Вокруг Света

Журнал «Вокруг Света» №11 за 1977 год

Мосты, ведущие к океану

До бамовского моста, до Зейска, по реке оставалось около двухсот пятидесяти километров, когда вдруг мы обнаружили, что в «двух шагах», сразу же за плотиной Зейской ГЭС, где мы задержались на денек, целый порт работает на «наш» мост. Сюда с Транссибирской магистрали, со станции Тында, шли грузы: техника, сборно-щитовые дома, горючее, стройматериалы. «Уралы» и «Магирусы» с эмблемами на борту «БАМ. Мостоотряд-70», пройдя сотни километров и перевалив через хребет Тукурингра, спускались к воде, к судам, на одном из которых нам предстояло добираться до строящегося моста в верховьях Зеи...

Как только сухогруз СТ-69 отошел от причала, капитан Виктор Васильевич Федоренко снял с себя белый форменный китель и, как дома, в майке встал за руль. После знойной стоянки судно, обдаваемое прохладным ветром, тарахтя дизелями, спокойно шло по большим глубинам Зейского моря, которое сейчас растеклось среди горных отрогов, заполнило ложбины. Зеленые сопки в воде, а впереди открываются лиловые горы, меняющие свой цвет по мере приближения, облака, похожие то на белых скакунов, то на летящие паруса...

Конечно же, чтобы осознать, как далеко от дорог и большой жизни строится мост, надо было пройти по этому заполняющемуся водохранилищу.

Это нужно было и для того, чтобы, увидев северные районы этого бесконечно зеленого края, понять причину, по которой трасса БАМа здесь, в Амурской области, должна проходить далеко от Транссибирской дороги, почти на хвосте Зейского моря.

К вечеру, когда с правого борта вдали показались редкие огоньки поселка лесозаготовителей, перед нами неожиданно возникло настоящее море с туманными горизонтами и свежим ветром. Капитан говорил, что в этих местах еще недавно лежала луговина с марями и болотами. С заполнением водохранилища поселки леспромхозов отступили вместе с берегами...

Светлого времени дня осталось около получаса, и потому Виктор Васильевич гонит судно — он хочет пересечь этот водный простор до темноты и встать на ночь где-нибудь у берега в тихой бухточке. Но сейчас капитана беспокоит и другое: из-под воды торчат черные стволы деревьев, оставленные во время затопления в надежде, что по весне ледоход срежет их. Ледоход прошел, но кое-где еще остались эти зловещие стволы. Сережу, своего второго помощника, капитан отправил на бак впередсмотрящим. Но, несмотря на это, Виктор Васильевич, стоя за рулем, все время втискивает свое грузное тело в окно рубки и в бинокль всматривается в серую рваную поверхность воды. Надо глядеть в оба. Не заметишь — и торчащее под углом окаменевшее дерево пропорет днище сухогруза.

Пришла в рубку и Валентина Александровна, повар на судне, села рядом со своим мужем, капитаном. Она тоже приникла к окошку рубки, подалась вся вперед.

Горизонт весь в чернильных разводах, сквозь которые просвечивают малиновые надрезы: С правого борта где-то в темноте мигает огонек. Мы уже подходили к верхней границе подпора воды, когда из-за тумана потеряли огонек бакена, указывающий на горло реки среди множества протоков и рукавов. Море кончалось, начиналась река, в поисках которой мы еще долго плутали, пока к двум часам ночи не приткнулись к низкому берегу, пахнущему сырой зеленью.

Здесь стояло множество судов — больших и малых...

Рано утром, оставив на своих стоянках лихтеры и сухогрузы с большими осадками (они ждали подъема воды), наше судно на малом ходу осторожно пошло по реке.

Крутые повороты. Отмели и тихая вода...

Мы уже подходили к Зейску, когда пошел мелкий моросящий дождь. Поползли низкие муссонные облака, и, как отметил капитан, подул юго-восточный ветер с Тихого океана.

— Хорошо... — неожиданно сказал капитан. — Теперь река поднимется...

Михаил Винтоняк был первым человеком, с которым мы встретились на берегу. Мы стояли и смотрели на одинокие избы в березняке, когда из-за поворота дороги появился оранжевый самосвал. Увидев нас, шофер притормозил:

— Если вам в поселок, то он выше... Садитесь, подвезу.

Мы забрались в уютную кабину «Магируса» и тут же шумно познакомились. Шумно, потому что было приятно сознавать, что первый же встречный здесь, в эту пасмурную погоду, оказался открытым, добрым парнем.

Не успели мы отъехать и сотни метров, как Михаил, видимо, от одиночества за рулем, сразу, безо всякой приглядки к нам, стал рассказывать, какими были эти берега в феврале 1975 года.

— Сильно испугали они меня, краем света казались...

— А откуда приехали? — спросил я.

— Да вроде и недалеко отсюда... С Комсомольска-на-Амуре. Вызвал меня начальник мостоотряда на Амуре, Сентюрин Николай Дмитриевич, и говорит; «Есть у тебя желание ехать на Зею? Мы тут отбираем хороших людей. Если есть желание, давай». Я согласился, конечно. Надо было получить технику в Хабаровске, добраться до Тыгды и организовать перевозку грузов сюда.

Михаил мне сразу показался человеком собранным, любящим порядок и оттого склонным к обстоятельности.

— Выдали нам теплые спецовки, хорошие шубы — предупредили, что условия на Зее тяжелые. Дорога вся по льду. Зима. Второго февраля выехали в Хабаровск, получили пять новеньких «Уралов» и двинули в Тыгду. А там нас уже поджидал Мясоедов Юра — он был у нас в Комсомольске-на-Амуре на строительстве моста завгаром...

Машина Михаила, прижимаясь к сопке, постепенно поднималась вверх. Иногда Михаил обрывал рассказ, чтобы показать тропинку, ведущую к опорам моста, или дорогу, пробитую сквозь тайгу, но потом, снова возвращаясь к своему повествованию, точно начинал именно с той детали, на которой остановился.

— Мясоедов сейчас работает механиком на Ургале... Так вот, дошли с колонной до Зейской плотины, перевалили за верхний бьеф и поехали по замерзшей реке. Грузы у нас были тяжелые, шли медленно — обкатывали машины. Мясоедов хотя уже ходил по зимней Зее, но дорогу знал плохо. Шли и ночью. Помню, остановились у речки Мульмуги заправиться, лед стал трескаться, быстро разошлись в разные стороны. Стали заправляться по одной машине. Здесь на реке много протоков. Потом долго блуждали, искали саму реку.

Дороги, конечно, больше были хорошие — февральские морозы помогали, только вот наледи мучили. Обычно на Зее зимой прямо на льду бьет ключевая вода, мороз ее сдерживает, и она собирается под корой, потом прорывается и заливает лед, иногда на несколько километров...

У меня на буксире шел трайлер с бульдозером — Сентюрин велел во что бы то ни стало доставить его... Лед был крепким. Бульдозерист заснул рядом со мной, а я глаза потирал и думал: еще проеду немного. Вдруг на стекло полетели осколки льда, а впереди сразу же образовалась стена тумана. Усталость как рукой сняло. Мгновенно сообразил: под снегом вода. Главное, не застрять во льду! Крутанул резко вправо, машина-то выскочила, но в кабину успела хлынуть ледяная вода... А трайлер за мной нагреб льда и стал буксовать в яме. Надо было спасать трайлер, замерзнет техника, потом хоть выпиливай пилой. Бывали такие случаи. Надо было отцепиться, вылезть моему «Уралу» на берег и затем попытаться вытянуть трайлер лебедкой. Бульдозерист — здоровый малый, отцепить-то отцепил, да сам влетел по горло в яму, раздавил корку льда. Вынырнул он, а одежда вмиг затвердела, обросла ледяным панцирем. Я сразу его в кабину — он разговаривать уже не мог. У меня был спирт, постоянно возил на случай подобных неожиданностей. Налил ему кружку, раздел его, стал натягивать на него свои ватные штаны — я никогда не мог в них ходить, был одет как сейчас, в тренировочный костюм... «Ты сиди отогревайся, — говорю, — а я посмотрю обстановку». Ну и тут я сам ушел в воду. Дальше он меня спасал...

Наконец машина Михаила вырулила на окраину поселка, который стоял на вершине сопки. Одноэтажные домики, защищенные вокруг лесом, длиннющие на крышах, как мачты, телевизионные антенны. Проезжая мимо продолговатого строения, Михаил спросил:

— Вам, наверное, в управление надо? Давайте я вам сначала покажу сверху створ моста. Кстати, главный инженер Олейников строил Амурский мост...

— Главный инженер молодой?

— Ему годков, наверное, тридцать шесть — тридцать семь... Там он был начальником участка. Для главного инженера, может, и молодой... Пришли сюда, — продолжал рассказывать Михаил, — видим, светится изба. На шум моторов вышел этакий дед, потом мы стали его называть дядей Ваней. Работал он тогда у изыскателей. Хорошо знал эти места. Отсюда уходил на войну, вернулся, стал председателем оленеводческого совхоза, был и охотоведом, а сейчас работает инструментальщиком. Жаль, он в отпуске, но сыновья его здесь, работают в мостоотряде... Так вот, спустился он ночью к реке и спрашивает: «Откуда пришли?» — «С Комсомольска-на-Амуре, — говорим, — строить мост...»

М

ашина Михаила уже давно стоит с выключенным мотором на краю сопки, перед просекой, спускающейся по склону. А мы все еще сидим в теплой, теперь уже тихой кабине и слушаем Михаила. Дождь ровно и без передышки лупит по крыше, и от этого в кабине самосвала кажется еще уютней.

— Вот так и начинали... А к весне, когда уже народ стал прибывать сюда, получили приказ не выходить с машинами на реку: на Зее тронулся лед...

С высоты перед нами открылась широкая площадка, и на ней много техники. Но было непривычно видеть, что из девяти возводящихся опор только две — в русле реки. Сейчас сквозь пелену мелкого дождя они еле виднелись в бурунах...

И вдруг вспоминаешь, что мост строится в зоне затопления, и весь этот труд мостовиков — эти бетонные сваи — останется под водой. После окончательного заполнения водохранилища вода возьмет в клещи этот островок-поселок, и мост, ведущий дорогу к другим мостам, окажется защищенным высотой...

И все же, когда смотришь на недостроенный мост, сам мысленно соединяешь берега и пытаешься представить, каким он будет.

Мы всматриваемся в серые массивные колонны, поднимающиеся над землей и уходящие вдаль, и кажется, что берега тянутся друг к другу. Может быть, потому, что мостам свойственно соединять... Есть что-то притягательное в мостах, даже небольших, деревянных, не говоря уже о тех, что высят свои спины над бетонными опорами. Когда такие гигантские мосты встают на не освоенной еще земле, значит, человек приспосабливает ее к себе, дает ей новую жизнь.

Из скважины фонтанировала серая смесь. Напор был настолько сильным, что двое ребят, стоя на буровой площадке, с трудом удерживали опущенную в глубину трубу, которая вырывалась и трепыхалась. Вокруг опоры от каменного града звенел металл, а люди, собравшиеся вокруг, все время отступали назад, увертываясь от бесчисленных осколков породы. В стороне стоял и главный инженер Михаил Михайлович Олейников. Худой, высокий, с шапкой вьющихся волос. Он наблюдал с застывшей на лице слегка задумчивой улыбкой.

Вчера, во время встречи с главным инженером, из его коротких ответов мы узнали, что в 1969 году, окончив Новосибирский институт инженеров железнодорожного транспорта, он попросился на строящийся мост в Комсомольске-на-Амуре, работал мастером, начальником участка; завершив эту стройку, был направлен на Зейский переход, на строительство самого большого после Амурского моста на БАМе.

«Отличие этого моста от Амурского небольшое, — говорил он сухо и четко. — Здесь восемь пролетов по 132 метра, а там — восемь пролетов по 159 метров. Будут и кое-какие различия в конструкции пролетов. Метод возведения опор тот же, что и у моста в Комсомольске-на-Амуре. Пробурив мерзлоту — здесь у нас район вечной мерзлоты, — мы вибратором погружаем оболочку трехметрового диаметра до скалы и, насколько возможно, входим в раздробленную породу, а потом реактивно-турбинным бурением врезаемся в скалу более чем на четыре метра. Затем дно вымывается от шлама водой под давлением — вы завтра это увидите. Вслед за этим погружаем водолаза — он проверяет состояние, осматривает скважину, — готовим ее под бетонирование, ставим каркас... Под каждую опору возводим двенадцать бетонных столбов... А вот когда будем ставить ростверк — плиту, которая ляжет на все двенадцать столбов, — выровняем оболочки и будем поднимать тело опоры. Если опоры выведем, считайте, что мост выстроен. А вообще-то к следующему году мы должны все опоры поднять минимум на семь метров от земли...

Почему? Если вы добирались к нам водным путем, то, наверное, видели, что подпор воды Зейского моря заканчивается где-то у поселка Хвойный. А дальше начинается река, уровень которой в верховьях зависит от дождей. Кстати, суда с большими осадками в малую воду не рискуют подниматься дальше Хвойного. Сейчас, кажется, начинаются дожди... Но нас поджимает не это. Вскоре, когда плотина Зейской ГЭС достигнет проектной высоты, 115 метров, — а вы, наверное, знаете, что гидростроители вот-вот пустят четвертый агрегат,— вода тогда начнет подпирать и верхние зоны затопления. Естественно, если мы к этому времени не успеем поднять опоры, то должны будем работать на плаву, а это удорожит строительство моста на несколько миллионов рублей...»

Наконец вымывание скважины прекратилось, стали готовить водолаза к погружению. Михаил Михайлович поднял с земли два обломка породы.

— Вот посмотрите, — показал он серый осколок, — сразу же после мерзлоты идет фельзит или гранодиорит — очень крепкие породы. При бурении эти монолиты ломаются сначала на осколки, а потом уже перемалываются шарошками. На Амуре бурение было более стабильным, скала оказалась менее прочная — из глинистого сланца...

Несмотря на дождь, водолаза одевают прямо под открытым небом. Водолазов три, и все они из Владивостока, с аварийно-спасательной службы флота. Сегодня в погружение идет Виктор Виноградов, высокий, атлетического сложения блондин, одевают его Анатолий Шевцов, коренастый крепыш, и старшина водолазов Василий Нечипоренко. Рядом с монтажниками и бурильщиками водолазы выглядят свежими: чисто выбритые, с ровным загаром, аккуратно причесанные. Вдвоем натянули на Виктора зеленый водолазный костюм, надели тяжелые бутсы с бронзовыми задниками и носами, со свинцовой подошвой, подвесили на грудь и спину грузики, всего заковали, затянули, надели шлем со шлангом и кабелем для связи, закрутили болты шлема. Осталось только привинтить иллюминатор. Нечипоренко проверяет краники подачи воздуха и просит подвести водолазную беседку. Странно, одевание водолаза всегда приковывает внимание людей, сколько бы раз они ни наблюдали этот процесс. Вот и сейчас люди смотрят на все происходящее как на зрелище. Вдруг я заметил, что внимание ребят кто-то сзади отвлекает, и тут, обернувшись, увидел светленькую девушку, взобравшуюся на капот машины и смущенно поглядывающую в сторону Виктора.

Наконец кран подвел беседку, которую двое подхватили и подвели к водолазу. Виктор сел, и в это время у шлема в костюме зашипел воздух — старшина открыл краник баллона. После этого он велел завинчивать иллюминатор. Виктор улыбнулся, но уже за стеклом, и в это время мы услышали старшину:

— Поехали...

За беседкой потянулся на высоту зеленовато-синий шланг подачи воздуха. Старшина Нечипоренко, в наушниках и со станцией связи на груди, стал подниматься на площадку, откуда уже многие смотрели на мутный круг воды, куда погружался Виктор. Вода закипела в лунке. Беседку тут же подняли обратно.

— Осмотр скважины в темноте, на ощупь, — услышал я рядом голос Василия Нечипоренко, — другое дело в море...

Как только водолаз скрылся в скважине, стали опускать в воду металлическую продырявленную, как сито, бочку.

— А это еще зачем? — спросил я у старшины, но он, в наушниках, меня не слышал.

— Майна бочку... Хоп. Застопорили.

Старшина закурил и молча смотрит в; одну точку. Лицо его стало суше, сосредоточеннее.

— Направить шланг... Хоп. — Это он говорит второму водолазу Шевцову, который страхует Виктора.

Все нагнулись и смотрят в лунку, как будто что-то видно. Наверное, это у людей естественное движение души — податься всем телом туда, где находится человек. Лица молчаливые, прекратились шутки и реплики. Только изредка слышны команды старшины:

— Трави шланг... Теперь трави бочку.

Заработала рывками электролебедка.

Молчат дизели. Тихо. Слышен шелест ветра в верхушках тоненьких лиственниц по сторонам. Дождь ненадолго прекратился, но небо серое, низкое. Иногда доносится шипение воздуха.

— Вира бочку! Что такое? Потрави шланг. — И снова водолазу:— Может; бочкой задел? Ты чувствуешь, что он дергает? — Это он спрашивает уже у страхующего.

— Нет, — отвечает тот.

— Кажется, его прихватило бочкой... Виктор, успокойся... сейчас потравим шланг и постараемся поднять бочку.

Вдруг тишина стала особой, осмысленной. На лицах появилось напряжение. Девушка стоит рядом со старшиной и буквально уткнулась в аппаратуру связи, хотя то, что слышит Нечипоренко, остальным недоступно.

— Ты распутался? Так почему же молчишь? — нервничает старшина. — Чего? Фу, черт! Галину? Она рядом.

Вдруг девушку как ветром сдуло, она убежала под общее оживление. Видимо, Виктор, чувствуя, что, пока он распутывался там, на глубине, наверху напряжение росло, и, чтобы разрядить его, он попросил опустить к нему Галину. Но старшина неосмотрительно назвал вслух ее имя, и все поняли просьбу водолаза.

Вскоре бочку стали поднимать. Вода стекала из нее, как из дуршлага; когда бочку опустили на землю, мы увидели на дне ее четыре массивные детали конической формы. Оказалось, это и есть шарошки, которыми бурят скалу, сорванные и отполированные твердой породой.

Наконец подняли водолаза. Как только отвинтили иллюминатор, Виктор глубоко вдохнул свежий сырой воздух и улыбнулся.

К вечеру, хотя дождь все еще был мелким, моросящим, река неожиданно стала подниматься. В самом узком месте, в створе моста, где выступали из реки опоры, вода вырывалась с такой бешеной скоростью, что люди даже не успели опомниться, как все забурлило, заворочалось. Люди посыпали к берегу, стали подтягивать лодки к деревьям и привязывать. Убирали трапы стоящих на разгрузке судов, а вода все прибывала, неся с корнем вырванные деревья, целые торфяные острова с кустами тальника. Говорили, что в верховьях идут проливные дожди.

Когда мы вернулись с берега на стройплощадку в надежде на оказию, чтобы добраться до поселка, монтажники занимались козловым краном. Прожектора прорезали темноту, выхватывая косые нити дождя, освещали поднятую на рельс ногу крана.

— Шкодная река, — говорил кто-то.

— За это мы ее и любим...

В темноте я узнал гортанный голос Геннадия Кобылина, большого и громкого человека с широкими движениями, в прошлом моряка. Он много плавал, повидал мир и вернулся в Амурскую область, к себе домой, строить бамовские мосты... Обычно, если он хотел кому-то дать хорошую характеристику, говорил: «У него душа морская». Во всяком случае, так он высказывался во время нашего разговора о Дорофееве Юрии Григорьевиче, бригадире, которого ребята называли «дедом» не только за седую голову — на его счету здесь, среди ребят, больше, чем у кого-либо, построенных по стране мостов...

Сейчас Геннадий с Дорофеевым, пропустив лом через тальреп, туго набивая трос, выбирают оттяжку конструкции крана. Буквально по миллиметру, медленно выравнивается нога крана. А рядом чернявенький паренек небольшого росточка наблюдает и спрашивает:

— Геннадий, я никак не пойму, зачем ты бросил море?

— Не бросил, а приехал строить на своей родине БАМ. А вот как ты сюда попал, еще не знаю...

— У меня все было проще...

Мне показалось, что парень хотел отшутиться, но ответ у него получился серьезным.

— В семьдесят четвертом году на трассе Бам — Тында, на семьдесят первом километре, строил небольшой железобетонный мост... Дошел с путеукладчиками до девяносто первого километра, забрали в армию. Отслужил. Демобилизовался и приехал к вам.

— Подожди, Володя, — неожиданно ласково сказал Геннадий, — нам с тобой еще предстоит строить мосты и через притоки Зеи — Мульмугу, Мульмугакан.

Дорофеев, до сих пор молчавший, отложил инструмент и, как-то очень по-дружески посмотрев на Геннадия Кобылина, сказал:

— Перекур.

Подъехал на своем «Магирусе» Михаил Винтоняк. Он сказал, что вода заполняет гравийный карьер и они срочно «выгоняли» оттуда технику.

— Похоже, начинается паводок, как летом семьдесят пятого, тогда все здесь залило. — Он показал на пространство от хребта и до хребта, где возводились сейчас опоры. — Здесь у берега стояли палатки студенческого отряда. Как-то, после дождливой ночи, утром еду к ребятам, отвезти их на работу в поселок, подъезжаю, вижу — вода. У меня волосы дыбом встали... Как ребята? Машина была новая, я нырнул на скорости, проехал последний мостик и тут вижу студентов. Палатки собрали и сами стоят по пояс в воде. Как подъехал, полезли ребята, кто на капот, кто на крышу, в общем, облепили всю машину. Пятьдесят человек студентов да экспедиция изыскателей.

Михаил умолк и, хлопнув дверью, сказал:

— Поехали? Хорошо, когда хорошо кончается, — заключил он.

А я думал о Володе, чернявеньком пареньке, который укладывал дорогу и строил мост на ветке Бам — Тында. Значит, мы должны были встретиться с ним на 71-м километре, потому что я тоже находился в это время там вместе со студентами-миитовцами. Но не в этом дело... Сейчас я скорее думал о том, что вроде только недавно начали строить БАМ, а уже у каждого, с кем мы встречались, есть своя бамовская биография.

Через день, когда мы уезжали, от дождей не осталось и следа. Солнце снова золотило стволы берез, реку, тропинки, ведущие вниз, к опорам. Возвращались на том же СТ-69. Виктор Васильевич успел сделать еще один рейс и уже выгрузился, Сережа подал нам руку через борт, и мы порадовались встрече. Виктор Васильевич разворачивал судно к середине реки, стараясь удержать его на быстром течении. А у берега, где потише, туман все еще цеплялся за воду.

Над обрывом у берез сидели двое с удочками.

— Сфотографируй утро, — попросил я своего коллегу.

— Это для живописи, а не для съемки, — ответил он.

Вглядевшись в берег, мы узнали в сидящих Сашу Жукова и Наташу. Они полгода как приехали на стройку по комсомольской путевке. Саша служил в Семипалатинске, а когда демобилизовался, забрал с собой Наташу и махнул сюда, строить свой первый мост...

Зейск, июль

Фото А. Лехмуса

Надир Сафиев

Завтра — на полонины

С раннего утра улицы Рахова расцвели нарядами. По умытой дождем брусчатке по двое, по трое прохаживались гуцульские женщины в ярких блузках, шуршали накрахмаленными юбками. Косые лучи солнца выхватывали то алый шелк, то латунные колечки на груди, то узорчатые стеклянные бусы...

Вдоль тротуаров, уже забитых народом, полыхали флаги, из репродукторов струилась музыка. И в тон ей, гремя на порогах, скакала и пенилась Тиса. Далекие горы приоткрыли свои вершины, по-кошачьи выгнув хребты. Отсюда горы казались зыбкими кулисами, будто сотканными из серебристо-голубых нитей.

Жители города заполнили все балконы, заслонили окна, кто-то залез на деревья, кто-то на крыши автобусов. Милиционеры, спеша на дежурство, одергивали по дороге мундиры, украдкой поглядывая в карманные зеркальца. Туристы в нетерпении вертели головами, ожидая торжественное шествие. Толпа гудела, ряды качались под напором. Все ждали праздника, все соскучились по празднику, но сигнал к его началу почему-то запаздывал...

Но вот солнце выкатилось из-за горы, смолкло радио, все повернулись в сторону площади...

Туру-рай-ра! Туру-рай-ра! — коснулся слуха давно ожидаемый клич трембиты. В лад к нему тут же подстроились многочисленные сопилки и флуеры, запилили на разные голоса скрипки, альты... Толпа заулыбалась: если раньше каждый чувствовал себя скучающим зрителем, то теперь все включились в праздник. На главную улицу города разноцветным потоком выплеснулось праздничное шествие. Автомашины, тракторы, двуколки, украшенные лентами, рушниками, холстинами. Шеренги пестро разодетых людей. У каждого села — свой наряд. У каждого района — своя отличка: то говором, то норовом, то ремеслом, то звучной песней из незапамятных времен.

Вот проехала кошара на длинной платформе. Жирные, напуганные многолюдьем овцы жмутся к, бортам, скучает огромная собака-чабан, истекая слюной. А толстый дядечка-овчар в шляпе с тетеревиным пером как ни в чем не бывало варит брынзу в таганке, бросая в толпу лукавые ухмылки. «Давай подсажу!» — кричит он гарной дивчине, стоящей на обочине, и, не дожидаясь ответа, запевает песню: «Як гуцула не любити, а в гуцула вивци...»

Операторы телевидения и кинохроники не успевают нацелить свои камеры, как возникает новая картина: ткацкая фабричка в полном составе... Крутятся веретена, движется основа деревянного станка — кроены, и взору предстает домотканое полотно с традиционным гуцульским орнаментом. Вслед за фабричкой появляются сыродельня, медоварня, цех вышивки... Вот провезли корову-рекордистку по кличке Фирма... домик старой гуцульской архитектуры... образцы современной мебели... И на каждой машине — потемневший от натуги трембитарь: хриплые гортанные звуки, которые разбрасывает его труба, ударяются о стены домов и, как прибой, возвращаются обратно. Туру-рай-ра! Туру-рай-ра!

Процессия все увеличивается, растягивается, выплескивается вдоль улицы карнавалом немыслимых цветов и оттенков, и кто-то из толпы восторженно шепчет: «Восемнадцать... двадцать один... двадцать восемь». Двадцать восемь лучших деревень и предприятий Закарпатья участвуют в сегодняшнем параде, и это не считая тех, которые дожидаются своей очереди на площади...

Праздник в полном накале, все громче музыка и смелее улыбки. Вот кто-то, не выдержав, пускается в пляс. К нему тут же присоединяются гуцулы в красных, отороченных мехом накидках и белых штанах — холошнях. Отчаянные дроби сыплются из-под каблуков, алыми парусами надуваются рубахи, гармони змеями летают над толпой, сверкая перламутром... Гул катится по рядам, переходя в восторженный свист. Телекамеры, завороженные сумасшедшим темпом, не отрываясь, следят за чехардой ног, мелькающих на асфальте; покрикивают болельщики: «Быстрей! Быстрей!» Публика окружает танцоров и тоже пускается в пляс. Сегодня праздник, сегодня все можно...

Вот так когда-то провожали на пастбища закарпатских пастухов, и эта традиция сохранилась поныне. Сопровождаемые голосами трембит и рожков, уходили овчары в дальнюю дорогу, и вслед им летели веселые песни-коломыйки, заливалась сопилка в обнимку с гармоникой. С ранней весны до осенних заморозков жили они в шалашах, перегоняя скот с одной полонины на другую. Их окружали ровные ковры трав с альпийскими цветами, их обступали лесистые хребты с зубцами вершин, дышало вечностью небо. Горы, полонины и небо подхлестывали воображение гуцула, будили в нем фантазию — так рождались легенды и сказки, в которых росли камни и говорили скалы. Небо в них уподоблялось огромному стаду, в котором месяц-пастух стерег неисчислимую отару звезд-овец... Так рождалось, наверное, и пристрастие к поэтической красочности, карнавальной пестроте — своего рода попытка выделиться, самоутвердиться среди природы, доказать свою единственность, самобытность. Отсюда, наверное, и все эти коломыйки, спиванки, вязанки, все эти бьющие наотмашь красками кептари, сердаки, байбараки, петушиные и тетеревиные перья на шляпах. Удивительно нарядный народ! Недаром о своем костюме гуцулы говорят, что он подчеркивает у мужчин бравость и мужественность, а у женщин — стройность и красоту...

Процессия между тем прошла главную улицу города и остановилась у подножия горы — на полонине.

Сейчас самое главное — разжечь костер праздника. По старому гуцульскому поверью, огонь — это душа полонии; за ним нужно следить все лето и оберегать от всяческих зол. Сохранить огонь — значит сохранить овец.

Знатный пожилой пастух, которому передали горящую головню, поднес ее к сухому хворосту, и синий дым, цепляясь за вершины деревьев, поплыл по голубеющим склонам. Костер вспыхнул, загудел — и длинные, позолоченные солнцем трембиты сыграли сбор. Начался большой концерт, к которому заранее готовились более тридцати самодеятельных и фольклорных ансамблей Закарпатья.

Часть публики спешит к эстраде, другая в тени деревьев наблюдает за овцами, столпившимися в загородке. Показательная дойка тоже входит в программу праздника.

— Гысь, гысь! — кричит на отару знакомый овчар с тетеревиным пером на шляпе. — Не все сразу, чертяки. Соблюдайте очередь!

Дрожат кудрявые овечьи хвосты, овцы нетерпеливо сучат ногами, теснятся к проходу, чтобы их побыстрее выдоили. Дядечка хватает самую жирную из них, оттягивает теплые соски, и в ведро хлещет густая белая влага.

— Овечье молоко выпил — кушать не надо, — объясняет он публике. — Крепкий продукт! Здоровье дает и дух поднимает... Пейте, люди! — и он протягивает полную кружку.

Тут же, неподалеку, работает маленькая сыродельня. Седоусый старец в потертом кожушке, щурясь от дыма, склонился над чаном, в котором булькает сыворотка. Вот он достает из чана что-то белое и нежное, долго, с наслаждением мнет. Зубы старика блестят в улыбке — видно, славная получилась брынза: подходите, пробуйте! Сегодня праздник, сегодня все можно...

Не смолкая гремят оркестры, гулкое эхо гуляет по лесу, перелетая с горы на гору. Солнце зажигает в травах зеленый огонь. Мелькают вышивки, аппликации из сафьяна, цветные набойки, ластовицы на плечах, серебряное и золотое шитье на байбараках и сердаках — все искрится, переливается красками.

— Это что — барабан? — Молоденького музыканта обступает толпа туристов из Киева.

— Який барабан? — обижается парнишка. — Це ж бербеныця.

Бербеныця, поясняет он, — это бочонок для хранения сыра и одновременно музыкальный инструмент, по звучанию напоминающий контрабас. А чтобы озвучить этот инструмент, нужен конский волос, и... вода. Водой смачивают пальцы, чтобы скользили по поверхности волос, а последние накрепко прикручивают ко дну бочонка... Парнишка дергает за струны, и раздается ровное басовое гудение.

— Я ще и на басетле граю, — улыбается он. — Басетль знаете?

Но толпа разъединяет их, и вопрос повисает в воздухе... На эстраде — ансамбль «Водичанские скаканы»; название ансамблю дал древний танец, который по деталям собрали и восстановили местные фольклористы в селе Водица Раховского района. Танец зажигательный, с гиканьем, со стремительными вращениями, поворотами, с щелчками башмаков друг о друга; танец, соединивший в себе элементы украинской, словацкой и румынской плясок, танец, которому уже не грозит унизительное забвение.

Одного из участников художественной самодеятельности, дюжего краснолицего деда, который только что отплясывал на сцене, окружают любопытные зрители. «Это как называется?» — спрашивают, показывая на его бордовую накидку. «Байбарак».— «А это что?» — «А то — черес». — «А для чего?» — «Шоб фигуру держал. Корсет, словом». — «у вас ревматизм?» — «Який ревматызьм? — снисходительно смеется старик. — То ж для гор — ходить легко, удобно». — «А крючки для чего?» — «А топорик вешать, трубку с табаком держать. Шило еще». — «Ну а помпоны зачем? Колечки, витые шнуры, ремешки, шляпа с пером?» Улыбка становится шире: «Щоб файно було, ну, для красоты, словом... Я ж ще не старый...»

Снова звучат трембиты, соревнуются оркестры, стараясь перекричать друг друга. Бойкие парубки на поляне выбивают частые «дробитки», девушки, взявшись за руки, водят хороводы... Толпы людей, полыхая красками, распадаются на пляшущие пары. Бряцают бубенцы, парусами вздуваются женские платки, желтые, бордовые, зеленые юбки полощутся вокруг ног... Синие змейки костров лижут подножие горы: кто жарит шашлык, кто разливает вино...

Сегодня праздник — проводы пастухов на полонины. Сегодня все можно!

А завтра... Завтра на рассвете шумный овечий поток, заслоняя зелень, устремится в горы. А вслед за ним уйдут в горы те, кто участвует в сегодняшнем празднике...

г. Рахов, май

О. Ларин, фото В. Школьного. Наши специальные корреспонденты

Розы великой пустыни

Дорога полна неожиданностей

Итак, решено: отправляюсь в путешествие по Сахаре на автомобиле. Конечно, можно было воспользоваться самолетом: сел в него — и через восемь часов (с остановками во всех оазисах) попадешь в самый центр таинственного Ахаггарского нагорья — город Таманрассет. Удобно, и сразу масса экзотики. Но с высоты четырех-пяти километров, увы, не почувствуешь, что такое Великая Пустыня Сахара.

Это название появилось в период завоевания Северной Африки арабами. Египтянин Ибн-Алд эль-Хаким, описывая пустынные внутренние районы Триполитании, назвал их «Ард-эс-Сахра», что значит «местность с рыжеватым оттенком почвы, лишенная растительности». Одни географы определяют границы пустыни так: северные — по количеству годовых осадков, южные — по распространенности тех или иных растений. Другие отвергают этот принцип, полагая, что границы Сахары надо определять по степени засоленности почв. Есть немало и других методов. Сами же сахарские жители, отправляясь из оазиса вместе с отарами овец в поисках пастбищ, говорят просто: «Иду в Сахару». Для них внутри оазисов пустыня не существует. Сахара — это то пространство, где можно перегонять скот в поисках скудного корма. По их примеру я с гордостью сообщил друзьям о своем решении: «Еду в Сахару». Тогда я еще не предполагал, что автомобилем дело не ограничится, что придется пройти пешком немало километров и провести верхом на верблюде не один день. Пока же под руководством моего главного консультанта Ахмеда Бенаиша стал разрабатывать маршрут путешествия.

Познакомились мы в первый же день после моего приезда в Алжир. Едва я вошел в свою квартиру в десятиэтажном доме на улице имени героя народной войны за освобождение Бугара и начал распаковывать чемоданы, как в дверь постучали: на пороге стоял улыбающийся жилистый старик, пришедший познакомиться с новым соседом и узнать, не может ли он чем-нибудь помочь. С тех пор мы стали друзьями.

Узнав, что я собираюсь в Сахару, Бенаиш принялся громко сетовать, что сам не может сопровождать меня. Тем более что у него были родственники в оазисах северной части пустыни, которых ему хотелось проведать. На мое счастье, его старший сын Абдельазиз, служивший в национальной электрической компании, в это время как раз брал отпуск и предложил себя в попутчики. Я с радостью согласился: любые трудности вдвоем преодолеть легче, чем в одиночку, а в Сахаре с ними наверняка придется столкнуться.

Мы тут же разложили на столе карту и, следуя указаниям Бенаиша, провели красным карандашом изломанную линию на юго-восток, до оазиса Бискра, оттуда до Эль-Уэда. Затем она повернула на юг, к Туггурту и Уаргле, миновала затерянные в глубинах пустыни оазисы Эль-Голеа, Ин-Салах и уперлась в конечный пункт нашей поездки — Таманрассет.

— Сколько же километров предстоит проехать? — спросил я Бенаиша, но он только неопределенно пожал плечами.

Мы снова обратились к карте. Получалось — около трех с половиной тысяч только в один конец. Забегая вперед, скажу, что проехали мы на самом деле куда больше. На бумаге, как известно, любая поездка проста.

...С Великой Пустыней Сахарой ассоциируются обычно вечная жажда, бесплодные просторы и, конечно, жара. Однако Сахаре ведомы... и снегопады и наводнения. Есть там места, где пышно расцветают хризантемы и поют райские птицы. Сахара умеет удивлять приезжих.

...Рассвет едва забрезжил, когда наша машина, доверху забитая дорожными вещами, канистрами с водой и бензином, запасными баллонами, выскочила за пределами столичной вилайи с накатанного гудрона шоссе на серпентину горной дороги. Молчаливы и угрюмы южные склоны Атласских гор, по которым редкими цепочками тянутся оливы и фиги. Преодолев последнюю спираль, машина выскакивает на узкую седловину, где столпились окруженные зеленью четырехугольные дома, сложенные из неотесанных камней. Может показаться странным: зачем было жителям забираться в этот неприветливый край, выставивший зубчатые редуты на пути знойного дыхания пустыни? Между тем это обусловлено самой историей.

Крестьянское население гор — кабилы веками отстаивали свободу. И свои селения располагали таким образом, чтобы затруднить подход к ним, обезопасить от неожиданных набегов врагов. Это относится и к деревне Бени-Яни, славящейся искусством своих мастеров — ювелиров.

Деревенские ребятишки ведут к одному из трех десятков «ателье» местных умельцев. В дверях нас встречает хозяин и с церемонным приветствием приглашает внутрь. После жары, ослепительного солнца и неумолчного стрекота цикад полумрак и освежающая прохлада крошечной мастерской удивительно приятны. В дальнем от входа углу работает брат хозяина. На столе перед ним тонкий кружочек серебра. Мастер берет моток серебряной витой проволоки, отрезает от нее кусочек в полтора-два сантиметра, подхватывает его пинцетом, и вот уже в виде изящной «восьмерки» нить ложится на предназначенное ей место в центре кружочка. С аккуратностью и точностью часовщика мастер составляет из отрезков миниатюрный рисунок и закрепляет его огнем паяльной лампы. Затем орнамент покрывается цветной эмалью.

Около старого умельца трудится внук лет двенадцати, которому уже доверено переносить простой узор на броши и кольца. Вершина мастерства — массивные браслеты, треугольные кабильские подвески и кулоны.

Хозяин выносит из соседней комнаты деревянный кованый сундучок. В нем хранятся старинные медные украшения, пережившие не одно столетие. Это драгоценные семейные реликвии. С них на новые изделия, предназначенные на продажу, переносятся мотивы берберского орнамента.

Я долго любуюсь изяществом этих подлинных произведений искусства. А когда возвращаюсь к машине, ко мне подходит молодой человек и, обратившись по-русски, просит довезти до Лакдарии. В дороге знакомимся. Моего попутчика зовут Мельзугом, родом он из Кабилии. Откуда знает русский язык? Мельзуг смеется и рассказывает историю, как он, беспризорный подросток, потерявший родителей в войну, получил путевку в трудовую жизнь. Словом, дело было так.

В 1964 году в Алжир прибыл отряд комсомольцев из Советского Союза. По договоренности с руководством местного союза молодежи посланцы нашей, страны участвовали вместе с алжирцами в строительстве деревни для горцев, которые лишились крова в годы антиколониальной борьбы.

На стройке этой деревни и появился в первые же дни паренек, которому в ту пору было четырнадцать. Попробовал силы, записавшись в бригаду каменщиков. Но через месяц пришел к командиру строительного отряда.

— Хочу, — сказал, — водить машину.

Мельзуг быстро научился управлять трактором, потом и документ получил об окончании курса механиков-водителей...

— Постойте, — неожиданно прерывает свой рассказ Мельзуг, — мы же рядом с этой деревней. Посмотрим, как они живут.

Дорога минует столицу Кабилии Тизи-Узу, и скоро показывается селение, название которого можно прочесть на дорожном столбе — Уадиас.

Мы осматриваем крепкие каменные дома, пока Мельзуг рассказывает о том, как молодые строители жили на этом месте в палатках, прячась от жарких лучей солнца под их пологами.

Когда импровизированная экскурсия заканчивается, выходим на центральную площадь к клубу. На его стене сохранилась доска с именами тех, кто трудился на стройке Уадиаса. Тут же сидят старики. Один из них что-то -спрашивает у нашего проводника на кабильском языке.

— Он интересуется, — переводит Мельзуг, — где сейчас те парни, которые здесь работали?

Я называю крупнейшие стройки нашей страны. Выслушав меня, старый горец говорит:

— Эти дома, конечно, не так велики, как те, что строятся в Советском Союзе. Но в наших сердцах ваши соотечественники воздвигли прекрасный светлый дом, и там поселилась любовь к советским людям...

И вновь мы мчимся между поросших кустарником скал. Кое-где нет-нет да и мелькнет полуразвалившаяся стена или выжженная поляна с черными пнями.

— В этих местах, — поясняет Абдельазиз, — самолеты карателей сбрасывали напалмовые бомбы.

Республика уже залечила раны войны, отстроила немало новых городов и сел. Но память о тяжелых испытаниях, которые выпали на долю алжирцев, жива. Тысячи людей до сих пор страдают от ран и болезней — последствий голода и пыток.

Пожалуй, одними из первых после окончания войны появились на алжирской земле наши врачи — посланцы страны, которая сразу же протянула руку помощи молодой республике. Вскоре в Алжир приехали сотни других наших специалистов — инженеров, геологов, педагогов. Но в летописи сотрудничества наших государств горному городу Лакдария принадлежит особое место. В 1965 году туда прибыли шесть советских врачей, которые принимали больных в тесных комнатках местной поликлиники. Население быстро оценило компетентность и отзывчивость русских докторов. Горцы с энтузиазмом откликнулись на их предложение перестроить здание бывшего гарнизонного госпиталя, и в канун 50-летия Октября в нем была открыта больница алжиро-советской дружбы.

В Лакдарию въезжаем после полудня, когда зной уже разогнал посетителей нескольких магазинчиков на главной улице. Но, как обычно, за столиками кафе сидят завсегдатаи, да перед мэрией с достоинством прохаживается полицейский.

Вместе с потоком посетителей вхожу в холл больницы, фасад которой украшен мраморной доской: «Больница алжиро-советской дружбы». Наши врачи показывают мне современное оборудование, поставленное из Советского Союза. В палатах лежат более сотни больных. Со времени обновления больницы там сменилось уже несколько «поколений» врачей, но каждого из них с благодарностью вспоминают и алжирские помощники, и те, кто здесь лечился. Помнят они первого доктора Валерия Павловича Кознина, терапевта Отария Степановича Арутюнова, десятки других специалистов.

Таких, как этот, символов дружбы наших народов не счесть. Всем известен городок на границе гор и Средиземноморья. Там, на его площади, стоит небольшой камень. На нем по-русски и по-арабски начертаны слова, говорящие о высоком смысле советско-алжирского сотрудничества. Городок зовется Бумердес, и знают о нем не только в Алжире, но и во многих других странах Африки. Здесь находится Африканский центр нефти, газа и химии, который открылся в 1964 году, когда сюда прибыла первая группа советских преподавателей-нефтяников.

До завоевания Алжиром независимости здесь располагались штаб-квартира и казармы колониальных войск. И называлось место иначе — «Роше нуар», то есть «Черная скала». С этим названием в памяти алжирцев связано немало трагических эпизодов освободительной войны. Когда правительство республики приняло решение создать центр по подготовке кадров для национальной нефтедобывающей промышленности, Советский Союз выразил готовность поставить для него учебное оборудование и прислать специалистов. Так в судьбе Бумердеса произошел коренной поворот.

Павел Дмитриевич Балясов, старший группы преподавателей, был в числе первых специалистов, которые прибыли в приморский городок. Ныне здесь преподают сотни педагогов, а контингент учащихся перевалил за три тысячи. Выпускники центра теперь работают на всех нефтяных и газовых месторождениях Алжира. Специалисты с его дипломами трудятся и в других арабских и африканских странах: ведь в Бумердесе получают специальности студенты многих национальностей.

В столицу фиников

У каждой страны есть свой растительный символ, как бы олицетворяющий ее в сознании людей. Наша русская березка, канадский клен, шотландский вереск. Для Алжира таким символом является финиковая пальма, предмет гордости его жителей. Ни в одном другом уголке мира не выращиваются финики в таком количестве, нигде не обнаружишь такого богатого ассортимента этих сахаристых плодов. В первые же дни мой сосед, пригласивший к себе на обед по случаю знакомства, первым делом предложил отведать фиников. От него я узнал, как любят и ценят здесь фрукты, выращенные на севере Сахары, в оазисе Бискра, «столице фиников», где число пальмовых деревьев превышает двести тысяч. В этих местах самой природой созданы идеальные условия для этого прихотливого растения, которое, как гласит алжирская поговорка, «любит держать ноги в воде, а голову — в огне». Воды в вилайе Бискра еще достаточно, да и солнца хоть отбавляй.

Абдельазиз по дороге рассказывает мне о самых знаменитых сортах фиников. Оказывается, в любом сахарском оазисе можно обнаружить до двадцати разновидностей пальмы. Самые лучшие плоды — те, которыми угощал меня Бенаиш. Они называются «деглетнур», что означает «капля света».

Внезапно на горизонте, в струящемся мареве раскаленного воздуха посреди рыже-белесой каменистой пустыни, подобно миражу, вырастают зеленые разводы пальмовых рощ и квадратики желтоватых домиков, сбегающихся к невидимому центру. Это и есть Бискра. Но, прежде чем добраться до оазиса, нам предстоит заглянуть к дальнему родственнику Ахмеда Бенаиша, который работает директором плантации финиковых пальм.

У въезда между шеренгами пальм — ворота с вывеской «Самоуправляемая ферма Мохамед Амран». Этот кооператив — одно из многих сотен крестьянских объединений, созданных трудящимися после победы в антиколониальной войне. Пять лет назад, в июне 1972 года, группа крестьян-бедняков в деревне Хемис аль-Хешна получила землю и организовала первый кооператив. Так началась «Саура Зирайя» — «аграрная революция». Сегодня в Алжире насчитывается свыше шести тысяч кооперативов, объединяющих десятки тысяч феллахов. Они полностью обеспечивают страну хлебом, овощами, фруктами.

Директора фермы Хашими застаем в правлении. Абдельазиз обнимает своего родственника, и добрых полчаса они расспрашивают друг друга о семьях. Я терпеливо жду, зная, что они не виделись по крайней мере лет семь. Наконец обмен новостями окончен, и директор приглашает меня осмотреть хозяйство.

Мы прогуливаемся по пальмовой аллее, и Хашими увлеченно рассказывает об особенностях труда тех, кто работает в кооперативе. На плантациях недавно начался сбор урожая. Финики поспевают не одновременно. Созревшие плоды феллахи собирают вручную, для чего с помощью металлических когтей забираются на самую верхушку пальмы. Осторожно, стараясь не порезать руки об острые жесткие листья, они отсекают массивные гроздья плодов и вместе с ними спускаются на землю. Бросать финики нельзя — они потеряют товарный вид и сразу испортятся.

— Пальма, — говорит директор, — как ни одно другое растение, нуждается в нежном обращении...

Когда солнце стало клониться к горизонту, а зной немного спал, мы сердечно попрощались с гостеприимным Хашими и вырулили на шоссе в Бискру. По дороге я не переставал любоваться шеренгами могучих растений, стоящих как часовые на передовом редуте борьбы со свирепыми сахарскими джиннами. Кстати, в этих местах можно встретить и других «бойцов» зеленого фронта, которые противостоят пустыне. Среди них — знакомая нам полынь, степная альфа и совсем экзотические — дринн и мрокба, произрастающие только в пустыне и полупустыне. Я с удивлением узнал, что в «бедной» зеленью Сахаре насчитывается... около 1200 видов растений. Как тут не поразиться изобретательности природы, которая учит своих зеленых питомцев выживать даже в самых суровых условиях.

Через полчаса, миновав плотную зеленую стену финиковых пальм, въезжаем на окраину оазиса, застроенную одноэтажными каменными зданиями с одним-двумя оконцами и низкой дверью. Улица почти пуста, лишь кое-где мелькнет за оградой работающий в саду хозяин да протрусит на осле всадник. Он в полудреме восседает на своем «скакуне», предоставив ему выбирать путь.

Проезжаем зеленую часть городка и попадаем в центральный квартал. Здесь дома посолиднее, есть даже двухэтажные. Самые большие заняты торговыми фирмами и техническими службами, гаражами, складами. В стороне, над пальмовыми кронами, виднеются строящиеся многоэтажные жилые здания, которые сооружаются государством для тех, кто пока ютится в жалких хибарах. Сегодняшний день уже вторгается в жизнь Бискры, оттесняя безрадостную «экзотику», доставшуюся от прошлого.

Кстати, именно здесь, в Бискре, я впервые увидел «сахарскую розу», зайдя на местный базар.

Как бы восполняя бедность пейзажа, отсутствие здесь ярких цветов, пустыня в утешение людям подарила свою, каменную «розу». На первый взгляд она кажется бесформенной: не «розы», а каменные глыбы величиной и с человеческий рост, и совсем маленькие, как грецкий орех. Но это только первое впечатление. Вглядитесь получше в расставленные прямо на земле или на деревянных лотках «розы». Каждая из них имеет сферическое строение, а из центра, как лепестки цветка, расходятся закрученные острые грани.

Откуда эти необыкновенные кристаллы? Кто он, сахарский двойник уральского мастера Данилы, творящий во множестве фантастические каменные цветы песочно-желтого оттенка? Оказывается, делает «сахарские розы» сама пустыня где-то в глубинах своих подземных кладовых. Геологи еще не разгадали тайну их «изготовления». Известно только, что эти кристаллы составлены из песчинок, которые подверглись воздействию высокой температуры. Пустыня, оказывается, может быть и чародейкой, даря людям необыкновенные произведения искусства. Конусообразные и круглые, порой похожие на окаменелых бабочек или жуков-скарабеев, они напоминают о том, что в раскаленной земле Сахары властвует не познанная еще Великая Тайна.

Джинны не в духе

...В семь часов в этих широтах уже жарковато. Мы покинули Бискру и направляемся в сторону Эль-Уэда. И словно по мановению волшебной палочки пейзаж неузнаваемо меняется: появляются огромные песчаные дюны, и даже воздух пахнет как-то по-особому. Запах острый, будто песок поджаривают на гигантской сковороде. Врачи утверждают, что воздух, пропитанный этим запахом, имеет целебные свойства. Я сообщаю об этом Абдельааизу, и тот немедленно раскрывает окно машины, чтобы «принять воздушную ванну». Опыт не удается, поскольку ворвавшийся внутрь горячий воздушный поток быстро отбивает охоту продолжать «лечебную процедуру».

Мы то и дело сверяем путь по карте: все верно, в этих местах пролегает кромка Большого Восточного эрга. Слово «эрг» означает ту часть пустыни, которая покрыта песками. К западу, на границе с Марокко, раскинулся Большой Западный эрг — другое крыло Сахары. Южнее также несколько обширных участков, обозначенных тем же словом — «эрг». Эти эрги напоминают море в штиль, хотя встречаются и «штормовые валы». И «валы», и мелкая «зыбь» перемещаются медленно, незаметно для глаза. Такими песчаными морями покрыта лишь пятая часть Сахары. Остальное — каменистые плато, остатки гор, которые вырастают на юге пустыни.

По Большому Восточному эргу издавна проходили торговые пути между городами Средиземноморского побережья и африканскими королевствами. В обмен на золото, слоновую кость и суданских рабов европейские и арабские купцы ввозили промышленные товары. Причем, как бы ни были искусны сахарские проводники, какими бы выносливыми ни были верблюды, ни одному из караванов не под силу пересечь Сахару из одного конца в другой. Поэтому торговые маршруты разбивались на этапы. Дойдя до условного пункта, погонщики, как в эстафете, перегружали товары на свежих верблюдов, и новые проводники вели караваны по одним им ведомым тропам среди голых скал, каменных плоскогорий. Торговцы, если прибегнуть к современному термину, фрахтовали «корабли пустыни» в сахарских оазисах. Так, например, разбогатели оазисы Гадамес, расположенный на стыке трех стран — Алжира, Туниса и Ливии, и Тиндуф, на крайнем юго-западе Алжира, которые находились на полпути между торговыми партнерами севера и юга Сахары.

Пустыня — замкнутый мир. Нередко здесь дороги, проложенные кочевниками, выводят к тому месту, откуда путник начал движение. Кружат по сахарскому безбрежью тропинки и караванные пути. Скольких путешественников увлек и погубил этот круговорот? Впрочем, нам не грозит опасность затеряться в пустыне: современное шоссе надежнее любого компаса.

Итак, наш путь лежит в Туггурт.

Солнце палит немилосердно. Через каждые два-три часа останавливаемся, чтобы встряхнуться.

На нас рубашки с длинными рукавами, широкополые шляпы сахарского образца, легкие фланелевые брюки и плетеные тапочки. Экипировка была подсказана всезнающим Бенаишем. И еще один его дорожный совет: нельзя выключать мотор на остановках. Иначе потом намучаешься, пока снова заведешь. Сахарская жара требует внимания и дисциплины и сурово наказывает за легкомыслие.

Желтые волны эрга остались позади, теперь вокруг расстилается каменистая, покрытая серо-коричневой щербатой плиткой местность. Кое-где встречаются проплешинки слежавшегося песка. Указателей на дороге мало. Только километровые столбики, которые в сахарской глубинке ставятся не как обычно, через каждый километр, а через десять.

К полудню поднимается ветер, который с каждой минутой усиливается. Он гонит через дорогу песчаную поземку. Машина вздрагивает от резких порывов. Я снижаю скорость, чтобы, переждать особенно злые удары ветра. Мельчайшие песчинки, несмотря на то, что окна плотно закрыты, проникают внутрь и, как злая таежная мошкара, жалят лицо и шею. Вскоре от поднятого песка вокруг наступил полумрак. Я вынужден был притормозить у обочины. На небе ни облачка. Из светло-синего оно превратилось в пепельное. Вместо солнца на мутном небосклоне едва светилось грязноватое пятно. Внутри машины становилось невыносимо душно, но приоткрыть окна все равно было нельзя. Так и сидели мы в заточении, отгородившись от рассвирепевшей Сахары тонкими стеклами. Внезапно за окном послышался тихий нарастающий гул, похожий на работу двигателя. Звук креп, становился все пронзительнее, пока вдруг не загудел глухим басом.

— Это дазиф. Вы о нем, наверно, слышали, — пояснил Абдельазиз в ответ на мой безмолвный вопрос.

Алжирские друзья действительно рассказывали мне о явлении, характерном для сахарских дюн. Арабы называли его «дазиф», а жители пустыни до сих пор считают, что так объявляют о своем появлении джинны Сахары. Кочевники поделили джиннов, как водится, на добрых и злых и определили даже точные места их обитания. А в X веке некто эль-Хамдани составил своего рода справочник, где обозначил пункты на карте Сахары, которые согласно его данным любили регулярно посещать джинны.

Во время поездки мы слышали их голоса и в других уголках Сахары. Однажды, находясь значительно южнее места, где ураган остановил нашу машину, я стал улавливать звук, похожий на рев реактивного самолета. Взглянув на небо, я убедился, что там нет самолета и в помине. Вскоре звук оборвался. После этого мне стало ясно, что это подал голос джинн.

В природе «песни песков» нет никакой тайны. Звуки возникают, когда верхние слои песка на дюнах начинают двигаться. Причиной этого может быть легкий ветер или даже путник, ступивший на гребень бархана. Этого достаточно, чтобы привести в движение массу песка.

Часа через два ураган стал стихать, хотя небо до конца дня оставалось затянутым мутноватой дымкой. Дорога была покрыта сплошным слоем песка, на котором машина оставляла такой же четкий след, как по первому снегу. И на память пришла история, касавшаяся советских специалистов, работающих в северных районах Сахары.

Дело в том, что в этих местах случаются другие бури, снежные. Именно в такую пургу попали однажды зоотехник Хасан Алимжанов, приехавший в Алжир из Узбекистана, и московский студент Юрий Генгач. Об этой истории я узнал от знакомого сотрудника нашего торгпредства, который тогда был в тех краях.

В поселке Айн-Скруна уже несколько лет действует опытная животноводческая станция. Наши агрономы и зоотехники были на ней частыми гостями, поскольку там велись эксперименты по развитию животноводства с использованием источников горячей воды, давно обнаруженных в этих краях.

В конце недели — дело происходило в декабре — ребята должны были вернуться на базу в центр вилайи. Перед тем как покинуть станцию, Хасан взглянул в окно и поразился — над землей неслась снежная пороша. В углу двора,

сбившись в кучу от сильного ветра, жалобно блеяли овцы. К середине дня поселок нельзя было узнать. За несколько часов улицы Айн-Скруны занесло метровым слоем снега. Ураган оборвал электрические провода, станция погрузилась во мрак.

«Газик», на котором Хасан и Юрий отправились в путь, безнадежно засел в заснеженной балке километрах в тридцати от поселка. Ребята старались вспомнить, как поступают сибиряки, если пурга застигает их в тайге. Пока был бензин, грелись от работающего двигателя. Надеялись, что буря скоро стихнет. Кончился бензин — вспомнили о двух литрах мазута в канистре. Отбили горлышко у бутылки, вылили туда мазут, вставили самодельный фитиль и при зыбком свете чадящего светильника предались невеселым думам.

Сидя, что непогода не собирается униматься, друзья попытались добраться до жилья пешком. Куда там! Едва они покинули «газик», как шквальный ветер повалил их наземь. Ползком снова забрались под брезентовую крышу машины.

Так прошла ночь. Под утро ребята решили во что бы то ни стало вернуться на станцию. Девять часов, крепко сцепившись за руки, брели Хасан и Юрий в Айн-Скруну. Чтобы не обморозить ступни ног, обмотали их кожей от портфеля. Все обошлось благополучно, и ребята поступили правильно, ибо буря продолжалась целую неделю...

Мы спешим в Туггурт, стараясь не соскочить с занесенного песком асфальта. По такому шоссе ехать вдвойне опасно, поскольку даже при легком торможении машину может занести в кювет. Но все же дорога куда лучше караванной тропы, которую только опытный проводник может разглядеть после песчаного урагана. Вероятно, надо вырасти в пустыне, знать малейшие ориентиры, много раз пройти сахарскими тропами, чтобы безошибочно неделями пробираться в море песков и камней и вывести наконец караван точно к колодцу или лагерю кочевников. Но не все переходы завершаются успешно. О трагедиях в пустыне говорят древние погребения и могилы, которые появились здесь совсем недавно. Встречаются на этих плоскогорьях и останки верблюдов — даже непревзойденная выносливость не выручает иной раз этих животных.

В Туггурт прибываем уже под покровом ночи. Оазис приветствует нас бледными, мигающими огнями. Шоссе выводит прямо в центр, к гостинице «Хоггар», фасад которой выполнен в традиционной манере, характерной для этой далекой горной страны в центре пустыни. Угловатое, с резкими контурами здание гостиницы напоминает театральные декорации. Ощущение такое, будто мы на «машине времени» вернулись в средневековье.

В холле «Хоггара» безлюдно. Рядом прокуренный полутемный бар. Двое парней, одетых по-сахарски — выгоревшие рубахи, легкие полотняные брюки, давно не знавшие утюга, — о чем-то оживленно беседуют за столиком в углу.

Говорят-то они по-русски!

— Здравствуйте! — Встреча с соотечественниками в оазисе, затерянном в бескрайних песках Сахары, — хороший подарок после долгой дороги.

— Какими судьбами в Туггурте?

— Ищем воду, — отвечает Али Мусаев, больше двух лет проработавший переводчиком в группе советских гидрогеологов. Его спутник Евгений Дмитриев — выпускник Московского инженерно-строительного института по специальности инженера по водоснабжению. Семья Евгения живет в Батне, где расквартирована группа, а сам он вместе с товарищами ездит по всему обширному району к буровым вышкам или проверяет действующие колодцы.

— Мы приехали сюда не напрасно, — продолжает Али. — За время пребывания здесь группы Серафима Михайловича Голубева заработали сорок четыре новых колодца, причем многие из них достают воду более чем с километровой глубины. Жарко, правда, да и тяжеловато порой — ведь все время на колесах. Но самое главное — и мы это чувствуем — люди нуждаются в нашей помощи.

Б. Фетисов

Окончание следует

Память тех дней

Все началось с того, что в будапештском корреспондентском пункте «Известий» появился огромный человек с добродушной и немного застенчивой улыбкой на лице. Это был Ференц Эрши, написавший множество книг о войне. Самую же громкую славу ему принесла многосерийная телеповесть о капитане Тенкеше — полулегендарном герое-куруце, участнике восстания XVIII века против габсбургского ига.

Эрши сразу, извлек из своего пузатого портфеля карты, схемы, раскрытые в нужных местах книги по военной истории, миниатюрный диктофон. И начал без предисловий:

— Это было между 24 и 28 ноября 1944 года. Войска маршала Толбухина, саперы 4-й и 57-й гвардейских армий, навели понтонный мост через Дунай в Мохаче, между городской набережной и островом Маргитты... А теперь послушайте вот это, — продолжил Эрши. — Говорит Янош Бубрек, официант мохачского ресторана. — Он включил диктофон, и хрипловатый голос рассказал, как танки Т-34 начали переправу по понтонному мосту и как один из них соскользнул в воду.

Эрши давно хотел найти танк и начал с того, что связался с молодыми историками. И, конечно, в Мохаче и других городах сразу же объявились следопыты-добровольцы, пожелавшие принять участие в поисках танка. В дело включились аквалангисты клуба «Амфора», которые незадолго до этого обнаружили на дне Балатона остатки советского самолета.

Но сейчас дело оказалось сложным. Никто точно не знал, в каком месте лежит танк. К тому же в предполагаемом районе почти двадцатиметровая глубина и очень сильное течение. Но мысль о том, что удастся поднять танк к празднику освобождения — к 4 апреля и установить его на пьедестале в Мохаче, не оставляла Эрши и его друзей. Это было бы данью уважения освободителям. Эрши также попросил меня написать о танке в нашу газету: может быть, откликнется кто-нибудь из оставшихся в живых участников событий, может быть, удастся узнать имена четырех танкистов еще до того, как танк будет обнаружен. Я, со своей стороны, постарался найти участников освобождения Мохача в нашей стране. Правда, среди множества писем лишь небольшая часть непосредственно касалась гибели танка. О ней, в частности, писали Герой Советского Союза Е. А. Цыпленков из Ленинграда, подполковник в отставке М. А. Кононенко, В. И. Коваль из Черниговской области. В других письмах приводились интересные боевые эпизоды, связанные с форсированием Дуная у Мохача. Делались попытки установить номер воинской части, потерявшей танк, назывались возможные свидетели трагедии на понтонном мосту.

Наиболее интересные из писем я перевел Ференцу Эрши. Письма давали возможность найти следы свидетелей эпизода не только в самом Мохаче, но и в Пече, центре области Бараня. Мы отправились в путь — вдоль Дуная на юг.

— Заночуем в Сигетваре, — предложил Эрши. — Там хорошая гостиница. Идет? Всего пятьдесят лишних километров. А с утра — прямо в Мохач.

Было еще светло, и мы решили осмотреть Сигетварскую крепость. Долго бродили по высокой красной стене, вглядываясь в изумрудную прозелень луга с несколькими старыми, растопырившими ветви дубами, и пытались представить себе, как турки форсировали с двух сторон окружающие крепость рукава Дуная и как отсюда, со стены, летели в них пушечные ядра. После ужина Эрши торжественно заявил, что нам необходим небольшой «военный совет».

— Все дело в том, — сказал капитан нашей экспедиции, — что нам предстоит доказать подлинность эпизода с танком.

— Разве она не доказана?

— Генерал, у которого я был, не считает эти доказательства вескими. Слишком много лет прошло. Есть противоречия и в твоих письмах. В одном из них, в частности, утверждается, что танки по понтонному мосту вообще не проходили, что их переправляли на плотах. А мост навели для грузовиков с пехотой и САУ. Не помнит эпизода с танком и мой знакомый советский полковник, хотя он участвовал в форсировании, был тогда командиром взвода. Словом, военным нужны точные доказательства. Это, кстати, и одна из причин, для чего мы едем в Мохач.

— Ты хочешь сказать, что нужны не просто свидетели эпизода, но и точные данные о времени и месте происшествия?

— Нужны неопровержимые доказательства. А все концы должны быть у Белы Кишша, мохачского краеведа, — заключил Ференц. — С него и начнем.

Почему мы взялись сегодня, через три десятилетия, за поиски именно этих четырех танкистов?

Энтузиазм, с которым взялись за дело десятки людей в Венгрии, — дань уважения воинам-освободителям, в том числе и этим четырем, пока еще безымянным.

Я много раз бывал в Мохаче, городе с двадцатитысячным населением. Тихий, аккуратный, он и при первой встрече кажется давно знакомым, вызывает какие-то ассоциации из детских снов. В 1525 году турки разгромили здесь венгерскую армию, и страна на полтораста лет попала под турецкое иго. А еще вся Венгрия знает Мохач благодаря «бушоярашу», народному карнавалу.

В дни бушояраша население города увеличивается вдвое. Город сотрясают залпы пушек, палящих каким-то тряпьем вместо ядер, перезвон колоколов, грохот трещоток. По улицам с утра до поздней ночи бродят с гиканьем и песнями люди в деревянных масках, украшенных витыми бараньими рогами. А на тротуарах толпятся тысячи венгерских и иностранных туристов. В затихший Мохач въезжал первый раз: было лето.

Бела Кишш — преподаватель истории. Ему лет сорок. Молодое, чисто выбритое лицо, живые, доброжелательные и заинтересованно смотрящие на вас глаза, неторопливые движения. Все свободное время он отдает сбору материалов об освобождении Мохача и его последующей истории: собирает факты, фотографии, по крупицам воссоздает прошлое. Из десятков альбомов, в которых заботливо расклеены сотни и сотни снимков, фотокопий документов, дневников, снабженных подробными комментариями, можно было бы составить многотомное издание.

В 1971 году Бела опубликовал в областной газете «Дунантули напло», выходящей в Пече, серию статей об освобождении Мохача, привел множество имен советских солдат, отдавших жизнь за Венгрию в те дни. Если бы не он, время, возможно, навсегда бы сомкнулось над четырьмя боевыми товарищами, покоящимися на дне Дуная.

Ведь в существовании танка после ряда безуспешных попыток найти его стали с течением времени сомневаться. Бела нашел старого пожарного Винце Тота, которому первый мэр Мохача Бела Черта поручил сразу после освобождения найти танк, и самого Черту, подробно записал их воспоминания. Статья Кишша в печской газете послужила первым сигналом к возобновлению поиска.

И Ференц решил начать все сначала, с доказательства.

— Прежде всего найдите Ловаса, переводчика в первой советской комендатуре Мохача, — сказал Бела. — Впрочем, искать его не надо, он живет в Пече, у меня есть адрес.

Мы, однако, начали с тех, кто живет в Мохаче. Быстро разыскали старика Винце Тота. Он повторил все, что рассказывал Кишш, подробно описал первого советского коменданта Мохача, по просьбе которого покойный Бела Черта и начал розыск. Но, к сожалению, ничего нового для нас в его рассказе не было. Мы отправились в ресторан, где работает Янош Бубрек.

— Я могу точно показать место падения танка, — сказал он и повел нас к обелиску советским солдатам на самом берегу могучей реки.

— Советские войска шли с юга, из Югославии, — начал Бубрек и протянул руку в сторону острова Маргитты. — А мост был вот здесь, немного левее паромного причала. Танк упал метрах в ста от острова. Но с тех пор остров несколько раз закрывало водой, наводнения обрушивали с него в воду горы камней и песка. Так что танк сейчас погребен очень глубоко.

Эрши молчал, глядя на маленький буксир парома, который маневрировал, ибо не мог из-за сильного течения пересечь реку по прямой. Он что-то обдумывал и здесь, у памятника, и потом на пароме, и на острове, где мы долго осматривали остатки окопов.

— Откуда ты видел падение танка? — спросил он вдруг Бубрека.

— Оттуда, с холма.

— А что же ты мог разглядеть — ведь, судя по всему, была ночь?

— Был день, — возразил Бубрек. — И было сухо. Мы с моим приятелем Лаци рыли тайник на склоне холма. Ребятишки еще были. Лаци же в 45-м заболел и умер...

— Какого числа это было? — перебил его Ференц.

— Точно не могу сказать. Но то, что днем, — помню.

— Вот в чем все дело! — просиял Эрши. — Вот откуда все противоречия в письмах! Это произошло, видимо, не в начале наступления, а тогда, когда Мохач был уже взят. Советские войска тогда срочно подтягивали новые части, чтобы закрепить успех. Вначале по понтону действительно шли грузовики, а танки переправлялись на плотах, А потом, видимо, уже в более спокойной обстановке, танкисты решили рискнуть: ведь нужно было спешить. Едем скорее к Ловасу.

Я притер машину к тротуару узенькой печской улицы у дома Антала Ловаса. Массивный, совершенно седой человек поставил перед нами кувшин с домашним вином, надел очки и сказал по-русски:

— Чем могу служить, други?

Увы, русский язык он за эти тридцать лет основательно подзабыл. Да и знал его, видимо, «в пределах сербского» (в этих местах многие владеют сербским) и подучил позже, когда пришлось стать переводчиком в советской комендатуре. Это он ухитрился вырваться в ноябре сорок четвертого из осажденного немцами Мохача, переправиться вплавь через Дунай и рассказал советскому командованию об обстановке в городе, о расположении гитлеровских частей и подразделений венгерских фашистов — нилашей. Это Антал повел обратно в Мохач группу советских разведчиков, а затем по их заданию остался в городе для наблюдения. Он своими глазами видел черную воду, поглотившую боевую машину.

— Конечно, это было днем, и, думаю, числа 30 ноября, а то и 1 декабря. — Ловас был совершенно уверен. — Те советские части, которые форсировали Дунай в ночь на 24 ноября, сражались уже где-то севернее Байи. А тогда шло подкрепление...

...Прошел год. Я вернулся из Венгрии в Москву. Редакционная текучка заставила совсем было забыть о четырех советских парнях и их танке. И тогда из Мохача пришло письмо: танк наконец обнаружен. Правда, его засосало слишком глубоко. По данным приборов — более чем на десять метров ниже уровня дна. Но я верю — тридцатьчетверка поднимется на пьедестале в Мохаче.

А. Тер-Григорян

Два полета через полюс

Год 60-летия Великого Октября. В этот год впервые в мире надводный корабль-атомоход «Арктика» достиг Северного полюса. В этот год в Подмосковье был открыт памятник в честь выдающихся трансполярных перелетов советских летчиков из СССР в Америку, осуществленных 40 лет назад.

На гранитной стене, рядом с краснокрылым одномоторным самолетом, — барельефы отважных первопроходцев: В. Л. Чкалова, Г. Ф. Байдукова, А. В. Белякова, М. М. Громова, А. Б. Юмашева, С. А. Данилина.

Четыре десятилетия назад советская авиация удивила, потрясла весь мир...

В мае 1937 года Михаил Водопьянов привел эскадру тяжелых воздушных кораблей в район Северного полюса и высадил на дрейфующие льды участников первой в мире научно-исследовательской станции «Северный полюс-1».

18 июня 1937 года стартовал экипаж Валерия Чкалова. Он совершил перелет через полюс и приземлился в американском городе Ванкувере.

В июле 1937 года другой советский экипаж — во главе с Михаилом Громовым — также пролетел над полюсом, пересек всю Северную Америку и привел свой АНТ-25 к границе США и Мексики.

Так была открыта кратчайшая дорога, связывающая континенты через Центральную Арктику.

И вот 18 июня 1975 года состоялся юбилейный перелет по чкаловскому маршруту. На борту Ил-62М — Г. Ф. Байдуков, А. В. Беляков, И. Чкалов, сын Валерия Павловича. Они летели в город Ванкувер на открытие первого в истории США монумента в честь советских летчиков.

Мы предлагаем вниманию читателей записки кинорежиссера, принимавшего участие в этом полете.

В Шереметьевском аэропорту, выполнив все формальности, мы быстро разместили в самолете свое киноснаряжение и вернулись к аэровокзалу, чтобы снять последние кадры на московской земле.

Летчик Герой Социалистического Труда Александр Витковский давал интервью телерепортеру.

— Это будет для нас обычный полет, — говорил Витковский. — Ил-62 совершает регулярные рейсы в США, на Кубу, в Японию. Дальность его полета 12 тысяч километров, так что у нас еще останется запас горючего. На взлете нас погода не лимитирует, можем взлетать в любую погоду, а для посадки, кроме Сиэтла, намечены запасные точки — Портленд и Сан-Франциско. Полет будет продолжаться около 11 часов на высоте 10—12 километров...

Телерепортер только согласно кивал в ответ, понимая, что ему не придется услышать о каких-либо предстоящих трудностях и волнениях: всякие ЧП исключались, все должно было проходить по графику. Циклоны оставались внизу, встречные ветры не могли повлиять на скорость, исключена всякая возможность обледенения.

Георгий Филиппович Байдуков и Александр Васильевич Беляков стояли с родными, когда к ним подошла Ольга Эразмовна Чкалова — жена Валерия Павловича, обняла каждого, пожелала доброго пути, и они стали подниматься по трапу, теперь уже в качестве пассажиров. Остановились наверху и оглянулись, улыбаясь провожающим, среди которых был генеральный конструктор А. А. Туполев — сын конструктора знаменитого АНТ-25. Нетерпеливо махал рукой десятилетний Валерка Чкалов — внук их бывшего командира.

Много лет назад самолет АНТ-25 стоял, готовый к вылету...

...Закончены последние проверки приборов, оборудования, уложено снаряжение, месячный запас продовольствия на случай аварии. Инженеры Стоман и Бердник, проведшие несколько суток у самолета, были срочно отправлены отсыпаться.

По долгосрочному прогнозу погода по всей трассе перелета не утешала. Синоптики считали очень трудным участок от Земли Франца-Иосифа до полюса. А за Северным полюсом состояние погоды по трассе было просто неизвестно. Канада и США не радовали — фронтальные циклоны, высокая облачность. И только отрезок пути от Москвы до Кольского полуострова на ближайшие день-два считался благоприятным.

Старт был назначен на 4 часа утра московского времени 18 июня 1937 года. Благодаря съемкам кинооператоров Союзкинохроники сохранились кадры, запечатлевшие самолет на взлетной полосе, летчиков в унтах, свитерах. Чкалов — в кожаной куртке и неизменной кепке, которую всегда лихо поворачивал козырьком назад, садясь за штурвал...

К летчикам подошел Андрей Николаевич Туполев — в косоворотке, пиджаке и кепке, обнял каждого и расцеловал, похлопал Чкалова по плечу и пошел к предполагаемому, по его расчету, месту отрыва самолета от земли. Вспыхнула красная ракета — до старта 10 минут. Недалеко от Туполева остановился летчик Михаил Михайлович Громов. Он должен был через некоторое время стартовать по такой же трассе на другом АНТ-25. По характеру взлета он хотел определить, можно ли взять еще хоть небольшой запас горючего...

Взвилась зеленая ракета, стартер поднял белый флаг. Взревел мотор, и самолет медленно покатился с горки, набирая скорость. Полоса была узкая, и поэтому Чкалов разгонял перегруженную машину точно по центру дорожки. Проносясь мимо провожающих, он умудрился просунуть в форточку руку и помахать. Примерно в том месте, где стоял Туполев, самолет оторвался от земли. Байдуков моментально убрал шасси, чтобы облегчить взлет. Самолет проскочил над поваленным специально для взлета забором — Туполев облегченно вздохнул, Громов бормотал про себя: «Еще килограммов полтораста бензина можно взять... Безусловно!» Люди на поле восторженно подбрасывали фуражки, кепки...

Они летели, медленно набирая высоту, стараясь не задеть высокие трубы и совершенно не думая о том, что открывают новые страницы в истории авиации...

Вскоре внизу проплыл Череповец, хорошо знакомый Чкалову: там он начинал учиться в ремесленном училище на мастера котельного дела. Он попросил жестом Байдукова подойти и высказал мучившую его мысль:

— Лечу, Ягор, а сам думаю, почему же нам никто не рассказал, как нужно вести себя среди американцев, что говорить, как держаться?

— Да кто тебя должен учить! Ты же коммунист... Важно, Валерьян, долететь, а там будет видно. Да и посольство не зря там завели.

— Долететь мы обязаны! — закричал Чкалов. — А ты чего болтаешься, не спишь? Ложись-ка лучше...

Несомненно, начавшийся перелет имел и огромное политическое значение. Ведь об экономическом потенциале страны судят по ведущим отраслям производства — энергетике, машиностроению, авиастроению... В 30-х годах на Западе активно распространялись слухи о банкротстве политики коллективизации, о том, что в самом ближайшем будущем «в России следует ожидать катастрофы». По свидетельству академика И. М. Майского, бывшего с конца 1932 года послом Советского Союза в Англии, прорывом в антисоветской пропаганде явилась... челюскинская эпопея и спасение 104 человек советскими летчиками. В эти волнующие дни советские люди предстали перед всем миром в ореоле мужества, героизма и силы. «Никогда не было еще события, — писал И. М. Майский, — которое с такой неодолимой силой приковало бы мировое внимание к нашей стране, к нашим людям. И притом внимание не враждебное, а сочувственное... И тот факт, что полярная драма не превратилась в трагедию, а, наоборот, стала исходной точкой блестящей победы человека над природой, глубоко поразил всех. Перед каждым англичанином, французом, немцем, американцем невольно вставал вопрос: в чем причина счастливого конца этой суровой арктической драмы? И каждый англичанин, француз, немец, американец должен был признать (открыто или в глубине души), что причина счастливого конца крылась в поведении Советского правительства и советских людей, как на Большой земле, так и на дрейфующей льдине. И опять-таки в капиталистическом мире поняли и почувствовали, что новая власть, столь непохожая на все ранее существовавшие образцы, окончательно утвердилась на развалинах царизма».

И теперь очень нужна была удача чкаловскому экипажу!

В июле 1936 года летчики провели «генеральную репетицию» — пролетели на АНТ-25 по маршруту Москва — Земля Франца-Иосифа — Северная Земля — Тикси — Петропавловск-Камчатский — остров Удд (о. Чкалов). После 56 часов полета экипаж сбросил вымпел над Петропавловском (кстати, он и сейчас хранится в городском музее) и из-за отсутствия в городе аэродрома повернул к Хабаровску. Но начавшееся обледенение и наступающая темнота заставили экипаж совершить вынужденную посадку на маленьком островке, недалеко от устья Амура. Чкалов блестяще посадил самолет на островную гальку.

За этот полет летчики были удостоены звания Героя Советского Союза.

М. М. Громов, учитель В. П. Чкалова, писал в те дни в «Правде»: «Маршрут Чкалова интересен тем, что проходит по неизведанным краям, ненаселенным, пустынным местам. На пути — большие водные и ледяные пространства. Начиная от Архангельска и до возвращения на материк они нигде не могли сесть на этой машине... Я полагаю, что полет через Северный полюс не более сложная вещь, чем полет Чкалова. Этот полет подтверждает, что перелет через Северный полюс вполне возможен и именно на этом самолете...»

Блестяще проведенная операция по высадке четверки папанинцев, создание дрейфующей станции «Северный полюс-1» оказали важнейшее влияние на решение о сверхдальних полетах. После консультаций, встреч с летчиками правительство наконец удовлетворило просьбу трех экипажей — Чкалова, Громова и Леваневского. Первым был готов к старту экипаж Чкалова.

АНТ-25 уже больше суток летел к Северному полюсу...

Внизу, под турбинами Ил-62, в разрывах облаков тянулись ледовые поля, разводья. Прошло четыре часа полета, и нас предупредили, что через 24 минуты будем пролетать Северный географический полюс.

Девушки-стюардессы приготовили бутылку шампанского. Мы бросились к иллюминаторам, чтобы снять ледяные поля и чернеющие разводья, и в этот момент штурман Владимир Степаненко, родившийся в год первого перелета, торжественно объявил, что мы пролетаем полюс. С нами летели три американских летчика-лидировщика — иностранные пилоты всегда должны быть на борту самолета, если рейс совершается по нестандартной трассе, — и Георгий Филиппович Байдуков пригласил всех поднять бокалы «за самую короткую трассу между СССР и США — трассу дружбы».

...Экипажу В. П. Чкалова полюс давался трудно.

За сутки долетели только до Земли Франца-Иосифа. Все время тревожили невесть откуда появляющиеся циклоны. Из-за опасности обледенения их приходилось обходить, а на это тратилось время и горючее. Сильный встречный ветер. Самолет поднимается до 4200 метров. До сего момента метеорологи предполагали, что высота облаков в Арктике 3,5—4 тысячи метров, а самолету Чкалова приходилось несколько раз сталкиваться с облачностью выше 6 тысяч метров (с этим же впоследствии столкнулся и экипаж Громова). Подвела и радиостанция. Приборы как будто исправны, а приема нет. Беляков перебрал все лампы — безрезультатно. На всякий случай отстучал несколько радиограмм без надежды получить подтверждение о приеме.

Словно почувствовав близость магнитного полюса, беспокойно стали вести себя магнитные компасы, они дрожали, вращались при малейших кренах. Это учли еще на земле, и на капоте мотора был установлен солнечный указатель курса — СУК. В остальном полет проходил нормально. Где-то среди льдов слева по курсу остался лагерь папанинцев. Итак, полюс позади.

Полюс позади.

— Георгий Филиппович, — спрашиваю у Байдукова, — как вы тогда отметили событие — перелет через Северный полюс?

— В эти часы я был за штурвалом, — рассказывает Байдуков. — Валерий отдыхал, и будить его не хотелось. Когда наступило время сменяться, я все же поднял его, а Беляков сообщил о том, что прошли полюс. Валерий радовался, как ребенок, и ворчал:

— Что же вы, черти, не разбудили?

— Пожалели... Да там, кроме снега, истоптанного лыжами самолетов экспедиции Водопьянова, ничего и не было...

— Мошенники! Мне так хотелось взглянуть на вершину мира и на папанинцев.

— У папанинцев шел снег, а на вершине торчит кусок здоровенной оси твоего любимого шарика. Заметили, что ось сильно поржавела.

Чкалов довольно улыбался, занимая пилотское кресло...

Чувствуя, что Байдуков разговорился и наступил удобный момент для синхронных съемок, мы быстро развернули аппаратуру.

— Было несколько очень трудных ситуаций, — продолжал Байдуков. — После полюса пришлось набрать предельную высоту — 5700 метров, и все равно самолет цеплял за вершины отдельных облаков, его то подбрасывало, то осаживало вниз. Верхняя граница облачности все время повышалась. Я пытался обойти ее, но уткнулся в еще более высокую «стену», и, посовещавшись, мы решили лезть в «пекло». Темная шевелящаяся масса поглотила самолет, нас бросало, словно щепку, нарастал слой льда, самолет начал вибрировать от носа до хвоста. Надо было опускаться к земле, возможно, прекратилось бы обледенение...

Я начал быстрый спуск, почти пикируя. В этот момент из передней части капота мотора что-то вдруг брызнуло. Авария! Очевидно, вода замерзла и разорвала трубку, по которой поступала в систему охлаждения мотора. Значит, максимум через 20 минут мотор разлетится на куски и возникнет пожар. Надо срочно влить воду в систему охлаждения. Валерий и Саша мгновенно бросаются к запасному баку: пусто. Валерий режет резиновый мешок с запасной водой, а он промерз почти насквозь, только на донышке несколько литров, которые тут же слили в бачок. Мало! Тут я вспомнил про шары-цилоты, куда мы по требованию врачей сливали мочу для анализов. Содержимое трех шаров быстро, слили в бачок, и вода стала поступать в систему охлаждения. Так мы спаслись.

Вскоре внизу проступили очертания какой-то земли. Быстро уточнив координаты, Саша сообщил, что под нами остров Бенкс — начало Канадской Арктики. Оба моих товарища наклонились и стали через переднее стекло рассматривать незнакомую землю, покрытую ледниками. Тут я впервые увидел у командира на висках седину... — закончил рассказ Байдуков.

Под крылом нашего Ил-62 уже лежала Америка. Вернее, видно было только плотную облачность, через которую прорывались черные зубчатые вершины Скалистых гор. Мы знали, что самые высокие из пиков достигают 6 тысяч метров. Самолет шел на высоте 9—10 тысяч метров, но было такое впечатление, что он летит чуть выше этих скал.

В разговор вступил Александр Васильевич Беляков:

— Когда мы прошли Большое Медвежье озеро, — вспоминал он, — перед нами встала стена облаков. Начали их обходить справа. Думали, что они скоро кончатся. Но этот обход завел нас к Скалистым горам, которые сейчас под нами. Тогда мы из двух зол выбрали меньшее — решили пересечь горы и выйти к Тихому океану. И вот на самой большой высоте, которая у нас была, — 6300 метров, кончился кислород. На моей точке — ноль, и у Байдукова — ноль. Только у Чкалова — он очень бережно им пользовался — осталось немного. За Штурвалом в это время сидел Байдуков. Валерий Павлович понимал, что именно Егора надо снабдить кислородом, и, хотя тот упирался, заставил его надеть кислородную маску, а мы оба легли на пол, чтобы не делать лишних движений. Я чувствовал полный упадок сил, того и гляди потеряю сознание. Но все-таки нам удалось перевалить через Скалистые горы. Это было уже на третьи сутки полета...

В таком состоянии они летели три с половиной часа, причем Чкалов на час подменял Байдукова, но, когда снова пришлось пробиваться сквозь облачность, за штурвал опять сел Байдуков, как специалист «слепого полета». У всех головокружение, у Чкалова при смене у штурвала носом пошла кровь. Держались из последних сил.

Начали постепенное снижение. На высоте 4 тысяч метров сквозь разрывы облаков увидели воду. Теперь можно не бояться обледенения, спуститься пониже к воде, здесь плюсовая температура. Все ожили. Опустились до 3500 метров. Беляков, усталый и осунувшийся, определяет местонахождение самолета, сообщает новый курс и начинает, уже в который раз, искать повреждение в передатчике. Передал очередную радиограмму — и никакого ответа. Оказывается, на земле все радиограммы с самолета получали. Их принимали канадские и американские военные радиостанции и передавали в Сиэтл работнику советского посольства Артаку Вартаньяну, ныне генерал-лейтенанту связи в отставке. Он следил за передвижением АНТ-25 и недоумевал, почему самолет не принимает его радиограмм...

Во время нашего юбилейного перелета в космосе на борту орбитальной станции «Салют-4» работали летчики-космонавты П. Климук и В. Севастьянов. Они прислали на борт нашего самолета приветственную телеграмму. Позже выяснилось, что мы почти в одно и то же время пролетали над районом, где нам предстояла посадка. Вот отрывок из дневниковых записей Севастьянова.

«18 июня, 26-е сутки полета. У нас уже сложилась устойчивая логическая связь географических районов на Земле по трассе полета. Вот я только что пролетел через центр Африки и вышел южнее Мадагаскара на Индийский океан. И уже знаю, что дальше я пройду южнее Австралии над Тасманией (удивительно красивый остров!), далее над островами Фиджи в Тихом океане и выйду к американскому городу Портленду, пройду над США и Канадой и подойду к Африке в районе Зеленого Мыса...»

Почти трое суток нужно было, чтобы пролететь 10 тысяч километров в 1937 году, 11 часов — в 1975 году, а космонавты совершали виток вокруг Земли за полтора часа! Но им также приходилось испытывать технику, проявлять волю, умение, преодолевать трудности, побеждать чувство одиночества...

Время соединило пути двух поколений — пионеров авиации и космонавтики.

Из пилотской кабины вышла стюардесса и объявила:

— Подлетаем к Сиэтлу. Температура на земле плюс 15 градусов.

Я спросил у задумавшегося Александра Васильевича Белякова:

— Так что же случилось тогда со связью?

Он смущенно улыбается.

— Саша у нас самый длинный, — отвечает за него Байдуков, — и, когда ложился отдыхать, случайно повредил провод антенны. Только над Америкой ему удалось обнаружить неисправность. Но передачи шли на английском языке, а не по международному коду. Английского мы не знали. К счастью, четко принимались сигналы американских радиомаяков, по которым легко было держать курс...

Мы решили снять работу экипажа Ил-62 во время приземления. Вошли в пилотскую кабину. Наш радист по-английски переговаривался с землей, вежливо благодаря своего собеседника. Затем в разговор вступил командир. Штурман спокойно свертывал карты.

Под нами был Сиэтл. Возле длинных причалов стояло множество судов. Вот и город, аккуратно разлинеенный прямыми улицами. Множество разноцветных букашек-машин. В иллюминатор видна широкая река, которая уходит к горизонту. Несмотря на то, что условия первого перелета и нынешнего просто нельзя сравнить, мы чувствуем некоторую усталость.

В Москве сейчас 21 час, вечер, а здесь — 10 часов утра. Шутка ли, мы пролетели 11 часовых поясов...

...А тогда Валерий Павлович Чкалов внимательно смотрел в переднее стекло: самолет шел на высоте 50 метров, внизу видна бетонная полоса аэродрома Портленда. Множество самолетов на поле, залитом лужами воды. У здания аэропорта огромная толпа. Люди подбрасывают шляпы, машут руками. Неужели встречают?

— Ягор, не надо садиться сюда! Распотрошат самолет на сувениры. Помнишь, как было с самолетом Линдберга?

(Впервые в истории авиации американец Чарльз Линдберг в 1927 году перелетел из Нью-Йорка через Атлантический океан в Париж, и восторженная толпа вытащила его из самолета. Каждый хотел что-нибудь сохранить «на память», и многие стали отламывать кусочки-сувениры от обшивки самолета...)

Чкалов с Беляковым срочно стали искать на карте место, подходящее для посадки, и нашли рядом с Портлендом кружок — обозначение небольшого военного аэродрома в городе Ванкувере. Байдуков тут же сориентировался и повернул самолет.

Перелетели через реку Колумбию, вдоль которой тянулась зеленая полоса — узкая и явно маловатая для АНТ-25. Сбоку виднелись высокие ангары с надписями: «ВВС США». Чкалов и Байдуков внимательно осмотрели место посадки — трава мокрая, видны следы шин автомобиля, значит, торможение будет хорошее. Переглянулись, утвердительно кивнули: садимся. Слева — река, с двух сторон железнодорожная насыпь, лишь с четвертой стороны — открытый подход. Самолет зашел на посадку. Байдуков сбавил обороты. Облегченный самолет (основные запасы горючего размещались в крыльях и были израсходованы) летел как планер, распластав гигантские крылья, и никак не хотел садиться. И в тот момент, когда он должен был коснуться земли, Чкалов резко закричал: «Газ давай!» Байдуков мгновенно добавил газ. Внизу мелькнуло болотце, которое могло доставить большие неприятности. Но, проскочив его, Байдуков тут же сбавил обороты и выключил мотор, так как полосы могло не хватить.

Колеса коснулись американской земли, и самолет под моросящим дождем покатил в направлении к ангару. Часовой заметался и побежал в сторону. Но машина уже замедлила бег и остановилась на безопасном расстоянии от ангара. Чкалов с Беляковым радостно прижались друг к другу. Байдуков открыл створки верхней части пилотской кабины, и все ощутили теплый влажный воздух. В наступившей тишине слышно было, как моросил дождь...

18 июня 1975 года Георгий Филиппович Байдуков, второй пилот исторического трансполярного рейса, и Александр Васильевич Беляков, штурман, стояли на американской земле, взволнованные воспоминаниями молодости. Игорь Чкалов, казалось, волновался больше всех, ибо он был приглашен вместо отца и чувствовал, что никто не может заменить ему и другим людям его отца в этот торжественный момент встречи с Историей...

19 июня из Сиэтла на маленьких самолетах мы перелетели в Ванкувер и оказались на Пирсон-филд, том самом аэродроме, где 38 лет назад впервые приземлились наши летчики. Теперь здесь спортивный аэроклуб с небольшой взлетной полосой, явно недостаточной для того, чтобы принять наш Ил-62.

Мы прилетели на несколько минут раньше, чтобы успеть снять главную встречу. И вот с аппаратурой наготове вместе с толпой окружаем приземлившийся самолет с нашими героями... и не можем прорваться сквозь тесное кольцо встречающих.

После первых рукопожатий, улыбок, цветов из толпы вышел седоволосый пожилой человек и направился к Байдукову.

— Это же Грекко, механик! — воскликнул Байдуков.

Они радостно пожимали друг другу руки, подошел Беляков, говорили английские и русские слова, и всем казалось, что они хорошо понимают друг друга. С помощью Бориса Стрельникова, работавшего в США корреспондентом «Правды», мы уловили момент и расспросили Дании Грекко.

— Я первый тогда увидел самолет, идущий на посадку, и очень удивился, — вспоминал Грекко. — Мы никого не ждали, да и погода была нелетная. Поразил меня необычно большой размах крыльев, я таких никогда не видел... У нас в охране был сержант Козмецкий, он знал несколько русских слов. Из его разговора с первым человеком, спрыгнувшим на землю (это оказался Чекалофф!), мы поняли, что у нас сел русский самолет, который перелетел через Северный полюс. Неизвестно откуда появились журналисты и кинооператор. Они начали снимать, задавать вопросы... Помню, кто-то спросил у русских: а чей у вас мотор? Американский, английский или немецкий? Командир стал осматриваться, я понял его и принес стремянку. Он быстро залез, открыл капоты мотора, мы все по очереди лазили наверх и смотрели на непонятную русскую надпись одного из московских заводов. Корреспонденты даже фотографировали ее, и я потом видел ее в газетах. Тогда-то Чекалофф подарил мне отвертку, я ее берегу...

К Байдукову и Белякову протиснулся человек в полицейской форме и объявил, что он помощник шерифа и рад приветствовать советских летчиков на этой земле вторично. В первый раз он с мальчишками сидел на заборе и видел, как их встречали...

Высокий пожилой мужчина держал в руках прорезиненный пакет; в такой упаковке хранился тогда аварийный запас продовольствия. Когда летчики раздавали продукты на память, как сувениры, ему тоже досталось, а пакет он сохранил...

Молодой человек протянул мне визитную карточку, приветственно помахал рукой и стал на ходу фотографировать: по полю шли наши летчики. Я посмотрел на визитную карточку — «Винсент, фоторепортер»... И вспомнился эпизод из книги Байдукова о Чкалове: первыми их встречали кинорепортер Джесси Силл и фоторепортер Ральф Винсент. В нескольких кадрах, снятых тогда в Ванкувере и хранящихся в московском киноархиве, суетился человек с фотоаппаратом, в шляпе и очках. Он пытался поставить летчиков рядышком, на фоне крыла самолета... Очевидно, этот молодой человек пошел по стопам отца. Действительно, на следующий день перед началом церемонии открытия монумента мы встретились с Винсентом-младшим, который познакомил нас с отцом и его другом — кинооператором. Состоялась наша беседа-интервью на том самом поле, где они впервые снимали наших летчиков.

Д. Силл: «Я работал кинорепортером фирмы «Парамоунт», снимал новости. Среди ночи вдруг раздался звонок из Нью-Йорка: президент фирмы взволнованно сообщил, что к нам летит самолет из России, возможно, сядет у нас, и я должен обязательно его снять. Я позвонил Ральфу (Винсент согласно кивнул), он тогда работал в газете. Приехали в аэропорт, стали ждать. Утром по радио объявили, что к нам летит русский самолет...»

Р. Винсент: «Когда самолет появился над аэропортом, низко пролетел и стал удаляться в сторону реки, я понял, что он здесь не сядет. Я крикнул Джесси, мы сели в мою машину и помчались за самолетом. Выехали на мост. За нами поехало еще несколько машин. Самолет прошел над нами и стал заходить на посадку. Мы поехали еще быстрей. Обгоняли всех и первыми приехали к военному аэродрому. Самолет стоял у ангара, ворота охранял часовой.

«Беги к телефону и скажи генералу, что здесь делается история!» — закричал я часовому. Тот побежал звонить, а мы открыли ворота и подъехали к самолету. Возле русских уже было несколько человек. Я их поздравил от имени американского народа с удачным приземлением. Они попросили закурить.

— Что они тогда курили?

— Сигареты «Лаки Страйк»...»

Д. Силл: «Мы с Ральфом быстро начали снимать. Утром фотографии обошли многие газеты, а кинокадры через несколько дней крутили в кинотеатрах. Я считаю, что такое репортерское счастье бывает раз в жизни...»

Закончив интервью, репортеры-ветераны направились к рядам стульев, предназначенным для почетных гостей. Готовился открывать торжественную церемонию духовой оркестр.

Толпа окружала скрытый покрывалом монумент. Он стоял на возвышении, окруженный молоденькими елочками, за ним простиралось то самое летное поле. Памятник был возведен на добровольные пожертвования граждан Ванкувера.

Покрывало медленно спало с монумента: высокая трапециевидная арка-мост как бы соединяла края сферической выпуклой поверхности, символически обозначающей часть земного шара с Северным полюсом в центре. В арку вмонтированы две бронзовых доски — дар советского народа. Одна представляет собой барельеф с изображением АНТ-25 на фоне земного шара, на другой воспроизведены первые сообщения о приземлении из наших центральных газет.

Газеты тех лет сохранили для истории слова первого полпреда СССР в США Александра Антоновича Трояновского, которые он сказал на торжественном приеме в Нью-Йорке в честь чкаловского экипажа:

«Они воспитанники нового социального строя, который установлен в Советском Союзе. При прежнем режиме они прозябали бы где-нибудь в глуши России. Ныне их имена известны не только в СССР, но и во всем мире. Они стартовали из Москвы как Герои Советского Союза и прибыли в США как герои мира. Если вы хотите знать подлинную обстановку в СССР, отбросьте беспочвенные разглагольствования тех, которые питают вражду к нашей стране. Не обращайте внимания на лживых экспертов. Вместо этого посмотрите на героев, которых вырастил Советский Союз, которые преданы своей Родине, готовы служить прогрессу человечества и обладают личным энтузиазмом для героических дел».

...14 июля 1937 года на трансатлантическом лайнере «Нормандия» чкаловский экипаж отплывал домой. До самого последнего момента летчики следили за ходом нового трансполярного перелета — самолет Громова, который стартовал из Москвы 12 июля, благополучно прошел Северный полюс, пробил несколько циклонов и летел уже над США...

Вскоре после возвращения в Москву мы снимали отлет космонавтов А. Леонова и В. Кубасова на Байконур. Оставалось две недели до старта и совместной работы в космосе кораблей «Союз» и «Аполлон»...

Ю. Сальников

Жизнь за решеткой

Весна приходит в Южную Африку по понятиям северного полушария поздно — тогда, когда год приближается уже к концу. В этот теплый октябрьский день природа пробуждалась к новой жизни после зимней спячки, а старуха зулуска говорила мне о вещих знамениях и смерти. Она была прорицательницей и жила в священном месте под названием Нондвени.

— Трижды мне во сне являлся всадник на белом коне, — ее неторопливый журчащий голос был полон страха. — Он предупредил, что Чака (Чака (правильнее Шака, жил около 1787—1828) — зулусский вождь, возглавивший объединение множества родственных племен перед лицом англо-бурского нашествия.) разгневан и именно поэтому в Южной Африке сегодня столько горя и страданий. Он велел передать вождю нашего племени, что Чака будет говорить с ним, если тот придет в одно место и принесет в жертву пятнадцать бычьих голов. Но у меня не хватило смелости пойти к вождю, и всадник сказал, что тогда я должна умереть...

Чака, зулусский вождь, чей полководческий талант помог ему создать настоящую империю, пал в 1828 году. Его последними словами, адресованными убийцам, как утверждает предание, было предупреждение о том, что им никогда не стать могущественными правителями после его смерти, ибо в Южную Африку прилетели «ласточки». Легенда утверждает, что Чака имел в виду белых людей, которые, как ласточки, строят свои дома из глины.

— А что Чака хочет сказать вашему вождю?

Словно не слыша моего вопроса, прорицательница медленно поднялась с зеленеющего изумрудной травой пологого пригорка и стала неспешно удаляться, жмуря глаза от порывов колючего ветра.

В течение следующих полутора месяцев мне довелось не раз сталкиваться с кошмарами на этой взбудораженной и все-таки прекрасной земле на южной оконечности Африканского континента. Причем эти кошмары происходили не во сне, а наяву. В них было все: гневное возмущение и стихийные выступления, страх и замешательство. А на улицах Соуэто падали под пулями молодые люди, почти дети...

Разбуженное Соуэто

Официально Соуэто именуется «тауншипом», но в действительности это не просто поселок-гетто для небелых. Это крепость — форпост Черной Африки в стране, процветающей за счет труда черных, в которой правит белое меньшинство. Именно в Соуэто возникла нынешняя растущая напряженность, когда в июне прошлого года демонстрация учащейся молодежи была расстреляна полицией. Именно в Соуэто была организована забастовка негритянских рабочих. И наконец, именно в Соуэто куда больше, чем в любом другом месте, молодежь проявила боевитость, которая привела в изумление людей старшего, поколения.

Сегодня в этом «тауншипе» проживает больше миллиона человек — исключительно негров, причем подавляющее большинство из них составляют зулусы. Работают же они в Иоганнесбурге и его пригородах, за полтора десятка миль от дома. «Это все равно, что держать бомбу замедленного действия в садике под окном, — заявил мне один белый предприниматель. — Но что мы можем сделать? Без рабочей силы, которую дает Соуэто, Иоганнесбургу просто не прожить».

Вообще Соуэто является порождением апартеида. На языке африкаанс, на котором говорят африканеры — потомки голландских переселенцев, этот термин означает политику «сегрегации», или «разделения». Суть ее состоит в том, что все небелые расовые группы должны жить только в специально отведенных им местах, так называемых хоумлендах, или бантустанах, а проще говоря, в резервациях, что расположены в сельской местности, и «тауншипах» — городских гетто. Слово «апартеид» стало своего рода лингвистическим проклятьем. Олицетворяемая им политика вызывает во всем мире возмущение и осуждение, которых, увы, все-таки недостаточно, чтобы повлиять на политику премьер-министра ЮАР Бальтазара Джона Форстера, который сказал мне, что «слава богу, спит хорошо».

Некоторые африканеры утверждают, что за границей не понимают, в сущности, политику апартеида, которую теперь иногда определяют как «плюралистическую демократию». Апартеиду как официальной правительственной политике не исполнилось еще и тридцати лет. Именно под программным лозунгом создания «белой Южной Африки» пришла к власти в 1948 году Националистическая партия. С тех пор для того, чтобы придать видимость законности всевозможным формам расовой сегрегации, националисты приняли такое количество различных законов и постановлений, как, пожалуй, ни одно другое правительство в мире. Вся жизнь населения Южной Африки расписана по статьям и параграфам, которые жестко регламентируют любые ее стороны.

К этому следует прибавить анормальные комплексы, проистекающие из толкования роли белого человека в истории Южной Африки. Когда буры (белые голландские крестьяне) появились на мысе Доброй Надежды в XVII веке, они пришли туда как переселенцы на пустующие земли, где жила лишь горстка маленьких охотников-бушменов да скотоводов-готтентотов, утверждают африканеры. В них не было ничего от колонизаторов XIX века. Позднее фоортрекеры (или, как их еще называют, «обозные буры») в своих тяжелых фургонах, запряженных волами, начали «Великий трек» (1 Трек — переселение (голл.).) на Север, в глубь континента, став хозяевами новых территорий со всеми их природными богатствами. Сегодня большинство националистов-африканеров убеждены, что добытое и завоеванное их предками должно быть сохранено во что бы то ни стало, причем все, что делается для этого, освящено библией. Сам господь бог, по их словам, предначертал создать новое государство в Южной Африке, возжелав, чтобы на этой земле сохранялась абсолютная расовая чистота.

Не так уж важно, получило ли божественное благословение белое господство в Южной Африке с ее восемнадцатью миллионами африканцев или нет, но сегодня ему (и 4,3 миллиона его белых носителей) брошен нешуточный вызов в самой ЮАР. Не исключено, что нынешние события подвели дело к последнему, решительному бою против правления расового меньшинства в Африке. Об этом ясно и отчетливо заявляют в Соуэто: «Мы последнее поколение (черных)... которое еще не отвергает переговоры. И если этот диалог не состоится, можно ожидать чего-нибудь похуже беспорядков и стихийных выступлений».

Все началось в Соуэто 16 июня прошлого года, когда тысячи черных учащихся вышли на демонстрацию протеста против распоряжения правительства, согласно которому преподавание в школах должно было вестись не только на английском языке, но и на африкаанс, то есть на языке поработителей-буров. Однако этим дело не кончилось. После того как по рядам демонстрантов хлестнули пули полицейских, от самодельных зажигательных бомб запылали здания и автобусы. Раздались призывы прекратить работу, а те немногие, которые игнорировали их, вернувшись вечером после окончания рабочего дня в Соуэто, на месте своих домов обнаружили лишь дымящиеся головешки.

В первый же день первой забастовки автобусы и поезда, курсирующие между Соуэто и Иоганнесбургом и перевозящие ежедневно полмиллиона пассажиров, шли почти пустыми: более семидесяти процентов африканцев не вышли на работу. Жизнь в Иоганнесбурге, самом большом городе Южной Африки, выросшем на золоте, замерла. Улицы выглядели непривычно пустынными без всегдашней массы африканцев, подметающих тротуары, моющих окна, разносящих покупки, разгружающих грузовики, терпеливо ожидающих — неизменно терпеливо! — медленно ползущие грузовые лифты или очередных распоряжений белых боссов.

Последствия забастовки оцениваются по-разному. Часть предпринимателей признает, что оказалась в трудном положении. А вот премьер Форстер утверждает, что африканцы навредили только сами себе. «В результате забастовки деловые люди обнаружили, что у них слишком много ненужных рабочих рук. Естественно, они начинают принимать меры, — заявил он мне. — Черные должны понять, чем это грозит. Если они не будут дорожить своей работой, они ее потеряют».

Что же, труд черных действительно очень дешев в Южной Африке, и поэтому некоторые предприниматели не слишком задумываются, сколько африканцев им следует нанимать. Без сомнения, может быть сокращено довольно большое количество рабочих мест прежде, чем это серьезно подорвет экономику ЮАР. Но даже если оставить в стороне вопрос о полезности забастовок, сам факт их проведения явился триумфом для участников, ибо движение протеста среди черного населения Южной Африки пока не имеет сложившегося руководящего ядра. Его лидерами могли бы стать такие деятели, как адвокат из Транскея Нельсон Мандела (1 Нельсон Мандела — видный деятель национально-освободительного движения, основавший боевую организацию «Умконто вё Сизве» — «Копье нации».) и доцент по языкам банту Роберт Собукве (2 Роберт Собукве — создатель Панафриканского конгресса ЮАР.), но первый осужден на пожизненную каторгу, а второму запрещено заниматься какой бы то ни было политической деятельностью. Поэтому руководители борьбой против апартеида сегодня выходят в основном из среды молодежи, которой не исполнилось еще и двадцати. Это поколение выросло тогда, когда белые уже перестали быть хозяевами всей Африки. Однако сами эти молодые африканцы с момента рождения живут в обстановке притеснений и унижений со стороны правящего белого меньшинства. Одна мысль о том, чтобы мириться с этим до самой смерти, вызывает чувства горечи и протеста, которые, в свою очередь, делают молодежь более боевой, хотя это и не всегда одобряется родителями.

«Старшее поколение в Соуэто утратило контроль над своими детьми, — сказала мне активистка-общественница Эслина Шуеньяне. — Оно зачастую просто не понимает обиды и недовольства молодежи». Многие из людей старшего поколения родились и выросли в резервациях в сельской местности, где годами не было никакой работы. Если даже ребенок выживал, несмотря на голод и болезни, не было никакой гарантии, что взрослым его не сведет в могилу туберкулез. Поэтому мужчины покидали свои деревни, уезжали в «тауншипы», готовые на любую работу за любую оплату. В итоге сегодня в резервациях есть множество поселков и городков, где живут одни женщины да дети. Таких, как, например, Нкуту.

Без проблеска надежды

Нкуту — небольшой городишко в самом большом хоумленде — Зулуленде, в Северном Натале. По обеим сторонам дороги расстилалась коричневая выжженная равнина. Наконец, следуя за старым, дребезжащим автобусом, я въехал в Нкуту, где имелась маленькая, но чистенькая и уютная гостиница, принадлежавшая белому и обслуживавшая, конечно же, белых. Правда, самим африканцам в этом городишке крупно повезло: для них открыта небольшая больница. Она обслуживает территорию в 700 квадратных миль, на которой проживает 95 тысяч человек. Хотя согласно официальным правилам в экстренных случаях черным разрешается оказывать медицинскую помощь и в лечебницах для белых, в Южной Африке вовсе не редкость, когда человек умирает у порога больницы, потому что боязнь нарушить законы апартеида пересиливает у врачей профессиональный долг.

Кхатхазиле Тхусини, чья традиционная зулусская хижина прилепилась на склоне холма неподалеку от пыльной дороги, шестьдесят пять лет. Когда я подошел к Тхусини, она сидела на корточках перед большим камнем и что-то толкла на нем деревянным пестиком. Тут же копошились ее внуки и внучки под присмотром пяти дочерей. А самый маленький мальчонка сидел у бабушки на спине, крепко обняв ее за шею тоненькими, как спички, ручонками. Я узнал, что всего их в тесной хижине ютится пятнадцать человек, и среди них ни одного взрослого мужчины: сыновья и зятья уехали в «тауншипы» на заработки. Если бы они не присылали денег, все бы давно умерли с голоду. Может быть, на Новый год мужчины приедут навестить их...

По Закону о расселении по расовым группам африканцам запрещено селиться за пределами резерваций, установленных для каждого из племен. Пять миллионов человек, работающих в городах, живут в «тауншипах» по временным разрешениям, причем согласно параграфу 10, которого больше всего боятся черные рабочие, власти имеют право выслать любого из них обратно в хоумленд без объяснения причин. Добавьте к этому еще и то, что каждый африканец, достигший шестнадцати лет, обязан всегда иметь при себе особый пропуск, подтверждающий право его владельца находиться в той или иной местности. В отдельные годы за нарушение Закона о пропусках ежедневно арестовывалось больше полутора тысяч человек. Затем следовала высылка в резервацию.

— Правда, африканцы имеют право в течение семи дней ходатайствовать перед властями о пересмотре решения, и мы помогаем им в этом, — рассказывала мне Шина Дункан, председатель организации «Черные шали», ставящей своей целью содействие небелому населению ЮАР и вот уже больше двух десятков лет являющейся бельмом на глазу у правительства националистов. — Вначале наша организация называлась «Женщины в защиту конституции», но потом газеты переименовали нас в «Черные шали», потому что мы носили их в знак траура по нарушенным конституционным правам.

Штаб-квартира «Черных шалей» находится на Маршалл-стрит в Иоганнесбурге, и туда каждый день приходит много африканцев, нуждающихся в помощи.

— Вот взгляните на эту посетительницу, — миссис Дункан указала на молоденькую худенькую негритянку с испуганными грустными глазами. — Она из Амерсфорта в Трансваале. У нее нет никакого права находиться в Иоганнесбурге, и тут мы ничем не можем помочь. Эта женщина не замужем, но у нее двое детей, которых нужно как-то кормить. Следовательно, ей обязательно требуется работа. Тут есть два варианта: или вернуться к себе в резервацию, или нелегально остаться здесь. Первое исключается. Ведь это будет означать, что ей придется сидеть в Амерсфорте и смотреть, как дети умирают от голода...

Страшная правда заключается в том, что черные дети умирают в Южной Африке от голода, потому что правительство белого меньшинства обращается с африканцами, как со стадом скота. В Димбазе я побывал на большом пустыре, где, присмотревшись, видишь маленькие холмики, расположенные длинными рядами. У каждого — табличка с номером и фамилией. Последний номер в последнем ряду — 908. Столько негритянских детей похоронено на этом пустыре.

Они начали умирать в конце 60-х годов, когда Димбаза была отведена под африканский поселок для переселенцев, Согнанные с родных мест, попавшие в малопригодную для жизни обстановку (здесь невозможно было хоть как-то прокормить себя, да к тому же не хватало даже питьевой воды), эти переселенцы оказались на грани голодной смерти. Каждый день на пустыре появлялись новые, детские могилки. И когда на невысокий холмик бросали последнюю горсть земли, мать опускалась на колени и клала в изголовье игрушку. Часто это была кукла. Белая кукла.

«Черные дешевле машин»

Вскоре после прибытия в Южную Африку я поехал туда, откуда она ведет свою историю, — в Кейптаун. На мой взгляд, в мире найдется немного столь же своеобразных и внешне красивых городов, как Кейптаун, город на южной оконечности огромного континента, у подножия высоких гор, овеваемый свежим океанским бризом.

Мятежи, голод, неуверенность в завтрашнем дне. Да, все это есть в сегодняшней Южной Африке. Но есть и цветущие палисандровые деревья, покрывающие город нежно-голубым покрывалом и отвлекающие от тягостных мыслей. Подобно тому как музыкант, играющий на цитре, заставляет струны рыдать и смеяться, Соуэто и Кейптаун вызывают в душе человека отчаяние и умиротворенность, в которую, увы, среди тропического великолепия природы тоже врывается тревога.

На вершине Столовой горы я наблюдал за немолодой белой женщиной, любовавшейся панорамой города и мыса Доброй Надежды. Она провела на смотровой площадке около часа, а когда направилась к фуникулеру, ее лицо отражало бурю противоречивых эмоций. В вагончике мы разговорились.

— Вам трудно понять мои чувства, когда я поднимаюсь сюда. Все, что я вижу вокруг, заставляет еще острее почувствовать, как я люблю эту страну. Не меньше, чем чернокожие, цветные или твердолобые африканеры. Еще есть время мирно разрешить наши проблемы. Должно быть...

Увы, время, кажется, истекает. Даже в Кейптауне. Всего за несколько недель до моего приезда толпы цветных (1 По законам апартеида все население ЮАР разбито на расовые группы: «белых», «банту» (черных), «азиатов» и «цветных» (лица, рожденные от брака белых с представителями других групп).) штурмовали центр города, били стекла, поджигали автобусы и камнями и бутылками в буквальном смысле слова бросали вызов полицейским винтовкам. В последующие дни напряженность вылилась в беспорядки в «тауншипах». Только за одни сутки число убитых достигло шестнадцати человек.

Беспорядки, сопровождавшиеся необычным накалом страстей, явились неожиданностью для белых: прежняя пассивность цветных истолковывалась как свидетельство того, что они примирились со своим положением. В 1968 году цветное население было лишено права выдвигать своих депутатов, правда белых, в парламент, и это, как утверждают, было катастрофической по своим последствиям ошибкой националистического правительства. Хотя бы потому, что к концу столетия число цветных в Южной Африке, вероятно, удвоится и составит 4,7 миллиона человек.

В попытке приглушить недовольство цветных правительство поспешно объявило о некоторых послаблениях, которые оно намерено дать этой группе. Тем временем белые жители Кейптауна стали выстраиваться в длинные очереди у оружейных магазинов, подтверждая свою репутацию самого вооруженного гражданского населения в мире. В отличие от большинства других районов Южной Африки мыс Доброй Надежды и его окрестности бедны полезными ископаемыми. Экономика этого района базируется прежде всего на сельском хозяйстве, включая выращивание винограда для производства вина. Сегодня виноградники занимают там многие тысячи акров. Мне довелось посетить одну из ферм неподалеку от Стелленбоша, причем нужно самому видеть такие фермы-поместья, чтобы до конца понять сущность, я бы сказал, цепкой привязанности африканеров к своим владениям. Представьте себе внушительный особняк в старом голландском колониальном стиле, построенный лет двести назад, который укрылся от палящего солнца в тени эвкалиптов. С веранды открывается изумительный вид на молодую зелень виноградника, занимающего больше трехсот гектаров. Впрочем, судя по высказываниям Барри Шрайбера, сына владельца фермы, его куда больше интересуют чисто практические соображения. Например, то, что в хозяйстве работает двадцать пять цветных. «У нас здесь фермер скорее наймет лишние рабочие руки (конечно же, не белые), чем купит машину», — добавляет он. Как и на большинстве ферм в Южной Африке, небелый батрак получает очень мало денег, но зато хозяин кормит его и дает кров. Иногда ему даже разрешается жить на ферме вместе с семьей.

Вообще сельское хозяйство ЮАР — это та отрасль, которая больше всего использует труд африканцев. «Любой черный, если он не может найти работу, всегда может наняться на ферму белого», — заверил меня С. Дж. П. Сильерз, директор Сельскохозяйственного союза ЮАР. Лет восемь назад на фермы белых в качестве батраков направляли даже арестованных африканцев. Эта практика была прекращена в результате возражений тех стран, куда Южная Африка экспортирует сельскохозяйственную продукцию.

Правда, Сильерз утверждает, что «это делалось вовсе не для того, чтобы использовать принудительный труд, а только с целью перевоспитания заключенных».

Сегодня в ЮАР насчитывается несколько фермеров, чьи доходы ежегодно превышают миллион долларов. И это в стране, где для обработки пригодно лишь пятнадцать процентов земли! Но они имеют под рукой неограниченное количество дешевой рабочей силы.

...У себя на ферме в провинции Наталь Франс Гроблер занимается разведением скота. До нее было еще много миль, когда я заметил в небе высокие, столбы дыма. Подъехав ближе, я увидел, как ветер гонит по пастбищу полосы огня. Сам Гроблер расположился на холме, откуда руководил тушением пожара. По его словам, это черные специально подожгли пастбище.

— Я просто не могу понять, почему они настроены против меня, — сказал он, стирая с лица пот. — Я же хорошо обращаюсь с моими рабочими. Они получают по два с половиной ранда в день плюс еще питание, одежду и ночлег. Я даже разрешаю им пасти свой скот на моей земле. Невольно создается впечатление, что, если пытаешься помочь им, они считают это признаком твоей слабости. — Он опять отер обильно струившийся пот рукавом рубашки. — Вы знаете, кто стоит за всем этим?

Я ответил, что не имею ни малейшего представления.

— Коммунисты. Это коммунистический заговор, — убежденно сообщил Гроблер.

Среди многих белых стало привычным делом обвинять в нынешней напряженности и волнениях коммунистов. Они указывают на Анголу, где на улицах висят портреты Ленина, а книжные магазины полны марксистской литературы. Они приводят в качестве примера и другую бывшую португальскую колонию — Мозамбик. Родезия пока еще, слава богу, остается буферным государством, но и там, по их мнению, дело идет к установлению власти черного большинства. Даже Юго-Западная Африка, или Намибия, бывшая германская колония, которая находится под контролем ЮАР с 1920 года, стремится к независимости. Вот и получается, что Южная Африка вдруг оказалась открытой ветрам перемен.

— Я не верю, что Южная Африка с военной или экономической точек зрения сможет противостоять объединенному давлению со стороны стольких враждебных соседей. Освобождение Анголы и Мозамбика оказало на наших африканцев огромное воздействие, — сказал Алан Пэйтон. Известный автор книги «Плачь, любимая страна» ясно дал мне понять, что годы — ему исполнилось семьдесят четыре — не притушили его энергию, он по-прежнему остается непримиримым критиком апартеида и националистического правительства.

Мы беседовали в его кабинете, из окна которого видны пригороды Дурбана. Пэйтон со всевозрастающим гневом говорил о националистах-африканерах и их попытках обеспечить превосходство белых и расовую сегрегацию с помощью различных законов и постановлений.

— Совершенно ясно: какие бы шаги ни предпринимал Форстер, он все равно будет упрямо цепляться за «раздельное развитие». Если же белый слишком активно выступает за социальную справедливость, он почти наверняка подвергается репрессиям на основании Закона о внутренней безопасности.

По словам Пэйтона, больше сорока его друзей и знакомых подверглись домашнему аресту.

— Знаете, что это значит? Смерть при жизни. Вас ограничивают в передвижении. Вы не можете поступить в учебное заведение или на промышленное предприятие. Вы не имеете права встречаться одновременно более чем с двумя знакомыми, то есть лишены возможности даже в бридж сыграть. Сам я, правда, никогда не был под домашним арестом. Почему? Наверное, потому, что у меня достаточно друзей за границей.

В книге Пэйтона есть немало пророческих наблюдений. Но сегодня автора постоянно преследует тревога, которую высказал зулус-священник, ехавший в Иоганнесбург в поисках своей сестры и ее сына: «Я боюсь, что однажды, когда они (белые) сочтут возможным обратиться к нам с любовью, то обнаружат, что мы относимся к ним с ненавистью».

Я спросил писателя, найдется ли белым место в Южной Африке, если ею будет править большинство, то есть африканцы.

— Все зависит от того, каким путем большинство придет к власти. Если это произойдет в результате консультаций и переговоров, опасность для меньшинства будет минимальной. Но стоит белой армии и ВВС потерпеть поражение, как власти белого меньшинства придет конец. За этим последует массовое бегство белых из страны. Конечно, наиболее бедные из них, вероятно, будут приняты новым обществом без всяких препятствий, но белым богачам в нем не удержаться.

Лишая родины

Если националистам удастся осуществить свой план, то в Южной Африке будет править большинство. Белое большинство. Ведь конечная цель апартеида, помимо увековечения африканерского трайбализма, — создание Республики Южной Африки, в которой не было бы черных граждан. Вместо того миллионам черных, которые сейчас имеют статус «подданных» в Южной Африке, будет предоставлено гражданство, соответствующее их племенной принадлежности, в одном из десяти хоумлендов. В свою очередь, согласно планам националистов каждый из хоумлендов должен стать «независимым» государством. Первый из них, Транскей, уже получил подобный статус в прошлом году. Таким образом, в пределах нынешней ЮАР будет одиннадцать государств, причем одно из них — белое — получит 87 процентов территории.

Критики этого плана справедливо указывают, что черные государства будут просто-напросто резервуарами дешевой рабочей силы для белых и буферными прокладками, экономически зависимыми от Претории. Наконец, политика националистического правительства осуждается еще и потому, что она влечет за собой серьезное нарушение прав человека. Причем оппозиция планам Форстера не ограничивается Южной Африкой, Не случайно, например, ни одна страна не признала Транскей.

Однако, несмотря ни на что, правительство продолжает претворять в жизнь свои планы. Людей в массовом порядке переселяют с одного места на другое, пытаясь искусственно создать территории с однородным в расовом отношении составом. «Они стирают черные пятна, — с горечью сказал мне один африканер, не одобряющий политику националистов. — Причем стирают не ластиком, а наждачной бумагой».

— Наши сердца переполнены болью, — так реагировал на принудительное переселение Элиа Молете, со слезами на глазах глядя, как с помощью ломов, и кувалд сносят его дом.

Его вместе с 973 другими семьями изгоняли из деревни Га-Малока. Операция проводилась по приказу правительства. На место действия в качестве меры предосторожности прибыли полицейские с овчарками. Впрочем, жители деревни, принадлежащие к племени бакалобенг, не думали оказывать сопротивление.

— Мы переселяемся, потому что не хотим нарушать законы, — заявил вождь бакалобенгов Келли Молете. — Но все это делается против нашего желания. Мы жили здесь больше сотни лет, а теперь нам дали три месяца на сборы и ни дня больше. Что мы можем сделать?

Жителей деревни переселяют в Деелпан, пустынный болотистый район в сорока пяти милях от Га-Малоки, где согласно декрету националистов должен быть создан хоумленд Бофутатсвана. Африканцам предстоит жить в сборных домиках из рифленого железа. За старые дома будет выплачена компенсация. Правительство утверждает, что оно ведет себя весьма щедро по отношению к бакалобенгам. «Ведь им разрешено взять на новое место какую-нибудь часть дома, помимо скарба, — объяснил мне одетый в маскировочный костюм полковник, который отвечал за операцию по переселению. — К тому же целый месяц их будут бесплатно кормить».

Срывались крыши, выдирались оконные рамы. На лицах жителей застыли скорбные маски. Берника Тхале, бессильно опустив руки, молча стояла перед своим домом, в котором она родилась и прожила всю жизнь. Дом был невелик, всего три комнатушки, но для нее он был дороже Колизея. Чтобы снести жилище Берники, много времени не потребуется. Она еще успеет выбрать, что взять с собой из обломков: ее будут перевозить к вечеру, а сейчас только полдень.

Во двор, рыча, въехал грузовик. По указанию Берники Тхале в кузов прежде всего погрузили грубо обтесанную четырехфутовую доску, из которой торчал гвоздь. К пяти часам все ее пожитки, включая клетку с цыплятами, были уложены. Оставалось лишь большое зеркало, которое Берника обеими руками крепко прижимала к груди. Грузовик, фыркнув мотором, выехал со двора. Очнувшись, Тхале осторожно положила зеркало на землю и бросилась вслед за машиной: ведь та должна была отвезти её в новую деревню! Но грузовик не остановился. Берника повернулась и медленно побрела к развалинам дома. Там она и стояла, следя за уезжающими машинами. Последняя из них правым передним колесом проехала по зеркалу, вдребезги раздавив его.

Уильям Эллис, американский журналист

Перевел с английского С. Милин

Пора полярных сияний

С Мурманском мне приходилось встречаться не однажды, возвращаясь из научных экспедиций с Новой Земли или Шпицбергена. Память сохранила вспышки маяков, свинцовые рытвины волн Кольского залива, толчею судов и разноголосицу гудков, красновато-рыжий гранитный берег... Улицы уходили в синие сопки, на которых террасами поднимались многоэтажные здания. Все это означало для нас возвращение к людям, к теплу, к дому.

Иногда морской ветер, заглянув в тундру, приносил с собой ее аромат. Там лежала земля, неведомая для меня, но неудержимо притягательная... Об этой земле известный этнограф и путешественник прошлого века Сергей Максимов писал: «С лишком двести верст бесплодной тундры, местами покрытой мхом и взбитой кочками, местами болотистой и прорезанной или чистой бойкой речкой, или светлым, как хрусталь, озером, залегли между последним северным селением на берегу Белого моря — Кандалакшею и самым дальним, которое лежит уже на берегу Северного океана. Это Кола».

Я знал, что сегодняшней жизнью своей эта «бесплодная тундра» во многом обязана науке...

Недавно мне довелось побывать на Кольском полуострове в самое трудное для живущих здесь время — в пору полярной ночи. Я познакомился с людьми, которые продолжают работу первых советских исследователей, начатую десятилетия назад.

Антенны смотрят в небо

Разумеется, работая в Арктике, я не раз наблюдал полярные сияния, и теперь перед встречей со специалистами Института полярной геофизики Кольского филиала АН СССР в Апатитах воспоминания нахлынули сами собой...

Во время зимовки на Новой Земле, где я работал в составе экспедиции по программе Международного Геофизического года (МГГ), небо почти каждую ночь дарило нам удивительные зрелища. Сияние начиналось обычно с зеленоватых фосфорических пятен, которые вскоре превращались в вереницу столбов, неторопливо пробегавших по небосводу. Потом холодное пламя обнимало все небо, и померкшие светила неожиданно как-то терялись, словно растворялись в этом огне. И еще долго бушевала фантасмагория красок — малиновых, зеленых, красных, реже желтых, иногда настолько густых, что начинал проступать коричневый оттенок. Различные цвета и оттенки в своем непрерывном движении создавали картины и эффекты, превосходящие человеческое воображение. Я часто наблюдал сияния в пути, в маршрутах, и всегда радовался им, потому что становилось ощутимо светлей в кромешной тьме полярной ночи и начинали обозначаться очертания гор и морского побережья под искрящейся пеленой снегов... Помню, что даже полярники со стажем, утратившие, как нам казалось, способность удивляться, отмечали, что мы попали в Арктику в необычную пору.

— Совершенно верно, — сказали мне в Институте полярной геофизики, — именно во время МГГ наблюдался период наибольшей солнечной активности, и это отразилось, в числе прочего, на повторяемости и интенсивности полярных сияний. И вам действительно повезло...

— Что вы считаете в своей области науки, — спросил я на правах участника этого международного научного предприятия, — наиболее важным результатом работ по программе МГГ?

— «Ауроральный овал». Оказалось, что зона наибольшей повторяемости полярных сияний является кольцом сплошного сияния, и доказали это впервые исследователи, работавшие в нашем институте. Часто говорят «овал Фельдштейна — Старкова». Вот как это выглядит из космоса...

Мой собеседник, Леонид Сергеевич Евлашин, заведующий лабораторией полярных сияний, протянул пачку снимков. Хорошая иллюстрация, подумал я, — к высказыванию одного из великих физиков: «Нет ничего наглядней хорошей теории».

— Зачем изучают сияния? — продолжал Евлашин. — Во-первых, это физика ионосферы, следовательно, связь, особенно на коротких волнах. Во-вторых, это физика космоса. Наконец, в-третьих, нас интересует физика плазмы в свободном состоянии, вне ловушек... Можно считать, что механизм этого природного явления в принципе напоминает огромную, в космических масштабах, электронную трубку, так что, с целым рядом оговорок конечно, не исключена возможность прикладного использования полярных сияний, скажем, регулирования их интенсивности...

Видимо, выражение моего лица заставило Евлашина поспешно добавить:

— Разумеется, это дело далекого будущего, пока только фантастика, хотя изучение полярных сияний — это уже самая настоящая реальность... Петр Яковлевич, — обращается он к вошедшему рослому мужчине лет сорока, — покажите товарищу в Лопарской ваше хозяйство.

— Сухоиваненко, — называет себя мой новый знакомый. — Изучаю тонкие структуры полярных сияний...

В Лопарскую я приехал вслед за Сухоиваненко. Морозным декабрьским утром, погруженным в синий сумрак, долго искал «хозяйство» Петра Яковлевича, путаясь среди диковинных антенн, натыкаясь на оттяжки, блуждая среди павильонов.

Я уже знал, что Сухоиваненко «сильный» наблюдатель и ему удавались уникальные снимки сияний тогда, когда снимать, казалось бы, было невозможно. И сейчас приятно было отмечать, как легко и свободно чувствовал себя этот крупный, даже чуточку громоздкий человек на наблюдательной площадке, среди приборов, на узких крутых лестницах. Особая, профессиональная легкость. Петр Яковлевич раздвинул крышу павильона: промороженный металл разошелся со скрипом. Круглый шар спецкамеры для фотографирования полярного сияния безмолвно смотрел в небо, покрытое плотным облачным покровом, а чуткие фотометры стерегли малейшие признаки изменения освещенности.

— А это мои спектрометры, — сказал Сухоиваненко, ласково касаясь рукой холодного металла. И я понял, сколько надежд связано у него с этими приборами.

Увы, сегодня условий для наблюдений не было. И тем не менее все приборы были готовы включиться в работу по первому сигналу исследователей, которые сторожили северные сияния здесь, в Лопарской, всю долгую полярную ночь...

Мы спустились в теплое помещение, где бородатый лаборант колдовал с аппаратурой. «Полгода из Мирного», — сказал мне с нем Петр Яковлевич. Значит, зимовал, в Антарктиде... Я уже хотел было поделиться с лаборантом воспоминаниями об Антарктиде, когда неожиданно услышал:

— А самбисты уже возвращаются...

«При чем здесь, в этой обители науки, разговор о самбистах?» — недоумевал я. Но все оказалось проще и интересней.

Возвращались советские участники эксперимента «Самбо», работавшие совместно со шведскими исследователями. В шведской Лапландии запускались шары-баллоны с научной аппаратурой, которые со струйными течениями на высотах до 30 километров медленно дрейфовали на восток, над советской территорией. Вдоль трассы полета располагались пункты наблюдений; они фиксировали поступление геофизической информации, связанной с полярными сияниями, которая потом обрабатывалась на ЭВМ. Правда, и здесь идеальной погоды, ясного неба для эксперимента как будто не было, но первые сообщения свидетельствовали об успешном выполнении замыслов исследователей.

«Кто знает, — подумал я, — пройдут годы, и, может быть, однажды эти самые люди вместе со своими зарубежными коллегами по запросу с Баффиновой Земли или острова Врангеля обычным рубильником вдруг включат этот свой ауроральный овал...»

Типичная фантазия, но, согласитесь, в этом что-то есть.

В глубь земли и в даль времен

Снова дорога. Серые сумерки и ослепительные фары встречных машин. Пожалуй, впервые за время моей поездки выдался день со сносной видимостью — можно даже разглядеть увалы сопок в порослях кривоствольной березы, плоскости заснеженных озер, каменистые скалы, скалы с россыпями гранита, дальние огоньки...

И вдруг в полярной ночи в ослепляющих лучах прожекторов возникает буровая...

В 1960 году советские ученые выдвинули проект исследования верхней мантии Земли; позднее к нему присоединилось около 50 государств. Американцы с самого начала решили направить усилия на бурение океанского дна, где толщина земной коры меньше. В нашей стране специальная комиссия под руководством академика В. И. Смирнова и члена-корреспондента АН СССР Г. И. Горбунова, возглавляющего Кольский филиал АН СССР, выбрала для бурения район древнего кристаллического щита на западе Кольского полуострова, где возраст пород на поверхности достигал 3—3,5 миллиарда лет.

В мае 1970 года на Кольской земле начался выдающийся научно-технический эксперимент по проходке сверхглубокой скважины. Одна из задач эксперимента — поиск границы гранитного и подстилающего его базальтовых слоев земной коры, той границы, о которой известно пока лишь по геофизическим данным. «Определение геологической природы проходящей здесь сейсмической границы ответит на один из кардинальных вопросов в науках о Земле», — писал академик А. В. Сидоренко.

Когда скважина достигла глубины 7263 метров — это было в 1975 году, бурение прекратилось, началась подготовка к следующему, еще более сложному этапу. Ученые подводили первые итоги: отмечали необычно быстрое повышение температуры с глубиной, присутствие в древних породах сравнительно большого количества углеводородных соединений, связанных с проявлениями жизни, изучали открытую при бурении, не выходящую на поверхность залежь медно-никелевых руд и т. п. Инженеры обдумывали техническую сторону предстоящего этапа работы.

И вот осенью прошлого года бурение возобновилось.

Семидесятиметровая вышка буровой выглядит непривычно: арматура конструкций скрыта панелями — для защиты людей и механизмов от непогоды. Гул огромного заводского цеха стоит над площадкой. Среди темных громад механизмов, переплетения трубопроводов, многочисленных переходов и лестниц-трапов людей не разглядеть... Вот автоэлеватор с глыбой подъемного устройства, окрашенного в черные и желтые полосы, только что вытянул из скважины блестящую, лоснящуюся «свечу» бурильных труб и на мгновение задержал ее на весу... Потом она снова тронулась вверх, но из темноты на нее бросилась хваткая, цепкая рука автоматического ключа и в несколько приемов с урчаньем отвинтила очередной «сустав». Звонкий грохот труб, устанавливаемых в гнезда, снова элеватор подтягивает свечу, и все повторяется сначала...

Это другая, неизвестная мне геология, которая ближе к промышленности. Все здесь — оснащение, организация, техника — от большой индустрии, и сами люди, судя по характеру и манере держаться, ближе к рабочим и инженерам, чем к геологам-полевикам. В моем «проводнике», бурмастере Федоре Алексеевиче Атарщикове, который показывает свое обширное хозяйство, «промышленная» степенность уживается с неуемным геологическим темпераментом, который то и дело выплескивается наружу в манере разговора, в жестах...

Управляется с этой техникой сравнительно малочисленная бригада. У пульта со светящимися шкалами неподвижно застыл бурильщик. Он отвечает здесь за все: спуск, подъем, извлечение керна, подачу раствора. Второй бурильщик ведет контроль за операциями. Первый помощник бурильщика занят автоматом установки свечей, он сидит на краю площадки спиной к трубам, наблюдает за ними в специальное зеркало... На площадке жесткий ритм, людям не до разговоров, и расспрашивать их сейчас не время. Уже потом, разговаривая с бурильщиками, узнал: почти у каждого стаж не менее десяти лет. Большинство прошло школу нефтяного бурения, в Сибири — Тюмень, Уренгой, Ямал...

На буровой множество помещений — от блока заготовки глинистого раствора до геофизической лаборатории с массой приборов, которых хватило бы на целый научно-исследовательский институт. В кернохранилище — серые столбики пород с красной маркировкой, с блестками слюды и белыми прожилками. Сотни ящиков-кассет вдоль стен...

И все-таки сердце буровой — центральный диспетчерский пункт. Здесь, особенно после грохота бурильной площадки, в первый момент поражает тишина. Выстроились на пультовом столе приборы. От напряжения слегка подрагивают стрелки. Сюда сходит вся рабочая информация — обороты двигателей, метры проходки, давление глинистого раствора... У стен с самописцев сползают ленты, расчерченные красной тушью. Меняются кадры на экране телевизора. Бурмастер выходит на связь то с одним, то с другим участком.

— Вот так добывается хлеб науки, — сказал Атарщиков, не отрывая взгляда от приборов.

Я вспомнил свое первое впечатление от знакомства с буровой: люди, запустив это огромное хозяйство, как будто позволили заслонить себя механизмами. Но это, конечно, неверно... Прежде всего этот эксперимент свидетельствует об уровне человеческой мысли и о наших технических возможностях. Сделанное настолько грандиозно, новая информация столь обширна, что, видимо, не один год и не один научно-исследовательский институт будет ее осваивать. «Для нас это как вы ход в космос» — говорят геологи.

Орхидеи за Полярным кругом

Все тот же синий сумрак полярной ночи, густая морозная дымка, переходящая на высоте в облачность. Встречные деревья, телеграфные столбы и провода в густом инее. Обледенелая дорога петляет по склону, проглядывают осыпи, силуэты елей. Но в непроглядном туманном месиве не разглядеть гор. Быть в Хибинах и не увидеть их — обидно...

Я торопился в Кировск, в Полярно-альпийский ботанический сад, расположенный у подножия горы Вудъяврчорр. Когда я приехал, сотрудники сада были на ученом совете.

— Пока наше руководство не освободится, я могу показать наши теплицы, — сказала мне Валентина Ивановна, экскурсовод.

После сумрачного естественного освещения яркий электрический свет теплиц буквально режет глаза, но переход от метельного холода к влажной духоте еще разительней. Зато какое буйство, какой разгул красок, какая густая, тяжелая зелень!

Вот так — один шаг, и ты из полярной ночи попадаешь в тропики...

Пожалуй, за годы, проведенные за Полярным кругом, я слишком привык обходиться без цветов и только сейчас понял, какая это потеря. Говорю об этом гостеприимному экскурсоводу, и женщина улыбается:

— А мы стараемся приучить северян к цветам, хотя кое-кто считает, что в цветах на Севере нет необходимости. Одна из задач сада — озеленение городов и поселков, а в наших условиях это не так-то просто...

Здесь на площади в 270 квадратных метров, — рассказывает экскурсовод, — собрано около пяти тысяч образцов почти 700 видов теплолюбивых растений. Одних кактусов 158 видов...

— За что же такое внимание обитателям пустынь? Уж больно несхожие условия...

— Это одно из самых популярных растений для комнатного цветоводства. Правда, на первый взгляд трудно представить, что кактус может выжить за Полярным кругом. И не только кактус... — продолжала моя собеседница.

Невольно разбегаются глаза от обилия растений: пальмы, агавы, алоэ... А вот и вполне одомашненный фикус, различные виды бегоний — все это уже воспринимается более или менее легко, даже с поправкой на градусы широты и температуру воздуха за стеклами оранжереи. Но орхидеи и знаменитый папирус, пусть не столь пышный, как на берегах Нила, — здесь, в краю полярной ночи, просто ошеломляют.

— Там, — экскурсовод ткнула ладошкой куда-то в стылую темень, — находится наш живой гербарий, состоящий из нескольких сотен видов аборигенной флоры. Мы сейчас с вами находимся в лесном поясе, причем березы здесь преобладают кривоствольные. На высоте около 400 метров начинается пояс горных тундр с кустистыми лишайниками, а уже на плато — каменистые россыпи высокогорной пустыни. Вот что входит в наши 350 гектаров, которые гораздо лучше смотреть летом. Приезжайте, покажу и расскажу...

С заместителем директора Полярно-альпийского ботанического сада, кандидатом биологических наук Геннадием Николаевичем Андреевым я встретился после окончания ученого совета.

— Валентина Ивановна Москалева, наверное, вам рассказала о городском озеленении и домашнем цветоводстве. Это, конечно, прикладные направления. Уже определен ассортимент декоративных растений для местных условий. В числе главных задач — изучение местной флоры с целью использования (а в последние годы — и защиты), обогащение аборигенной растительности путем интродукции южных видов, изучение почв, микрофлоры. Порой возникают особые задачи. Например, закрепление рыхлых отвалов, их защита от развевания ветром. Но специфика наших исследований остается неизменной: преодоление трудностей, которые ставит и перед человеком, и перед всей природой Север. Ведь мы живем у границ Арктики...

Я знал, что мой собеседник живет здесь уже 20 лет. И вдруг подумал, что главное в нашем разговоре — это не число видов и даже не научная проблематика. Я ощутил принадлежность этих людей к клану северян... А причастность — это долг, это обязанности, которые ты когда-то принял на себя и, не выполнив, не имеешь права оставить. В общем, именно это главное в любом человеке, но здесь это особенно наглядно и понятно.

Маленький музей и большая история

У входа в музей в Апатитах на постаменте стоит огромный литой колокол. Он настолько древний и его история так запутанна, что я не рискую приводить здесь ее полностью. Во всяком случае, продолжительное время он в период туманов извещал своим «зычным голосом» суда о близости опасных берегов — разумеется, это было задолго до появления первых пароходов...

Сам музей занимает несколько комнат на нижнем этаже обычного жилого дома. В первом же помещении, стены которого были обшиты тесом, мое внимание привлекли стеллажи, заполненные книгами, папками, картами.

— Это наш архив и библиотека, — со сдержанной гордостью заметил Борис Иванович Кошечкин, руководитель Северного филиала Географического общества СССР. Он раздвинул стекла стеллажей, распахнул дверцы шкафов, и я увидел книги с автографами первых советских полярных исследователей, письма, фотографии и документы, редчайшие издания отчетов зарубежных арктических экспедиций прежних лет. Признаюсь, я надолго застрял у книжных полок, вызвав понимающую улыбку хранителя этих богатств.

Рассматриваю пожелтевшие фотографии и документы... Мария Васильевна Клёнова, участница, наверное, всех довоенных рейсов первого советского научно-исследовательского судна «Персей», создатель нового направления в геологии. Один из старейших геологов Кольского филиала Академии наук СССР, теперь уже покойная Мария Алексеевна Лаврова, учитель Бориса Ивановича Кошечкина; для меня же, гляциолога, — один из самых результативных предшественников в изучении оледенения Новой Земли. Среди бумаг вижу документы, подписанные академиком Ферсманом, и вспоминаю недавнюю встречу с Гавриилом Дмитриевичем Рихтером, человеком, который стирал последние «белые пятна» с карты Кольского полуострова.

— На Кольском я впервые побывал еще в 1914 году, — рассказывал ученый. — Трое братьев решили посмотреть «край непуганых птиц», как называл такие места писатель Пришвин. И Кольский сделал меня географом... Однако вновь вернуться сюда мне удалось лишь в 1922 году. А годом раньше на Кольском работала специальная комиссия Академии наук, которая обследовала полуостров. Комиссию возглавлял президент Академии А. П. Карпинский, в составе ее были такие крупнейшие ученые, как В. Л. Комаров и А. Е. Ферсман...

О роли, которую сыграл в освоении Кольского полуострова Александр Евгеньевич, писали и будут писать еще много. Это был человек необыкновенной работоспособности. Приведу только один пример. Летом 1930 года я телеграммой был вызван для встречи с ним на станцию Зашеек. В тот самый Зашеек, где сейчас в наши дни дает ток Кольская атомная станция и вырос город энергетиков. Полевые работы были в разгаре, и на станцию я прибыл уставший, невыспавшийся, но в срок, предполагая получить устные инструкции во время стоянки поезда. Однако все вышло иначе.

Приближается поезд, и я издали вижу массивную фигуру Ферсмана, стоящего на подножке. Подбегаю и вдруг слышу: «Поехали с нами! Во время остановки некогда поговорить, а мне интересно, как у вас идут дела».

Отчет начался в вагоне. Здесь же я узнал, что Александр Евгеньевич едет на открытие Хибинской научно-исследовательской станции, из которой впоследствии вырос Кольский филиал Академии наук. До места мы добрались уже пешком. Александр Евгеньевич наравне со всеми тащил то, что нельзя было доверить «волокуше». Кстати, здоровьем он и тогда не отличался, ему было значительно труднее, чем нам, но спорить с ним было бесполезно. Едва добрались, тут же началось заседание. Нам всем пришлось с ходу, без подготовки докладывать о своих работах. У Ферсмана усталости как не бывало — заседание вел быстро, оперативно, весело... Кстати, во время коллективного ужина после открытия станции было найдено и название для нового города — Хибиногорск, а предложил его Александр Евгеньевич. Уже после смерти Кирова, поддерживавшего Ферсмана во всех делах и начинаниях, город был переименован в Кировск...

Работать с Ферсманом было удивительно интересно. Помню, осенью 1929 года я обнаружил магнитную аномалию на западном берегу Имандры. Стрелки компасов там отказывались работать. Я не геолог, но отобрал образцы и для заключения привез их в Ленинград, показал Ферсману.

— Батенька мой, да ведь это замечательное открытие, — сказал Александр Евгеньевич. — Такое сочетание ультраосновных и щелочных пород известно только в Южной Африке, где с ним связан целый комплекс ценнейших полезных ископаемых. Вот и здесь следы меди и никеля... На днях выедем на место...

На следующий год в Мончетундре работали уже две партии магнитологов и геохимиков, ну а сейчас, в наши дни, там целый комбинат...

— Гавриил Дмитриевич, — нарушил я рассказ старого ученого, — как вы оцениваете значение работ тех далеких лет для нашей современной науки?

— Было заложено самое главное — комплексный подход, при котором наука и хозяйство связаны воедино...

У Гавриила Дмитриевича Рихтера, одного из Кольских первопроходцев, завидная судьба — ему дано увидеть результаты поисков и исследований, начатых им и его коллегами в далекие и трудные годы.

Сегодняшний Кольский — это незатихающий Мурманск с его напряженным ритмом большого портового города, это апатитовые рудники Хибин и новые города — Кировок, Апатиты, Мончегорск, это филиал Академии наук СССР и атомная, электростанция, это дороги, связывающие Кольский с центром страны.

В. Корякин, фото А. Маслова. Наши специальные корреспонденты

Непотерянное поколение

Обманутые

Хмурым ранним утром я увидел их на улице Оберлендер Уфер, в Кёльне, на берегу Рейна. Их было двенадцать, и они были прикованы цепями к гранитной колоннаде Дворца западногерманской индустрии. Некоторые из юношей и девушек стояли, другие сидели на каменных ступенях. Моросил дождь, над городом висел смог, с Рейна доносились далекие гудки буксиров, сквозь ограду скверов прорывался шум улиц. Подобно чудовищу со множеством немигающих глаз, смотрел на мир «Дворец боссов»: стекла его окон тонированы под золото, и весь он — с широким фасадом и гранитным порталом — излучает могущество и высокомерие. Клерки вращали сверкающий стеклянный турникет. У подъезда останавливались черные лимузины. Полицейские в кожаных куртках с портативными рациями в руках прохаживались в сквере, бросая подозрительные взгляды на двенадцать молодых людей. Казалось, тем бояться нечего: они сами обрекли себя на неподвижность, собственноручно приковавшись к граниту. Но почему-то торопливо пробегают мимо господа в шляпах, которые только что с солидной медлительностью вылезали из лимузинов. Почему-то швейцар, весь в галунах, как опереточный генерал, нетерпеливо переминается с ноги на ногу — не знает, что делать: то ли бушевать, то ли «сохранить лицо». Почему-то неловко обитателям этого надменного «Дворца боссов» — словно на светский раут прорвались непрошеные гости: кучера в пыльных сапогах и мастеровые в кожаных фартуках...

Двенадцать молодых людей, закованных в цепи, объявили голодовку. Они голодают из протеста, чтобы обратить внимание на себя и на четыреста тысяч других юношей и девушек в Федеративной Республике, которым «свободное общество» не дало самой нужной им свободы — получить профессию и трудиться.

Я подхожу к ним: они бодрятся, стараются шутить, но сказывается длинная холодная ночь, которую молодые люди провели на каменных ступенях. Сколько дней они уже не ели? «Два дня, — отвечает кто-то, — и еще долго не будем есть, пока о нас не напишут газеты, пока над положением западногерманской молодежи не задумаются в «верхах».

...Корнелия Крон, восемнадцати лет, из Гамбурга. Вольфганг Шиллинг, двадцати лет, из Вальдорфа. Кристиан Тайс, двадцати одного года, из Гауновера. Петер Фогель, двадцати двух лет, из Эссена. Рудольф Екегль, двадцати лет, из Бад-Фильбеля... Я продолжаю знакомиться и вижу: география Федеративной Республики помножена здесь на безысходность. И на севере, на берегах Балтийского моря, и на юге, в предгорьях Швабского Альба, и на востоке, у холмов Гарца, и на западе, среди долин Эйфеля, — повсюду молодым людям пришлось узнать горькую истину: в них, полных сил, надежд и готовности трудиться, буржуазное общество не нуждается.

На Рудольфе Екеле брезентовая куртка, под ней — застиранная майка, на руках — теплые вязаные перчатки: ночью холодно. На первых порах, рассказывает он, когда только-только окончил школу, ему повезло — получил место ученика в химическом концерне «Хёхст» во Франкфурте-на-Майне.

— За местом ученика охотятся ежегодно тысячи, — говорит Рудольф, — и лишь немногим удается его получить. Когда же я проучился полтора года и мне выдали документ, подтверждающий мою новую специальность, то вместе с ним «выдали» и... безработицу. В концерн «Хёхст» меня не взяли. Я стал обивать пороги других химических предприятий. И везде получал один ответ: «Для вас у нас ничего нет». Так прошло два года. Хорошо еще, что родители помогают. А что дальше? У нас много, очень много болтают о гражданских правах, но это лишь разговоры — никакими правами мы не обладаем...

Кристиану Тайсу «повезло» еще меньше. Вот уже который год он пытается найти место ученика. От одной фирмы бежит к другой, пишет многочисленные заявления и, конечно, давно поставил крест на желанной профессии эколога — теперь он готов делать все, что угодно. Стать, например, садовником. Или кельнером. Или электриком, Или дояром. Или... «Да что распространяться, — хмурится он, — любая работа хороша, если ее иметь. Но отовсюду слышится: «Мы больше не берем учеников... Рабочие руки нам не нужны... Приходите через год-другой...»

Корнелия Крон приехала в Кёльн с берегов Нильской бухты. Пока еще она учится в десятом классе реальной школы. За плечами этой черноглазой маленькой девушки острая схватка с местным политиком — христианским демократом Отто Бернгардом, депутатом ландтага земли Шлезвиг-Гольштейн. Депутат, оказывается, имел неосторожность провозгласить, что, мол, каждый ученик в его земле сможет после окончания школы (поступить в профессиональное училище. Корнелия объявила во всеуслышание, что это ложь. Местная газета «Моргенпост» поведала читателям ее историю — в течение многих месяцев, задолго до школьных экзаменов, Корнелия стала искать себе место ученицы, побывала в двадцати двух фирмах, и повсюду ее встречали отказом. Наконец, ей предложили поискать место за пределами Киля, назвали даже адрес некой фирмы, а там оказалось, что на два свободных места ученика претендуют 79 выпускников.

Корнелия решила пойти в атаку. Она опубликовала открытое письмо депутату ландтага Берн-гарду, в котором потребовала: «Отцы земли» обязаны позаботиться о том, чтобы молодые люди, покидающие среднюю школу, могли приобрести квалификацию!» Под ее письмом подписались двести юношей и девушек. В довершение всего Корнелия предложила депутату: «Давайте устроим публичную дискуссию. Принесите с собой список незанятых ученических мест, о которых вы так много говорите, а я приведу с собой моих сверстников, желающих эти места получить!»

— Ну и что же дальше, — спрашиваю Корнелию, — чем кончилось дело?

— А ничем! Депутат не пожелал со мной дискутировать. Впрочем, и сказать ему, в сущности, было нечего...

Я смотрю на Корнелию: худенькая бледная девушка в легком пальто, для которой голодовка наверняка не самое полезное времяпрепровождение. Едва став взрослой, она уже вынуждена вести тяжелую жизненную борьбу.

«Обмануты!» — это жесткое слово все чаще срывается с уст молодых людей.

— Нас обманула школа, у нас украли время, — говорит девятнадцатилетняя Корнелия Воннерт, живущая в верхнебаварском городе Вайльхайме. Карл Рох, двадцати семи лет, вторит ей: и он обкраден — хотел стать педагогом, выдержал все экзамены, но работы не получил, а виновны в этом, по его словам, «экономический кризис и общественная система».

Бывает и так: старшеклассник заблаговременно находит себе место ученика, чтобы после школы не очутиться на улице. Называется это «быть принятым на пробу», конечно, без пфеннига вознаграждения. Предприниматели на этом наживаются, а школьники, еще не успев расстаться с партой, становятся объектами жестокой эксплуатации. Недаром председатель дюссельдорфской организации западногерманских профсоюзов Гайнц Райман характеризует «черную работу» школьников как «современную торговлю рабами», как грубое нарушение закона об охране труда молодежи. Он называет это «совершенно бессовестным способом наживаться на затруднениях родителей и учеников». И он, конечно, прав.

В глубь водоворота

На Хохештрассе, в торговом квартале Кёльна, двое юношей рисуют цветными мелками на тротуаре картинки из Священного писания, положив рядом опрокинутую шляпу. Кое-кто из прохожих останавливается поглядеть, другие проходят мимо. Мало обращают внимания и на двух молодых людей, исполняющих популярную мелодию: один играет на скрипке, другой — на губной гармошке. Они притопывают ногами (к башмакам прикреплены колокольчики), а «гармонист» сверх того левой рукой приводит в движение рычаг, который соединен с барабаном, висящим за спиной. Оркестр! Но виртуозы остаются непризнанными. Не признаны и уличные акробаты, показывающие свое искусство на каменных плитах широкого тротуара, — при любой погоде, даже в дождь и слякоть, лишь бы кто-нибудь бросил несколько монеток в лежащую рядом кепку. Не бросают...

Западногерманский социолог М. Либель приводит в своей книге высказывания двадцатитрехлетнего безработного. «С одной стороны, — говорит он, — нас называют бездельниками, бродягами и еще бог весть кем. С другой стороны, если ты стараешься получить работу, тебе ее не дают... Но в качестве безработного ты сам собой недоволен. Ты попадаешь в водоворот и не замечаешь, как он все больше засасывает тебя в глубину. Этот водоворот с каждым днем становится все глубже. И чем он глубже, тем труднее из него выбраться. Ты от всех зависишь. А в какой-то степени уже и сам себе не кажешься человеком. И общество автоматически не принимает тебя всерьез. Тебя презирают, и поскольку, ты это чувствуешь, ты сам себе противен. Ведь каждый человек хочет, чтобы его принимали всерьез».

Еще одна цитата — на этот раз из западногерманской прессы: «Гражданская смелость становится редким явлением. Как утверждает секретарь Объединения немецких профсоюзов по делам молодежи Вальтер Хаас, на предприятиях Западной Германии молодые люди не столь часто, как прежде, отстаивают свои права, хотя служба надзора повсюду отмечает, что сейчас предприятия нарушают законы намного активнее, чем в прошлые годы. Молодые люди все реже требуют полагающийся им отпуск, реже выдвигают свои кандидатуры на выборах представителей молодежи. Это подтверждает и секретарь по делам молодежи баварского отделения западногерманских профсоюзов Райнхарт Аутольни. «Даже самые юные рабочие знают, — говорит он, — что сохранение полученного с таким трудом рабочего или учебного места зависит не от их успехов, а от их примерного поведения». По словам Аутольни, «они просто боятся... Наряду с приспособленчеством ширится сверхприспособленчество, наряду со страхом — чрезмерный страх. Многие молодые люди ставят свою подпись под какой-либо петицией лишь в том случае, если уже есть не менее ста подписей».

А известный западногерманский психиатр Райнхард Лемп в одной из своих работ приходит к выводу, что в годы экономического спада в душах молодежи происходит весьма опасный процесс: рост страха перед будущим приводит к пессимизму и депрессии. Наиболее слабые, спасаясь от суровой действительности, становятся наркоманами или самоубийцами.

И действительно: число самоубийств среди западногерманской молодежи с 1970 года почти удвоилось, в возрастной группе до 25 лет это число растет в три раза быстрее, чем в среднем по всем возрастным группам, вместе взятым. На каждые 100 тысяч молодых западных немцев больше 15 человек добровольно лишают себя жизни.

Четыреста тысяч безработных насчитывается в Федеративной Республике, в развитых капиталистических странах (включая США и Японию) их — многие миллионы. И эта армия одетых в застиранные джинсы молодых людей, не знающих, куда себя деть, продолжает расти. «Рядовые» армии безработных уже получили от буржуазной прессы оскорбительные клички. Одних называют «чистильщиками дверных ручек» за то, что они в поисках работы вынуждены обивать пороги фирм и учреждений. Других дразнят «городскими индейцами» за то, что у них нет крыши над головой и им приходится ночевать на скамейках в парках.

И здесь возникает еще одна опасность: правые экстремисты, неофашисты воспринимают безработицу среди молодежи как манну небесную, как дар судьбы. Деклассированные юноши и девушки становятся добычей безжалостных вербовщиков из реакционных организаций. Их заманивают в новые штурмовые отряды, пытаются увлечь реликвиями сгинувшего режима — от железных касок до эсэсовских эмблем. Им показывают на экранах фильмы вроде «Карьеры Гитлера», насыщенные ядом нацизма и милитаризма. Для них издают специальную прессу, которая на словах хочет лишь «внести ясность в германское прошлое», «объяснить его» молодому поколению, а на деле отравляет и губит души...

...На многолюдной Нойенхауз-штрассе около ратуши в Мюнхене два молодых парня распространяют брошюрки. Цель — привлечь желающих в секту «свидетелей Иеговы». Один из них слесарь, другой — электромонтер, оба безработные. Мимо течет равнодушная толпа, и юноши лишь изредка робко приглашают кого-нибудь из прохожих купить брошюру.

— Во что вы верите? — спросил я, подходя к ним. — И почему вы стали «свидетелями Иеговы»?

Электромонтер ответил:

— Потому что я хочу, чтобы рай ждал меня не на том свете, а здесь, на этом. Когда я потерял работу, секта была единственной организацией, которая утешила меня, что-то обещала.

— Как вы представляете себе рай на земле?

— Очень просто: не должно быть ни богатых, ни бедных, и все люди обязаны подчиниться высшей силе, которая наведет повсюду порядок.

— Как же вы хотите этого добиться? Думаете ли вы, что богатые добровольно отдадут власть этой «высшей силе»?

— Надо с ними по-хорошему поговорить, убедить их...

— Но ведь вы даже не смогли убедить своего хозяина, чтобы он вас не увольнял, — заметил я. — Неужели он так просто расстанется со своей властью?

Юноша долго смотрел на толпу и молчал. Потом повернулся ко мне и тихо молвил:

— Вы, наверное, красный...

На этом разговор кончился.

Желтые плащи

...Они идут плотной шеренгой, взявшись за руки, и на их транспарантах, многократно продырявленных, чтобы сопротивление ветра не было столь сильным, написаны призывы к борьбе за права человека. Они шагают по улицам городов и собираются на митинги на старинных и новых площадях. Бестрепетно встречают они грозные броневики и когорты полицейских в белых шлемах, оснащенных пластиковыми щитами и «химическими дубинками» (1 «Химические дубинки» — баллончики со сжатым газом — хлорацетоном. Применение этого газа против демонстрантов вызывает у людей заболевания глаз, ожоги кожи. Есть мнение, что хлорацетон обладает канцерогенным действием.) — плодом изощренной американской полицейской мысли, импортированным в ФРГ. Но все чаще эта машина насилия, сработанная во всем блеске новейшей техники, буксует перед юношами и девушками, единственное оружие коих — боевой дух справедливости. Желтые клеенчатые плащи на плечах юношей и девушек — самые дешевые из тех, что здесь принято носить, — стали своего рода негласной униформой для борющегося молодого поколения. Их так и называют: отряды «желтых плащей».

Безработица не единственное оружие в арсенале правых. Они пытаются лишить юношей и девушек не только возможности трудиться, но и возможности думать. Пожалуй, никто так не страдает от охоты на инакомыслящих, связанной с «указом о радикалах», как молодые люди. Тот из них, кто хочет поступить на государственную службу, но не выдержал унизительной проверки политической благонадежности, получает волчий билет. Достаточно быть членом прогрессивной молодежной организации, молодым коммунистом, достаточно высказаться вслух против произвола властей или выразить интерес к марксистско-ленинской науке, достаточно просто-напросто посетить с туристской целью ГДР, как это сделал молодой учитель — теперь уже бывший — Клаус Штайн, — и незримый судья тут же выносит свой вердикт. По официальным данным, более трех тысяч молодых западных немцев стали жертвами «указа о радикалах». Под «радикалами» разумеются, конечно же, лишь «левые вольнодумцы». К неофашистским молодчикам, свившим себе гнездо едва ли не в каждом крупном западногерманском городе, «указ» не относится. Считается, что каждый может думать, что хочет. Но не все могут сказать то, что думают.

Не один год тянулось дело Сильвии Гингольд — молодой учительницы, которую суд приговорил к бездеятельности, запретив ей заниматься любимым делом только потому, что Сильвия — член Германской коммунистической партии. Но молодая учительница и ее друзья не прекратили борьбу. Они решительно вступили в схватку с «охотниками за ведьмами» и добились нового судебного процесса, чтобы еще раз показать общественности дикость и мракобесие «указа о радикалах». Сильвия появлялась на экранах телевизоров. Ее имя стало нарицательным для обозначения борьбы за гражданские права. Наконец, в мае прошлого года суд отменил решение по делу Гингольд. Увы, на этом преследование учительницы не кончилось. Ей предъявили новое обвинение — в «политической неблагонадежности». Повод — включение кандидатуры С. Гингольд в список кандидатов от ГКП на выборах в бундестаг в октябре 1976 года. И вот три месяца назад административный суд в городе Касселе, несмотря на многочисленные протесты общественности, вынес новый вердикт, на этот раз окончательный: запрет на профессию!

В Бойле, одном из районов Большого Бонна, я познакомился с молодой женщиной Сузанной Роде, тоже учительницей, которая рассказала мне о своих хождениях по мукам и о своей борьбе. Мы сидели в ее маленькой квартире, на столе дымились чашки кофе, и муж Сузанны, белокурый великан, внимательно прислушивался к разговору, временами дополняя рассказ жены теми или другими подробностями.

Сузанна родилась в правительственном квартале рейнской столицы. Каталась на роликовых коньках у бундесхауза — здание парламента. Ее отчий дом стоял близ парка, где любили прогуливаться министры. Семья слыла добропорядочной: отец, архитектор, был известен солидными проектами и солидной жизнью. Сузанна без труда поступила в Боннский педагогический институт. Окончила курс с хорошими отметками. Была послана на практику в среднюю школу. А когда практика окончилась, ее пригласили в Кёльн, в местное ведомство народного образования. Сузанна вспоминает:

— Полная радужных надежд, я шла на прием к муниципальному советнику. Но он окатил меня ушатом холодной воды: пока, мол, нет свидетельства о вашей благонадежности, мы не можем предоставить вам работу.

Свидетельства такого нет и по сей день. Почему? Прежде всего потому, что Сузанна имела смелость выступить на одном из митингов в Дюссельдорфе, где обсуждался вопрос о плачевном положении иностранных рабочих в Федеративной Республике. Она потребовала на митинге большего внимания к детям «гастарбайтеров», которые в развитой индустриальной стране нередко остаются безграмотными и, уж во всяком случае, малограмотными. Сузанна имела также смелость заниматься общественной деятельностью в боннской организации Германской коммунистической партии.

Сузанна Роде не сдается. Она старается использовать все пути, в том числе и юридические, чтобы отстоять право молодых специалистов на государственную службу. Такова эта хрупкая и вместе с тем сильная молодая женщина с тихим голосом и большими удивленными глазами. Когда я с ней познакомился, то, признаться, подумал: может ли она найти в себе энергию для борьбы? Но однажды я увидел ее в желтом клеенчатом плаще. Она шла, упрямо наклонив голову, шла навстречу ветру и дождю, а впереди грозно сверкнули пластиковые щиты и белые шлемы полицейских. Она продолжала идти...

«Потерянное поколение». Такой термин был в ходу на Западе в двадцатые годы: имелись в виду молодые люди, которые уцелели в окопах первой мировой войны, но так и не нашли себе места в буржуазном обществе. Разумеется, далеко не все «потерялись». Лучшие из них обрели бессмертие: Гвадалахара, Мадрид, маки во Франции, Сопротивление в Италии и Бельгии, героическое антифашистское подполье в «третьем рейхе» говорят сами за себя. С тех пор мир во многом изменился. Иным стало и новое «потерянное поколение». Но его драма не менее глубока, а душевные раны болезненны. Но и сейчас лучшие юноши и девушки, подобно «двенадцати прикованным», подобно «желтым плащам», не дают себя «потерять». По всей Федеративной Республике— в Дюссельдорфе, Дуйсбурге, Киле, Ахене, Ганновере и многих других городах — проходят демонстрации безработной молодежи под лозунгом: «Мы требуем права на труд». В ноябре этого года в Ольденбурге предполагается провести международную конференцию «За соблюдение прав человека в ФРГ — против запрета на профессии». Прогрессивная молодежь Западной Германии не сдается — она борется...

Е. Николаев

Бонн

Самая заоблачная дорога

Железнодорожных линий в Перу насчитывается не более десятка: одни — узкоколейные, длиной 50—60 километров, другие — с нормальной колеей, разветвленные, протяженностью в сотни километров. Однако единой железнодорожной сети в Перу нет, и ни одна магистраль не пересекает страну с севера на юг или с востока на запад.

Причин здесь несколько. Не хватает средств на расширение железнодорожной сети, медленно растет парк локомотивов и вагонов. В северо-восточном департаменте Лорето простирается амазонская сельва, где сама мысль о просеках, насыпях и укладке шпал кажется абсурдной. Но самое главное препятствие — Анды. Могучие хребты Западной Кордильеры отделяют узкую полоску Тихоокеанского побережья от восточных районов страны. Неприступные «пяти»- и «шеститысячники», глубочайшие ущелья, казалось бы, навеки наложили запрет на трансперуанское рельсовое сообщение.

И тем не менее Перу держит своеобразный рекорд по части железнодорожного строительства — здесь лежит самая высокогорная в мире железная дорога.

Магистраль начинается в Лиме. Очень скоро рельсы забираются в горы, а в городе Ороя путь раздваивается: одна ветка уходит на юг к городу Уанкавелика, вторая бежит на север и заканчивается в селении Гойльярискисга. «Заоблачных» железных дорог в мире, пожалуй, не так уж много, но равных этой нет нигде: большая часть пути пролегает выше четырех тысяч метров, а наивысшая точка находится и вовсе на «альпинистской» высоте — 4817 метров над уровнем моря.

Дорога построена примерно 100 лет назад, с тех пор инженерные сооружения и металлические конструкции не раз приходилось обновлять. А этих сооружений и конструкций на всем протяжении пути — изрядное количество: 677 туннелей и 62 моста насчитает пассажир, если пожелает проехать «самой заоблачной» по всему маршруту.

...Туннель — мост — карниз над ущельем... Туннель — мост — карниз... И так без конца. Впрочем, однообразие лишь кажущееся. Скучать на этой дороге не приходится. Доказательством тому служит название одного из перевалов — «Адский» (кстати, все туннели и перевалы имеют свои имена). На высоте 3200 метров поезд вонзается в длиннющий трехкилометровый туннель, а вылетев из него, тут же оказывается на ажурном мосту, повисшем над невообразимой пропастью. Вниз лучше не смотреть. Да и по сторонам тоже: грозные вершины, кажется, готовы сомкнуться над составом.

Никакой предварительной подготовки пассажиры не проходят. Кислородные подушки и транквилизаторы также не полагаются. Да и зачем? Всего-навсего обычная железная дорога. Разве что лежит она выше иных авиационных трасс...

Л. Глебов

Диадема царицы Амаги?

Победив амазонок в сражении на реке Фермодонте, эллинские воины на трех кораблях вместе с пленницами отплыли на родину. Но в море амазонки перебили своих победителей, а так как воительницы не знали искусства мореходства, то корабли стали неуправляемыми, и ветры и течения выбросили их на побережье Меотийского озера, где обитали свободные скифы. И от союза амазонок и скифов появились могущественные племена савроматов, управляемые женщинами-воинами... Сообщения античных авторов о савроматах, или сарматах, перестали быть только исторической легендой лишь в конце XIX века, когда русские археологи в курганах, расположенных в тех землях, где античные авторы помещали племена сыновей амазонок, открыли женские погребения с боевым оружием.

Судя по всему, первые сарматские племена образовались примерно в VIII—VII веках до нашей эры в степях восточнее Дона в Заволжье и южном Приуралье. Затем сарматы начали проникать в степи Причерноморья, где безраздельно властвовали скифы. И в конце концов сарматы, как пишет древнегреческий историк Диодор Сицилийский, «опустошив значительную часть Скифии и поголовно истребляя побежденных, превратили большую часть Скифии в пустыню». Подобные свидетельства нашли археологическое подтверждение. Но некоторые античные авторы писали, что сарматские племена, громя скифов, заняли степи крымского побережья Присивашья... И вот здесь-то, в Крыму, свидетельства античных авторов археологического подтверждения не получили...

В 60-х годах было начато строительство Северо-Крымского канала — одной из крупнейших ирригационных систем в Европе. Одновременно была создана и наша Северо-Крымская экспедиция, задача которой — тщательное археологическое исследование той территории, которая попадает в зону действия канала. За прошедшее десятилетие экспедицией были раскопаны десятки курганов и сотни погребений. Изучены стоянки каменного века, поселения и могильники эпохи меди, бронзы, железного века. Собрана большая коллекция скифских древностей. А вот значительных сарматских памятников не было — только лишь несколько бедных погребений, каменное изваяние, вот, пожалуй, и все.

...Близ Нижнегорска издавна высился огромный — восьмиметровой высоты и диаметром в восемьдесят метров — Ногайчинский курган. Среди местных жителей о нем издавна ходят легенды о бесчисленных сокровищах, скрытых в нем, о белом коне, появляющемся иногда по ночам. И вот, когда воды канала должны были оросить до сих пор безжизненное поле, на котором стоит курган, мы и приступили к его раскопкам. Десять дней от зари до зари бригада скреперистов, выделенных нам строителями, срезала рукотворную гору.

Одиннадцатый день. Конец дня и рабочей недели. С севера неожиданно прорывается резкий, холодный ветер — он рвет разрыхленную землю, песок бьет в глаза, забивается под одежду, хрустит на зубах. Два часа до конца работы. Всего лишь два часа — и, смыв с себя «пыль веков», можно будет отдохнуть от грохота дизелей, напряженного наблюдения за обнажающейся под ножами скреперов стратиграфией кургана, порывов осточертевшего ветра. И вдруг в свежем срезе почвы — венчик глиняного сосуда.

Техника немедленно переводится на другую половину кургана — здесь же пошли в ход ножи, совки, кисточки... Еще один глиняный сосуд. Сверкнула золотая бляшка. Вторая. Третья. И через несколько минут ясно — перед нами, судя по всему, неграбленое погребение. Но надвигается ночь, мечется ветер, да и в довершение всего начинает накрапывать дождь.

Невесть как о находках узнали строители и жители соседних сел — не обращая внимания на непогоду, стоят, смотрят, как все явственней и явственней «проявляется» уникальное по богатству погребального инвентаря древнее захоронение женщины.

...Золотая налобная повязка — диадема и массивная, 900-граммовая, гривна из кованой золотой проволоки. На ее концах — грифоны, мифологические крылатые чудовища с львиными туловищами и орлиными головами. На груди погребенной — золотая брошь, на руках и ногах браслеты. Кисти рук покоились в серебряных чашах. Бронзовое зеркало. Следы деревянной шкатулки, в которой лежали золотые перстни, флаконы для благовоний, бусы, застежка из горного хрусталя в виде дельфина, остатки деревянного саркофага.

Большинство найденных изделий украшены драгоценными камнями — изумрудом, гранатом, хризолитом, цитрином, яшмой, сапфиром, янтарем, сердоликом, агатом. Как считает геолог В. Супрычев, хризолит-оливин привезен с острова Забергет в Красном море, агат из Малой Азии (Лидия), сердоликовый оникс из Йемена, изумруд и сапфиры из Египта, шпинель, или гранат, вероятно, с Востока, а жемчуг, которым украшены браслеты, не исключено, из Персидского залива. А вот кулон из агатовой яшмы, встречающейся только в Крыму.

Основная работа по тщательному научному изучению драгоценностей Ногайчинского кургана еще впереди, но уже сейчас ясно, что по своему происхождению их можно разделить на три большие группы: вещи собственно сарматского производства, изделия, изготовленные по заказам и вкусам сарматской аристократии в мастерских Боспорского царства или других античных центров Северного Причерноморья, и изделия как бы «импортного» (производства, попавшие к сарматам в качестве военной добычи, подарков, предметов торговли.

Конечно же, такой уникальный по богатству и размерам курган не мог быть воздвигнут над погребением обычной женщины. Все — и гривна, и налобное украшение (символы высокого достоинства), и положение рук в серебряных сосудах, как бы подчеркивающее знатность погребенной, и, наконец, само обилие украшений из золота и драгоценных камней общим весом более двух килограммов — дает основание считать, что перед нами захоронение царицы или жрицы, жившей где-то в пределах конца II века до нашей эры — I веке нашей эры.

Вряд ли когда-нибудь можно будет точно установить, чьи именно останки скрывал Ногайчин-ский курган. Но обращает на себя внимание одно любопытное и интригующее совпадение с письменными источниками.

У античного писателя Полиэна, жившего во II веке до нашей эры, есть такой рассказ.

...У царя сарматов Мидоссака была жена по имени Амага — женщина умная и воинственная. Сам Мидоссак все свое время отдавал разгулам и пьянству, и Амага сама чинила суд и расправу, отражала набеги врагов. Слава о ней разнеслась по всей Скифии, так что жившие на Таврическом полуострове херсонеситы, обижаемые царем соседних скифов, попросили ее принять их в число союзников. Сначала Амага послала скифскому царю приказание прекратить свои набеги на Херсонес, когда же он не послушался, она выбрала 120 человек, сильных душою и телом, дала каждому по три лошади и, проскакав с ними в одни сутки 1200 стадий (190—220 километров), внезапно явилась ко двору царя и перебила всех стражей, стоявших у ворот. Скифы пришли в смятение от неожиданности и вообразили, что нападающих не столько, сколько они видели, а гораздо больше. Амага же, ворвавшись с отрядом во дворец, убила царя и бывших с ним родственников и друзей, страну отдала херсонесцам, а царскую власть вручила сыну убитого, приказав ему править справедливо и, помня печальную кончину отца, не трогать эллинов и варваров.

Как считают некоторые исследователи, эти события происходили в 165—145 годах до нашей эры.

Именно в это время и был насыпан «наш» курган — самый богатый из всех раскрытых на территории Северного Причерноморья сарматских курганов. И на той же земле, где правила царица Амага...

А. Щепинский, начальник Северо-Крымской экспедиции Института археологии АН УССР

Льды не страшны каноэ

Квебек непохож ни на одну из остальных девяти провинций и двух территорий, составляющих конфедерацию под названием Канада. И дело вовсе не в том, что он занимает второе место в стране по уровню экономического развития и первое по мощности электростанций и производству алюминия.

Куда важнее, с точки зрения квебекцев, что ни морозы и метели, ни превратности судьбы не охладили галльский темперамент, унаследованный от предков. И лучшим свидетельством этому, опять же по мнению квебекцев, может служить число различных празднеств и фестивалей: в год их набирается целых 230! Чему только они не посвящаются: поэзии и изобразительному искусству, треске и сельди, народным французским песням и современному джазу, клубнике и яблочному сидру. Но ничто не может сравниться с гонками каноэ на реке Св. Лаврентия во время традиционного зимнего фестиваля, который длится целый месяц и заканчивается за две недели до поста.

Правила соревнований достаточно просты: команда, которая сумеет первой пересечь туда и обратно реку Св. Лаврентия у городка Леви, неподалеку от Квебека, считается победительницей. На первый взгляд задача не столь уж трудная для пяти опытных гребцов, составляющих экипаж каноэ, ибо ширина реки в этом месте всего три четверти мили. Но, как полушутя-полусерьезно утверждают квебекцы, главное вовсе не в том, чтобы занять призовое место: возвращение к месту старта уже само по себе вполне заслуженная награда для спортсменов. Ведь в феврале, когда проводятся соревнования, 20-градусные морозы одевают реку Св. Лаврентия ледяным панцирем. И только посредине в результате совместных усилий океанских судов, поднимающихся к Монреалю, и прилива, дважды в сутки достигающего 6-футовой отметки, остается некое подобие чистой воды, по серо-свинцовой поверхности которой стремительно плывут большие льдины. Каноистам же во время соревнований, помимо этого адского крошева, нужно еще четыре раза преодолеть полосу берегового припая!..

— «Только сумасшедший может по собственному желанию ввязываться в такую авантюру», — заметил стоявший чуть в стороне толстяк, поглядывая в мою сторону. Судя по количеству фото- и киноаппаратов, это был приезжий американский турист, — рассказывает журналист Ник Карас. — Я демонстративно отвернулся, сделав вид, что поглощен наблюдением за тем, как Франсуа Лачанс и три его брата готовят каноэ. Мишенью же столь нелестных высказываний я стал потому, что упросил Лачанса взять меня в состав его экипажа на тренировку.

Правда, Франсуа настоял, чтобы я сначала выступил в роли балласта, сидя, по возможности, неподвижно на дне каноэ.

— Если душа не уйдет в пятки, на обратном пути доверю тебе весло, — пообещал капитан.

Стартовой площадкой служил крутой, покрытый снегом береговой откос у лодочного затона. Для победы в соревнованиях нужны прежде всего скорость и физическая сила. Плюс мастерство капитана-рулевого.

Едва я устроился на дне каноэ и покрепче ухватился за борта, как почувствовал, что стремительно несусь куда-то вниз и вперед. Оказывается, пока я внутренне готовился к предстоящему испытанию, Лачанс дал сигнал к старту, и теперь все четверо, схватившись за планширы, гигантскими прыжками мчались по склону. Сильнейший удар, от которого лодка, казалось бы, должна разлететься вдребезги, свидетельствовал о том, что со снега мы перешли на лед.

Не снижая скорости, каноэ на своем металлическом киле, словно сани с одним полозом, заскользило к выходу из затона. Только теперь я по достоинству оценил необычную обувь гребцов — высокие сапоги со стальными шипами на подошве, которые позволяли им бежать по льду с такой же легкостью, как если бы это была дорожка стадиона. Чувствовалось, что местами ледяной покров прогибается под тяжестью 22-футового каноэ и пятерых здоровенных мужчин. Но прежде чем он успевал треснуть, мы были уже далеко впереди.

Мелькнул выход из затона, чуть ли не мгновенно пронеслась полоса берегового припая, и вот уже под носом лодки захрустела тонкая ледяная кромка у чистой воды. В ту же секунду первая пара гребцов, тащившая каноэ за нос, каким-то немыслимым обратным кульбитом прыгнула в лодку и тут же — не пойму, как это им удалось! — очутилась на своих местах с веслами в руках. Не успели они сделать один гребок, как к ним присоединилась и вторая пара на корме.

Каноэ с сухим шелестом рассекало воду, и сквозь обшивку явственно ощущалось мелкое ледяное крошево, царапающее борта. Время от времени Франсуа оборачивался, чтобы проверить мое самочувствие, и я старался храбро улыбаться, встречая его взгляд. Впрочем, у меня действительно не было страха. Ведь экипаж Лачанса по праву считается одним из лучших на реке Св. Лаврентия. Деды, отцы и дяди этой четверки на протяжении многих лет выходили победителями в традиционных гонках. Молодое же поколение Лачансов пока дважды довольствовалось вторыми местами.

Через полчаса, когда гребцы немного устали, мы причалили для передышки к большой льдине. Влекомая приливом, она, словно могучий танк, неудержимо шла напролом сквозь шугу против течения в сторону Монреаля.

— Что ж, если не боишься, можешь попробовать поработать веслом, — предложил Франсуа.

— Конечно, нет... — обрадовался я. — В том смысле, что не боюсь, — поспешил исправить я свою ошибку, заметив улыбки на лицах Лачансов.

Десятифутовое весло, вытесанное из ели, оказалось довольно тяжелым, и мне, отнюдь не новичку в гребле, управляться с ним было трудновато. Правда, по сравнению с обычными веслами у него имелось одно большое преимущество: упираясь в льдины, оно упруго гнулось, посылая лодку вперед, но не ломалось. Едва только я приноровился к нему и вошел в общий ритм, как в голове мелькнула предательская мысль: да ведь у нас же в каноэ нет ни одного спасательного жилета! А что, если... В высоких охотничьих сапогах при таком морозе больше нескольких минут на плаву не продержишься...

— Прыгай! — прервала мои грустные размышления резкая команда капитана.

Я и не заметил, что каноэ наполовину находится уже на льдине и первая пара гребцов на носу рывками тащит его вперед.

Вслед за ними выпрыгнули и мы с напарником. Вцепившись обеими руками в планшир, я изо всех сил отталкивался ото льда, но тем не менее было такое ощущение, что сама лодка тащит меня вперед. Внезапно я почувствовал, что твердая опора начинает уходить из-под ног. И тут же сквозь пот, заливавший глаза, увидел, как носовые гребцы легко, словно играючи, перемахнули через борта в каноэ. Для подобных акробатических трюков сил у меня уже не хватало, и я просто кулем перевалился через планшир, запутавшись на дне между весел...

Зимние гонки на каноэ через реку Св. Лаврентия многие — за исключением, конечно же, самих квебекцев — склонны считать бессмысленным, а главное, слишком рискованным сумасбродством. А между тем это настоящий народный вид спорта, присущий только канадской провинции Квебек. Причем появился он отнюдь не потому, что есть люди, которым нравится щекотать нервы игрой со смертью. Гонки каноэ — это своего рода спортивное продолжение тех жестких требований, что выдвинула сама жизнь. Ниже города Квебек начинается 400-километровый эстуарий реки Св. Лаврентия, шириной до пятидесяти километров, с не одним десятком островов. Французские колонисты быстро заселили острова и прилегающую к реке местность. Летом лодки служили надежным средством сообщения. С наступлением же зимы они были практически отрезаны от внешнего мира: в период ледостава, с декабря по апрель, река оказывалась забита ледяным месивом, преодолеть которое пешком невозможно.

Когда у колонистов, живших на островах, кончались припасы или случалось что-нибудь экстренное, требовавшее связи с Большой землей, в их распоряжении были лишь хрупкие рыбачьи лодки. Нередко попытки добраться до берега оканчивались трагически. Со временем французские переселенцы создали специальный тип лодок для зимних плаваний, у которых корпус был обшит медными листами, а весла снабжены на концах крючьями, позволявшими цепляться за льдины на манер багров. Позднее, когда стали регулярно проводиться зимние фестивали, появились специальные каноэ для гонок во льдах: с острыми носом и кормой, с обшивкой из можжевельника, смягчающего удары льдин.

Кроме того, все участники стали делиться на две группы — любителей и профессионалов. Правда, в отличие от «профи» — хоккеистов, последние отнюдь не зарабатывают себе на жизнь исключительно гонками на каноэ через реку Св. Лаврентия, которые устраиваются лишь раз в году. Просто они получают небольшую финансовую помощь от различных фирм и поэтому могут заказывать лодки у лучших мастеров да и тренировкам уделять больше времени. Так, если любители тренируются только по субботам и воскресеньям, то профессионалы перед соревнованиями имеют возможность посвятить подготовке, по крайней мере, не меньше двух недель, проходя ежедневно до десяти миль. Ясно, что все это дает «профи» определенные преимущества перед теми, кто вынужден рассчитывать лишь на самих себя.

И вот в день Марди гра (1 Марди гра — «жирный вторник», народный праздник, который приходится на вторник, на масленицу.) оба берега реки Св. Лаврентия заполнили тысячи зрителей. По мере того как приближалось время начала гонок, их многоголосый гул становился все громче и громче, пока не превратился в оглушающий рев, в котором потонул выстрел стартера. Впрочем, о том, что он все-таки прозвучал, говорила лавина разноцветных каноэ, ринувшаяся вниз по крутому берегу затона. На льду началось настоящее столпотворение: каждая команда стремилась не только в числе первых достигнуть узкого выхода из затона, но и занять выгодную позицию у левого берега горловины, поскольку полоса припая там была уже всего.

Первым свинцово-серую воду вспорол острый нос голубого каноэ Лачанса, одного из фаворитов гонки. Его главный соперник — экипаж лодки «Экспорт А» — отстал футов на тридцать из-за столкновения с другим каноэ в горловине затона. В образовавшейся пробке оранжевой лодке «Меркурий» проломили борт. Еще одна команда провалилась на тонком льду в нескольких футах от чистой воды и теперь отчаянно цеплялась за полузатопленное каноэ, ожидая помощи с берега. В общем, начало гонки складывалось драматически.

А тут еще река преподнесла гонщикам свой сюрприз. Едва каноэ вышли в незамерзающий канал посредине Св. Лаврентия, как прилив понес по нему с низовьев десятки огромных льдин. Первой оказалась зажатой вырвавшаяся вперед лодка Лачанса. Остальные каноэ, сбившись в стайки, словно утиные выводки, начали петлять по разводьям. Вскоре об их местонахождении можно было судить лишь по видневшимся над белыми глыбами черным точкам голов гребцов да изредка мелькавшим в воздухе веслам...

Через два с половиной часа между льдинами показались первые каноэ, возвращавшиеся к месту старта. Но испытания для гонщиков еще не кончились. По условиям соревнований они должны были не просто достигнуть берега, а войти в затон и причалить именно там. Увы, сильное приливное течение и необходимость пробираться по узким, извилистым разводьям не позволяли попасть в горловину с первого захода. Решающее слово было за капитанами: или выискивать каноэ на береговой припай и по нему добираться до затона, или же, маневрируя между льдинами, постараться подплыть прямо к входу в затон. И то и другое было достаточно рискованно.

Первой к финишу пришла команда любителей из рыбацкого селения Монманьи (правда, они стартовали на пятнадцать минут раньше «профи»). Экипаж высадился на лед и бегом бросился к затону. Вторым по показанному в гонках времени (и первым среди профессионалов), несмотря на не слишком удачный старт, было каноэ «Экспорт А». Экипажу Лачанса пришлось довольствоваться третьим местом.

— Над нами сыграло злую шутку одно симпатичное разводье, которое в итоге увело слишком далеко в сторону, — объяснил расстроенный капитан обступившим его репортерам. — Ничего, в следующем сезоне мы будем на тренировках грести не меньше двадцати миль в день и тогда посмотрим, кто лучший гонщик на реке Св. Лаврентия...

С. Барсов

Тучи над Солнечным штатом

На границе двух штатов, у шлагбаума, перекрывшего шоссе Пасифик, все машины подвергаются весьма серьезному досмотру. По одну сторону шлагбаума пограничники, они же и таможенники, проверяют — не вывозят ли квинслендцы из Нового Южного Уэльса черенки знаменитого сахарного тростника, растущего только в Тамбалгаме. По другую — смотрят, не везут ли в Новый Южный Уэльс тростник из Маккая, ананасовую рассаду из Намбура или, не дай бог, без разрешения отломанные кораллы с заповедников Большого Барьерного рифа. Список запретов у пограничников Квинсленда пообширнее. Да это и понятно. Второй по величине штат Австралии наполовину лежит в тропической зоне, наполовину — в субтропиках, к югу от тропика Козерога. Манго и ананасы, арбузы и виноград, папайя и бананы, кокосы и авокадо — чего только не выращивают квинслендские фермеры на богатых черноземом и вулканическим пеплом землях. Список природных богатств Квинсленда читается, как таблица Менделеева, — серебро, медь, золото, цинк, железо, уран... Запасы одних сапфиров и рубинов у городка Рубивейл — Рубиновая Долина — оцениваются в чудовищную сумму — 867 квадрильонов долларов.

Квинсленд был освоен позже всех других австралийских штатов. Многие английские экспедиции пропали без следа за Большим Водораздельным хребтом. Дольше всех сопротивлялись здесь белым пришельцам аборигены. Только в 1824 году англичанам удалось построить первый форт в районе нынешнего Брисбена, столицы Квинсленда. Сюда ссылали в те времена особо опасных каторжников. Однако довольно скоро английские власти пришли к выводу, что столь богатые земли куда лучше использовать под фермы, чем под тюрьмы. Так было положено начало освоению австралийского севера вольными переселенцами — отчаянными сорвиголовами и трудягами, готовыми на все и не признававшими никаких авторитетов, способными выжить даже там, где не было ни воды, ни тени над головой, а только палящее солнце. От этих людей и пошли нынешние квинслендцы. Они с молоком матери впитали бойцовские качества своих прародителей, их выносливость и смекалку — качества, процветающие и в сегодняшнем Квинсленде с его огромными расстояниями и минимальной плотностью населения. Богатства недр и плодородные земли помогли Квинсленду быстро встать на ноги.

Писатель Колин Кемпбел не случайно сказал: «Жители Квинсленда и есть первородные австралийцы. Независимость — их основная черта».

Порой независимость эту принимают за зазнайство и высокомерие. Квинслендец начисто отрицает все то, что лежит к югу от его города или поселка. Впрочем, и то, что к северу, — тоже. Житель южного штата для него — горожанин-белоручка, который не отличит вомбата от кенгуру и уж наверняка заблудится в трех эвкалиптах. Точно такую же характеристику, правда, получит и житель Брисбена от тех, кто живет где-нибудь у залива Карпентария или работает на шахтах Маунт-Айзы. И тем не менее квинслендец всегда придет тебе на помощь и на дороге, и в буше, несмотря на «клеймо» в виде номерного знака южного штата. Квинслендцы приветливы и радушны, гостеприимны и любопытны, хотя тщательно это скрывают. В небольших придорожных лавочках и кафе, равно как в блистающих стеклом и алюминием супермаркетах, квинслендцы ведут торговлю наподобие старинных английских купцов — делают вид, что им безразлично, купит чего-нибудь у них заезжий гость или нет, и как бы нехотя расстаются со своим товаром. Так приличнее и так принято здесь везде. Хозяин отеля, пусть ты даже будешь единственным постояльцем у него за неделю, сделает вид, что визит твой ему — обуза, хотя явно умирает от желания с тобой поговорить.

Независимость квинслендцев, их неприязнь ко всему, что «там внизу, на юге», вошли в пословицу еще в те времена, когда Квинсленд категорически отказывался вступить в федерацию с остальными штатами Австралии. Тем не менее Квинсленд, пожалуй, самый зависимый штат пятого континента. И в первую очередь он зависит от иностранного капитала.

В городке Туид-Хедс, который, наполовину принадлежит Квинсленду, а наполовину — Новому Южному Уэльсу, знакомый фермер Джон Хоган, владелец громадной плантации сахарного тростника, говорил мне: «В Квинсленде не любят чужаков. И не потому вовсе, что мы, как говорят о нас на юге, нелюдимы и живем по традициям прошлого века. А потому, что Квинсленд грабят нещадно и наши местные монополии из Мельбурна и Сиднея, и те, из-за океана».

...К Гладстону, небольшому индустриальному городу километрах в шестистах к северу от Брисбена, мы подъехали к вечеру. Быстро смеркалось. Тени эвкалиптов на дороге вдруг почти мгновенно слились в сплошную черную пелену ночи. Свернув с главной дороги на Гладстон, мы проехали миль десять и увидели зарево. Тысячи огней во все цвета радуги расцвечивали струи пара и дыма, возносившие красные, синие и зеленые сполохи высоко в небо. Эта вальпургиева ночь не имела, однако, ничего общего с колдовством: вовсю работал алюминиевый завод Гладстона, один из крупнейших на земном шаре.

Днем и ночью через город идут эшелоны с бокситами. Ни на минуту не засыпает порт — сюда привозят руду из Уэйпы, с полуострова Кейп-Йорк, где добываются высококачественные бокситы. Из Гладстона, названного в честь министра колоний Англии середины прошлого века, в сотни портов уходят алюминиевые слитки. И вместе с ними уплывают из Австралии миллионы долларов. Они оседают в сейфах заокеанских фирм, почти полностью монополизировавших производство алюминия в стране.

Гладстон стал символом нового колониализма — засилья многонациональных корпораций, образовавших международный консорциум «Квинсленд алюмина», в котором львиную долю акций имеет англо-американская компания «Комалко». «Комалко» в 1957 году заключила договор с правительством штата, выговорив себе исключительное право эксплуатации бокситовых месторождений в Уэйпе на 87 лет. Запасы в Уэйпе поистине огромны. По оценке специалистов, они исчисляются примерно в 2200 миллионов тонн бокситов с содержанием алюминия от 45 до 60 процентов. «Комалко» рассчитывает, что запасов этих ей хватит примерно до середины следующего века!

Подобным путем был захвачен американской компанией «АСАРКО» контрольный пакет акций фирмы «Маунт-Айза», добывающей в Квинсленде 70 процентов всей австралийской меди, 15 процентов свинца и треть всего австралийского серебра. Австралийским компаниям в «Маунт-Айзе» принадлежит всего лишь немногим более двадцати процентов акций. И так всюду в Квинсленде, почти во всех отраслях его заново колонизированной экономики.

Без прав, без будущего

И «АСАРКО» и «Комалко» немало денег тратят на пропаганду своей «благотворительной» деятельности. «Комалко» как-то провела умилительный семинар, в ходе которого обсуждалось, как насадить деревья в тех местах, где бокситы уже выбраны. Никто, однако, в ходе этого семинара не задал вопроса руководителям компании: а как собираются они возместить свой неоплатный долг аборигенам, изгнанным с тех земель Уэйпы, где они жили тысячелетиями?

Один из алюминиевых консорциумов (в него входят дочерние компании голландской «Ройял-датч-шелл», французской «Алюминиум-Пешине» и американской «Типперэри корпорейшн») в 1968 году начал изыскательские проектные работы в 50 милях от города Уэйпа, где расположена резервация племени ауракан. Консорциум заключил «договор» с представителями племени о том, что, если на землях их резервации построят комплекс по добыче и выплавке алюминия, племя будет получать три процента всех прибылей этого предприятия. Вожди племени согласились на такие условия, но потребовали, чтобы их информировали об условиях работы будущего комплекса и эксплуатации бокситовых месторождений.

Прошло семь лет. Когда строительство комплекса уже вышло из проектной стадии, выяснилось, что аборигены племени ауракан не только не получат обещанных им по предварительному договору денег, но и не будут иметь права на совещательный голос в делах комплекса. Деньги же, которые начнут отчислять по условиям договора с аборигенами, будет получать правительство штата Квинсленд.

Консорциум при переговорах с аураканами действовал точно так же, как первые колонизаторы, скупавшие в свое время у аборигенов богатейшие земли в Австралии за дешевые безделушки.

...Было будничное утро 14 июля в Гладстоне. Люди торопились по делам, на работу. И никто не вспомнил, что именно в этот день коренные жители пятого континента отмечают свой невеселый праздник — «День аборигенов». У причалов гладстонской бухты, где покачивались на приливной волне шикарные яхты местной знати, собрались семьи аборигенов — человек сто. Четырехлетний Рональде Геварро ходил по набережной с плакатом «Свободу черным!». Рядом дежурили два полицейских «форда». Стражи порядка подошли к демонстрантам, проверили, все ли лозунги на плакатах соответствуют тем, что были зарегистрированы накануне, и только после этого разрешили начать марш по улицам Гладстона к месту митинга.

Разные судьбы привели аборигенов в Гладстон. Но неизменно в начале их дороги сюда стояло горе. Леанна Хей рассказала мне, как иностранные компании, захватившие землю на полуострове Кейп-Йорк, где жило ее племя, срыли бульдозерами все хижины аборигенов, и им ничего не оставалось делать, как уйти. Ни прошения, ни протесты не помогли. Это было 20 лет назад. В тот самый год, когда «Комалко» заключила договор с правительством Квинсленда об эксплуатации богатств Уэйпы.

А какова судьба аборигенов Квинсленда сейчас? Мать Рональде Геварро протягивает листовку. В ней приведены выдержки из расистского «Закона об аборигенах штата Квинсленд» от 1971 года и из «Правил для аборигенов» от 1972 года. В ней обращение к совести и к разуму белых австралийцев:

«Как бы вы отнеслись к тому, чтобы кто-то говорил вашим матерям, отцам, братьям, сестрам, сыновьям, дочерям, друзьям, когда можно и когда нельзя посещать ваш дом, а если можно, то как долго им следует у вас находиться? Если бы с вашего родственника или друга взимали штраф в 200 долларов за посещение вашего дома без разрешения? Как бы вам понравилось, если бы вам не разрешали продавать принадлежащую вам собственность и покупать то, что вы хотите, без одобрения властей? Если бы вам не разрешали хранить у себя заработанные вами деньги? Если бы фирмы, имеющие с вами дело, штрафовали? Если бы вам запрещали вернуться в родительский дом, поскольку вы отлучились без разрешения начальства?»

Все эти запреты содержатся и в законе и в правилах для аборигенов, не уступающих положениям об апартеиде в ЮАР. И не только содержатся, но и неукоснительно выполняются администрацией резерваций и стражами порядка в Квинсленде.

В Сиднее в 1975 году долго заседала федеральная сенатская комиссия по вопросам общественных отношений. Перед ней прошли сотни свидетелей. Их рассказы о преследованиях аборигенов — страшная сага. В городе Таунсвилл, штат Квинсленд, полицейские избивают аборигенов на улицах среди бела дня. В тюрьмах штата заключенных аборигенов за малейшую провинность сажают в железные клетки и выставляют на палящее солнце. Но и это для расистов не предел. «По моему мнению, — заявил один из полицейских Таунсвилла, — наилучший способ решения проблемы аборигенов — это поставить их всех у стенки и перестрелять».

Генеральный секретарь Национального конгресса аборигенов Чарльз Перкинс говорил:

— Конечно же, никто официально не признает, что в Австралии процветает расизм. Но мы, аборигены — и «чистые», и метисы, как я, — познаем его на себе. Жизненные условия аборигенов во много раз хуже, чем в иных слаборазвитых странах. У нас отнимают наше достоинство, наши традиции, нашу историю, наши земли, оставляя нас ни с чем. Против аборигенов используют самые различные средства: от экономического и политического давления до газетной пропаганды расизма. Многие решения правительства Уитлема, направленные на помощь аборигенам, не выполнялись из-за саботажа чиновников в министерстве по делам аборигенов. Выделенные министерству фонды и сейчас нередко тратятся бездумно, бездарно, но винят во всем аборигенов, которые к этим фондам не имеют никакого доступа. До сих пор не решена проблема с наделением аборигенов правами на землю. До сих пор не ликвидирована дискриминация. Мы живем на горе отчаяния, на обломках разрушенных надежд...

— Чарльз, — спрашиваю я, — а сами аборигены могут приспособиться к новым условиям жизни в европеизированной, чуждой им цивилизации, не ассимилируясь с ней, а сохраняя свою самобытность?

— Видишь ли, цивилизации аборигенов и белых европейцев не просто различны, а диаметрально противоположны. Разные принципы. У белых — каждый за себя. У нас — один за всех и все за одного. Конечно, нам приходится учитывать новые условия, приспосабливаться к ним и отказываться от некоторых традиций. У аборигенов был обычай: когда кто-нибудь умирает в племени, уходить из этого места. Но что делать в таком случае с построенными для нас правительством домами? Тоже бросать их и идти в новые? Но и там кто-нибудь обязательно умрет. Сейчас в Центральной Австралии, например, дух мертвых «выкуривают», и лишь после этого племя возвращается обратно в дома или в резервацию. Правда, новый обычай привился еще не везде.

— А чем аборигены могут заниматься в резервациях? Только охотиться? Можно ли создать там какую-нибудь кустарную промышленность, мастерские, чтобы они зарабатывали на жизнь?

— Конечно, все это можно и нужно делать. Но необходима экономическая база. Белые приходят в совет аборигенов и говорят: «Этой резервацией владеете вы. У вас — вся власть». Но денег не дают. А что за власть без денег? Конечно, аборигены приходят в отчаяние. И тогда белые говорят: «Они сами со своими делами без нас не управятся. Мы должны снова взять власть в резервациях в свои руки, научить их, как и что надо делать». И приходят, вкладывают деньги. И становятся хозяевами положения. Инициативу аборигенов убивают на корню. Аборигены теряют уверенность в себе. Это делается намеренно во всей стране — не дать аборигенам почувствовать себя полнокровными, самостоятельными людьми. Все подстраивается так, чтобы аборигены потерпели неудачу в любом начинании, чтобы не просто остались людьми второго сорта, но и сами поверили, что они — второсортные, третьесортные австралийцы. То же самое и с образованием, и с обучением профессиональным навыкам. То же и с медицинским обслуживанием. Люди слепнут от трахомы в резервациях, не хватает витаминов, свежей пищи. Дайте аборигенам хорошее питание, и этого не было бы. И мой дядя, и мои тетки не ослепли бы от трахомы, будь у них хорошее питание. А их кормили только обещаниями — поможем, поможем...

Он помолчал, видно, припоминая свое детство, тяжелейшую, почти немыслимую борьбу за право учиться, работать, жить, наконец. И сказал:

— В Австралии нет недостатка в красивых словах о предоставлении аборигенам всех гражданских прав, о помощи им, о развитии их культуры... Но пока это все слова, а аборигены по-прежнему бесправны.

Короли и кораллы

От Гладстона до острова Херон, самого близкого к континенту кусочка Большого Барьерного рифа, всего полчаса лета на вертолете. Белый песок. Заросли кораллов у самого берега. Павлины разгуливают в тени тропических деревьев с замысловатыми названиями, начертанными на аккуратных дощечках по-английски и по-латыни, Сравнительно недорогой кемпинг и столовая.

Островок невелик, обойти его можно за полчаса. Здесь нет ни дорогих баров, ни дансинга, ни варьете, обычных на всех австралийских курортах, — администрация национальных парков Австралии не дает развернуться предприимчивым бизнесменам.

В столовой сосед по столику, видно, приняв меня за «своего», откровенничает:

— Если бы мне дали вложить сюда деньги, я бы зарабатывал миллионы! Но эти чертовы «защитники окружающей среды» из Канберры все время суют палки в колеса деловым людям. Все время! А разве, вложи сюда деньги, мы не дали бы работу квинслендцам? И это — из-за каких-то кораллов!..

Я вспомнил этого «благодетеля» рабочих, когда в Брисбене, в «Доме труда», разговаривал с генеральным секретарем лейбористской партии штата Квинсленд Бартом Лорриганом. «Крупный капитал и многонациональные корпорации, — сказал он, — нередко искусственно нагнетают экономические трудности в нашем штате, чтобы потом добиться снятия запрета на разработки полезных ископаемых или песка на острове Фрейзер, а это ведь единственный такой остров в мире. И все, конечно, делается под предлогом «создания новых рабочих мест».

Когда лейбористы наложили запрет на разработки урана частными компаниями, премьер Квинсленда Бжелке-Питерсон (1 Бжелке-Питерсон — махровый антикоммунист, из тех, кого в США именуют «ультра», — по-своему уникальная личность и прелюбопытное политическое явление в Австралии. Возглавляемая им национальная партия ловко использует архаичную систему подсчета голосов, тактику перекройки границ избирательных округов в пользу определенных кандидатов и остается у власти в штате даже тогда, когда получает меньше голосов, чем либералы и лейбористы.) на каждом углу кричал о том, что «тигр социализма, спущенный с цепи лейбористами, пожрет всю частную собственность в Квинсленде». Выступал же он, ясно, в первую очередь против начатых лейбористами социальных реформ и против всех попыток обуздать многонациональные корпорации, грабящие Австралию.

Бжелке-Питерсон и его партия ловко играют на характерных для квинслендцев чертах — их независимости, их нелюбви ко всякого рода властям, тем более канберрским. С первых же дней пребывания у власти лейбористского правительства Бжелке-Питерсон объявил войну «социалистам в Канберре», категорически отказываясь сотрудничать с администрацией Уитлема. Дело доходило до парадоксов, когда Бжелке-Питерсон стал именовать королеву Англии, считающуюся по конституции главой государства и королевой Австралии, «королевой Квинсленда», заявив, что не намерен подчиняться федеральному правительству и будет обжаловать его решения через Тайный совет Великобритании.

Неподчинение Канберре дошло до того, что средства, выделяемые Квинсленду по федеральному бюджету, не использовались; на письма, в которых министры Уитлема предлагали штату деньги на улучшение дорог, строительство аэродромов, развитие городов, из Брисбена не поступало никакого ответа.

В 1973/74 финансовом году Квинсленду выделили 4,4 миллиона долларов только на городское строительство. Ни цента не было использовано. В 1974/75 году штату выделили гигантскую сумму денег по федеральному бюджету, и тем не менее 434 миллиона из них не было использовано. «Но зато, когда в Канберре решили отобрать примерно 25 миллионов долларов, которые выплачивались в виде субсидий одной иностранной компании, орудующей в Квинсленде, — рассказывал Барт Лорриган, — все газеты, и Бжелке-Питерсон в первую очередь, подняли дикий вой: «Квинсленд грабят»...»

Справедливости ради надо сказать, что Бжелке-Питерсон не жаловал и либералов, когда они пришли к власти. «Война с Канберрой» продолжалась. И в этой войне Бжелке неизменно выступал оруженосцем иностранных монополий, подлинных хозяев Квинсленда.

С винтовкой на коров

Угодничество Бжелке-Питерсона перед заокеанскими патронами и его махровый антикоммунизм не раз оборачивались против квинслендцев. Когда традиционные рынки продажи австралийского мяса отказались от квинслендской говядины, на выручку пришел Советский Союз. Но Бжелке-Питерсон сделал все, чтобы, если уж не сорвать совсем, то не выполнить полностью условия заключенной сделки.

Потом он объяснял, что фермеры-де не могли поставить мясо вовремя из-за плохих дорог. Конечно, дороги в штате неважные, но дело было в другом. В то время по всей Австралии иностранные монополии начали искусственно снижать цены на мясо, разоряя мелких фермеров. Ставки в этой игре были высоки — скупка мелких разорившихся хозяйств и организация крупных монополизированных мясо-молочных ферм по американскому образцу.

...На обратном пути из Гладстона мы заехали к нашему знакомому фермеру. Хозяин был занят и предложил нам пока пройтись к озеру, половить рыбу на блесну. У озера в низине, поросшей осокой, по брюхо в грязи стояла корова. Топь засасывала ее. Мы сразу вернулись к хозяину — спасай скотину. Тот отмахнулся. «Слушай, погибнет же корова. Ну что тебе стоит отрядить трактор — вытащим, поможем». Он усмехнулся, потом позвал рабочего. Тот прикатил трактор, и втроем часа через полтора кое-как мы корову вытащили. А затем хозяин сказал: «Это я только ради вас. Не стоит сейчас эта корова того горючего, что истратил трактор, не говоря уже о том, что придется заплатить рабочему. Посчитайте сами — выручу я за нее сейчас в лучшем случае пять долларов, когда уплачу налоги». Он помолчал, а потом добавил: «Цены на мясо упали чудовищно. Вроде бы совсем недавно такая скотина стоила 120—140 долларов... А сейчас... — Он махнул рукой. — Сейчас многие не выдерживают. Бросают фермы вместе со скотом и уходят куда глаза глядят, чтобы больше не залезать в долги...»

Потом я не раз вспоминал этот разговор. Вдоль дорог Квинсленда то и дело мелькали брошенные стада, наглухо заколоченные фермы. Фермеры разорялись сотнями. Помимо мировой конъюнктуры, на грань банкротства приводил и небывалый рост цен практически на все товары и услуги в Австралии. Под корень подкашивала высокая стоимость рабочей силы. Сплошь и рядом дело оборачивалось таким образом, что фермер, продавая на скотобойню корову, не оправдывал своих расходов на ее прокорм. И тогда происходило то, о чем с болью рассказывали очевидцы.

...На скотном дворе за загородкой стояли 11 коров. Кол Вилсон зарядил свою мелкокалиберку. Дети отошли в сторону. Кол прицелился и пристрелил первую корову. Прямо между глаз. «Бедняга», — сказал Кол и отер пот со лба. Вновь прицелился. И снова стрелял. И вот уже шесть коров — несколько тысяч фунтов мяса, целое сокровище, — валялись мертвыми. Затем он прикончил остальных. У коров отрубили только задние ноги — для собак, — а остальное зарыли...

Описанная журналистом Хью Ланном сцена произошла в 1975 году у городка Тарум, милях в 300 от Брисбена. И Кол Вилсон далеко не единственный фермер, поступавший так в Квинсленде. Выгоднее было убить коров на месте, чем тратить деньги на содержание скота, который практически ничего не стоил. В августе 1975 года на мясном рынке в квинслендском городке Уондоане продавали телят по 50 центов за штуку. хозяину, видно, жалко было их убивать. А держать на ферме тоже не было никакого смысла: не хватало кормов.

Прироста поголовья в последние годы нет, наоборот, идет его массовое истребление. То же самое происходило и на Северной Территории, в основном скотоводческом районе страны, 90 процентов продукции которого идет на экспорт. Многие фермы заброшены, стада одичали либо погибли. Естественно, все это сказывалось и на количестве мяса, и на породе скота. Со временем скажется на всем скотоводстве Австралии.

В те дни, когда в Квинсленде и на фермах Северной Территории отчаявшиеся фермеры стреляли коров, австралийские газеты всерьез обсуждали вопрос о том, можно ли допустить организацию в Сиднее боя быков, не будет ли жестокостью по отношению к животному применение матадором шпаги. В конце концов дискуссия увенчалась поистине соломоновым решением — матадору Педро Сидоти разрешили выступать в показательной корриде, но не со шпагой, а... с эвкалиптовой тросточкой.

В обстановке всеобщего торжества и умилений по поводу спасения жизни предназначенного для корриды быка было просто неудобно говорить о выстрелах из фермерских мелкокалиберок. Гремели выстрелы, а на нашей планете ежедневно тысячи людей умирали от голода.

Как и во времена Артема

«Австралия — удивительно красивая и спокойная страна. В ней человек обретает чувство уверенности в своих силах. Она обширна, богата, свободна духом. Здесь нет голодающих масс, более высокий и более развитый уровень капиталистической эксплуатации служит базой для создания богатств буржуазии. Однако в «счастливой Австралии» эксплуатация жестока, и, если рабочие организуются и начинают борьбу за улучшение своей жизни, как и повсюду в капиталистическом мире, это ведет к классовым столкновениям, забастовкам и локаутам».

Не раз в Квинсленде я вспоминал слова российского большевика Артема Сергеева, который еще до революции жил здесь и был признанным вожаком брисбенских рабочих. Он написал их в одном из своих писем из Брисбена домой в 1915 году.

В те дни, когда я был в Квинсленде, владельцы угольных копей в ответ на требования шахтеров пригрозили закрыть ряд шахт, прибегнуть к массовым локаутам. Тогда шахтеры Квинсленда заявили: если вы закроете шахты, мы возьмем их в свои руки и будем управлять ими сами. Это было пострашнее любой национализации сверху. И «Ассоциации углевладельцев Квинсленда» пришлось отступить. Тем более что квинслендцев поддержали шахтеры Нового Южного Уэльса и Виктории. Начались переговоры с забастовщиками. Шли они с переменным успехом. Забастовка то прекращалась, то возобновлялась. Так продолжалось несколько недель. Дело в конце концов дошло до того, что в Квинсленде было введено нормирование электроэнергии, так как большинство электростанций штата работает на угле. Забастовщиков пригрозили было разогнать с помощью регулярных войск. Однако на эту крайнюю меру не решился даже господин Бжелке-Питерсон. Рабочие добились победы. Их требования, хотя и со скрипом, углевладельцы приняли.

...В Брисбене, широко раскинувшейся столице Квинсленда, удивительным образом соединившей в себе традиционную патриархальность штата с наисовременнейшими скоростными дорогами и небоскребами, черно-красные листовки призывали прохожих: «Защитим свободу народа Чили!», «Скажем «нет» фашистской хунте!». Заветы интернационалиста Артема живы и по сей день.

...И вот мы покидаем Квинсленд. Мокрая гудроновая лента шоссе тянется на юг, к хребту Нью-Ингленд. У шоссе горами навалены яблоки, апельсины, бананы, ананасы. Тут же местные кустари продают самодельные коврики и сумки из шкур кенгуру, аляповатые статуэтки и пузатые копилки с надписью «Накопи себе счастье». Товар это неходкий. Туристов мало. И потому что не сезон, и потому что в эти трудные времена австралийцам не до сувениров — накопленное «счастье» безжалостно съедает инфляция. Накрапывает дождь. Холодный ветер с юга треплет огромные картонные ценники. Зябко кутается в плащ пограничник у полосатого шлагбаума. Деловито проверив наш багажник, он быстро уходит в свою будочку. На территории Нового Южного Уэльса мы вновь останавливаемся у другого шлагбаума. Выхожу из машины и оглядываюсь назад. Из тяжело нависших туч дождь теперь уже хлещет вовсю. А по ту сторону границы с огромного щита рекламный молодец щурится в белозубой улыбке — «Добро пожаловать в солнечный Квинсленд».

Владимир Большаков

Хэммонд Иннес. Белый юг

Продолжение. Начало в № 6—10.

Страх, парализующий все мышцы, страх приближающейся смерти охватил лагерь в то утро, когда айсберг вплотную подошел к нашей льдине.

Вскоре после шести ко мне пришла Джуди. Ее расширенные глаза были полны слез.

— Дункан, прошу тебя, пойдем. Мне кажется, он скончался, — прошептала она.

В палатке было полутемно, и только с трудом можно было различить бородатое лицо Ларвика. Рука его была холодной, глаза остекленели. Я натянул на него одеяло.

Когда я вышел, то увидел, что многие стоят перед своими палатками и молча наблюдают за нами.

— Когда мы его похороним? — спросила Джуди.

— Пока оставим в палатке.

— Но ведь мы должны отслужить панихиду.

— Нет, — хрипло произнес я. — Посмотри-ка на людей. Они и так напуганы, даже не зная еще о смерти Ларвика.

Джуди обернулась и обвела взглядом лагерь. Плечи ее вздрагивали.

— Ради бога, только не плачь, — сказал я резко. — Они не должны знать. Понимаешь?

Она закусила губу. Потом кивнула.

— Да, понимаю.

Я крикнул, чтобы готовили еду.

Хотя завтрак был отличным, все натянуто молчали. А когда с едой было покончено, люди снова стояли под открытым небом, не отрывая взглядов от крошащегося под тяжестью айсберга льда.

Теперь до айсберга не оставалось и трех сотен ярдов. А дальше лед громоздился все выше и выше зеленовато-голубыми скалами, холодными и спокойными, и исчезал в облаках.

Шум от разбивающегося льда был настолько сильным, что нужно было кричать, чтобы быть услышанным. Наш несяк вздрагивал, словно корабль, о который разбиваются гигантские волны. «Скоро мы должны спуститься в этот водоворот и постараться переправить тросы на уступ», — подумал я со страхом.

Критический момент наступил, когда льдина между лагерем и айсбергом раскололась с оглушительным треском. Ближайший к нам обломок встал почти вертикально и начал медленно переворачиваться. Какие-то секунды он висел над нами, затем рухнул в воду. Кромка льдины раскололась о передний выступ нашего убежища. Куском льда величиной с амбарную дверь сшибло одного человека из команды «Валь-5». Из нашего несяка вырвало огромную глыбу. Закипела черная вода. Затем льдины поспешно сомкнулись, закрыв пролом, втираясь и вгрызаясь друг в друга, словно пытались освободиться от страшного натиска.

С минуту никто не двигался. Вдруг Ханс издал вопль и, как затравленный заяц, пустился наутек. Мгновение люди смотрели на него неподвижно, зачарованно. Затем кинулся еще один, и секунду спустя бежала уже половина людей. Я бросился, чтобы остановить их, но Ваксдаль меня опередил. Он схватил первого побежавшего за мальчишкой и одним ударом огромного кулака сбил с ног, а затем, догнав Ханса, сгреб его одной рукой и повернул лицом к бреши. Бегущие остановились, тяжело дыша. Они стояли и смотрели на Ваксдаля, как стадо овец, которым преградили дорогу. Потом повернули обратно и пристыженно поплелись в лагерь. Из-за грохота торосящегося льда говорить с ними было» невозможно. Тогда я собрал всех вокруг себя и повернулся лицом к наступающему айсбергу. Все последовали моему примеру. И пока китобои так стояли, чувствовалось, что нами овладевает успокоительное ощущение единства — единства цели в общей беде. Я взглянул на двухсотярдовую брешь, забитую вздымающимися льдинами, по которым нам вскоре предстоял переход, потом на Джуди. Она встретилась со мной взглядом и улыбнулась. И снова мною овладела уверенность.

Я прокричал людям, что сейчас мы приступаем к штурму айсберга. Джуди стояла рядом, и я услышал ее вопрос:

— Кто будет первым?

— Мы с Ваксдалем, — ответил я.

Кальстад помог мне срастить гарпунные лини. В тесном кольце окруживших нас людей был и Бланд. Глаза его лихорадочно блестели, и блеск этот казался странным порождением одновременно страха и ликования.

Сростки линей мы уложили в два круга на ближайшей к айсбергу стороне лагеря. Я взял по одному концу от каждого и, кликнув Ваксдаля, протянул ему конец одного из сростков, взял другой, и мы направились к кромке льдины туда, где она крутым откосом падала к поверхности сотрясающегося пака. Джуди подошла и поцеловала меня. Затем она взяла сросток и стала обвязывать его вокруг моего пояса. Вдруг в толпе что-то всколыхнулось, и Джуди отнесло в сторону. Выхватив у меня конец сростка, Эрик Бланд скользнул через кромку вниз, на паковый лед. Он держал линь в руке, и даже сейчас я вижу его, как он смотрит на меня оттуда с какой-то безумной ухмылкой, обвязывая линь вокруг талии и зовя Ваксдаля. Я потянул линь, но Хоу схватил меня за руку.

— Отпустите его! — прокричал он. — Говорю вам, отпустите его!

В этот миг я упустил единственный шанс остановить Бланда, ибо когда снова потянулся к сростку, то увидел, что он равномерно раскручивается: внизу Ваксдаль с Бландом продвигались по паку вперед. И тут я заметил, что у Бланда ботинки с шипами. Было ясно, что его поступок совершен не под влиянием минуты. Я оглянулся на людей. Они следили за ним во все глаза, некоторые даже с восхищением.

Двое внизу уже вступали в зону битого льда. Волоча за собой два тонких линя, они взобрались на кромку льдины, которая начинала, медленно крениться, а затем, встав почти вертикально, скрыла их за собой. Затем раскололась и погрузилась в море, открыв нашим глазам Ваксдаля, прыгающего громадными скачками с одной хлипкой опоры на другую. Бланд лежал плашмя, прижимаясь к кромке льдины, которая медленно измалывалась в порошок. Мне показалось, что он ранен. Но тут Бланд подтянул виток линя, весь подобрался и прыгнул на глыбу величиной со шлюпку. Он чудом удержался на ногах и уже прыгал вслед за Ваксдалем с одной опоры на другую.

Они были в каких-то двадцати футах от уступа айсберга, как вдруг остановились, оказавшись перед полыньей, полной мелко истолченного льда. Ваксдаль смотал линь в кольцо и прыгнул... Сначала я думал, что прыжок ему удался. Но он провалился в лед, как в трясину, сначала по колено, затем дальше, пока не осталась видимой лишь верхняя часть туловища. Бланд колебался, глядя на Ваксдаля. Затем он немного отступил и бросился вперед. Пальцы Джуди впились мне в руку. Что бы она о нем ни думала, Эрик Бланд был все-таки частью ее жизни.

Он не прыгнул, а в полный рост распластался в красивом полете. Толчка хватило, и тело заскользило по поверхности льда. Потом он пополз вперед, делая руками движения, как человек, плывущий брассом, медленно подтягиваясь к цели.

И вот наконец он встал на уступ и вытащил Ваксдаля. Все бешено ликовали. Бланд и Ваксдаль стали символом воскрешенной надежды, посланцами жизни. Бланд, усмехаясь, смотрел на ликующих людей.

— Он смеется над нами, — заорал Хоу мне на ухо. — Бланд теперь сам себе хозяин. Вот чего ему хотелось.

Отмахнувшись от него, я крикнул Далю, первому помощнику «Валь-5», которого поставил руководить погрузкой, чтобы он переправлял инструменты и якоря. Их привязали к сростку линей, и, пока тянули через двухсотярдовую брешь Хоу все дергал меня за рукав и вопил:

— Говорю вам, он бросит нас!

— Не валяйте дурака! — рявкнул я. — Без шлюпок и припасов ему никуда не деться.

— Тогда переправляйтесь сами с первой же партией.

Я сердито потряс головой. Вся погрузка была рассчитана заранее: одна шлюпка, припасы, затем дюжина людей. Эта процедура должна повторяться, пока все не будет переправлено на уступ. И теперь, когда Бланд вместо меня подтянул лини к айсбергу, я, как руководитель, был обязан последним оставить лагерь.

Ваксдаль с Бландом работали как сумасшедшие, чтобы прочнее закрепить якоря. Как только это было сделано и два линя были перетянуты между айсбергом и льдиной, мы закрепили на блоках шлюпку, и она, провисая, двинулась вперед. На середине переправы шлюпка ударилась об лед, а когда была уже у самого уступа, вырвало один из якорей. К счастью, другой выдержал, и шлюпка была доставлена в целости. Но стало ясно, что на уступе необходимы еще люди. Пришлось отказаться от намеченного плана переправлять следом за шлюпкой партию продуктов.

— Мне кажется, вам нужно быть там, Дункан, — сказала подошедшая Герда. — Всякое может случиться.

Она была права. Я назначил Даля руководителем оставшихся людей и занял свое место в стропе.

Переправа над пропастью с колышущимся внизу льдом на провисающем лине была жестоким испытанием. Лини не могли быть все время натянуты, и, когда мы достигли середины, они настолько ослабли, что наши ноги касались шевелящейся поверхности льда. Все было бы не так страшно, если бы не одна льдина, расколовшаяся под нами. Она неожиданно встала на торец и в какой-то момент повисла над нашими головами. Казалось, еще мгновение, и она сметет нас, но все обошлось.

Когда мы начали переправлять последнюю шлюпку, то заметили, что наш старый лагерь на льдине сместился по отношению к айсбергу. Лини так туго натянулись, что, казалось, вот-вот порвутся. Мы успели как раз вовремя втащить шлюпку. Еще минута, и лини бы лопнули. Под натиском льда наш несяк захватило водоворотом и постепенно разворачивало в сторону.

Когда шлюпка подошла к уступу, люди бегом спустились вниз, травя линь с быстротой, на какую были только способны, пропуская его через руки. Вдруг кто-то закричал: убегал конец сростка. Я взглянул на темные фигурки, стоящие на льду. Люди молча смотрели на нас, застыв неподвижно, как вкопанные. Там оставались пятеро из экипажа «Валь-5» во главе с Далем. Льдину, на которой они находились, захватило мощным потоком и уносило прочь. Всей своей тяжестью мы налегли на последний оставшийся линь. Но его вырвало из рук. Мы ничего не могли сделать, только стояли, глядя на горстку одиноких и беззащитных людей среди бушующего хаоса.

Несяк, прибежище Даля и пятерых его товарищей, продолжал разворачиваться по кругу, будучи как бы в самом центре вращательного движения. Еще мгновение — и несяк раскололся. Двое несчастных бросились к нам по бешено сшибающимся льдинам и оказались в самой гуще битого льда. Через секунду на несяке я увидел только троих, стоящих там, где находился наш бывший лагерь. Один из них был Даль. Они, цепляясь за лед, карабкались на вершину глыбы, стараясь забраться как можно выше.

Стоять и смотреть на них было ужасно, тем более что на месте одного из них должен бы быть я. Джуди поняла мое настроение.

— Не твоя в этом вина, — тихо сказала она.

— Если бы мы приступили к работе на несколько минут раньше,.. — отвечал я, скрипя зубами от ярости.

Тут я заметил направляющегося ко мне Бланда. Он как-то изменился: стал уверенным и жестоким.

— Хочу сказать вам несколько слов, Крейг, — проговорил он. Неожиданная властность его тона заставила меня отвлечься от своих мыслей. Он говорил громко, и я заметил, что несколько человек оторвались от работы и наблюдают за нами.

— Ну?

— Впредь вы будете держаться от моей жены подальше.

— Это уж ей решать.

— Таков мой приказ, — сказал он.

Я смотрел на него с изумлением.

— Беритесь-ка за шлюпки, Бланд.

Он, усмехаясь, потряс головой. В его глазах был откровенный восторг.

— Вы тут не распоряжаетесь, мистер Крейг. Прошу понять, что теперь, когда Ларвик мертв, за старшего здесь я. — Он круто повернулся к людям, которые теперь уже все смотрели на нас. — В отсутствие своего отца я, разумеется, приму на себя руководство как его заместитель. Как командир, я переправил через лед лини. Крейг, как помощник командира, должен был согласно моей инструкции оставаться с замыкающей группой, но... — Он пожал плечами. — Понимаете, — обратился он ко мне, — вы слишком неопытны, чтобы в такой ситуации брать на себя какое-либо руководство. — Он резко повернулся и зашагал к людям.

Какое-то время я стоял неподвижно. «Прав был Хоу», — сверлила мысль. Бланд снова обрел уверенность в себе. Смерть Нордаля, нападение на судно — он все забыл.

Бланд стал выкрикивать распоряжения. На лицах людей я увидел изумление, но они готовы были идти за любым вожаком, лишь бы он вел. Бланд объявил о назначении Ваксдаля и Келлера своими помощниками. Люди колебались в нерешительности, поглядывая на меня. Бланд повернулся. Я приказал ему поднять один из упакованных ящиков. Он быстро перевел взгляд с меня на людей. Еще мгновение — и он сам поверил бы в то, во что ему хотелось верить: что он не несет ответственности за то бедственное положение, в котором мы оказались. Я повторил приказ — он не сдвинулся с места. Стало ясно, что остается только одно.

— Макфи, Кальстад, — приказал я, — арестуйте этого человека. — Затем, быстро повернувшись к Бланду, объявил: — Эрик Бланд, вы обвиняетесь в убийстве Бернта Нордаля, а также в умышленном нападении на «Валь-4», действии, которое привело к скоропостижной смерти двух человек и которое может явиться причиной гибели всех нас. Вы будете задержаны и преданы суду, когда мы вернемся на Большую землю.

Говоря, я все время наблюдал за его глазами. В какой-то момент в них появилась растерянность. Потом он засмеялся.

— Ничего у вас с этим не выйдет, Крейг! — заорал он. — Сначала вы пытаетесь украсть у меня жену, теперь же хотите с ее помощью захватить власть над компанией.

Я позвал трех человек с «Валь-4» и вместе с Кальстадом и Макфи двинулся на него. Он наблюдал за нашим приближением, и на одно мгновение мне показалось, что он не собирается драться. Вдруг он повернулся и соскользнул вниз по льду уступа. Я послал за ним Кальстада и остальных. Бланд стоял у вскрытого ящика и доставал из него винтовку.

Кальстад пустился к нему бегом. Потом он и остальные внезапно остановились. Бланд взвел курок и прицелился прямо в них. Он смеялся им в лицо. Сзади меня прозвучал выстрел. Я повернулся и увидел Ваксдаля, борющегося с Хоу. Ваксдаль держал его за руку, и, когда он выворачивал ее за спину, пальцы доктора разжались, пистолет упал на лед и исчез за кромкой уступа.

Бланд уже поднимался вверх, держа людей с «Валь-4» под дулом своей винтовки. Прищуренные холодные глаза, манера поведения и то, как он держал винтовку, ясно говорили, что он без колебания пустил бы ее в ход.

Бланд подозвал к себе Ваксдаля и Келлера. Затем на норвежском языке обратился к остальным. Люди поглядывали на меня, перешептываясь между собой.

— Он им говорит, что надежней иметь одного вожака, — перевела мне Герда. — Что здесь за старшего он и что, если они ему не подчинятся, это мятеж.

Бланда нужно было пресечь немедля. Я призвал людей к вниманию, но тут Джуди потянула меня за руку. Бланд заорал, чтобы я замолчал. Он приложил винтовку к плечу и нацелился прямо в меня.

— Молчи, Дункан, — умоляла Джуди. — Он выстрелит. Впереди еще много времени.

Хоу, стоя позади меня, сказал:

— Нужно отнять у него винтовку.

Пока мы размышляли, несколько человек двинулись вниз по откосу выступа к Бланду. Но не успел я сказать и слова, как мимо меня пронеслась Герда. Она встала спиной к Бланду и лицом к людям, преградив им путь. С горящими глазами она обрушила на них по-норвежски целый поток слов. Все остановились. Я слышал, как неоднократно повторялось «Нордаль» и «Валь-4». Герда открывала им всю правду, и люди возмущенно гудели.

Я взглянул на Бланда. Он опустил винтовку, так как был достаточно благоразумен и понимал, что, если он застрелит девушку, китобои рано или поздно его убьют. Затем повернулся и начал подниматься по откосу с побелевшим от ярости лицом. Я крикнул Герде, чтобы она береглась. Но она продолжала говорить. Бланд ударил ее сзади рукой по шее, оглушив одним ударом. Хоу, издав нечленораздельный вопль, ринулся вперед. Бланд встретил его ударом приклада в живот. Хоу согнулся, и тогда Бланд резко ударил коленом снизу вверх. Голова Хоу откинулась. Скользя, он падал на лед, но Бланд подхватил его. Я слышал его довольное рычание — наконец-то он добрался до этого Хоу! — и его кулак с силой обрушился на лицо несчастного. Хоу лежал на льду без движения, а Бланд остервенело пинал его ногами. На какое-то время он забыл обо всем, кроме удовольствия истязать бедного Хоу. В этот момент мы могли бы напасть на него, но всех нас словно загипнотизировало подобное проявление ярости. Когда же мы бросились на Бланда, он осадил нас винтовкой. Потом заговорил с китобоями по-норвежски.

— Он пытается их убедить, чтобы они шли за ним, — перевела Джуди. — Ты должен что-то предпринять, — добавила она. — Они могут пойти за ним, если мы их не остановим.

— С людьми поговоришь ты, — сказал я. — Все они тёнсбергцы. Говори об отце.

Джуди грустно посмотрела на меня и с неохотой вышла вперед. Она была очень бледна. Ей было трудно. Этот человек был ее мужем, а Джуди нужно было доказать, что Бланд убил ее отца. Некоторое время она и Бланд говорили одновременно. Потом внимание стало приковываться к ней. Бланд смешался и замолчал. Он беспокойно переводил взгляд с лиц людей на Джуди и снова на людей, все крепче сжимая винтовку. Затем приказал всем следовать за собой. Китобои стали совещаться. Он снова позвал их, но ни один не двинулся с места.

— Хорошо, — крякнул Бланд по-английски. — Живите тогда как знаете. Оставайтесь с Крейгом и увидите; к чему это приведет. — Он повернулся ко мне. — Теперь вам за них отвечать, Крейг. — По льду уступа он каблуком прочертил линию. — Ваш лагерь за этой чертой. Всякий, перешедший за эту черту, будет застрелен. Понятно? Палатки и прочие вещи вам будут выданы. Раз в день, в полдень, будете присылать двух человек за провиантом. Бономи!

Маленький итальянец вздрогнул.

— Си, синьоре.

— Готовить еду умеете?

— Немного. Но я не...

— Будете тогда готовить для старшего состава. Ступайте вниз и доложите Ваксдалю. Всем остальным возвращаться назад, вверх по уступу! Марш! Пошевеливайтесь!

— Как насчет шлюпок? — спросил я.

Бланд взглянул на меня. Он тяжело дышал, и глаза его блестели.

— Шлюпки останутся у меня. Я позабочусь о них. — Он повернулся к Джуди и сказал: — Тебе лучше оставаться со своим дружком.

Она молча отвернулась. Бланд наблюдал за ней, и в его глазах было странное выражение. Мне кажется, это могло быть сожалением, внезапно проснувшимся чувством печали по тому, чего уже не вернешь. Герда пришла в себя и, шатаясь, поднялась на ноги. Я взял двух человек, и мы подобрали Хоу.

Бланд не стал испытывать терпение людей. Он сразу же приступил к выдаче палаток и прочего имущества. Самое лучшее он отобрал для себя и своих помощников, но все же и нам досталось довольно много. Мы стали готовить площадки под палатки и вырубать углубление в задней стенке уступа, чтобы обеспечить дополнительную защиту от ветра.

Джуди и Герде выделили отдельную палатку. Джуди сразу заползла в нее и больше не показывалась.

На исходе дня после ужина в нашу палатку вползла Герда.

— Что думаете делать, Дункан? — спросила она.

— Ничего, — сказал я.

— Но вы ведь должны что-то сделать.

— Не сейчас, — ответил я.

Герда села рядом с Хоу и взяла его руку. Я вспомнил о Джуди и спросил Герду, хорошо ли она себя чувствует.

— Думаю, что да. Правда, ей очень тяжело, — Герда робко взглянула на меня. — Ее положение... думаю, оно не такое уж приятное. Да к тому же она считает, что вы должны что-то сделать. Вы заставили ее выступить перед людьми. Ей пришлось перед всеми выворачивать свою душу ради того, чтобы они пошли за вами, а не за Бландом. Теперь она считает, что вы должны... — Она остановилась в нерешительности.

— Что должен? — спросил я.

— Прошу вас, не обижайтесь, Дункан. Это так трудно... Но она считает... что вы должны оправдать доверие людей, взять верх над Бландом. Это... это не то, что она в вас не верит. Но... вы должны постараться понять. Для нее это ужасно, такое положение.

— Чего же она от меня ждет? — спросил я хрипло.

— Не знаю. Поймите, ей очень трудно. Бланд ее муж. И он убил ее отца. Любит она вас, а распоряжается всем Бланд, которого вы же спасли от верной смерти.

— Герда права, — сказал Хоу, едва произнося слова распухшими губами. — Они обе правы. Мы должны что-то делать.

— Да, но что? — спросил я с раздражением. — У нас нет никакого оружия. У Бланда три винтовки и около тысячи патронов. И он не прочь пустить их в ход. Здесь нет ночи, когда мы могли бы захватить его врасплох. А люди сейчас сыты и впервые за много дней чувствуют себя в безопасности. Когда припасы будут подходить к концу и они придут в отчаяние, вот тогда, возможно, мы и нападем на Бланда,

— Это может быть слишком поздно, — вмешалась Герда. — Будет шторм, и этот айсберг вырвется из пака. Тогда Бланд удерет в одной из шлюпок, а остальные продырявит. Его единственный шанс — спастись одному.

— Нам нужно подождать, — упрямо ответил я. — Не беспокойтесь: время и лед сломят его упорство. Как бы то ни было, сейчас я не собираюсь рисковать чьей-либо жизнью, включая и свою собственную, и не буду раньше времени пытаться овладеть запасами. Теперь предлагаю немного отдохнуть.

Герда еще поговорила с Хоу и ушла. В палатке воцарилась тишина, то и дело нарушаемая грохотом льдин, напоминающим о неумолимом шествии айсберга через пак.

Вдруг Хоу достал какую-то металлическую пластинку и принялся обтачивать ее напильником. Эти звуки сливались со скрипом льдин и разрывали нервы, пока я не уснул.

Я не собираюсь описывать каждый час нашего пребывания, на айсберге. Дни исходили один на другой. Лично для меня это было время одиночества и ожидания. Теоретически я был командиром, и мне приходилось нелегко. С людьми «Валь-4» все было в порядке. Я держал их в руках с помощью Герды. Но с другими было сложнее. Даже для экипажа «Тауэра-3», которым мне пришлось командовать на пути из Кейптауна, я был чужим. С нами их удерживало только то, что они были тёнсбергцы и верили рассказу Джуди о смерти ее отца. Некоторые из них могли в любой момент присоединиться к Бланду, у которого были шлюпки и продовольствие. От Бономи люди знали, что в лагере Бланда много продуктов и табака. Стоит только перебежать одному, как начнется повальное бегство. Мои приказы стали почти просьбами, а Джуди продолжала скрываться в своей палатке и отказывалась со мной разговаривать.

Я очень беспокоился за нее и за Хоу. Он тоже почти не вылезал из палатки. Все время молча обтачивал свою железку, заостряя конец, который получался двугранным, как копье. Напильником он словно скреб мне по нервам. Наконец мое терпение лопнуло.

— Ради бога, — рявкнул я на него, — перестаньте! Слышите?

Он смерил меня мрачным взглядом и продолжал свое дело. Макфи выхватил у него железку и выбросил из палатки.

— Может, теперь дашь нам поспать, ты, сумасшедший?

Хоу смолчал, но той же ночью я проснулся от скребущего звука напильника. Я обругал Хоу, а он спокойно сказал:

— А что бы вы делали, если бы Бланд убил вашего отца? Если бы я был его законным сыном, Нордаль и то не смог бы сделать для меня большего. Думаете, я не знаю, как мне поступить? Я давно бы пристрелил Бланда здесь, на этом уступе. Нужно же было вмешаться этому Ваксдалю, черт его подери! Клянусь, убью их обоих, если понадобится. Убью их всех, если они...

Хоу говорил об убийстве, и только об убийстве. Я уснул под монотонное звучание этого голоса и проснулся опять под скребущий звук напильника.

Утром пришлось рассказать Герде, что задумал Хоу. И когда она отобрала у него эту злосчастную железку, ан вел себя, как дитя, у которого отняли любимую игрушку. К вечеру новая железка снова была у него, он водил по ней напильником с отчаянной энергией. Макфи вырвал у него из рук железку и выбросил за уступ на лед. Хоу расплакался. Но к началу следующего дня он опять трудился уже над другим куском металла. Мы оставили доктора в покое.

Чтобы занять людей работой и поддерживать в них хоть какую-нибудь надежду, я заставил их вырубать ступени в боковой стенке айсберга.

Мы установили постоянный дозор, и день ото дня, по мере того как пролагали себе путь наверх, дозорный пост перемещался все выше и выше. Наконец он расположился на плоской вершине айсберга, что-то около ста двадцати футов над паком.

23 февраля, незадолго до полудня, взволнованный дозорный вытащил меня из палатки.

— Херр каптейн, там дым! — воскликнул он.

— Дым? — удивился я.

По ступенькам я вскарабкался на дозорный пункт и увидел на юго-западе огромный. столб дыма.

Этой же ночью, как только солнце скользнуло за горизонт, мы увидели под дымом красное зарево. Весь лагерь ревел от восторга. У каждого мелькнула мысль о спасении. Мне пришлось им сказать, что, возможно, экипаж «Южного Креста» поджег выпущенное из судна горючее, чтобы огонь и дым служили для спасательных судов маяком. Но даже это не охладило пыла моих людей. Если уж потерпевшие с «Южного Креста» решились дать сигнал, значит, поблизости непременно должны быть спасатели. На протяжении двух дней царило радостное оживление. Потом на нас обрушился штормовой ветер, принесший с собой ледяной дождь со снегом...

О спасении больше никто и не заикался. Да и вообще мы почти не разговаривали. Под тяжестью ветра люди прилипли к поверхности айсберга, точно мухи к липучке, а снег накапливался вокруг нас и замерзал. Ежедневная доставка получаемой у Бланда провизии стала сложным делом. Во время шторма мы потеряли одного человека. Он отправился с двумя другими и больше не вернулся.

Шесть бесконечных дней мы лежали, оцепенев от стужи и голода, в палатках, засыпанных снегом со льдом, в тесноте и грязи. На шестой день ветер стих... Люди, вернувшиеся от Бланда, пожаловались на скудность выданного им провианта. Бономи шепнул им, что пищи в нижнем лагере было еще много, и его слова вызвали общее возмущение.

— Настал момент, которого мы ждали, — прошептал Хоу, отозвав меня в сторону.

— Если их вести в таком состоянии, — сказал я, — они разграбят все припасы. Четыре человека, пусть они даже едят вволю, все же не уничтожат весь провиант, предназначенный для сорока с лишним человек.

— Это тот случай, которого мы ждали, — настаивал Хоу. Его глубоко запавшие глаза лихорадочно блестели.

— Нет, — отрезал я и стал спускаться по уступу.

У баррикады из смерзшегося снега, обозначающей границу между двумя лагерями, стоял Бономи.

— Мне нужно поговорить с Бландом, — сказал я.

Он приложил палец к губам.

— Сначала мне надо с вами поговорить.

— Что случилось? — спросил я. Говорить с ним у меня не было желания.

— Я твердо убежден: Бланд проявляет беспокойство. Ваксдаль и Келлер начинают догадываться, кто убил Нордаля и протаранил ваше судно. Эрик велел им заткнуться. Один раз даже ударил Келлера. А сейчас сидит мрачный... Думаю, теперь ему не до сладкого сна.

— Это правда, Бономи? — строго спросил я.

— Нечего и говорить об этом, если это неправда. Говорю вам, Бланд все больше боится. Эрик все время надеялся, что айсберг вырвется из пака. Но теперь на этот счет у него уже нет никаких иллюзий. Думаю, Бланд скоро покинет лагерь. Продуктов осталось только на двадцать пять дней, а сокращать рацион он больше не осмелится.

— Идите и скажите ему, что мне нужно с ним поговорить.

Бланд поднялся ко мне по склону, я увидел, что его самоуверенность пропала. Он выглядел сытым, но глаза ввалились.

— Ну? — промолвил он, пытаясь приобрести прежнюю уверенность.

— Люди жалуются на рацион, — сказал я.

— Ну и пусть себе жалуются.

— В вашем-то лагере уж наверняка нет никакого ограничения в еде, — последовал мой упрек.

— А зачем ему быть? — сказал Бланд. — Они ведь сами сделали выбор.

— Люди становятся отчаянными, — предупредил я его. — Если вы не будете осторожны, они нападут на припасы и захватят их. Вы понимаете, что это значит, не так ли, Бланд?

Он нервно провел языком по растрескавшимся губам.

— Я пристрелю каждого, кто попытается на нас напасть. Передайте им это, Крейг. И передайте также, что если им недостает пищи, то это не моя вина.

— Они этому поверят, когда будут знать, что вы сидите на той же норме рациона, что и они, — отвечал я. — На сколько дней осталось припасов? Бономи говорит, только на двадцать пять.

— Черт побери этого ублюдка! — пробормотал Бланд. — Слишком уж много он болтает.

— Это верно, Бланд?

— Верно. Вы будете получать нынешнюю норму рациона еще двадцать пять дней. Все. Можете это передать.

Я быстро подсчитал в уме количество продуктов, которое могут уничтожить четыре человека, не ограниченные рационом, за этот период.

— Для моих людей нужно продовольствие на тридцать дней, три шлюпки и снаряжение для плавания — все это к наступлению ночи, — сказал я.

Бланд вытаращил на меня глаза, и было видно, что мой тон его испугал.

— Осторожнее, Крейг, или совсем прекратится выдача провианта.

— Если то, что я прошу, не будет сложено у этого барьера к восемнадцати ноль-ноль, не отвечаю за последствия. Это ультиматум, — добавил я и ушел.

Я рассказал людям о том, что сделал, и впервые за много дней увидел на лицах улыбки. Голодные люди кучками собирались у снежного барьера. Бланд с беспокойством наблюдал за ними. В нижнем лагере оба его помощника вместе с Бономи занялись перетаскиванием припасов. Бланд с винтовкой в руках нес охрану. Мы разрушили снежный барьер, и шлюпки, снаряжение, провизия были переправлены наверх, в лагерь.

...Миновал конец месяца, и в своем вахтенном журнале я сделал записи для того, чтобы зафиксировать течение времени. Теперь по ночам наступал период темноты, который удлинялся с ощутимой быстротой. За десять дней нам только один раз привелось увидеть проблеск солнца. По моим расчетам, мы находились примерно в 230 милях северо-восточнее того места, где покинули «Валь-4».

Все это время Хоу продолжал тайком работать над своей железкой. Каждый раз, стоило Герде или кому-нибудь из нас войти в палатку, он прятал ее и тихо лежал. Меня очень беспокоила Джуди. Она не разговаривала со мной со дня переправы на уступ. Герда говорила, что иногда, просыпаясь ночью, она слышала, как Джуди плачет и зовет отца.

— Вы должны что-то сделать,— сказала мне однажды Герда. — Если ничего не сделаете, она погибнет.

Я зашел к Джуди в палатку и попытался с нею заговорите. Она молча смотрела на меня огромными глазами и не узнавала.

В этот же день, 8 марта, над лагерем пролетел самолет. Нам нечем было подать сигнал, и с самолета полузасыпанных снегом людей не заметили. Мы свалили в кучу все, что могло гореть, и вели непрерывное наблюдение, взволнованные этим новым проблеском надежды. Двумя днями позже к югу от нас появился еще один самолет. Я поймал его в бинокль, но он был слишком далеко, чтобы мог увидеть наш дым.

Потом пошел дождь со снегом, и мы больше никогда, даже мельком, не видели поисковых самолетов. В лагере потянулись монотонные дни голода, холода, и надежда постепенно гибла.

Однажды среди ночи меня разбудил один из дозорных и сообщил, что мимо него без единого слова прошел Хоу, направляясь в нижний лагерь. Мы обнаружили его на спуске на полпути от лагеря. Хоу тихо стоял, сжимая в руке острую, как копье, железную леерную стойку.

Он позволил мне взять оружие, а когда я вел его назад, плакал. Все равно Хоу ничего не мог бы сделать: внизу я заметил движение и понял, что там поставили часового.

Шторм больше не повторялся. Но продуктов было очень мало, и люди постепенно ослабевали.

Жизнь превратилась в монотонное ожидание конца. Дозорные больше не обыскивали взором небо в поисках самолета; глазами, воспаленными от непрестанного яркого света, они вглядывались в ледяные дали, стараясь уловить хоть что-нибудь, что годилось бы в пищу. Движение айсберга во льдах постепенно замедлялось. Все стало гораздо спокойнее: казалось, над нами медленно воцаряется безмолвие смерти. Вокруг простиралась безжизненная пустыня. Горючее тоже почти подошло к концу. Без горячей пищи мы продержимся недолго.

Я понимал, что пришла пора для последней отчаянной попытки, план которой давно вынашивал. Та же мысль, очевидно, была и у Герды. На следующее утро она пришла ко мне в палатку, и я поразился, как она похудела. С нею был Хоу — тоже кожа да кости под ворохом одежды.

— Дункан, нам пора что-то делать, — сказала Герда. — Нельзя же сидеть тут сложа руки и ждать смерти.

Я кивнул.

— Мы думаем об одном и том же.

— Все, что угодно, только не умирать в бездействии. Скоро я думаю отправиться на поиски отца. — Она немного помедлила, затем продолжала: — Сейчас спокойно. Мы уже могли бы спуститься на лед. «Южный Крест», когда затонул, был от нас, наверное, милях в пятнадцати-двадцати, не больше.

— Да понимаешь ли ты, что нас отнесло почти на двести пятьдесят миль от того места, где затонул «Южный Крест»?

— Йа, йа. Но ведь и они дрейфовали. Возможно, мы их и не найдем, но попытаться нужно.

Спорить было бессмысленно: ясно, что она все уже решила.

— А Хоу? — спросил я.

Ее лицо было бесстрастным. Герда знала, что Хоу не выдержит и ей придется смотреть, как он будет умирать. Но она все-таки не дрогнула. Только тихо сказала:

— Уолтер идет со мной.

— Уолтер, — произнес я, впервые называя его по имени. — Вы же несильны физически. Какая бы ни была у вас сила воли, вы знаете, что погибнете прежде, чем доберетесь до того места, где могут находиться уцелевшие с «Южного Креста». Вы ведь знаете это, не так ли?

Хоу понял ход моих мыслей, медленно кивнул, и в выражении его лица появилась странная покорность.

— Вы считаете, что я должен проститься с Гердой здесь?

— Готовы ли вы пойти, если это даст ей шанс добраться до отца… а всем нам хоть какую-то возможность чуть подольше сохранить себе жизнь?

— Да, — произнес он едва слышно.

Я поднялся и вылез из палатки. Герда вцепилась в меня, как безумная, и умоляла сказать, что я собираюсь делать. Мне кажется, ее пугала мысль, что с нею не будет Хоу. Теперь он стал для нее источником, откуда девушка черпала силы. Я сказал: «Подожди», — и созвал к себе всех, кто еще был в силах выбраться из палаток.

— Вам известно, что пищи осталось на считанные дни? — раздался мой вопрос.

Все утвердительно кивнули.

— Сегодня утром я проверил наши запасы, — продолжал я. — При теперешнем рационе пищи хватит еще на семнадцать дней. Вот и все. После этого конец.

Люди стояли, пораженные услышанным, хотя давно знали о безнадежном положении.

— Герда Петерсен хочет попытаться найти стоянку «Южного Креста», — продолжал я. — Уйти она имеет право, если кто-то пойдет с ней.

Все одобрительно загудели. Тут я сообщил свой план.

— «Южный Крест» перед тем, как затонуть, выгрузил свои припасы на лед. Он располагал большим грузом китового мяса. Если там кто-то уцелел, тогда у них есть мясо и горючее. Я намерен их найти. Это отчаянная попытка, и вы должны решить, согласны ли вы отпустить меня. В нынешнем положении у нас почти нет надежды до них добраться. Группа должна состоять из трех человек, их нужно как следует откармливать хотя бы в течение двух дней. Это, вместе с провизией, которую они возьмут в дорогу, сократит запасы продовольствия оставшихся дня на три. Захотите ли вы попытать счастья — решать вам. Люди заговорили между собой.

— Как бы вы ни решили, а идти я должна, — сказала Герда.— Мне ваша еда ни к чему.

— Мы не позволим тебе уйти без продуктов, — оборвал ее старый моряк. — «Валь-4» отдаст тебе часть своего рациона.

Из толпы выступил Макфи и сказал:

— А не скажете ли нам, сэр, кого вы с собой возьмете?

— Скажу, — отвечал я. — Кальстада, если он согласится. — И добавил: — Прежде чем вы решите, позвольте вас предупредить, что надежды мало и что мы почти наверняка погибнем в пути. Но это все-таки шанс, и, как бы мал он ни был, мы должны его испытать.

Китобои ничего не сказали, но я увидел, что один из коков ушел готовить еду. Из своего жертвоприношения они устроили нечто вроде празднества. Сгрудившись вокруг котла, они давали нам какие-то советы, предлагали еще поесть. Герда плакала с сияющими глазами, благодарила их и целовала.

К концу первого дня нашего пребывания на усиленном рационе в наш лагерь явился Бономи и попросил разрешения поговорить со мной.

— Они все, все поедают! — кричал он в исступлении. — Они ничего мне не дают, а сами едят и едят.

— Это ваше дело. Ваше и Бланда, — сказал я.

— Си, си. Но теперь они уже не дадут мне ничего. Совсем ничего.

— Идите и говорите с Бландом. Ваша доля у него.

— Но ведь он мне ничего не даст.

— Это ваше с Бландом личное дело.

На следующее утро я проснулся очень рано — кто-то тряс, меня и звал по имени. На мгновение мне показалось, что уже пора отправляться в путь. Но тут я понял, что мы уходим на следующий день, 22-го числа. Открыв глаза, я увидел склонившегося надо мной Бономи.

— Капитано, капитано, они ушли и ничего мне не оставили. Совсем ничего.

— Кто ушел? О чем вы?

— Бланд! — вскричал он. — Бланд ушел и все забрал с собой. Все продовольствие. Он внизу, на льду. Он, Ваксдаль и Келлер.

Я вылез из палатки и, окруженный холодом и тишиной, царившей на уступе, пытался разглядеть то, на что показывал Бономи. Три крошечные фигурки двигались по льду и тащили сани. Они шли спиной к солнцу, направляясь в ту сторону, где предположительно мог бы находиться «Южный Крест». Мне бы следовало раньше догадаться, что означает переход Бланда с помощниками на полный рацион питания, о чем говорил Бономи. Бланд тронулся на запад, надеясь отыскать лагерь «Южного Креста» или спасательные суда. Все это означало, что нам придется идти по следам Бланда — больше никаких иллюзий насчет этого человека у меня не было. Он наверняка бросит Ваксдаля и Келлера где-нибудь по дороге. И если Бланд все-таки доберется до стоянки «Южного Креста», а мы нет, тогда для оставшихся на айсберге не будет никакой надежды на спасение.

Весь день мы оставались в палатке, сберегая силы и отъедаясь. Нам, лежащим в сытости и тепле, айсберг стал казаться родным домом, мирным и дружелюбным. А поход, в который предстояло отправиться завтра, страшил нас час от часу все больше.

Этим вечером, вскоре после ужина, полог откинулся, и в палатке послышался голос Джуди, тихий, взволнованный:

— Можно войти на минутку, Дункан?

Она заползла в палатку, схватила мою руку и, разрыдавшись, прижалась холодной щекой к моей. Наконец она выговорила:

— Я была так глупа. Все это время... потратила впустую... все лежала в палатке и чувствовала себя несчастной. А теперь... — Джуди поцеловала меня и легла рядом, тихонько плача. Будто бы с уходом Бланда она освобождалась от тяжести, мучительным бременем лежавшей на ее душе.

Спустя некоторое время Джуди сказала:

— Теперь ты должен уснуть. Я не стану смотреть, как вы будете уходить завтра. — Она поцеловала меня. Потом сказала: — Не думаю, что мы встретимся снова, Дункан... в этом мире. Пожалуйста, запомни, что я... люблю тебя... навсегда. И в пути я буду с тобой — если это тебе поможет. — Она протянула руку Герде. — До свидания, Герда. Хотела бы я пойти вместе с тобой, чтобы найти своего отца. — Она поцеловала Герду, потом снова меня. Полог вернулся на прежнее место. Она ушла, и только солоноватый вкус ее слез на моих губах напоминал мне, что она была в палатке.

Герда коснулась моей руки.

— Вы должны справиться, Дункан, ради нее. Вы должны идти вперед, что бы ни случилось.

Окончание следует

Сокращенный перевод с английского В. Калинкина

Беспокойные ровесники мамонтов

Он пожаловал в Баренцбург, поселок буровиков на Шпицбергене, в самый разгар полярной ночи. Между домиками привычно посвистывал ветер, по земле крутилась поземка, а он, принюхиваясь, деловито обходил поселок. В тот год земля под тонким слоем снега была покрыта сплошной коркой льда из-за очень поздно шедших дождей, и даже его крепкие копыта не могли выбить из-под ледяного панциря тощий мох. А тут, возле домов, пахло съестным...

Из столовой с ведром отходов выскочила повариха и с криком убежала обратно: в лучах освещавшего поселок прожектора стоял черный мохнатый овцебык. Мощная, как у зубра, голова, свисающая до земли шерсть, в форме лиры загнутые вниз острые рога, сверкающие фосфором недобрые глаза. Как тут не испугаться? На шум из домиков стали выглядывать буровики. В прошлом году они видели вот так же ковырявшегося в отбросах белого медведя, однако сейчас не спешили похлопать по холке рогатого гостя, зная, что этот сугубо травоядный зверь, хоть и именуется овцебыком, нравом совсем не напоминает овцу. Гостю издали бросили хлеб, капустные листья. Он мял их копытами — привычка добывать корм из-под снега — и жадно, с фырканьем ел. Утром (весьма условным в полярную ночь), когда пора было идти на работу, люди забеспокоились: животное стояло на прежнем месте. Посоветовавшись, буровики решили отпугнуть его шумом: завели двигатели машины и тракторы. Только после этого недовольный гость удалился за пределы поселка. Днем водителю вездехода наказали подбросить овцебыку сена с подсобного хозяйства, но зверь бесследно исчез...

Машка, как нарекли буровики позже это упрямое животное, «вышла на люди» только через неделю. На этот раз она появилась на стройке геологоразведочной экспедиции, что размещалась в пяти километрах от Баренцбурга. Расчищая строительную площадку, бульдозеристы в дальнем ее углу в свое время сделали в снегу небольшую котловину. Ее-то и облюбовал обессилевший от голода овцебык, укрывшись там от ветра. Строители в этот же день привезли тюк сена, но Машка взирала на него довольно равнодушно: ни здешние дикие олени, ни тем более овцебыки сена обычно не едят. Кто-то предположил даже, что эта «овца» пришла сюда расстаться с жизнью. Однако через сутки-другие заметили: Машка хоть и без энтузиазма, но все же жует сено. Кроме того, ела она хлеб и картошку.

На нее смотрели, ее фотографировали в свете фар и со вспышкой, а она продолжала жевать, почти не обращая внимания на людей, только иногда угрожающе опускала голову. Уходить с сытного места Машка, судя по всему, не собиралась. Когда строителям потребовалось расширить площадку, они специально сделали в снегу яму и бросили туда сена. Машка не заставила себя долго упрашивать — мигом переселилась на новую квартиру.

Сено и подношения доброхотов, видимо, помогли Машке восстановить силы, она уже почти не лежала, энергично фыркала и мигом разворачивалась на одном месте, как это обычно делают овцебыки при подходе людей. Очередную порцию сена встречала своеобразно: шла на тюк в лобовую атаку. Била его рогами, подбрасывала в воздух, отступала и снова кидалась на него. Играла с тюком, как котенок с мячиком, хотя такую «игрушку» даже вдвоем совсем не просто забросить в автомашину.

Строители и геологи решили было, что Машка поселилась у них надолго, по крайней мере до того времени, пока оттает ледяной панцирь, покрывший горы и долины острова. Но Машка ушла, даже не дождавшись рассвета, наступающего здесь в двадцатых числах февраля. То ли надоел ей шум стройки, вплотную подступившей к ее жилью, то ли почувствовала в себе достаточно сил для единоборства с природой. Следы вели в сторону Колсбея. Там, а также в районе Груманта и норвежского рудника Лонгирбюен, уже давно обитают овцебыки. Завезенные когда-то из Гренландии, они, невзирая на бедность флоры, прижились и стали размножаться. Самка приносила теленка примерно раз в четыре года. Поэтому поголовье овцебыков на Шпицбергене даже в лучшие годы не превышало четырех десятков.

Наблюдать за повадками этих ровесников мамонтов весьма любопытно, хотя подчас и небезопасно.

Если послушать бывалых полярников, то создается впечатление, что большинство их встреч с овцебыками заканчивалось неприятностями.

Есть у овцебыков, особенно у старых, привычка впадать в этакую прострацию и часами стоять на месте, подобно монументам. Ездившие на Грумант полярники видели такого «размышляющего старичка» на одном и том же месте чуть ли не все лето. Таким же образом вел себя другой его мохнатый сородич, обосновавшийся в Колсбее. Однажды приехавшие туда туристы с Пирамиды были несказанно обрадованы, обнаружив овцебыка между старых построек. Защелкали фотоаппараты, зажужжали кинокамеры — бык стоял как манекен. Появились желающие попасть в кадр с быком. Кто-то тронул его палкой — тот не шелохнулся. Но тут подскочила приехавшая с полярниками рудничная лайка Бельчик, и «монумент» мгновенно ожил. Причем повернулся с такой быстротой, что собака с визгом еле-еле выскочила из-под его рогов. Вообще эти 500—600-килограммовые животные весьма проворны: легко поднимаются по заснеженным склонам гор, куда впору подняться лишь альпинисту, умеют съезжать со склонов, присев на крепкие задние копыта...

В 1973 году двое полярников отправились в домик В. А. Русанова, находящийся неподалеку от Колсбея. Тут им и повстречался овцебык, которому они почему-то не понравились. Животное гналось за людьми, пока они не спрятались в домике. После этого у них было более чем достаточно времени познакомиться с содержанием музея и книгой записей для гостей: бык стоял рогами к дверям почти трое суток...

Точно так же вел себя овцебык и в Колсбее.

Мишка, как прозвали его буровики, в общем относился к ним лояльно, но не любил назойливых, заставляя их пробежаться до ближайшего укрытия. И поэтому, когда один упорный фотолюбитель начал снимать Мишку не под настроение, тот погнался за ним с хорошей скоростью. Укрытия по пути не оказалось, и человеку пришлось прыгнуть на берег залива с довольно высокого обрыва. Снимки получились отличные, если иметь в виду рентгеновские — со сломанной ноги пострадавшего.

Из сказанного вовсе не следует, что овцебыки только тем и заняты, что охотятся за людьми. В большинстве случаев, завидев человека, животные стараются удалиться. Инициаторами инцидентов, увы, как правило, бывают сами пострадавшие. Выходцы каменного века — «народ» весьма самостоятельный, независимый, сознающий, что здесь у них практически нет достойных противников. Агрессивными они становятся, когда с ними есть теленок. Тогда при приближении посторонних они выстраиваются в «боевой треугольник», в середине которого укрыто любимое чадо. Это сигнал, что они умеют постоять за себя и потомство. Да и в обычной ситуации овцебыки предупреждают о своем недовольстве: громко фыркают, опускают голову к земле, роют ее копытами...

В истории наших рудников на Шпицбергене произошел один любопытный случай. Когда были остановлены работы на Груманте и Колсбее (это одна шахта), там еще долго жила семья, присматривавшая за имуществом и порядком. Овцебыки стали частыми гостями в опустевшем поселке. Они любили почесаться об угол дома, торчащие доски. Вскоре сторожа приспособили для гостей специальные чесалки вроде грабель, а потом с них собирали шерсть — длинную и мягкую. Позже это семейство усовершенствовало «технологию» сбора: был оборудован загон, под прикрытием которого люди чесали животных. Тем это понравилось, и они с удовольствием заходили в загон, дабы быть почесанными.

Нет сомнений, что эти реликтовые животные заслуживают не только того, чтобы за ними наблюдали. Да, они охраняются законом, но в суровые зимы нуждаются в подкормке. И если в этом году по здешним горам будет разгуливать знакомая нам Машка, то только потому, что в суровые месяцы полярной ночи ей помогли баренцбуржцы.

Э. Савицкий

Баренцбург, Шпицберген

Поссейро и грилейро

Поезд надежды

Сан-Луис на карте надо искать немного южнее устья Амазонки, около океана. Здесь заканчивается трансбразильская магистраль. Дальше пути нет. Поезд из Сан-Луиса в Терезину отправляется в пять часов утра, а приходит к месту назначения в девять вечера. Для тех широт часы отправления и прибытия — время глубокой ночи даже летом. В одни сутки поезд идет туда, а на другие возвращается обратно. Сан-Луис — столица штата Мараньян, входящего в Нордесте, северо-восточный район Бразилии. К северу начинается иной район — Амазония, а к югу лежит еще один северовосточный штат — Пиауи со столицей Терезиной.

Сан-Луис редко поднимается выше третьего этажа и представляет собой музей старой колониальной архитектуры с ее эклектикой античных ордеров, мавританских балконов и двориков. Колокольни его соборов до сих пор возносятся над черепичными крышами мирских жилищ, и единственное здание, откуда можно свысока бросить взгляд на дом господень, принадлежит банку.

При всей монументальности вокзала, зала ожидания в нем нет. А поскольку в пять утра городской транспорт еще не работает, пассажиры устраиваются с вечера на ступеньках и вокруг них и могут наслаждаться свежим воздухом. Обвешанный корреспондентской амуницией — дорогими господскими «игрушками», — я был среди них не просто белой вороной, я был единственным горожанином. Перепутать род занятий моих попутчиков было невозможно. В праздничных рубашках и кофтах, одинаково помятых на плече перевязью мешка, они смотрели, как толкутся мотыльки у лампы, и старательно не обращали внимания на затесавшегося в их среду «господина».

Бразильцы, которые летают самолетом, никогда не сядут в автобус, и те, кто может ехать хотя бы автобусом, постараются избежать железной дороги. Дело в том, что даже на трансбразильской магистрали, соединяющей столицы штатов, поезда идут со скоростью тридцать километров в час. Но прибавь поезд чуть-чуть ходу, и он тут же слетит с рельсов, положенных вкривь и вкось на трухлявые шпалы. Едва не падая с колес, вагоны мотаются так страшно, что без практики верховой езды выдержать эту качку невозможно. А в открытые окна раскаленный воздух несет тучи пыли.

Хотя железные и шоссейные дороги — собственность бразильского государства, автомобили и автобусы выпускаются иностранными компаниями, так что получается как в сказке —добрый отец обижает родную дочь в угоду злой мачехе. Впрочем, для трудящихся бразильцев оно и к лучшему: важнее комфорта им цена билета на автобус — она втрое выше, чем на поезд. В Сан-Луис я отправился самолетом. Однако дальше мне надо было не спеша пересечь глухой уголок Бразилии. И вот, чихая от пыли и подскакивая, мы двигаемся сквозь сплошные заросли пальмы бабасу. Невзирая на мучения, мои спутники сохраняют терпеливое спокойствие, как сохраняли его при посадке, хотя мешки резали плечо, места в вагонах не нумерованы и путь предстоял неблизкий. Это спокойствие не от покорности судьбе — карие глаза попутчиков полны блеска и жизни — оно рождено уважением к ближнему и обостренным чувством собственного достоинства.

...Пальмы бабасу провожали нас до темноты. Они отличаются от кокосовых большей прямизной и жесткостью ствола, поскольку ему не угрожают удары морских шквалов. Листья вроде птичьего пера, ими кроют крестьянские хижины, серые силуэты которых периодически проплывают мимо нас. Но главное в бабасу — орехи. Их ядра более чем наполовину состоят из масла. Бразилия занимает первое место в мире по производству масла-бабасу, а Мараньян — первое место в Бразилии. В Сан-Луисе мне показывали могучие механизмы для сокрушения скорлупы ореха, а теперь передо мной плантации.

Вагоны узкие, на скамейке помещаются лишь два человека. Рядом со мной сидит сеньор Патрисио. Он вошел на какой-то промежуточной остановке и едет, погруженный в свои мысли, поминутно то распуская без видимой цели узлы мешков, то снова затягивая их. Его бок все время в напряжении и почти не касается меня, несмотря на тряску, и на мои вопросы он отвечает почти беззвучными «да» или «нет», которые растворяются в адском грохоте колес.

«Вы крестьянин?» — «Да». — «Земля своя?» — «Нет». — «Арендуете?» — «Да». — «Исполу?» — «Нет. За четыре мешка из каждых десяти». — «А пятый?» — «Пятый отрабатываем на земле хозяина». — «Семья большая?» — «Восемь детей». — «Что сеете?» — «Рис». — «На жизнь хватает?» — «Нет».

Впервые Патрисио проявляет свое отношение к моей назойливости — он бросает на меня негодующий взгляд и снова вцепляется в узлы. Я говорю ему «спасибо» и даю передохнуть рассуждениями об особенностях выращивания суходольного риса. Большая часть бразильского риса растет без воды, как пшеница, и только поэтому его можно культивировать на засушливом Нордесте.

Патрисио невысок и худощав, как и едва ли не все в вагоне, да и вообще большинство жителей Северо-Востока. Их миниатюрность вызвана, надо полагать, хроническим недостатком витаминов в пище многих поколений. Некогда, стремясь уберечь свои сады и фермы от голодных рабов, плантаторы распространяли разные небылицы, вроде той, например, что сочетание манго с молоком будто бы ядовито. Я сам пробовал не раз эту смесь без каких-либо последствий, и, уж во всяком случае, она менее опасна, чем маниоковая мука с сахаром-сырцом — обычная диета местных бедняков, от которой к двадцати годам у них не остается передних зубов. Правда, не красота улыбки составляет их главную заботу, а мои попутчики не улыбались даже тогда, когда я нацеливал на них голубое око объектива. После новой серии «да» и «нет» я выяснил, что Патрисио едет в город в надежде заработать несколько дополнительных крузейро, так как остающихся ему мешков риса не хватает до нового урожая.

Потом я много раз встречал таких пилигримов. Пешком и на ослах, в одиночку и всей семьей, в кузовах грузовиков, прозванных «насестами для попугаев», они направляются по извечным маршрутам надежды — на юг, в большие промышленные города, на запад — в Амазонию, богатую лесом, землей и водой, или же просто ищут работу.

Борьба за землю

Далеко позади остались железные и другие рукотворные дороги. Чем больше углубляемся во внутренние районы штата Пернамбуку, тем суровее становится пейзаж, тем реже попадается человеческое жилье. Но проложенная неизвестно какими средствами транспорта колея упорно звала вперед и привела меня к дому Марии да Граса.

Мы разговариваем с ней под открытым небом, как будто под огромной чашей рефлектора, отражающей на нас со всех сторон огненные стрелы солнечных лучей. Нам вынесли табуретки из хижины — небеленой мазанки с земляным полом, внутреннее убранство которой не разглядеть из-за полумрака внутри ее. Можно догадаться все же, почему хозяева считают хижину неподходящей для приема гостей, да и сами они, видимо, собираясь вместе, помещаются в ней с трудом. Стены мазанки потрескались и по углам обкрошились, ее единственное окно лишено рамы и стекла, зато имеются настоящая дверь и крыша, крытая черепицей, слепленной соседом-гончаром и потемневшей от старости; но тем не менее черепицей, а не пальмовым листом, что говорит об известном достатке.

Сколько лет Марии да Граса, сказать трудно: ее лицо так прокалено и высушено на крестьянской работе, что борозды, проложенные временем, неразличимы, а руки у здешних женщин и вовсе становятся грубыми смолоду. Нас окружает почтительно молчаливая толпа ее детей и внуков, что, в общем, тоже не свидетельствует о преклонном возрасте Марии — она вполне могла выйти замуж лет тринадцати, как и ее дочери. На хорошем португальском и слегка нараспев она рассказывает:

— Засуха в этом году сильна. Много месяцев не было зимы, люди ослабели, скотина отощала и теперь уже не выживет. От посевов ничего не осталось.

Две или три козы звенели бубенчиками в зарослях колючих кустов, окружающих хижину. Под жирным ветвистым кактусом лежала тощая черная свинья. Земля была покрыта щебнем, повсюду из нее лезли каменные плиты и валуны. Поблизости никаких следов культурных растений.

— Посевы ниже, — поясняет Мария, — у высохшего ручья. Зять там сейчас дергает маниоку. Наверное, наш последний урожай на этой земле. Пока хватит, чтобы не умереть с голоду, а там, может быть, найдем свободный участок.

— Вы поссейро?

— Поссейро. Я еще девушкой пришла сюда с отцом и с матерью. Тогда здесь не было ни дорог, ни людей. Боже, как мы бедствовали! И все-таки не уходили, работали день и ночь, думали, земля ничья и станет нашей. Зять недавно снова пробовал выправить на нее документы. Но у нее объявился хозяин, сын префекта. Где уж с ниа\ тягаться!

Газета «Жорнал ду Бразил» рассказывает о такой же семье из штата Гояс. В ней 23 человека, включая глубокого старика и новорожденного. Полгода назад семья Валдеси арендовала землю священника, и очень Дёшево, по местным понятиям, — всего за пятую часть урожая. Засуха заставила их тронуться в путь, туда, где будто бы есть большие поместья. Но, пройдя сотни километров через районы почти необитаемые, они нигде не могли найти себе пристанища. Их гнала не только засуха, но и страх. В их родном штате Баия старый крестьянин Жервазиу был убит в перестрелке с полицейскими, защищая клочок (казалось, ничьей) земли, занятой им тридцать лет назад. У земли вдруг обнаружился хозяин — сеньор Эурико, родственник депутата, друг и компаньон судьи.

Земли на бедняков не хватает: из 11 миллионов семей, составляющих сельское население страны, 9 миллионов не имеют собственных наделов. Борьба за землю идет в Бразилии давно. Сейчас в судах оспариваются права собственности на почти пятую часть бразильской территории. На некоторые владения претендуют сразу по нескольку хозяев. Земля главное богатство страны, и его жадно раздирают и свои и иностранные собственники. Они торопятся, пока землю можно получить задешево или вовсе бесплатно. Не для обработки, а чтобы выгодно перепродать, подождав, пока ее цена повысится, или получить под нее закладную в банке.

Лишь 5 процентов площади пригодны для использования в сельском хозяйстве. Штат Мату-Гросу вдвое больше Франции, но 2 миллиона человек его населения не могут мирно разместиться, не мешая друг другу. Правительство штата ухитрилось распродать участки, общая площадь которых значительно превышает всю территорию штата. Еще активнее ведут торговые операции с недвижимостью частные лица.

Обилие неосвоенных земель породило в Бразилии две характерные фигуры: поссейро и грилейро. Поссейро — крестьянин. Он занимает пустующие земли в незаселенных районах, обычно государственные, чтобы возделывать их. Бывает, что поссейро удается одолеть бесконечную бюрократическую процедуру й оформить права собственности на занимаемый им участок. Удается, если он стал крепким кулаком. Но чаще у его участка обнаруживается хозяин «законный», нередко с подложными документами. Это и есть грилейро — мошенник с кое-каким первоначальным капиталом. Он борется за обладание важнейшим средством производства, стоимость которого самопроизвольно возрастает с течением времени. Грилейро чаще всего фабрикует поддельные документы на право владения свободными территориями, где, как правило, уже поселились поссейро. Действительно, где уж с ними тягаться семье поссейро!

Пользуясь, подобно сеньору Эурико, покровительством местных властей, грилейро силой изгоняют поселенцев, сжигают их дома и плантации, а затем начинают искать неосторожных покупателей. Миллионы гектаров переходят из рук в руки. И вместе с ними огромные суммы денег. Спекулянты приобретают сказочные состояния и ради них не останавливаются ни перед чем. В штате Мараитьян, сообщает «Жорнал ду Бразил», суд освободил Жоана ду Бомфина, наемного бандита на службе у грилейро, который совсем недавно при захвате земли убил восемь человек, в том числе ребенка. Затем Бомфин скрывался в недоступном поместье могущественного грилейро. Полицейская хроника бразильских газет пестрит сообщениями подобного рода. Неподалеку от Марии да Граса, в штате Гояс, американский колонист, чтобы выжить поссейро, перегородил шлагбаумом единственную дорогу, связывающую участки с внешним миром. Несколько человек заплатили жизнью за то, чтобы шлагбаум был снова открыт.

Мое увлечение железнодорожными путешествиями кончилось, едва начавшись, и к Марии да Граса я приехал на машине. Вокруг лежал полигон засухи, миллион квадратных километров весьма неровной земли. Редкая здешняя растительность почти прозрачна — так мало на ней листьев. Зато канделябры кактусов достигают солидной высоты и дают столько отростков, что издали их можно принять за ветвистое дерево.

Некоторые исследователи утверждают, что некогда здесь, в «сертане», как говорят бразильцы, флора не столь сильно отличалась от буйных лесов побережья и недалекого бассейна Амазонки. Но хищническое истребление растительности оголило почву, плодородный слой ее был смыт, источники иссякли, и в конце концов изменился даже климат.

Мария да Граса не очень верит историкам. Предания, которые дошли до нее от предков, сохранили память лишь о том, что сертан всегда был сертаном, каждые два-три года дожди неизменно опаздывали, что приводило к гибели посевов кукурузы и маниоки, а раз в двадцать лет все живое убивала великая сушь. Тогда люди уходили из сертана, но всякий раз возвращались вслед за дождями. И потому, несмотря на неизбежность апокалипсических катастроф, на полигоне засухи и сейчас живут 12 миллионов человек, то есть каждый десятый бразилец. Они называют себя «кабокло» — метисами. Это потомки первых португальских конкистадоров, по разным причинам не поладивших с королем и сеньорами; авантюристов, не обремененных предрассудками и за отсутствием белых женщин бравших в жены индианок. От индейских матерей кабокло унаследовали, помимо выдающихся скул и жестких черных волос, непреходящую и безответную любовь к родной земле. К земле, хранящей могилы далеких предков, политой кровью и потом многих поколений, но не принадлежащей им по закону буржуазной собственности.

Энрике Алвес, депутат бразильского конгресса от одного из округов Северо-Востока, описывая положение у себя на родине, сказал, что засуха скорее социальное явление, нежели просто климатическое. Ее, наиболее драматические последствия проистекают не из-за недостатка дождей, а оттого, что не принимаются необходимые меры, чтобы люди могли бороться с природой.

Речь шла, без сомнения, об аграрной реформе, по поводу которой, как выразилась газета «Жорнал ду Бразил», исписано столько бумаги, что ею, как саваном, можно покрыть все пашни и пастбища Бразилии, но практически до сих пор почти ничего не сделано.

...В процветающий муниципалитет Маринга нас, иностранных журналистов, пригласили на открытие большого зернохранилища. Его построил местный кооператив, объединивший крупных кулаков и помещиков средней руки, владельцев одной-полутора тысяч гектаров земли «на брата». После открытия состоялось торжественное собрание. Хотя в его президиуме сидел министр сельского хозяйства, проходило оно в случайном, наскоро приспособленном, но большом помещении, потому что присутствовать хотели все.

Помню одного выступавшего — загорелого коренастого мужчину с гривою седых волос. Он говорил о международной котировке сои и минеральных удобрений, он требовал снижения пошлин и повышения цен, он требовал кредитов, он грозил пальцем президиуму. Как гудел и волновался зал! Министр едва отбил атаку. Он поднял с места директора банка и потребовал разъяснений. Тот сообщил, что для кредитования уже выделен миллиард крузейро, обещал учесть нужды кооператива.

Разумеется, нам показали образцовых помещиков, так сказать, «светлое будущее бразильской деревни». В настоящем пока еще значительная часть землевладельцев предается благородному покою в фамильных замках из сырцового кирпича, готовых рассыпаться от ветхости, и поддерживает свое существование за счет не менее древних методов эксплуатации вассалов.

— Заставить их интенсивно использовать земли — вот столбовая дорога развития бразильского сельского хозяйства, — уверяли меня сотрудники местной и центральной администрации.

— А как же быть массе безземельных крестьян? — настаивал я.— Есть люди, которым от рождения даны способности управлять хозяйством, вести торговые и кредитные операции, а есть и такие, кому не дано это, зато из них получаются прекрасные батраки.

Эту незатейливую, но страшноватую мысль мне повторяли разные люди с таким упорством и верой в ее очевидность и неопровержимость, что я скоро перестал спорить, осознав наконец, что это и есть краеугольный камень житейской философии буржуазного общества. Она совершенно необходима в качестве моральной опоры всем добрым христианам, защитникам западной цивилизации, чтобы спокойно кушать омаров, глядя на чужих голодных детей…

К сожалению, нам не показали) как живут крестьяне в «образцовых хозяйствах» муниципалитета Маринга. Но один из членов кооператива рассказал мне, что у него четверо постоянных батраков, которым он помог построить дома и платит приличную зарплату. Кроме того, он нанимает по мере надобности временных рабочих, естественно, на совсем иных условиях. Он сказал, что таких гораздо больше, хотя и не назвал точную цифру. Сезонники заняты на уборке и севе, а сейчас, например, разгораживают колючей проволокой пастбища на участки. Одним словом, занимаются делом, далеким от финансовых операций и управления хозяйством.

Ярмарка Святой Анны

Северо-Восток для бразильцев не просто географическое понятие и не только название административного района, который занимает выступ Южноамериканского материка, обращенный в сторону Атлантики. Эта часть страны — самая большая гордость и самая сильная боль.

Именно к северо-восточным берегам Бразилии причалили в 1500 году первые португальские галеоны, и на этих берегах был построен Салвадор — первая столица «Терра да санта Круш» — Земли Святого Креста — так поначалу назвали страну португальцы. С тех времен в Салвадоре сохранились католические храмы, сплошь выложенные изнутри золотом, — память о богатстве колониальной знати и количестве грехов, которые ей нужно замолить. Когда-то с Северо-Востока шла первая экспортная продукция колонии — «пау бразил», столь ценное дерево, что его названием стали именовать всю страну. И сейчас у берегов Северо-Востока вылавливают лучших бразильских лангустов. На здешних землях собирают большую часть бразильского какао, сахарного тростника и хлопка. Правда, доход на статистическую душу тут втрое меньше, а детская смертность втрое выше, чем на юге. Однако до сих пор на Северо-Востоке живет четвертая часть населения страны. Несмотря на бедность, этот район дал Бразилии многих выдающихся художников, музыкантов и писателей, в том числе Жоржи Амаду, чьи герои тоже живут на Северо-Востоке. Многие обычаи здесь уходят корнями глубоко в историческую почву и сохраняются в неприкосновенности до нашего времени. Например, рыбаки северо-восточного побережья выходят в открытое море на маленьких плотах под большим парусом — жангадах, конструкция которых остается практически такой же, какой она была разработана индейцами еще в доколумбову эпоху. А в засушливых внутренних районах пастухи, одетые с головы до ног в сыромятную кожу, ловят своих полудиких коров голыми руками за хвост.

Магазины самообслуживания, супермаркеты и гиперрынки понемногу вытесняют ярмарки. Но на Северо-Востоке эти праздничные встречи деревни с городом в полном расцвете, и знаменитые ярмарочные центры догоняют по количеству населения и благоустройству столицы штатов. Одни мои знакомые считают, что самая лучшая ярмарка бывает в Каруару, другие — в Кампина-Гранди. Один из крупнейших городов Северо-Востока, выросший вокруг торговых рядов, получил от них свое название Фейра-ди-Сантана — «Ярмарка Святой Анны». Если вы въезжаете в него после долгого путешествия по сертану, вам не сдержать возгласа изумления. Только что радио передало, что на севере, в бассейне Амазонки, начался сезон дождей, река вышла из берегов, затопила посевы и пастбища, гибнет скот, хижины на высоких сваях не всегда спасают своих обитателей. Тысячи семей остались без крова. На крайнем юге страны отмечены ночные заморозки, пострадали кофейные деревья и некоторые огородные культуры. А там, где вы только что были, пожухли даже жесткие листья ксерофитных кустарников, покрылись серым налетом стволы кактусов — «шикешике» и «мандакару». Однако у вас перед глазами обилие плодов земных — живой пример одного из парадоксов этой удивительной страны.

Земля в Бразилии ядовито-красного цвета, но родит она не хуже любого чернозема. Повсюду, невзирая на стихийные бедствия, из этой земли буквально прет сеяный и несеяный злак. Прямо вдоль городских улиц, теряясь в бесконечности, идут торговые ряды, заваленные грудами отобранных, вымытых и уложенных помидоров, апельсинов, ананасов. Какие яркие и сочные краски, как все это блестит и играет на солнце! Налиты соком неведомые европейцам фрукты: жаки, маракужи, жаботикабы, канде — и нет им числа! Так много сюда навезено, что торговцы, заманивая капризного покупателя, должны пустить в ход все личные способности: крепкую глотку, сладкий голос и понимание человеческой души.

— Кому луку, кому картошки!— вдруг рявкает громоподобно невзрачный мужичонка, укладывая покрасивее свои овощи, и вздрогнет проходящая мимо мулатка с корзиной на голове, остановится поглядеть.

— А вот мандарины — чистый мед! — поет рядом молодой красавец, приглашая руками, глазами, улыбкой попробовать плод величиной с футбольный мяч.

— Здесь дешево, так уж дешево! — монотонно твердит третий.

Сколько написано и прочитано об изобилии тропических рынков, а тема все не исчерпает себя. Не одно чрево радуют ярмарки Северо-Востока. Здесь назначили свидание, пожалуй, все музы. На прилавке у ремесленника толпа глиняных куколок в пядь высотой. В них сразу узнаешь характерные типы людей здешних мест — пахари с сохой, путники в широкополых шляпах, с узелком на палке, пастухи, бабы, толкущие зерно в ступе. Среди них затесались злые духи сертана: демон Скупира, скачущий в ночи на дикой свинье, подгоняя ее вывернутыми пятками; одноногий леший Саси в красном берете и с трубкой; предвестник смерти — безголовый мул.

Между рядов дрессировщик в поношенных портках растаскивает на себе кольца усталого удава. По соседству, в тесном кругу зрителей, театральное представление «Бумба, мой бык». У персонажей традиционные маски — пастух, помещик, падре, дьявол. Два молодца, накрывшись попоной и нацепив лакированную голову с золочеными рогами, изображают быка, за которого борются добро и зло. В этом спектакле на профессиональную тему есть что-то от древних анимистических культов, от поклонения кормильцу, единственному родному существу во враждебном мире, где, помимо змей и скорпионов, крестьянину угрожают наемные бандиты и свободные разбойники. Пищит флейта, гремит бубен, пляшет бык; задрав сутану, пляшет падре; зло посрамлено, зрители довольны и хлопают, не жалея ладоней.

В ярмарочных шумах вы где-нибудь различите еще один пронзительный звук — голос певца народных сказаний, знаменитых «абесе» Северо-Востока — эпических поэм, где каждая строка начинается с очередной буквы алфавита. Сейчас мало пишут новых абесе, но еще не забыты прежние — о великом Конселейро, поднявшем сертан в начале века против проклятой частной собственности; о кангасейро Лампионе — местном Робин Гуде; о капитане Виргулио и его жене, красивой Марии — мстителях, грозе богачей и чиновников; и о крестьянских лигах, о том, как защищали они бедняков от произвола помещиков. Подыгрывая себе на шестиструнной гитаре, певцы скороговоркой выводят вереницы строф; их треуголки наполеоновского образца, расшитые звездами из фольги (когда-то обычный головной убор сертана), раскачиваются в такт.

Нельзя забыть и о другом обязательном персонаже ярмарки на Северо-Востоке — народном поэте. У него такой же прилавок, как у продавца картошки, и он так же ретиво, но не за дешевизну, рекламирует свой товар — кустарные издания своих стихов, — едва ли не единственные книги, доступные по цене скромному жителю сертана. Поэт вслух читает стихи. И пусть слушателей у него больше, чем покупателей, люди все-таки несут с ярмарки не одни глиняные миски и овощи, несут и печатное слово, которое займет место в убогой мазанке. О чем эти книги? О любви, конечно, а также и о стройках, о новых дорогах — поэты тяготеют к социальному оптимизму, иного полиция не потерпит.

И наконец, «вакежада». На воле в сертане эта ловля начинается с преследования коровы по следам, затем переходит в бешеную скачку среди колючих кустов, для чего и нужна кожаная одежда. Наконец пастух — «вакейро» догнал корову, хватает ее за поднятый хвост и сильным рывком валит на землю, чтобы, мигом слетев с коня, скрутить ее по рогам и ногам. Поскольку вакейро приходится действовать не в открытой прерии или пампе, он не может применить ни лассо, ни болас.

Вокруг участка, огороженного досками, не протолкнешься среди ценителей, знающих толк в бычках, в конях и наездниках. В загоне теснятся рогатые артисты, они и не ведают, как им повезло, что родились они не в Испании и не в Мексике. Их выпускают по одному через дощатый коридор к выходу, где, припав на гривы лошадей, ждут два очередных участника состязаний. Перед публикой выступают обычно парой. Помощник нужен, чтобы не дать бычку оторваться от преследователя и в то же время не позволить ему остановиться: свалить тяжелое животное рывком за хвост можно только на быстром бегу. Однако и с помощником это удается далеко не каждому.

Вакежада стала любимым развлечением помещичьих детей. Их легко отличить по щеголеватой одежде и доброму коню, да и в паре они обычно берут себе главную роль, прихватив с отцовской фазенды опытного вакейро в помощники. И вот такой рослый молодец несется рядом с бычком, намотав на руку хвост, дергает его и тянет, а тот только прибавляет ходу. Как грустно, должно быть, глядеть на него профессионалу, у которого совсем невидные бицепсы и плохо кормленная лошаденка, но который свалит вам в два счета не только поджарого зебу, но и могучую голландскую корову.

Впрочем, на лице вы ни у кого не прочитаете подобных мыслей и никогда не услышите насмешки: хорошими манерами сертан поспорит со средневековым испанским двором. Да и какими качествами обделен сертан — артистизмом, благородством, силой характера? На его каменистой почве вырастают прекрасные плоды и замечательные люди. Но слишком часто они вынуждены искать долю вдали от родных мест.

В поисках работы

Всегдашняя готовность отправиться за тридевять земель у бразильцев в крови. Недаром ведь они потомки людей, преодолевших когда-то, волей или неволей, океан и немалые расстояния по суше.

Ежегодно три с половиной миллиона бразильцев перебираются из деревни в город. Одни, как Патрисио, на время, другие навсегда. Основной поток мигрантов рождается на Северо-Востоке и направлен в промышленные центры юга. Например, в Сан-Паулу, самом, по данным ООН, быстрорастущем городе мира, каждый день появляется тысяча новых жителей. Семьсот — это беженцы из деревни. Их можно увидеть повсюду и в Рио-де-Жанейро. Они зачастую неграмотны. Их умение выращивать маниоку, собирать хлопок и предсказывать засуху здесь никому не нужно. Они берутся за любую работу, перебиваются поденщиной, сколачивая себе лачуги в непригодных для жизни местах из непригодных материалов.

Однако далеко не всем удается приспособиться, и тогда они, теперь уже горожане, каждое утро опять превращаются в крестьян, в сезонных батраков, получивших в Бразилии кличку «бойя-фриа», что значит «обед всухомятку». Таких сезонников насчитывается около семи миллионов человек. На окраинах многих бразильских городов есть некие, известные кому надо пустыри — своебразные биржи труда. Туда перед рассветом стекаются горемыки в надежде, что кто-нибудь из посредников (здесь их зовут «коты») выберет их из толпы претендентов и отвезет на своем грузовике в поместье, откуда поступил заказ на рабочую силу.

Возвращаясь из командировки по Северо-Востоку, в окрестностях города Ресифи я познакомился с Жозе Перейрой, бойя-фриа, рубившим сахарный тростник для доктора Мурилло. Ему было по дороге со мной после работы, и, пока я подвозил его, мы обстоятельно поговорили.

Свернув самокрутку из крепчайшего черного табака, Жозе деликатно выпускал дым в окно и долго расспрашивал меня о Советском Союзе. Его представления о нашей стране были довольно странны и очень ограниченны, так что он дал мне по-настоящему почувствовать свою жажду знаний, и я очень не скоро смог перейти к встречным вопросам.

— Зарабатываю восемнадцать с половиной крузейро в день, — сказал Жозе. Это немного больше доллара.

— Но работу имею круглый год, — заметил он, бросив взгляд на свои крепкие руки. — Семья? Жена и четверо детей. Было семеро, но один помер от кори, а двое — от поноса. У нас в «мокамбо» дети умирают часто. Говорят, надо пить кипяченую воду, но разве за ними уследишь, что они пьют, когда целый день, их носит неведомо где.

— Хорошо, что в Бразилии не нужно отопление, без которого в России пропадешь, — заметил я. — Зато водопровод и канализация вам совершенно необходимы, как нам печки.

Жозе кивнул.

Тропический климат требует не столько закалять здоровье, сколько беречь. Не случайно в Бразилии при всей музыкальности ее народа неизвестен такой жанр, как туристская песня. Бразилец не станет коротать ночь у костра под сенью какого-нибудь куазейро. Здесь бывает достаточно полежать на травке или искупаться в тихой речке, чтобы подцепить неведомый московским туристам лептоспироз, анкилостомоз или шистоматоз.

А уж в скоплениях лачуг на городских окраинах, где нет элементарных удобств, любая лужа несет в себе такой микромир, что под микроскопом на него лучше и не смотреть. Бразильские органы здравоохранения полагают, что паразиты, вызывающие шистоматоз, живут в кровеносных сосудах брюшной полости у 8—12 миллионов бразильцев, а около 10 миллионов человек страдают таинственной болезнью Щагаса, от которой до сих пор не найдено лечение. Средства от желтой лихорадки известны, но и она собирает обильную жатву.

И все же должен сказать, что для бразильцев не столь страшны эти экзотические болезни, сколько обычная дизентерия или туберкулез. Они, как показывает статистика, уносят больше всего жертв, прежде всего детей. Детская смертность на Северо-Востоке в десять раз больше, чем в европейских странах, еще и потому, что ослабленный плохим питанием организм не в силах сопротивляться инфекции. Недавние исследования Всемирной организации здравоохранения обнаружили, что семь из десяти бразильских детей, не доживших до шести лет, погибли прямо или косвенно от недоедания.

Сами бразильцы полагают, что даже тайны болезни Щагаса были бы далеко не столь опасны, если бы ее союзниками не выступали нищета и социальная несправедливость. В половине бразильских муниципалитетов вовсе нет врачей, хотя их общее число в Бразилии достигает 60 тысяч и среди них немало специалистов высокого класса.

И сейчас, когда король футбола Пеле отправился играть в Соединенные Штаты, на небосклон всемирной славы Бразилия запустила взамен две не менее крупных звезды: автомобильного гонщика, чемпиона мира Эмерсона Фиттипальди и врача Иво Питанги. Этого врача знают и ценят коронованные особы Европы и миллиардеры США. Кое-кто из них, случалось, гостил на его собственном острове в живописном заливе неподалеку от Рио-де-Жанейро. Популярность сеньору Питанги принесло, однако, не раскрытие тайны болезни Щагаса, а его специальность — косметическая хирургия. При всем уважении к мастерству хирурга трудно не согласиться с другим бразильским врачом, Элио Пеллегрино, который выразил сожаление, что в Бразилии форма носа дамы из общества оказывается важнее здоровья 10 тысяч жителей Северо-Востока.

...— Что можно купить на восемнадцать крузейро? — переспросил Жозе и хмыкнул. — По нынешним временам — килограмм фасоли. Да и эти восемнадцать заработать- непросто. За ними надо побегать.

— Бывает, что вы остаетесь без работы?

— бывает. Но чаще случается, что падает дневная оплата. Иногда вместо денег выдают только кормежку.

— Вы не слышали, министр труда хочет организовать среди бойя-фриа кооператив, чтобы совместными усилиями отстаивать оплату хотя бы не ниже установленного законом минимума?

— Нет, до нас еще не дошло.

— Дети вам помогают?

— Многие посылают работать детишек, но я своих не пускаю. Пусть с меня слезет кожа, но я дам им закончить школу.

— Значит, завтра снова на плантацию?

— Если бог даст.

Жозе вышел на окраине поселка. Не требуйте от меня его описания. Скажу, лишь, что хижина Марии да Граса добротнее, просторнее и чище, чем большая часть этих городских «жилищ». Что приобрели их обитатели, перебравшись сюда из деревни? Скорее всего только новые надежды.

На другой день я выехал до рассвета — путь предстоял далекий. Дорога шла на юг, и посветлевшее слева небо все четче обрисовывало округлые силуэты холмов. На окраине небольшого городка в бледном свете я заметил группу людей на обочине и решил остановиться на минутку. Они тут же повернулись ко мне, но интерес сразу иссяк: ждали, конечно, не меня. Вслед за мной подъехал грузовик. Можно было рассмотреть красную глину на его колесах: вероятно, он только что вывернул, на шоссе с раскисшего проселка. Ожидавшие п

однялись, подобрали узелки, надо полагать, с тем самым «обедом всухомятку», и подошли к кабине. После коротких переговоров двое полезли в кузов, а остальные снова уселись на краю канавы. Я уехал, так и не узнав, нашелся ли для всех покупатель, или у кого-то сегодня простой и дыра в семейном бюджете. Пока совсем не рассвело, мне часто попадались грузовики, встречные и попутные. Некоторые были набиты детьми не старше десяти лет. Над другими торчали мотыги или хлопали концы брезентового тента. День начинался ясный, и сафра была еще в разгаре.

В командировке по Северо-Востоку мне приходилось летать самолетом, ездить на автобусе и на поезде и немного ходить пешком. Попадались превосходные автострады и дороги похуже, но очень редко они были пустынны. По ним движутся огромные массы бразильцев, стремясь найти работу, улучшить свою жизнь. Однако большая часть путников только и мечтает о том, как бы остановить наконец уходящую из-под. ног землю.

Виталий Соболев

Рио-де-Жанейро — Сан-Луис — Терезина — Москва

Content

Вокруг Света Журнал «Вокруг Света» №11 за 1977 год

Мосты, ведущие к океану

Завтра — на полонины

Розы великой пустыни

Память тех дней

Два полета через полюс

Жизнь за решеткой

Пора полярных сияний

Непотерянное поколение

Самая заоблачная дорога

Диадема царицы Амаги?

Льды не страшны каноэ

Тучи над Солнечным штатом

Хэммонд Иннес. Белый юг

Беспокойные ровесники мамонтов

Поссейро и грилейро