Вокруг Света

Журнал «Вокруг Света» №08 за 1977 год

Ангарская спираль

От Богучанского причала вниз по Ангаре уходила экспедиция.

Несколько лет отделяло эту экспедицию от той, что шла из Братска через трудные ангарские пороги: в зоне затопления строящейся Усть-Илимской ГЭС она обследовала тогда прибрежные деревни, чтобы вывезти ценные памятники народной архитектуры (1 См.: «Вокруг света» № 1 за 1972 год.). Усть-Илимск был ее конечной точкой, теперь он станет началом.

Как многое незнакомо сегодня в Усть-Илимске человеку, уже бывшему здесь...

С берегового холма и город, и плотина, и Ангара открываются разом. Еще несколько лет назад неподалеку от Толстого мыса плыли по реке Лосята — три острова. Теперь выше плотины расстилается Усть-Илимское море; врезаясь в сопки, словно раздвигая их, оно уходит далеко к горизонту, туда, где прежде были деревни, кипящий Ершовский порог, остров Кораблик...

Монотонный, жужжащий звук висит в воздухе: черные нити проводов прочерчивают небо. Опоры взбираются на холмы и уходят от плотины по левому и правому берегам Ангары. Раньше этого звука не было. Металлические конструкции плотины просвечивали тогда насквозь, наполненные огнями сварки. Сейчас тело плотины было темным и плотным, только клубилась бело зеленым облаком падавшая вода. По эстакаде, поверху плотины, двигаются краны. Но людей не видно: они работают внутри, монтируя очередные турбины. Осталось немного времени до юбилейного ноября, когда Усть-Илимская ГЭС должна быть пущена на полную мощность.

Поток машин переливается с левого берега на правый — машины идут по эстакаде и новому мосту, что серебряной стрелой соединил ниже плотины оба берега. Тогда на правом берегу была лишь прорублена сквозь тайгу просека. Она вела к тем кварталам Усть-Илимска, что поднимаются сейчас за стеной осеннего березового леса. Новая просека уходит в тайгу — здесь пройдет дорога к целлюлозному комбинату, на строительстве которого работают сегодня и болгары, и венгры, и немцы. Вертикаль трубы будущего гиганта лесохимии уже возникла на горизонте.

А на левом берегу, там, где когда-то деревянными домами и дощатыми тротуарами начинался город, поднимаются по склону сопки многоэтажные здания. Они стоят просторно и вольно, широкие лестницы и асфальтовые марши ведут от одного яруса домов к другому, и с каждой улицы видна синева реки...

А ведь четверть века назад Среднее Приангарье было краем глухим и малолюдным. Хотя идея освоения энергетических ресурсов Ангары разрабатывалась, как известно, давно (труды ГОЭЛРО, первый генеральный план развития Сибири 1921—1941 гг.) и поэты 30-х годов даже посвящали Ангарстрою стихи: «Туга, как тунгусская тетива, звенит в шиверах Ангара...» — к решительному осуществлению преобразований на Ангаре страна смогла приступить только после войны. В 1956 году дала ток первая гидроэлектростанция ангарского каскада — Иркутская, в 1961-м — вторая. Братская. Первые витки ангарской спирали вызывали к жизни новые: растет Братск, поднимаются корпуса лесопромышленного и домостроительного комбинатов, завода железобетонных конструкций, дает продукцию Братский алюминиевый завод...

Опорная площадка для освоения Среднего Приангарья была создана.

Первый десант, с которого началась история Усть-Илимска, двигался, естественно, из Братска...

Сегодня Братск и Усть-Илимск работают на Богучаны — четвертую ГЭС ангарского каскада, строительство которой начинается ниже по течению Ангары, у Кодинской Заимки. Множество техники перевезли в Заимку со строительства Усть-Илимской плотины. Из Братска приехали опытные гидростроители, из Братска тянут на Кодинскую Заимку дорогу, из Братска идут блоки для домов и другие грузы. На Богучанском причале, в Усть-Илимске, день и ночь ходят над судами краны: речники торопятся, скоро по реке пойдет шуга, надо успеть завезти грузы богучанцам...

Со временем на берегу Богучанского моря вырастет город на двести тысяч человек. Жители Кодинска будут работать на ГЭС и предприятиях, которые здесь построят с учетом специфики и взаимосвязей хозяйства Ангаро-Енисейского края. В хозяйстве Среднего Приангарья уже просматриваются реальные черты территориально-производственного комплекса, крупного центра энергетики, лесохимии, горнодобывающей промышленности. Поднимает весь этот комплекс Братскгэсстрой, строительная площадка которого раскинулась на многих тысячах квадратных километров.

В «Основных направлениях развития народного хозяйства СССР на 1976—1980 годы» сказано: «Начать строительство Богучанской ГЭС. Завершить в основном формирование Братско-Усть-Илимского территориально-производственного комплекса, обеспечив ввод в действие на полную мощность Усть-Илимской ГЭС и сооружение с участием стран — членов СЭВ целлюлозного завода».

Но завершение, естественно, не означает остановки в развитии. Параллельно с формированием комплекса и много лет спустя будут решаться проблемы рациональной инфраструктуры края, экономичного использования его природных богатств и охраны его среды. Чистый воздух, чистые реки, сохранение животного и растительного разнообразия таежной земли, изучение жизни ангарских морей — немало вопросов, возникающих в связи с развитием края, уже сейчас тревожат ученых, экономистов, социологов. А новые города? Найдут ли градостроители пути к созданию индивидуального лица каждого города, сумеют ли вплести в их ткань элементы природы и страницы истории края? И Братск, и Усть-Илимск, и даже не существующий еще Кодинск думают об этом сегодня, сейчас. Каждому из этих городов видится музей под открытым небом, кусочек старой ангарской деревни, который прочной нитью привязал бы их к прошлому этой земли, оттенил бы их современность.

Потому и отправляется в путь экспедиция Братского отделения Общества охраны памятников. Она уходит к Кодинской Заимке: будет изучать прибрежные деревни в зоне затопления теперь уже Богучанской ГЭС, чтобы спасти наиболее интересные памятники народного быта и зодчества. Руководит этой экспедицией, как и прошлой, Октябрь Михайлович Леонов, ответственный секретарь Братского отделения Общества охраны памятников, старожил Братска и первооткрыватель Дубынинских писаниц на Ангаре. Научный консультант экспедиции — Александр Викторович Ополовников, сотрудник Центрального научно-исследовательского института теории и истории архитектуры, специалист по деревянному зодчеству, архитектор, реставратор, под руководством которого восстанавливались Кижи, собор в Кеми, церковь в Кондопоге... Кроме них, на борту экспедиционного катера — художник Игорь Шандро, постоянный спутник Леонова в странствиях по ангарской земле, трое молодых специалистов — архитектор Борис Чуласов, археолог Александр Волокитин, кинооператор Фарид Мухамедшин и корреспондент журнала «Вокруг света».

Усть-Илимск провожает ярким солнцем и радугой. Она стоит над городом, высвечивая плоскости домов, упираясь одним концом в мощное тело плотины, другим — в далекие леса. Темная волна несет катер по Ангаре, между ее прежних — пока еще прежних! — берегов...

Над рекой хор деревень

…Сопки преграждают и замыкают наш путь, и порой кажется, что катер идет по узкому вытянутому озеру. Но вскоре сопки расступаются, расступаются неожиданно, открывая синие протоки и желтые острова, и вновь смыкаются, уже за нами. Когда катер попадает в полосу ветра, с ближних склонов нас обдает терпким запахом осени. Так мы шли все утро, оставляя за кормой лиловую гряду сопок и речные повороты, пока, наконец, не услышали где-то за излучиной лай собаки. Тушама — первая наша деревня.

Мы приткнулись к берегу, там, где в Ангару впадает тихая речка. Избы стояли над рекой в два порядка, лицом друг к другу. Поднялись к избам и медленно пошли по деревенской улице. Леонов и Ополовников идут впереди, и да нас долетают обрывки фраз.

— Не то, не то, — досадует Ополовников, показывая глазами на шиферные крыши, кудреватые наличники, перестроенные избы. И вдруг, уже на краю деревни, останавливается перед двухэтажным амбаром с обрушившейся галереей — выносом. Молча обходит его и другим, потеплевшим голосом замечает:

— Срублен в традициях...

Октябрь Леонов и я рулеткой замеряем ширину и длину, амбара, а Борис Чуласов тащит жердь, подводит ее под крышу, высчитывает высоту. Потом Борис удобно устраивается на бревне, достает блокнот, карандаши и начинает чертить план. Ополовников, сфотографировав амбар со всех сторон, встал за спиной Бориса и молча следит за его рукой. Потом тихо подсказывает:

— Примите за ноль нижний венец. Посчитайте, сколько венцов в стене, сколько во фронтоне... Помните: модуль этих построек — бревно.

Пока Чуласов «препарирует» постройку, Шандро набросал рисунок амбара: на береговом откосе стоит сложенная из сосновых, серых от времени бревен мангазея. Стоит в отдалении, как и положено стоять общественному хранилищу хлеба. Крыша крыта драньем, двери забраны деревянной решеткой; чувствуется, как тянет из амбара давним стойким запахом зерна...

Спустившись снова к берегу, мы натолкнулись на старую лодку. Это был шитик — «сшитый» из досок, узкий, длинный, с высоко поднятым носом.

— Хоть в музей бери, — говорю Леонову, приглядевшись к лаконичным линиям шитика, к его изящным обводам.

— Красота-то кроется в целесообразности... — замечает Ополовников. — Взять хотя бы зимовья. Казалось бы, сколько уже перевидал их за время охотничьих странствий — и все мало. В этой утилитарной архитектуре, архитектуре без ненужных украшений, яснее всего проявляются принципы народного зодчества, душа его...

Леонов внимательно слушает Ополовникова, потом говорит:

— Зимовья и лабазы, поставленные по ручью, могут стать изюминкой музея. И лодки тоже. Все руками сделано... Но не одни шитики. И долбленки, и илимки, и беляны, десятиметровые карбасы. Их бурлаки тащили...

— Да, Ангара кормилицей была, — вдруг услышали мы за спиной.

Рассматривая шитик, мы не заметили, как к берегу причалила моторка. Двое мужчин с ружьями, подойдя к нам, степенно поздоровались. Огромная лайка, увидев незнакомцев, взволнованно замерла рядом со своим хозяином. Ополовников ласково потрепал по загривку собаку, морщины на его крупном лице разгладились, глаза повеселели, словно он встретил давнего друга.

— Есть ли поблизости зимовья? — спросил Леонов.

— Есть, однако, — кивнул тот, что постарше. — На речке Тушаме есть, и по Едарме тоже есть. Но идти надо там с толком, в устьях мелко, а уж потом-то плеса пойдут. Есть и подале, на Ангаре. Вам сподручней будет...

Октябрь развернул карту, и охотник, присмотревшись, ткнул черным ногтем где-то ниже по течению.

— Ну бывайте... — Мужички вскинули ружья и зашагали к избам, где уже появились редкие огоньки.

На севере небосклона — белые, словно выцветшие всполохи полярного сияния. Они спускаются до земли, до основания темных сопок, до черной блестящей воды. Ночной двухцветный мир, замерший в тишине...

Утром — крепкий лед на лужах, трава, покрытая изморозью. Дымок из труб. Едарма. На высоком берегу, сразу слева от тропинки, видим большую усадьбу. В одну линию, словно стена крепости, слились бревенчатый фасад избы, высокий забор под своей двускатной крышей, стена амбара. А за усадьбой — огороды, собачьи будки; в траве лежит бало — деревянный станок, на нем обычно гнут березовые полозья для саней и дуги. В окошке меж листьев герани мелькнуло женское лицо. Скрипнули ворога, и молодая хозяйка в платке, резиновых сапогах вышла нам навстречу. Неудивленно поздоровалась, пригласила во двор. Дощатые дорожки, чисто вымытые, ведут к избе, к тыльной стороне двора, к амбару. Рядом с амбаром — стайка двухэтажная: внизу — скотина, вверху — сено. Задняя стенка двора прикрыта наполовину деревянным «занавесом»: там хранится утварь, нужная в хозяйстве. Все устоялось, выверено ежедневной жизнью, все под руками — на случай долгой сибирской непогоды. Именно такую усадьбу рисовал нам как-то Ополовников, объясняя, что мало в музей только избу поставить, надо воссоздать традиционный комплекс приангарской усадьбы со всеми постройками, чтобы показать, как жили люди.

Присматриваясь к избам, встречавшимся на нашем пути потом, нетрудно было заметить, что во многом они сохраняли традиции северорусской избы: стены, сложенные из бревен в «обло» или в «лапу», высокий подклет, крыша со свесом, крытая драньем. Охлупень, матица, рубленые выносы под свес крыши, курицы, скромные наличники — многие детали были сродни тем, что мне доводилось видеть на Северной Двине. И это неудивительно: первые переселенцы Приангарья были выходцами из крестьян наших северных европейских губерний. Они и принесли с собой традиции русского народного деревянного зодчества. Но вместе с тем влияние иных природных и социальных условий привело к тому, что именно здесь, в Приангарье, выработался своеобразный принцип замкнутой усадьбы-двора. Всего мы насчитали четыре-пять типов усадеб. Отличаясь в деталях, они своей неприступностью, отгороженностью походили на дом в Едарме.

Снова скрипнули старые ворота, задрожав резными балясинами. Во двор шагнул крепкого сложения мужчина средних лет. Это и был хозяин дома, Валентин Зарубин.

— Из комиссии по затоплению? — спросил он угрюмо, но, узнав, что цель нашего приезда иная, ушел в глубину двора и молча стал разбирать лодочный мотор, который принес с собой.

— Переживает, — тихо шепнула его жена, — этот дом его дед строил, да и он здесь всю жизнь прожил, каждую половицу знает. Вот и тяжко на душе. А по мне, уж коли решено, скорей бы, — говорила хозяйка, проводя нас в дом.

Изнутри изба напоминала современную квартиру: сервант, диван, зеркало... Лишь низкая притолока двери, печь, делившая избу на две половины, да тканые на кроснах половики говорили о другой жизни, которая текла когда-то в этих стенах. За печью кто-то тихо заохал.

— Старуха у нас больная, — сказала хозяйка. — Все твердит, хочу здесь умереть...

Люди уходили из этих деревень и до того, как заговорили о Богучанской ГЭС, о будущей зоне затопления. Кто перебирался в город, кто переносил избу поближе к центральной усадьбе колхоза, кто уезжал на стройку, в тот же Братск или Усть-Илимск, — всеобщий процесс урбанизации коснулся и этих мест.

Деревня Савино брошена, похоже, года два-три назад. Уже зарастает травой и бурьяном улица, разобраны многие избы — только первые отсыревшие венцы остались в траве. Пустые глазницы окон, открытые двери, покосившиеся стены... Печь стоит посреди избы, и ее видно с улицы, беленую и забытую. И хотя знаешь, что все, жившие здесь, пристроены и живут, хоть и по-другому, но, наверное, легче, — все-таки грустно смотреть на землю, обжитую поколениями, а теперь брошенную, на оставленное «поселье», тоже складывавшееся не год и не два...

На краю деревни стоит церквушка. Деревянная, невысокая, окнами алтаря смотрит на Ангару. Она тоже заросла бурьяном по «пояс», потеряла главку, но ее сдержанные линии до сих пор говорят о том, что ангарским мастерам было свойственно стремление к простоте и цельности и что незамысловатый сруб был не только конструктивной, но и архитектурно-художественной основой выразительности созданных ими строений, будь то церковь или изба. Именно здесь, в Савино, где мы не встретили ни одного человека, я почему-то вдруг отчетливо ощутила, что ангарская деревня, вся, целиком, с ее двумя порядками домов, ориентированными на солнце, с ее улицей-дорогой, запертой в конце деревни жердями поскотины, с ее зеленым просторным полем, которое начиналось сразу за околицей и уходило к синеющему лесу, — все это есть нечто единое, созданное по принципу «как мера и красота скажут». Нельзя не сохранить и не передать эту заповедь старых мастеров тем, кто строит сегодня на берегах той же Ангары...

Река отливает рассветным серебром, сопки еще темные, только чуть проступает желтизна листвы. Накрапывает дождь. Тишина такая, что ее слышишь. Октябрь ушел на моторке разыскивать «ручей», о котором говорили охотники; Игорь и Борис отправились на поиски этого же зимовья берегом.

Александр Викторович нетерпеливо расхаживает по палубе катера, подняв воротник плаща. Услышав свист, но еще не видя за деревьями ребят, взволновался.

— Нашли?! — кричит он в сторону леса.

Шандро и Чуласов вернулись ни с чем: тропа завела их глубоко в тайгу, и они, поддавшись искушению, пошли по ней, забыв про ручей.

— Сюда! — слышится голос Леонова.

Мы с Ополовниковым сбегаем по трапу. Ноги тонут в мягкой влажной отаве. Пахнет сеном, прелым листом. За пологим береговым холмом открывается ручей. Темная вода его, усыпанная желтыми листьями, несется в Ангару. Идем вдоль ручья, с каждым шагом углубляясь в чащу. Свет разгорающегося утра золотит лиственницы и березы. Ручей остался глубоко внизу, продираемся через ельник, обходим стороной бурелом, проваливаясь по колено в сырой мох. Наконец, выходим на просторную поляну и видим крохотную зимовьюшку и лабаз на двух столбах. Леонов, довольный, сидит, покуривая, на поваленном дереве.

— Так-так, — Ополовников обходит строения, заглядывает, низко согнувшись, внутрь сруба. — Не шедевр, но... Садись, работай, — говорит наконец он подошедшему Чуласову. — А мы, Октябрь Михайлович, поснимаем.

Ополовников терпеливо ловит свет, чтобы передать фактуру бревен, убирает вокруг избушки все лишнее, долго ищет ракурс. Ему хочется показать, что место для зимовья выбрано не случайное — сухое, светлое...

Приблизительно через километр охотничья тропа вывела нас к новой избушке. Но она принесла лишь разочарование. Сбитая из досок, кое-как, словно скворечник, сделанный равнодушной рукой. Ополовников отворачивается с горечью. Это, конечно, постройка недавних лет. Может быть, теперь охотникам нет нужды строить основательно? Дом стал ближе, моторка, вертолеты как бы сократили лесные пути, да и охотник, строя зимовье, уже не держит место в секрете, понимая, что это не только «его» угодья...

— Все это так, — сказал Александр Викторович, выслушав наши рассуждения. — Но главная причина кроется, на мой взгляд, в другом: человек уже давно простился с той жизнью, когда он должен был уметь все делать сам. И все-таки глубоко в тайге, я уверен, можно отыскать «подлинники»...

Уже ночью приткнулись к какому-то острову. Шелестит высокая, залитая лунным светом трава. Где-то в стороне сонно темнеют соседние острова — Усольцевский, Селенгинский.

Спят деревни посреди Ангары... На острове Усольцевском, в деревне Усольцево, под крышей своего двухсотлетнего дома, коротает ночь Дарья Ивановна Привалихина. Растревоженная дневным разговором с нами, быть может, вспоминает она, как пришла в этот дом девчонкой-хозяйкой, и удивляется про себя, что вот все, чем жила, вдруг оказалось интересным кому-то — и эти стены из сосновых бревен, и прялка, и гребни для чесания шерсти и льна, и рубель для стирки, и сеть с поплавками из бересты... И уже не такой острой кажется боль расставания с домом, но другая боль — о детях, не доживших, не дошедших до этих «чудных» дней, наполняет душу. И, комкая платочек, Дарья Ивановна тихо приговаривает свое постоянное, облегчающее: «Господь с вами, спасибо»...

Утром туман скрыл небо, берега, реку — казалось, мы утонули в его плотных, молочно-влажных волнах. Может, все, о чем думалось мне в эту лунную ночь, — просто приснилось? Но вот высветилось пятнышко солнца, мелькнул силуэт лодки и темная женская фигура в платке, уносящаяся в туман, к островам...

Чтобы подобраться к деревне Аксеново, пришлось на моторке пересекать протоку и долго идти под моросящим дождем по желтому пружинисто-влажному косогору. Избы на виду, рядом. Как всегда, пришло чувство тревожного ожидания: что принесет нам эта деревня? Радость или разочарование?

На береговом холме, там, где начинается длинная деревенская улица, врыта в землю скамейка. На ней сидит парнишка лет четырнадцати — крепкое румяное лицо, светлые глаза. У воды — моторка, две лайки лежат в лодке, нетерпеливо поглядывая на берег. На парне теплая куртка, сапоги, шапка-ушанка.

— На охоту собрался? — спрашиваю.

— Ну.

— А как же школа?

— Я уже восьмой кончил.

— И решил поставить точку?

— Ну, — парень смущен.

— Надолго уходишь?

— На два месяца, однако...

На улице много народа. Торопятся школьники, бежит бабка с буханками белого хлеба под мышкой (на ходу, углядев в нас приезжих, крикнула: «У нас самый лучший хлеб, идите в пекарню, вот она, рядом!»); идут парни в кепочках, в ковбойках (оказалось, здесь работают бригады по добыче смолы-живицы); едут на лошадях охотники с ружьями, с сумками-понягами за плечами. На нашем пути — и до Аксенова и после — встречались не раз такие крупные, плотно населенные деревни и поселки: Фролово, Паново, Недокура, Проспихино. Они не приносили нам обычно больших открытий (много новых домов, старые зачастую перестроены), но ощущение жизни после замерших полуобитаемых деревень возвращало в привычный ритм жизни, снова напоминало о цели нашей экспедиции.

На одной из улиц Аксенова Ополовников заприметил амбар в двадцать венцов с галереей на резных столбиках. Это ветхое строение сразу напомнило сказочные рисунки Билибина и надолго приковало наше внимание. Пошла привычная работа. Шандро и Чуласов тихо чертыхались: карандаш расплывался под дождем. Фарид, как всегда, молча, стрекотал кинокамерой. Леонов и Ополовников, приставив лестницу, поднялись на второй этаж и исчезли в темном проеме двери. Вскоре послышались их голоса:

— Ичиги детские... Седло деревянное... Острога. Ботало. Чаша из капа.

Возле амбара уже собрались люди, с любопытством посматривая на происходящее.

— Да берите, все берите, — говорила молодая женщина, хозяйка амбара. — К чему нам теперь это?

— Старьем интересуетесь? — спросил, проходя мимо, какой-то парень.

— Не старьем; а стариной, — отрезал Леонов, спускаясь с лестницы.

Тут из толпы вышла маленькая старушка с цепкими светлыми глазами:

— Мой, однако, тоже хорош.

И мы пошли за Екатериной Дмитриевной Карнауховой взглянуть на ее двор и амбар. Шумная орава ребятишек сопровождала нас. Когда мы останавливались, чтобы сфотографировать охлупень или крышу со свесом, ребята с удивлением примолкали. Они, похоже, никогда не задумывались, как много интересного в их деревне. Вот хотя бы этот простой наличник с «ногтевой» резьбой: выбитые долотом углубления заполняла тень; серебристая, сотканная из света и тени лента вилась вокруг окна... Мы шли мимо крепких изб и узорно сложенных в высоту ворот поленниц, по узким бревенчатым коридорам — между двумя рядами амбаров, и нам казалось, что ожила древняя, деревянная Русь. И вдруг, словно утверждая нас в этом ощущении, на нас глянуло... настоящее древнерусское окно! Оно находилось высоко над землей, на втором этаже амбара. Гладкие полуовальные затеем, сделанные топором, расходились влево и вправо от, окна словно лучи.

Окно было закрыто на поржавевшие, но крепкие еще задвижки.

— Видели «косящатое» окно? — напомнил Ополовников. — Так это еще старше.

«Косящатое» окно мы заприметили в деревне Фролово. Оно было обрамлено мощными гладкими косяками. Верхняя его колода, покрытая крупной резьбой, слегка нависала над стеклом и защищала его от дождя.

— Приросли что ль, не сдвинетесь? Во двор-то будете заходить? — подала голос Екатерина Дмитриевна.

— Так это ваш амбар?

— Ну.

— Так что ж вы нам сразу про окно не сказали?

— Да и то невидаль. Не у меня одной окошки таки.

Внутри амбара было чисто, пахло сухими травами. Лестница из цельной плахи с вырубленными ступенями вела на второй этаж. В углу была сложена охотничья снасть.

— У вас сын охотник?

— Да у нас все охотники, — говорит хозяйка.

Потом достает старое ружье, мешочек для дроби, натруски-пороховницы, протягивает Леонову:

— Ну, бери, однако...

Кежма оглушает нас, привыкших к речной тишине. Баржи, автобусы, грузовые машины. Районный центр. Пружинят под ногами деревянные тротуары. Знакомые избы, двухэтажные дома; грозди красной рябины мелькают вокруг. Непролазная осенняя грязь, взбитая колесами грузовиков. Посреди поселка, словно сторожевая башня, высится пожарная каланча. Где-то рядом с ней райисполком.

Владимир Ильич Привалихин, заведующий отделом культуры, сидел за столом, накинув на плечи куртку. В кабинете было холодно. Он пригласил нас присесть, включил рефлектор и стал расспрашивать об экспедиции. Потом порылся в папках, достал одну, протянул Леонову:

— В прошлом году здесь работали специалисты из Красноярска. Надо бы вам связаться с ними...

Леонов почувствовал заинтересованность в голосе этого худого, с простым рябоватым лицом человека и сразу загорелся.

— Уже сейчас многие объекты, годные для музея, выявлены. Важно, не откладывая, взять их под охрану, а то многих недосчитаемся. Потом надо думать о проекте музея, требовать деньги от строительства Богучанской ГЭС...

— Сделаем, — сказал Привалихин.

— Владимир Ильич, ведь Кежма тоже уйдет под воду... О каком же тогда музее думаете вы? — спросила я.

— Как о каком? — удивился Привалихин. — Конечно, о музее в Кодинске.

Выявить памятники, которые необходимо спасти, — часть дела и, пожалуй, наиболее приятная. Вывезти их из зоны затопления, сохранить, собрать, поставить — годы, если говорить о реальном положении дел, отделяют идею создания музея от ее осуществления. Более десяти лет рождается музей под открытым небом в 47 километрах от Иркутска. Но пока лишь одна усадьба поднялась на площадке. Хранятся, разобранные, бесценная башня Илимского острога, Казанская церковь из Нижне-Илимска, избы, мельницы... Хорошо еще, что хранятся под надежной крышей. А в Братске мокнут под дождем и снегом бревна усадеб, амбаров и мельниц, с таким трудом доставленные из зоны затопления Усть-Илимской ГЭС (1 Пятьдесят пять тысяч рублей было затрачено на то, чтобы вывезти десятки памятников народного зодчества, тысячи этнографических экспонатов и камень с рисунком древнего человека.). Замысел создания музея под открытым небом в Братске тоже насчитывает лет семь, не меньше; еще знаменитый Иван Иванович Наймушин, бывший начальник Братскгэсстроя, собственноручно составлял список экспонатов, какие, по его мнению, следовало взять в этот музей.

Но время не ждет. Оно ранит, разрушает, превращает в прах то, что когда-то было творением рук мастера. Оно не хочет считаться с человеческим равнодушием...

Идея сохранения самого ценного в культуре народов Приангарья не замкнулась на Иркутске, а шагнула от Иркутска к Братску, от Братска к Усть-Илимску, от Усть-Илимска к будущему Кодинску. И кто знает, может быть, со временем в связи опять же со стройкой ГЭС на среднем Енисее, она найдет свое завершение в Енисейске, городе, включенном в список исторических городов.

Эту мысль развивал Октябрь Леонов, и она показалась мне интересной, потому что при ее воплощении весь район Приангарья, приобретя со временем новый индустриальный облик, не потерял бы связь с Приангарьем прежним — краем охотников, рыбаков, земледельцев, краем очень своеобразным, хотя бы в силу своего прошлого. С середины XVIII века, когда Московский тракт дошел до Иркутска и трудный путь по Ангаре через пороги и шиверы был заброшен, Приангарье оказалось как бы изолированным от мира. Население, русское и местное, стабилизировалось, притока извне не было. Эта изоляция во многом способствовала сохранению в культуре и быте многих архаических черт XVII—XVIII веков и возникновению своеобразного ангарского типа «поселья» со своими этнографическими особенностями. Оно дошло и до нас, это прошлое Приангарья, но время стремительно отодвигает его в небытие.

За Кежмой река стала мощнее, берега поднялись, ощерились скалами. Вода темная, глухая, с водоворотами. Лилово-желтые сопки, лиловые тучи, желтые острова...

Молодое веснушчатое лицо нашего капитана непроницаемо, и в этой отчужденности ощущается напряжение. Саня, он же Александр Павлович Данилов, плавает не первую навигацию, но этот участок Ангары с Аплинским порогом ему проходить еще не доводилось. Игренькина шивера, Курейская, Ковинская, Аплинский порог, шивера Медвежья, Косой бык — трудный предстоит путь.

Приближаемся к Курейской шивере. Четко видна ее граница: гладкая синяя вода словно обрезана — начинается темная полоса с бурунами. Капитан по-прежнему молчит, лишь изредка оглядывается назад — отмечает береговые приметы, что-то прикидывает. Справа возникает резкий обрыв скалы. Впереди — черная вода с пенистыми крутыми гребнями и водоворотами — уловами. Лодку бьет о борт катера: скорость воды на Аплинском пороге 4,2 метра в секунду. Капитан вытер рукой пот со лба, надвинул кепку по самые брови — и снова веснушчатые пальцы легли на штурвал, а глаза щупают быстрину. Николай Фаддеевич, моторист, рядом с капитаном. Он тоже молчит, всматриваясь в дальние бакена так, словно от них что-то зависит... Позже, когда прошли Аплинский порог и пришвартовались к наливной барже, Саня, счастливо улыбаясь, сказал: «Еще раз-другой пройду, страх как рукой снимет».

К вечеру еще одна шивера осталась позади. Солнце ушло за сопку, пригасив золото осенней тайги, и мы причалили к высокому левому берегу, где стояли створный знак и несколько домиков. Это была Усть-Кова. Здесь река Кова, огибая береговой холм, впадала в Ангару.

Поднялись на холм, постучали в дверь первого домика. В окне затеплился огонек. Мы попали в избу бакенщика. Пляшущий свет керосиновой лампы и неумолчный шум реки за окном располагали к разговору, да и Николай Власович Бурмакин оказался не молчальником. Он был рад встрече с новыми людьми и рассказал, что пост находится на 537-м километре от Енисея и что работают они здесь втроем посменно; участок у них — четыре километра, четыре бакена. «Немного вроде. Да то бакены плотом собьет, то огонь ветром задует. А Новинская шивера — так та многих километров стоит... Каждый день ширину и глубину промеряем, в семь утра — это у нас час переклички — передаем данные в Мотыгино, на главный участок. А уровень воды сообщают из Кежмы. Попробуй не догляди за рекой, не предупреди о положении на сегодня — такое будет... Судов много, и вверх, в Усть-Илимск, и вниз — к Кодинской Заимке. Плоты с Кежмы, Недокуров, из Таежного... С мая до середины октября так и сторожим Ангару. Как шуга ляжет — считай все. Сразу зажоры пойдут, потом и всю реку схватит. Хоть и неласкова Ангара, а здесь я душой отдыхаю. Как-то приехал к дочери в Красноярск, проснулся, как всегда, в пять утра, вышел на улицу — кругом дома, дома... Господи, думаю, пусто-то как, что здесь делать буду? Скоро и уехал».

Утром, едва рассвело, я услышала шум моторки и сквозь серую пелену дождя разглядела согнутую фигуру Бурмакина в брезентовом плаще и в шапке-ушанке.

Деревня Дворец стояла на угорах, спиной к реке. Между седыми бревенчатыми избами синела Ангара. В какую-то минуту солнце выглянуло из-под клубистых облаков и высветило черную, словно плывущую в волнах голову коня...

Конек высился на одной из крыш. Вскоре около этой избы уже работал, как всегда, Борис Чуласов. Примчался Ополовников: «Настоящий конь?» До сих пор мы видели коньки, лишь напоминающие по форме конскую голову. Александр Викторович метался, ища точку съемки: ему нужен был кадр без столбов с проводами, без антенн. Потом привычно встал за спиной Чуласова, рассматривая рисунок: «Молодец, Боря. Рука у тебя твердая, да и фактуру дерева чувствуешь». Леонов, услышав эти слова, сказал довольно: «Что ж, пора и Сибири готовить своих «деревянщиков». Дело-то наше принимает большой размах».

Мы так увлеклись коньком, что не сразу обратили внимание на стоявшую поблизости женщину в телогрейке, с папиросой в зубах. Она, видно, давно наблюдала за нами.

— Топить будете? — спросила она глухо.

Но, узнав, что мы совсем по другим делам, поманила пальцем Леонова, признав в нем старшего:

— Пойдем покажу...

Мы прошли в избу. Пол был застлан домоткаными и вязанными из тряпок половиками, а сверху прикрыт полиэтиленом. На стене висел вырезанный из журнала портрет Гагарина; в углу, возле большой иконы, горела лампадка. Краски на иконе были яркие, непотемневшие.

— Это Иверская божья матерь с младенцем, — сказала хозяйка. — Раньше на том берегу большая каменная церковь стояла, перед войной, как помню, сломали ее. Мать у меня верующая была, икону оттуда и вынесла. Наказывала никому не отдавать, только по крайности — хорошим людям.

— Когда церковь в музее поставим, икона пригодилась бы. Отдадите?

— Может, и отдам...

Все ближе Кодинская Заимка, конечный пункт нашей экспедиции. Промелькнули остров Сосновый с заброшенными дворами, напоминающими крепости, и деревня Рожково, над которой с гортанным криком, словно прощаясь, проплыл клин журавлей, и деревня Пашенная, на туманных лугах которой тихо и росно (здесь от полусотни дворов остался «в живых» десяток), и светлые шиферные крыши разросшегося поселка Проспихино, откуда уходят плоты по Ангаре, и серые кресты сельского кладбища покинутой деревни Усть-Кода...

Тишину над рекой нарушил далекий гул. Скрипом кранов на пристани, ревом самосвалов, перестуком молотков встретила нас Кодинская Заимка.

После дня стоянки у Кодинской Заимки, возвращаясь, мы заметили, что склоны сопок потемнели, желтое пламя лиственниц и берез потухло, кое-где легли пятна снега...

Капитан торопится, идем без остановок. Только ближе к вечеру пристали к берегу, там, где над скальным обрывом белел треугольничек створного знака. По словам охотников из Кежмы, неподалеку от этого знака должно было быть настоящее зимовье. Ополовников уговорил нас поискать зимовьюшку. Поднялись на скалу. Идем через облетевший серо-палевый осинник — лес словно наполнен туманом. Мягкая узкая тропа ведет все глубже в лес. Появились сосны — желтые высокие свечки. Красные ягоды брусники мелькают среди опавшей хвои. Тихо. Вдруг — чуть слышный шум воды... Спустившись со склона, увидели быстрый ручей и на берегу его зимовье. Избушка была сложена из бревен, крыша устлана драньем. Лабаз, тоже из бревен, поднятый на могучих пнях лиственницы, стоял рядом. Топором, без гвоздей сработано было это зимовье.

— Я же говорил, я же говорил, — волновался Ополовников. — Чуть подальше от жилья и найдем!

Солнце заходило, его последние лучи, блеснув над кранами, будто срезали стволы деревьев, ложились полосами на желтую листву, поблескивали в заберегах ручья.

— Я самый невезучий человек, — сокрушался Александр Викторович, — когда нашли, наконец, приличное зимовье, надо уходить. А я хочу снять его отраженным в воде, при свете...

— Мы еще придем сюда, — сказал Леонов.

Л. Чешкова, наш спец. корр.

Люди с лагуны

Круглая красная лопатка весла входит в воду без плеска, мягко, вся разом. Через секунду, оставив за собой миниатюрный водоворот, весло вспыхивает на солнце, но, точно привязанное к поверхности лагуны хрустальными нитями стекающих капель, снова ныряет в густую зеленую воду. На обнаженной, будто облитой маслом спине Амуссу в такт взмахам весла натягиваются ремни мускулов, и так же, в такт, еле заметными толчками скользит вперед легкое тело пироги.

Скоро час, как мы плывем. Осталась позади шумная пристань Котону, столицы Бенина. Берега лагуны, смыкающиеся у полузанесенного песком гирла, постепенно расходятся, и кажется, что движешься по ленивой, без течения, реке. Потом пропали последние, чахлые от избытка влаги пальмы, а зеленая кромка берегов истаяла в дрожащей дымке испарений.

Легкий бриз еле рябит воду, и крохотные волны ласково похлопывают по плоскому дну пироги. Амуссу негромко поет. Мелодия у песни размеренная, без взлетов и спадов, но в то же время не монотонная, как звенящие на одной ноте песни народов сахеля (Сахель — засушливые районы у южной границы Сахары.) . Здесь, на побережье Гвинейского залива, за работой поют вот так, почти про себя, и в этих песнях есть что-то от мерных ударов прибоя, ленивого шелеста волны по песку, посвиста ветра в упрямо наклоненных в сторону океана кронах кокосовых пальм.

Мы плывем по лагуне Котону. Дело в том, что каждая часть этой проходящей параллельно океану водной ленты, то широкой — до нескольких десятков километров, то узкой — в несколько шагов, носит название города, возле которого находится. Есть лагуны Порто-Ново, Видах, Абомей-Калави, Годомей. Сейчас они сообщаются между собой лишь в период дождей, а всего полсотни лет назад можно было проплыть от Нигерии до Того, не выходя из пироги. Лагуна соединялась в нескольких местах с океаном широкими протоками, и к глинобитным стенам Порто-Ново подходили морские суда, а зачастую и канонерки, грозившие непокорным местным жителям жерлами своих пушек. Постепенно протоки забило илом и песком, лагуна потеряла постоянный контакт с морем и превратилась в громадное солоноватое озеро. Затем в дела природы вмешался человек, но об этом позднее...

В зависимости от времени дня, погоды, глубины вода в лагуне бывает разной: то зеленой, то буро-желтой, то коричневой, но никогда голубой и прозрачной — слишком много в ней ила. Вот и сейчас вода серо-стальная с серебристой зыбью, и кажется, будто лодка движется по подернутому дымкой зеркалу, постаревшему оттого, что в него никто давно не гляделся. У горизонта серебрящаяся поверхность лагуны так плотно сливается с небом, что уже и не разберешь, где вода, а где низкие свинцовые облака, медленно ползущие в сторону моря — верная примета, что ночью будет гроза.

Но вот там, на стыке неба и воды, как на рисунке из школьного учебника, иллюстрирующем шарообразность Земли, постепенно вырастает скопление каких-то невысоких строений, напоминающее серый муравейник. Это Ганвье, одна из множества деревень на сваях, рассыпавшихся вдоль берегов лагуны.

Появились эти деревни примерно в начале XVIII века — в период расцвета работорговли на побережье Гвинейского залива. Главным поставщиком рабов в этих местах, которые на старых картах так и назывались — Невольничий берег, было королевство Данхоме со столицей в городе Абомее, имевшее дисциплинированную, хорошо обученную армию. Абомейские короли вели бесконечные войны со своими соседями и захваченных в сражениях пленников продавали в рабство. Легенды рассказывают, что местные жители укрывались на лагуне от входивших в состав армии Данхоме женщин-воительниц, или амазонок (1 См. очерк Ю. Долетова «Разящие молнии», «Вокруг света», 1977, № 6.), как их окрестили с легкой руки первых европейских путешественников. Дело в том, что беспощадные в бою амазонки не умели плавать.

Похоже, что эти легенды имеют под собой реальную историческую основу: в 1729 году правивший тогда король Агаджа впервые включил в свои регулярные войска отряды амазонок. Именно к этому времени относится основание на лагуне деревень Авансори, Со-Зуко, Ганвье, Со-Тчанхуэ, Со-Ава, Уэдо, Уэме и Афотону. Их жители принадлежат к племени айзо, жившему до переселения в окрестностях города Алада. По языку и обычаям оно несколько схоже с основной этнической группой Бенина фонаджа, хотя древняя родина айзо, по мнению этнографов, находится где-то в Судане.

...Мы буквально вплыли в деревню Ганвье, самую большую свайную деревню в окрестностях Котону. Вернее, это целый город на воде, в котором обитают пятнадцать тысяч человек.

Вдоль улицы выстроились хижины с пологими крышами из пальмовых листьев. Они висят над водой на высоте полутора-двух метров, упершись десятками свай в илистое, неглубокое в этих местах дно лагуны. Мы подплываем к хижине моего спутника молодого рыбака Амуссу («амуссу» на одном из местных диалектов как раз и означает «рыбак»). В хижину предстояло подняться по уходящей отвесно в воду узенькой лестнице. С большими сомнениями я взялся за ее тонкие перекладины, в глубине души опасаясь, что это весьма хрупкое на вид сооружение рухнет, и лететь мне тогда в грязную серую воду. Но проморенное водой и солью дерево выдержало, и несколько секунд спустя я благополучно проник в жилище Амуссу. Хижина состояла из двух прямоугольных комнат. Стены, пол и потолок были сделаны из тонких бамбуковых жердей, переплетенных вымоченными в воде пальмовыми ветками. Окна отсутствовали, да в них и не было необходимости: отраженные солнечные лучи пробивались тысячами дрожащих бликов сквозь щели плетеного пола «избушки на курьих ножках».

Как я позднее убедился, все хижины построены по одному, раз и навсегда выбранному «проекту». Первая комната предназначается для приема гостей, она же — кухня, столовая, мастерская для ремонта рыбачьих снастей. Здесь же приткнулась глиняная печка для копчения рыбы. Вторая комната — спальня. Передвигаться внутри можно лишь пригнувшись, так как хижины здесь строят, похоже, по принципу — чем приземистей, тем безопасней: низкие строения лучше противостоят сильным ветрам с океана. Срок жизни такой хижины, а вернее, материала, из которого она построена, — лет восемь-десять. Потом рядом с прогнившим домом вбивают новые сваи, и на них строится точная его копия. Первые несколько месяцев «новостройка» еще отличается от соседних хижин свежестью бамбуковых стен и пальмовой крыши, и кажется, что она только что выросла на своих сваях-корнях из воды. Ho соль и ветер быстро «окрашивают» ее в преобладающий здесь серо-черный цвет гниения. Наверное, именно поэтому местные жители так любят яркие живые краски, что особенно заметно по пестрой веселой одежде, которую они надевают в праздничные дни, по их раскрашенным во все цвета радуги пирогам.

Трудные условия жизни на воде наложили отпечаток на внешний облик обитателей свайных деревень. Это высокие, ладные, с хорошо развитой мускулатурой люди. Их только несколько портит небольшая сутулость — результат каждодневной многочасовой гребли и того, что... в своих хижинах они не могут выпрямиться во весь рост. Они плохие ходоки, но зато прекрасные пловцы. Мужчины из Ганвье бреют голову наголо и отпускают волосы только на время траура. Брови также сбриты, что придает их лицам выражение доброты и наивности, но, когда они. улыбаются, становится не по себе — передние зубы у них подпилены в форме треугольников.

Все те же условия жизни продиктовали обитателям Ганвье и выбор профессии — они прирожденные рыбаки. От постоянного обращения с веслами и шестом ладони у них задеревенели, потрескались, а пальцы словно бы застыли в том самом положении, которого упрямо добиваются от начинающих пианистов учителя музыки — в положении руки, держащей яблоко. Пожатие такой пятерни корябает ладонь, но посмотрели бы вы, с какой ловкостью эти руки-клешни чинят самые тонкие сети...

Одеваются в Ганвье просто: мужчины обычно носят широкие синие или полосатые штаны из домотканой материи и только в ветренную, холодную — по местным понятиям — погоду надевают рубахи. Наряд женщин состоит из длинного куска ткани, обвитого вокруг бедер и торса. Отправляясь куда-нибудь на пироге, женщины водружают на головы громадные, до метра в диаметре, плетеные шляпы. А вот мужчины ничуть не боятся палящего тропического солнца и ходят, извините, плавают, с непокрытой головой.

Когда мы прибыли к Амуссу, жены его дома не было — она отправилась на рынок, — но как хорошая хозяйка не забыла приготовить мужу обед. Скажу сразу, что «обед» в данном случае понятие весьма растяжимое, так как здесь нет определенных часов для приема пищи и за трапезу садятся, когда чувствуют голод, а не потому, что настало время обеда — ведь эти два момента могут и не совпадать. Если расписание завтраков, обедов, ужинов у крестьянина еще как-то определяется временными факторами: раннее утро, полдень, когда из-за жары невозможно работать, и вечер — возвращение домой, то о каком постоянном «обеденном часе» может идти речь для рыбака, распорядок дня да и ночи которого зависят от времени года, направления ветра и множества других важных для рыбака причин.

По законам африканского гостеприимства Амуссу предложил мне разделить с ним трапезу, и я согласился, но без особого энтузиазма, хотя по моему распорядку было самое что ни на есть обеденное время. Дело в том, что за годы жизни в Западной Африке я перепробовал кухни многих стран, но, увы, так и не привык к главному блюду, основе основ африканской кухни, пище столь же обычной для африканца, как для нас, северян, картошка и хлеб, а для жителей востока — рис. Это блюдо, а вернее, по нашим понятиям, гарнир, именуется в разных странах по-разному, поэтому назовем его общим для франкоязычных стран Западной Африки словом «пат». Приготавливается оно десятками способов и из разных продуктов: из ямса, маниока, маиса, сорго, миля. В Бенине его называют «акаса», на юге страны оно готовится из маиса, на севере — из сорго. Зерна замачиваются на сутки, потом толкутся или мелются, и снова все высыпается в воду. Полученная смесь фильтруется, чтобы удалить шелуху, потом отстаивается. Осадок, напоминающий круто заваренный мучной клейстер, и есть акаса. Едят акасу с различными соусами: мясными, рыбными, растительными.

Один мой хороший приятель, учитель из Котону, повел меня в популярный африканский ресторанчик попробовать знаменитый «толченый ямс». Подали нам знакомый дрожащий комок белой массы и различные соусы. Так вот соусы, кроме тех, в которых насыщенность перца, на мой взгляд, превышала смертельную дозу, мне понравились, а знаменитый ямс — нет: в нем, как и во всех других разновидностях пата, не было ни грамма соли. Когда же я попросил солонку, на меня посмотрели так же недоуменно, как взглянула бы на вас в гостях хозяйка дома, попроси вы чеснока к молочной лапше или майонеза к клубнике.

Как я и ожидал, на обед Амуссу был оставлен завернутый в банановый лист кусок пата, но с незнакомой мне приправой — копченой рыбой с пальмовым маслом и обязательным красным перцем. Это, можно сказать, фирменное блюдо Ганвье. Когда-то давно жители свайных поселений получали продукты у соседних племен в обмен на рыбу. Но с конца прошлого века, когда распалось грозное абомейское королевство и люди с лагуны почувствовали себя в безопасности, они вспомнили обычаи своих предков — земледельцев и сами стали выращивать на ближних к деревням берегах маниоку, ямс и маис. Но этим делом занимаются в основном женщины и дети, а главным промыслом мужчин свайных деревень по-прежнему остается рыбная ловля.

...Солнце уже перешагнуло зенит, когда мы с Амуссу отправились на прогулку по деревне. Несмотря на обилие перекрестков, заблудиться в Ганвье невозможно, так как все «улицы» в конце концов выходят к центру. Длинные, низко сидящие в воде пироги ловко лавируют в улочках и проулках. Уличное движение образцовое, здесь не бывает столкновений, хотя в Ганвье обходятся без регулировщиков.

В центре деревни находятся почта и школа — уникальные для Ганвье здания, так как построены они не из бамбука, а из цемента и примостились на крошечном клочке сухой земли, одном из немногих островков лагуны. Здесь же неподалеку стоит «общинный дом», отличающийся от других хижин на сваях большими размерами и отсутствием перегородок внутри, В нем заседает совет старейшин во главе с вождем деревни — традиционный орган местного управления, до сих пор играющий немаловажную роль в решении дел общины и урегулировании разногласий между ее членами.

Как во всякой крупной африканской деревне, здесь же, в центре, расположен рынок.

На тридцати-сорока стоящих борт к борту пирогах разложено все, чем богаты вода и земля юга Бенина: рыба свежая, копченая, сушеная, соленая и вяленая; крабы; не крупные, но очень вкусные креветки «тча-тча»; горы маниоки и ямса; овощи, перец и прочие пряности; связки кур; отчаянно визжащие черные тощие поросята; чаны с коричневым, кисловатым на вкус пивом «ча-поло» и еще десятки других знакомых и незнакомых товаров. Пироги покупательниц шустро снуют от прилавка к прилавку, пока хозяйка не решит, что на сегодня обеспечила семью всем необходимым.

— Вон там, в красной пироге, моя жена, — говорит Амуссу.

Симпатичная хозяйка у Амуссу, веселая, улыбчивая. Умело управляясь с веслом, она ловко лавирует между пирогами. В ее лодке сегодняшние покупки: вязанка хвороста, несколько клубней маниоки, зелень.

Над мерно покачивающимся на волнах рынком стоит деловой торговый шум. Так было здесь, наверное, и два века назад, но мелкие детали возвращают нас в двадцатое столетие: этикетки дешевого марсельского мыла и духов на «прилавке» торговки, синяя табличка «Почта», колонка артезианского колодца на островке и оцинкованные крыши местных богатеев.

Многие из жителей Ганвье месяцами не бывают на твердой земле. Пирога для них и средство сообщения, и орудие труда, и рабочее место, независимо от того, идет ли речь о починке сетей или плетении корзин, циновок, шляп — широко распространенном среди жителей водных поселений ремесле.

Утро маленького обитателя Ганвье начинается с поездки на пироге в школу; весло, шест и небольшая сеть для него такие же привычные вещи, как для наших мальчишек велосипед и футбольный мяч. С самого раннего детства он уходит с отцом и братьями на лов и так же, как его деды и прадеды, вырастает искусным рыбаком.

Только смерть уводит людей с Лагуны на землю: каждая деревня имеет кладбище на берегу. Но даже провожая рыбака в последний путь, его кладут в могиле лицом к океану — «большой воде»...

К сожалению, моих знаний в области рыболовства не хватит, чтобы толком описать те десятки видов снастей и приспособлений, которые я видел в свайных деревнях юга Бенина. Расскажу только об одном из них, наиболее характерном: ловле рыбы при помощи «акаджа».

Принцип сооружения акаджа довольно прост: в дно лагуны вбиваются бамбуковые шесты или тонкие стволы деревьев так, чтобы верхние концы торчали над водой. Площадь полученного круга или прямоугольника — акаджа могут быть различной формы и размеров — заполняется затопленными ветками пальмы. Таким образом получается небольшой подводный заповедник, в затопленных ветвях которого собирается рыба, находящая здесь защиту от хищников, тень, прохладу и пищу. Некоторые из акаджа действуют как ловушки — в них рыба отлавливается часто. Другие «эксплуатируются» лишь один-два раза в год — они служат для разведения рыбы. Когда наступает время лова, акаджу окружают сетями, мальчишки забираются внутрь загона и выбрасывают наружу ветки. Затем рыба отлавливается при помощи небольших сетей, а там, где ее нельзя достать ими, ставятся верши. Есть акаджа небольшого размера, «индивидуальные» — они имеют форму круга диаметром от четырех до двенадцати метров. Их сооружают из островков плавучей травы, закрепленных на месте при помощи шестов, вбитых в дно. А есть загоны гигантских размеров, общей площадью до семи гектаров, для «эксплуатации» которых рыбаки объединяются в артели человек по тридцать-сорок.

Акаджа занимают в лагуне громадные участки. Когда пролетаешь, например, над Ганвье на самолете, то водная поверхность напоминает большой огород, разбитый на множество грядок и полей. Но сейчас всему этому водному хозяйству угрожает серьезная опасность. За последние десять лет добыча рыбы в лагуне, достигавшая шестнадцати тысяч тонн в год, сократилась более чем в три раза. Причина — нарушение экологического равновесия, вызванное строительством морского порта Котону. Как всегда, когда дело касается экологии, корни зла тянутся издалека. Начнем по порядку.

Вдоль побережья Гвинейского залива с запада на восток проходит сильное морское течение, постепенно поворачивающее к югу. Оно несет большое количество песка, которым, как я уже говорил, постепенно занесло гирла лагуны, так что она стала сообщаться с морем только в период больших паводков. Соленость воды в ней со временем уменьшилась, но сюда все же заходила морская рыба, креветки — одним словом, к радости рыбаков, лагунное подводное царство процветало. Но когда, десять лет назад, был построен глубоководный морской порт Котону, его мол стал отбрасывать в открытое море несомый прибрежным течением песок, гирло в районе Котону открылось, и морская вода беспрепятственно хлынула в лагуну. А это, в свою очередь, привело к гибели большого количества пресноводной рыбы. Позднее на рыбаков обрушилась новая беда. В соленой воде лагуны быстро развелись червеобразные морские моллюски, излюбленной пищей которых стало дерево. Аппетиты этих прожорливых тварей так велики, что они могут уничтожить акаджа площадью в гектар менее чем за три месяца. Впрочем, дело не только в ловушках для рыбы. Куда хуже то, что сваи, на которых стоят хижины рыбаков, тоже сделаны пусть из более прочного, но все же дерева, пришедшегося по вкусу «морским термитам»...

Сейчас, правда, ученые нашли решение проблемы: для сохранения экологического равновесия необходимо построить в месте соединения лагуны с морем плотину с подъемным затвором. Это позволит регулировать соленость воды, а значит — избавиться от моллюсков-древоточцев и обеспечить оптимальные условия для размножения в лагуне как пресноводных, так и морских рыб и креветок, и в то же время уберечь Котону от опасности затопления в период паводков. Скоро начнется строительство плотины.

В дневное время в Ганвье редко встретишь мужчин — они отдыхают после лова. Ближе к вечеру на быстро темнеющей воде лагуны появляются длинные силуэты рыбачьих лодок. Они собираются вместе по пятнадцать-двадцать пирог, после чего каждая группа направляется к намеченному на сегодня месту.

Лов начался. Пироги медленно, осторожно выстраиваются в громадный круг и вдруг по команде быстро устремляются к центру. Потом, также по команде, рыбаки разом забрасывают сети, стремясь накрыть ими рыбу, попавшую в кольцо пирог. Для такого вида ловли применяется круглая, снабженная грузилами сеть «тчекедо». При броске тчекедо сначала развертывается громадным веером, а затем опускается на поверхность воды в форме правильного круга. Движения рыбаков точны, уверенны и, как это бывает у настоящих профессионалов, чуть небрежны и неторопливы. Вот, выбрав тчекедо, рыбак не спеша складывает его аккуратными петлями. Затем, мягко развернувшись всем телом, сильно посылает сеть вперед и вверх, и в этом отточенном многолетним навыком движении есть что-то от танца и от языческого ритуала приношения жертвы богам.

На лагуну опускается ночь. Но настоящей темноты здесь на воде не будет — в небе, как будто постепенно нагреваясь, все ярче проступают звезды, а над горизонтом уже зажегся ромбовидный фонарь Южного Креста. Кстати, кто это сказал, что звезды светят холодным светом? В тропиках, где вечерняя прохлада понятие весьма относительное, кажется, что даже от звезд исходит влажное пронизывающее тепло.

...Часто Ганвье называют «африканской Венецией». По-моему, это сравнение поверхностно. Дело не в том, что гондолы и дворцы дожей красивее грубо выдолбленных пирог и убогих рыбачьих хижин, а бельканто венецианских гондольеров благозвучнее пения бенинских рыбаков. И не в тяжелом запахе гниения и нечистот, стоящем в Ганвье. Правда, в последнем сравнение закономерно — Венеция, говорят, тоже не пахнет розами. Разница в том, что Ганвье — это образ, способ жизни, и человек здесь сталкивается с природой лицом к лицу — его не защищают многовековые достижения цивилизации. Венеции не уйти со своего места, а Ганвье могло бы, но пока не хочет. Рыбаков держат в этих местах стальные канаты привычек, двухвековой уклад быта. Конечно, хорошо бы вернуться на сушу, поближе к электричеству, к чистой воде — до сих пор питьевую воду женщины возят с берега, — уйти от болезней, от страха эпидемии... Хорошо бы, но Ганвье не уходит со своих свай, и живут его обитатели все так же, по старинке, в своем замкнутом берегами лагуны мире. Они не обращают внимания на пришельцев извне, на любопытных туристов, которых привлекает сюда все то же название «африканской Венеции». И если в Ганвье бьет барабан, то не для развлечения иностранцев: его бой означает рождение, свадьбу или смерть, он звучал бы здесь и без них.

Иногда кажется, что жизнь здесь все еще течет по простым законам того времени, когда человек составлял с природой одно целое и все мы делились на «людей гор», «людей леса», «людей с равнины» или «людей с лагуны». Но сейчас, когда Народная Республика Бенин встала на путь коренных преобразований, новое неизбежно придет и в свайные деревни.

Николай Баратов

Котону — Москва

Ищем «пришельцев»

Молча стоим у черной пасти провала. Моток толстой капроновой веревки долго, со свистом рассекает воздух и где-то в глубине ухает, дойдя до дна. Надеваем комбинезоны, каски, подключаем свет. Здесь спешить нельзя...

Пошел! Один за другим исчезают в обледеневшем зеве колодца люди и рюкзаки. Бросаю последний взгляд на раскрывающееся вечернее небо. Теперь мы увидим его не скоро, а ведь именно звезды направили нас под землю...

Всесоюзное астрономо-геодезическое общество при Академии наук, которое мы представляем, изучает метеориты. Однако на классических астрономов мы похожи мало. В нашем разнообразном экспедиционном имуществе можно встретить каски, миноискатели, ледорубы, спасжилеты, микроскопы, сита, гидрокостюмы и лопаты. Телескоп же представлен лишь своим далеким родственником — биноклем. Берусь утверждать, что с помощью этого столь обыденного и насквозь земного снаряжения можно брать пробы лунного грунта! Да что там лунного — образцы разнообразных астероидов, осколки со спутников Марса, кометное вещество!

Ведь все эти необыкновенные «камешки», «железки», «льдышки» в изобилии прибывают к нам из межпланетного пространства. И оседают на земной поверхности. Так что, странствуя по Земле, мы топчем не только земную пыль. И если в физическом аспекте прибавка сотен тысяч тонн космического вещества в год — величина ничтожная, то с геологической и биохимической точек зрения его «вес» куда ощутимей. В начале геологической истории Земли метеоритная бомбардировка поработала над планетой, как она поработала над Луной, Марсом, Меркурием и, очевидно, Венерой, испещрив их зияющими ранами, а космос наполнив «брызгами» лунного и иного вещества. Гигантские глыбы падали и позже... Внушительный — сто километров в диаметре — «звездный шрам» найден, к примеру, у нас на Таймыре. Может быть, и сама жизнь возникла при их участии, ведь в рыхлых комочках углистых хондритов, особо редком классе каменных метеоритов, обнаружены высокомолекулярные соединения, даже аминокислоты.

Но не каменные и железные глыбы метеоритов составляют основную массу оседающего на Землю космического вещества! Небесные тела летят в атмосфере, обычно разламываясь и плавясь; я уж не говорю о рыхлых, как правило, болидах. Иногда все, что достигает Земли, — это просто пыль, оплавленные комочки, чешуйки, шарики. И при ударе основной компактной массы метеорита огромные давления и температуры взрыва также рассеивают значительную часть вещества.

Так где же искать «звездную пыль»? В метеоритных кратерах, это ясно, так мы и делали. Но там лишь ничтожная ее доля. Остальная, ярко мелькнув вспышкой или коротко чиркнув в небесах, развеялась по Земле, утонула в морях, поглотилась почвой, слилась с индустриальной пылью. Иголку в стоге сена найти куда легче — есть магниты...

На помощь пришли кратеры Каали и строчки Экзюпери. «На скатерть, разостланную под яблонями, может упасть только яблоко, на скатерть, разостланную под звездами, может падать только звездная пыль». Вот и надо искать такие скатерти! Они есть. Это донные осадки, но до них нам пока не добраться. Это холодные поля глетчеров, но как трудно, как сложно (мы пробовали) извлекать из поднебесного льда фракции некогда осевшей и теперь вмороженной в него пыли!

Вторую подсказку нам дал Каали. Там, в Эстонии, на острове Сарема метеорит врезался в толщу доломита, и мы невольно задумались о свойствах этой породы. Ведь доломиты, как и известняки, некогда были донными осадками, на них миллионы лет падала «звездная пыль», а затем... А затем, уже на суше, в известняках и доломитах вода стала протачивать свои ходы! Карстовые воронки, промоины — это же естественные обогатительные фабрики, сепараторы вымытых частиц... Но догадку надо было еще проверить!

Вот так мы двинулись в крымские пещеры. И, опускаясь в изъеденное водой чрево известняковых гор, мы приближались к частицам неземного вещества, которые сбегали с потоками талой воды в воронки бездонных пещер, скрывались в их недрах, и там, в темном царстве Аида, теперь поджидали нас в комочках древней глины...

Но вот и дно. Луч фонаря вырывает детали, рассеянным конусом упирается в высокий зубчатый потолок. В громадной залитой синевой вертикальной шахте веревка кажется случайной паутинкой иного мира... Осторожно, по качающимся камням переносим с ребятами, членами астрономического кружка одного из московских Дворцов пионеров, вещи еще на пятьдесят метров ниже. Каждый шаг требует внимания, к этому придется привыкать. У шероховатой стены находим ровную площадку. Пока пятнадцатилетний «технарь» Андрей Костылов разжигает примус, идем с неутомимо любознательным Олегом Телициным за водой. Перезвон капель указывает путь к озеру. Вода так прозрачна, что Олег чуть не вступает в нее, даже не догадываясь об этом. Коренастый витой сталагмит на краю озера принимает на себя удары массивных капель, мы пьем невидимую воду прямо из жемчужной чашечки в его центре. Необыкновенно вкусная вода обжигает. Капли, алмазами выныривая из мрака, настойчиво барабанят по шлему. С этого же сталагмита мог пить первобытный воин, уставший после преследования и борьбы с пещерным медведем, или шаман, высекавший в неровном свете факела магические изображения на стенах...

Останавливаемся здесь, ведь завтра предстоит преодолеть самый технически сложный участок пещеры — тридцатиметровую отвесную стену. «Отстойники» тяжелых фракций скорее всего должны быть ниже.

...Скалолазание по влажным, холодным и хрупким стенам при далеко не ярком свете фонаря — занятие утомительное. Руки все время ищут зацепы, ощупывают мельчайшие углубления, ямочки, бугорки, проверяют трещины. Найдя надежный упор, отдыхаем, прижавшись к холодным колоннам. Под шлемом неимоверно душно, при стопроцентной влажности перегреваешься очень быстро.

Эмоциональное и физическое напряжение достигает кульминации на последних метрах. Наконец все. Веревка натягивается и вибрирует как фантастическая струна, на самохватах быстро приближаются Олег с Лешей Харламовым. Пока ребята затаскивают рюкзаки, иду навешивать перила над узкой щелью. Преодолев наклонный «шкурник» — шкуру сдерешь, пока пролезешь! — попадаю прямо под потолок, усыпанный сиреневыми сосульками. В свете фонаря на их концах блестят бусинки капель. Мелкие камешки, срываясь из-под ног, булькают в глубине — десятиметровая щель заканчивается озером, древним, как динозавры. К нему я еще вернусь позже с магнитом: надо проверить донные отложения.

Под землей начисто теряешь ощущение времени, и я вдруг с удивлением слышу голос нашего пунктуального Андрея, что пора готовить ужин, — оказывается, мы работаем больше семи часов! Разжигаем примусы. Защитные каски сняты, фонари погашены, лишь пламя большой «базовой» свечи колеблющимся светом выделяет ажурные колонны стен, бурые манжеты каменных драпировок, частокол молоденьких сосулек на потолке. Ребята устали. Трудно узнать в этих перемазанных глиной лицах астрономов — как-то не вяжутся бесконечные звездные дали с мраком и сыростью подземелий.

Растянув тенты и забравшись в теплые спальники, мы еще долго не засыпаем. Писк комаров, неожиданный в пещере зимой, вызывает в памяти иные часы...

Кажется, еще несколько шагов — и свалишься без сил. Все мы — и профессионалы-метеоритчики, и те, кто работает в наших экспедициях из энтузиазма, — чувствуем себя одинаково. А до темной полоски леса на горизонте еще не меньше семи километров — успеть бы к вечеру... По лицам, перемазанным сажей и кровью, струится крупными каплями пот. Жара адская. Сибирское солнце не уступает по силе тропическому. Через каждые полкилометра спасительная остановка, тяжело опускаются на землю подмокшие со спины рюкзаки, извлекаются сита, магниты, мешочки, полевой дневник. «Проба № В-7. Гарь. Почва плотная с острыми камешками. Много магнетита. Моховой покров отсутствует».

Упакованный мешочек с биркой добавляет к рюкзаку еще один килограмм. Кругом гудят ненасытные оводы, укусить человека им удается редко, но назойливый гул раздражает, а тут еще наглая мошка с лету бросается в самые глаза. У каждого свои методы защиты от кровососов. Художник и большой оригинал Дэм (Демьян Утенков) предпочитает плотную штормовку на голое тело; бесхитростный геолог и педагог Витя Травин на каждой остановке обливается липким репудином; студент, отшельник по натуре Сергей Калинин кутается в накомарник, но ничто не спасает. Так что вся надежда на ветер, облачко или быструю ходьбу.

Да где уж тут быть быстрой ходьбе! Острые, закаленные огнем ветви корявыми сучками хватают за одежду, рвут обувь. Под густой травой местами не видно земли, так что предпочитаем передвигаться по поваленным стволам. Счастливчик тот, кому удается, сохранив направление, пройти как можно дальше по бревнам, не касаясь земли. Поваленные, обгоревшие, выбеленные ветрами и солнцем стволы — словно бесчисленные дорожки без конца и начала. Иногда ствол превращается в гигантские качели: наступил на макушку — и дерево пробуждается, медленно вздымая в голубое небо почерневший, изъеденный пламенем и вылизанный дождем комель. Узоры выворотов бывают столь причудливы и неповторимы, что кажется, попал в громадный выставочный зал, где «Стихии» выставили сотни тысяч уникальных экспонатов. Все есть — от многоглавых драконов-выворотов до мелких филигранных гравировок по мягкой фактуре пихтача. Эта красота скрадывает усталость, и на привалах вместо спасительной тени бежишь с фотоаппаратом к маячащей в сторонке «скульптурной группе», к раскинутым в безумной агонии корням, которые одновременно хотят схватить ураган и удержаться за землю...

К закату добредаем до леса. Один маршрут приблизительно 35 километров, 4 дня ходу, 52 пробы. И таких маршрутных «срезов» территории надо сделать не менее шести. Ну а на базе отдых, купание, промывка проб и просмотр фракций под микроскопом. Болид пролетал где-то здесь, так что должны быть метеоритные шарики. Должны же мы поймать «огненного змея» за его черный хвост! Вечерний лес встречает прохладой и комарами. После трудного дня даже к ним появляется какая-то сентиментальная жалость: ладно, пусть напьются разок, может, для них это так же важно, как для нас отыскать следы Тасеевского метеорита...

Не знаю, кусаются ли пещерные комары, но гудят они настойчиво. Пробуждаюсь под их заунывное пение. Темно. Спальник у головы отсырел. Все спят — тишина. Не имею ни малейшего представления о времени. Выбираться из тепла и облачаться во влажный комбинезон не хочется. Лежу, размышляю. Сегодня только разведка — ребятам надо отдохнуть, присмотреться, заняться микросъемкой. Припоминаю, что вчера наиболее поразило меня в пещерах. Зимующие мотыльки с горящими фасетками глаз, комары, присевшие на влажные натеки колонн, да так и уснувшие под холодным душем. Навсегда припав к золотистой поверхности, они уже начали покрываться кальцитовой корочкой, превращаться в окаменелости... В небольшом сводчатом зале на полу, покрытом сахарными ванночками микроозер, множество скелетов летучих мышей. Тончайшие косточки, маленькие черепочки с острыми зубками, одни совсем свежие, другие уже вросли в известняк и еле различимы. Вот так попадают в каменную летопись Земли эти хрупкие белые скелеты.

А под потолком, уцепившись коготками за трещинки, висят вниз головой и сами «царицы пещер» — летучие мыши. Наши пути не раз перекрещивались, да все некогда было сфотографировать эти страшненькие мордочки с мельчайшими точечками глаз-бусинок, эти «чудеса» биоинженерной «техники» — большие складные крылья, это смешное заспанное выражение «летучек», как мы их называем.

Встаю, зажигаю свечу, налаживаю примус. Надо провести топосъемку, нанести на схему водотоки, озера, отыскать возможные места скопления осадков. Еще предстоит «прочесать» специальными магнитами большое озеро и оборудовать спуск в основной колодец, ведущий к так интересующим нас «складам» отфильтрованного веками и запечатанного в глину внеземного вещества. Подъем!

А через семь часов, когда руки одеревенели от тяжести и холода магнитов, глаза слезятся от бесконечных фотовспышек, а ноги после хитроумных каменных капканов едва держат тело, возвращаемся к свету и уюту лагеря. Дежурный уже завел неутомимых «шмелей», эти примусы гудят уютно, и мы, поужинав и переодевшись в сухое, ведем неторопливую беседу «ни о чем». Достаю полевой дневник, который записями первых страниц живо вызывает в памяти якутскую тайгу, куда мы однажды отправились искать вовсе не известный науке кратер.

Путь к кратеру предстоял сложный, надо было плыть по своенравным и порожистым рекам. Рассчитывать приходилось только на себя, поскольку район Хугдинского кратера был безлюдным. Легенды, собранные у эвенков, и сведения геологов указывали на необычность кратера, его возможное метеоритное происхождение.

Мы должны были это проверить.

Был долгий путь по воде, а затем угловатые черные глыбы, выброшенные из скалистой пасти Хугдинского кратера. Но прежде дорога щедро одарила нас «приключениями».

На подступах к кратеру необходимо было взять фоновые пробы грунта, так что, пока ребята плыли по петляющей среди мерзлотных болот реке, я отправился пешком, хребтами. Выйдя к обозначенному на карте Наумову зимовью, я должен был там подождать товарищей, которые плыли по медлительной, как нам всем казалось, реке. Припасы я взял с собой в расчете на эту скорую встречу.

Но произошла непредвиденная заминка. Ребята плыли в обложном дожде. Река неожиданно сузилась и несла страшно, из воды всюду торчали шершавые камни. Две пробоины! Починили, поплыли дальше, полагая, что дальше опять будет спокойное течение. Так первое время и было. А затем спереди донесся странный гул. Крутой поворот вынес лодки налево под прямым углом: сужение до десяти метров — это после ста!

В струе — огромные плиты. Перед лодками с ревом взмывают белые трехметровые стояки волн. В ливне мелькают камни и пенные буруны. Несет слишком быстро, чтобы что-нибудь разобрать... И пристать никакой возможности. Все вдруг, все внезапно, река-то безлюдная, незнакомая, известно только — проходимая...

Наконец, ребята выскользнули из ущелья и увидели на берегу двух человек. «Наумово далеко?» — «Сто пятьдесят километров как вы его проплыли». — «Что?!»

Ребята долго не могли оправиться от шока. Плакались, что опаздывают, а вон куда улетели...

На условленном месте я два дня ждал появления экспедиционной флотилии. Дневник: «Ребят все нет. Дождь, сильный ветер. Живу в «хижине», сделанной из веток лиственницы. Наумово зимовье сгнило и развалилось. Охотился неудачно на гусей. Осталось два патрона. Слазил на высокую каменную сопку, пришли мысли о Марсе. Виды — сама бесконечность! Но никаких признаков людей. Где же ребята?»

«...Больше ждать нельзя. Оставил приметный знак, записку и иду вверх вдоль реки. Ночевал на берегу под сопкой. Ночь зябкая, спасали камни у костра. С утра сильный холодный ветер — надвигается осень. Никого. Слегка покачивает от усталости. Шестой день питаюсь брусникой! Прохожу курс лечебного голодания — стадию отвыкания от пищи... От шорохов и писка комаров постоянно возникают слабые слуховые галлюцинации — кажется, что меня зовут. Остановлюсь — тишина... А река здесь красивая! Куда же делись ребята? Неужели... Идти километров двести. Буду идти вдоль берега, не спеша, лучше спать побольше, пить кипяток (спичек еще много) и есть ягоды...»

«День удачный, впервые набрал грибов, отварил и сейчас лежу с полным желудком. Сыроежки, маслята, лисички — прелесть! За день вымотался, прошел около 15 километров, но доволен».

«Вчера заснул с отчетливым ощущением счастья, а утром встал голодным и холодным. Вода в котелке замерзла. Где-то под утро видел у самого горизонта феерический зеленый болид. Несколько раз мигал. Такой насыщенный цвет, очень красиво... Шел до вечера. Впервые перед глазами плавали звездочки — белые головастики. Девятый день на подножном корму. Вдоль берега множество осторожных глухарей, не говоря об утках и куропатках, но патроны кончились. Нашел плантацию сладкой голубики — хорошо поел, пока рот и язык не одеревенели от оскомины. Вечером вскипятил воду. Вдали мелькают молнии, наверное, будет дождь. Тщательно устраиваю «постель» и навесик из кусков полиэтилена. Прогрел песок, сплю — жарко».

«Гремят грозы. Ноги весь день мокрые. Кеды разваливаются на глазах».

«Как ни странно, хорошо думается. Неужели, новый кратер, как и в Тасеево, окажется «пустым»? Так приятно представить доказательство небесного родства воронки весомым фактом находки — массивной железной «слезинкой». Но падения железных метеоритов — редкость, чаще падают каменные. А последние исследования болидов показывают, что среди них преобладают рыхлые малоплотные тела. Так что отсутствие классических метеоритов в кратерах должно радовать нас как исследователей, указывая на нечто новое... А что искать в воронке, образованной, как это было доказано в Тасееве, глыбой «сухого» льда? Разве что какие-нибудь соринки? примеси. Придется поосновательней заняться этой пылью, глядишь, и выяснится нечто важное, ускользающее от анализа из-за «бьющих в глаза» тяжеловесов...»

Вот откуда потянулась та ниточка мысли, которая привела нас в пещеры!

Не раз мы слышали от скептиков, стоит ли в наш век так усложнять себе жизнь. Есть же вертолеты, вездеходы — зачем обязательно тащиться пешком, одолевать свирепые реки, научная значимость результатов от способа передвижения не изменится...

Конечно, мы пользуемся и вертолетами и вездеходами. Но не связываем с ними все наши поиски. Не только потому, что они не всегда есть, что немало мест, куда с их помощью вовсе не доберешься. Причина глубже: способ передвижения тоже влияет на ход исследований! Я всегда с теплотой вспоминаю Алена Бомбара, его точную мысль: чтобы познать океан, надо смотреть на него в упор, а не с палубы океанского лайнера. Вот эта близость к жизни важна и для научных результатов. Именно поэтому наблюдения над болидами дали разгадку «маневров» Тунгусского метеорита, в кратере Каали найдено лунное вещество, Тасеевская и Хугдинская воронки привели к признанию ледяных метеоритов. Но не только узкоспециальный аспект существен. Горы, пещеры, раскрытие тайн природы, встречи с неведомым и прекрасным — все это необходимо людям. Ведь не пустая же фраза — гармоническое развитие! Это как раз тот идеал, к которому так тянутся наши дети, а в меру возможности и мы, взрослые. И не случайно среди участников наших экспедиций так много молодежи, даже школьников. Что привлекает их в этих изысканиях, заставляет преодолевать препятствия? Экзотика? Нет. За экзотику приходится дорого платить, а потребители экзотики — люди легких путей, они у нас не задерживаются. Для нас далеко не все исчерпывается метеоритами: через их познание рельефно выступают глубинные взаимосвязи Земли и неба, цивилизации и биосферы, личности и общества.

Владимир Коваль

«Дружбы твоей прошу»

Еще в экспедиции до меня доходили удивительные слухи: в маленьком поселке на мысе Шмидта, на берегу Чукотского моря, живет отважный и колючий парень по имени Николай Мачуляк. Он вступил в артель, которая занимается промыслом морского зверя, но пай свой часто берет не ценными шкурами, а почти ненужным нерпичьим мясом; подружился с белой медведицей, ходит к ней в гости, кормит сгущенкой, играет с ее медвежатами и настолько приручил зверя, что тот принимает его почти как своего...

В августе наш полевой сезон подошел к концу. Вездеход подбросил партию к мысу Шмидта, и, пока оставалось время до очередного авиарейса «на материк», я решил проверить достоверность этих слухов.

Николай жил на берегу моря, в маленьком домике, сени которого были начисто снесены льдами. Они громоздились под самую крышу, грозя со временем придавить нехитрое жилище. Хозяина, по-моему, это не очень тревожило. Он откровенно-насмешливо буравил меня взглядом, говорил с натугой, односложно, и разговор наш поначалу не клеился. Мне была понятна его колючесть: с тех пор как благодаря медведям Николай стал заметной фигурой на мысе Шмидта, к нему повадились ходить все, кто мало-мальски владеет авторучкой и магнитофоном.

Узнав, что я из геопартии, Мачуляк успокоился.

— Володя, — сказал он потеплевшим голосом, — почитай эту тетрадь. Что непонятно — спрашивай. А я буду рассказывать...

— В декабре 1974 года охотник-чукча убил белую медведицу, разорившую его ярангу. После нее остался пестун — молодая медведица, которую я подкармливал пять месяцев: охотиться она еще не научилась. Звал ее Машей. Весной 1975 года она ушла, а почти через год я снова ее увидел.

— Так прямо и увидел?

— Ну не увидел, а почувствовал вначале: кто-то на меня смотрит. Прямо прикасается взглядом. Торос белый, медведь белый, два уголька глаз. И вдруг этот медведь бросается ко мне. Часто человеку не удается разгадать намерения зверя, но здесь я почувствовал: это не нападение. Все медведи обычно на одно лицо... но тут понял — Маша! Я остановил ее движением палочки. Всегда такую палочку ношу с собой. Легкая, сантиметров шестьдесят.

— Ну а Маша?

— Маша была в недоумении — это было видно по ее морде, по желанию обойти палочку, приблизиться ко мне. Она явно меня узнала... И все-таки было страшновато. Ведь 11 месяцев прошло со времени нашей последней встречи. Я сразу принес из капкана мясо. Она охотно ела. Даты загляни, загляни в дневник...

«25.II.76. Сегодня ходил к Маше. 10 банок сгущенного молока. Молоко ест из банки, из рук. Не агрессивная. Открываю банку одним движением охотничьего ножа, чтоб не было заусениц.

27.II. Принес 10 килограммов нерпы.

28.II. Маша уже ждала. Пытался гладить — не разрешает.

29.I. Море очень бедное в этом году. Песцов забил только двух. Медведи, наверное, еще будут приходить через пролив Лонга. Говорят, на мысе Блоссом их видимо-невидимо.

1.III. Сегодня работаю, прийти не могу. Скучаю.

3.III. Пришел с отцом. Поздоровался с Машей за лапу. Позволяет идти рядом. Это кое-что значит.

5.III. Кто-то попугал Машу собаками. Нигде ее нет. Сильно пуржит, нет смысла искать».

— Кстати, а собаки — сильные противники для белого медведя?

— Не думаю. По-моему, Маша не вступила с ними в схватку просто потому, что не -хотела нарушать наших взаимоотношений. Зимовщики с острова Колючин рассказывали, что у них одиннадцать собак напали на медведя, и он расправился со всеми, почти не получив никаких видимых повреждений. Резкое неравенство в силе. Ну, как у мотоцикла и танка. А медведь — опытный боец. Однажды, года два назад, я видел, как он движением лап угробил разом двух или трех нападавших собак. Собаки могут только остановить медведя, чтобы человек его взял... Маша очень сильна. Небольшая медведица, килограммов 150 всего, но запросто левой лапой сдвинула 300-килограммовый торос, когда я нарочно поддалбливал лед и прятал туда нерпу.

— А Маша тебя всегда ждала?

— Пожалуй. Но на открытом месте всего раза два. Обычно она появлялась с подветренной стороны и всегда неожиданно.

«8 марта. День женщин. Подарков для Маши много. Брала сахар, очень осторожно вытягивала губы трубочкой.

9—13.III. Пурга».

— Коля, судя по всему, ты из всех зверей отличаешь медведей? Так ли это?

— Не совсем так. Но белых медведей люблю... Им предъявляют разные обвинения: того-то съел, там разорил, злодейски собак задавил, уворовал припасы. Конечно, белый медведь — зверь опасный, но обычно он не отпугивает без достаточного на то основания. Или ты подошел близко к берлоге, или нарушил правила охоты. Рассказы об агрессивности — во многом измышления «охотников», стрелков по консервным банкам.

— А ты много встречал белых медведей?

— В разное время — семерых. Но при этом я не переступал ту черту безопасности, которую они сами как бы проводят; кроме того, соблюдал субординацию, что ли. Ведь они князья этих льдов. На всей земле нет, верно, хищника сильнее белого медведя. Он в два с лишним раза тяжелее нашего простецкого бурого мишки... И если медведь не желает вступать со мной ни в какие отношения, я отступаю сразу, но не поспешно, обязательно лицом к нему, и изо всех сил стараюсь сохранять спокойствие.

— Удается?

— Жив, однако.

— Теперь объясни мне. Почему к Маше, которую ты знаешь два года, подходил с опаской?

— Зверь есть зверь. Но я каждый раз настраиваю себя перед встречей. Я мысленно говорю Маше, да и не только ей, а любому медведю: «Дружбы твоей прошу. Вот заранее тебе моя рука — ладонью вверх, оружия нет, в ней банка сгущенки, которую ты любишь. Ты прекрасный, сильный и любезный мне зверь. Я хочу иметь в тебе друга, и в дружбе верней меня не будет».

— И медведи чувствуют это?

— Читай дальше.

«14.III. Пришел к Машиной берлоге, нес мясо. Вместо Маши из берлоги вышла здоровенная худющая медведица, ободранная, желтая, и кинулась прямо на меня. Еле отогнал ее палкой. Мясо взяла, ела, но всю ее колотило».

— Что же произошло?

— Вероятно, Марья Михайловна, как я назвал здоровенную медведицу, выгнала Машку из берлоги; она была старше и сильней. К тому же имела больше прав на «жилплощадь», так как я подозревал, что у нее уже есть медвежата.

— Испугался?

— Как ни странно, нет. Скорее удивился, обиделся даже. Я, мол, к тебе с добром, с мясом, хоть и своей Маше его несу, а ты... глаза озверевшие, на дыбы поднялась... Смотрю на левую лапу, вот-вот треснет. Медведи ведь левши... Потом отошла задом, глаза странные; ест, однако, и колотит, колотит ее. Шел я домой как истукан. Дома уже сел, ноги затряслись, забоялся.

— Значит, медведь очень тонко чувствует оттенки человеческого отношения?

— По-моему, да.

«18.III. Носил мясо. Ближе чем на восемь метров Марья Михайловна не подпускает.

19.III. Носил моржовое мясо. Ест плохо. Носил нерпу, ест плохо.

20.III. Приходил с фотографом. Погнала, еле остановил палкой. Разошлись так: я задом ухожу, Марья Михайловна делает то же самое.

25.III. Начальство смотрело на Марью Михайловну из конторы в подзорную трубу. Перепугалось, что берлога близко. А где Маша?

26.III. Сегодня хоть и злилась, а взяла мясо из рук. Ходил искать Машеньку.

28.III. По-видимому, Марья Михайловна боролась за берлогу с какой-то новенькой. Кругом клочья шерсти, битый лед. Марья Михайловна клочкастая.

1.IV. Теплый день. Марья Михайловна уже ждала у берлоги. Быстро, но не агрессивно подошла метра на два. Снова принес, снова подошла.

2.IV. Работаю, наблюдаю иногда в бинокль. Марья Михайловна все поглядывает в сторону поселка.

3.IV. Кормил, фотографировал, приходил с отцом.

4.IV. Подъезжали к берлоге на вездеходе восемь человек — с карабинами, на всякий случай. Марья Михайловна визитеров не приняла — не вышла к ним.

7.IV. Третьего дня после приезда вездеходчиков Марья Михайловна покинула старую берлогу. Все эти дни искал ее. Нашел уже мористее, в километре от поселка. Вернее, она нашла. Зашла сбоку, сзади — не заметил как».

— Коля, опиши Марью Михайловну, какая она?

— Ну, здоровая, килограммов на 300, по следу видно. Очень независимая, мощная — отъелась. Еду брала хоть и жадно, но как дань, словно делала одолжение. К отцу моему отнеслась с терпеливым пренебрежением. Осанка властная, сознает свою силу, урожденная княгиня. Мои приходы начала воспринимать как должное...

«8.IV. Обнаружил Марью Михайловну с двумя медвежатами. Не подпускает. Мясо оставил за сто метров. Говорил: «Марья Михайловна, откушай мясца, нерпичью печень, ведь любишь ее».

9.IV. Издалека снимаем Марью Михайловну на кинопленку.

11.IV. Настоящее нашествие. Валом валят смотреть «а медвежат. Правда, пока издалека.

15.IV. Подходила прямо ко мне. Медвежата держались в отдалении.

16.IV. Жена ругается. Добром, говорит, не кончится...

18.IV. Сегодня впервые Марья Михайловна разрешила подойти к медвежонку. Поздоровался с ним за «руку». Лезет баловаться. Второй (наверное, самка) жмется к матери.

19.IV. Марья Михайловна ела мох, хотя и мясо было. А вообще-то не ест ни говядины, ни оленины, только морского зверя.

21.IV. Кто-то стрелял из ракетницы и приводил собак. Стреляные гильзы, следы. Марья Михайловна изволит быть недовольной.

22.IV. Отрыла берлогу еще дальше в море.

24.IV. Вернулась на старое место. Требует сгущенку и сахар. Лазил в берлогу, там подстилка из белой шерсти. Медвежонок лезет на спину, на голову. Марья Михайловна ревнует.

29.IV. Все эти дни ходит много людей, и я хожу с ними, потому что многие относятся к Марье Михайловне легкомысленно, а ведь она не ручная белка. Случись, придавит нечаянно кого-нибудь — пристрелят ведь. Дома почти не бываю. Жена ревнует».

Давным-давно надо было прощаться, а я все не уходил, недоспросил, видно, что-то.

— Послушай, а какая судьба у Машеньки?

Николай отвернулся, помолчал и каким-то деревянным голосом, словно выталкивая слова языком, проговорил:

— Не знаю. Через два месяца после ее исчезновения кто-то застрелил небольшую медведицу. Крупнее Маши, но и Маша могла подрасти за это время; но шкура желтоватая, а Машенька была белоснежная. Хоть на секунду глаза бы приоткрыла... Очень я жалел, что не настоял в свое время — не завязал на ее шее красный поясок. Машенька ведь доверчивая была...

— Но она и пожелтеть могла?

— Нет! — резко повернулся он. — Нет! Нет! — с болью и надеждой почти прокричал он.

В местной аэрофлотской гостинице и в «Аннушке» во время полета я все время думал о Николае и примерял, что ли, его поведение на себя.

Я вспомнил Косу Двух Пилотов, где с вертолета видел, как медведь охотится на нерпу. Золотилось солнце. От медлительности зверя не осталось и следа. Он был весь в сплетении стремительных и яростных мышц, весь в необузданном восторге атаки — пластичная мощь, способная взорваться молниеносным ударом.

Я вспомнил липкий страх первой своей охоты на камчатскую медведицу-коровоубийцу и карабин, плясавший в моих руках, и представил себе легкую палочку в руках Николая...

В. Филимонов

Мыс Шмидта

Один день в Капитолии

Чтобы поспеть к началу заседания палаты представителей штата Канзас, надо было выехать в его столицу — город Топику — с восходом солнца. Не успел янтарный диск позолотить верхушки заиндевевших от ночной мартовской изморози деревьев, как наш «форд» уже выехал со стоянки двухэтажного мотеля «Гленвуд мэнор».

Поездке в Топику предшествовал один случай. Как-то я познакомился с представителем республиканской партии в конгрессе штата Канзас Джимом Иналли, директором средней школы. Разговор с ним, как и со многими другими американцами, начался с простых вещей — беседовали об учебе, спорте, увлечениях нашей и американской молодежи, — а завершился долгой дискуссией о правах и возможностях молодых людей в Соединенных Штатах. Мистер Иналли много говорил о «свободе» и «демократии», сыпал цифрами и фактами, доказывал, что любой молодой американец, если он по-настоящему захочет, может занять место даже в конгрессе США, не говоря уже о местных органах власти. Впрочем, доводы его казались мне малоубедительными. В Вашингтоне, Питтсбурге и Хьюстоне я не раз добивался встречи с молодыми конгрессменами, но так ничего и не получилось. Разговор с Иналли поначалу тоже не сулил особого успеха, и вдруг, расставаясь, он предложил:

— Поезжайте в Топику на заседание палаты представителей. Конгрессмены не откажут вам в беседе. Только мне сначала надо договориться об этом со спикером палаты. Я вам позвоню...

Через неделю он действительно позвонил и пригласил в канзасский Капитолий, предупредив, что лучше приехать без опозданий...

От небольшого городка Оверленд-Парк, раскинувшего свои плоские крыши на окраине Канзас-Сити, до Топики почти 130 миль. В былые времена такое расстояние покрывалось за час-полтора. Нам же предстояла дорога почти в три часа. Разразившийся энергетический кризис и учащение катастроф на дорогах вынудили федеральное правительство принять закон об ограничении скорости 50 милями в час.

Мы миновали пробуждающийся Канзас-Сити, пересекли старинный мост через реку Канзас — приток Миссури — и оказались на широкой, просторной бетонке — «хайвее».

Отступление первое: Канзас-Сити

С местностью под названием Канзас мы впервые знакомимся еще в детстве. Именно в Канзасе смерч подхватил девочку Элли (в оригинале, у американского писателя Фрэнка Баума, — Дороти) и унес ее в волшебную страну Оз. Американский штат, в котором начинается сказка, выбран не случайно. Он действительно печально «знаменит» ураганами, торнадо, буранами, наводнениями и... жестокими засухами. Канзас — самое «сердце Америки», центральный ее штат. Теплый влажный воздух, приходящий с Мексиканского залива, сталкивается здесь с холодными канадскими воздушными массами, что и рождает бурные атмосферные неприятности. Одна из катастроф произошла в 1957 году в Канзас-Сити — крупнейшем городе на востоке штата. Смерч унес жизни 44 человек и ранил около двухсот жителей, разрушил множество домов. Не случайно служба погоды занимает здесь особое место среди прочих городских институтов. И бывает, — вернемся к сказке, — когда по телевидению в очередной раз передают популярнейшего здесь «Мудреца из страны Оз», в Национальном центре штормового предупреждения раздается множество телефонных звонков: не приближается ли торнадо?

Впрочем, перед городской службой погоды встают и другие трудности. Канзас-Сити велик, вместе с пригородами он раскинулся на 40 миль, и поэтому постоянно приходится составлять два прогноза: для северных районов и для южных.

Канзас-Сити — это целых два больших города в одном — Канзас-Сити, штат Канзас, и Канзас-Сити, штат Миссури. На 724 квадратных милях обитают 1 миллион 300 тысяч человек.

Местность холмистая — горожане любят говорить, что в Канзас-Сити «больше холмов, чем в Риме», — и именно этим высотам город обязан своим рождением. В 1804 году два пионера, Льюис и Кларк, продвигаясь на запад в поисках новых земель, вышли к излучине реки Миссури и поняли, что лучшего места для поселения не найти: на высоких отвесных берегах можно было выстроить прекрасно защищенный форт. А в 30-е годы прошлого века здесь уже выросло несколько теснящих друг друга городков: бойко шла торговля походным обмундированием, день и ночь не закрывались кузницы. Тысячи искателей приключений стекались к оживленной излучине Миссури, чтобы совершить «прыжок» дальше, на запад. В необжитые края вели две тропы — Орегонская и тропа Санта-Фе, но вступали на них далеко не все пионеры: сотни гибли в ножевых стычках или же умирали от холеры и дизентерии. Новорожденный пограничный Канзас-Сити славился равно и бесшабашными салунами и жуткой антисанитарией.

Вписал город свое имя и в историю войны между Севером и Югом. Решающая битва на левом берегу Миссури произошла в октябре 1864 года, и если бы южане победили, захватили «ворота на Запад», неизвестно, каким путем пошли бы события в этих краях дальше.

Помог неизвестный, безымянный канзасец. «Мистер Гикори» — под таким прозвищем остался он в истории, потому что держал в руках посох из гикори — североамериканского орешника. Старик с посохом пробрался к северянам и указал потайной путь к вершине одного из холмов, где закрепились южане. Генерал Сэмюэль Кертис моментально принял решение: по «тропе мистера Гикори» кавалерия и артиллеристы вышли наверх, обрушились на южан с фланга, и битва была выиграна.

Именно на этом холме ныне разбит центральный городской парк.

Разумеется, в современном Канзас-Сити мало что напоминает о тех временах, разве только названия пригородов: «Индепенденс» — «Независимость», «Либерти» — «Свобода». Это крупный промышленный и сельскохозяйственный центр. В штате выращивают озимую пшеницу, разводят племенной скот, а продукция растекается из Канзас-Сити по двенадцати железным дорогам, по многочисленным шоссе, отправляется баржами по Миссури. В городе высятся элеваторы, немалую площадь занимают мясокомбинаты, есть здесь и своя автомобильная промышленность — из прочих центров только Детройт обгоняет Канзас-Сити по производству автомашин, — и легкая индустрия. И разумеется, есть свои проблемы. Не хватает средств на образование, высок уровень безработицы, обострена расовая проблема в школах — существуют даже планы специального автобусного сообщения с пригородами: предполагается, что негритянских детей легче вывозить на учебу в прилегающие районы, нежели ликвидировать расовую сегрегацию в Канзас-Сити, штат Миссури, и в Канзас-Сити, штат Канзас. А самая главная беда — низкие темпы жилищного строительства и дороговизна жилья.

Практика, которую городские власти ввели в бедных кварталах, носит название «системы красной линии»: там, где условия жизни наиболее плачевны, жителям отказано в ссудах на капитальный ремонт. Логика проста: чем быстрее эти кварталы «освободятся», тем скорее здесь можно начать строительство современных дорогих кварталов. Но «освобождать» свои дома ни негры, ни прочие национальные меньшинства, конечно же, не торопятся. Им просто некуда деваться, и уж раз нет денег на ремонт старых квартир, то на покупку новых тем более.

Вот и родилась здесь общественная организация «Комитет социального действия двадцати». Почему «двадцати»? Видимо, поначалу было только два десятка членов, сейчас — намного больше. На добровольных началах они помогают беднякам с ремонтом, своими силами красят облупившиеся здания, чинят протекающие крыши, словом, ведут неравный бой с ветхостью и... с «красной линией» богатых домовладельцев.

Канзас-Сити (Канзас) чувствует себя и кое в чем обойденным. Он один из солиднейших и могущественных городов штата, но — не столица, не был таковой никогда. Были — Левенуэрт, Лекомитон, Лоренс, а с 1861 года центром штата стал город Топика.

За истекший век с небольшим население его выросло в двадцать раз, достигнув полумиллиона человек. И здесь есть свои элеваторы, бойни и мясокомбинаты («специализация» та же, что и в Канзас-Сити). Есть мемориальный исторический музей, напоминающий нынешним американцам о далеком прошлом, о драматической судьбе местного индейского населения. И конечно, здесь, а не где-нибудь еще, — Капитолий, белое, увенчанное куполом здание, которое по всей Америке служит синонимом слова «власть».

Пока длилось «отступление», наше путешествие подошло к концу. Мы приблизились к Топике. Здание государственной власти штата Канзас расположено на холме в центре города. Оно повторяет архитектуру и планировку главного вашингтонского Капитолия, но размерами все же поменьше. Белый купол его виден за несколько миль от города.

Указатели с надписью «Капитолий» быстро вывели нас к центру. До начала заседаний оставалось немногим более получаса.

Еще по телефону мы договорились с Джимом Иналли, что он будет ждать нас в «лобби» — фойе зала заседаний. Поднялись на третий этаж. Без труда отыскали круглую площадку перед массивной дверью — входом в зал. Здесь уже толпились люди. А вскоре появился и Иналли.

Мы постояли минут пять, поговорили о последних новостях, а потом Джим повел нас по лестнице на балкон для гостей, прилепившийся под самым потолком зала.

В центре огромного круглого помещения была установлена громоздкая трибуна с десятком микрофонов, за ней — длинный стол президиума. Амфитеатром поднимаются большие кресла — места для конгрессменов. Позади стола на стене разместилось гигантское световое табло с множеством зеленых («за»), красных («против»), желтых («воздержался») лампочек и фамилиями конгрессменов. Возле каждого кресла — маленький пульт с кнопками соответствующих цветов. Голосование здесь автоматизировано. Итоги его подводятся в считанные секунды при помощи специальной компьютерной установки.

Впрочем, автоматика автоматикой, а процветанию коррупции она нисколько не мешает. На то и существует «лобби» — этим емким словом обозначаются не только фойе и коридоры зданий государственной власти, но в первую очередь всевозможная закулисная, кулуарная деятельность конгрессменов.

Например, совсем недавно, уже в нынешнем году, из газет стало известно, что конгрессмен Ричард Торн победил на последних выборах в южном штате Луизиана «исключительно благодаря подделке голосов». Торна поймали за руку, но конгрессмен немедленно заявил, что подделкой голосов занимался не только он, а и его соперники по выборам, и, таким образом, он «не испытывает чувства вины по этому поводу». Состоялся суд. Ричард Торн вынужден был покинуть Капитолий в столице штата Батон-Руж. А в письме спикеру палаты представителей он выразился так: «Держите мое место теплым... и передайте коллегам-законодателям, чтобы не забывали меня, так как я выставлю свою кандидатуру на очередных выборах и снова одержу победу...»

Но вернемся в канзасский Капитолий.

Через два часа спикер объявил тридцатиминутный перерыв. Инал-ли поднялся со своего кресла и, обернувшись в сторону балкона, помахал нам рукой, подзывая к себе. Мы спустились, и первая же моя просьба — познакомить меня с самым молодым конгрессменом — застала Иналли врасплох.

— Пойдемте к спикеру, он лучше осведомлен, чем я, — вот и все, что смог ответить Джим.

Спикер Уильям Рой к моей просьбе отнесся благожелательно. Он углубился в какие-то списки, лежащие на трибуне, полистал их, потом наконец нашел что-то, улыбнулся и сказал с удовлетворением:

— Вот он, перед вами, Джим Иналли. Он у нас самый «юный» — ему тридцать восемь лет.

По-моему, Иналли был удивлен не меньше нашего.

— Знаете, меня прежде никогда не волновал вопрос о возрасте тех, кого выбирают в конгресс штата или в конгресс страны, — говорил он, пока мы осматривали Капитолий. — Но теперь, коль скоро я, сорокалетний человек, действительно самый молодой среди конгрессменов, эта проблема оборачивается любопытной стороной...

Мы оказались перед дверью, на которой висела широкая черная табличка с надписью: «Губернатор Роберт Докинг». Самого хозяина в кабинете не было, и Иналли взялся показать нам рабочее место главы штата. Просторный кабинет, отделанный полированными панелями красного дерева. Два стола — большой и поменьше. В углу — национальный флаг, укрепленный на тяжелой металлической подставке. На стене справа — изображение официального растения штата и идиллическая картинка, отражающая назначение края — земледелие. Как мы уже знаем, Канзас славится своей пшеницей. Но главным растением штата была выбрана все-таки не пшеница, а подсолнух. Дикие виды его часто встречаются у дорог, на пастбищах, на окраинах пшеничных полей. Силуэт его помещен на флаге Канзаса, встречается во множестве на рекламных щитах. И даже сам штат американцы называют «Штатом подсолнухов».

На левой стене губернаторского кабинета висела огромная картина из ранней истории американского государства: белые вооруженные люди шли в наступление на полуголых индейцев...

— Увидеться с губернатором нам, пожалуй, не удастся, — сказал Иналли. — Если хотите, я познакомлю вас сейчас с одним из опытнейших конгрессменов Фредом Харрисом. Он старый «волк», все знает.

Отступление второе: выборы

Фред Харрис — «волк» лет шестидесяти — оказался разговорчивым и обходительным человеком. Мы проговорили весь большой перерыв, потом обедали вместе и вместе вернулись в зал к началу третьего заседания.

За обедом Харрис с гордостью говорил о том, что в США теперь к участию в избирательной кампании допущены люди, достигшие восемнадцатилетнего возраста.

Как ни словоохотлив был конгрессмен, а на многие вопросы он все-таки не смог дать ответа. Кое в чем мне помогли газеты, но основные проблемы американской молодежи прояснились из многочисленных бесед со студентами, молодыми рабочими, учителями, инженерами, фермерами.

Да, возрастной ценз действительно был пересмотрен накануне президентских выборов 1972 года. Но, несмотря на это, к избирательным урнам пришло немногим более половины тех, кто допущен к голосованию. Можно было бы со всеми подробностями вспомнить ситуацию на выборах пятилетней давности. Можно было бы отметить тот факт, что заигрывавший с молодежью Д. Макговерн ошибся в своих прогнозах и потерпел неудачу. Но теперь у нас есть уже новые сведения и результаты, отражающие настроения американских избирателей на выборах президента США в прошлом, 1976 году.

Результаты эти снова обнаружили и нежелание многих американцев голосовать, и падение интереса к выборам, и разочарование в политических институтах страны. Согласно статистике, в выборах приняло участие 80,4 миллиона человек, или 53,3 процента всех граждан, имеющих право голоса. Тем самым налицо многолетняя тенденция: доля американцев, принимающих участие в голосовании, неуклонно сокращается. В 1960 году на избирательные участки пришли 62,8 процента, в 1968-м — 60,9, в 1972-м — 55,4.

Такой уход от политики тем более симптоматичен, что растущая армия «неголосующих» пополнилась и за счет избирателей из среднего класса — казалось бы, «опоры порядка», и за счет молодежи — поколения, родившегося после второй мировой войны.

Тенденцию к «аполитичности» молодежи (почему я поставил это слово в кавычки, выяснится чуть позднее) подтвердили и сообщения из высших учебных заведений. Национальная студенческая ассоциация США констатировала, что после съездов демократической и республиканской партий, где были избраны кандидаты на пост президента, делегаты ее собственного студенческого ежегодного съезда проявили «прискорбно мало энтузиазма в отношении предвыборной президентской кампании», и предложение провести на съезде предварительное голосования для выяснения настроений не вызвало... абсолютно никакого отклика.

А теперь об «аполитичности». Те же студенческие делегаты в своих выступлениях осудили гонку вооружений, подвергли критике расовую дискриминацию в стенах высшей школы США, выразили озабоченность по поводу систематического сокращения ассигнований на нужды образования в стране. Словом, между отказом от участия в голосовании и политической индифферентностью нельзя ставить знак равенства. Немалая часть молодежи тяготеет к политике, но... только не к той, которую проводят власти.

«Кто бы ни был избран, результат будет один», — эти слова из газеты «Нью-Йорк таймс» прекрасно характеризуют взгляды семидесяти с лишним миллионов избирателей — «неголосующих»: безработица все равно останется, а цены будут расти.

Сводить концы с концами... Это трагическая и неразрешимая проблема как для молодежи, которая стремится проложить дорогу в жизни, хочет получить работу, иметь семью и дом, так и для стариков, пенсионеров, которые помнят лучшие времена.

Тридцативосьмилетний Джим Иналли, самый «молодой» член палаты представителей штата Канзас, оказался и почти самым «бедным» конгрессменом. Из разговора с ним я узнал, что его средний годовой доход составляет немногим менее пятидесяти тысяч долларов. Кроме директорства в школе, Иналли возглавляет страховую фирму средней руки. Имеет дом с бассейном, баром и площадкой для пинг-понга в полуподвале, две легковые и одну грузовую машину.

Словом, как бы то ни было, а ни бедный, ни молодой, ни тем более черный — за незначительными исключениями — не могут попасть в выборные органы как всех пятидесяти штатов, так и федеральные. Процедура отбора кандидатов жестко контролируется финансистами, то есть могущественными представителями правящего класса. Те же люди, которые вырабатывают политику, играют центральную роль — уже в качестве кредиторов — и в продвижении большинства политических деятелей, желающих занять государственные посты. А реальный вес деятелей определяется их состоянием и влиянием, то есть наличием капитала и связей с теми, кто финансирует выборы. Круг замкнут...

Последнее в этот день заседание палаты представителей было очень коротким — надвигался уик-энд, и в шестом часу зал уже опустел. Конгрессмены собирались покинуть отели, в которых они жили все пять дней, пока шли заседания, и разъехаться по домам. Субботу и воскресенье они проведут в семьях, а к понедельнику снова вернутся в Топику.

Как раз когда выступали последние ораторы, и произошла самая интересная за этот день встреча. Лишь только на гостевом балкончике узнали, что в зале присутствуют русские, к нам подсели два молодых человека и, уже не обращая внимания на речи, гремевшие с трибуны, засыпали нас вопросами. Одного — белого — звали Майкл Гардер, второго — негритянского юношу — Джозеф Смит.

Спустя два часа, когда начало уже темнеть, Джим Иналли распрощался и уехал домой в Оверленд-Парк, а мы — с нашими новыми знакомыми — оказались в небольшом прокуренном ресторанчике «Четыре колеса телеги». Заняли столик в дальнем углу, заказали пива, знаменитый канзасский стейк. Здесь-то можно было поговорить не спеша и обстоятельно.

Отступление третье: СМРО

Гардер и Смит принадлежали к созданной и феврале 1970 года марксистско-ленинской организации молодежи Соединенных Штатов Союз молодых рабочих за освобождение США (СМРО). В принятом на первом съезде уставе целью СМРО определена борьба за социализм, «за систему, которая является единственной альтернативой жестокой эксплуатации и угнетению». С первых дней организация активно выступает против расизма, нищеты, милитаризма, засилия монополий. А III съезд СМРО, проходивший в декабре 1974 года в Филадельфии, разработал широкую программу международной деятельности союза, в которой намечены пути расширения кампаний солидарности с мужественной борьбой патриотов Чили против фашистской хунты, с национально-освободительными движениями Африки и Латинской Америки, с прогрессивными, демократическими силами Испании, Греции. Особое место в международной деятельности СМРО занимает развитие и укрепление связей с молодежью Советского Союза и других социалистических стран.

За семь лет существования Союз молодых рабочих стал самой массовой организацией левого молодежного движения США. Одно из важнейших направлений борьбы — ликвидация безработицы. Двадцать два процента молодых людей лишены в Соединенных Штатах работы — это около 7 миллионов юношей и девушек. А уровень безработицы среди национальных меньшинств — негров, пуэрториканцев, чиканос — превышает 50 процентов. Не случайно на III съезде СМРО было решено начать движение под лозунгом «Молодежь, объединяйся в борьбе с безработицей!». Этот же лозунг выдвинули участники массовой демонстрации протеста, которая проходила в Детройте в мае прошлого года. А национальный председатель Союза молодых рабочих за освобождение США — двадцатидвухлетний негр Джеймс Стил — призвал тогда молодых отдавать голоса на выборах кандидатам Коммунистической партии США — «единственной в стране партии, выдвигающей реальную программу решения проблем, стоящих перед страной».

...Джозефу двадцать пять лет, Майклу — двадцать шесть. Оба холосты: пока нет средств, чтобы обзавестись семьями, родители живут в других городах, да и помощи от них никакой. Друзья живут вдвоем, снимая небольшую комнату на окраине Топики.

— Федеральные власти занесли СМРО в список «подрывных организаций», — рассказывал Майкл.— Против наших активистов сразу же начались репрессии. В Лос-Анджелесе до недавнего времени находился под судом член нашего союза Клиффорд Броднекс. Он принимал участие в движении за освобождение Анджелы Дэвис, был арестован и брошен в тюрьму. Полиция пыталась подкупить его, рассчитывая использовать в качестве осведомителя. Когда Клиффорд отверг это предложение, против него было мгновенно возбуждено «дело» о торговле наркотиками.

— Нелегко нам приходится, но лучше бороться за свои права, чем сидеть сложа руки, — подхватил Джозеф. — У меня в Филадельфии есть друг — Рэй Уокер. Недавно он лишился работы. Завод компании «Стрик корпорейшн», выпускающий прицепы к тяжелым грузовикам, как и десятки других предприятий, закрылся в связи с кризисом в автомобильной промышленности. Владельцы компании обещают открыть завод через месяц, но из-за сокращения производства на работу возьмут лишь треть прежнего числа рабочих. Короче, у Рэя почти нет шансов вернуться на завод. Во-первых, трудовой стаж всего-навсего пять лет, а во-вторых, он, как и я, чернокожий...

Смит прервал монолог и медленно обвел взглядом соседние столики, за которыми сидели молодые люди, пили коктейли, пиво, беседовали.

В тот вечер, когда мы встретились, мир уже знал о предстоящем XI фестивале молодежи и студентов 1978 года, который состоится на Кубе. Во многих странах создавались подготовительные фестивальные комитеты, начался сбор средств в фонд солидарности. Фестиваль в Гаване — первый фестиваль молодежи и студентов в западном полушарии. Среди молодежи Американского континента у него много друзей, но много и недругов, прямых врагов.

Этим молодым неграм придется серьезно потрудиться, чтобы привести в порядок ветхий дом, попавший в список «красной линии» — перечень зданий, жильцам которых официально отказано в ссудах на капитальный ремонт.

— Трудно будет, — говорил Джозеф Смит. — Но СМРО это не пугает. Очень сложно обеспечить и финансовую поддержку делегации, поэтому наша организация уже сейчас ведет сбор средств. Мы проводим платные концерты, продаем литературу, издаем журнал «Молодой рабочий», который, помимо всего прочего, разъясняет на своих страницах идеи фестиваля и его значение для трудящейся молодежи всей Америки.

— А недавно в Гавану, — добавил Майкл, — отправилась наша первая группа молодежной строительной бригады «Венсеремос». Состав ее разнообразный: рабочие, служащие, студенты. Они поехали на Кубу, чтобы добровольным трудом выразить «вою солидарность с первым социалистическим государством в западном полушарии. В течение полутора месяцев бригада будет работать на строительстве поселка для кубинских крестьян в провинции Гавана.

Словом, у Гаванского фестиваля в США появляется все больше друзей. Подготовка только начиналась, а уже около ста состоятельных американцев внесли свои пожертвования в фонд поездки делегации СМРО на Кубу.

...Некоторое время мы молчали, но и молчание это было дружеским, ненатянутым, когда собеседники понимают, что встреча уже вышла за рамки случайного знакомства, и с каждой минутой симпатии только крепнут.

— А чем же теперь занимается Рэй Уокер? — спросил я, вспомнив о начале разговора.

— Не знаю, — ответил Джозеф, — он больше не пишет мне. Может быть, получает пособие, хотя вряд ли. Ясно одно: за воротами он остался надолго. Слишком малыми правами располагает молодежь в профсоюзах, а потому не верит в них, не стремится к членству, хотя это совершенно неправильно и лишь на руку профсоюзным боссам. Ведь чем больше молодых рабочих будет в профсоюзах, тем скорее мы добьемся улучшения положения. Разумеется, молодежь в профдвижении сталкивается с массой препятствий. Например, особую ненависть у рабочих — представителей национальных меньшинств вызывает дискриминационная практика, все еще процветающая в профсоюзах. Молодые чиканос и пуэрториканцы лишены каких-либо печатных материалов, объясняющих их права по коллективному договору на родном языке, а из-за недостаточной информированности не могут отстоять нормальную зарплату. Профсоюзы отказываются включать негров в программы профобучения или устраивают специальные экзамены, причем вопросы составлены так, чтобы неграм трудно было пройти испытание.

— Короче, правовая проблема американской молодежи в профсоюзах стоит чрезвычайно остро, — подытожил Майкл Гардер. — Мы должны преодолеть и рогатки, которые ставят профсоюзные боссы, и свои собственные заблуждения. Но сдвиги уже есть. Молодежь создает свои «рабочие советы», «комитеты за равные права», которые становятся важными центрами борьбы...

О многом мы еще говорили в тот вечер, и «Четыре колеса телеги» покидали почти последними.

«Как хорошо, что мечты иногда сбываются, — думал я уже в машине, которая уносила меня ночью все дальше от Топики, направляясь в Канзас-Сити. — Как-никак, а я познакомился в Капитолии с молодыми прогрессивными американцами. Правда, они не были конгрессменами, но зато встреча произошла на «высшем уровне» — под самым потолком, на балконе для гостей. И уж, конечно, поездка стоила того, чтобы встать рано утром — с восходом солнца...»

Г. Резниченко

Начало пути

Весной 1960 года, как и всегда каждой весной, от подъезда Института этнографии отъехали экспедиционные фургоны с эмблемой автобазы Академии наук СССР — желто-голубым земным шаром. Впервые в мировой практике сугубо научная этнографическая экспедиция была составлена исключительно из школьников. Причем в объеме запланированных работ мне, руководителю этой экспедиции, никаких скидок на возраст ее участников сделано не было.

Так начался уникальный научный эксперимент.

В конце 50-х — начале 60-х годов уже явственно ощущалась потребность в комплексной системе обучения и воспитания школьников с целью их приближения к жизни, науке и производственной практике. И советские ученые начали поиск практических путей приобщения школьников к большой науке. В те годы академик Д. И. Щербаков организовал теоретическую подготовку школьников в геологических партиях. Подобную же работу начали биологи, химики, математики, физики. Ребята в составе «взрослых» экспедиций выезжали на археологические раскопки.

Но энтографическая экспедиция — явление всегда особенное. Ведь цель ее исследования — не исчезнувшее городище или курган, не поиски минералов. Цель ее — человек. Человек идет к Человеку. А здесь мало знаний, опыта, так сказать, «методологической грамотности». Нужна духовная воспитанность, сердечная открытость, умение понимать и быть понятым.

Теоретически мы знали, что неуемная энергия и любознательность, неистощимая романтичность — прочнейшие «краеугольные камни» готовности к этнографической работе тех, кто только вступает в жизнь. Во время предэкспедиционной подготовки ребята серьезнейшим образом обсуждали каждую деталь предстоящей работы, анализируя, что именно из записанного ими будет нужно тем, кто через 50—100 лет обратится к их материалам.

Но ведь «в поле» надо практически войти в чужой дом, где тебя не ждут, задавать незнакомым людям разнообразные вопросы и суметь показать, что они продиктованы не праздным любопытством, а научным интересом.

Смогут ли дети самостоятельно справиться с этим?

И вот первые экспедиции выехали с самостоятельными заданиями на Кольский полуостров, в Карелию, Закарпатье, Мордовскую АССР.

Я с шестнадцатью ребятами поехала в Горьковскую область — собирать анкетный материал для научной монографии об изменениях в быте рабочих Горьковской области с начала века до наших дней.

...Алле Коленковой досталась «трудная» семья — со сложившимися традициями, строгим укладом жизни, в который, честно скажу, не всякий даже опытный этнограф смог бы «войти»... И вдруг через несколько дней в лагерь экспедиции приходит сияющая Аллочка с огромным свертком, а за ней — хозяйка дома. Мы развернули сверток — и ахнули. Перед нами стояла прекрасная хохломская ваза старинной работы...

— Это мне мой к свадьбе подарил, — сказала хозяйка.

— Как же не жалко вам память такую в чужие руки отдавать? — невольно вырвалось у меня.

— Так разве ж в чужие?.. Человек пришел к Человеку — и они поняли друг друга. Вступающий в жизнь и уже много прошедший по ней ощутили себя единым целым, которое никогда не кончится. Конечно, как выяснилось потом, сыграло свою роль и профессиональное знание юным этнографом художественных промыслов, и ее не по годам «взрослое» отношение к порученному делу, ее воспитанность, чуткость. Но было в девочке и нечто большее, что безошибочно угадал многое повидавший на своем веку человек: душевная необходимость осознания себя в бесконечной цепи жизни своего народа.

И, говоря откровенно, только тогда я окончательно убедилась, что наш эксперимент удался. Это подтвердили и итоги других экспедиций этого и последующих годов. Подтвердили и выявили даже то, что мы и не «планировали».

Да, школьники собирали строго научный материал — их данные полнокровно, без всяких скидок на возраст, входили в научные труды, монографии, академические отчеты. Но выяснилось, что в полотенцах, вытканных на ручных ткацких станках, и в прадедовской сохе, в потемневшем от времени деревянном ковше и в резном деревянном уборе жилища, в ажурной вазе из моржовой кости они естественно и предельно образно и живо умели ощущать культуру ушедших эпох. Во время экспедиции мы поняли, что в принципе все дети способны «жить» в народном искусстве как творческие личности. В каждом памятнике они видели творческий потенциал, когда-то вложенный в него мастером и никогда не исчезающий в этой вещи. Так начинались поиски путей — каким образом ввести народное искусство в мир детского творчества. И как показал первый Всероссийский фестиваль следопытов-этнографов, прошедший в прошлом году в городе Орджоникидзе, идея эта осуществилась. Экспонаты выставки детского народного творчества, организованной на фестивале, — поразили. Это были не подражания «взрослым» работам, не сувенирная стилизация, но истинно народное искусство, где традиции неотделимы от творческого глаза, руки и разума. И это, в общем-то, сейчас видится закономерным, ибо юные этнографы жили в том времени, о каком собирали материалы. И именно поэтому они не только точно — с точки зрения строгой науки — подмечали мельчайшие детали изменения в жизни, культуре, быте, социальных и семейных отношениях, но и безошибочно угадывали в сложнейшей симфонии народного искусства и народной жизни каждый раз главную ноту...

Никогда не забуду один из экспедиционных вечеров. Мы сидели в отведенном нам классе одной из сормовских школ. Полевой сезон подходил к концу, и класс напоминал музей. На легких голубых столиках, принесенных из школьного буфета, стояли старинные часы, самовар с большой никелированной ручкой, в котором когда-то на нижегородской ярмарке разносили сбитень, резные прялки и гребни с расписными донцами, огромная деревянная ступа с пестом, медные подсвечники, деревянные чашки. Здесь же лежали старые книги и фотографии. Ребята сидели за столиками и обрабатывали заполненные за день анкеты обследования семей рабочих завода «Красное Сормово».

И в это время вошел сормовский школьник Сережа Яковлев, принимавший активное участие в нашей экспедиции, и положил на стол длинноствольный пистолет.

— Это память о рабочем-дружиннике, погибшем на баррикадах в 1905 году. Он сам сделал этот револьвер и отстреливался из него на баррикаде до последнего патрона. В вашей коллекции много вещей, но нет такой — а ведь это главное в нашем сормовском прошлом...

И открытие этой способности юности безошибочно видеть главное в жизни — едва ли не важнейший научный итог тех этнографических экспедиций, что проводятся уже шестнадцать лет.

С. Рождественская, кандидат исторических наук

Рожденные на Барсакельмесе

В конце 1941 года — года военного, очень трудного для страны, специальным указом Советского правительства был организован заповедник на юге Туркмении, в Бадхызе. Плодотворные результаты этого удивительного по военному времени мероприятия можно видеть сегодня и в Бадхызе, и на острове Барсакельмес, в Аральском море.

Остров Барсакельмес кажется точкой на карте. Его сравнительно небольшие размеры (185 квадратных километров) и привлекли ученых, когда они решили провести смелый эксперимент...

Но сначала о Бадхызе. Заповедник в Бадхызе создали для того, чтобы спасти от исчезновения единственных представителей диких лошадей в фауне нашей страны. Некогда куланы («лошадь — полуосел», как окрестил их известный путешественник Паллас, впервые описавший куланов в 1775 году) были распространены очень широко. Неисчислимые косяки паслись от Днепра до Амура, от Урала до Индии. Но в начале нашего века куланы начали исчезать повсеместно: очень высоко ценился их целебный жир, мясо и шкура, из которой изготовляли шагрень — цветной сафьян. Куланы погибали еще и потому, что исчезали привычные им водопои, вблизи которых все чаще и чаще селились люди, осваивающие пустыню. В 30-х годах в последний раз видели куланов в Казахстане, совсем немного оставалось их в Туркмении, и если бы не указ 1941 года, куланы, возможно, исчезли бы совсем.

Ныне эти животные охраняются во всем мире. Общее количество куланов, по подсчетам ученых, составляет несколько тысяч голов, из них более тысячи живет в Бадхызе. Можно сказать, что древнейший вид животных спасен от вымирания.

И в немалой степени этому способствовал рискованный эксперимент, который провели ученые четверть века назад. Тогда в Бадхызе каждое животное было, как говорится, на учете, но все-таки решили переселить семь туркменских куланов в Казахстан. Высадили их в заповеднике, на острове Барсакельмес, на ограниченной территории которого удобно было вести наблюдения за переселенцами.

Когда я приехал в Барсакельмес, мне сказали, что увидеть куланов не так-то просто: здесь их нельзя выследить у водопоев, они ходят пить воду к морю. Однако в первый же день, следуя берегом, я наткнулся на испуганно шарахнувшихся в глубь острова пятерых скакунов. К сожалению, снимать было нельзя — сгустились сумерки, а ведь ради съемки я прошел без малого километров пятнадцать... Вернулся на центральную усадьбу заповедника уже глубокой ночью.

— Этак, чего доброго, — сказал поджидавший меня с фонарем Амангельды Ильясов, старший егерь заповедника, — вы нашим змеям да скорпионам всю ночную охоту испортите. Задавите еще кого-нибудь ненароком. Отправляйтесь-ка лучше завтра с Есенгали на маяк — метеостанцию. Там в эту пору всегда большой косяк ходит. Может, и повезет, увидите своих куланов.

Куланы на острове живут вольно. Амангельды рассказал, что в первые годы, в снежные зимы, их пытались подкармливать, но потом бросили.

— Даже в самые голодные годы к подкормке не подходили, — говорил Амангельды. — Помрут, а подачки не возьмут — гордые! Вся забота у нас теперь, чтобы зимой, когда на море лед встанет, волки на остров не забрались. А ведь был случай, четыре дня ходили за серым. Ветер, метель, от усталости с ног валились. С рассвета до темноты искали, пока не выследили и не убили. Много бед мог бы натворить...

Воздух еще хранил тепло дня. И я вспомнил выжженную, растрескавшуюся землю такыров, пески и палящий зной. С трудом представил себе, что в этой пустыне бывает снег, метель, что ломающийся лед при шторме с треском выползает на берег...

С утра во дворе заповедника началась суета. Студенты-экологи из Ленинграда, вот уже много лет ведущие наблюдения за природой острова, принялись загружать в прицеп раскладушки, матрацы, котелки, ящики с приборами, собираясь организовать в районе маяка еще одну наблюдательную площадку. Есенгали Дусенбаев, которому надо было доставить на метеостанцию еще и пресную воду, копался в капоте враз забарахлившей автоцистерны. День обещал был жарким, солнце зловеще поблескивало расплавленным металлом. И старый Курмаш Карасакалов, бухгалтер, взявшийся опекать меня, сказал, что «однако, на дорогу чая пить надо маломало».

Пожелав ехать с прохладцей, я уселся к студентам в прицеп и под их веселые песни часа полтора задыхался в пыли. Она поднималась из-под колес автоцистерны, окружала нас дымовой завесой, лишая возможности видеть не то что пейзаж, но и друг друга. Только остановившись у колодца, единственного на всем острове, мы оглядели себя и расхохотались: все стали неузнаваемыми, похожими на мельничных подмастерьев.

Есенгали, заправив цистерну водой, настоял, чтобы я уселся к нему в кабину. Боясь за объективы, я уступил, но оставшаяся дорога не показалась мне слаще. Солнце к тому времени выбралось на огневой рубеж и калило машину с такой силой, словно задалось целью расплавить ее. Пот прошибал не хуже, чем в финской сауне. Но теперь хотя бы были видны растрескавшиеся такыры, заросли полыни и редкий кустарник с ядовито-зелеными вкраплениями саксаула.

Изредка, срезая дорогу, выбегали и мчались, пригнув голову, словно собравшись бодаться, табунки сайгаков. Пока двигалась машина, пустыня казалась наполненной жизнью, но стоило остановиться, все вокруг словно замирало...

— Да, — устало соглашался Есенгали, не пытаясь отирать с лица пот. — Джейраны и сайгаки осторожны. Только с машины их, пожалуй, и увидишь. Пешего человека близко не подпустят. Куланов в одиночку тоже отыскать трудно. Только бы нам успеть, чтоб они с того пастбища не ушли...

Мы уже въезжали на невысокое плато, где среди выгоревшей коричневой травы, без привычных заборов и палисадничков, одиноко стояли три домика метеостанции. Между ними было развешано на просушку детское белье, которое здесь, среди безлюдного унылого пейзажа под немилосердно палящим солнцем, воспринималось как дерзкий вызов стихии.

Хозяева метеостанции, супруги Василенко, не заставили гостей долго ждать, пригласили в прохладную полутемную горницу. Дородная молодайка Вера с украинской щедростью поставила перед каждым по огромному бокалу чаю, слаще которого я в жизни не пивал. Должно быть, здорово выпарился за дорогу.

Так, попивая чаек и поглядывая в раскрытую настежь дверь, за порогом которой виднелись море, белые пустынные пляжи, заросли саксаула и выгоревшая пустыня, мы вели неспешный разговор, рассуждая о том, как нелегко, должно быть, жить здесь вдали от людей, летом воюя с жарой, а зимой — с морозами и штормовыми ветрами. Но, с другой стороны, хорошо испытать почем фунт лиха, разобраться в себе, понять, что не давало покоя в жизни прежней, где все было гладко.

— Мы не жалуемся, — загадочно улыбалась Вера, словно не договаривая, что и в этой жизни могут быть свои радости. — Когда мы сюда получили направление, сразу же решили: не понравится — уедем. И уезжали, собирались больше не возвращаться, но время проходит, и тянет Барсак...

Не успела Вера договорить, как в освещенный солнцем круг, видный в проеме двери, один за другим стали входить грациозные животные. Они походили скорее на зебр, чем на ослов — невысокие, изящные, с желтовато-апельсиновой лоснящейся, как шелк, кожей, с белым животом и ногами с черными копытами. Вскидывая головой в сторону дома, они пряли высокими ушами, охаживая себя короткими ударами хвоста, и, удовлетворившись осмотром, принимались щипать траву. Куланы! Вот это удача! Я не верил своим глазам! Подхватил фотоаппаратуру и бросился из дома, забыв про жару.

— Да не волнуйтесь, не спешите, — услышал вслед. — Подходите спокойней, сразу они не убегут...

Спрятаться было негде, и я пошел в обход, норовя подойти к куланам с подножия плато. Рассыпавшееся по склону стадо насторожилось, животные медленно начали сходиться, собираясь в группы...

Останавливаясь и снимая длиннофокусным объективом, я не мог отделаться от ощущения, что реальные куланы все-таки мало напоминают мне легендарных существ, описанных неоднократно.

Помните у Бальзака в «Шагреневой коже»: «...он скачет, как косуля, летает, как птица. Басни о крылатых конях, о нашем Пегасе, без сомнения, родились в тех странах, где пастухи могли часто видеть, как онагр (кулан) прыгает со скалы на скалу... Это существо таинственное, его глаза снабжены отражающей оболочкой, которой жители Востока приписывают волшебную силу... его бег можно сравнить лишь с полетом птицы; лучшие арабские и персидские кони не угнались бы за онагром...»

В эту минуту куланы скорее походили на безбоязненное стадо домашних ослов. Их было голов пятьдесят, а может, и больше. С осторожностью, но без всякой боязни поглядывая на меня, они выстроились в шеренгу, неторопливо отошли на сотню метров и вновь остановились. Я продолжал преследовать их. Ведущая самка снова стала спускаться по склону плато. Стадо последовало за нею, но из низины вдруг раздался тревожный, похожий на лошадиное ржание крик, и, взглянув туда, я увидел мчащегося навстречу косяку молодого жеребца. Его разъяренный вид не сулил ничего доброго.

Но странно, вожак, замыкавший стадо, стоял, не двинувшись с места, в одиночестве, и равнодушно взирал на чужака. А тот тем временем ворвался в косяк, куланы ринулись за самкой, но какую-то часть стада жеребец все же успел отсечь и, брыкая задними ногами, изогнув голову, повел ее к своему небольшому косяку.

Сомнения, что я своим преследованием помешал вожаку показать свою силу, не покидали меня, и я решил, чтобы не натворить больших бед, оставить куланов в покое. Спасаясь от жары, я направился прямо к морю.

От полосы песка струился жар, в мареве приподнялись, заколыхались несуществующие озера. Вдали проплыли огромные, как фрегаты, белые лебеди-шипуны. Я обернулся: куланов нигде не было, они, как мираж, растворились в пустынной дали...

С незапамятных времен человек пытался приручить куланов. Они легко переносили не только жару пустынь, но и сорокаградусные морозы и разреженность высокогорья. За минувшие тысячелетия давно приручены дикие лошади, верблюды, овцы, но куланы так и не вошли в ранг домашних животных. Не раз люди пытались заполучить скоростные качества и неприхотливость куланов косвенным путем, пробуя случать их с ослами и лошадьми, но мулы не давали потомства.

Мне припомнился рассказ Курмаша о том, как везли куланов на Барсакельмес. Их сгружали на берег в ящиках, и один неожиданно упал в море. Все, кто стоял вокруг, не раздумывая, попрыгали в воду. Слишком дорогим был груз. Немало животных за время существования на острове охотничьего заказника, а потом и заповедника, пытались акклиматизировать на Барсакельмесе, но более ценных, чем куланы, на остров еще не выпускали. Новоселы долго не давали потомства, тогда привезли еще одного жеребца — по кличке Бадхыз. От него, собственно, и начался род барсакельмесских куланов, достигающий ныне ста сорока голов.

Припомнились мне и долгие разговоры с Владимиром Васильевичем Жевнеровым — старшим научным сотрудником заповедника, который благодаря успешным работам своих предшественников поставлен ныне в довольно-таки сложное положение. Тридцать лет назад считались редкостными сайгаки, и ради спасения их несколько экземпляров завезли на остров. Взятые под защиту, сайгаки размножились, перестали быть исчезающим видом и являются теперь на острове пастбищными конкурентами куланов и джейранов. Хочешь не хочешь, а приходится ради спасения более редких животных поступаться сайгачьими стадами, хоть и не к лицу это заповеднику... Как ни странно, но волнение Жевнерова по поводу размножившихся сайгаков показалось мне обнадеживающим: видимо, наступят и такие дни, когда куланы с Барсакельмеса двинутся по замерзшему морю своим ходом в сторону, где гуляли когда-то их предки и где память о них еще сохранилась в названиях рек, урочищ и мысов.

...Жара незаметно спала. Пропали миражи, перестало струиться марево над tпеском. Поплутав среди зарослей тамариска, я увидел знакомый, но уже поредевший косяк куланов. Матерый вожак всхрапнул, вздыбил шею, заставив взъерошиться гриву, и сразу же стал похожим на жеребца в лошадином стаде. Сильно ударяя копытами о землю и пригнув яростно голову, он направил косяк в низину, где была территория молодого жеребца. Подзадоривая косяк ржанием и грозным храпом, вожак погнал своих кобылиц к притаившемуся стаду, заставил их смешаться и, совершая круги вокруг пополнившегося табуна, повел его в гору. Молодой вожак не хотел уступать, он принял бой. Матерый бил его задними ногами, мчался кругами, роняя пену и успевая уйти от ударов. Молодой проигрывал схватку...

— Ничего страшного, — выслушав меня, сказал Есенгали, когда ночью при свете фар мы возвращались с ним на центральную усадьбу. В темноте внезапно вспыхивали глаза затаившихся зверей, из-под колес выскакивали тушканчики. — Хороший вожак водит косяк до десяти лет, и кобылы сами к нему идут. Но таковы законы природы, вожака потом изгоняют, и до конца жизни он должен жить в одиночестве.

— И что самое интересное... — добавил он, — изгнанные из стада вожаки без всякой боязни приходят к человеческому жилью. Позволяют гладить себя, берут пищу из рук. Я думаю, может, и все куланы такие? Только мы, люди, к ним еще подхода не нашли?

Может быть. Но одно ясно, теперь куланам нечего бояться.

Остров Барсакельмес

В. Орлов, наш спец. корр.

А. А. Милн. Бокал вина

Я в жутком затруднении, не знаю, как поступить. Впрочем, изложу все по порядку...

— Один из принципов, которые я усвоил за время службы в Скотленд-Ярде, — изрек старший полицейский инспектор, — очень прост: внешняя картина преступления не всегда обманчива, преступление могло быть совершено именно так, как говорит об этом оставленный след, а прямые, я бы сказал, слишком прямые улики не всегда следует принимать за инсценировку.

Он налил себе вина и передал бутылку мне.

— Мне кажется, я не совсем понимаю вас, — сказал я, надеясь этим поощрить его к продолжению разговора...

...Дело в том, что я пишу детективные рассказы. Если вы ничего не слышали обо мне, то лишь потому, что, видимо, не читаете детективов. Мною написаны, например, «Убийство на черной лестнице» и «Тайна пересушенного шиповника», если упомянуть только два из имевших успех произведений. Этим, я полагаю, объясняется интерес, проявленный ко мне старшим полицейским инспектором Фредериком Мортимером, ну и, конечно, мой интерес к нему. Постепенно мы сблизились, и у нас стало традицией раз в месяц обедать вместе. Он любил порассказать о своих расследованиях, а я, естественно, был внимательным собеседником. Но в этот вечер, должно быть, вино слишком ударило нам в голову...

— Мне кажется, я не совсем понимаю вас, — повторил я.

— Я пришел к выводу, что простой путь совершения преступления часто является для преступника наилучшим. Это вовсе не означает, что преступник — человек с примитивным мышлением. Наоборот, он достаточно хитер и прекрасно понимает, что в простое решение именно в силу его простоты верится с трудом.

Это звучало противоречиво, и потому я попросил:

— Приведите пример.

— Ну, возьмем дело о бутылке вина, посланной лорду Хедингему в день рождения. Рассказывал я вам когда-нибудь эту историю?

— Нет, — ответил я, наливая себе вина и передавая бутылку инспектору.

Он наполнил свой бокал и задумался.

— Нам позвонили в Ярд, — начал Мортимер, — и сообщили, что дворецкий лорда Хедингема внезапно умер в городском доме его светлости на Брук-стрит и что предполагается убийство путем отравления. Мы тотчас отправились на место. Вести это дело было поручено инспектору Тотмену. В то время я был еще молодым полицейским сержантом и работал под его началом. Это был энергичный солдафон с колючими рыжими усиками.

Со своей работой он справлялся неплохо, хотя действовал слишком уж ортодоксально и не без показного блеска. Однако воображения у него не было ни на грош, и в любом деле его занимало лишь одно: что может извлечь из этого инспектор Тотмен для своей карьеры.

Откровенно говоря, я не любил его. Внешне мы были дружны — для этого достаточно было с ним не ссориться; более того, у него хватало тщеславия считать, что я безмерно восхищаюсь им. Да и по службе я смог бы продвигаться значительно быстрее, если бы Тотмен не стремился удерживать меня под своим начальством, чтобы использовать мои мозги для собственной выгоды. Ну да хватит об этом...

...Итак, мы нашли дворецкого распростертым на полу в его кладовой. Открытая бутылка «Токая», разбитый винный бокал с остатками жидкости не оставляли сомнения в причине смерти.

Вино было получено за час-полтора до случившегося вместе с визитной карточкой сэра Вильяма Келсо. На карточке было напечатано короткое послание примерно такого содержания: «Благословляю тебя, Томми, и прими от меня этот скромный подарок». Я, конечно, дословно не помню, но за смысл могу поручиться. По случаю дня рождения лорда предполагался небольшой семейный ужин. Сэр Вильям Келсо, должен вам пояснить, был старейшим другом Хедингема, к тому же породнившимся с ним после женитьбы лорда на его сестре; вообще-то сэр Вильям должен был и сам присутствовать на торжестве. Это был холостяк, лет около пятидесяти, преданный брат и добрый дядя для своих племянника и племянниц.

Так вот... Дворецкий принес бутылку с визитной карточкой сэра Вильяма Келсо его светлости где-то около шести часов, и лорд Хедингем, взяв карточку, произнес что-то вроде: «Добрый старый Билл. Мы разопьем это вечером, Перкинс», и Перкинс ответил: «Слушаю, милорд», и вышел с бутылкой. Карточка осталась лежать на столе. То, что произошло после этого, предельно ясно. Перкинс открыл бутылку, намереваясь перелить ее содержимое в графин, но не смог устоять перед соблазном попробовать новое вино. Дворецкий налил полный бокал, выпил... и умер почти мгновенно.

— Боже мой! Какое везение! — прервал я Мортимера. — Я имею, конечно, в виду лорда Хедингема и его семью.

— Действительно, — подтвердил Мортимер, вращая в руках свой бокал. — Содержимое бутылки подвергли анализу: в вине оказалась сверхсмертельная доза синильной кислоты. Естественно, мы сделали все, что полагается в подобных случаях: с молодым Робертсом, славным парнишкой, который часто работал с нами, я обошел все окрестные аптеки и виноторговцев; инспектор Тотмен допросил всех сверху донизу, начиная с сэра Вильяма и лорда Хедингема...

К концу недели все, что мы могли утверждать, сводилось к следующему.

Убийца имел возможность раздобыть одну из визитных карточек сэра Вильяма Келсо и знал, что Джона Ричарда Мервина Плантагенета Карлоу, десятого маркиза Хедингема, близкие друзья называют Томми. Из этого Тотмен сделал вывод, что убийца из круга родственников и друзей Хедингема — Келсо. Я это оспаривал, указывая на следующее: а) визитные карточки раздают скорее посторонним, чем близким друзьям, разве что в случаях официальных приглашений, когда эти карточки могут оставаться в вазе или на подносе в холле, откуда каждый может их украсть; б) тот факт, что лорда Хедингема называли Томми, был известен многим, так как это упоминалось в светской хронике, наиболее же убедительно то, что убийца не знал, что сэр Вильям Келсо должен быть на ужине. Потому что хоть какое-то упоминание о подарке было неизбежным — либо в момент прибытия сэра Вильяма, либо когда вино будет подано. И если бы он возразил, что бутылка прислана не им, она сразу же вызвала бы подозрение. Случилось, правда, так, что Перкинс выпил вино еще до прихода сэра Вильяма. К тому же и сэр Вильям, и лорд Хедингем уверяли нас, что они всегда ужинают вместе в дни рождения друг друга и что, по их убеждению, об этом знают все их друзья.

В итоге у нас сложилась такая версия убийства. Преступник имел какую-то вескую причину ненавидеть лорда Хедингема и без колебаний решился на самую страшную месть. Он знал, что сэр Вильям Келсо — друг его светлости, что Келсо называл его Томми и что Келсо, естественно, мог преподнести лорду бутылку вина в день рождения. Но он не знал, что сэр Вильям собирался быть у его светлости в этот вечер.

Поэтому убийца скорее всего не мог быть из числа работавших или живших в доме лорда Хедингема. Однако он имел возможность завладеть визитной карточкой сэра Вильяма.

Случилось так, что этой версии полностью соответствовал один человек. Этого парня звали... постойте... Мерривейл, Мэдж... впрочем, какая разница... Мертон — вот как его звали. Он шесть месяцев прослужил камердинером у его светлости, был заподозрен в краже и уволен без рекомендации. Именно такой человек отвечал нашей версии. Две недели мы его разыскивали. И когда наконец нашли, то выяснили, что у него стопроцентное алиби — лучшего не надо. — Старший полицейский инспектор поднял руку, и я подумал, что он, должно быть, в молодости таким жестом останавливал транспорт. — Вы, наверное, хотите возразить, что чем лучше алиби, тем оно и хуже. Иногда бывает и так, я согласен, но не в данном случае. Ибо Мертон находился в тюрьме в течение двух последних месяцев. И в чем, вы думаете, он обвинялся в ожидании суда?.. Он обвинялся в убийстве, и притом, заметьте, в убийстве путем отравления.

— Боже!.. — вставил я. И воспользовался случаем, чтобы наполнить бокал моего друга.

— Можете себе представить,— продолжал он после паузы, — каким это явилось для нас ударом. Мы пришли к твердому убеждению, что убийство совершил Мертон, не подумав о самом простом, не проверив: а была ли у него вообще такая возможность! И теперь, доказав, как дважды два — четыре,, что он был способен на это, мы одновременно установили, что он убийства совершить не мог.

Я сказал Тотмену: «Давайте переждем несколько дней, с тем чтобы каждый из нас обдумал создавшуюся обстановку, а затем объединим идеи и примемся за дело со свежими силами».

Тотмен подергал свои усики и самодовольно усмехнулся:

«Не думаете ли вы, что я стану признавать свою неправоту, когда доказал, что я прав?»

Надо сказать, Тотмен говорил «я» всегда, когда заимствовал что-либо у меня!

«Разоблачение Мертона — моя заслуга... Он заготовил бутылку, потом оказался в тюрьме, а его жена или кто-то еще...»

«...Доставили бутылку с трогательной наклейкой «Яд — не вручать до рождества»...» — продолжил я, ибо его самодовольный тон стал меня раздражать.

«Не старайтесь казаться большим остолопом, чем вы есть в действительности, — резко перебил меня Тотмен, — и не наглейте, иначе схлопочете неприятности».

Я смиренно извинился и заверил его, что мне «очень приятно с ним работать». Он простил меня, и мы снова стали друзьями. Похлопывая меня по плечу, он мягко сказал:

«Поезжайте в деревню, где жил Мертон, и составьте для меня толковый отчет о той бутылке — как она проделала путь от его жилища до Брук-стрит и кто доставил ее Хедингему. Я же собираюсь в Лезерхед. Дайте знать о себе в пятницу утром, и мы посмотрим, что у нас получилось. У меня ведь день рождения, и я чувствую, мне должно повезти».

Лезерхед — это то место, где Мертон совершил преступление. А насчет своего злополучного дня рождения Тотмен говорил мне уже третий раз.

Я поехал автобусом в Хемпстедскую пустошь. Обошел раз двадцать вокруг Овечьего пруда, и с каждым кругом теория Тотмена казалась мне все глупее и глупее. Я все больше убеждался, что преступник заставил нас втиснуться в узкие рамки тонко и ловко навязанной им версии. Это звучит фантастично, понимаю, но я почти физически ощущал, что убийца подталкивает нас в спину, направляя по угодной ему дорожке.

Я присел на скамью, набил трубку и сказал себе: «Ладно! Преступник хотел, чтобы я поверил в то, во что я действительно поверил, значит, он вел игру не так просто, а намного сложнее. Это означает: истинно именно то, что лежит на поверхности, а не то, в чем преступник хотел нас убедить. Теперь, Фред, ты начнешь все сначала, и отныне ты не будешь идти у него на поводу».

И конечно, самое первое, что пришло мне в голову теперь, было то, что преступник хотел убита, именно дворецкого!

Мне уже казалось невероятным, как могли мы раньше не подумать об этом. Какой дворецкий не устоял бы перед соблазном и не отведал бы стаканчик, переливая хозяйское вино в графин? Значит, можно было не сомневаться, что Перкинс станет первой жертвой отравленного вина.

«Однако — стоп. Не спеши, Фред», — прервал я сам себя. Возможны возражения. Первое: Перкинс мог быть исключением и вовсе не был любителем попробовать хозяйские вина. Второе: даже если Перкинс и был таким «любителем», он мог в тот вечер, скажем, неважно себя чувствовать и припрятать стаканчик, чтобы выпить его позже. Не слишком ли рискованно было для убийцы — ведь он хотел отравить только Перкинса и ничего не замышлял против семьи лорда Хедингема — всецело зависеть от того, выпьет дворецкий первым или нет?

Внезапно я увидел решение, которое все объяснило. Это вовсе не было бы рискованно, если бы: а) убийца наверняка бы знал о привычках дворецкого; б) мог бы в случае необходимости предостеречь семейство лорда. Иначе говоря, если бы он был другом семьи, присутствовал на ужине и, не вызывая подозрения, мог вовремя предотвратить опасность.

В таком случае это мог быть только сэр Вильям Келсо. Потому что сэр Вильям Келсо был единственным человеком в мире, который мог сказать: «Не пейте это вино. Я не посылал вам его. Это мистификация... если не больше...»

Почему мы не подозревали его с самого начала? Одна из причин, конечно, заключалась в нашем предположении, что жертвой был намечен кто-то из Хедингемов, а в преданности сэра Вильяма этой семье никто никогда не сомневался. Но главной причиной было наше допущение, что наиболее невероятным поступком со стороны преступника было бы приложить к отравленной бутылке свою визитную карточку. Мы заблуждались, забывая, что наиболее невероятный поступок со стороны преступника может быть наиболее вероятным поступком, если преступник по-настоящему умен.

Чтобы окончательно убедиться в правильности своей версии, мне оставалось установить мотивы преступления... И вот я решил доставить себе удовольствие послеполуденного чаепития с экономкой лорда Хедингема. Мы переглядывались с ней еще раньше, во время моих посещений этого дома, а в те годы я пользовался успехом у женщин. Когда я ушел от нее, то знал две вещи — Перкинса не любили не только внизу, но и наверху.

«Удивительно, как они терпели его. А ее светлость совсем изменилась в последнее время».

«Как изменилась?» — спросил я.

«Сразу как-то помолодела, если вы понимаете меня, сержант Мортимер. Снова стала как девушка, благослови ее господь!»

Я понимал, о чем шла речь. Догадка моя подтверждалась. Шантаж.

Что предпринять дальше? Чего стоили мои «драгоценные» выводы? Да ровным счетом ничего. Прямых доказательств у меня не было. Если бы Келсо оставил хоть одну прямую улику, тогда моя версия почти наверняка убедила бы присяжных. Впрочем... улика была: визитная карточка! Но эта единственная улика одновременно доказывала его полную невиновность. Тотмен просто посмеется надо мной. Я задумался, а не удастся ли мне самому посмеяться над ним...

Я сел в автобус и отправился в Реджент-Парк, чтобы детально обдумать там сложившуюся ситуацию. И тут, очутившись у Ганноверской террасы, я увидел Робертса.

«Хелло, молодой человек! Каким ветром вас сюда занесло?»

«Хелло, мой сержант, — усмехнулся он. — Я только что беседовал со своим однокашником — камердинером сэра Вильяма Келсо. По мнению Тотмена, он должен был хорошо знать Мертона. Как говорится, между ними, камердинерами...»

«Вернулся ли инспектор Тотмен?» — спросил я.

Роберте вытянулся в струну и ответил:

«Никак нет, сержант Мортимер, возвращение инспектора Тотмена из Лезерхеда, графство Суррей, ожидается не ранее чем сегодня к ночи».

Вряд ли можно было сердиться на мальчишку. Он никого не уважал, но был славным парнем. И глаз у него был острый, как у ястреба. Он видел все и не забывал ничего...

Я сказал:

«Вот уж не знал, что сэр Вильям проживает где-то поблизости».

Роберте показал через дорогу:

«Видите пышный особняк? Пять минут тому назад вы бы застали меня на кухне за беседой с прислугой, по мнению которой Мертон — это городишко в Суррее. Да так оно и есть, впрочем».

У меня внезапно возникла сумасшедшая идея.

«Так вот, теперь мы отправимся туда вместе, — сказал я. — Я собираюсь нанести визит сэру Вильяму и хочу, чтобы вы были под рукой. Впустят ли они вас на кухню снова или вы им надоели?»

«Мой сержант, там все без ума от меня. Когда я уходил, они хором вздыхали: «Неужели вы должны уже нас покинуть?»

Мы говорили в Ярде: «Убивший однажды навсегда остается убийцей». Возможно, именно поэтому у меня возникло желание, чтобы молодой Роберте находился в пределах досягаемости. Ведь я собирался выложить сэру Вильяму Келсо все начистоту. Я видел его только раз, но у меня сложилось впечатление, что он относится к тому типу людей, которые вполне способны убить, но вряд ли способны лгать...

Подойдя к калитке, я стал рыться в бумажнике, ища визитную карточку. К счастью, одна отыскалась. На ней было несколько чернильных пятен. Робертс, который ничего не пропускал мимо, заметил:

«Лично я всегда пользуюсь промокательной бумагой».

И, посвистывая, пошел дальше. Я вручил служанке мою карточку и спросил, сможет ли сэр Вильям принять меня. В этот же момент Робертс подмигнул ей и указал на боковую дверь. Ему она кивнула, а меня пригласила войти. Роберте сошел вниз, на кухню. Так я чувствовал себя в большей безопасности.

Сэр Вильям был крупный мужчина, примерно такой, как я. Вертя в пальцах мою карточку, он сказал:

«Итак, сержант, чем могу быть полезен? — Он говорил вполне дружелюбно. — Садитесь, пожалуйста».

«Пожалуй, я постою, сэр Вильям... — ответил я. — Мне хочется задать вам всего лишь один вопрос, если разрешите».

«Бога ради», — ответил он, не проявляя особого интереса.

«Когда вам стало известно, что Перкинс шантажирует леди Хедингем?»

Он стоял перед огромным письменным столом, а я — напротив. Перестав вертеть мою карточку, он замер, наступила неловкая тишина...

«Это ваш единственный вопрос?» — наконец спросил он.

Что меня удивило, так это его голос — такой же спокойный как прежде.

«Пожалуй, еще один... Есть ли у вас дома пишущая машинка?»

Сэр Вильям глубоко вздохнул, бросил мою визитную карточку в корзину для бумаг и отошел к окну. Он стоял спиной ко мне, погруженный в раздумья. Затем он резко повернулся, и, к моему удивлению, я увидел на его лице дружелюбную улыбку.

«Я думаю, нам лучше присесть», — сказал он.

Так мы и сделали.

«У меня есть пишущая машинка, которой я иногда пользуюсь, — начал он. — Смею думать, что и вы тоже пользуетесь машинкой».

«Да», — ответил я.

«И еще тысячи других людей — включая, быть может, убийцу, которого вы разыскиваете», — продолжал он.

«Тысячи людей, включая убийцу», — согласился я.

Он заметил различие в наших словах и улыбнулся. Я сказал «людей», а не «других людей». И я не сказал «разыскиваемого» убийцу. Потому что уже нашел его.

«И к тому же, — продолжал я, — на машинке был напечатан текст поздравительного послания».

«Было ли в нем что-то примечательное?» — спросил он.

«Нет, не считая того, что написано оно было эзоповским языком».

«Мой дорогой юноша, Эзоп здесь ни при чем, ведь это простое поздравление ко дню рождения — любой бы написал его так», — возразил он.

«Любой представитель вашего сословия, сэр Вильям, который знал бы вас обоих. И больше никто... Вот завтра день рождения инспектора Тотмена... («Которым он все уши нам прожужжал, черт бы его побрал», — добавил я про себя.) И если я пошлю ему бутылку виски, то молодой Робертс — это наш констебль, вы могли его видеть, он ожидает меня внизу (по-моему, я достаточно ловко дал ему понять, что я не один), — этот Робертс мог бы свободно угадать текст моего поздравления, как мог бы это сделать любой у нас в Ярде, кто знает нас обоих. А вот вы не смогли бы угадать этот текст, сэр Вильям!»

Он смотрел сквозь меня невидящим взором. Я спрашивал себя, о чем он думает. Наконец он произнес:

«Вы, вероятно, написали бы так: «Долгой жизни и всех благ, с наилучшими пожеланиями от восхищенного...»

Это было непостижимо. Во-первых, то, что он действительно обдумывал это, когда у него были более серьезные проблемы, над которыми стоило бы призадуматься, а во-вторых, что у него действительно все очень складно получилось. Это «от восхищенного» означало, что он изучил Тотмена так же, как сейчас изучает меня, и догадался, как бы я подольстил своему начальнику.

«Вот видите, — он улыбнулся, — это совсем нетрудно. И тот факт, что воспользовались моей карточкой, является сам по себе убедительным доказательством моей невиновности, не так ли?»

«Для присяжных — пожалуй, — сказал я, — но не для меня».

«Я надеюсь, что смогу убедить вас... — пробормотал он. — Так что же вы собираетесь делать?»

«Я собираюсь, разумеется, представить свою версию завтра же инспектору Тотмену».

«О! Великолепный сюрприз для него ко дню рождения. И что, по-вашему, он предпримет?»

Тут он меня поддел, причем преднамеренно.

«По-моему, ВЫ тоже знаете его, сэр», — сказал я.

«Да, знаю», — улыбнулся он.

«А также и меня, смею заметить, и любого встречного вы схватываете на лету. Но и у обычных людей вроде меня бывают внезапные озарения — ведь я сумел раскусить вас, сэр? Не правда ли? И я почти уверен, что если мы привлечем вас в качестве свидетеля и вы примете присягу, то лжесвидетельство вам будет менее по вкусу, чем признание в убийстве».

«А ВАМ — нет?» — спросил он молниеносно.

«Я считаю, — ответил я, — что есть немало людей, которых следовало бы убить. Но я — полицейский, и мои мысли не меняют существа дела... Ведь вы убили Перкинса, не так ли»?

Он кивнул, а затем произнес чуть не с ухмылкой:

«Истощение нервной системы... Любой специалист подтвердит этот диагноз под присягой».

Видит бог, человек он был неплохой. И мне было действительно жаль, когда на следующий день его нашли мертвым — он пустил себе пулю в лоб. А впрочем, что еще оставалось ему делать? Он знал, что находится в моих руках...

И Фред Мортимер умолк... Я запротестовал: он не должен был обрывать рассказ вот так, внезапно.

— Мой друг, — молвил Мортимер, — это не конец. Мы сейчас только подходим к самой волнующей части, от которой у вас волосы встанут дыбом.

— Если так, — сказал я улыбаясь, — тогда, выходит, все рассказанное вами до сих пор — не более чем вступление?

— Вот именно. Теперь слушайте. В пятницу утром, еще перед тем, как мы узнали о смерти сэра Вильяма, я пошел с докладом к инспектору Тотмену. Его не было. Никто не знал, где он. Позвонили ему домой... Теперь держитесь крепче за ножку стола... Когда привратник вошел в квартиру Тотмена, то обнаружил, что инспектор мертв...

— Боже мой! — воскликнул я.

— ...А на столе стояла откупоренная бутылка виски и рядом с ней визитная карточка. И чья карточка, по-вашему?! Моя! И что, как вы думаете, на ней было напечатано?.. «Долгой жизни и всех благ, с наилучшими пожеланиями от восхищенного...», далее следовало мое имя. Мое счастье, что со мной накануне был молодой Робертс. Мое счастье, что у него талант все замечать и запоминать. Мое счастье, что он мог подтвердить, какой формы было чернильное пятно на визитной карточке, которую я передал сэру Вильяму. И могу добавить: мое счастье, что мне поверили, когда я изложил слово в слово свою беседу с сэром Вильямом, как изложил ее только что вам. Мне, конечно, сделали официальное замечание за превышение полномочий — в сущности, справедливо. А неофициально мною были очень довольны. Естественно, мы не могли ничего доказать, и самоубийство сэра Вильяма было отнесено за счет необъяснимых. А спустя месяц меня произвели в инспекторы.

Мортимер налил себе вина в бокал и выпил, пока я переваривал эту необычайную историю.

— Теоретически, — сказал я, задумчиво протирая очки, — можно предположить, что сэр Вильям послал отравленное виски не столько с целью избавиться от Тотмена, которого едва ли стоило опасаться, сколько с целью дискредитировать вас. И полностью развенчать вашу версию убийства Перкинса.

— Совершенно верно.

— А затем, в последний момент, он понял, что дальше не сможет жить, или тяжесть его преступлений вдруг стала слишком велика для него, или...

— Что-то в этом роде. Никто никогда об этом не узнает...

Я посмотрел через стол в неожиданном возбуждении, почти в страхе.

— Помните, что он сказал вам? — произнес я, медленно воспроизводя слова сэра Вильяма, чтобы полнее вникнуть в их значение: — «Тот факт, что воспользовались моей карточкой, является сам по себе убедительным доказательством моей невиновности...» А вы сказали: «Но не для меня». И он ответил: «Я надеюсь, что смогу убедить вас». И вот как он это сделал! Ведь тот факт, что была использована ваша карточка, послужил убедительным доказательством вашей невиновности!

— Здесь несколько иное дело. Доказательством послужило то, что в его распоряжении была моя визитная карточка с особыми приметами, которая и была затем использована, а также то, что именно он совершил первое убийство. Отравивший однажды навсегда остается отравителем.

— Действительно... так... Очень вам благодарен за рассказ, Фред. И все же, — заметил я, покачивая головой, — то, что вы хотели доказать, так и осталось недоказанным.

— Что именно?

— Что в самой простейшей версии может заключаться истина. В деле Перкинса — да. Но не в случае убийства Тотмена.

— Простите, я не совсем вас понимаю.

— Мой дорогой друг, — сказал я, поднимая палец, чтобы особо подчеркнуть мою мысль, так как мне показалось, что вино малость разобрало его, — ведь простым объяснением смерти Тотмена было бы — не правда ли? — то, что вы послали ему бутылку с отравленным виски.

Старший инспектор Мортимер посмотрел на меня с удивлением.

— Но ведь я так и сделал... — сказал он.

Теперь вы понимаете, в чем состоит мое «жуткое» затруднение... Я едва мог слушать, а он спокойно продолжал:

— Я никогда не любил Тотмена, и он стоял на моем пути, но я не думал всерьез о том, чтоб убрать его, до того момента, как моя визитная карточка попала снова ко мне в руки. Как я вам уже говорил, сэр Вильям бросил ее в корзину для бумаг и повернулся к окну, и тут я подумал: проклятье, ВЫ можете позволить себе швыряться визитными карточками, но не я. Это последняя карточка, оставшаяся у меня. И если она не нужна вам, то нужна мне. И я наклонился — вполне естественно, будто завязываю шнурок на ботинке, — так, чтобы заслонить собою корзинку, потому что, конечно, вынимать оттуда визитную карточку было весьма неприлично и я не хотел быть застигнутым за этим занятием; и, только уже пряча карточку к себе в карман, я снова обратил внимание на чернильное пятно и вспомнил, что Роберте видел его. В одно мгновение у меня созрел план, простой и надежный. И, начиная с этого момента, все, о чем я рассказывал, было только подготовкой к его осуществлению...

Мортимер повертел ножку бокала в руках.

— Вероятно, я, как и сэр Вильям, скорее скажу правду, чем солгу. А здесь все было правдой: и то, как сэр Вильям узнал о дне рождения Тотмена, и то, как он угадал, что я употребил бы именно такие слова. Не думайте, что я хотел обвинить сэра Вильяма в том, чего он не совершил. Мне он понравился. Но он почти сказал мне, что не собирается ждать того, что ему предстоит. И потом, ведь он уже совершил одно убийство... Вот почему в тот вечер я незаметно пробрался к квартире Тотмена с бутылкой и оставил ее у дверей.

Он встал и потянулся.

— Ну да ладно, это было очень давно. До свидания, старина, мне пора уходить. Благодарю за угощение. Не забудьте, вы обедаете со мной во вторник. Я достал для вас бургундское...

Он осушил свой бокал и удалился, оставив меня наедине с моими мыслями...

Перевели с английского Вадим и Лариса Хазины

Триста лет спустя, или Путешествие с Яном Вермеером по городу Дельфту

Приземистые крестьянские дворы под темно-красными крышами, благодушные коровы. Одинокая ветряная мельница — она уже не машет крыльями, давно покинула ее и прекрасная мельничиха, чьи приключения некогда щедро одаривали сюжетами водевили и оперетты. Мельница пуста, безгласна и неподвижна — гостья из прошлого, которую потеснили более дешевые и более мощные электрические двигатели. И все же она упорно не покидает вершину своего плоского холма, по-прежнему несгибаемая под напором перемен, стоит на семи ветрах...

Мельницы, да белые чепцы на головах хозяек в глухих деревушках, да деревянные башмаки, а чаще похожие на них, но новейшей модели — кломпсы, отбивающие чечетку по плитам тротуаров, да красные круги сыров в витринах и молчаливые каналы, в которые смотрятся черепичные крыши. Вот, пожалуй, и все приметы буколической Голландии, все, чем сегодняшняя Голландия напоминает хрестоматийную.

Сыры, изготовляемые обладателем фарфоровой трубки, давно капитулировали перед продукцией могучего концерна «Униливер». Этот вездесущий продавец провианта не раз попадался на нечистоплотности — не только финансовой, а. и вполне вульгарной, смертельно поражавшей загадочными вирусами доверчивых потребителей.

Недавно над нидерландскими грахтами-каналами пронесся сверхзвуковой гром политического скандала, унесший в своих завихрениях престиж одного из членов королевской семьи. «Локхид» — название этого тайфуна, который зародился не в коварных океанских просторах, а в шефских кабинетах американской самолетостроительной фирмы, вознамерившейся переплюнуть конкурентов в гонке воздушных вооружений. Некоторые голландцы, сбитые с толку своей прессой, увидели в зловещей туче «Локхида» симптом некоего стихийного бедствия, свирепого, дикого и, увы, неуправляемого урагана. То, что делает «Локхид», не просто управляемо, а заранее и в мельчайших деталях — включая риск политического скандала — просчитано на компьютерах. Когда доход от сделки исчисляется миллиардами, на взятки ассигнуются миллионы. И вот уже некий принц в западноевропейской стране расстается с тремя сотнями доходных постов; при этом, правда, это не лишает его обильных заокеанских подношений, дремлющих на счетах швейцарских банков. Буря прогрохотала, ее жертвы из числа высокопоставленных особ вполне успешно зализывают раны, а «Локхид» по-прежнему торгует истребителями-бомбардировщиками, опустошая карманы налогоплательщиков.

...Справа от автострады остается Лейден — город, давший название одному из приборов электротехники тех дней, когда пребывала она еще в голубом младенчестве, — «лейденской банке». Память листает историю, и на его улицах в джинсово-велосипедной толпе мерещатся малиновые береты схоластов, суровых блюстителей средневековой учености, черные, изъеденные кислотами бархатные блузы алхимиков, прожигавших в поисках философского камня порой не только бархат, но и жизнь.

Недалеко от съезда на тихую, блеклую, немного провинциальную — особенно в сравнении с грохочущим Амстердамом — Гаагу находится Дельфт. В зеркальной глади его грахтов отражаются кирпичные стены, ставшие темно-пунцовыми от времени, ступенчатые крыши, шпили церквей, горбатые мостики, по которым когда-то степенно брели мастеровые и купцы в широкополых шляпах, а теперь деловито проносятся мамаши на велосипедах, упаковав в корзинку ребенка и кулек с продуктами. Тесно стоящие дома с высокими черепичными крышами, с белой каймой окон и дверей словно спрессованы в тонкие сандвичи: уже несколько столетии назад, когда они строились, земля здесь была дорога, и с тех пор становится все дороже. Это земля, которая отвоевана в извечной схватке с Северным морем.

Дельфт выглядит почти так, как себе представляешь голландский город. Или лучше сказать: он выглядит так, как и должен выглядеть город, в котором творил Ян Вермеер Дельфтский. Триста лет прошло с тех пор, как в верхнем этаже харчевни, выходившей окнами на рыночную площадь, набрасывал краски на холст художник, который считается третьим — после Рембрандта и Франца Хальса — в созвездии фламандских гигантов. Омытая дождем современность с ее блестящим асфальтом, бензоколонками и неоновой косметикой здесь, всего лишь в нескольких километрах от автострады, отступает перед семнадцатым столетием. Тем, кто торопится, в Дельфте делать нечего — этому городу нужен другой ритм. Ведь он остается не только единственным в своем роде памятником прошлого, но и самым голландским из голландских городов. Старая церковь, Новая церковь, Принцево подворье, замшелые городские стены и, конечно же, грахты, одетые в камень, дышат давно прошедшей эпохой.

Средние века, да и столетия, последовавшие за ними, далеко не всегда были милостивы к Дельфту. Дворцовые интриги, коварные убийства и купеческие аферы украшают, увы, его летопись куда более щедро, чем информация о деяниях творцов или ремесленников. Когда-то в городе находилась резиденция Оранской династии. Но однажды ее могущественного представителя, принца Вильгельма Молчаливого, подстерегли на лестнице Принцева подворья враги. Потомки Оранского «обиделись».на Дельфт и покинули город. А приезжему и сейчас покажут дырочки в стене подворья, оставленные роковыми пулями. Обведенные черными рамками, дырочки подновляются, чтобы не исчезли во времени улики давней драмы.

Мнения насчет того, проиграл ли город от этой драмы или нет, расходятся. Судите сами — если бы принц остался жив, если бы убийцы не «испортили настроения» его потомкам, Дельфт вполне мог стать голландской столицей. И тогда, наверное, город не застыл бы в семнадцатом веке. И вряд ли ступенчатые крыши столь спокойно, в вечном удивлении гляделись в зеркало грахтов. Сегодня Принцево подворье — музей, собравший свидетельства 80-летней освободительной борьбы Нидерландов против испанского владычества. В стенах Принцева подворья каждый год проводятся выставки картин старых фламандцев.

Конечно, мысль о том, что индустриализация, быстрое наступление современной архитектуры «испортили» бы Дельфт, достаточно одностороння. Любуясь стариной, стоит представить, как неудобно обитать в промозглых стенах, в клетушках под скошенными потолками. Или жить в домах с маленькими, крутыми, разваливающимися от ветхости лестницами, даже без проточной холодной воды в этом городе на воде...

И все же было бы обидно, если бы под натиском «Униливера» или другого всемогущего концерна исчез удивительный этот город, знакомый многим людям во многих странах по репродукциям полотен Яна Вермеера. Просто сказать, что Дельфт демонстрирует голландское прошлое, — сказать не все. Дельфт сохранил для современника образы далекого от нас времени, вдохновлявшие живописцев большой школы. Наверное, так же, как Суздаль и Владимир, волжское раздолье и зубчатые стены русских кремлей оказывали могучее воздействие на художественную мысль в нашей стране.

...Грахты в Дельфте, которые кажутся столь задумчивыми, на самом деле были проложены из острой экономической необходимости. В них угадывается суровая строгость рачительных хозяев. Но в том-то и секрет: целесообразное почти всегда красиво,

И сегодня путник готов часами наблюдать, как расплываются в легких волнах силуэты домов, как прихотливо меняют они свои очертания, становясь как бы нематериальными и в то же время «картинными», готовыми перейти на холст или лист бумаги… А может быть, схожими были и ощущения Яна Вермеера?

Где же он жил в Дельфте? Где создавал свои удивительно спокойные, гармоничные, «тихие» картины? А жил Вермеер в центре Дельфта, на площади Старого рынка, в самой гуще и сейчас шумного торжища. Здесь можно отыскать табличку, на которой написано: «Тут стоял дом Мехелен, где в октябре 1632 года родился художник Ян Вермеер».

Отец его был трактирщиком, а «дом Мехелен» — харчевней, которую охотно посещали и покупатели, и ремесленники, и торговцы сырами, малосольной — «зеленой» — селедкой, деревянными кломпсами и сине-белой дельфтской посудой... Вермеер стоял у холста с палитрой в руке, а снизу, из харчевни, доносились громкий смех и стук цинковых кружек по некрашеным столам. После базарного дня (сейчас это пятница) наступало затишье «мертвого сезона», гостей становилось меньше, и хозяин харчевни торговал картинами и шелковыми тканями. Вермееру было двадцать, когда он женился на девушке из деревни Схиплейден — ее звали Катерина Больнес. Она родила Яну одиннадцать детей. Представьте себе: одиннадцать детей в жилище над шумной харчевней да сверх того вечное безденежье.

В очень немногих сохранившихся документах, повествующих о жизни живописца, рассказывается, что Вермеер часто отдавал свои картины в залог старьевщику или булочнику, чтобы получить хоть какие-то средства к существованию. Когда же к нему приходил покупатель, в мастерской художника порой ни одной картины не оказывалось. Однажды некто Бальтазар де Монкони, француз, любитель искусства, путешествуя по Голландии, забрел в Дельфт я, наслышавшись о Вермеере, заглянул в мастерскую художника. Картин там не оказалось, смотреть и покупать было нечего. Деловой француз записал в своем дневнике: «В Дельфте я видел живописца Вермеера, у которого не было ни одной своей работы; зато одну из них мне показали у местного булочника, заплатившего за нее 600 ливров, хотя она изображала лишь одну фигуру, ценою, на мой взгляд, не более, чем в шесть пистолей».

В доме Мехелен созданы были, пожалуй, самые «тихие» полотна, которые когда-либо писались в Дельфте, да и во всей Фландрии. Полотна, которые изображают самые обыденные вещи: комнату с одной, редко с двумя фигурами. Женщина, ожидающая ребенка, стоит около стола, держа в руках письмо, — жена Вермеера позировала ему для картины «Читающая письмо». Молчаливая картина, но с какой простотой и убедительностью поведано художником о великом кануне рождения новой жизни... Чем больше шума на первом этаже, в харчевне, тем спокойнее его картины.

Ян Вермеер не был свидетелем или участником громких событий. Из Дельфта он почти не выезжал. Писал медленно, трудно. Вступил в гильдию Святого Луки, объединявшую художников. По-видимому, он пользовался уважением коллег, потому что дважды — в 1663 и 1670 годах — они избирали его деканом гильдии. Из окна мастерской виднелась Новая церковь. На кладбище возле нее, как гласит запись в приходской книге, похоронили художника 15 декабря 1675 года. Ему было немногим более сорока лет. Его близким не хватило денег на каменную плиту. Могила великого живописца осталась неизвестной потомству.

Две его картины рассказывают о городе, в котором он родился. Это прежде всего знаменитый «Вид Дельфта». Большая часть неба затянута тяжелыми облаками. Со стороны зрителя — берег грахта с желтым песком. Кумушки судачат спозаранку: часы на башне показывают десять минут восьмого. Баржа, у которой стоят купцы в плащах и черных широкополых шляпах: вот-вот они дадут знак шкиперу, и судно неспешно отвалит от причала. В водах канала играют тени города. Ворота в городской стене, шпили, печные трубы, колокольни двух церквей — Старой и Новой, а за ними — разгорающийся день. Солнечные лучи, кое-где пробив тучи, уже жгут черепичные крыши — они кажутся оранжевыми рядом с черно-красным кирпичом городских ворот.

Ян Вермеер работал над этим полотном многие месяцы. Он был удивительно точен, и потому и сейчас легко «входишь» в его Дельфт воскресного утра 1661 года...

Триста с лишним лет спустя входишь в сырое утро на берегу, с перезвоном церковных колоколов, с запахом рыбы и воды, под ясный и острый свет...

Вермеера называли волшебником света: почти на всех полотнах-портретах есть окно, из которого льется этот свет. И ответом ему внутренний свет на лицах.

Вот «Девушка с кувшином молока» — служанка или крестьянка семнадцатого века. Тонкой струйкой льется молоко в глиняную кастрюлю. В корзине — хлеб, такой свежий, с хрустящей корочкой... И снова, казалось, ничего не происходит в этом «кадре» из далекой жизни. А за окном угадываются улица, разгулявшийся день...

За несколько месяцев до смерти Ян Вермеер взял в долг тысячу гульденов. Наверное, он позаимствовал их у старьевщика. Во всяком случае, известно, что семья художника еще долго оставалась должна этому человеку около 600 гульденов. Великий художник ушел из мира, а современники вспоминали не образы, созданные им, а лишь то, что он так и не смог свести концы с концами... И картины его вскоре были почти забыты — забыты на два века.

Лишь в XIX столетии Вермеер узнал второе рождение.

Случилось это так: французский критик Торе однажды увидел в гаагском музее Маурицхейс картину, о которой он написал в «Газетт де бо арт»: «В Маурицхейсе всех посетителей берет в плен прекрасный и своеобразный ландшафт, запоминающийся и художнику, и знатоку картин. Это вид города, набережной со старинными воротами, зданиями, у коих разная архитектура. Стены садов, деревья. Дальше спереди — канал, кусочек берега и несколько фигур... Поскольку я не знал, кому я должен приписать эту картину, я сверился с каталогом: «Вид Дельфта со стороны канала написан Жаном ван дер Меером ван Дельфтским». Стой, сказал я себе, вот один из тех, кого мы: во Франции не знаем и кто заслужил, чтобы его узнали».

«Улица в Дельфте» — еще одно «путеводное» полотно Вермеера; на картине богадельня — старый дом, женские фигуры в ясном свете. Показалось, что я узнал этот дом — приземистое здание из красного кирпича с белыми прямоугольниками окон и дверей, удивительно знакомое по этой картине. А ведь еще при жизни Вермеера богадельню снесли, чтобы построить зал для. гильдии Святого Луки. Но такова сила искусства — частное возвращается в жизнь, становится типическим, из детали вырастает явление.

Я покидаю Дельфт в вечерние часы. Конечно, по сравнению с эпохой Вермеера здесь многое изменилось. И все-таки хотя и не реалии, а скорее атмосфера города переносит нас во времена, когда жил художник, с теплым чувством узнавания, приобщения обнаруживаешь в сумрачном винном погребе «реквизит», знакомый по полотнам Вермеера, — медные котлы, светильники, ковры, скамейку под окном.

За рыночной площадью до сих пор находится лавка булочника. Та самая, в которой Вермеер закладывал свои картины. И те же грахты, водные его улицы, по которым тихо плывет Дельфт, окунаясь под порывами холодного ветра в их зеленоватые волны.

Николай Полянов

Макукины древней Москвы

За последние полтора века в Москве найдено около ста кладов старинных монет. В основном это глиняные кубышки с русскими деньгами. Кладов западноевропейских монет известно всего два. В одном было 1250 германских серебряных денариев XI века, в другом — 15 шведских медных монет начала XVIII века. Но оба эти клада были распроданы еще до революции, и до нас дошли лишь сведения о том, что они существовали.

...Сенсация началась по всем кладоискательским канонам — «лопата наткнулась па что-то твердое». Правда, в данном случае «лопатой» был ковш экскаватора, рывшего строительный котлован в Ипатьевском переулке. На глубине шести метров он отрыл позеленевший медный котел. В нем было 3398 серебряных монет, отчеканенных главным образом в Испанской Америке в XVI — начале XVII века.

...Но на этом событии, уникальном самом по себе, сенсация не кончилась.

Через два года после этой находки в отделе нумизматики Государственного Исторического музея раздался телефонный звонок. Один из руководителей строительного управления, производившего работы недалеко от станции метро «Коломенская», сообщил, что студенты из стройотряда МЭИ во время расчистки стен траншеи «наковыряли» какие-то древние монеты — неправильной формы, «с гербами и крестами».

...Это казалось невероятным, но через полчаса мы с изумлением рассматривали точно такие же монеты, какие были найдены в Ипатьевском переулке, — серебряные пиастры XVII века, отчеканенные испанцами в Америке. Осмотр места находки показал, что клад попал сюда недавно. Как это произошло, установить было несложно. Строительная площадка, расположенная в пойме Москвы-реки, нуждалась в основательной подсыпке грунта. И вот где-то в историческом центре Москвы (где точно, к сожалению, установить не удалось) экскаватор «зачерпнул» медный сосуд с монетами и погрузил его на машину. В Коломенском самосвал ссыпал клад вместе с землей и мусором, и по нему, растаскивая монеты, не один раз прошлись бульдозеры, которые нивелировали грунт. Потом насыпь утрамбовали. Через некоторое время экскаватор, который прокладывал траншею для теплотрассы, зацепил край широко разбросанного клада и выбросил часть монет в отвал. Но до тех пор, пока студенты не занялись зачисткой стен траншеи, ни одна монета так и не была замечена.

В тот же день мы приступили к работе. До сумерек удалось выкопать еще 196 монет и помятый обломок медного сосуда. На следующее утро раскопки возобновились. Плотно спрессованный грунт, который на три четверти состоял из дробленого кирпича, ни лопате, ни лому почти не поддавался. Работа продолжалась несколько дней. Общий ее итог — два обломка медного сосуда и 1209 монет.

А ведь до находок этих кладов счет подобным монетам в крупнейших музеях мира шел в лучшем случае на десятки!

Чем же знамениты эти пиастры? Почему столь редки они в нумизматических коллекциях, хотя, по подсчетам специалистов, их было отчеканено... несколько миллиардов. И наконец, как сохранились они в таком количестве в земле древней Москвы?

Ответы на все эти вопросы скрыты в сложных переплетениях исторических, политических, социальных событий тех далеких веков, когда чеканились пиастры.

Первое, что поражает в найденных монетах, — их внешний вид. Они грубы, неправильной формы, надписи на них неразборчивы — и не потому только, что стерты временем. Дело в том, что заготовки для монет отрубались от цельной серебряной полосы и чеканились вручную — с помощью молотка и пары штемпелей. В Америке, видимо, поэтому их и назвали макукинами: считается, что это название происходит от арабского прилагательного «макук» — «неправильный».

Первые макукины были отчеканены в 70-х годах XVI века.

...В это время Испания стала крупнейшей колониальной державой мира.

В Новом Свете конкистадоры обнаружили богатейшие месторождения золота и серебра. Единый рудный массив, протянувшийся вдоль западных берегов континента от Сьерра-Невады до Южного тропика, оказался целиком в руках испанцев. Разработка копей началась сразу же после завоевания. По подсчетам академика В. И. Вернадского, за 54 года, прошедшие со дня открытия Нового Света, количество серебра в Европе увеличилось вдвое.

До конца 30-х годов XVI века американское серебро отправлялось в Испанию в слитках. Потребность развивавшихся колоний в монете, необходимость упорядочить учет постоянно растущего производства и вывоза драгоценных металлов вызвали к жизни указ Карла I от 11 мая 1535 года, который санкционировал открытие монетного двора в городе Мехико. В апреле 1536 года новое предприятие выпустило первую продукцию из местного серебра.

Американское серебро было поистине «золотой жилой» Испании. Чтобы оградить природные богатства Нового Света от посягательства иноземных конкурентов и поставить под контроль вывоз драгоценных металлов, испанские власти ввели строжайшую монополию на торговлю со своими заокеанскими владениями. Доступ иностранным судам в территориальные воды американских колоний был закрыт еще в самом начале XVI века. Испания, казалось бы, должна «распухнуть» от золота, серебра, драгоценностей. Но драгоценные металлы, в огромных количествах поступавшие из-за океана, только создавали видимость процветания. Страна, не заботившаяся о собственном производстве, но тратившая баснословные средства на удовлетворение своих потребностей за счет импорта, была обречена на то, чтобы стать лишь перевалочным пунктом на пути драгоценных металлов.

По свидетельству русских послов П. И. Потемкина и С. Румянцева, испанцы «в иные земли для купечества мало ездят, потому что из всех земель привозят к ним товары всякие, которые им надобны, а у них за те товары золото и серебро емлют и на масло деревянное меняют и на гишпанское вино и на лимоны... А больше всех в государстве их промысл чинят галанские земли купецкие люди и живут домами в городах испанских».

Результатом притока в Европу дешевого американского серебра явилось понижение его стоимости. А поскольку серебро выступало в роли всеобщего эквивалента, это вызвало рост дороговизны. «Революция цен», как принято называть это явление, усугубила разорение Испании. С каждым годом ее жители были вынуждены отдавать за одни и те же товары все большее количество золота и серебра. Таким образом, именно драгоценные металлы, которыми испанцы наводнили Европу, стали первопричиной полного оскудения страны.

...И именно эта ситуация объясняет, почему из миллиардов серебряных макукин, «приплывших» из Америки в Испанию, до нашего времени дошли лишь единицы.

Век этих монет был чрезвычайно короток. Испании надо было покупать, покупать, покупать — все и немедленно. Но макукины не вызывали доверия у европейских купцов. В архивах есть немало документов о судебных тяжбах, которые возникали из-за того, что обвиняемый хотел расплатиться с истцом «таляром ишпанским обрезаным». Поэтому каждое государство переплавляло макукины на своих монетных дворах и из этого серебра чеканило собственные деньги.

Но как же все-таки попало такое количество макукин в Москву?

Вначале появилась весьма заманчивая гипотеза... Макукины перевозились галионами испанской «серебряной армады».

В пути армаду подстерегали всевозможные опасности — не только штормы и рифы, но и французские, английские, голландские, португальские пираты... Так, может быть, «наши» клады попали в Москву не без помощи какого-нибудь «джентльмена удачи» и именно поэтому московские макукины миновали европейские монетные дворы?

Но от этой гипотезы пришлось отказаться — в обоих кладах были обнаружены монеты, отчеканенные и в самой Испании. Следовательно, клады «прошли» через метрополию. И скорее всего макукины попали в Москву следующим образом...

Итак, золото и серебро все больше и больше ослабляли экономическую мощь Испании. А на первые места в ряду мировых держав постепенно выдвигались ее главные соперники — Голландия, Англия и Франция.

Голландия, став «морским извозчиком № 1» тогдашнего мира, всеми правдами и неправдами захватывала ранее освоенные рынки и прокладывала новые морские и сухопутные торговые пути. Оттеснили голландские купцы и англичан — своих конкурентов на российском рынке. В 1624 году, например, они ввезли в Россию товаров на 2 миллиона талеров.

Скорее всего именно голландцы и доставили в Москву макукины. Косвенно это подтверждается еще и тем, что в Ипатьевском переулке, где был найден один из кладов (и откуда вполне мог быть вывезен другой), в XVII веке находилось голландское посольство.

Когда же попали макукины в Россию? Установить это можно довольно точно. «А итти от гишпанские земли... до Западные Индии, — как писали П. И. Потемкин и С. Румянцев, — на кораблях окияном девять недель благополучным ветром». Столько же времени занимал и обратный путь. Из Испании в Голландию можно было попасть за две-четыре недели. Примерно столько же времени нужно было затратить на дорогу в Московию. Таким образом, путь макукин из Америки в Москву мог продолжаться в худшем случае полгода. «Младшие» же монеты обоих кладов датируются 1629 годом. Следовательно, макукины попали в Москву не позже 1630 года.

Но те, кто привез их, опоздали...

В Московском государстве любой человек мог в неограниченном количестве сдавать иностранные деньги на монетные дворы в обмен на русские. Но в 1626 году это было запрещено. То ли «гости» не знали этого, то ли решили, что указ этот быстро отменят, — так или иначе они припрятали свое богатство до лучших времен.

...И пролежали макукины — свидетели эпохи освоения Нового Света — в земле древней Москвы до наших дней, не принеся пользы своим владельцам, но обогатив историческую науку.

А. Беляков, научный отрудник Государственного Исторического музея

Голубые горы марунов

«Гостеприимный» Кингстон

И миграционный чиновник в аэропорту Кингстона со скучающим видом берет мой паспорт с четко выведенными золотыми буквами «СССР» и вдруг начинает его с любопытством рассматривать — будто музейный экспонат вертит он паспорт в руках, а потом очень серьезно спрашивает:

— Сэр, вы действительно из России?

— Да, сэр, действительно из Советского Союза.

— Надо же, впервые за семнадцать лет службы вижу такой паспорт.

— Надеюсь, не в последний, — осторожно пытаюсь отшутиться, не зная, что намеревается предпринять этот строгий полицейский.

В самом деле, я почти два года ждал визу на Ямайку, наконец получил ее, и было бы обидно вновь услышать уже знакомый отказ. Но полицейский неожиданно улыбается:

— Дай бог, чтоб это был действительно не последний советский паспорт. Пожалуйста, сэр, проходите. Хорошего вам отдыха на Ямайке. Уверен, вы останетесь довольны...

И, даже не поискав въездную визу, шлепнул штампик о прибытии на первое же свободное место в паспорте: сотни тысяч туристов со всего света приезжают на Ямайку, так почему бы не разрешить въезд и советскому? Выйдя из здания аэровокзала, я сел в такси и поехал в город.

Первый урок из истории страны любой человек, попадающий на Ямайку, получает уже по дороге из аэропорта в город. Через каких-нибудь десять минут езды справа от шоссе, забитого машинами всевозможных марок, появляются серые, тяжелые, кирпичной кладки стены старинного английского форта. Обвитые плющом, они кое-где зияют провалами, сквозь которые видна широкая бухта и море до самого горизонта. Длинная и узкая, как меч, коса Палисадос, на острие которой расположены аэродром и форт, исстари была приспособлена для наблюдения и отражения атак непрошеных пришельцев. И хотя далеко не всегда оборонительные укрепления выдерживали натиск неприятеля, сооружению их уделялось большое внимание. Сегодня эти бастионы ушедших времен — свидетели бурных событий, которые переживал остров с самого момента его открытия.

5 мая 1494 года каравеллы Христофора Колумба «Нинья», «Сан-Хуан» и «Кардере» после двух дней плавания от берегов Кубы достигли неведомой земли. Увидев ее, он воскликнул, пораженный красотой голубых в тумане гор: «Похоже, что земля касается неба!» Об этой стране кубинские индейцы говорили ему как о сказочно богатой золотом. Колумб назвал вновь открытый остров именем Фердинанда-и-Изабеллы.

На Ямайке, как и на других островах Вест-Индии, обитали индейцы араваки. Они выращивали маниоку, сладкий картофель, кукурузу, табак. И были счастливы на своей земле. Горе пришло с появлением испанцев. За полтора века их господства на Ямайке (это индейское имя, означающее «земли ручьев», вытеснило название, данное острову Колумбом) араваки были почти полностью истреблены. Завоеватели оставили после себя лишь небольшой поселок Севилья-Нуэва на северном побережье, превратив остров в базу снабжения испанских экспедиций на Американском континенте. Позднее, в 1534 году, появилась новая столица — на месте нынешнего города Спаниш-Таун.

В начале же XVI века испанцы начали ввозить на Ямайку рабов из Африки для работы на плантациях сахарного тростника, индиго, табака и какао, принадлежавших белым колонистам. Со временем к острову пришла мрачная слава одного из крупнейших центров работорговли в Новом Свете, причем наибольшего развития она достигла с приходом сюда англичан: миллион черных невольников был продан на Ямайке, большинство из которых осело на острове.

Захват Ямайки Англией произошел в 1652 году, когда британская эскадра под командованием адмирала Уильяма Пенна, посланная Кромвелем для завоевания Санто-Доминго, натолкнулась на активное сопротивление испанцев. Адмирал решил взять реванш на Ямайке. Три года спустя он высадил на ее южном побережье большой десант, и малочисленный испанский гарнизон вынужден был капитулировать. А через пять лет Мадридский договор окончательно закрепил права Англии на Ямайку. Вскоре после этого и возник тот самый форт, что первым встречает человека, приехавшего в страну.

...Кингстон особенно красив ранним утром, пока жаркое солнце еще не обесцветило красок, не смазало мягкие контуры особняков и улиц. Сквозь утреннюю пелену тумана над заливом город смотрится, как постепенно проявляющийся негатив. Силуэты небоскребов выглядят аппликациями на фоне голубого до синевы неба и голубых гор, которые так и называются Блу Маунтин. — Голубые горы. Впрочем, не только поэтому Кингстон в общем-то мало похож на другие столицы Латинской Америки. Здесь еще преобладают провинциально тихие улочки со старыми, невзрачными домами. Правда, рядом с отелями «Пегасус» и «Шератон» уже выросло несколько многоэтажных зданий, в которых разместились конторы крупнейших международных банков и компаний. Это новый центр столицы, Нью-Кингстон. Здесь чисто, чинно и, естественно, безумно дорого: человеку даже среднего достатка тут просто нечего делать — все рассчитано на богатых туристов. Западная часть столицы — полная противоположность. Невысокие, в основном одноэтажные деревянные дома на кирпичном фундаменте, редкие деревца за самодельной оградой, грязные улицы, маленькие магазинчики и бары — так выглядит этот район бедняков и безработных.

Я много бродил пешком по Кингстону и наблюдал то, чего никогда бы не смог увидеть, разъезжая в машине. Видел, как заискивающе приглашают продавцы в Нью-Кингстоне зайти в магазины, и слышал откровенно издевательское ворчание туриста-американца: «Нам черномазые надоели у себя в стране, здесь нас интересует только море и экзотика». Видел, как тщетно стараются кустари сбыть эту самую экзотику в виде искусно выполненных ритуальных масок из ценного дерева, шляп из пальмовых листьев, раскрашенных соломенных фигурок индейцев, до блеска отполированных океанских ракушек и много другого.

Видел и совсем безрадостные сценки: нищих, ковыряющихся ранним утром в мусорном бачке; бездомного парня с перепачканным известкой лицом, который украдкой стелил себе в подъезде дома мешок из-под цемента, устраивая постель; темнокожих тоненьких девчонок, ожидавших неподалеку от отелей богатых толстяков, которые приезжают сюда развлечься; парней, карауливших в темных переулках тех же туристов, чтобы ограбить их.

К сожалению, все эти язвы на теле молодого независимого государства еще остаются. Надо понять: лишь в 1962 году страна получила независимость после многих веков колониального рабства. За неполных пятнадцать лет она многого добилась на пути самостоятельного развития, но цепи экономической зависимости еще не до конца разорваны. Проявляется это прежде всего в присутствии на Ямайке крупных межнациональных монополий, грабящих ее природные богатства. В необходимости тратить огромные средства на импорт и обычных потребительских товаров, и продуктов питания, и нефти, машин, оборудования. В доставшейся от прошлого большой армии безработных или полубезработных, которые государство пока еще не в состоянии обеспечить постоянный заработок. Однако уже сейчас отчетливо видно, что старое уступает свои позиции и ростки нового упрямо пробивают себе дорогу.

Маруны — горская вольница

...Готовясь к поездке на Ямайку, я составил себе примерный перечень того, что хотел бы увидеть. Конечно, планировал посетить как можно больше мест, чтобы иметь полное представление о стране, ее буднях, заботах и планах. От чего-то из-за нехватки времени пришлось отказаться. Но в первый же день пребывания в Кингстоне я обратился к властям с просьбой послать телеграмму в одну из двух общин ямайских горцев-марунов с тем, чтобы посетить ее.

Ответ пришел довольно быстро: меня приглашали несколько дней погостить у марунов общины Аккомпонг. Свыше тысячи человек живет здесь, высоко в Голубых горах, за двести с лишним километров от Кингстона, по своим строгим, устоявшимся веками законам. Почти невероятную историю происхождения марунов я слышал не раз и, пока мы карабкались на легковушке по узкой гравийной дороге все выше и выше в горы, вновь вспомнил ее.

Маруны — это этнографическая группа людей, чья история восходит к тому времени, когда Ямайка была еще испанской колонией. Примерное значение этого слова — «люди, живущие вдали от вех». Собственно, так оно и было. Нередко невольники, привезенные на Острова из Восточной Африки, убегали в горы, туда, где затаились уцелевшие от истребления индейцы аравакн. Позже, когда разгорелись колониальные распри между Испанией и Англией за право владеть островом, к марунам присоединились новые тысячи беглых рабов, с оружием ушедших в горы.

Так зарождалась горская вольница, существование которой стало бельмом на глазу у английской колониальной администрации Ямайки. Со временем появились целые деревни марунов, тщательно ими охранявшиеся, со своим натуральным хозяйством, с выборными вождями, которых на английский манер называли «полковниками») с собственным кодексом чести и укладом жизни. Это были воинственные храбрые люди, готовые до конца сражаться за обретенную свободу.

А попыток отобрать ее предпринималось немало. Но десятки английских карательных экспедиций так и не смогли подняться высоко в горы: маруны всякий раз останавливали их продвижение, устраивая засады, заманивания в хитроумные ловушки. Их союзниками были непроходимая дикая сельва и партизанская тактика ведения борьбы. Сами же маруны нередко нападали на плантации колонистов и армейские казармы, всякий раз напоминая англичанам о том, что лучше бы их оставить в покое...

Однако война все же вспыхнула. В 1732 году у северо-восточного побережья Ямайки, у подножия Голубых гор бросила якорь целая эскадра. Матросы, из которых многие прошли школу флибустьерства, жаждали приключений и рассчитывали на легкую прогулку в горы. Но добраться до марунов они так и не смогли. А в одном из боев карательная экспедиция, тащившая с собой даже пушки, была почти полностью перебита марунами, вооруженными лишь легкими мушкетами.

Лондонские власти вышли из себя. На покорение марунов были брошены регулярные войска с артиллерией, но и их ждало поражение: жители гор не подпустили солдат даже близко к своим деревням. Тогда-то англичане и вынуждены были пойти на невиданный по тем временам шаг: в январе 1738 года непокорным и непокоренным горцам был предложен... мирный договор. Его подписали вождь марунов легендарный Куджо и от имени английского короля губернатор Ямайки. Почти за столетие (!) до отмены рабства общины марунов Ямайки, этого центра работорговли, получили право на свободу и самостоятельность. Ежегодное празднование этого события происходит и поныне. Некоторые даже называют его «марунским рождеством».

Все это далекая история, ибо сейчас маруны — равноправные граждане независимой Ямайки, хотя и сохранившие часть завоеванных ими когда-то привилегий. О событиях прошлого я многое узнал из книг, А вот какие они, маруны, как живут сейчас — мне и предстояло узнать в этих редко рассыпанных на крутых каменистых склонах домишках, что так неожиданно появились перед глазами.

«Полковника» Мартина Лютера Райта, вождя марунов общины Аккомпонг, в поселке не оказалось. Он работал в поле, и нам посоветовали пойти к Бените Коули, вдове прежнего вождя и руководительнице местных женщин. Ее большой, приметный дом, сложенный из дикого необработанного камня, находился совсем рядом. Первое, что бросалось в глаза, деревянный желоб, спускавшийся с оцинкованной крыши к цементному резервуару: дождевая вода в этих краях — на вес золота. У двери висела огромная клетка с большим ярким попугаем, картаво переговаривавшимся о чем-то — видимо, обсуждалось наше появление — со своим вольным приятелем на соседнем перечном дереве. Хозяйка дома — немолодая симпатичная женщина — без лишних вопросов пригласила нас в дом и предложила отдохнуть с дороги.

— Поесть я сейчас приготовлю. Если не возражаете, зажарю козленка с бананами. Но могу предложить и боа... — сказала она на несколько странном английском и тут же ушла на кухню.

От змеиного мяса мы дружно отказались, по крайней мере до следующего обеда — слишком уж много экзотики для одного дня — и вышли на просторную веранду, где стояли деревянные кресла-качалки. Со всех сторон сгрудились высокие дикие горы, кое-где выжженные ровными квадратами под поля. А здесь, на склоне долины, нас окружали тенистые пальмы, эвкалипты и бананы, кофейные и хлебные деревья с неправдоподобно большими круглыми плодами. И птицы. Сотни разноцветных порхающих комочков образовали такой оглушительный оркестр, что казалось, поет и стрекочет все вокруг — и дома, и деревья, и горы, и сам воздух.

Но вот возвращается хозяйка и, усевшись в кресло, чтобы скрасить ожидание обеда, начинает неторопливый рассказ:

— Вот уже шестьдесят лет живу на свете, бывала и в Кингстоне, и на самом западе острова в Лусеа, но лучше наших мест не видела. Конечно, жить было нелегко, особенно когда у тебя дети мал мала меньше и нужно с утра до вечера работать в поле. Но что поделаешь... Ведь если не полить землю потом, то ни сахарный тростник, ни бананы, ни дашин (1 Дашин — клубневые растения, похожие на картофель.), ни перец, ни кокосовые орехи сами не вырастут...

Веранда постепенно заполнялась гостями. Люди идут побеседовать с невиданным здесь гостем из далекой-далекой таинственной Советской страны, не ожидая приглашений. Похоже, такого понятия тут вообще не существует. Коротко поздоровавшись, усаживаются, где и как придется, и немедленно вступают в разговор. Впрочем, ведут себя степенно, даже немножко чопорно, говорят долго и сосредоточенно, как если бы решались мировые проблемы. Когда же хотят дополнить или поправить кого-то, этому предшествует почти парламентский набор словесных реверансов. Несколько раз на веранду выглядывает дочь Бениты, знаками показывая, что обед готов. Какое там! О нем все давно забыли. Куда важнее поведать гостю о своем житье-бытье. Пусть и у него на родине узнают о марунах. Так было в самый первый вечер, так было и в последующие дни.

...Как-то Бенита Коули вновь заговорила о своих детях — тема эта среди марунов очень популярна. Очевидно, потому, что понятие семьи здесь свято. Ревнивые, недоверчивые и гордые маруны живут довольно замкнуто, а семья в их представлении — это мир, покой, любовь... И главное в ней — дети. Причем не только свои, но и приемные, от бедных или городских марунов, от умерших родственников или из многодетных семей. Так вот, прервав рассказ Бениты, один из очередных гостей начал пространно извиняться, а затем сделал одно маленькое, но, как он считал, очень важное дополнение. Оказывается, в доме нашей хозяйки воспитывалось тридцать пять детей, из которых лишь десять были ее собственными.

— И все они вышли в люди, стали врачами, учителями, нянями, один даже служит полицейским, — с гордостью за хозяйку закончил он и обвел взглядом собравшихся, словно ожидая возражений.

...Днем поселок пустел. Дети уходили в школу — длинное одноэтажное здание барачного типа, внутри разгороженное деревянными перегородками на классы; взрослые — на свои участки. Оставались лишь совсем пожилые и полицейские. Один из них — невысокий, плотный, в белой рубашке и синих шортах тридцатилетний Эдвард Роу был моим постоянным собеседником и компаньоном в прогулках. Он закончил школу второй ступени (примерно наша десятилетка) и школу сержантов в столице, что считается у марунов довольно высоким уровнем образованности.

Мистера Роу, казалось, распирали вопросы о нашей стране. И неудивительно: кроме того, что Москва — столица СССР, ничего больше о нас мой собеседник не слышал.

Зато когда разговор переходил на жизнь его поселка, мистер Роу был на высоте: он знал всех н вся, обо всем готов был говорить часами, коротая время до вечера, когда возвращаются с полей люди и заканчивается его дежурство.

О «полковнике» Райте Эдвард Роу отозвался как о самом уважаемом человеке в общине. Избранным на этот пост может быть человек старше восемнадцати лет, примерный семьянин, образованный и независимый в материальном отношении от других членов общины, не судимый и... не жестокий. Истории о марунах сыпались из моего собеседника, как из рога изобилия. Традиций, которых они придерживаются, множество. Скажем, и по сей день маруны бесплатно помогают друг другу строить дома, а на различные сходки, праздники, суд над неправым или похороны их созывают сигналом из рога горного козла.

— Причем если даже марун нарушил закон, — важно и многозначительно говорит полицейский, — но не совершил убийства, никто не может войти в его дом и арестовать нарушителя. Сначала надо поговорить с «полковником», а уж он позовет к себе провинившегося.

Кстати, от мистера Роу я наконец узнал, почему поданная в первый вечер — где-то около полуночи — козлятина с бананами была совершенно пресная.

— Это же был праздничный ужин, — искренне удивился он моему непониманию. — А раз так, то соль в блюдо не кладут, чтобы люди не забывали о днях борьбы с англичанами, когда не было времени готовить еду в сельве и ели на ходу, что придется.

Под вечер мы чопорно прощались и расходились по домам. Иногда он заглядывал на веранду к Бените Коули и тихо сидел на ступенях, как на посту. А в последний вечер даже решился дополнить «полковника» Райта, когда тот с сожалением говорил о том, что община уменьшается: маруны уходят в города.

— Нет, не иссякнет наша община, — горячо возразил Эдвард Роу. — Вернутся на землю ушедшие. Здесь начиналась свобода всей Ямайки — разве можно забыть об этом?..

Провожали нас все, кто был в поселке. Принесли связки бананов и ведра синеватых маленьких, но удивительно сладких яблок. Они лежали в машине прямо на сиденье как напоминание о доброте и сердечности марунов, для которых нет на свете ничего лучше родных Голубых гор.

В. Верников

Аду-домба по воскресеньям

…Кумар и Равана стояли посреди площадки, а судьи подталкивали их друг к другу. Кумар и Равана сделали по шажку, взглянули друг на друга, рванулись вперед и... сшиблись лбами. Раздался стук — как и должно, если столкнутся лбами два барана. Кумар и Равана действительно бараны. Но бараны бойцовые, участники традиционной борьбы аду-домба в деревне Сигентур на Западной Яве...

...Упорство барана было замечено людьми давно. Понятие «овечья кротость» применительно к мужской половине этого вида прочно и давно заменено понятием «баранье упрямство». Баран даже не пытается обойти препятствие, он сделает все, чтобы устранить его — столкнуть, отбросить, прошибить. Применяет он для этого самое мощное свое орудие: широкий лоб и мощные рога. Не зря, очевидно, в древности тарану, которым пробивали ворота осажденных крепостей, придавали вид бараньей головы. И называли, кстати, «бараний лоб».

На Западной Яве в краю Тасикмалайя, населенном сунданцами, аду-домба — баранья борьба — процветала еще в те времена, когда господствовал здесь индуизм. Поэтому до сих пор у бойцовых баранов имена взяты из древнеиндийских эпосов «Рамаяна» и «Махабхарата»: Рама, Равана, Кумар. Но аду-домба появилась, наверное, еще раньше: тогда предки сунданцев верили, что жестокие духи «оном» требуют крови, схваток, побоищ. И вместо того чтобы бороться на поединках самим, люди предпочли стравливать баранов.

Давно древние верования сменились индуизмом, индуизм — исламом, но аду-домба по-прежнему не теряет поклонников. Любители ее даже объединены в «Организацию Спортивного Искусства Борющихся Баранов». Она-то и устраивает по воскресеньям в деревне Сигентур самую знаменитую аду-домбу.

Прежде чем выпустить бойцов на поединок, судьи проверяют у них зубы, длину и толщину рогов, ощупывают тело. Тем временем молодые члены «Организации», чтобы зрители не скучали, показывают свое искусство в силат-хибуране — яванской борьбе. Мелкие букмекеры-жучки, не теряя времени, начинают принимать у болельщиков ставки: когда борьба достигнет сильного накала и страсти разгорятся, ставки вырастут. Стоит только поднять руку и пальцами показать: сколько.

Зрители рассаживаются с трех сторон небольшой, усыпанной песком площадки. С четвертой разместилось шумное стадо молодых любопытных барашков. «Курсантов борцовой школы» пригоняют на состязания — чтобы те смотрели и учились. А рядом с судьями привязан немолодой баран в красных лентах — известный всей округе многократный чемпион аду-домбы, ушедший по старости на покой. Перед ним ставят поднос с вареным рисом, и он тут же зарывается в него мордой. На совести ветерана не одна жертва, не считая десятков сломанных рогов...

Но вернемся, однако, к нашим баранам.

...Они так и застыли посреди площадки, упершись лбами. Рога их сцепились, и на первый взгляд ничего не изменилось с начала схватки. Но ценители и знатоки отмечают каждое движение шеи, положение задних ног. Из-под копыт Кумара брызнул песок — это значит, что он с трудом сдерживает напор Раваны. Поднялись над толпой руки с растопыренными пятернями: болельщики Раваны увеличивают ставку на пять рупий. Из стада молодых барашков, которых привели посмотреть бой, донеслось как бы одобрительное блеяние: очевидно, позиция опытного мастера пришлась им по душе. Чемпион же в отставке равнодушно продолжал жевать рис. Равана чуть отвел голову назад, и голова Кумара, прочно скованная с ним рогами, подалась вперед. Кумар крутанул головой, дернулся назад, зрители разом замолкли, и в наступившей тишине послышался треск. Трещали рога Кумара...

Бойцовый баран — даже неудачник с обломанными рогами, исключенный из соревнований, — в пищу не годится, поскольку мясо у него жесткое и невкусное. Жизнь ему обеспечена долгая и скучная. У него две повинности — быть производителем и давать шерсть. Более удачливые в борьбе его собратья в свободное от основной работы время выполняют те же обязанности. Разница в том, что чем удачливее боец, тем дороже ценится его потомство и связанные из его шерсти шарфы и свитера. Сунданцы убеждены, что шерсть бойцового барана обладает лечебными свойствами. Кстати, особо заслуженные борцы, как правило, весьма косматы.

Отбор кандидатов в борцы происходит обычно, когда ягнята достигают года. Осматривая подросших барашков, отделяют тех из них, у кого маленькие уши и тяжелые, красиво изогнутые рога. Избранных на пастбище уже не гоняют. Пища их разнообразна и изысканна: нарубленная и подсоленная трава, сваренные вкрутую яйца, мякоть кокосового ореха и рассыпчатый рис.

Первое выступление ждет их года через два. До этого их тренируют на «спортивных снарядах» — вкопанных в землю досках солидной толщины. Тот, который не застывает, глядя на препятствие, так сказать, «как баран на новые ворота», кто идет на него как на врага — лобовым ударом, — тот прошел испытание. Хорошо поработав головой, бойцовый баран способен своротить довольно массивные ворота.

К концу четвертого года жизни у удачливого барана набирается десяток-другой побед. Тогда ему присваивают третий класс и навешивают соответствующие регалии: синие ленты на рога и колокольчики на ноги. С этого времени он получает имя. Стоит бойцовый баран третьего класса раза в четыре дороже, чем баран обычный.

В аду-домба остаются лишь победители: ведь у побежденного чаще всего ломаются рога, и третьеклассники-неудачники выбывают из дальнейших соревнований. После сорока побед боец переходит во второй класс. Рога его теперь украшены желтыми лентами.

...Равана напряг шею. Треск рогов усилился. Кумар, пытаясь высвободиться, оторвал передние ноги от земли. То же сделал и Равана. Оба поднялись на дыбы. Сторонники Раваны удвоили ставки. Владельцы борцов бегали вокруг подопечных, приседали, хлопали себя по бокам. Но ни один из них и пальцем не коснулся своего барана: это грозит и барану и его хозяину дисквалификацией.

И хотя вроде одинаковы бараны — толстыми ногами, густой шерстью, широкими гладкими лбами и мощными рогами, — инициативой теперь явно овладел Равана. Кумар лишь стремился высвободиться, уйти от схватки.

Равана мощно повел головой — Кумар упирался, копыта его рыли песок, он всеми силами старался остаться на месте. Равана резко крутнулся всем телом, и рога соперника не выдержали. Череп любого барана — будь это кто другой, а не закаленный в боях Кумар, — мог бы треснуть. Кумар отделался лишь рогами — и карьерой. Отныне ему не с чем выходить на площадку аду-домба. Хозяин пинком погнал его прочь — отставного барана второго класса...

Не успели еще повязать победителю новые ленты, как местный торговец договорился с владельцем чемпиона о покупке его шерсти: и нынешней и двух будущих настригов, и вручил задаток. Сам Равана ценой теперь сравнялся с целым стадом из пятнадцати простых съедобных баранов.

Хозяину Раваны досталась еще и половина выигрыша. Другую разделили болельщики — в зависимости от ставок.

Владелец победителя обязан согласно обычаю угостить судей и деревенских знатоков.

Знатоки бараньей борьбы едят барашка — не бойцового, разумеется, — и во всех подробностях обсуждают сегодняшнюю аду-домбу, сравнивают ее со знаменитыми боями. Приводят Равану. Вновь и вновь осматривают его, отмечая достоинства, незаметные непосвященным, но очень много говорящие ценителям. Тут же договариваются, в чьей овчарне и когда будет он ночевать.

Потом чемпиона уводят на тенистую лужайку. Он получает свою порцию шафранно-желтого риса с крутыми яйцами.

И пока любители аду-домбы договариваются о новых состязаниях в воскресенье в деревне Сигентур, Равана, не торопясь, поглощает свой гонорар.

Он достиг вершины.

Для него это была семидесятая по счету победа. На свой следующий бой он выйдет в красных лентах первого класса.

Л. Ольгин

Алтай: по пути Рериха

Окончание. Начало в № 7.

Я вспомнила картину Рериха «Озеро нагов», и что-то неуловимо знакомое почудилось мне в ней. Так я все больше убеждалась, что постоянный отблеск Алтая лежит на многих его гималайских полотнах...

В Верхний Уймон мы вернулись за два дня, проведя в последний из них одиннадцать часов в седле. А потом из Усть-Коксы приехал «газик»; за его баранкой в спортивной куртке и лихо надвинутом берете сидел Алексей Кайдасынович Сакашев. И мы вдоль берега Катуни двинулись к Тюнгуру, мимо древних курганов Катанды. Это были такие же курганы, которые Рерих видел потом в Монголии, а позже и в Тибете...

Призраки Кара-Тюрека

Теперь я знаю, как вызываются призраки. Выбирается подходящая скала. Обязательно подходящая, иначе ничего не выйдет. И чем древней, тем лучше. Набирается в обычный туристский котелок вода. И если этой водой полить подходящую скалу в подходящем месте, то...

Но, как говорит Петр Яковлевич Антонов из Катанды, — надо все по порядку. Я ссылаюсь на него, потому что он имел прямое касательство к описываемым дальше событиям. Петр Яковлевич стал краеведом не сразу. Он сооружал метеостанцию в снежных горах Кучерлинской долины, до войны работал на ней начальником. Там, в горах, и заприметил подходящую скалу. Скала называлась Кара-Тюрек, что по-алтайски значило: «Черная сердцевина». Еще в Катанде мы с ним детально выяснили, насколько эта скала подходящая. Меня, правда, несколько смущало одно обстоятельство: последний раз Петр Яковлевич видел Кара-Тюрек в 1939 году. И сейчас он, конечно, не мог сказать — осталась ли та окала подходящей или нет. Старожилы же Тюнгура о ней просто ничего не знали. Оставалось одно: поехать самим и проверить. Тем более что один из маршрутов рериховской экспедиции проходил именно по этой, Кучерлинской, долине. Таким путем Рерих достиг подножия Белухи.

В Тюнгуре нам дали лошадей, и мы тронулись. Холмистая равнина, которая тянулась по берегу Катуни, постепенно меняла свой вид. Лесистые горы теперь вплотную приблизились к ней, и конная тропа потянулась вверх. К полудню тропа свернула в Кучерлинскую долину, и под нами, внизу, уже шумела не Катунь, а Кучерла. Тропа поднималась все выше и шла по краю каменной кручи, отвесно обрывавшейся в воды бурлящей реки. Временами долина сужалась и превращалась в каньон с уступами коричневых скал. На ярко-голубом небе появились четкие линии снежных гор. Я где-то уже видела эти очертания...

— Что это? — спросила я Петра Яковлевича.

— Отроги Белухи, Кучерла Баш. Ну, конечно! — обрадовалась я.

Мы ведь облетали их на вертолете в августе 1974 года, когда снимали фильм о Рерихе. Тогда над Белухой плыли облака, и их тени затевали игру со снегами, с каменистыми склонами, со струями текущей воды. Камни, как и облака, принимали очертания людей, всадников, призрачных дворцов. Как будто оживали легенды о спрятанных в этих снегах городах и сокровищах, легенды о Беловодье... «О снеговых вершинах Белухи свидетельствуют снега Гималаев», — писал Рерих. Одна из его лучших картин так и называется «Белуха». Белуха была завершающим и, пожалуй, наиболее трудным этапом маршрута Рериха...

Солнце стояло уже низко, когда тропа пошла под уклон, а отвесные скалы отступили от реки, освобождая ее и давая простор высокой траве и пестрым цветам речной долины. Утомленно жужжали шмели, пересвистывались птицы, готовясь ко сну. На земле есть места, которые называют заповедными. Кучерлинская долина, там, где мы расседлали своих коней, была таким местом.

Тут же стояла почерневшая от времени скала, нависая своей верхней частью над сухой, утоптанной землей. Полускала, полупещера. Когда я к ней подошла, то сразу поняла, что это самая что ни есть подходящая скала. В заповедных местах всегда есть подходящие скалы. Только их надо найти. Вызывание призраков я отложила до утра. Моим призракам нужен был дневной свет.

Когда наступило долгожданное утро, Кара-Тюрек отдал своих призраков. Отдал очень быстро, довольствовавшись лишь котелком прозрачной речной воды. Вот что значит подходящая скала...

Они стали появляться один за другим. Сначала это был человек, немного неуклюжий, но все-таки человек. Потом появился олень, изящный и легкий. За ним сквозь камень проступили козлы с мощными рогами, заброшенными на спину. Так я впервые увидела древние петроглифы Кара-Тюрека. Их было немного, и они покрывали боковые и среднюю части скалы на уровне человеческого роста. Вода четко проявила их линии, утонувшие в темном выветренном камне. И эти линии были совершенны. Сколько тысяч лет жили рисунки на этой скале? Некоторые из них по стилю напоминали петроглифы ранних кочевников Алтая, тех, пока еще не очень хорошо известных нам народов, которые создали свою культуру в первом тысячелетии до нашей эры. Другие, видимо, возникли в более ранний период. Может быть, даже в конце неолита, нового каменного века. Видел ли Рерих рисунки Кара-Тюрека? Ответить на это безоговорочно «да» — трудно. Но такая возможность не исключена. Он проходил здесь... Петроглифы для Рериха были одним из ярчайших следов, оставленных прошедшими здесь и в других местах народами. Художник их исследовал и анализировал. Они нашли отражение в его творчестве. Картина «Знаки Гесэра» посвящена древним рисункам. Особое внимание Рериха привлекали круторогие козлы. Именно их он относил к периоду неолита. В своей книге о Центрально-Азиатской экспедиции Рерих писал: «Так уже на полпути от Кашмира на скалах начинают попадаться древние изображения. Их считают дардскими изображениями, приписывая основу их старым жителям Дардистана. Присматриваясь к этим типичным рисункам на поверхности скал, вы замечаете их два различных типа. Одни более новые, более сухие по технике... Но рядом с ними иногда на тех же самых скалах вы видите сочную технику, относящую нас к неолиту. На этих древних изображениях вы различаете горных козлов с огромными крутыми рогами, яков, охотников — стрелков из лука, какие-то хороводы и ритуальные обряды. Характер этих рисунков потому заслуживает особого внимания, что те же древние изображения мы видели на окалах около оазиса Санджу в Синьцзяне, в Сибири, в Трансгималаях, и можно было узнать их же, вспоминая Халристнингары Скандинавии. Не будем делать выводов, но будем изучать и складывать».

Круторогие козлы Индии, Монголии, Алтая. Они похожи друг на друга и по стилю, и по технике изображения. В «Знаках Гесэра» они превратились в некий обобщающий символ. В символ древних народов, чем-то связанных друг с другом, в символ общих путей этих народов. И все-таки «не будем делать выводов», я бы добавила — поспешных.

От Кара-Тюрека вновь протянулись нити в большой и сложный мир Центральной Азии...

Под этой скалой останавливались чабаны и укрывались овечьи отары. Земля носила следы костров, почва была щедро унавожена, и ее мягкий слой вплотную подходил к основанию скалы. Сколько лет рос этот слой, постепенно скрывая то, что было внизу, оказать трудно. Мне пришла мысль покопать у самого основания. И я была вознаграждена. На освобожденном от земли камне стали возникать линии. Линии складывались в фигуры. И тогда появился сильный, гордый архар Он приподнял голову, удерживающую тяжелые рога. А чуть ниже его копыт мелькнуло видение чего-то легкого и грациозного. Через несколько мгновений на камне застыло, напряженно и настороженно, выразительное и совершенное тело молодой маралухи. Рожки, как корона, украшали небольшую голову на длинной, изящно изогнутой шее. Метод вызывания, или, точнее, добывания призраков менялся на глазах. Одной воды уже не хватало. Нужна была лопата. Но ее не было. Поэтому раскопки пришлось приостановить. Возможно, их продолжат когда-нибудь археологи, которые и исследуют богатейший культурный слой Кара-Тюрека...

На обратном пути мы заехали в деревню Кучерла к Николаю Ивановичу Савдину. Савдин, пожилой грузный алтаец, с мудрым взглядом узких глаз, рассказал мне о «камнях с лицами». Не надо было быть очень догадливым, чтобы сразу понять, о чем идет речь. «Камни с лицами» были знаменитыми алтайскими «бабами», уникальными тюркскими памятниками раннего средневековья. Они имели непосредственное отношение к переселениям и движениям народов. Рериха интересовала география этих памятников. Когда-то на Алтае их было много. Они стояли на трактах, в горных долинах, по берегам больших рек, в степях. Теперь становится все труднее найти такой памятник в его естественном состоянии. Время и невежество людей разрушали изваяния. Спасением оставшихся «баб» занимались археологи и музейные работники. Новосибирск, Барнаул, Горно-Алтайск, даже районные центры Алтая имеют коллекции редчайших изваяний. Их там можно смотреть и изучать. Но я мечтала найти «бабу» там, где ее воздвигли древние. Удача с Кара-Тюреком настроила меня оптимистически. Николай Иванович объяснил, что «камни с лицами» стоят у Тургунды, на увале, недалеко от того места, где белая вода Ак-Кема сливается с голубой Катунью. По этой дороге ехал и Рерих, туда, в сторону Белой воды...

— Покажете где? — спросила я Савдина.

— Однако, покажу, — ответил он.

Мы обо всем договорились. Но судьба распорядилась по-иному, дав мне в помощь другого проводника.

...Некор Сайланкин, совхозный бригадир, сухощавый, небольшого роста, с мечтательным выражением доброго лица, задумчиво вращал неуклюжее весло парома. Рядом с Некором стояла его лошадь и меланхолично смотрела на воду. Паром пересекал Катунь между Тюнгуром и деревней Кучерлой. А я сидела в «газике» на кучерлинской стороне и своим грустным видом была очень похожа на лошадь Некора. Скверное настроение имело причину. Дело в том, что «газик» из Усть-Коксы приехал с опозданием, и Николай Иванович Савдин, прождав меня терпеливо полдня, отправился на покос. Без него «камней с лицами» я найти не могла. Паром уже пересек реку и приближался к причалу, когда на лице Некора появилось выражение растерянности. Он затоптался на месте, почесал в затылке, что-то, видимо, решая. Когда паром коснулся досок причала, Некор не сошел на берег. «Газик» въехал на палубу, а меланхолическая лошадь послушно отошла к перилам.

— Однако, пиджак забыл в Тюнгуре, — смущенно улыбнулся мне Некор. — Придется вернуться.

Так, благодаря забывчивости Некора, у нас нашлось время поговорить. Оказалось, что Некор тоже кое-что знает о «камнях с лицами» и даже может их показать.

Через два часа мы оказались неподалеку от слияния Ак-Кема с Катунью. Здесь, на ее высоком холмистом берегу, на горном просторе и стояли «камни с лицами». Да, это были именно «камни с лицами», а не «бабы». «Баб» я видела в музее в Горно-Алтайске — это были высеченные в камне фигуры, с намеченными руками и деталями одежды; некоторые из них держали в руках загадочные чаши, на поясах других были мечи. Здесь все это отсутствовало. Только вертикальный камень-менгир с темным, древним лицом. Их было всего два, таких менгира. Они стояли на расстоянии друг от друга, повернув в сторону солнечного восхода бесстрастные лица с близко посаженными глазами. И глаза эти выражали печаль и отрешенность, как будто какая-то неотступная мысль, много веков заключенная в камне, искала выхода и не могла найти. Над зеленым холмом, где стояли эти одухотворенные кем-то менгиры, поднималась синяя гряда гор, а у его подножия вилась голубая река. Вдоль реки шла такая же древняя, как и эти таинственные камни, дорога. И снова что-то очень знакомое почудилось мне в облике этого горного ландшафта... Наверное, я не ошибалась. Картина Рериха «Страж пустыни». Там такие же синие горы и зеленые холмы. Над ними полоса догорающего закатного неба. И то же замкнуто-печальное лицо, высеченное в камне. Только камню придана форма фигуры. Эти фигуры и «камни с лицами» такие, казалось бы, близкие друг другу и в то же время далекие, что разделяет их? Время? Или, может быть, принадлежность к разным народам? Кто первый высек лицо на менгире? То самое лицо, которое позже превратилось вместе с этим менгиром в изваяние тюркского воина. А может быть, кто-то позже подражал этим изваяниям, высекая лица на грубых камнях? Такое ведь тоже могло быть. Есть гипотезы, есть предположения. Но трудно пока еще сказать что-то определенное. «Странные, непонятные народы не только прошли, но и жили в пределах Алтая и Забайкалья. Общепринятые деления на гуннов, аланов, готов разбиваются на множество необъясненных подразделений...

Оленьи камни, керексуры (1 Керексуры — насыпные курганы из камней.), каменные «бабы», стены безымянных городов хотя и описаны и сосчитаны, но пути народов еще не явили».

Это опять Рерих. «Но пути народов еще не явили». Чьи пути проходили по этой дороге над Катунью, через эту зеленую и солнечную горную долину? Мы знаем лишь о немногих из них. Каменные лица менгиров повернуты на восток, туда, где вдоль дороги идут линии древних курганов. Круги курганов аккуратно выложены камнями.

В этой долине с совхозным бригадиром Некором Сайланкином произошло чудесное превращение. В нем появилось что-то, что странным образом связывало его с этими менгирами и курганами. Он бережно прикасался к каменным лицам, кружил бреди курганов, смотрел на древний путь, ведущий к синим горам, и в его узких глазах вспыхивало нечто такое, что трудно выразить словами. Так, наверное, смотрит кочевник на неведомую дорогу, радуясь предстоящему пути и в то же время страшась неизведанности. В фигуре Некора появилась неуловимая легкость, а движения стали быстрыми и точными. Как будто в нем все собралось и приготовилось к чему-то большому и значительному.

— Однако, кто же здесь похоронен? — неожиданно спросил он, трогая камень кургана.

— Кочевники, — сказала я.

— Кочевников было много. А как их называли?..

— Некоторых скифами.

— Скифы... — протянул он, словно вслушиваясь в музыку слова. — Скифы. Шибко красивое название.

Он неохотно влез в «газик», когда я оказала, что нам пора ехать. Всю обратную дорогу он молчал, думая о чем-то своем...

Шаги племен

...Она стоит на 381-м километре Чуйского тракта. Двухметровая стела, которую венчает высеченная в камне голова. Голова непохожа на то, что я видела на «камнях с лицами» под Тургундой. Ее сделал кто-то другой. Некоторые считают, что тюрки. Но в ней нет ничего от тюркской традиционности, нет черт этого народа. Поэтому она уникальна, таинственна и мало объяснима. Между стелой, стоящей перед отвесной скалой, и шумящей внизу Чуей пролегает древний путь. Может быть, самый древний из всех путей, которые мы знаем.

Голова органично слита с грубым, почти необработанным камнем. Линии камня неожиданны: кажется, что это не камень, а развевающийся плащ. И еще кажется, что камень был человеком. Человеком из иного, далекого времени, человеком, который взял на себя очень тяжелую, но вместе с тем необходимую миссию. Она заставила его, идущего вместе со своими соплеменниками по этому древнему пути, остановиться, сойти в сторону, чтобы навечно застыть в камне. Ибо только камень был в состоянии донести до будущих поколений облик, характер, стремления и судьбу прошедших по этому пути... Представлял ли он, на что шел? Была ли в его сердце какая-нибудь надежда? Конечно, была. Надежда на то, что они вернутся. Он ждал их, повернув лицо туда, где каждое утро алела полоска зари. И каждое утро предрассветный ветер пытался играть складками его каменного плаща. Сколько прошло веков? Другие шли по древнему пути, вдоль берега шумящей реки. У них были иные лица, иная одежда. Они говорили на чужом ему языке. Он остался один в этом незнакомом и быстро меняющемся мире. Один из тех, навсегда ушедших. Века безнадежного ожидания меняют даже камень. И поэтому так скорбно сжаты тонкие губы ждущего, так много печали скопилось в каменных глазницах. В нем что-то неуловимо напоминает каменного сфинкса Египта, который, может быть, тоже ждет...

И когда вы уходите от древней печали этих глаз и начинаете рассматривать обратную сторону стелы, вам открываются рисунки. Грифон, какое-то странное животное с телом лошади и оленьими рогами. Меч. Так рисовали алтайские кочевники скифской эпохи. Имеют ли эти рисунки отношение к тому, кто застыл в камне? Пока сказать определенно нельзя.

На отвесной скале позади стелы опять рисунки, но другие. Олени с рогами-елочками, косули, бараны, колесницы, люди. Кто-то оставил их здесь. Возможно, те же ранние кочевники, чьи курганы и менгиры идут вдоль тракта. Каждый народ оставлял здесь о себе память. «Столько много народов, — писал Рерих, — принесли свои лучшие созвучия и мечты. Шаги племен уходят и приходят». Шаги племен... Скифы, гунны, тюрки... Одни шли на восток, устремляясь к неприступным снежным горам. Другие двигались на запад, к обширным равнинам Сибири.

Древняя дорога была похожа на гигантскую артерию, в которой толчками пульсировала горячая кровь. Откуда рождалось желание того движения, что гнало век за веком по алтайскому тракту, через горы и перевалы, через сухие степи многие тысячи людей? Да, ими двигала жажда завоевания новых пространств, поиски тучных пастбищ. Богатства более удачливых соседей тоже побуждали их к действию. Но не было ли в этом еще какой-то силы, которая так легко позволяла сниматься с насиженного места и устремляться в неведомое? Неудержимая привлекательность дали, наивная попытка преодолеть черту горизонта...

Давно затихли шаги прошедших племен, века и пространства поглотили их живые следы. Древний путь превратился в широкое асфальтированное шоссе Чуйского тракта. На тракте день и ночь гудят машины. Тракт — основная транспортная артерия Горно-Алтайской автономной области. По ней идут грузы в соседнюю Монголию и из Монголии. Вдоль нее тянутся провода электропередачи и телефонные кабели. В 1926 году тракт выглядел иначе. Но Рерих о нем не писал. Его экспедиция не проходила по этому главному пути движения народов через Алтай. Николай Константинович предпочел параллельный, на мой взгляд, второстепенный путь. Но это только на мой взгляд. Этот взгляд возник потому, что я пока не знаю побудительных мотивов, заставивших Рериха, для которого проблема переселения народов была одной из основных, пойти другим маршрутом — тем, который повторила и я. Может быть, не только переселение народов его интересовало, но и что-то другое, что пока от нас скрыто. Как бы то ни было, проблема загадочного маршрута экспедиции возникла и требует своего решения. Думаю, что оно со временем придет...

Мой главный путь — а таковым был для меня маршрут Центрально-Азиатской экспедиции, — окончился, и я попала на Чуйский тракт. Но в этом опять-таки был повинен Рерих. «Проведите линию, — писал он в своей книге о Центрально-Азиатской экспедиции, — от южнорусских степей и от Северного Кавказа через степные области на Семипалатинск, Алтай, Монголию и оттуда поверните ее к югу, чтобы не ошибиться в главной артерии движения народов».

...И вот мы едем на «газике» по Чуйскому тракту. За баранкой Николай Михайлович Тимофеев. Не очень обычный человек и еще более необычный шофер. В его светлых глазах живет извечное и никогда не утоляемое любопытство к окружающему миру. Николай Михайлович работает шофером в областном управлении культуры.

Лента дороги вьется среди синеющих гор, идет по обрывистым берегам быстрых рек, подходит вплотную к отвесным скалам, взбирается на перевалы и спускается с них, устремляясь к белеющим вдали снежным хребтам. Эти хребты надвигаются на тракт, и кажется, что дорога сейчас упрется в них, остановится и прекратит свой извечный бег. Но снежные вершины постепенно отодвигаются к горизонту и дают простор Курайской степи, которая приветствует дорогу феерией красок. Степь образует самые неожиданные сочетания холмов, невысоких гор и обнаженных скал. Дорога стремится мимо Северо-Чуйского хребта к Кош-Агачу. За Кош-Агачем она делает резкий поворот к югу и через просторные речные долины уходит к Ташанте, а затем исчезает в горах и степях Монголии.

Мы едем по тракту целую неделю, ищем следы прошедших здесь племен и народов. Мы находим их везде — и вдоль самого тракта, и в долине Каракола, и между реками Барбургазы и Юстыд. Стоит только внимательно присмотреться, и сразу замечаешь древние погребения. Насыпанные из камней, большие и малые, просто каменные круговые выкладки, погребения, отмеченные менгирами и без них. Все это различные формы древней культуры мегалита. Культура «больших камней». Она была распространена во многих частях мира и кое-где даже сохранилась и в наши дни.

С курганами соперничают вертикальные камни менгиров. Одиночные и расположенные группами. Целые аллеи менгиров, уходящие туда, где восходит солнце. Реже попадаются стелы. Те же менгиры, но выше. Порой до четырех метров. На них высечены боевые топоры, мечи, а иногда три таинственных круга.

Николай Михайлович заболел всем увиденным сразу и бесповоротно.

— Курган! — торжествующе сообщал он. — Надо остановиться.

Мы останавливались.

— Менгир! — Мы снова останавливаемся.

Наконец я взмолилась:

— Николай Михайлович, мы сейчас видели точно такой же, а времени у нас немного.

Но Николай Михайлович вперял в меня безжалостный взгляд и оставался глух к мольбам.

— Надо, — говорил он категорически. — А вдруг...

И это непознанное для меня «вдруг» таинственно и необъяснимо двигало Николаем Михайловичем.

Его воображение поразили курганы в Туэкте. Мое тоже. Высокие горы камней, покрытые темной патиной времени и разноцветьем лишайников, они возвышались в тихой солнечной долине на окраине поселка Туэкта. Вокруг них расстилалось поле, и ветер волнами пробегал по не созревшему еще овсу.

Погребения такого типа давно привлекали внимание археологов. Еще в конце XVIII — начале XIX века их копал русский археолог П. К. Фролов. В 1865 году В. В. Радлов раскопал катандинские курганы, в 1911 году А. В. Адрианов исследовал погребения на реке Майэмире. Советские археологи продолжили эту традицию. В 1927 году М. П. Грязнов провел раскопки в долине реки Урсул. С. И. Руденко занимался алтайскими курганами с 1929 года, и это он в 1954—1955 годах раскопал первые погребения в Туэкте. И теперь почти каждое лето ведут работы археологи Новосибирска и Горно-Алтайска. Год за годом растет коллекция найденных реликвий... Чьи же останки скрывают эти погребения?

Их называют скифами, саками. В древности величали «грифами, стерегущими золото». Теперь все чаще осторожно называют ранними, кочевниками. Это были кочевники-коневоды. Европеидные по своему типу, они говорили на диалектах североиранской языковой группы. Они занимали огромную территорию евразийской степи от Карпат до Памира, Тянь-Шаня и Алтая. Это был целый кочевой мир со своей культурой, организацией, занятиями. Что же нашли в их погребениях? Вещи... Вещи, принадлежавшие мертвым, которые, по мнению живых, нужны были в «ином мире» так же, как и в этом.

Одежда, оружие, украшения, предметы домашнего обихода, конская сбруя. Керамика, ткань, кожа, дерево, бронза, золото, железо... Одна черта объединяет эти разные вещи — искусство. В искусстве господствовал единый стиль. Знаменитый «звериный» стиль кочевников евразийских степей. Тот самый стиль, который оставил свой след в культуре множества более поздних народов, от Китая до Европы. И именно в алтайских курганах этот стиль в течение ряда веков был представлен в наиболее чистой, классической форме. Многочисленные изделия, найденные в погребениях, были украшены изображениями животных. Олени, горные козлы, горные бараны, лоси, тигры, волки, лошади, орлы, петухи, лебеди... Фантазия древнего художника нередко сочетала в удивительных комбинациях животных и птиц. Поэтому у тигра вырастали крылья, а у орла — звериные уши. Но эти сочетания были столь художественны и гармоничны, что казалось — такие птицезвери существуют и в природе.

Появление «звериного» стиля некоторые ученые объясняют влиянием высоких цивилизаций стран Древнего Востока и их художественных культур. Да, кочевой мир евразийских степей был подвижен и деятелен. Пространства, отделявшие его от других народов, не были особым препятствием. Стремительные, лошади легко поглощали его. И кочевникам была знакома Передняя Азия, Иран, Индия и Средиземноморье. Оттуда приходили в степи и горы иные сюжеты и иные звери, иное мастерство. Но и это влияние не может полностью объяснить появления «звериного» стиля. Его истоки надо искать в самом мире кочевников, в том, что было характерным только для этого мира. И этим характерным была для кочевника лошадь. Та лошадь, на которую сажали его, как только он делал первые шаги по земле. Та лошадь, которая становилась для него на всю жизнь другом и уходила вместе с ним во тьму «иного мира». Та лошадь, с которой он сливался, когда стремительно преодолевал степные и горные пространства. Та лошадь, чьей силой, совершенными пропорциями он не уставал любоваться... Лошадь для него была всем, и через нее он постигал мир с момента рождения и до старости. И в этом многообразном и несущемся ему навстречу мире не было ничего прекраснее той же лошади. Лошадь становилась для него эстетическим мерилом. Он, как и его далекий предок, изображал зверей. Он вырезал их в дереве, ковал в золоте, выкраивал в коже, выкалывал на сильных "телах воинов. Но это уже были иные звери. У оленей по-лошадиному крупно раздуты ноздри., у птиц удлиненные конские глаза… Он перенес в них, не нарушая гармонии, стремительность и выразительность лошадиного бега. Он увековечил в них рельефность лошадиных мышц, завершенность линий ее тела. И этот метод изображения оставался для него неизменным. «Метод лошади», если можно так сказать. Этот метод, на мой взгляд, и породил особый стиль, «звериный». Существует удивительное единство художественного изображения в этом стиле. Только человек, ощутивший это единство своими мышцами и телом, смог так точно его передать.

Звери украшали и конскую сбрую. Лошадей украшали многие народы. Расписные и резные седла, шитые золотом чепраки, тяжелые накидные уздечки, узорчатые налобники. Но ни одно из этих изысканных украшений так не гармонировало с сильным и совершенным телом лошади, как сбруя, украшенная алтайскими древними мастерами. Мастерами-кочевниками. Эта гармония, мне кажется, и обессмертила «звериный» стиль...

Гора солнечного оленя

Мое путешествие уже кончалось. Чуйский тракт был пройден, а где-то в долине реки Елангаш оставались еще не виденные древние рисунки. Но я не знала, где именно, и поэтому мне очень нужен был Володя Елин из экспедиции горноалтайских археологов, работавших под Кош-Агачем. Он, как оказали мне, мог показать и погребения, и стелы, и наскальные рисунки.

Николай Михайлович окидывал ястребиным взором несущееся навстречу сине-зеленое пространство. На второй день, в Чуйской степи, он притормозил машину и, протянув руку к снежно белеющему вдали хребту, сказал:

— Вот они, археологи. Там их палатки стоят.

...Володя Елин сидел на камне у последнего кургана и что-то старательно рисовал. Когда он встал, я увидела коренастого крепыша с живыми карими глазами. Очень серьезного и не очень разговорчивого. Все остальное свершилось в какие-то десять минут, которые потребовались Володе, чтобы положить в «газик» свой спальный мешок. Николай Михайлович с заправским видом похитителя насвистывал что-то лихое.

К реке Елангаш мы прибыли уже в темноте. Остановились около бревенчатой избушки чабанов. Избушка была пустая. Прямо над нами в звездном небе нависал темный массив гор. Внизу в каменистом ложе шумела река. Дул ледяной ветер. Мы находились на высоте около трех тысяч метров. Я заснула с надеждой на утро. Скала застыла на том берегу реки в пятистах метрах от чабанской избушки...

Утром нам открылась снежная скругленная вершина, врезанная в синеву неба. Она упиралась основанием в узкую каменистую долину. В этой тяжелой массе снегов, в этих голых камнях и скалах, в этой длительной и безнадежной борьбе бурлящей реки с каменным ложем было что-то от застывшей вечности... И только легкая и бесстрашная пляска солнечных лучей говорила о другом, прекрасном и недосягаемом мире, к которому бессознательно стремились эти горы и камни, но, не преодолев своей тяжести, застыли обреченно и тяжко.

Красноватые, отполированные временем глыбы начинались сразу у зеленой травы. Они полого поднимались вверх, заслоняя собой кусок синего неба и упрямо утверждая себя в центре этой каменистой долины.

— Нужно немного подняться, — сказал Елин, показывая на гору.

Я подумала, что рисунки на вершине, и стала спокойно подниматься. Но вдруг из-под неосторожно поставленной мною ноги вырвался стремительный всадник и, туго натянув лук, устремился за убегавшим оленем. Олень был чем-то похож на птицу, он летел, забросив на спину ветвистые рога. Я отдернула ногу, но она повисла в воздухе, потому что пространство, предназначенное ей, было занято пасущимся яком. Очень задумчивым и грустным. Он помахал хвостом, на конце которого была трогательная кисточка. С безнадежностью человека, не имеющего выхода, я посмотрела вверх на каменистые выступы горы и вдруг ясно осознала, что попалась. Выхода действительно не было. Вся панель огромной горы, сверху донизу, оживала на глазах, двигалась и дышала. Я слышала прерывистое дыхание мчавшейся лошади и протяжный крик всадника с луком. По камням прогрохотала колесница, издалека донесся звон колокольчиков каравана, захлебывались лаем охотничьи собаки, призывно трубили олени, хрипловато и тревожно блеяли горные козлы. Потом звуки стали куда-то уходить, исчезать. Растворяясь в этой каменистой пустыне, они вновь возвращались в камень, замолкали, оставляя после себя лишь звонкое эхо тишины.

Рисунки были очень разные по стилю. Неумелые и угловатые, похожие на детские. Старательные и добросовестные, выполненные со знанием изобразительной техники. Точные и динамичные, где чувствовался полет мысли и руки. Разный уровень мастерства, разные художники. Разные века, разные эпохи. Разные народы. Мне сейчас трудно осмыслить все это богатство. Я полагаю, что там есть рисунки неолита, творения ранних кочевников, там присутствуют образцы скифского «звериного» стиля, оставили по себе память на горе и тюрки. Честь открытия этого уникального места принадлежит новосибирским археологам, работающим под руководством академика Алексея Павловича Окладникова. Они и скажут об этих рисунках свое решающее слово. Немало ими уже и сказано.

Среди этих рисунков очень много оленей. Они тоже изображены по-разному. Но мое внимание привлекли олени, несущие на рогах солнце. И те, изображения которых сходны с рисунками на «оленных» камнях в Забайкалье. Они очень специфичны. Это о них Алексей Павлович Окладников оказал: «Летящие в космос птицеголовые мифические олени на этих изваяниях сопровождаются изображениями литых бронзовых дисков зеркал. Каждое такое сияющее зеркало означает солнце. И не случайно у солнечных оленей Монголии и Забайкалья зеркало-солнце вырастает прямо из их ветвистых рогов, указывая тем самым на космическую природу священного зверя древних кочевников Евразии». Этим академик Окладников подтвердил предположение Рериха о том, что среди кочевников, проходивших по Монголии, Алтаю, Тибету, существовал культ солнца. Позже, в Новосибирске, археологи мне сказали, что здесь, на реке Елангаш, найдены остатки древнего святилища. Оно было связано с этой горой. Сама же гора является огромным и своеобразным храмом. Видимо, здесь процветали разные культы. Но самым ярким из них был культ солнца.

Когда я смотрела на эту гору-галерею, та думала о том, что люди здесь поклонялись не только солнцу. Они поклонялись искусству и красоте. Они поклонялись полнокровности и стремительному движению жизни. Возможно, у них были и свои боги, чьи имена не донесло до нас время. Но на рисунках я не смогла отличить богов от людей...

Володя Елин не знал, как называется эта удивительная гора. Может быть, у нее есть свое, местное имя. Мне это пока тоже неизвестно. Я называю ее горой Солнечного оленя.

Нужно ли было идти по пути экспедиции, которая прошла по Алтаю 50 лет назад? Нужно ли было искать ее следы? Прошлое... Думаю, не ошибусь, если скажу, что смысл и значимость его заключены в связи с настоящим и будущим. В той неразрывной связи, которая по-иному заставляет нас осмысливать наше настоящее и яснее видеть будущее. Обладало ли этим свойством все то, что удалось сделать Рериху во время его Центрально-Азиатской экспедиции? Судите сами...

В октябре прошлого года в Новосибирске проходила конференция, организованная Сибирским отделением Академии наук СССР. Необычность этой конференции заключалась прежде всего в том, что в ней участвовали археологи и историки, востоковеды и биологи, искусствоведы и физики, философы и архитекторы. Конференция называлась «Рериховские чтения» и была посвящена 50-летию сибирского маршрута Центрально-Азиатской экспедиции. Столь разнообразный состав участников конференции свидетельствовал о множественности научных интересов самого Рериха и о значительности сделанного им в каждой из этих областей знаний. Наиболее интересной частью конференции были сообщения сибирских археологов и историков: академика А. П. Окладникова, докторов наук В. Е. Ларичева и Н. Н. Покровского, научного сотрудника В. Д. Кубарева. Они доказали, что рериховские исследования в области археологии Сибири и Алтая и его изыскания в вопросе переселения народов имеют актуальное значение для ученых наших дней. Более того. По мере расширения наших знаний об Алтае и Сибири они приобретают все больший смысл и реальность. Алексей Иванович Окладников назвал предположения и гипотезы Рериха «археологическими грезами». На мой взгляд, это очень точно. Грезы всегда могут стать реальностью. И они ею становятся. Ибо это были «грезы» Рериха-ученого. И поэтому Окладников сказал: «Мы идем за ним». Еще лет десять назад рериховская классификация наскальных рисунков на неолитические и более поздние не воспринималась археологами. Теперь последними открытиями Окладникова эта классификация подтверждена. В те далекие годы Николай Константинович Рерих высказывал смелую догадку о том, что во время великого переселения народов готы, сыгравшие свою роль в европейской истории, шли с востока на запад через Алтай и Сибирь и, возможно, Гималаи были их прародиной. Осторожно относясь к самой догадке, Окладников тем не менее считает, что в этом направлении необходимо вести исследование. В последнее время в Средней Азии, на Алтае, в Монголии были найдены наскальные изображения боевых колесниц, датируемые вторым тысячелетием до нашей эры. Это был период широкой экспансии индоевропейских народов в Центральной Азии. И, видимо, предположения Рериха имели основания.

Прошлый полевой сезон снова принес археологам немало удач и находок. Обнаружены галереи древних рисунков, раскопаны могильники алтайских скифов, в реликвиях которых ярко проявил себя знаменитый «звериный» стиль, раскопано святилище бронзового века...

Теперь, когда путешествие окончено, я могу с уверенностью сказать: да, по пути экспедиции Рериха стоило идти. И нужно было идти. Ибо экспедицию организовал и вел человек необычный, и нам, исследователям, еще долго ходить по его следам...

Л. В. Шапошникова

Алтай — Новосибирск — Москва

Хэммонд Иннес. Белый юг

Продолжение. Начало в № 6, 7.

В полную силу шторм разыгрался в четыре утра. Я проснулся, чувствуя тяжесть давившей на нас воды. В каждом звуке, издаваемом судном, ощущалась борьба с яростью стихии. Я чувствовал, как стальная обшивка каюты изгибается от напряжения. Судно было похоже на живое существо, бьющееся не на жизнь, а на смерть.

Снаружи ветер обрушился на меня со всею силой, прижал к поручням. Волны зеленой массой перекатывались над ютом. Я с трудом поднялся на мостик...

Не буду даже пытаться описывать последующие восемь дней. Для каждого из нас это были дни кромешного ада.

Я почти все время проводил на мостике. Дважды ко мне поднимался Бланд с отекшим лицом, посиневшим от холода. Целью его жизни стал «Южный Крест». Добраться до него как можно скорее — единственное, что интересовало его.

Однажды на мостик поднялась Джуди, но я встретил ее сердито, посоветовав сидеть в своей каюте и не высовывать носа. Больше она не приходила. Но каждое утро после этого кто-нибудь из членов экипажа приносил мне фляжку с бренди «от фру Бланд».

Самый свирепый шторм разыгрался в ночь на 15-а Сильный ледяной дождь снизил видимость почти до нулевой. Я, звонком отдав приказ «малый вперед», немного спустя заметил впереди белое мерцание льда. Это был не айсберг. Это было наше первое знакомство с дрейфующим паком.

Рано утром ветер неожиданно отклонился к югу и стих до легкого бриза. Облака отнесло назад, и впервые за восемь дней мы увидели солнце. Оно висело над горизонтом и было совсем холодным.

Вскоре полковник Бланд поднялся на мостик. Восемь дней штормовой погоды сильно отразились на нем: лицо осунулось, движения стали медленнее, глаза поблекли.

— Вот уж двадцать лет, как я связан с китобойным промыслом, — хрипло сказал он. — И ни разу не слышал о таких скверных условиях в летнюю пору. Китов сегодня утром не замечали?

— Нет, не замечал, — ответил я.

— А где Хоу?

— Не видел его с тех пор, как начался шторм.

Он отвернулся и по-норвежски отдал распоряжение одному из членов экипажа, затем отошел к борту и стоял там, глядя на океан, пока не появился Хоу.

Рядом с грузным приземистым полковником Хоу казался худым, как щепка. На его и без того странном лице появилась не борода, а жидкая неопрятная поросль, глаза налились кровью. Но он был трезв.

— Последние четыре года Нордаль держал вас на работе как ученого-специалиста, — медленно сказал Бланд, с отвращением рассматривая Хоу. — Теперь для вас настало время оправдать это звание. К завтрашнему утру мне нужен доклад о возможных перемещениях китов в этих ненормальных условиях).

— Насколько я помню, вы сказали, что я больше не работаю в компании, — Хоу слегка заикался.

— Забудьте это, — сказал Бланд — Вы были пьяны. Я полагаю, вы не отдавали себе, отчета в том, что говорили. Вы будете работать и впредь, если докажете свою полезность. Приступайте к Делу.

Хоу колебался. Он прекрасно понимал, что от него хотели невозможного. Бланду были нужны киты. От Хоу ожидалось, что он, как волшебник, должен хоть из воздуха создать их или будет уволен. Повернувшись, он проковылял мимо меня к трапу.

Вскоре после этого Бланд спустился вниз. Часом позже мне сообщили, что поврежденная штормом антенна исправлена и радио заработало. Бланд и Джуди находились в радиорубке. От усталости у Джуди под глазами появились круги. Но ее улыбка оставалась теплой и дружелюбной.

— Вы, должно быть, еле живы? — спросила она.

— Ежедневная фляжка бренди была хорошим подспорьем, — сказал я.

Она быстро отвела взгляд в сторону, как будто не хотела, чтобы ее благодарили.

Послышалось потрескивание радио. Затем отчетливо донесся голос, говоривший по-норвежски. По тому, как Бланд напрягся и резко повернул голову к приемнику, я догадался, что это «Южный Крест». Радист склонился к микрофону.

— С вами будет говорить полковник Бланд, — сказал он и передал Бланду микрофон. Толстые пальцы президента компании сомкнулись на эбонитовой ручке.

— Говорит Бланд. Это капитан Эйде?

— Йа, херр директёр. Это Эйде.

Капитан говорил на английском с легким норвежским акцентом.

— Где вы находитесь?

Я кивнул радисту, чтобы тот записывал.

— 58°34"6" южной широты, 34°56"3" западной долготы.

Я быстро подсчитал расстояние. Бланд вскинул на меня брови.

— Это около сорока миль к западу от нас, — сказал я.

Полковник возобновил разговор, на этот раз по-норвежски. Я уже не слушал. Веки стали невыносимо тяжелыми. Сон прижимал мою голову к деревянной панели переборки.

Вдруг сон исчез. Теперь по радио говорил другой голос, говорил по-английски.

— Они настаивают на расследовании. Я им сказал, что это пустая трата времени. Да и расследовать нечего. Нордаль исчез — вот и все, что можно сказать. Настоящая-то беда в том, что сезон выдался ужасным. Недовольны даже люди из Саннефьорда. А эти тёнсбергцы просто невыносимы.

— Эрик, мы об этом поговорим, когда увидимся, — отрезал Бланд. — Сколько эсего китов вы забили?

— Сто двадцать семь. Это все. Туман только начал подниматься. Возможно, судьба к нам будет милостивее. Но к юго-востоку от нас — паковый лед, и людям это не нравится.

— Обо всем этом я знаю, — сказал Бланд. — Каковы твои планы?

— Сейчас мы держим курс на восток вдоль северной кромки пака. Мы должны надеяться на лучшее.

— Если Нордаль был бы жив... — начал фразу Блаяд.

— Мне надоело слышать о Нордале, — прервал его сын разъяренным тоном. — Он мертв, и киты не появятся только от того, если будет произнесено его имя.

— Через несколько часов мы будем у вас, — внешне спокойно сказал Бланд. — Тогда и поговорим об этом. Дай-ка мне еще раз Эйде.

В каюте снова зазвучал голос капитана, возбужденно что-то кричавшего по-норвежски. Лицо Бланда смягчилось. Он улыбался. Я взглянул на Джуди.

— На плавбазе увидели китов, — объяснила она. — Они движутся на юг, во льды. Стоило только произнести имя моего отца... — Джуди грустно усмехнулась.

Капитан «Южного Креста» закончил радиепередачу. Я отметил на карте наш путь до встречи с плавбазой. Затем приказал рулевому разбудить меня через четыре часа и спустился вниз, чтобы впервые за эти восемь суток поспать по-настоящему.

Но выспаться мне не удалось. Сразу же после полудня меня разбудил юнга, и я тяжело взобрался на мостик. Там стоял рулевой и принюхивался к воздуху.

— Ви чует что, йа?

Я почувствовал тяжелый и какой-то липкий запах.

— Ви вдыхает запах денег, — сказал рулевой. — Это киты.

— «Южный Крест»?

— Йа.

— Далеко?

— Пятнадцать, двадцать миль.

— О боже! — воскликнул я, представив, каким же должен быть запах там, у плавбазы.

Вскоре по правому борту появилось расплывчатое пятно дыма. Бланд, Джуди, Вайнер, Бономи, обвешанный фотокамерами, — все поднялись наверх, с волнением вглядываясь в этот зримый призрак плавучей базы.

— Судя по всему — вытапливают жир, — произнес Бланд. Я быстро взглянул на полковника. За стеклами очков его маленькие глазки сияли. Дым для него означал прибыли.

Когда мы приблизились к «Южному Кресту», представшее глазам зрелище было поистине грандиозным. Перед нами находилась целая флотилия судов. Позади «Южного Креста» растянулись в цепочку пять китобойцев. Еще один китобоец стоял у его левого борта. Справа от плавбазы я увидел два буксирных судна — бывших корветов, точно таких же, как наш «Тауэр-3». Чуть поодаль расположились еще два судна старого типа, которые, как мне сказали, когда-то служили гидрографическими катерами, а сейчас были превращены в китобойцев. За ними стоял видавший виды вельбот-буксир, отвозивший мясо на рефрижераторное судно «Юг», застывшее в отдалении от танкера, на борту которого можно было разглядеть его название «Жозефина». Еще дальше виднелись контуры двух других китобойцев, преследовавших финвалов.

Я направил судно по широкому кругу, чтоб встать параллельно «Южному Кресту». При этом ветер окутал нас черным маслянистым дымом. Густой, тяжелый, тошнотворный запах проникал всюду и действовал угнетающе — настолько он был плотным и пропитывающим все вокруг.

Когда мы вышли из дыма, я услышал доносившиеся с плавбазы голоса и звон лебедок. Корма, подобная темной пещере, была открыта, и сквозь нее на полуют втягивали кита. Над нами выросли стальные борта судна, уже покрывающиеся ржавчиной. Сверху, на мостике, стоял человек в меховой кепке, держа у рта мегафон. Это был капитан Эйде.

— Он сейчас спустит шлюпку и сам прибудет к нам, — сказала Джуди. Она выглядела озадаченной. — Интересно, зачем такая спешка?

Капитан Эйде, худой, костлявый человек с острыми чертами лица и манерой жевать конец спички, был одет в толстый свитер со спортивным воротом и габардиновые брюки, стянутые широким кожаным ремнем с серебряной пряжкой.

— Ну? — рявкнул Бланд. — В чем дело? Почему вышли не все китобойцы?

Эйде быстро оглянулся вокруг.

— Я буду говорить по-английски, — сказал он, заметив, что рулевой за ним наблюдает. — Здесь беспорядок. Половина людей на судне забастовала. И на пяти китобойцах и одном буксире тоже.

— Люди из Тёнсберга? — спросил Бланд.

— Йа. Они грозили, что и другим не дадут работать.

Кулак Бланда обрушился на поручни мостика.

— У вас немногим больше сотни китов — это все, чем вы можете похвастать за шесть недель работы! — Он почти кричал. — И теперь, когда мы попали в самую гущу китов, забастовка! Почему?

— Они требуют расследования смерти Нордаля. — Эйде; немного поколебался. — Кроме того, они хотят, чтобы ваш сын был отстранен от должности исполняющего обязанности управляющего.

— Кто зачинщик всего этого?

— Кажется, капитан Ларвик. Он говорит от имени других. Вы знаете, что он был близким другом Нордаля. Думаю, что это его идея провести расследование.

Бланд снял очки и медленно протер стекла.

— Очень хорошо, — произнес он спокойно. — Если им этого хочется... — Он быстро взглянул на Эйде. — Кого они хотят видеть управляющим плавбазой вместо моего сына?

— Капитана Петерсена, — ответил Эйде.

— Хорошо. Передайте капитанам тех пяти китобойцев и буксира, чтобы они явились ко мне на борт для совещания.

— Возможно, они откажутся прийти, — смутился Эйде.

— Боже праведный! — снова взорвался Бланд. — До какой степени им позволили распуститься! Но есть способы, как их образумить. Как они смогут существовать в Антарктике без нефти и поставок продовольствия с плавбазы? Ну, возьмите себя в руки, Эйде, Спуститесь в радиорубку и прикажите им немедленно явиться на борт «Южного Креста». — Он гневно вздернул подбородок. — А если будут упрямиться, передайте им, что пусть не испытывают мое терпение. А мы пока погрузимся в шлюпку. Крейг, — он повернулся ко мне, — вы отправитесь с нами.

...Я не присутствовал на совещании Бланда и шкиперов, но видел, как уходили пятеро суровых бородачей в меховых фуражках и толстых свитерах под брезентовыми куртками. Шкиперы остановились у забортного трапа, разговаривали. Вскоре к ним присоединились еще двое: плотный коротышка с веселым морщинистым лицом и крупный мужчина с рваным шрамом на щеке. Некоторое время они стояли вдали от остальных и о чем-то шептались. Проходя мимо них, я услышал, как человек со шрамом сказал: «Йа, каптейн Ларвик».

Мне захотелось осмотреть судно. Капитан Эйде дал указание одному из своих помощников, шотландцу из Лита, сопровождать меня.

Сначала проводник повел меня на обдирочные палубы, куда доставляются киты. Обе палубы, носовая и кормовая, напоминали ночной кошмар. Грохот и вонь стояли неописуемые. Люди ходили, утопая в разбухших внутренностях китов, и кривыми ножами с длинными рукоятями врубались в кровоточащие куски мяса, с которого был снят жировой слой. Непрестанно лязгали лебедки. Жужжали, вгрызаясь, в хребтовую кость, паровые пилы, деля ее на звездообразные секции, на которых, как гирлянды, висели клочья красного мяса. Рабочие, вооружившись большими железными крючьями, беспрерывно оттаскивали жир, мясо, кости к спускным желобам. За какой-то час стотонное чудовище разделывалось и поглощалось плавучим заводом.

«Южный Крест» был как двуликий Янус. Если палубы судна напоминали гигантскую бойню, внизу все блистало чистотой. Тут же в котлах с отводными желобами бурлило и пузырилось горячее сало. Там же находилась холодильная установка и механизмы для резки, обезвоживания и упаковки мяса. Рядом скрежетали дробильные машины для превращения костей в удобрение. Чуть подальше размещались лаборатории и мастерские, лазареты, кают-компании, жилые помещения, кладовые, электрогенератор — в общем, все, что необходимо для хорошо обеспеченного и плотно населенного заводского города, а «Южный Крест» был таким городом.

На следующее утро, после завтрака мне передали, что Бланд желает меня видеть.

Когда я вошел в каюту, полковник сидел на крутящемся стуле, опершись локтем о стол. Лицо его было бледным. Он протирал очки, и я заметил набухшие мешки у него под глазами.

— Крейг. Я хочу познакомить вас с моим сыном, — произнес он. — Эрик. Капитан третьего ранга Крейг.

Эрик подошел и пожал мне руку. Он был похож на отца, но выше ростом и намного изящней. Правда, у него не было волевого подбородка и отцовской манеры хмурить брови.

— Рад видеть вас с нами, — сказал он. Обращался он со мной весьма любезно. — Отец считает, что вы отличный моряк.

— Благодарю, но я здесь ни при чем, — сказал я, — это заслуга британского военно-морского флота. — Моя враждебность к нему начала таять. Эрик вел себя легко и непринужденно.

Бланд повернулся на стуле так, чтобы видеть меня.

— Садитесь, Крейг, — сказал он. — У меня есть для вас предложение. — Он надел очки и стал пощипывать мочку уха. — По непонятной мне причине тёнсбергцы думают, что смерть Нордаля не случайна. Их баламутит Ларвик. Меня не интересует суть их подозрений. Меня беспокоит, что это мешает работе базы и китобойцев. Я им обещал, что будет проведено расследование. Ну а поскольку они считают, что здесь каким-то образом замешаны я или мой сын, никто из нас двоих в комиссию по расследованию не войдет. Комиссия будет состоять из трех человек. Двое — это капитан Эйде и Джуди.

— О боже! — воскликнул я. — Неужели вы хотите ее протащить через эту пытку: ведь ей придется опрашивать всех, кто разговаривал с Нордалем накануне его исчезновения.

— Меня не интересуют ее чувства, — прорычал Бланд. — Если Джуди будет заседать в комиссии, все согласятся с результатами расследования, какими бы они ни были. Вас я позвал сюда за следующим. Я хочу, чтобы председателем этой комиссии бмли вы, как человек новый и непредвзятый. Такой состав комиссии удовлетворит все стороны. Ну, так как?

Я колебался.

— Я говорил, что найду для вас интересное дело, — добавил он. — Так вот оно.

Было ясно, на что он намекает. Мне платила компания, а раз так, то делай то, что велят.

— Ладно, буду председателем, — согласился я.

— Хорошо! — Бланд с облегчением вздохнул. — Приступайте сразу же. Чем быстрее управитесь, чем лучше. Войдите, — крикнул он на стук в дверь.

Это был Хоу. В руке он держал кипу бумаги. Лицо его слегка раскраснелось, в глазах металось волнение.

— А, Хоу, — сказал полковник. — Вы подготовили для меня доклад?

Хоу утвердительно кивнул. Он пересек каюту своей неуклюжей крабьей походкой и передал бумаги Бланду. Тот на них и не взглянул.

— Итак, — проговорил он, — каково ваше заключение? Где в настоящих условиях лучше всего охотиться на китов? За сегодняшнее утро ни одно судно не сообщило об улове, хотя условия погоды были идеальными. Шкиперы в один голос говорят, что мы просто-напросто наткнулись на кончик миграционного хвоста. Так где же, по вашему мнению, нам теперь искать? На восток идти или на запад? Назад, к Южной Георгии, или дальше — в море Уэдделла? Ну?

Кадык Хоу дернулся.

— В пак, — с трудом выговорил он. — В пак — в море Уэдделла.

У меня вдруг появилось такое ощущение, что заключение этого человека ни на чем не основано, а ему просто хочется, чтобы Бланд двигался на юг.

И странным было то, что вроде и самому Бланду этого хотелось.

— Хорошо. Капитан Эйде, — по внутреннему селектору распорядился он. — Возвращайте суда. Как только они подойдут, зовите шкиперов сюда, на совещание. Я полагаю, что мы сразу же должны взять курс на юг. У нас в запасе только два месяца, а нужно забить еще много китов, чтобы компенсировать потерю времени.

Кивком он отпустил сына и повернулся ко мне.

— Мне нужно, чтобы расследование было закончено до прибытия шкиперов и до того, как мы отправимся на юг. Капитан Эйде согласен освободить Кирре от всех обязанностей младшего помощника, чтобы тот помог вам решить, кого лучше вызвать для свидетельских показаний. Кроме того, Кирре будет служить вам переводчиком. Это все, господа!

Кирре уже ожидал меня в каюте, отведенной комиссии. Я получил от него краткий отчет о передвижениях Нордаля в ночь его исчезновения и составил список людей, которых следовало опросить. Расследование мы решили начать в 11 часов, и я пошел за Джуди и Эйде.

К назначенному часу, помимо вызванных нами свидетелей, пришло еще несколько человек, столпившихся за дверью. Когда мы с Джуди проходили мимо них, кто-то сказал: «Год даг, фру Бланд».— «Не фру Бланд, а фрокен Нордаль», — перебил его другой.

— Ну что ж, — начал я, — давайте-ка, Кирре, опросим тех, кого мы вызвали первыми.

Нам потребовалось много времени, чтобы выяснить у них историю той ночи.

Вечером 2 января Нордаль, как обычно, ужинал с другими старшими членами экипажа. Он был молчалив, но не более, чем обычно с тех пор, как судно покинуло Кейптаун. Секретарь, который часто с ним встречался, заявил, что управляющего беспокоило отсутствие китов. У Нордаля в компании была значительная доля акций. Джуди не знала точной цифры, но полагала, что, возможно, до 30—35 процентов.

После ужина Нордаль примерно полчаса провел в своей рабочей каюте. Покинув кабинет, Нордаль поднялся на мостик. Там он оставался недолго, разговаривая с вахтенным. Уже наступали сумерки антарктической летней ночи, и судно заволакивал туман. С мостика Нордаль направился в каюту к Эйде.

Капитан плавбазы заявил, что Нордаль выглядел совершенно нормально.

— Но, видите ли, он устал, — прибавил Эйде. — Управляющий отстранил Эрика Бланда от ряда работ и сам занялся ими. Они враждовали. Я должен об этом заявить, потому что это могло повлиять на его душевное состояние. Но нельзя считать, что в этой вражде виновен только Бланд. Нордаль его не любил, не старался скрыть своей неприязни и не делал Бланду никаких скидок на неопытность.

— А были ли между ними открытые стычки? — спросил я.

Капитан Эйде отрицательно покачал головой.

— Не думаю. Бланд всегда относился к управляющему с должным уважением, даже когда его вызывали на ссору.

— Итак, большую часть обязанностей Бланда Нордаль взял на свои плечи, — сказал я. — И вы считаете, что для него такая нагрузка была не по силам? Что он переутомился?

Эйде утвердительно кивнул.

Из каюты Эйде Нордаль пошел в радиорубку. Там он разговаривал с главным помощником по радиосвязи и ушел от него чуть за полночь.

Я допросил Кирре, который нес вахту в тот промежуток времени, когда исчез Нордаль. На вахту Кирре заступил в полночь. «Южный Крест» стоял на якоре и был окутан туманом. Навигационных огней других судов флотилии не было видно. Спустя полчаса после начала его вахты туман неожиданно поднялся, и видимость возросла до нескольких миль. Я спросил его, слышал ли он крик или всплеск. Он ответил отрицательно.

Итак, было ясно, что Нордаль исчез за бортом между той минутой, когда покинул радиорубку, и двенадцатью тридцатью с небольшим, когда туман поднялся.

Я вызвал Эрика Бланда. Войдя в нашу каюту, он слегка хмурился, а глаза его сузились и стали маленькими, как у отца. По-видимому, он нервничал.

— Бланд, я хочу задать вам только один вопрос, — начал я. — Вечером 2 января Нордаль ушел из каюты капитана Эйде вскоре после десяти. Заходил ли он к вам?

— Нет. Во время ужина у меня с ним произошел небольшой разговор. — Его взгляд скользнул в сторону Джуди, и он слегка пожал плечами. — Больше я Норда-ля не видел.

— Была ли у вас с ним ссора? — Вопрос задала Джуди, и я был поражен твердостью ее голоса.

Бланд заколебался.

— Должен ли я отвечать на этот вопрос? — спросил он у меня.

Ясно было, что он старается щадить жену, но у меня не было выбора.

— Боюсь, что да, — ответил я.

Тогда он посмотрел на Джуди и сказал:

— Была. Тебе же хорошо известно, что мы с ним не могли ужиться. Это была уже не первая ссора.

— В чем была ее причина? — Голос Джуди был бесстрастным.

— Ни в чем. Просто в несходстве мнений по поводу повышения в должности одного человека.

— Твой долг как помощника управляющего заключался в том, чтобы помогать, а не мешать моему отцу, ведь так?

— Я ему не мешал. — Его голос поднялся тоном выше. — Послушай, Джуди, мы с твоим отцом не ладили. Что тебе еще нужно от меня? Но я не имею к его смерти никакого отношения.

— Никто так и не утверждает, — сказал я.

Он повернулся к Джуди.

— Твой отец делал все возможное, чтобы создавать мне трудности. На этой работе я новичок, однако его нетерпимость к моим промахам была такой, словно я побывал в таком же количестве экспедиций, что и он.

— Я этому не поверю, — резко сказала Джуди.

— Поверишь или нет, но это правда. Ему хотелось довести меня до такого состояния, чтобы я вынужден был просить отца отозвать меня.

— А почему? — спросил я.

— Почему? Да потому, что ему хотелось после смерти моего отца завладеть компанией. Он мечтал убрать меня с дороги.

— Мы уклонились от основного, — прервал я его. — Есть ли у вас какие-нибудь предположения относительно смерти Нордаля?

— Нет. Я знаю не больше вас, как это случилось. Я могу это объяснить единственно финансовыми неудачами.

— Финансовыми неудачами? — переспросил Эйде, — Какими финансовыми неудачами?

— Он играл... — Здесь Бланд запнулся. — Это его дело, — пробормотал он.

— Я этому не верю, — спокойно сказала Джуди. — Отец никогда не играл на бирже. У него не могло быть финансовых неудач. Его интересовали только киты.

— Вы думаете, что финансовые затруднения могли иметь какое-то отношение к его смерти? — спросил я Эрика.

— Возможно.

— И вы не видели его ни разу с тех пор, как он покинул кают-компанию?

— Я уже сказал вам — не видел.

— Хорошо. Мне кажется, это все. — Я взглянул на остальных. Эйде кивнул в знак того, что он удовлетворен, Джуди сидела очень бледная, пристально глядя на своего мужа. Ее руки, лежащие на коленях, были стиснуты в кулаки. Она ничего не сказала, поэтому я кивнул Эрику Бланду: — Благодарю.

Он быстро встал.

...Наступил вечер, а мы еще продолжали расследование. Теперь пришла очередь допрашивать изъявивших желание добровольно дать показания. Все они были тёнсбергцы, и их показания придали делу совсем другую окраску. Даже со скидкой на преувеличение становилось ясно, что отношения между Нордалем и Эриком Бландом были гораздо серьезней, чем мы считали.

Их первая ссора произошла спустя неделю после того, как судно покинуло Кейптаун. Из рациона были исключены некоторые продукты, необходимые для предотвращения цинги. Когда делегация от экипажа выразила свои протест Эрику Бланду, который отдал это распоряжение, тот вместо того, чтобы признать ошибку, настоял на прежнем решении. Нордаль отменил его. Эрик обвинил Нордаля в том, что тот заискивает перед китобоями. Но это было еще не все. В первый день разделки китовых туш лопнул трос лебедки, и серьезно пострадал один из обдирщиков. Нордаль установил, что оборудование не было как следует проверено. Эрик заявил, что не собирается отвечать за все неполадки, хотя именно ему была поручена проверка оборудования. На виду у всей команды между ними произошел крупный конфликт.

Но, как выяснилось, самая серьезная ссора возникла из-за ошибок, допущенных при подсчете китов, доставленных на базу китобойцем «Валь-4». Виноват в неточности был Бланд. Он сообщил своему секретарю, что туши были доставлены на базу китобойцем «Валь-8». Шкипер «Валь-4» Петерсен, явившийся на борт базы, чтобы исправить ошибку, призвал в свидетели бригадира с разделочных палуб. Эрик не признавал свою ошибку, а обвинил Нордаля в том, что вся эта история с Петерсеном и бригадиром была им подстроена.

«Я знаю, что это значит! — кричал он. — Вы пытаетесь от меня отделаться! И от моего отца тоже. Вы хотите овладеть всей компанией!»

Нордаль спросил, что он под этим подразумевает, и тот ответил: «Я знаю, чего вы домогаетесь. Хотите получить от меня еще одну финансовую консультацию. Вам нужны деньги, чтобы купить власть. Но хватит с меня того, что я советовал вам в Кейптауне. Что ж, ждите, пока не наступит крах. Если бы я не знал, что он наступает, я бы... я бы...» — он не закончил фразы и вылетел из каюты.

Я вновь вызвал секретаря и спросил, почему он не упомянул об этом факте в своем показании. Тот ответил, что не считал это существенным. Но я-то понимал, что действительная причина заключалась в страхе потерять работу теперь, когда Эрик Бланд был управляющим базой, а на борту ее находился его отец. Однако секретарь подтвердил каждое слово этого показания.

В каюте у Нордаля произошла новая ссора, подслушанная одним из матросов.

«Я отказываюсь уходить в отставку, — говорил Эрик. — Если хотите, увольте меня. Но посмотрим, что скажет отец, когда будет здесь».

«Твой отец может делать что захочет, — устало ответил Нордаль. — Но я не позволю, чтобы на мне ездил такой недоносок, как ты, и позабочусь, чтобы и компания этого не допустила».

Раздался звук пощечины. И едва успел матрос отскочить от двери, как из каюты с побелевшим лицом и перекошенным ртом вылетел Эрик.

Последним свидетелем был дюжий мужчина со шрамом на щеке. Я сразу узнал его. Это он сопровождал капитана Ларвика к трапу в первый день моего вступления на борт плавучего завода. Звали его Ульвик. Он показал, что в ночь со 2 на 3 января, чуть за полночь, находился, на палубе и на корме встретил Бернта Нордаля, курящего сигару около одной из шлюпок. Управляющий взволнованно ходил взад и вперед. Минуту спустя Ульвик увидел Эрика Бланда, направляющегося к Нордалю. Ульвик остановился, любопытствуя, не произойдет ли между ними новая ссора. Он услышал начало перебранки, но не мог сказать, что говорилось при этом, так как находился слишком далеко. Вдруг голоса зазвучали ожесточенно. Затем раздался крик, и наступила тишина. Ульвик увидел возвращающегося Бланда. Его лицо было очень бледным. Тогда свидетель подошел к тому месту на корме, где стоял Нордаль. Управляющего там не было.

— А Эрик Бланд вас заметил? — спросил я.

— Нет. Я стоял у одного из вентиляторов, к тому же туман еще не рассеялся.

Я пристально наблюдал за свидетелем, пока он давал показания. Ульвик говорил монотонно, не отрывая взгляда от стола. У меня создалось впечатление, что он не видел той сцены, которую описывал.

— Почему вы не сообщили об этом мне, когда я проводил опрос? — спросил Эйде.

— Я испугался, — замялся свидетель.

— Ваша должность на судне? — спросил я.

— Матрос.

— Состояли ли вы раньше в команде какого-нибудь китобойца?

— Йа.

— Китобойца капитана Ларвика?

Он бросил на меня быстрый взгляд и снова отвел глаза в сторону. Ответа не последовало.

— Я не верю ни одному вашему слову, — сказал я. Глаза его забегали. — Кто вас научил? Капитан Ларвик? Признавайтесь! — крикнул я. — И это было вчера, когда он вместе с другими капитанами китобойцев оказался на борту базы для встречи с полковником Бландом? Он вас надоумил дать такое показание?

Ульвик смущенно заерзал на стуле.

— Ладно, — отрезал я. — Можете идти.

Я взглянул на Эйде.

— Считаю нашей первейшей обязанностью вызвать капитана Ларвика, — погладил свою бороду капитан «Южного Креста».

Я повернулся к Джуди, ожидая ее согласия. Она кивнула.

Пока капитан Эйде уходил распорядиться, чтобы вызвали Ларвика, чей китобоец только что подошел к «Южному Кресту», мы сделали перерыв. Юнга принес нам чаю. Впервые с тех пор, как мы занялись следствием, у меня появилась возможность поговорить с Джуди наедине.

— Послушайте, — начал я, — вы можете сказать мне, что вы обо всем этом думаете?

— Нет, не могу, — голос Джуди чуть дрогнул. — Но глубоко убеждена, что моему отцу никогда бы не пришла в голову мысль покончить с собой. Он никогда не отступал перед трудностями. Просто не знаю, что и думать. Это ужасно, ужасно! — Подавляемые прежде чувства вырвались наружу с неожиданной силой. Я подошел и обнял ее за вздрагивающие плечи.

— Перестаньте реветь и попытайтесь рассуждать, — сказал и. заставляя ее смотреть мне в глаза. — Или ваш отец покончил жизнь самоубийством, или же ваш муж — убийца.

У нее перехватило дыхание, но я почувствовал, что внутренне она уже готова понять, что третьего быть не могло.

— Извините, Джуди, — сказал я. — Я ведь прекрасно понимаю, насколько вам все это тяжело. Но мы должны выяснить, что у Ларвика на уме.

Черед минуту пришли Эйде и Кирре.

— Вопросы будет задавать миссис Бланд, — объявил я и приказал Кирре позвать капитана Ларвика.

В тесном помещении шкипер казался еще шире, чем был на самом деле, и очень походил на тюленя. Он неловко уселся на краешек стула, явно нервничая. Его маленькие, пронзительно-голубые глаза были прикованы к Джуди.

— Капитан Ларвик, — начала она, — вчера, находясь на борту «Южного Креста», вы говорили с одним из членов экипажа по имени Ульвик.

— Йа. Это правда, — ответил Ларвик.

— Мы заслушали показания Ульвика, — продолжала Джуди и вкратце передала ему то, что он нам сообщил. — Присутствующий здесь капитан третьего ранга Крейг придерживается мнения, что это свидетельство не обосновано. Он считает, что вы подговорили этого человека дать ложные показания.

Ларвик пожал плечами. Он ничего не сказал. Только пристально глядел на Джуди.

— Вы обвиняете моего мужа в убийстве, — произнесла она, и Ларвика передернуло от прямой откровенности ее слов. — В убийстве моего отца, — добавила она. — Почему вы прямо не пришли к нам или к капитану Эйде и сами не сделали заявления? Высказать свои подозрения вот таким обходным путем, заставить Ульвика сделать заведомо ложное заявление — это не делает вам чести. Эрик вообще не видел моего отца в тот вечер, после ужина.

— Откуда вы это знаете? — В глазах Ларвика неожиданно вспыхнул гнев.

— Такое заявление сделал Эрик перед нашей комиссией.

— Тогда он лжет! — прорычал шкипер.

Джуди взглянула на него, словно оглушенная ударом. Я видел, что она верит этому толстому бородатому китобою.

«Ларвик с ее отцом — старые друзья, — подумал я. — Шкипер Нянчил ее, когда она была еще ребенком». И спросил:

— Откуда вам известно, что Эрик Бланд лжет?

Пеер Ларвик махнул рукой, глаза его, встретившись с глазами Джуди, снова потеплели, но спрятанные в бороде губы сжались в жесткую полоску.

— Мне больше нечего сказать. Я только убежден, что все произошло именно так, — глухо сказал он. — Я хотел, чтобы следствие это знало и действовало, исходя из этого.

— Побойтесь бога, Ларвик! — вскричал я. — У вас должна же быть какая-нибудь причина для подобных подозрений.

— Спросите Эрика Бланда, — только и сказал он.

Нам было ясно, что от старого шкипера больше ничего не узнать.

— Хорошо, — сказал я. — У нас нет больше вопросов. Я бы только отметил, что считаю вашу роль во всем происходящем далеко не порядочной. Надеюсь, вы будете вести себя с полицией иначе, когда вас будут допрашивать.

Ларвик поднялся, затем резко повернулся и вышел из каюты.

— Думаю, нам нужно снова вызвать Эрика Бланда, — прошептал я Эйде. Он согласился. Я повернулся к Джуди. — Вы в состоянии видеть своего мужа?

Она проглотила комок в горле:

— Но только как можно скорее.

Через десять минут тот резко постучал в дверь нашей каюты. Теперь это был другой Эрик Бланд — уже не обезоруживающе любезный молодой человек, которого мы видели раньше. Минуту мы, все трое, внимательно рассматривали его.

— Ну? — Он первым нарушил молчание. — Зачем я вам снова понадобился? — Он избегал наших взглядов, и, несмотря на его наглый тон, чувствовалось, что сын президента компании внутренне сломлен.

— Мы только что заслушали показания одного из членов экипажа, — сказал я. — Вы все еще настаиваете на своем заявлении, будто не видели Нордаля после ужина 2 января?

Взгляд его метнулся ко мне, затем назад к двери.

— Да, настаиваю. — Он впился пальцами в подлокотники кресла. — Вы ведь допрашивали Ларвика? Это он обвиняет меня в убийстве Нордаля и будоражит команду. Он всегда меня ненавидел. Это старый дружок Нордаля и пользуется его смертью, чтобы взять меня за глотку. Он лжет! Он лжет, говорю вам!!!

— Минутку, Эрик Бланд. Дело в том, что комиссия в действительности располагает показаниями не капитана Ларвика, а одного из членов экипажа. Он видел Нордаля около полуночи стоящим у одной из шлюпок. — Я знал, что это показание было ложным. И не имел никакого права пользоваться им, чтобы заставить Эрика говорить. Но я должен был узнать правду. — Нордаль курил сигару, — продолжал я. — Когда этот человек по пути на бак прошел мимо него, он встретил вас. Он говорит, что вы направлялись к Нордалю. — Лицо Бланда стало мертвенно-белым. Казалось, он перестал дышать. — Итак? Шли вы к Нордалю, когда он стоял у одной из шлюпок и курил сигару, или нет?

— Нет! — крикнул он. — Нет!

— Свидетель сказал, что он остановился у одного из вентиляторов и слышал начало перебранки. Раздался крик. И потом — тишина.

— Нет. Это неправда.

— Он сказал, что минутой позже вы прошли мимо него, направляясь на бак. Лицо ваше было очень бледным. Свидетеля вы не заметили из-за тумана и еще потому, что он был скрыт колпаком вентилятора. Тогда он пошел к тому месту, где видел Нордаля. — Я помедлил. Эрик смотрел на меня как зачарованный. — Нордаля там не было.

Эрик открыл рот. Казалось, он задыхается. Неожиданно он прохрипел:

— Хорошо. Я был там и действительно видел Нордаля. Мы поскандалили. Но это все. Говорю вам, все!

— Из-за чего вы поскандалили? — спросил я.

— Из-за чего? — Эрик облизал пересохшие губы и произнес: — Он обвинил моего отца в своем разорении. Ему нужны были деньги. Он мечтал завладеть компанией, Нордаль изводил моего отца, пока тот не взял его в дело, которое собирался провернуть в южноафриканских рудниках. Нордаль вложил все, что имел. А спустя две недели после того, как мы отплыли из Кейптауна, наступил крах.

— А как называлась компания, акции которой он купил? — спросил я. — «Уикс Оденсдааль Раст Дивелопмент Сикьюритиз»?

— Да, — ответил Эрик, и в голосе его зазвучало удивление.

В своем показании один из свидетелей намекал, что Нордаль получил финансовый совет именно от Эрика Бланда, а не от его отца. Но поднимать этот вопрос не было смысла.

— На этих акциях, по вашему мнению, и обанкротился Нордаль?

— Да! — Эрик почти кричал. — Поймите же, Нордаль был банкротом — человеком конченым. И он это знал. Там, на палубе, он был вне себя.

— Почему он вскрикнул? — быстро спросил я.

И снова на какое-то мгновение Бланд растерялся.

— Он не вскрикнул. Не помню. Помню только, что он меня ударил. После этого я ушел. Не хотел отвечать ударом человеку старше себя, да еще расстроенному своими неудачами.

— А помните вашу ссору с Нордалем у него в каюте? — Я взглянул на побелевшее лицо Эрика. — Тогда вы не постояли перед тем, чтобы ударить человека старше себя. А вы уверены, что Нордаль вас ударил?

— Уверен. Нордаль меня ударил, и я после этого ушел. Говорю вам, Нордаль знал, что разорен. — Лицо у Эрика было как маска. — Он уже никогда бы не смог появиться в Тёнсберге и нашел единственный выход из положения.

— Чтобы мой отец воспользовался таким простым выходом из положения — никогда! — Голос Джуди прозвучал ясно и отчетливо.

— Что же, на этот раз он им воспользовался.

Я посмотрел на Эйде.

— Будут еще вопросы? — Он отрицательно покачал головой. Я повернулся к Джуди. Губы ее были сжаты. С ужасом в глазах она, не отрываясь, глядела на мужа.

— Хорошо, — произнес я. — На этом закончим.

Эрик медленно поднялся, что-то хотел сказать, но тут его взгляд встретился со взглядом Джуди, он молча повернулся и вышел.

— Что ж, — сказал я, когда мы остались одни. — Остается только согласовать наши выводы. — Я взглянул на Джуди. Мысли ее были далеко. — Джуди, можно мне узнать вашу точку зрения?

— Я согласна со всем, что вы решите, — ответила она.

Зазвонил телефон. Это был Бланд. Он хотел узнать, закончено ли следствие.

— Минут через пять, — ответил я. — Мы как раз решаем, какие сделать выводы.,

— Хорошо. Как только закончите, поднимитесь с Эйде в салон. Все шкиперы уже здесь.

Джуди встала, чтобы уйти.

— Вам нужно подождать, пока мы не согласуем ваши выводы, — мягко сказал я.

— Я не могу ждать. Мне бы не хотелось об этом больше говорить. Прошу вас. Я буду согласна с вашим мнением.

Не дожидаясь ответа, она вышла.

— Бланд хочет, чтобы мы оба поднялись в салон, — сказал я Эйде. — Могу я узнать вашу точку зрения?

— Йа. Думаю, что мы свое сделали. Остальное — дело полиции. Насколько мы можем установить, последним его видел Эрик. Это или убийство, или самоубийство.

— Прекрасно. Я думаю то же самое.

Я собрал листки со свидетельскими показаниями, скрепил их вместе и засунул в карман..

Когда мы вошли в салон, нас уже ждали. Полковник Бланд сидел в большом кресле. Вокруг него разместились шкиперы с китобойцев. Был там и Эрик Бланд. На полу были разбросаны морские карты.

— Итак, капитан Эйде, — начал Бланд, когда мы сели, — все остальные со мной согласны — мы должны идти на юг, через паковый лед. «Хаакон» вышел на открытую воду в 60 милях южнее нас. С него сообщают, что китов много.

— Тогда и мы должны идти на юг, — сказал Эйде. — Разводья хорошие, и погода отличная.

— Решено. — Бланд вызвал юнгу и распорядился насчет спиртного. Затем встал и подошел ко мне, — Крейг, на одно слово.

Я вышел из салона и последовал к нему в каюту.

— Итак, — сказал он, едва я закрыл дверь. — Каковы ваши выводы?

Я вытащил из кармана листки с показаниями и протянул ему. Он положил их на стол.

— Ваши выводы? — повторил он нетерпеливо. — Должны же вы были прийти к какому-то заключению?

— Да, — отвечал я. — Но не думаю, что вам оно понравится. По нашему мнению, исчезновение Нордаля должна расследовать полиция.

— Почему? — спросил он резко.

— Есть только два варианта: или Нордаль покончил жизнь самоубийством, или же его убили.

— Дальше.

— Поскольку наше следствие не имеет юридических прав, мы считаем, что было бы неправильным приходить к какому-либо заключению. Протокол следствия, который я вам сейчас передал, должен быть вручен полиции после нашего возвращения в порт.

— Понимаю. И вы, и капитан, и Джуди — все считают, что это или самоубийство, или убийство?

— Это мнение мое и капитана Эйде. Миссис Бланд была слишком расстроена, чтобы анализировать полученные данные.,

— А мой сын... он как-нибудь к этому причастен?

— Да, — отвечал я. — Он был последним, кто видел Нордаля. Он признался, что у них произошла ссора на палубе. Это было вскоре после полуночи. В 0.35 туман рассеялся. Нордаль мог упасть за борт незамеченным только в течение этих тридцати минут.

— Понимаю. — Бланд медленно опустился в кресло. — Но это могло быть самоубийством.

— Его дочь так не считает. Она утверждает, что мысль о самоубийстве никогда бы не пришла Нордалю.

— Вы же считаете это возможным? Почему?

— Вам должно быть известно.

— Что вы хотите этим сказать?

— А разве вы не были связаны с мошеннической компанией «Уикс Оденсдааль Раст Дивелопмент Сикьюритиз»?

Бланд, коротко выругавшись, повернулся ко мне вместе с креслом.

— Откуда вы знаете?.. — Тут он остановился. — И что же?

— Нордаль к вам приходил и просил, чтобы вы подсказали ему стоящее дело на бирже. Он отдал под заклад все свои акции Южно-Антарктической компании и все, что имел, вложил в «Уордс».

— Если так, то впервые об этом слышу, — рявкнул Бланд. — Ни разу в жизни он не обращался ко мне за биржевым советом. Да если бы и обратился, все равно такого совета я бы ему не дал. Он ведь ничего не смыслил в финансах, а я достаточно пожил и знаю, что дать финансовый совет — это самый верный способ нажить себе врага.

— Я всего-навсего передал слова вашего сына, — ответил я.

Полковник, не сказав ни слова, сел за стол и принялся бегло просматривать свидетельские показания. Затем он надолго сосредоточился на одном из них. Наконец засунул бумаги в ящик стола и поднялся.

— Очень хорошо, Крейг, — выдавил он с трудом. — Я согласен. Это дело полиции. А сейчас необходимо произвести кое-какие изменения. — Он направился к двери, и я последовал за ним назад в салон:

Кто-то из шкиперов протянул мне стакан, и я опрокинул его одним махом. Бланд уже опять сидел в кресле, но что-то в его поведении заставило всех замолчать.

— Я должен объявить о некоторых перемещениях в командном составе, — наконец сказал он. — Смерть Нордаля оставила нас без опытного руководителя. Поскольку я здесь и намереваюсь остаться на весь сезон, то буду лично руководить работой. Петерсен, вы займете место моего сына на посту управляющего «Южным Крестом».

При этом известии раздался ропот удивления и интерес к происходящему усилился.

— Капитан третьего ранга Крейг, вы назначаетесь капитаном «Валь-4» вместо Петерсена.

Я заметил, как старший из китобоев подался вперед.

— Простите, сэр, — промолвил я быстро, — мне бы не хотелось обсуждать ваши приказы, но хочу напомнить, что у меня совершенно нет опыта китобоя.

— Мне это известно, Крейг, — отвечал он, — но вы примете командование китобойцем. — Он обернулся к Петерсену, прежде чем старый шкипер смог что-либо возразить. — Знаю, Петерсен, что вы собираетесь сказать. Но я не допущу, чтобы девчонка командовала судном. Ваша дочь останется на своем прежнем посту помощника капитана. Но, кроме того, она будет за гарпунера. В условиях ее договора с финансовой стороны будут сделаны изменения. Вас это устраивает?

— Йа, херр Бланд. Устраивает.

— Хорошо. Эрик, ты возьмешь на себя командование «Тауэром-3». Сейчас судно осталось без вахтенных помощников. Ты их можешь выбрать сам.

Все мое внимание теперь было поглощено Эриком Бландом. После того как прозвучало решение отца, его лицо как бы съежилось, а в глазах, в маленьких голубых щелках, окруженных жировыми складками, появилась ярость.

Вздрогнув, я снова вернулся в атмосферу совещания. Говорил капитан Ларвик.

— Херр Бланд, закончено ли следствие по делу Нордаля?

— Закончено, — ответил президент и быстро взглянул на меня.

— Тогда можно узнать заключение комиссии?

— Оно еще не отпечатано и будет обнародовано завтра.

Я снова почувствовал быстрый взгляд, брошенный в мою сторону. Затем полковник поспешно заговорил о деталях организации плавания в паковом льду.

— Мы отправляемся, как только вы снова будете на своих судах, — закончил он.

Шкиперы поднялись. Не было ни намека на то, что сутки назад некоторые из них отказывались работать.

Когда я повернулся, чтобы уйти, Эрик Бланд поднялся со своего места.

— Мое назначение шкипером китобойца связано с выводами комиссии?

— Да. — Бланд внимательно посмотрел на него, сделав мне знак остаться.

— Но ведь Нордаль покончил самоубийством. Ему ничего не оставалось делать. Он разорился на бирже. Я пытался втолковать это Крейгу. Ведь Нордаль потерял все, что у него было, все, ради чего он мог жить. Почему же ты не сказал шкиперам правды, что Нордаль был разорен?

— Я делаю то, что считаю нужным, мальчик. — В голосе Бланда послышался гнев. Он вынул бумажник и извлек оттуда листок бумаги.

— Прочти, — сказал он.

— «Товар разгружен согласно инструкциям», — вслух прочитал

Эрик Бланд, и лоб его наморщился.

— Это копия радиограммы, которую Нордаль получил в канун рождества. Ее послал Хоу из Кейптауна.

— Что она означает?

— Предоставляю тебе возможность самому поразмыслить над тем, что она означает. — Бланд повернулся ко мне. — Я прошу вас, Крейг, считать конфиденциальным наш разговор с Эриком. А теперь предлагаю вам отправиться на свое судно.

Я повернулся, чтобы уйти. Но полковник остановил меня.

— Доктор Хоу будет «а вашем китобойце. Думаю, на базе ему лучше не оставаться. Он легко возбудим, и если напьется, то может... — Он пожал плечами. — Бернт Нордаль... — начал он и замолчал. — Нордаль его отец, — отрывисто закончил он.

— Отец?.. — удивился я. И увидел по лицу Эрика Бланда, что он был также потрясен.

— Да, — сказал Бланд. — Он побочный сын Нордаля от миссис Хоу из Ньюкасла. Вот почему я и думаю, что будет лучше, если он перейдет на китобоец. — Полковник кивнул мне, чтобы я уходил, и добавил: — Герда Петерсен не покажется вам красавицей, но зато вы найдете в ней неплохого помощника.

Я сразу же пошел к себе. У меня на койке сидела Джуди. По каюте нервно расхаживал Хоу. Они оба повернулись ко мне, когда я вошел.

— Закройте дверь, Крейг, — сказал Хоу.

— Что-нибудь случилось? — Я закрыл дверь.

Джуди кивнула.

— Скажи ему, Уолтер.

— Я знаю вас недостаточно хорошо, чтобы быть уверенным, можно ли вам доверять. — Хоу бросил на меня быстрый изучающий взгляд. Он помедлил в нерешительности и потом пожал плечами. — Однако Джуди желает, чтобы я рассказал, так что... — Он снова стал ходить по каюте, так и не кончив фразы.

Наконец он остановился и встал прямо передо мной.

— Эрик Бланд заявил, что Нордаль был разорен, ведь так?

Я кивнул.

— Именно на этом основании смерть Нордаля возможно расценивать как самоубийство?

Я снова кивнул.

— На этом единственном основании?

— Да.

— А если бы Нордаль не был разорен, это бы значило, что его убил Эрик Бланд?

— На основании показаний, которыми в данный момент мы располагаем, было бы разумно сделать такое предположение, — осторожно ответил я.

— Как раз это я и говорил Джуди. Если Нордаль был богатым, то, значит, его убил Эрик Бланд.

— Что вы хотите сказать? — требовательно спросил я.

— А как вы думаете, почему меня оставили в Кейптауне?

— Полагал, что вы заболели.

— Это была отговорка. Я остался в Кейптауне, чтобы присмотреть за акциями Нордаля. Эрик Бланд был совершенно прав: Нордаль все, что у него было, вложил в «Уикс Оденсдааль Раст Дивелопмент Сикьюритиз», отдал под заклад даже свой пакет акций в Южно-Антарктической компании. Эрик Бланд узнал от матери план отца, рассчитанный на повышение цен на акции «Уордс». Он передал его Нордалю в виде прямого делового совета, не упомянув, что предприятие было мошенническим, что пробы из рудника будут завышены и Бланд в определенный момент возьмет курс на понижение. Нордаль никогда серьезно не занимался финансами. Но он был человеком прозорливым. Ои понял, для чего Эрик Бланд дал ему совет, и увидел возможность помешать тому стать во главе фирмы после смерти отца. И корда «Южный Крест» отчалил от Кейптауна, я остался с его доверенностью. В канун рождества я послал на «Южный Крест» радиограмму, что продал все акции.

— «Товар разгружен согласно инструкциям», — сказал я.

Хоу бросил на меня пристальный взгляд.

— Откуда вам известен текст?

Я рассказал, как Бланд передавал копию радиограммы сыну.

— Выходит, старик все знает? — Хоу ухмыльнулся. — Должно быть, его здорово огорошило — читал показания да еще знает и это. — Он схватил меня за руку. — Нордаль был богат, когда умирал!

Я молча уставился на нега

— Неужели вы не понимаете? — продолжал Хоу. — Там, на палубе, Эрик Бланд сообщил Нордалю, что произошло, сообщил ему, что тот обанкротился... Можно себе представить, с каким «сочувствием» он сообщил эту новость. И тогда Нордаль открыл ему, что он сбыл акции. Возможно, он пообещал Эрику, что на пушечный выстрел не подпустит его ни к одному судну, принадлежащему компании. И тогда Бланд столкнул его за борт.

— Это мог быть несчастный случай, — прошептала Джуди. — Он мог ударить отца, не сознавая... в тумане... — Голос ее замер.

Хоу иронически засмеялся.

— Ты ведь в это сама не веришь.

— Почему вы не рассказали об этом следственной комиссии? — спросил я.

— Почему? Да потому, что это раскрыло бы мои карты. И не забудьте ваше обещание, Крейг. Никому ни слова о том, что я вам рассказал. Старик вряд ли знал, что замышлял его сынок. Но теперь-то он знает. А полковник не из тех, кто считает закон применимым к себе или к сыну. Я слышал, он отказался сообщить выводы следствия шкиперам — сказал, что они не отпечатаны. Я кивнул:

— Но он заверил меня, что все показания будут переданы полиции по возвращении в порт.

— Ждите! — Хоу снова иронически засмеялся. — Важные свидетели будут отправлены домой на другом судне. Эйде и секретаря убедят, что не в интересах компании предавать дело огласке, и все затихнет.

Но я его больше не слушал. Я пристально смотрел на Джуди. «Боже мой! Ей все известно! Какое это должно быть мучение!» — обожгла меня мысль.

Продолжение следует

Сокращенный перевод с английского В. Калинкина

Content

Вокруг Света Журнал «Вокруг Света» №08 за 1977 год

Ангарская спираль

Над рекой хор деревень

Люди с лагуны

Ищем «пришельцев»

«Дружбы твоей прошу»

Один день в Капитолии

Начало пути

Рожденные на Барсакельмесе

А. А. Милн. Бокал вина

Триста лет спустя, или Путешествие с Яном Вермеером по городу Дельфту

Макукины древней Москвы

Голубые горы марунов

Аду-домба по воскресеньям

Алтай: по пути Рериха

Хэммонд Иннес. Белый юг