть и стираться краски в воспоминаниях — строить новые планы, готовиться к новому, самому веселому карнавалу во всей Вест-Индии.

Г. Сбойчакова

Джеффри Дженкинс. Берег скелетов

Продолжение. Начало в № 3—6.

Стайн явно наслаждался ситуацией. Предположим, что вы капитан-лейтенант Пэйс, прославившийся в годы войны командир «Форели». Согласитесь с этим хотя бы условно. Конечно, капитан-лейтенанта Пэйса вряд ли обрадует, если повсюду начнут трезвонить, что теперь он капитан Макдональд, владелец первоклассного траулера... Впрочем, газеты, поборники «честной игры», как любят говорить англичане, заявят, что изгнание из флота было уже достаточно большим наказанием для молодого офицера; зачем же снова корить его, даже если он взял себе другое имя и утверждает, что он южноафриканец? Так почему же вы слишком быстро капитулировали, капитан-лейтенант?

Я проклял свою прыть. Но на что он намекал? Его скрытые угрозы встревожили меня.

— Ну и что? — Я все еще бодрился. — Ну предположим, что я капитан-лейтенант Пэйс. Но ведь дважды за один и тот же проступок не судят!

— Ловко сказано, — усмехнулся Стайн. — Когда я в первый раз увидел ваше судно, то спросил себя, откуда у ее владельца 200 000 фунтов на покупку такого современного траулера, как «Этоша»? Зачем ему дизели двойного действия? Зачем обводы, как у яхты, если судно предназначено для рыбного промысла? В порту я слышал, будто капитан Макдональд знает Берег скелетов лучше любого другого шкипера в Валвис-бее. Почему? Может быть, он добывает там алмазы? Может быть, для этого ему и нужны дизели двойного действия и такие изящные обводы?

— Чушь! — взорвался Мак.

— Именно это я и имел в виду — чушь, — согласился он и плавно взмахнул пистолетом. — Присядем. Нам нужно многое обсудить детали высадки на Берег скелетов и все такое прочее...

— Обсуждать нам нечего, — резко оборвал я, отлично зная, что обсудить нам нужно многое. — Я не доставлю вас на Берег скелетов ни при каких обстоятельствах. А теперь убирайтесь. И если вы пожалуете вновь, я выброшу вас за борт.

— Смело заявлено, капитан Пэйс, или нужно говорить «капитан-лейтенант»? — усмехнулся он. — Вы вынуждаете меня ходить с козырей, которые я хотел попридержать...

Пот струился у меня под рубашкой. Проклятый немец издевался надо мною.

— Я еще не знаю назначения «Этоши», — тихо сказал Стайн, — но намерен это узнать.

Значит, он не имеет понятия об острове Двух кривых дюн!

— Меня очень заинтересовала личность капитан-лейтенанта Пэйса, — продолжал немец, — и я обратился к одному знакомому в Кейптауне, чтобы он побольше разузнал об этом знаменитом подводнике. И что же выяснилось? Выяснилось, что он... утонул. Вскоре после суда над ним.

Мурашки побежали у меня по коже.

Стайн с торжеством сунул пистолет обратно в карман.

— Это было в апреле 1945 года. Помните старую «Филирию», капитан? Смешно, что Георгиади назвал такую развалину именем морской нимфы! Но греки народ сентиментальный...

Я машинально налил себе еще виски в стакан. Итак, «Филирия» восстала из могилы — и двадцать семь человек экипажа вместе с ней!

— Машины на этом корыте никуда не годились, не так ли, Макфадден? — ядовито усмехнулся Стайн. — Блестящий командир-подводник в качестве шкипера старой развалины и его не менее блестящий механик поддерживали работу машин ровно столько, сколько это было им нужно...

Стайн понимал, что загнал нас в угол.

— Что вы сделали с «Филирией», капитан Пэйс? Разве можно исчезнуть вместе с кораблем и двадцатью семью членами экипажа? Георгиади будет очень интересно узнать, как вы исчезли и появились с приличным капиталом и под другой фамилией. Вряд ли бы этот грек так расстраивался из-за потери старой посудины, за которую он получил страховку, превышающую ее стоимость. А он, капитан Пэйс, до сих пор переживает потерю «Филирии»! Уверен, что он был бы счастлив возобновить знакомство с ее капитаном и механиком. Так же как и власти Танжера. Каков был груз «Филирии»?

— Если вы так много знаете, то должны знать и грузовой манифест «Филирии», — грубо отрезал я.

— Конечно, знаю, — спокойно ответил он. — Вы везли фрукты, коньяк, шерсть — ничего экстраординарного. Но почему именно в Танжер, спрашиваю я себя? И отвечаю — в сорок пятом году в Танжере можно было купить и продать что угодно и кого угодно...

Я часто задавался вопросом, как перенес Георгиади потерю алмазов стоимостью в 200 000 фунтов? Впоследствии мне стало известно, что он под вывеской респектабельной торговой фирмы контрабандой вывозил алмазы из Юго-Западной Африки и Сьерра-Леоне в Танжер. Я до сих пор помню выражение лица грека, когда он протянул мне коробку из-под блока сигарет, в которой лежал небольшой полотняный мешочек, завернутый в газету.

— Отдадите Луи Моне, владельцу бара «Стрейтс», — распорядился он. — Здесь больше чем на двести тысяч фунтов неотшлифованных камней. Многим людям перерезали глотку за десятую часть этой суммы, капитан, поэтому не вздумайте заняться личным бизнесом. Понятно?

Именно эти слова Георгиади заронили в мою душу сомнения...

Далеко к югу от острова Двух кривых дюн, южнее устья Оранжевой реки, старая «Филирия» натужно хрипела своими машинами. Была темная ночь, в каюте нечем было дышать от сухого ветра, дующего с материка. Откуда-то с берега, отгороженного колючей проволокой, по водной шири и небосводу рыскали лучи прожекторов, охраняя запретную территорию. В этой забытой богом пустыне полицейские, которых посылают туда служить на два года, зачастую сходят с ума. Меньше всего их заботит морское побережье, которое песчаные отмели делают недоступным для кораблей. «За исключением острова Двух кривых дюн», — подумал я. Эта мысль и породила всю затею. Черт возьми, почему, в самом деле, должен я командовать этим плавающим гробом и быть парией, когда я единственный хозяин уникальной в своем роде гавани между Кейптауном и Тигровой бухтой, не считая Валвис-бея?! Я, один только я знал о ее существовании. Если бы у меня был собственный корабль! Да, я должен иметь корабль!

Я выглянул в иллюминатор. Остров Двух кривых дюн — ахиллесова пята Берега скелетов!

Эта мысль завладела мною с такой силой, что я шлепнул ладонью по столу. Драгоценный сверток Георгиади! Частное предпринимательство! 200 000 фунтов стерлингов помогут мне обзавестись собственным судном, каким я хотел — быстроходным, маневренным. Для отвода глаз — лов рыбы. Я мог бы действовать, базируясь на Валвис-бее, и никто даже не заподозрит, чем я на самом деле промышляю и где моя настоящая база.

Первое, что пришло мне в голову, — посадить старую «Филирию» на мель у острова Двух кривых дюн и незаметно улизнуть на шлюпке. Однако я отбросил эту мысль. Я не мог оставить Мака и двадцать семь ни в чем не повинных людей на мучительную смерть даже за все алмазы Юго-Западной Африки! Нет, зачем же сажать корабль на мель?! Лучше я просто покину его и скроюсь, воспользовавшись предрассветной мглой...

Я открыл чемодан и достал карту старого Саймона, развернул ее и измерил расстояние от острова Двух кривых дюн до Тигровой бухты: около пятидесяти миль по прямой. Высадившись, придется обогнуть португальский кордон у Посто Велхо и обойти стороной дорогу на Касимбу от заставы на пограничной реке Кунене. Мне пришлось бы пройти миль восемьдесят в обход. Твердого плана у меня не было. Я должен был попасть в Касимбу с востока, а не с юга. Никто бы тогда и не заподозрил, что я моряк, потерпевший кораблекрушение.

А что станется с «Филирией»? Я был почти уверен, что Олафсен, мой помощник, доберется до какого-нибудь ангольского порта, как только решит, что я погиб. К тому времени я буду уже далеко. Конечно, Георгиади не станет болтать о том, что именно отправил он со мной на «Филирии». Я был убежден, глядя на неряшливых матросов, что ни один из них не был его соглядатаем, приставленным ко мне...

Я вновь склонился над картой и вдруг почувствовал, что не один в каюте. Я обернулся.

У входа, ухмыляясь, стоял Мак. В руке он держал тяжелый разводной ключ. По лицу его было видно, что он инстинктивно почуял что-то недоброе.

— М-да, — произнес он, глянув на карту. — Что ты затеял, шкипер?.. Со мной-то ты можешь быть откровенным. Ведь это я тот шотландец-механик, который уволился из королевского флота, чтобы не расставаться со своим командиром... — Он кивнул на карту. — Некоторые люди помешаны на женщинах, другие на виски. У меня это машины, а у тебя забытая богом часть моря или суши, не вполне уверен, что именно. Один раз это уже довело тебя до катастрофы. Хватит, пожалуй, а?

Он сказал это без злобы. И тут я понял, что совершить побег в одиночку очень трудно, почти невозможно. С сообщником это будет легче. «Нужно привлечь к моей затее Мака», — решил я. Был только один способ заполучить его в сообщники: откровенно рассказать все.

Я запер дверь каюты и достал из чемодана блок из-под сигарет. Казалось, Мак был заинтригован. Он не испугался, когда я запер дверь — он в любой момент мог прикончить меня разводным ключом, который не выпускал из рук. Я высыпал на стол содержимое коробки — тусклые, неотшлифованные алмазы.

Мак сделал удивленный жест.

— Дорогие камушки, — сказал он.

Впервые я видел Мака потрясенным.

— Даже очень.

— Намерен прикарманить?

— Не себе, Мак, а нам. Тебе и мне. Двести тысяч фунтов!

— Хочешь, чтобы я открыл кингстон? — спросил он.

— Нет, Мак, — сказал я, словно мы обсуждали какой-то незначительный дефект в механизме, а не крупную аферу. — В нужный момент ты остановишь машины и доложишь о неполадках с рулевым устройством. Сорваны штыри или что угодно. Сам придумаешь...

— Непонятно, — перебил Мак. — Я останавливаю машины и докладываю тебе, что руль в неисправности. А дальше?..

— Мы спускаемся за борт, чтобы осмотреть повреждение.

Мак постучал ключом по стакану, и в каюте словно зазвучали колокола судьбы.

— Когда это должно произойти? — тихо спросил он.

— Около половины четвертого утра.

— И затем?

— Я поставлю это старое корыто севернее того места, где рассчитываю высадиться на берег. Как только спустимся в шлюпке, течение отнесет нас от «Филирии», и мы быстро затеряемся в темноте.

Мак покачал головой.

— А вдруг примутся нас искать? Через час-другой наступит рассвет, и они увидят нас как пить дать.

— Ошибаешься. Корабли королевского флота не смогли обнаружить подводную лодку, которую я потопил. А уж с этой старой посудины никто не увидит нас, — я хмуро улыбнулся, глядя на окаменевшее лицо Мака. — Уверяю тебя.

— Стало быть, это была подводная лодка? Ты ничего не говорил об этом на трибунале.

— Да, Мак. И причины, почему я этого не сделал, не могу открыть и поныне.

— Ну, тогда... А что же кит?..

— Много людей погибло из-за этого «кита»... — сказал я, усмехнувшись.

— Но ведь ты же не выпустил ни одной торпеды!..

— Мак, я знаю, как топить корабли без торпед. Это умеют делать только море и я. Видишь эту карту? Я воспользовался ею только однажды. Но хочу воспользоваться еще раз... И тогда мы с тобой разбогатеем.

— Не думал, что ты такой отпетый шельмец, — медленно проговорил Мак. — Берег скелетов крепко держит тебя, шкипер. И если это так, то в конце концов он одолеет тебя... Ну да ладно: я снесу в лодку провизию и воду. Хотя мне не известен твой план, я уверен, что никакой осечки быть не может... Ну и отпетый же ты шельмец! — повторил он.

Однако осечка все же произошла.

Когда в ту чернильно-темную ночь шлюпка, в которой находились мы с Маком, коснулась воды, Берег скелетов дал о себе знать. Внезапный вихрь, за которым последовал не менее яростный вал, не оставил «Филирии» никаких шансов на спасение... За несколько минут до того, как Мак появился на мостике с ложным сообщением о неисправностях в рулевом управлении, я изменил курс так, чтобы старая посудина шла параллельно береговой линии. Это должно было вывести «Филирию» в открытое море, подальше от опасных подводных скал и мелей. Море было сравнительно спокойно, когда я скомандовал спустить шлюпку. Мы заранее подтянули ее по правому борту ближе к носу. Таким образом «Филирия» прикрывала нас от ветра.

Шквал с необузданной яростью налетел без всякого предупреждения. «Филирия» оказалась к нему боком и шаталась словно под ударами боксера-великана.

Какое-то время «Филирию» и нас вместе с ней несло прямо в открытое море, но вдруг я с ужасом увидел, как накренился ее ржавый, выкрашенный суриком борт. Мы с Маком были бессильны что-либо предпринять. «Филирия» нависла над нами и в любой момент могла опрокинуться на шлюпку.

Мак пытался завести мотор. «Проклятие!» — вопил он как сумасшедший, дергая заводной тросик. Мотор не заводился. Но течение уже подхватило нас и отнесло к корме. Судно кренилось все больше и больше. С секунды на секунду «Филирия» должна была завалиться на нас.

И тут море нанесло следующий удар: гигантский вал, который нагнал ураганный ветер, пришел от северной оконечности острова Двух кривых дюн, почти с того самого места, откуда я в первый раз увидел АПЛ1. Море ринулось назад, отраженное твердой, как сталь, песчаной косой, и развернуло старую посудину почти на девяносто градусов. Я видел, как прогнулся корпус «Филирии», когда волна хлынула на палубу, и даже сквозь завывание ветра услышал скрежет ломающегося металла. Наша утлая шлюпочка взмыла высоко на гребень, и в следующее мгновение мы скользнули по склону вала в бурлящий водоворот. «Филирия» исчезла во мраке...

Шлюпку закрутило во все убыстряющемся потоке и понесло к линии прибоя. Я отчаянно вычерпывал воду. И вдруг море вокруг нас успокоилось. Шлюпку вынесло в бухту острова Двух кривых дюн. В наполовину залитой водой лодке, все же еще держащейся на плаву, мы были в безопасности, окруженные песчаными косами, спасшими нас от беснующегося ветра и прибоя...

На следующее утро мы разглядывали с берега в бинокль останки «Филирии», каждую минуту вытирая с окуляров налеты соли. «Филирия» лежала у южного входа в протоку. Мачт на ней не было, корма разбита... Все утро мы провели в поисках потерпевших, но не обнаружили никого.

Море и остров Двух кривых дюн сберегут тайну алмазов Георгиади...

Голос Стайна прервал нить моих воспоминаний:

— По-видимому, это была чистая работа, капитан Пэйс. Георгиади был бы чрезвычайно рад узнать подробности. Вам следовало бы стать компаньонами. С одной стороны — лживый и алчный торговец, с другой — изгнанный с флота офицер, готовый на любые авантюры. Вы составили бы великолепную пару, капитан Пэйс.

Я ничего не ответил. Пусть думает, что я умышленно потопил «Филирию» со всей командой. Отрицание не возвысило бы меня в глазах Стайна. С дьявольской логикой этот немец, охотник за жуками, ученый, как он называл себя, соединил звенья, казалось бы, несовместимой цепи и докопался, «кто есть кто». Разве стоило тратить столько усилий ради того, чтобы отыскать какую-то там букашку? Остров Двух кривых дюн! Вот мой козырь, и я собирался воспользоваться им. Пусть себе думает о «Филирии» что ему угодно. Остров Двух кривых дюн, вот единственное, до чего Стайн не докопался!

Стайн чертовски был доволен собой. Он ласково смотрел на нас и вдруг неожиданно рявкнул:

— Будьте готовы к выходу завтра утром! И приготовьте помещение мне и моему коллеге!

— Убирайтесь к черту! — отрезал я. — Герланда еще нет, и будь я проклят, если выйду в море без штурмана.

— У вас нет выбора, капитан Пэйс.

— К тому же я должен дождаться шлюпок. Мои разбило во время шторма... Они прибудут недели через две.

— Не пытайтесь оттянуть время, — хмыкнул Стайн. — Меня вы не проведете. Ладно, значит, мы выйдем в море послезавтра утром. Герланд к тому времени вернется. Остальное не важно.

Он снова улыбнулся.

— Не провожайте меня, капитан Пэйс. Ночь темна, и несчастный случай может быть сочтен вполне правдоподобным. Этот вечер был очень поучителен для меня. Я понял, почему на флоте так высоко ценили ваши таланты, капитан. Я также весьма ценю их, иначе не обратился бы к вам за содействием. Джентльмены, до встречи. — И, мелодраматически махнув рукой, он исчез...

Онимакрис

«Этоша» выскользнула из Валвис-бея и скрылась в тумане. Он был отличной естественной завесой для нас, и, если ветер не посвежеет, туман не рассеется до полудня.

Как раз к этому времени мы должны быть поблизости от адских бурунов. А пока мы шли на ощупь, почти вслепую. Судно продиралось сквозь проклятую мглу всей мощью своих дизелей, распарывая форштевнем мрачные воды, почти недвижные, несмотря на бриз. Туман вливался сквозь открытые иллюминаторы, холодный, вязкий, но свежий, морской, не похожий на береговой смог с запахами города и грязи.

Я поднялся на верхний мостик. Отсюда туман казался еще гуще. Я вышел на правое крыло и увидел укутанного в пальто человека, смотрящего в сторону берега. Во мне закипела злоба. Если я взялся отвезти Стайна, это вовсе не значило, что позволю ему или его коллеге торчать на мостике.

Я толкнул незнакомца.

— Сию же минуту вон отсюда!

Человек повернулся, капюшон сполз у него с головы, и я увидел, что это женщина. Я уставился на нее в изумлении.

— Как вам будет угодно, — произнесла она.

Вся моя злость на Стайна прорвалась наружу.

— Какого дьявола! Что делать женщине на борту?! — негодуя, заорал я. — Если Стайн думает, что он может захватить с собой весь свой домашний скарб, тогда, клянусь богом, он ошибается! — У меня в голове молнией сверкнул план действия. Мыс Кросс! Да, я отправлю ее в лодке на берег под прикрытием тумана, и пусть она узнает, почем фунт лиха!

— Вон там, — взмахнул я рукой в сторону берега, — у соляного озера находятся несколько хижин. Я высажу вас, понятно? Я не потерплю женщину на борту! Она холодно посмотрела на меня и спокойно спросила:

— Не считаете ли вы, что это следует обсудить с доктором Стайном?

— Я не намерен ничего с ним обсуждать! И не потерплю его бабу на корабле. Хватит с меня его самого...

— Чтобы вы при мне больше не произносили этого слова!.. — отрезала она, в упор глядя на меня. — Значит, это вы и есть знаменитый капитан Пэйс?

Я собирался что-то ответить, но тут раздался возглас Джона:

— Просвет! В тумане просвет! Буруны по курсу, Джеффри!

Она улыбнулась.

— Идите, идите, Джеффри, — передразнила она. — Успеете расправиться со мной.

Я ушел.

— Только что их заметил, — доложил Джон. — Вон, гляди!

«Этоша» рвалась вперед. Джон нервничал. Я тоже. С Берегом скелетов шутки плохи. Туман на востоке начал редеть. Я направил бинокль туда, где, по расчетам, должен быть высокий холм.

— Сколько под килем, Джон?

— Двенадцать сажень.

— Отлично. Вот-вот покажется ориентир...

Светлый луч, словно прожектор, загорелся в матовом тумане. Солнце, как я и предполагал, отразилось от сверкающей белой поверхности соляного озерка. В его блеске я надеялся увидеть ориентир, но туман вдруг расступился, и мы без труда увидели холм.

— Пеленг высокого холма 33°, — улыбнулся я Джону, довольный разрешением сложной навигационной проблемы.

На мостике появились Стайн и женщина.

— Теперь вы верите, моя дорогая, что капитан Пэйс знает Берег скелетов не хуже, чем питейные заведения Валвис-бея. Взгляните! Ни карт, ни лоций — он все держит в голове. Кажется, так все просто, не правда ли? Но если бы он точно не знал, что делает, мы давно были бы на дне.

Женщина промолчала. Мне тоже было не до разговоров.

— Курс три-четыре-ноль, — приказал я.

«Этоша» круто развернулась.

— Так держать, — обернулся я к Джону.

«Этоша» направлялась к мысу Фриу.

— Через полчаса я остановлю машины и спущу на воду лодку, — обратился я к Стайну. — Эта женщина отправится на берег. Позаботьтесь собрать вещи.

Усмешка исказила лицо Стайна.

— Разрешите представить вам, — спокойно сказал он, — доктора Анну Нильсон, сотрудника Национального зоологического музея в Стокгольме.

Я взглянул на нее в холодной ярости.

— Доктор Нильсон, — невозмутимо продолжал Стайн, — является в настоящее время единственным ученым в мире, которому удалось обнаружить онимакрис... Нужно ли объяснять, что Анна Нильсон является моим главным помощником в этой экспедиции и будет сопровождать меня для того, чтобы установить, водится ли онимакрис на Берегу скелетов. Капитан Пэйс, вы должны понять, что и речи не может быть о том, чтобы высадить доктора Нильсон на берег. Она отправится со мной.

Что ж, если я хочу разделаться со Стайном, то отделаюсь и от нее... Вдруг я поймал себя на том, что не свожу с нее глаз. Я перевел взгляд на Стайна.

— Ладно... — буркнул я. — Но если у вас приготовлены еще какие-нибудь сюрпризы, лучше выкладывайте их сразу, иначе...

— Со мной еще только мой личный телохранитель Иоганн, — мягко произнес Стайн.

— Иоганн! — ахнул я. — Черт возьми, Стайн, что это значит?

— Это моя экспедиция, и вы должны будете высадить нас на берег в том месте, которое, как я надеюсь, вы будете любезны в один прекрасный момент показать мне на карте. Цель экспедиции — горы Бэйнса.

Такой наглости я не ожидал даже от него. Сперва эта женщина, затем умалишенный немец, а теперь еще и горы Бэйнса!

— Вы спятили, Стайн! — воскликнул я. — Ни один белый еще не бывал там!

— За исключением Бэйнса, — парировал Стайн.

— Неужели вы думаете, что я стану болтаться у Берега, скелетов, пока вы будете добираться до гор Бэйнса и обратно? По меньшей мере месяц уйдет на то, чтобы только дойти до них! Я согласился доставить вас на Берег скелетов, предполагая, что вы недолго пробудете там, ну, скажем, два-три дня...

— Вы заберете нас тогда, когда этого потребуют обстоятельства, — отрезал Стайн.

«Что ж, — хмуро подумал я, — они подписали себе смертный приговор».

— Давайте-ка лучше спустимся в кают-компанию и подробно изучим наш маршрут, — добавил Стайн и отправился за картой.

Я кивнул. Женщина пошла первой. Мы оказались в кают-компании вдвоем. Наступило неловкое молчание.

— Сигарету? — вдруг неожиданно предложила она.

— Не курю, — сказал я. — Вернее, почти никогда не курю.

На ее губах заиграла насмешливая улыбка.

— Боитесь испортить обоняние и разучиться по запаху определять, в каком именно месте у Берега скелетов вы находитесь?

Я невесело посмотрел на нее. Она глубоко затянулась.

— Вы капитан Макдональд, он же капитан-лейтенант Пэйс, не так ли? — спросила Анна, словно решившись на вылазку.

— Совершенно верно, — фыркнул я. — Капитан-лейтенант Джеффри Пэйс, кавалер ордена «За боевые заслуги», офицер королевского флота, разжалованный. Теперь рыбак. В настоящее время занимаюсь сомнительными занятиями неопределенного характера у Берега скелетов.

— Давайте, как говорится, поставим точку над «i», — продолжала она решительно. — Во-первых, вы, наверное, решили, что я «баба Стайна». Это ваши собственные слова.

— А что еще мог я подумать? — растерянно пробормотал я. — Молодая привлекательная женщина...

— Для вас женщина означает только одно, и вы имели наглость выложить это совершенно незнакомому человеку, — выпалила она. — Так уясните себе: Стайн мне нравится ничуть не больше, чем, например, вы.

Она закурила новую сигарету.

— Знаете ли вы, что значит для науки живой онимакрис?

— Нет, — ответил я запальчиво. — И не желаю знать. Стайна эта букашка интересует не больше, чем меня. Я не верю, что он ученый, посвятивший свою жизнь поискам маленькой козявки на благо науки.

Озлобление уступило место любопытству. Она это заметила.

— Послушайте, — сказала она, — мы с отцом приехали в Китай в разгар гражданской войны...

— Зачем мне знать подробности вашей биографии?

— Чтобы вам было понятно, почему я нахожусь здесь, — ответила она. — Я не питаю никаких иллюзий в отношении Стайна, так же как и вас, к слову сказать. Или этой экспедиции. Для меня важно только одно — онимакрис.

Я не хотел, чтобы она ушла от этого разговора.

— Есть что-то противоестественное в вашей страсти к этой козявке, — заметил я.

— Вы когда-нибудь почтительно разговаривали с женщиной? — нахмурилась она.

— Никогда. Именно за это меня выгнали с флота.

Она оставила мои слова без внимания.

— Мой отец был одним из виднейших энтомологов в мире, — продолжала она. — Не стану докучать вам рассказами о пережитых трудностях, о преследовавшей нас и течение многих месяцев угрозе смерти со стороны то одной, то другой из враждующих сторон, но в конце концов мы добрались до пустыни Гоби, где отцу удалось обнаружить онимакрис. Во время побега из Китая отец неожиданно скончался от сердечною приступа на борту сампана, неподалеку от устья Янцзы. Он умер ночью. Я узнала о его смерти только утром! Отца обокрали. Три бесценных экземпляра онимакрис, жизнь которых мы оберегали, даже когда наша собственная висела на волоске, были варварски растоптаны бандитами. То, чему отец посвятил всю жизнь, было уничтожено. В память об отце я хочу отыскать онимакрис. Я должна это сделать. Вот почему я здесь.

— Так что же вы не отправились за этим насекомым в Гоби?

— К сожалению, территория, где мы обнаружили онимакрис, теперь объявлена запретной. Вероятно, там расположена какая-нибудь ракетная база...

— Берег скелетов, где Стайн хочет высадиться, тоже запретная территория, и вы заблуждаетесь, если думаете, что мы действуем в рамках закона. Помогая вам, я тем самым содействую преступлению.

Она удивленно посмотрела на меня.

— Да, для меня это новость..., но Стайн хорошо вам заплатит.

— Черта с два! — огрызнулся я. — Я не получаю ни гроша за эту увеселительную прогулку.

— Не верю, — отпарировала она.

— Меня шантажировали, — резко сказал я.

— Шантажировали? — недоверчиво повторила она.

Стало быть, Стайн ей ничего не рассказал?

— Но... — она покачала головой.

— Никаких «но», — перебил я. — Если кто-нибудь пронюхает про этот рейс, вы будете в ответе так же, как Стайн и я. Если кто-нибудь из Валвис-бея или Виндхука будет отсутствовать в течение долгого времени, полиция сразу почует неладное, а она хорошо знает свои обязанности...

Нас перебил Стайн, вошедший в кают-компанию с цилиндрическим футляром в руках. Он подозрительно посмотрел в нашу сторону, молча достал из футляра карту и развернул на столе.

— Вот мой план, — коротко произнес он.

Это была небольшая карта, много меньше моих адмиралтейских, озаглавленная: «Ондангва. Всемирная аэронавигационная съемка».

На ней была нанесена территория от реки Хоаниб — южной границы Берега скелетов до реки Кунене — границы Анголы.

Карты этих мест всегда волновали меня.

— Никогда не видел этой карты, — пробормотал я.

Стайн ухмыльнулся.

— Очень рад, что есть карта Берега скелетов, которой вы, капитан Пэйс, еще не видели. Добавлю, что такую карту вы можете приобрести в Претории за пять шиллингов... Смотрите. Вот цель нашей экспедиции. — И он показал на хаотическое нагромождение гор к югу от реки Кунене, помеченное «горы Бэйнса». — Чтобы добраться туда, нужно было преодолеть гряду труднодоступных гор Хартманберге.

Я мог лишь восхищаться отвагой Стайна. Ни один белый человек, за исключением Бэйнса, никогда не бывал в этих горах, тянущихся на сотни миль и которые, как отмечалось на карте, были «не исследованы».

В сомнении я покачал головой.

— Но каким путем вы думаете добраться туда? — спросил я Стайна.

— А где вы собираетесь высадить нас? — в свою очередь, спросил он.

Я взглянул на карту. Решение было принято. Остров Двух кривых дюн останется моей тайной. Я указал на устье реки Кунене. На карте не были помечены ни одна мель, ни один порог или перекат. Да поможет господь тому, кто будет руководствоваться этой картой!..

Стайн остался доволен.

— Вот и отлично, — сказал он. — Видите ли, я намерен проникнуть в глубь материка по руслу Кунене. Оно сухо в это время года... Взгляните.

Он был полон энтузиазма. Анна обошла вокруг стола и через мое плечо принялась разглядывать карту.

— Поначалу придется обойти Посто Велхо — португальскую заставу. Русло прорезает горы Хартманберге, затем горы Онгеамаберга. Видите эти высохшие русла притоков Кунене? Так вот, пройдя миль семьдесят от устья, я затем пройду по одному из них к югу, к плоскогорью Нанголо Видите тонкую голубую линию? Это река Капупа. По ее руслу я и доберусь до сердца гор Бэйнса. А вот вершина Отжихипо — это моя первоочередная цель.

Анна обвела ногтем горы на ангольской стороне, совершенно не исследованные и помеченные на карте пунктиром.

— Очертания похожи на зайца, — задумчиво произнесла она.

— Вам понадобится заячья лапка в качестве талисмана, если вы окажетесь в этих горах, — произнес я.

Стайн невесело улыбнулся.

— Капитан Пэйс верит в талисманы, дорогая. У него есть талисман, который сводит людей с ума.

Она посмотрела на меня с недоверием. Во всяком случае, кости были брошены, поэтому я вынул из кармана свою счастливую пятипалую кисть. Анна потянулась к ней, но тут же в ужасе отшатнулась.

— Это высушенная человеческая рука?.. Вы не...

— Бога ради, перестаньте глядеть на меня как на чудовище! Впрочем, если хотите, я действительно отрезал эту руку у одного убитого мной человека и высушил способом, которому я научился в годы моего пиратства у берегов Южной Америки...

Стайн оборвал мою тираду.

— Успокойтесь, Анна. Этот талисман можно купить в любой деревушке в Южной Германии. Не так ли, капитан?

Вместо ответа я переменил тему разговора.

— Итак, я высажу вас и подберу ровно через месяц...

— ...и также обеспечите экспедицию всем необходимым, — продолжил Стайн.

— Что вы имеете в виду?

— Хотя мы поднялись на борт судна под покровом ночи, мимо вашего внимания не могло пройти, что мы были без лагерного оборудования, без продовольствия, воды и всего прочего, необходимого для путешествия, — заметил Стайн.

И в самом деле, я даже не подумал об этом.

— Вот список, — он вынул из кармана сложенную бумагу.

— Но...

— Никаких «но», капитан! Вряд ли бы вы хотели, чтобы весь Валвис-бей видел, как грузятся на «Этошу» палатки, оборудование, продукты.

Я промолчал, только взял в руки длинный, отделанный перламутром циркуль из слоновой кости с остриями из игл дикобраза, который нашел среди вещей старого Саймона Пэйса, и провел им окружность радиусом в двадцать миль от устья Кунене.

Пока Анна с удивлением разглядывала циркуль, я орудовал на карте. На нее не был нанесен большой порог, находящийся приблизительно в двадцати милях от устья: на карте старого Саймона он был обозначен. Не был нанесен и второй порог, который находился дальше, милях в пятидесяти вверх по реке. Острова Двух кривых дюн на карте Стайна не было. Даже береговая линия была проведена прямой линией.

На время воцарилось молчание. Первым нарушил его я.

— Должен предупредить вас, что устье Кунене — это сплошные песчаные отмели и зачастую после сезона дождей оно неузнаваемо меняется. В зависимости от этого я только на месте смогу решить, где именно высадить вас, — солгал я.

— Вы хотите сказать, что не знаете подхода к месту высадки? — подозрительно спросил Стайн.

— Взгляните на вашу карту, — рассмеялся, я. — Есть ли на ней хоть одно подходящее место для высадки?

— Нет, — кивнул Стайн. — Именно поэтому я и обратился к вам. Ведь все карты у вас в голове.

«Очко в мою пользу», — подумал я.

— Если хотите знать, у меня в голове и устье Кунене, поэтому я приму решение на месте. Нельзя забывать о ветре, приливе, отливе и прибрежных течениях, — продолжал сочинять я. — И поэтому нечего решать, пока не увидишь своими глазами.

— Мне это не нравится, — нахмурился Стайн. — Я думал, что вы лучше справитесь с этим, капитан. Любой опытный шкипер может проделать то, что собираетесь сделать вы.

— Тогда давайте повернем обратно, и ищите себе другого, буду только рад, — огрызнулся я.

— А если ветер и течение окажутся неблагоприятными, когда же вы вернетесь за нами? — продолжал он.

Я получил истинное удовольствие.

— Тогда дело будет плохо, — признал я. — Сколько вам придется дожидаться — не знаю.

Его тонкие губы стали еще тоньше. Он погрузился в свои мысли. Я и не предполагал, что мое замечание обойдется мне так дорого.

«Этоша» шла вперед. Туман почти рассеялся. Я оставил мостик на попечение Джона — хотелось немного отдохнуть.

Добравшись до каюты, я скинул башмаки и лег на койку. Засыпая, я думал об Анне... Сквозь сон я услышал возглас Джона. Наверное, у моряков есть третье ухо, которое всегда начеку, даже когда мозг бездействует.

— Судно право по носу!

«Не может быть, не может», — диктовало мое сознание, хотя я тут же вскочил с койки.

Судно право по носу «Этоши»?! В три прыжка я очутился на мостике. Туман рассеивался, и меня ослепил бледный, едко-желтый свет.

Джон опустил бинокль.

— Ничего не вижу, но впередсмотрящий заметил его…

Неожиданно туман на западе раздвинулся, словно театральный занавес. И мы увидели судно, грузовой транспорт. Нос его смотрел на юго-восток. Позади виднелся ровный берег, на который набегали волны прибоя, а еще дальше низкие, серовато-коричневые песчаные дюны.

На мостике появились Анна и Стайн.

— Судно стоит здесь со времен войны. Это «Данедин стар». Оно выбросилось на мель, получив пробоину, — пояснил я.

Неудачливый транспорт, на котором все еще гордо возвышалась труба, словно продолжал идти по курсу.

— Взгляните, — я протянул Анне бинокль. — Спасательные плоты все еще закреплены на палубах.

— Я вижу пушки и танки! — возбужденно воскликнула она. — Нельзя ли подойти поближе?

Джон бросил на меня удивленный взгляд, когда я распорядился уменьшить ход и изменить курс, чтобы «Этоша» приблизилась к потерпевшему кораблекрушение транспорту.

— Они везли танки и артиллерию англичанам, сражавшимся на Среднем Востоке, — заметил Стайн, — а также покрышки для 8-й армии.

Анна бросила на него неприязненный взгляд. Мне показалось, что в душе она ненавидит Стайна. И это обрадовало меня.

— Счастье, для немцев — я имею в виду, что они налетели на подводную скалу, — продолжал Стайн. — Капитану следовало бы держаться подальше от берега, если он не капитан Пэйс... Не следовало идти на такой риск.

— Если хотите знать, — тихо произнес я, — «Данедин стар» был потоплен немецкой торпедой.

— Чушь, — отрезал Стайн. — Он напоролся на подводный риф. Небрежность. Случись такое с немцами, мы бы расстреляли капитана. «Данедин стар» сбился с курса. О том, что он был торпедирован, нигде не упоминалось.

«Этоша» прошла мимо своего мертвого собрата. Я подивился, откуда Стайн был так хорошо осведомлен о «Данедин стар».

— Вы слышали когда-нибудь о торпеде типа XXXI? — спросил я.

Анна и Джон внимательно смотрели на меня.

— Не слышали? Ее создали Блом и Фосс. Торпеда была выпущена из немецкой подводной лодки секретного типа. Могу рассказать вам, как это примерно было. Командир подводной лодки не спешил торпедировать корабль и отправить его на дно морское, боясь раскрыть себя. Он поступил умнее — просто следовал за «Данедин стар», дождался, когда транспорт окажется в этих опасных водах, и только тогда торпедировал его. Ни у кого не было сомнений, что «Данедин стар» напоролся на подводный риф. Хотел бы я встретиться с этим командиром-подводником.

Стайн оцепенело глядел на меня.

— Бог мой! — проговорил он наконец. — Только немец мог придумать такое!

— Стайн, вы забыли, что эту картину восстановил вам командир британской подводной лодки, — сказала Анна, потом перевела взгляд на меня. — Очень остроумная реконструкция происшедшего, капитан Пэйс. Неудивительно, что вы получили столько наград.

Я промолчал.

— Иди отдыхай! — обернулся я к Джону. — Я поведу корабль.

Следом за ним ушел Стайн.

— Вы разрешили мне находиться здесь... — произнесла Анна.

— Да, — коротко отозвался я.

Она подошла к борту, откуда был виден берег, и оперлась о поручень. Больше часа «Этоша» вырывалась из мрачных щупалец Берега скелетов. Береговая линия была ясно видна, и вдали, на расстоянии до ста миль, я мог разглядеть отдельные голубые просветы, на фоне которых виднелись горы.

Я подошел к Анне. Она молчала, словно не замечая меня, и продолжала разглядывать прибрежную полосу. Я не знал, с чего начать разговор.

— К вечеру похолодает. Вы простынете в свитере, — пробормотал я.

Она едва взглянула на меня. «Подобное начало разговора только того и заслуживало», — обругал я себя.

Анна вдруг обернулась, снова посмотрела на меня и, к моему удивлению, сама начала разговор.

— Я видела у вас старинный циркуль, — сказала она. — Нельзя ли еще взглянуть на него? В порядке обмена, — улыбнулась она и, сунув в карман брюк руку, что-то достала и спрятала за спину. Какая-то детскость была в этом движении. — Покажу, если вы покажете циркуль.

— Хорошо, — сдержанно ответил я. — Сейчас принесу.

Не торопясь я начал спускаться по трапу и вскоре вернулся с циркулем.

Она взяла у меня инструмент, провела пальцем по слоновой кости и удивленно потрогала острие.

— Из чего это?

— Это иглы дикобраза, — объяснил я.

Она разжала кулак. На ладони лежала крохотная пожелтевшая фигурка водоноса, вырезанная из слоновой кости, но без кувшина на плече. Он был отломан.

— Точно так же, как вы носите на счастье кисть руки, так и я повсюду ношу этот талисман, — произнесла она. — Видите, кувшин отломан. Фигурка водоноса попала в огонь, когда солдаты подожгли наш дом. С тех пор мы много лет находились в бегах.

Проворным движением она воткнула острие циркуля в пустое гнездо фигурки водоноса и принялась ее крутить. Затем посмотрела на меня и спросила:

— Много ли вы убили людей, капитан Пэйс? — Она резко обернулась ко мне. — Вы слишком долго общались с Берегом скелетов?

— Да, очень долго... Впрочем, завтра я вам кое-что покажу. Вы спросили — убивал ли я людей. Вы увидите трупы. Семьдесят пять трупов в одном стальном гробу и двадцать семь в другом.

— Это вы... вы в ответе за это?

— Целиком и полностью, — резко ответил я. — И я повторил бы то же самое при тех же обстоятельствах. Эти семьдесят пять человек должны были умереть, чтобы в живых остались миллионы. Это справедливо. Эти семьдесят пять шли на риск, так же как и я. Но победил я.

— Однако я слышала, что командование флотом сочло иначе.

— Да.

— Был ли у вас на суде защитник? — доискивалась она.

— Боже мой, да! — взорвался я. — Да, у меня был защитник, все как положено. Они... они покоятся вон там, — я показал на северо-восток, в сторону острова Двух кривых дюн.

Она ничего не упустила из того, что я сказал.

— И вы смирились с приговором?

— Какое это имеет значение? — выпалил я, потому что она разбередила, как мне казалось, давно зажившую рану. — Мертвецы — это уже история. Капитан-лейтенант Пэйс тоже уже история. А может быть, он тоже мертв?

Она не сводила с меня глаз.

— В Антарктике, — сказала она, — на маленьких, исхлестанных ветрами островках, таких, как Хэрд и Марион, обычная комнатная муха, приспособляясь к тамошним условиям, сбросила крылья, чтобы беспрестанные ветры не сдували ее в океан. Это энтомологический факт. А мне хочется думать, что и у вас когда-то были крылья.

Я был ошарашен.

— Если у вас есть сигарета, я нарушу свой обет и закурю.

Она молча протянула мне пачку и закурила сама.

— В первом случае, как я догадываюсь, была честная борьба, а во втором — с двадцатью семью людьми — нет?

— Это было старое грузовое судно, — тихо произнес я. — Если бы кто-нибудь остался в живых и поместил в «Таймсе» некролог, вы могли бы встретить там и мою фамилию: пропал без вести в море. У старого корыта не было никаких шансов на спасение...

Анна что-то раздумывала, глядя на меня.

— ...Я не виноват, — продолжал я. — Даже если бы я находился на мостике в ту ночь, я бы не смог спасти их...

— Но вы не были на мостике и поэтому в ответе, — отрезала она.

— Вы не знаете фактов, — поспешил я заверить.

— Наверное, их никто никогда не узнает, если то, что я слышала о вас, — правда, — продолжала она. — Это все было противозаконно?

Я пожал плечами:

— Так же как и эта увеселительная прогулка... Только один человек заинтересовался бы гибелью судна и, не прибегая, однако, к помощи закона, хотел бы посчитаться со мной. Стайн грозил все рассказать ему.

Она посмотрела на меня.

— Я предполагала нечто подобное. Это подтверждает мое мнение о Стайне.

— И обо мне? — усмехнулся я.

Она уклонилась от ответа. Я пристально посмотрел на нее, но она отвернула лицо, полное печали и озабоченности.

— Значит, Стайн не вернется?.. — неожиданно спросила Анна.

Я протянул руки и взял ее за плечи. Она пыталась отстраниться.

— Вы тоже не должны были вернуться, — тихо произнес я.

Безумие песков

Стайн увидел белую смерть и отшатнулся. Лицо его позеленело, и он выхватил из кармана «люгер».

— Назад! — завопил он. — Задний ход!

Как безумный кинулся он к машинному телеграфу, оттолкнув Джона, стоявшего у штурвала. Анна отступила к трапу.

Я не боялся Стайна, но меня смертельно пугали песчаные отмели.

— Идиот! — заорал схватившись за штурвал «Этоши», отклонившейся от курса градусов на двадцать. Возвращая штурвал в обратное положение, я ударил Стайна по лицу тыльной стороной ладони, и он, пошатнувшись, повалился на колени.

— Полный назад, — скомандовал я.

«Этоша» сперва замедлила ход и почти остановилась, словно конь перед препятствием, затем попятилась назад.

Обезумевший Стайн чуть не погубил нас, увидев грозные буруны, молотящие песчаные бары острова Двух кривых дюн. Должен признать, это ошеломляющее зрелище, особенно под порывами яростного юго-западного ветра. Бурлящее море, налетающее на белые клыкастые бары, швыряло высоко в воздух тонны воды, взбитой до белизны.

Стайн заикался, то ли от моей затрещины, то ли от страха.

— Капитан П-Пэйс! Я з-запре-щаю!.. Слышите, з-запрещаю! — он возвысил голос. — Вы х-хоти-те убить меня, я знаю! Но я не п-позволю...

— Держите себя в руках! — рявкнул я.

Показался трехглавый холм, и «Этоша» стала поворачивать, направляясь к горловине канала.

— Так держать! — завопил я Джону. — Эхолот?

— Тридцать... Двадцать семь... Двадцать три...

— Прошли! — воскликнул я, и радость свершения охватила меня. Ведь малейшая ошибка означала гибель. Это была не проблема навигации, а примитивная проблема выживания.

— Взгляните, — резко произнес я, оборачиваясь к Стайну. — Вы хотели добраться до берега? Я доставил вас... — Я усмехнулся, видя его страх, — ...минуя все эти препятствия. Вы едва не погубили нас.

— Я никогда не предполагал... — забормотал Стайн.

— Еще бы, — грубо перебил я.

Выражение страха на лице Стайна помимо воли сменилось восхищением. Он даже сделал попытку улыбнуться.

— Все утверждают, что вы лучший шкипер на побережье, капитан Пэйс, — ответил он, — Теперь и я этому верю.

— Малый вперед, — скомандовал я и обернулся к Джону, который сменил меня у штурвала: — Следи за ориентирами, — затем вновь обратился к Стайну. — Вы, ничтожный ублюдок, ради вас я рискую своим судном и жизнью, но я показал вам, что значит соблюдать уговор. Надеюсь, вы довольны?

Я не мог видеть фарватер канала при бурлящей воде. Да, теперь у меня не оставалось сомнений: старый Саймон был гениальным мореходом.

Песчаный берег лежал перед нами мертвенно-тихий, словно гигантская ящерица, готовая к атаке.

Я слышал хриплое дыхание Стайна и видел, как дрожат его пальцы.

Я повел «Этошу» через первый крутой поворот канала, который тут же изменил направление почти на обратное. Ориентиры той ночи, когда была уничтожена АПЛ1, навечно отпечатались в моей памяти.

Брызги, словно душ, обдавали мостик. «Этоша» двигалась вперед.

— Смотрите, корабль! — закричала вдруг Анна.

Все устремили взоры туда, куда она показывала. Тупые обводы носовой части «Филирии» в смерти были такими же уродливыми, как и в тот первый день, когда Георгиади привел меня в порт, где судно стояло у какого-то дальнего причала. Удивительно, что я ничего не почувствовал, увидев «Филирию». Словно та дикая ночь не имела ко мне никакого отношения.

Стайн стоял рядом, напряженно глядя вперед.

— Это очень заинтересовало бы Георгиади, — хмыкнул он. — Классическая картина кораблекрушения, эталон, если можно так сказать. Да, для того чтобы проделать такое, нужны железные нервы.

— Болтайте что вам угодно, только я не понимаю, что вы имеете в виду, — отпарировал я. Он-то считал, что я намеренно погубил «Филирию» и весь ее экипаж.

— Будет, будет вам, капитан Пэйс, ведь это пароход Георгиади, который вы выбросили на берег. Меня не проведешь.

Я равнодушно посмотрел на него.

— Вы видите название судна или какие-нибудь опознавательные знаки? — спросил я. — Почему вы считаете, будто я что-то знаю об этом корабле? Георгиади не поблагодарит вас за ложную информацию.

В голосе Стайна прозвучали нотки восхищения:

— Очень ловко, капитан, очень ловко. Значит, вы считаете, что Георгиади не поблагодарит меня. Я даже не мог бы объяснить ему, где произошло это кораблекрушение, а если бы и мог, кто сумел бы добраться сюда? Разве что капитан Пэйс... Не понимаю, как вам удалось выйти отсюда живым, капитан.

Анна смотрела на меня, поджав губы.

— Не верю, — медленно произнесла она. — Здесь никто не мог бы спастись.

«Этоша» еще минут пятнадцать шла до следующего поворота канала на север.

Я выпрямился. Джон поймал мой взгляд. Вид у него был такой же, как тогда в трибунале, когда я подумал, что он «повернул» против меня.

— Пеленги и курс прежние? — спросил он.

Я кивнул, не глядя на него.

— Ты провел здесь «Форель» после... после?..

— Да, — ответил я едва слышно.

— Джеффри, — безжалостно продолжал он. — Все эти годы я думал — потопил ли ты ее в ту ночь? Или... — и он взглянул мне в глаза, — ...или это плод твоего воображения?.. — Сомнение было написано на лице Джона. Я понимал, о чем он думает: «Я разворошил старую рану, и Джеффри снова на грани безумия, бедняга».

— Я потопил ее, — просто сказал я. — Обломки находятся от нас приблизительно по пеленгу 120 градусов.

— Я увижу их?

— Да.

Джон продолжал смотреть вперед.

— Почему ты промолчал об этом? Кого ты этим хотел спасти?

Стайн присоединился к нам. Он жадно прислушивался к разговору.

— Послушайте, — сказал я. — Это уже история, и я хочу быть точным. Это уже история, вот почему я вам расскажу. Лодка с реактивным двигателем в наши дни не новость. Но в годы войны это был божий подарок командованию подводным флотом Германии. Требовалось только одно — чтобы она оправдала себя. Она потопила «Данедин стар» и вернулась сюда. Здесь, рядом, была ее стоянка. Я пошел за лодкой и уничтожил ее.

— Вы хотите сказать, что у нас, у Германии, была реактивная подводная лодка и что она не была использована в Атлантике? — хихикнул Стайн.

— Да, — обернулся я к нему. — Командование немецким подводным флотом сомневалось в ее эффективности и отправило в пробное плавание. Два человека, кроме меня, знали об этом в Англии. Я получил приказ уничтожить подводную лодку нового типа. И я выполнил приказ. Она лежит — вернее, то, что осталось от нее, — в нескольких милях отсюда, в глубине бухты.

Стайн недоверчиво посмотрел на меня. Затем медленно произнес:

— Значит, капитан-лейтенант Пэйс, кавалер ордена «За боевые заслуги» сделал во время войны больше, чем кто-либо другой, чтобы выиграть битву за Атлантику! Ведь мы бы разворотили Англию этими подводными лодками! А вы погубили ее! Боже правый!.. Но как?

— В самом деле, как? Ведь «Форель» не выпустила ни единой торпеды, — вмешался Джон.

Я рассмеялся им в лицо.

— Я уничтожил ее сигнальной ракетой.

Джон решил, что я спятил.

— Сигнальной ракетой?!

— Она как раз заправлялась, и сигнальная ракета попала в горючее, — ответил я. — Лодка вспыхнула, словно соломенная.

Стайн по-прежнему недоверчиво глядел на меня.

— И никто не остался в живых?

Я повернулся к нему. Кошмарное зрелище двух матросов на песчаной косе возникло у меня в памяти.

— Оставшихся в живых я расстрелял из «эрликона».

— Нет, капитан Пэйс, — раздался с трапа дрожащий от ярости голос. — Вы расстреляли не всех. Одному удалось спастись.

Мы все обернулись, словно наэлектризованные. На мостике стоял Иоганн. В руках у него был тяжелый деревянный брус. Куда девалась его заторможенность! Остров Двух кривых дюн вернул его к реальности. Глаза горели жаждой убийства.

— Вы расстреливали нас из пулемета в упор, — медленно произнес он. — Я до сих пор вижу, как вы водили стволом, капитан. А сейчас я убью вас. Только теперь уж наверняка. Трое суток я провалялся на песке. Один лишь песок кругом, песок и соль. Пули попали мне сюда, — он задрал рукав, не спуская с меня глаз, опасаясь, как бы я первым не бросился на него. На внутренней стороне предплечья почти не осталось мяса. Зажившая рана была страшной. — Я молил бога о смерти там, на песке. Я молил также, чтобы он ниспослал вам смерть, такую же медленную и мучительную... Я вернулся обратно на лодку — вы сейчас увидите ее, потому что я знаю эти места не хуже вас. Еще бы! Это западня. Здесь умирают медленно. Я измерил тут шагами каждый дюйм, ища выход из этого ада... Я вернулся на борт лодки, когда она остыла. — Он засмеялся гортанным, диким смехом. — Они все изжарились, капитан. Все мои товарищи изжарились. Но куда легче есть своих друзей жареными, чем сырыми, не правда ли, капитан?

Он снова захохотал, и Анна в ужасе отпрянула назад.

— А теперь, после того жареного мяса, я желаю сырого! — Он надвигался на меня с деревянным брусом в руке. Уголком глаза я заметил, что Стайн беспокойно поглядывает по сторонам.

— Это трогательный рассказ, — съязвил Стайн. Челюсти у него подрагивали. — Теперь мы добавили и военные преступления к длинному списку гнусных преступлений капитана Пэйса.

Я увидел, как напряглись мышцы Иоганна. Я словно окаменел. Брус молниеносно взвился кверху, но Стайн опередил матроса. Рукояткой пистолета он ударил Иоганна по голове. Тот зашатался и рухнул на палубу.

— Не тратьте времени на благодарности, капитан, — торопливо произнес Стайн. — А то мы вот-вот сядем на мель. Ищите скорее ваши ориентиры, ради самого господа бога!

Я дал Джону новый курс. Мы были почти напротив остроконечной скалы Саймона, где «Форель» легла на грунт. Я кивнул в ту сторону.

— Вот здесь мы повредили горизонтальные рули, — сказал я Джону.

Он не ответил. Он был потрясен моим рассказом.

Стайн равнодушно пнул Иоганна ногой.

— Это сделает его еще более надежным телохранителем, — злобно хмыкнул он. — Особенно если учесть его желание свести с вами счеты.

Он наклонился над Иоганном.

— По крайней мере, еще час не придет в сознание, — резюмировал Стайн. — Мы успеем за это время стать на якорь? Если нет, я постараюсь, чтобы он не очнулся еще пару часов. — Он поднял деревянный брус и вопросительно посмотрел на меня.

— Часа достаточно, — буркнул я.

— В этой протоке вы куда нужнее, чем он, — сказал Стайн, снова пнув носком ботинка бесчувственное тело. — Но может случиться, что положение изменится...

Высокая скала на севере и трехглавый холм на юге были отличными ориентирами. Коричневатый берег, желтые дюны, потрепанный ветром кустарник были словно за кисеей водяной пыли. Свет по-прежнему слепил глаза и заставлял щуриться. В молчании Джон, Анна, Стайн и я рассматривали открывшуюся перед нами картину. «Этоша» обогнула последний изгиб канала и вновь пошла параллельно своему прежнему курсу, только теперь она шла на запад. Море успокоилось.

«Этоша» была в бухте острова Двух кривых дюн.

И тут я увидел то, что искал: АПЛ1. Высокая, словно спинной плавник акулы, боевая рубка побурела от ржавчины. Лодка была похожа на обитателя глубин, выброшенного на берег. Плавник был слегка наклонен, но милосердная соль словно белым бинтом окутывала смертельные раны. Кивком я указал на останки лодки.

— Вот она...

Стайн подался вперед, и я увидел, как побелели костяшки его пальцев, когда он сжал поручень.

— Отличный корабль, — пробормотал он себе под нос. — И командир, обычной подводной лодки уничтожил все это сигнальной ракетой?.. — Он обернулся ко мне, и голос его задрожал. — Поздравляю, капитан Пэйс! Это так похоже на англичан — награждать своих героев пинком в зад!

Джон у штурвала усмехнулся.

— Никогда не прощу тебе, Джеффри, что ты не рассказал мне об этом раньше, — сказал он. — Но теперь ты реабилитирован.

— Ерунда, — горько отозвался я. — Теперь смешно говорить о реабилитации. Все это в прошлом.

Анна удивила меня, приняв сторону Джона.

— Трибунал должен пересмотреть свое решение. — Она обернулась к Джону. — Вы обязаны сообщить обо всем.

Джон кивнул.

По машинному телеграфу я приказал дать малый вперед. Я хотел стать на якорь возле АПЛ1 и затем высадить людей на Берег скелетов в шлюпке.

Я обернулся к Анне.

— Джон — отличный моряк. Но даже он не найдет этого места, а тем более не сумеет провести сюда корабль. Только один человек на свете может это сделать, и этот человек — я. Это мог проделать еще один человек — командир АПЛ1, но его нет в живых. Иоганн съел его.

Загремела якорная цепь.

— Я припоминаю одного американского лейтенанта, — сказала Анна, — участвовавшего в давней морской битве у Бостона... Как его звали?..

— Шаннон? Чезапик? — подсказал Джон.

— Совершенно верно, Чезапик.

Много лет спустя ему вернули его доброе имя...

Я хмуро улыбнулся, вспомнив начальника военно-морской разведки. Вести игру следовало по их правилам — «пока смерть не разлучит нас»...

— У капитана Пэйса слишком пестрое прошлое, чтобы он мог чувствовать себя спокойно, — вставил Стайн. — У африканцев есть поговорка — «Не тащите мертвых коров из канавы».

— Видите те дюны? — спросил я. — Песок скатывался с них, словно снежная лавина с вершины Эвереста. Они насыщены слюдой и химическими солями. Помните, чем пользовались немецкие подводные лодки во время войны? Особой пленкой, которая повисала в воде, словно занавес, и одурачивала наших акустиков. То же самое и этот песок. Ни один корабль не найдет здесь «Этошу». Радар здесь просто бессилен. Вы готовы к высадке? — обратился я к Стайну.

— Через полчаса все будет упаковано.

— Вам придется отправляться на плоскодонке, шлюпок у меня нет. Я пошлю с вами парня из племени кру, он лучше других управится с этим.

Губы Стайна сжались в узкую полоску.

— Вы хотите оставить нас на милость черномазого?

Стайн струсил, и я был доволен. «Если бы не Анна...» — подумал я.

— Ну конечно, я отправлюсь вместе с вами, — успокоил я. — Интересно, что бы вы делали без меня?

Стайн улыбнулся. На Анну я не смотрел.

— Велите Джиму спустить лодку, — обратился я к Джону. — И побыстрее.

Судя по грузу, Стайн бесцеремонно, с типично немецкой обстоятельностью похозяйничал в кладовой «Этоши». Туземец Джим стоял в болтающейся на воде крутоносой лодке, и матросы передавали ему вниз мешки. Стайн появился с автоматическим скорострельным «ремингтоном» в одной руке и «люгером» в другой, словно мальчишка, отправляющийся на пикник в лес.

— Оружие для мужчины, — усмехнулся он. За пояс он заткнул еще охотничий нож. — Это может остановить кого угодно, — сказал он, похлопывая по ложу «ремингтона». — А для личной защиты нет ничего лучше старого доброго «люгера». Отлично сбалансирован.

Анна переоделась в плотный красный свитер и спортивную куртку. Она была сосредоточенна и молчалива.

Стайн опустился на колени и прислушался к дыханию Иоганна.

— Свяжите ему руки и бросьте в лодку, — распорядился он. — Если он очнется по дороге к берегу, то доставит нам кучу неприятностей.

Бесчувственного матроса, словно мешок с картошкой, свалили в лодку. Туземная команда смотрела на все это широко раскрытыми глазами. Плоскодонка сидела в воде глубоко, но я надеялся, что все обойдется благополучно.

Я спрыгнул в лодку. Анна стояла у поручня и смотрела на меня сверху.

— Прыгайте, — позвал я. — Я вас поймаю.

Она улыбнулась и легко соскочила вниз, почти не воспользовавшись моей помощью.

Стайн спустился последним. Я обратил внимание на его разбухшие от боеприпасов карманы. Что ж, каждый заряд может ему понадобиться, чтобы остаться в живых... Но расстрелять Берег скелетов нельзя...

— Отчаливай, — распорядился я и крикнул Джону: — Вернусь через два часа!

Чернокожий парень управлял лодкой весьма искусно. Если у штурвала на «Этоше» он казался тупицей, то тут чувствовал себя в своей стихии. Он вел перегруженную лодку с такой же уверенностью, как я вел «Этошу» через канал. Наш курс лежал через покрытый водой перешеек, который можно было пройти только на плоскодонке, и затем, под защитой песчаных дюн, через прибой к материку. Лодка вышла из канала, я направил ее в сторону высокого холма на севере. Вскоре нас подхватила накатная волна прибоя и понесла к берегу.

— Вы занимались когда-нибудь серфингом? — шутливо спросил я Анну.

— Никогда, — ответила она, стараясь казаться отважной, но я ясно видел, что она была напугана бушующими волнами.

— Джим знает свое дело, — успокоил я. — Мы подкатим к берегу как на санях.

— Много проблем разрешится, если мы потонем, — хмуро отозвалась она...

Окончание следует

Перевод с английского Ан. Горского и Ю. Смирнова

Content

Вокруг Света Журнал «Вокруг Света» №07 за 1975 год

Последний полет в конце сезона

Формула успешной экспедиции

Граница времени проходит здесь

Бангкок — город ангелов

Жаворонок над заводской крышей

Могикане Восточной Африки

«Иметь Родину!..»

Там, где был и не был профессор Челленджер

Человек идет на эксперимент

Этна: вулкан и люди

Стейси Омонье. Источник раздражения

Дагдан

Путь каравану открыт

Мудрость младшего сына

«Каи-co», карнавал!

Джеффри Дженкинс. Берег скелетов