Вокруг Света

Журнал «Вокруг Света» №02 за 1979 год

Корабли шли без огней

Очерк написан на основе архивных документов и по воспоминаниям участников операции.

На Черном море гасли маяки. 15 октября 1941 года командующий Одесским оборонительным районом контр-адмирал Гавриил Васильевич Жуков отдал последний приказ. С 12 часов дня он переносит свой КП на крейсер «Червона Украина»...

И в это тревожное время совершенно обособленно от развивающихся на Черноморском побережье военных действий происходила подготовка к уникальной операции — перегону отряда судов нефтеналивного пароходства «Совтанкер» из Черного моря на Дальний Восток и Север. Решение Государственного Комитета Обороны диктовалось необходимостью усиления военных перевозок в этих районах. Руководителем экспедиции был назначен начальник пароходства «Совтанкер» Иван Георгиевич Сырых.

В ночь на 26 ноября караван судов в составе танкеров «Сахалин», «Варлаам Аванесов», «Туапсе» и ледокола «А. Микоян» снялся из Батуми на Босфор, в открытом море свирепствовал зюйд-вест. Шторм достигал порой одиннадцати баллов. Караван двигался медленно. Груженные до отказа сырой нефтью, предназначенной для Турции, танкеры чувствовали себя в штормовом море более уверенно, чем легкие эсминцы, сопровождавшие их. Не обошлось без повреждений. Но зато шторм и низкая облачность с сильным дождем обеспечили скрытность на всем курсе от Батуми до Босфора.

К утру 29 ноября ветер стих. За кормой осталось 580 миль. Показался Босфор — узкий, извилистый, живописный, но коварный и опасный. Древние генуэзские башни указывают вход в пролив. Сопровождающие корабли отворачивают вправо и ложатся на обратный курс. На фалах взвиваются сигнальные флаги — корабли желают танкерам и ледоколу счастливого плавания. После полудня турецкие лоцманы вводят суда под красными флагами на рейд «нейтрального» Стамбула...

Нужно сказать, что Турция сразу ж пошла навстречу просьбе Советского правительства относительно проводки судов через Босфор и другие турецкие территориальные воды. Вопрос разрешался просто: ей нужна была нефть.

Несмотря на все принятые меры, сведения об экспедиции получили огласку. Турецкий лоцман, ставивший танкер «Сахалин» на якорь, сообщил капитану Придо Адовичу Померанцу, что они ждут подхода еще одной группы советских танкеров, которые предполагалось отправить вторым эшелоном 1. Прибытие советских судов не осталось незамеченным и в городе, где свила себе гнездо вражеская агентура. В конце ноября 194(1 Отправка второго эшелона в составе танкеров «Вайян-Кутюрье», «И. Сталин», «В. Куйбышев», «Серго», «Эмба» была отменена.) года печати промелькнули сообщения западных агентств о том, что в Турции, особенно в Стамбуле, появилось много немецких «туристов», и это в военное время?! Возле танкеров сновали шлюпки с «любителями рыбной ловли», занимающимися фотографированием. Наблюдение велось и в бинокли с берега, и с судов союзников Германии. Неподалеку находились и корабли турецкого военно-морского флота: эсминцы, подводные лодки. Крейсер «Султан Селим» — бывший германский «Герен» — ощетинился орудиями.

Танкер «Сахалин» стоял как раз напротив здания немецкого консульства. Но даже самый придирчивый глаз не мог заметить на судне ничего особенного. Шла обычная разгрузка нефтепродуктов, доставленных для одной из турецких фирм. Казалось, что «Сахалин» только сдаст груз и снова уйдет в Батуми. Начальник экспедиции Иван Георгиевич Сырых 29 ноября созвал всех капитанов судов. Пришел и советский военно-морской атташе в Турции капитан 1-го ранга К. К. Радионов. После недолгого обмена мнениями решили, что пора выполнять намеченный план: каждое судно должно следовать на Дальний Восток раздельно, с неопределенными интервалами, с различными координатами маршрутов, проложенных на штурманских картах...

Капитан танкера «Сахалин» Придо Адович Померанц был опытным моряком. Еще в начале века он зарабатывал на хлеб работой на судах разных стран: был кастрюльником на норвежском паруснике, кочегаром на английских пароходах... После революции Померанц навсегда связывает свою судьбу с Черным морем, с Одессой, в этом городе он учится, помогает создавать новый флот, отсюда уходит в далекие рейсы капитаном. На флоте Придо Адович пользуется репутацией смелого и инициативного человека...

Вот и сейчас, осведомленный о выработанном англичанами плане проводки танкера через Дарданеллы, он решает полагаться прежде всего на себя. В Анкаре еще шло обсуждение с адмиралом Келли о сроке выхода «Сахалина», а танкер, приняв на борт английского морского офицера Зелигмана и двух лоцманов, был уже в Мраморном море, где, приткнувшись к одному из островков, сбрасывал с себя камуфляж (1 Танкер был закамуфлирован под турецкий сухогруз «Бакыр».). Дело в том, что Померанц узнал: итальянскому консулу в Чанаккале (порт на выходе из Дарданелл) стало известно о маскировке. А раз так, то к чему она? Маскировка, известная врагу, только демаскирует...

9 января 1942 года «Сахалин» прошел Дарданеллы и на день спрятался в заливе Сордали, а ближе к вечеру последовал дальше, держась как можно ближе к берегу. С рассветом танкер встал на якорь в бухте Саххагин, которая неожиданно оказалась запретной зоной. Турецкие солдаты подняли предупреждающую стрельбу в воздух и потребовали на берег представителей. Отправились второй штурман Леня Калинин и лоцман Кебеджи. Вернулись с турецким офицером. Он сразу же направился в каюту Померанца, откуда долго не показывался. Около четырех часов дня офицер покинул танкер в хорошем расположении духа. Даже козырнул на трапе вахтенному...

14 января «Сахалин» из-за кромешной темноты встал на якорь у входа в порт Кир-Василий, куда до сих пор не заходили большие суда.

Так, не спеша, осторожно, танкер продвигался в Эгейском море. Особенно неприятной была ночь на 17 января. «Сахалин» шел по проливу между турецким берегом и Самосом. Ширина пролива от силы миля. Темнота хоть глаза выколи. Ветер доносит итальянскую речь. Где-то впереди скользит луч прожектора. Он прочесывает довольно широкий сектор и замирает у самого носа «Сахалина»...

Старпом Станков идет по каютам — посмотреть, каково настроение команды. Внизу перед ним молча расступаются матросы. Они вглядываются в лицо старпома: насколько велика опасность?

— Ничего, Федор Яковлевич, — говорит один из них, — мы не подведем.

Когда наконец Станков поднялся на мостик, с бака передали:

— Слева по носу катер или подводная лодка!

Вот оно!

— Лево руля! — крикнул лоцману Зелигман.

— Стой! — раздался приглушенный от напряжения голос Померанца. — Может, это камень.

Черная тень быстро приближалась к танкеру. Станков оттолкнул плечом рулевого и рывком переложил штурвал. У левого борта проплыл огромный камень, почему-то не нанесенный на карту. Померанц вытер пот со лба. Зелигман, с трудом улыбнувшись, сказал Станкову:

— Если бы вы были девушкой, чиф, я бы вас поцеловал. — Он чувствовал себя виноватым.

— Представьте, как мы встречаем на этом камне рассвет! Итальянцы со смеху померли бы! — Померанц понял, что уже в состоянии шутить.

До Фамагусты — английской базы на Кипре — «Сахалин» пробирался недели три, тогда как в обычное время — немногим более суток хода. Навстречу танкеру вышла на катере группа английских офицеров во главе с начальником базы. Встречали «Сахалин» торжественно, устроили шумный банкет. Привыкшие за долгие недели к тишине, «сахалинцы» глохли от шума и слепли от обилия электричества. Можно было говорить в полный голос, смеяться и даже петь.

24 января танкер, избежав опасных встреч с многочисленными минными полями, ошвартовался в торговом порту Порт-Саида.

У африканского побережья стояла буйная весна. Вахта на «Сахалине» не жалела забортной воды: на судне шла генеральная уборка. Англичане любезно предложили помощь в ремонте, а также выделили из своих арсеналов небольшую пушку и несколько пулеметов «льюис». Все это могло пригодиться — впереди долгое плавание.

Заработала судовая радиостанция. Всех волновали сообщения с фронтов. Только здесь, в Порт-Саиде, «сахалинцы» узнали подробности нападения японцев на ПирлХарбор — военно-морскую базу США на Гавайских островах.

На Дальнем Востоке разгоралось пламя военного очага. Каждый из членов экипажа танкера понимал, что необходимо привести «Сахалин» целым и невредимым в порт назначения — во Владивосток.

— Каждый рейс нашего танкера, — говорил помполит Василий Иванович Чекурда, — это семь-восемь эшелонов горючего для фронта. Это несколько танковых дивизий, брошенных в бой с фашистами...

Стоянка в Порт-Саиде была короткой. «Сахалин» начал свой путь к Красному морю.

В эти дни немецкие и итальянские дивизии наступали на Александрию. Самолеты налетали и на зону Суэцкого канала. Часто встречались затопленные суда — результат воздушной бомбардировки. На пятьдесят пятом километре канала, где он делает поворот, в аргентинский танкер, шедший головным в караване, попала бомба. Взрывом выбросило его корму на бетонную стенку, а оставшаяся часть корпуса перегородила канал. На американском тральщике, находившемся в момент взрыва недалеко от танкера, вспыхнул пожар. Спасти корабль не удалось. Два дня, пока очищали фарватер, бомбежки следовали беспрерырно...

Капитан Померанц вел танкер осторожно. На баке и верхнем мостике постоянно находились впередсмотрящие. Экипаж верил своему капитану. Часто вспоминали, как в самом начале войны «Сахалин» протаранил германскую субмарину в Керченском проливе.

...Танкер шел с грузом. Противолодочными зигзагами старался сбить с цели возможного противника. Внезапно слева по курсу — подводная лодка! Темная туша торпеды с быстротой скорого поезда мчится к танкеру, оставляя за собой белый шлейф. Жало ее совсем рядом. Команда «лево на борт» исполняется мгновенно. Пашет борозду на поверхности моря еще одна торпеда. Самое страшное — чувствовать себя беспомощным. Не иметь возможности ответить ударом на удар. Но в десяти-двенадцати метрах от кормы торпеда попадает в сильную струю от винта и резко изменяет направление. Лодка всплывает. Безоружное судно кажется ей легкой добычей... Медлить нельзя. Как говорят моряки нефтеналивных судов: «Плаваем среди огня на бочке с керосином». Решение у капитана созрело мгновенно: лодка в каком-нибудь кабельтове от танкера и не промахнется, только таран может спасти «Сахалин». Зазвенел машинный телеграф: «Полный вперед!» Противник не ждал такого маневра. Глухой удар потряс танкер, покатились сорванные с креплений бочки, люди попадали на палубу. С лодкой было покончено. Только жирное пятно соляра расплывалось по воде...

Миновали Аден, пополнив запасы пресной воды и продуктов; миновали иранский порт Абадан, загрузившись нефтепродуктами для союзников. «Сахалин» двинулся вдоль Аравийского полуострова в Индийский океан древним морским путем арабских кормчих к Южной Африке.

В Индийском океане тоже было неспокойно. Радист Степан Пастушенко часто слышал в эфире отчаянные сигналы «SOS», посылаемые с торпедированных фашистами судов. Где-то впереди шел «Туапсе». Капитан Владимир Иванович Щербачев успешно привел танкер в Фамагусту недели за две до прихода туда «Сахалина». Что с ними? Давно не было никаких известий. Где и как идет «А. Микоян»?

Из четырех судов, участвовавших в перегоне, ледокол «А. Микоян» вышел в Мраморное море первым. Предполагалось, что на выходе из пролива Дарданеллы ледокол будет встречен английскими кораблями. Но...

— Наши корабли не смогут это сделать, ледоколу надлежит самостоятельно прибыть на Кипр, — заявил в Стамбуле помощник английского военного атташе капитану Сергею Михайловичу Сергееву.

— Ну что ж, будем надеяться на себя, — сказал капитан. Он знал, что помощник атташе говорит правду.

...Потеря кораблей «Вэлиент» и «Куин Элизабет» вслед за гибелью «Арк Ройял» и «Бархэм» в Средиземном море почти одновременно с уничтожением японской авиацией «Рипалс» и новейшего «Принц Уэльский» поставила английский ВМФ в тяжелое положение. Еще более чувствительные потери несли транспортные суда.

Англия получила от США 50 эсминцев в обмен на базы, расположенные на Вест-Индских и Бермудских островах. Устаревшие, малоэффективные корабли, конечно же, не шли по ценности ни в какое сравнение с этими базами. Но англичанам не приходилось выбирать.

«А. Микоян» вышел один в Эгейское море. Погода была на руку морякам: все скрывала густая завеса дождя. Ледокол «крался» всего в одной миле от берега. Днем, притушив огни в топках, прижался вплотную к скалам крошечного островка в Эдремитском заливе. Рядом была итальянская военно-морская база Митилини на Лесбосе. Итальянцы под своим контролем держали все Эгейское море. На островах Хиос, Самос, Кос, Родос находились эсминцы, торпедные катера и самолеты-торпедоносцы. Командующий итальянскими ВМС в Эгейском море адмирал Бьянкери заявил, что ни один военный корабль, ни одно торговое судно не пересечет этот район без его ведома...

Две ночи погода благоприятствовала переходу. Темно, пасмурно. «А. Микоян» прошел Хиос, Самос и приближался к Родосу. На третью ночь погода установилась ясная, отчетливо были видны крупные звезды, выглянула луна. Миновав Родос, ледокол шел к маленькому греческому островку Кастелоризон. За ним — просторы Средиземноморья.

— Вижу три торпедных катера,— вдруг сообщил вахтенный сигнальщик. Было приведено в боевую готовность единственное вооружение корабля — трехлинейная винтовка. На горизонте появились три быстро увеличивающиеся точки. С острова Родос шли на перехват ледокола торпедные катера. Нагнав его, катера двигались рядом на расстоянии менее кабельтова. Ледокол продолжал идти полным ходом и неизменным курсом.

— Чей корабль? Куда следуете? — запросили в мегафон на английском языке. С «А. Микояна» ответили, что судно принадлежит Турции и следует в Искендерон — турецкий порт в восточной части Средиземного моря. Головной катер поднял сигнал: «Следовать за нами! Курс — к Родосу!»

Капитан Сергеев по внутрикорабельной связи передал: «Подготовить корабль к затоплению!» По этой команде партии затопления заняли свои места. Головной катер вновь приблизился к ледоколу. Один из фашистских офицеров, видимо поняв, что на корабле нет оружия, взял мегафон в руки и нагло потребовал:

— Русс? Сдавайтесь!

В этот момент один из трюмных матросов не выдержал: выскочил из укрытия, подполз к пожарному гидропульту и направил сильную струю воды в рупор мегафона. фашист был мгновенно сбит с ног, а матрос уже поливал других членов команды катера, не давая им подняться и открыть огонь из автоматов.

Между тем ледокол неожиданно изменил курс и стал уходить на юг. Начался обстрел судна из пулеметов и автоматов. Пули прошивали насквозь дымовые трубы, кое-где показалось пламя. Выбыли из строя рулевой Рузаков и сигнальщик Полещук. Правда, самому судну обстрел причинял мало вреда. На стальной обшивке бортов оставались только вмятины.

Фашистов, видимо, это обстоятельство взбесило. С одного из катеров взлетели одна за другой две зеленые ракеты. С упрямым кораблем было решено покончить. Видя, что катера обходят ледокол, чтобы лечь на курс торпедной атаки, Сергеев не потерял хладнокровия. Командовал четко, молниеносно принимая решения. Не раз фашисты ходили в атаку, но капитан так умело маневрировал кораблем, что торпеды проходили мимо. Одна из четырех торпед прошла настолько близко, что едва не зацепила корму. Запоздай капитан с подачей команды на мгновение или чуть замешкайся экипаж, рейс окончился бы в ту же минуту.

Катера, израсходовав запас торпед, повернули к Родосу. На смену прилетели итальянские трехмоторные гидросамолеты «кант». Под брюхом у них висели торпеды. Команда ледокола внимательно следила за ними. И вот повисла на парашюте черная сигара. Капитан рванул рукоять машинного телеграфа на отметку «стоп» и дал команду: — Право на борт!

Ледокол, быстро развернувшись месте и дав полный ход, лег на возвратный курс. Вот это и не входило в расчеты фашистских асов. Торпеда пронеслась мимо. Прошло несколько мгновений, и атаку повторили. Но корабль вновь сумел уклониться.

Самолеты, не имея больше торпед, стали пикировать на ледокол, поливая его свинцом из пушек и пулеметов. Один из снарядов попал в спасательный катер. Он вспыхнул — был загружен бочками с горючим. Новая опасность: вот-вот раздастся взрыв!

— Катер за борт! — прозвучала команда с мостика. Под пулями к горящему катеру бросились боцман Александр Гройсман и матрос Павел Сизов. Они быстро обрубили крепления и сбросили катер за борт. Растекаясь по поверхности моря, горящий бензин запылал ярким пятном в надвигающемся с юга тумане. И ледокол исчез в его густой пелене...

На английской базе Фамагуста не поверили, что прибыл «А. Микоян», фашистское радио уже успело сообщить о гибели советских моряков. Англичане с восхищением рассматривали безоружное судно, прорвавшееся мимо Родоса, «сеющего смерть».

Когда в Стамбул пришло сообщение, что ледокол «А. Микоян» прибыл на Кипр, к переходу стал готовиться танкер «В. Аванесов». 16 декабря 1941 года судно снялось с коря и вышло в Мраморное море. Но через три дня, выйдя из пролива Дарданеллы, танкер был торпедирован вражеской подводной лодкой. Торпеда попала в машинное отделение на высоте главных двигателей. Одновременно со взрывом торпеды сдетонировали подрывные устройства, поставленные на случай захвата судна в машинном отделении и в танке номер семь. Торпедным взрывом судно развернуло на обратный курс. Вода с обоих бортов поступала в кормовые танки.

Видя быстрое погружение кормовой части судна, капитан «В. Аванесова» Борис Пименович Осташевский объявил шлюпочную тревогу.

Гибель танкера была очевидна, и принять меры к его спасению не представлялось возможным. В 22 часа 20 минут капитан последним покинул корабль.

...Спустя 26 суток после выхода из Абадана «Сахалин» прибыл в Порт-Элизабет. Буксиры повели судно к причалу. Танкер был первым советским кораблем в этом далеком южноафриканском порту. Прибытие его вызвало огромный интерес у жителей города. С утра до вечера толпы людей бродили у причала и осматривали танкер.

В Элизабете «Сахалин» простоял четыре дня. Слив часть горючего, он взял курс на Кейптаун. Через несколько дней на горизонте появилась тонкая полоска земли. Издали казалось, что из глубины океана поднимается таинственный остров, окруженный белыми облаками. Но чем ближе подходил танкер, тем яснее становились контуры мыса Доброй Надежды.

В Кейптауне «сахалинцы» узнали о своей причастности к операции англичан по высадке десанта на Мадагаскар для защиты французской военно-морской базы Диего-Суарес от посягательств милитаристской Японии. Более 15 тысяч тонн соляра и других нефтепродуктов, которые доставили в этот район черноморские танкеры «Сахалин» и «Туапсе», оказались как нельзя кстати.

Когда «Сахалин» заканчивал выгрузку и готовился к продолжению рейса, буксиры подвели к причалу Старого порта в Кейптауне крупнотоннажный британский сухогруз, в корпусе которого зияли огромные рваные пробоины. Он был поражен двумя торпедами совсем близко от мыса Доброй Надежды...

Стало известно о трагической судьбе танкера «Туапсе». Капитан Щербачев решил пройти Панамским каналом в Тихий океан. Шли противолодочным курсом, через определенное время меняли направление. 4 июля 1942 года, когда «Туапсе» достиг Карибского моря и находился у мыса Сан-Антонио (Куба), его атаковала германская лодка «V-129». В судно с небольшими интервалами попало четыре торпеды. Десять человек из команды погибли, но большинство спаслось,..

Померанц решил пересечь Атлантику вдоль тридцатой параллели, а затем через Магелланов пролив выйти в Тихий океан. Жестокий шторм разразился в Атлантике — от Доброй Надежды до берегов Южной Америки. На стыке холодных антарктических, теплых индийских и переменчивых атлантических вод танкер раскачивало так, что казалось, будто шатались коричневые горы за мысом — массивная Столовая гора, острая Дьявольская и курчавая Лайонс Хед (Львиная голова).

— Так у меня развалятся машины, — жаловался Померанцу старший механик «Сахалина» Петр Якимчик.

Древнейший прибор мореплавателей — магнитный компас — «показывал погоду». Гирокомпас вышел из меридиана, пришлось его остановить. Ночью резко упал барометр. Под утро ветер достиг 12 баллов.

Разбушевавшийся океан каждый день забирал у танкера сотни миль. Машина работала на «полный», но судно почти не двигалось. Ветер вставал буквально как стена...

На двадцатые сутки «Сахалин» завершил плавание через Атлантику и подошел к устью Ла-Платы. На подходе к узкому каналу, ведущему в Монтевидео, из тумана выплыла полузатопленная серая громада военного корабля. Разбитые орудийные башни и надстройки, хаос исковерканного металла...

Это был германский рейдер — карманный линкор «Адмирал граф Шпее». Когда началась вторая мировая война, он сеял смерть на морских путях в Южной Атлантике. Пират безжалостно расправлялся с безоружными торговыми судами, избегая встреч с военными кораблями. Долгое время рейдер был неуловим. Последней жертвой фашистов стал английский пароход «Дорик Стар». Сигнал «SOS», переданный радистом этого судна, был услышан на британском крейсере «Аякс». Его командир быстро связался с находящимися поблизости английскими кораблями. Крейсеры «Эйджекс», «Эксетер», «Акилез» и «Аякс» под командованием коммодора Харвуда устремились в погоню за линкором-призраком и вскоре настигли его. После недолгого боя, сильно поврежденный, немецкий линкор укрылся в гавани Монтевидео. Прорваться сквозь блокаду, установленную английскими судами, «Адмиралу графу Шпее» не удалось, и он был затоплен командой.

После Монтевидео танкер ошвартовался у грузового причала в Буэнос-Айресе. Здесь тепло встретили экипаж «Сахалина». Приняв груз, «Сахалин» покинул Буэнос-Айрес. Ему предстояло пройти через Магелланов пролив в тихоокеанские воды...

После долгого плавания и многих тысяч миль, пройденных по огненному пути трех океанов, экипаж «Сахалина» 9 декабря 1942 года привел свой танкер к родным маякам Владивостока.

В 1945 году «Сахалин» вернулся на Черное море, где включился в восстановление народного хозяйства страны. А ледокол «А. Микоян» еще долго проводил караваны судов по Северному морскому пути.

Петр Рассоховатский, научный сотрудник Музея морского флота СССР

Джибриль из деревни Авло

Как-то раз — это было во время первого национального фестиваля бенинской молодежи в Котону — я познакомился с молодым парнем из Параку, учеником второго класса средней школы (это соответствует примерно нашему девятому классу). Звали его Джибриль Мохаммед.

Во второй раз мы встретились года два спустя. Джибриль приехал в Котону получить назначение. В стране тогда начиналась компания по борьбе с неграмотностью. Учителей не хватало, и военно-революционное правительство обратилось с призывом к выпускникам средних школ отправься в начальные школы отдаленных уголков страны. Таких добровольцев стали называть «молодыми революционными преподавателями». Джибриль получил значение в деревушку Авло, распложенную в устье реки Моно.

— Слушай, приезжай в гости, — сказал он на прощание. — Места, говорят, интересные: как раз там, где находится Буш дю Руа.

Река Моно начинается в отрогах нагорья Атакора, на севере Народной Республики Бенин. Быстрая и мелководная в верховьях, она принимает в себя сотни таких же притоков-ручейков. И к побережью приходит спокойной. На последних километрах пути к океану река распадается на два рукава, а затем широко разевается, образуя настоящее озеро, выход из которого в Гвинейский залив только один — Буш дю Руа.

Португальцы, одними из первых высадившиеся на этих берегах, назвали место впадения Моно в Гвинейский залив просто «Бокка ди Рио» — устье реки. Но позднее на рейде вместо португальских галеонов — с разлапистыми красными крестами на парусах — появились французские фрегаты сначала с белым, в три лилии, а затем полосатым республиканским флагом. И название стало звучать на французский лад — Буш дю Руа. Так простое Устье реки превратилось в романтические Королевские Уста.

Добраться до Буш дю Руа можно только на пироге от большой пристани на окраине Гран-Попо, уснувшего, чтобы не сказать, умирающего городка. Когда-то это был город рыбаков — об этом говорит и его название: «попо» на местном наречии «рыбак». С годами рыбы в прибрежных водах становилось меньше, за ней надо было уходить все дальше в океан. На долбленых пирогах без киля и толкового паруса это опасно. «Рыба ищет, где глубже, а человек — где рыба» — так, кажется, рыболовы-любители перефразировали поговорку. Мужчины из Гран-Попо стали уезжать в Конго, Габон и Берег Слоновой Кости. Гран-Попо опустел.

Теперь, только когда наезжают туристы, для них пригоняют из затона большую лодку под тентом с навесным мотором. Мне такой «автобус» был не нужен, и я попросил ребятишек, полукольцом сопровождавших меня до самого входа в город, найти перевозчика с пирогой. Через несколько минут появился, дожевывая что-то на ходу, пожилой человек. Как выяснилось потом из разговора, ему было за пятьдесят, но, сколько могло потянуть это «за», ему и самому не было известно. Ростом он был невелик, голова бритая. Протянув шершавую, как кусок дерева, неожиданно широкую ладонь, он сказал:

— Что, надо в Авло? Ну раз надо, доставим. Сейчас, только внук пирогу пригонит.

Крепкий улыбчивый парнишка лет пятнадцати уже подплывал к мосткам. В пироге, а вернее, в грубо вырубленной плоскодонке, было по щиколотку воды. Старик посмотрел на мои полотняные туфли, покачал головой и послал мальчишек в дом за стулом.

...Старик и внук, стоя на корме, мягко опускают в воду шесты, ловко перехватывая их отполированные до блеска рукояти. Пальмовые шесты выгибаются дугой и еле заметными тугими толчками посылают лодку вперед. Река здесь разлилась широко, образовав множество заводей, проток, отделенных друг от друга то ли зелеными островками, то ли буйно разросшимися камышами. Удивительно, как ориентируются старик с внуком в этом водном лабиринте? Они направляют лодку уверенно, как будто ведут ее по отмеченному бакенами фарватеру. Только пролегает этот фарватер не по глубоким, а по мелким местам, где четырехметровым шестом можно достать до дна.

Из зеленой дельты выплыли на широкую гладь, ограниченную вдали желтой полосой. Это песчаная коса, отделяющая озеро от океана. Постепенно утончаясь, она тянется на многие километры, чтобы прерваться наконец узким гирлом Буш дю Руа. На косе ни кустика, ни травинки. Но вот над прожаренным солнцем песком появляется зеленая шапка деревьев. Проходит полчаса, и мы вплываем в их тень. Давно пора, так как солнце на воде утраивает свою силу и прожигает даже места, покрытые африканским загаром, — дочерна загорелые по локоть руки, лицо, шею и треугольник между отворотами воротника.

Хорошо в тени. Пальмы нависли над водой, кое-где волны подмыли корни, и несколько деревьев ткнулись кронами в желтоватую, мутную воду. Под их сенью спряталась деревушка под названием Агонинкамей, что в переводе с местного наречия как раз и означает «деревня под пальмами». Десятка три хижин, кирпичные домики под плоскими крышами — школа, медпункт. Какого же труда стоило построить эти домишки! Все для них — от цемента до последнего гвоздя — привезено по воде. По суше, по рыхлому сыпучему песку косы пройти-то трудно, не то что донести что-нибудь.

Именно труднодоступность этих мест привлекла сюда первых поселенцев. Появление деревень в устье Моно относится примерно к концу XV века, когда побережье Гвинейского залива стали осваивать работорговцы. Спасаясь от охотников за рабами, сюда пришли с севера рыбачьи племена, относившиеся, по всей вероятности, к народности аджа. Часть из них остановилась и осела на берегах озера Аэме, они называют себя хуэла — «те, кто остался ближе к дому», в отличие от дошедших до океана хула — «тех, кто живет на берегу моря». Обе эти группы до сих пор сохранили похожие в основном обычаи, верования, язык. Они и внешне схожи: среднего роста, коренастые, с сильно развитым торсом и мускулатурой рук.

Жители дельты Моно с безразличием, даже с каким-то презрением относятся к суше. Они ставят свои жилища как можно ближе к воде, хижины занимают минимальное количество земли и не имеют в отличие от обычных африканских домов ни внутреннего двора, ни даже намека на огород. Вот и в этой деревушке под пальмами дома стоят у самой кромки суши. Вода лениво плещет в днище причаленных пирог, повсюду развешаны для просушки сети. Взрослых мужчин не видно — рыбаки еще не вернулись с лова.

— А где вы берете воду для питья? Разве из реки можно пить? — спрашиваю я перевозчиков, и оба они одновременно качают головами: старик — утвердительно, молодой — отрицательно. Видно, в этом случае мнения деда и внука диаметрально расходятся.

— Говоришь ему, говоришь, нельзя пить, — ворчит парнишка. — Учитель объяснял, что вода грязная, в ней много ила, солоноватая она; чем ближе к морю, тем солонее. Все давно воду из колодцев на большой земле берут, а его разве убедишь?

Действительно, по дороге мы обогнали несколько пирог, в которых женщины везли большие чаны. Вот так — на воде и без воды...

Мы снова уходим от берега, на простор. Теперь до деревни Авло, где живет мой приятель, и до Буш дю Руа, осталось километра четыре. Солнце пропекает одежду насквозь, оно ощутимо давит на плечи, пляшет тысячами слепящих бликов вокруг лодки. Ближе к горизонту над сверкающей поверхностью воды видна зеленая бахрома пальм, дрожит марево испарений. Черные черточки пирог и фигурки рыбаков тоже дрожат и колеблются, как будто смотришь на них сквозь языки прозрачного пламени. Стоит удивительная, почти нереальная тишина. Не мертвая и бестелесная — она полна незаметных звуков: шелестом капель, срывающихся с шеста, и журчаньем густой, мягко смыкающейся за кормой воды, вскриками чаек, гулом далекого океанского прибоя.

Когда-то деревня Авло умещалась на небольшом островке, но потом рыбацкие хижины перешагнули на косу и сгрудились над самой рекой. Мы держим путь к новой, материковой, если так можно выразиться, части деревни, к школе, где и живет молодой преподаватель Джибриль Мохаммед.

Сегодня воскресенье, занятий нет, и Джибриль дома, проверяет тетрадки. Он сильно изменился, вытянулся и окреп, этот вчерашний школьник.

— Добрый день, метр, — вразнобой здороваются со своим учителем босоногие провожатые.

Дом учителя невелик — две малюсенькие комнаты. Их убранство отличается от обычных крестьянских хижин — циновка со скатанным в головах одеялом, керосиновая лампа на стене, кухонная утварь — лишь наличием стола и двух стульев. И дом и школу — навес из пальмовых листьев над двумя рядами грубо сколоченных скамеек и парт — построила община, а жалованье преподавателю платит государство. Одно из условий: кандидат в МРП — так сокращенно стали называть молодых революционных преподавателей — должен быть одиноким и два года, до истечения срока контракта, не жениться или не выходить замуж.

— Оно и к лучшему, — смеется Джибриль. — А то женили бы в момент, девчонки здесь красивые. Но одно дело обеспечить жильем и жалованьем холостяка, другое — семью.

Работать сначала было трудно. Опыта никакого. У меня была двухнедельная стажировка в школе округа: в классе сорок учеников от пяти до десяти лет. Потом всякие житейские проблемы — я ведь здесь чужак, из города, языка местного почти не понимал.

Да и старики ворчали: что за метр в девятнадцать лет. Но постепенно все образовалось — и язык попо я выучил, и программу нагнали. Сначала ко мне молодые стали заходить, а потом и старики — разъясни, о чем это в правительственном декрете вчера по радио говорили, письмо родственникам или в округ напиши. Раз городской, значит, все должен знать и уметь, так они считают. Так что теперь, я здесь свой, — заключает Джибриль. — И про местные достопримечательности могу рассказать не хуже старожила. Давай сплаваем на остров, в старую деревню.

Да, в старой деревне было на что посмотреть. Удивляет, как она вообще поместилась на островке: дома стоят так тесно, что в улочках между ними с трудом разминутся два в меру упитанных человека. Использован каждый сантиметр суши, и деревня похожа тесный лабиринт из глинобитных стен и заборов. Только перед самой хижиной, чуть больших размеров, свежепобеленной, оставлено некоторое пространство. Хижина — храм Дангбе, питона, которому поклоняются попо. Пестрая, всех цветов радуги, змея, изогнувшаяся кольцом, вцепилась зубами в собственный хвост — этот символ вечности, счастья и мудрости изображен на внутренней стене.

Здесь, в старой части Авло, испокон веков занимаются солеварением. Весь процесс изготовления соли делится на две стадии. Сначала на одном из соседних островов вымывают из солончака землю. Закладывают ее в большие круглые резервуары, похожие на громадные, врытые в землю корзины. Они сделаны из толстых ветвей и выложены изнутри глиной. Когда резервуар заполнен доверху, в него начинают постепенно заливать воду. Образующийся крепкий соляной раствор выливается через сток у основания корзины. Затем соль надо выпарить, это делается внутри небольших приземистых хижин, в центре которых сложены из глины печи, установленных на них тазах булькает белая вязкая жидкость, точь-в-точь как сироп для варенья.

Внутри хижины хозяйничает парнишка лет семнадцати. Он подбрасывает дрова в раскаленные, кажется, докрасна печи, а когда «сироп» густеет до необходимой кондиции, черпает из него глубокой миской соляные «пирожки» и сушит их здесь же, на полу. Соль должна застыть до каменного состояния, а потому — чтобы не терять тепла — хижина построена по образцу духовки, и воздух нее попадает лишь через щели под крышей. Жара в хижине такая, что, когда я наконец выбираюсь на улицу, кажется, что попал морозильную камеру холодильника. Фотоаппаратура мгновенно запотевает, а мне впору хлопать себя по бокам и приплясывать, как сторожу в февральскую ночь. Солеварение — древний промысл в устье Моно, и для народности хула он издавна был второй — после рыболовства — профессией. До сих пор у соседних народов соль называется хула ко, то есть песок хула. В течение нескольких веков для жителей Авло и других подобных деревушек соль была разменной монетой при товарообмене с сухопутными соседями. Но постепенно солеварение из источника благоденствия превратилось для хула в причину многих бед. Для выпаривания соли нужен сильный огонь, и век за веком в окрестностях вырубали деревья и кустарники. На берегах Моно зеленый цвет уступил место желтому. Исчез естественный парапет, удерживающий берега, и река, засыпаемая размытой почвой, начала катастрофически мелеть. Исчезли зеленые тенистые заводи, где подрастало и откармливалось рыбье потомство, и в реке стало меньше рыбы. Тогда были нарушены вековые обычаи, запрещавшие использовать сети с мелкими ячейками. Дальше пошло еще хуже...

Обо всем этом рассказал мне МРП из Авло Джибриль Мохаммед. За год с лишним он действительно освоился здесь.

— Решение проблемы, конечно, есть, — говорит он. — Надо вновь засадить берега, расчистить русло и установить правила рыболовства, не пренебрегая опытом старых обычаев. Но все это будет стоить дорого. За несколько лет не возместить ущерба, веками наносившегося природе. Так что выход у местных жителей один — морская ловля, а это в одиночку не получится, придется им создавать кооператив.

Мы возвращаемся на материк. Нос лодки со скрежетом наползает на усыпанный ракушками берег, и Джибриль первым выскакивает на сушу. На севере страны, под Параку, где он родился, нет больших рек, и Джибриль, хотя и живет сейчас в водном краю, так и не научился плавать.

— Но зато, — смеется он, — я умею теперь ловить рыбу. Ученики научили. Правда, не на воде, а на суше. Пойдем покажу.

На окраине деревни, метрах в пятидесяти от последних хижин, от кромки воды в глубь суши тянется десяток неглубоких каналов, заканчивающихся лабиринтом.

Оказывается, заплыв внутрь, рыба уже не может выбраться из ловушки, и поймать ее можно буквально голыми руками.

Здесь я замечаю, что ракушки, рассыпанные по берегу, не речные, а морские, и лежат они в каком-то определенном порядке. Рыбаки собирают их у океана, с другой стороны деревни, и укрепляют таким образом от размывов речной берег косы. Полоска песка, на которой в тени пальм укрылись хижины Авло, здесь настолько узкая, что в сильный прибой, когда стоишь на берегу реки, чувствуешь на лице соленые брызги, приносимые ветром с океана. До Буш дю Руа отсюда меньше километра. Пальмы недалеко уходят от человеческого жилья, и мы бредем но раскаленному солнцем песку от речного к океанскому берегу косы. Песчаный берег гасит шум прибоя, так что доносится лишь мерный постоянный рокот.

Присутствие океана ощущается не слухом — всем телом, когда при ударе очередной волны под ногами вздрагивает вязкий от соли песок. Вот мы на гребне, на невидимой демаркационной линии между тем, гладким и тихим — речным, и этим — океанским миром.

В этот день знаменитые Королевские Уста выглядели спокойно — несколько ручьев, неспешно текущих к океану. Они крепко врезались в песчаную перемычку и теперь упрямо углубляли свое русло. Иногда какая-нибудь особо разогнавшаяся океанская волна взлетала к самой перемычке, но бессильно опадала, и река быстро слизывала со своего пути хлопья соленой пены.

...Бокка ди Рио, Буш дю Руа, Королевские Уста...

Н. Баратов

Город, в котором живет страх

О начале деятельности «эскадрона смерти» см. очерк А. Сантоса «Вокруг света» № 10 за 1972 год

Жив ли «Э. М.»?

Об «эскадроне смерти» бразильцы впервые услышали лет двадцать тому назад. В глухих местах неподалеку от Рио-де-Жанейро стали находить трупы со следами пыток, иногда полусожженные, с обезображенными лицами, с кончиками пальцев, протравленными кислотой для уничтожения рисунка кожи. А рядом с трупами клочок бумаги: череп, скрещенные кости и размашистая подпись «Э. М.», которую по-португальски можно расшифровать как «эскуадрао де морте» — «эскадрон смерти».

С тех пор об «эскадроне» было написано множество репортажей и несколько книг. Однако достоверных сведений об «Э. М.» и по сей день собрано немного.

За всю историю этой тайной террористической организации «блюстителей порядка» лишь несколько человек было арестовано за связи с нею. Впрочем, следствие и судебные процессы мало что прояснили. Так, в ходе последнего из них на скамье подсудимых сидел детектив из отдела по расследованию убийств Ивонио Ферраз, который, как писали газеты, самолично «ликвидировал» 33 человека (по другим данным, до 200), а получил всего два года и четыре месяца за... вымогательство. Суд счел его связь с «эскадроном смерти» недоказанной.

Само возникновение «Э. М.» относится к началу 60-х годов, когда начальником полиции Бразилии был генерал Амаури Круэл, а губернатором Рио-де-Жанейро Карлос Ласерда. Круэл — по-португальски значит «жестокий» — имел обыкновение премировать подчиненных за убийство нарушителей закона.

Ласерда — фигура не менее одиозная, человек, питавший звериную ненависть к коммунизму, — рвался тогда из губернаторов в президенты. Завязнув в каверзных вопросах водо- и электроснабжения (именно в то время была сложена популярная песенка: «О, Рио-де-Жанейро, ты нас очаровал: днем нечем нам напиться, а ночью — осветиться!»), он искал более короткий путь к сердцам «уважаемых избирателей», ибо неграмотные, то есть бедняки, лишены права голоса. Губернатор решил создать видимость процветания, убрав с возвышенных мест мозолящие глаза скопления лачуг, а с улиц городов — нищих. Проведение в жизнь «плана благоустройства» было возложено на силы безопасности. Под покровом ночи тяжело нагруженные полицейские машины вывозили за пределы привилегированных кварталов всех бездомных, беспаспортных и безработных. Однако, когда их тела начали потом вылавливать из пригородных речушек, в прессе разразился скандал. Пришлось удлинить маршруты полицейских фургонов по вьющимся над пропастями горным дорогам в окрестностях Рио-де-Жанейро. Захоронение «маржинализадос» — выброшенных за пределы общества — на дне ущелий оказалось достаточно надежным.

Так была подготовлена почва и воспитаны кадры для «Э. М.». Немудрено, что власть имущие, пестуя террористов-полицейских, имели в виду и более деликатные поручения, нежели месть уголовникам. Немало прогрессивных политических деятелей, профсоюзных лидеров и крестьянских вожаков бесследно исчезло. Их тела, возможно, и находили среди трупов, которые оставлял «эскадрон» на безлюдных пустырях, но специалисты «Э. М.» умело уничтожали индивидуальные признаки своих жертв.

Услуги «эскадрона» шли нарасхват. Когда, например, транснациональной компании «Пенарройя» (контрольный пакет акции принадлежит мультимиллиардеру Ротшильду) понадобились дополнительные площади в штате Баия и потребовалось изгнать крестьян с их земли, для выполнения операции был привлечен тамошний главарь «эскадрона смерти» комиссар полиции Мануэл Куадрос. Тот поступал с арестованными, применяясь к местным условиям: травил крысиным ядом и выбрасывал на полном ходу с поезда. Уйдя на покой, экс-комиссар и поныне занимал бы высокооплачиваемые посты в сфере частной инициативы, но не поладил с новым начальником службы безопасности штата Луисом де Карвальо, пытался застрелить его и попался. Тогда-то и выплыли на свет некоторые неприглядные детали его карьеры.

Однако таких невезучих, как Куадрос, немного, причем это люди из прошлого. Сейчас, как утверждают полицейские власти, «эскадрона смерти» не существует. Правда, время от времени то один, то другой прокурор, чье мнение не совпадает с позицией ведомства, пытается начать расследование деятельности «Э. М.», вытащив из архива какое-нибудь еще свежее и весьма красноречивое «дело». Но каждый раз оказывается вдруг необходимым переместить в другое место чрезмерно инициативного чиновника, и в результате следствие прекращается.

Новых записок с черепами и устрашающими инициалами давно уже никто не видел. Причем если судебные репортеры продолжают приписывать «Э. М.» все еще появляющиеся на пустырях обезображенные трупы, то солидные обозреватели склонны поддерживать официальную точку зрения. Так, ведущий комментатор иллюстрированного еженедельника «Маншете» Давид Нассер пишет, что тайной террористической организации полицейских пришел конец в тот день, когда она лишилась покровительства кого-то наверху. «Ошибаются те, кто думает, что преступления от имени закона могут совершаться исключительно по воле нижних чинов полиции. Нет такого «эскадрона смерти», который смог бы функционировать без ангела-хранителя». Если верить Нассеру, теперь без ангела-хранителя остались только отдельные недобросовестные полицейские, которые в случае злоупотреблений несут заслуженное наказание. Военная полиция Рио-де-Жанейро, например, в течение последних шести лет уволила из своих рядов 527 солдат и офицеров — половину батальона — за контрабанду, бандитизм и другие позорящие мундир поступки. Однако ни за кем не числится принадлежность к «Э. М.».

И все же нелишне спросить: разве отпала у бразильской реакции, у толстосумов надобность в особого рода «услугах» стражей закона? Неужели они спокойно примирились с тем, что вскормленный ими «Э. М.» прекратил существование? Или, может быть, мягче стали нравы в среде работников служб безопасности, сократилось число преступлений? Лишь ответив на эти вопросы, можно строить догадки о тайне «Э. М.», тайне, которая напоминала о себе в течение всего моего пребывания в Бразилии.

Строитель из пригорода и роскошная «Бибба»

На улице Домингос Феррейра, недалеко от корпункта советского телевидения и радио, строился дом.

Мне не раз случалось проходить мимо стройки, когда рабочие во время обеденного перерыва выбирались со строительной площадки и рассаживались вдоль забора: столовых в нашем понимании на Копакабане нет, а рестораны трудовому люду не по карману. Строители быстро выскребали захваченные из дома миски с рисом и фасолью и принимались с любопытством разглядывать прохожих.

В конце концов с одним парнем, по имени Карлос, запорошенным с головы до ног цементной пылью, мы разговорились.

— Издалека приходится ездить?

— Из пригорода — живу в Санта-Крус.

— Далеко; должно быть, дорога обходится недешево?

— Двадцать крузейро и четыре часа в оба конца.

— Половину дневного заработка? Немного вам остается.

— Да, маловато. Но я подрабатываю в выходные. И еще сдаю кровь.

Бразильскому работяге ничто не достается в жизни даром, и поэтому к разговору о деньгах он не питает ложной брезгливости. Карлос пояснил без стеснения:

— Иногда по дороге захожу в донорский пункт. Сейчас за поллитра крови платят как за день работы.

...Я видел однажды гематологическую лабораторию «Президент Варгас», возможно, такую же, что посещает Карлос. Как раз тогда стало известно, что бразильская кровь контрабандой идет за границу. Почему контрабандой? Да потому, что плохо проверяется и часто бывает заражена. Зато продается недорого.

В лаборатории «Президент Варгас» я застал длинную очередь. Сестры едва успевали менять иглы и сосуды. Хотя среди полутора сотен частных донорских пунктов в Рио-де-Жанейро этот славится оборудованием и чистотой, я заметил, что стоящие в очереди явно не пышут здоровьем, и спросил хозяина:

— Вы контролируете, как часто каждый из них к вам ходит?

— Какой смысл? — удивился мой собеседник. — Если я не приму его, он пойдет в другую лабораторию. И без анализа видно, что у него слабо с эритроцитами и белками.

А потом я вспомнил о Карлосе при совсем печальных обстоятельствах. Началась история с фельетона бразильского сатирика Эдуардо Новаеса.

«Издревле известно, что преступник неизбежно возвращается на место своего преступления. Причем нигде это не происходит так часто, как Рио-де-Жанейро, — утверждает Новаес. — А поскольку преступник возвращается, то, чтобы оправдать дорогу, он совершает новое преступление. Поэтому магазин готовой одежды «Бибба» на Ипанеме был ограблен 15 раз за полтора года».

Сатирик в пух и прах разделал полицию за то, что из-за нерасторопности она ни разу не смогла задержать грабителей. Но вот вопрос: чем же действительно привлекала преступников именно «Бибба», он счел несущественным. Конечно, исчерпывающий ответ могли бы дать лишь сами грабители, однако они, естественно, помалкивали.

Ипанема — соседний с Копакабаной, однако более фешенебельный и дорогой район. Улицы превращены в сверкающие коридоры витрин, вывесок и реклам. Изобилие и разнообразие вещей способны вскружить любую голову. Многие магазины обходятся вообще без наружной стены — благо тропики позволяют. Они распахнуты настежь, чтобы прохожие могли видеть разложенные внутри богатства. Над корзинами с грудами одежды, обуви и прочих товаров полощутся призывы — «Почти задаром!», «Ниже себестоимости!», «Себе в убыток!» — абсолютно не соответствующие действительности. Другие ведут себя сдержаннее. Они отгораживаются стеклянными стенами от прохожих, овевая их кондиционированной прохладой из неплотно прикрытых дверей. В таких магазинах не бывает толкотни, и покупатели не роются сами в товарах, каждого входящего встречает продавец, окружая его заботой, как малого ребенка: разует — обует, разденет — оденет, не забывая развлекать разговорами о последних коллекциях французских модельеров. Правда, цены тут и вовсе грабительские, но сюда идут не за дешевизной, а за статусом — покупая здесь костюм или иную вещь, приобретаешь и положение в обществе.

«Бибба» принадлежала к еще более высокому классу предприятий торговли. Находилась она в тихом переулочке, вывеска была скромная, а на витрине одиноко висели какие-то потертые брючки и куцая рубашонка. Однако в обществе потребления и потертость, и покрой, и ткань этих, если приглядеться, на диво сработанных предметов туалета ценились баснословно высоко. Внутри «Бибба» оказалась обставленной антиквариатом, продавцы походили на президентов крупных торговых фирм, которым было даже неловко задавать бестактные вопросы:

— Как вы думаете, почему именно «Бибба» так привлекает жуликов?

— Не могу сказать, сеньор.

— А как сюда проникают грабители?

— В последний раз они взломали дверь служебного входа.

— И много унесли?

— Большую кипу джинсов.

— Вы сильно пострадали?

— Товары застрахованы от кражи.

Пока я испытывал любезность продавцов, появился вызванный кем-то хозяин. Он, видимо, уже привык к визитам журналистов так же, как и жуликов.

— Грабители не новички, — делился он своими соображениями. — Такую кучу одежды на руках не унесешь, нужен по меньшей мере микроавтобус. На улице покупателей для нашего товара вы не найдете. Значит, воры наверняка связаны с другими модными магазинами.

— А чем вы объясните их пристрастие к «Биббе»?

— Разве грабят только «Биббу»? Аптеку «Машадо» — недалеко отсюда — грабили 19 раз, заправочную станцию «Кафундо», тоже в южной части города, — 21 раз, а булочную «Мария Роза» в северном пригороде — 66 раз за какие-то девять месяцев...

Уходя из «Биббы», я подумал, что есть печальнаяпп закономерность в том, что булочную «Мария Роза» воры посещали в четыре раза чаще, чем магазин модной одежды, хотя стоимость того, чем они могли поживиться там, не шла ни в какое сравнение.

...По тихому переулку навстречу медленно шел человек в рабочей одежде строителя: «гавайские» резиновые шлепанцы, драненькие шорты и майка. Курчавые волосы на груди и голове припудрены цементом. Карлос? Фигура была одинока, чужда окружающей элегантности и сразу привлекла мое внимание. Но едва она появилась в поле зрения, как неведомо откуда возникшие крепкие мужчины взяли парня под локти и втолкнули в подъехавшую машину. Та с воем унеслась, и я мог констатировать, что вопреки насмешкам фельетониста Новаеса полиция в Рио бдительно охраняет мир Ипанемы.

Я и по сей день не уверен, был ли арестован Карлос или еще какой-то, очень похожий на него, низкорослый и худощавый параиба (1 Параиба — насмешливая кличка строителей, обычно выходцев из Параибы и других штатов отсталого северо-востока Бразилии.).

«Бедный» лейтенант, или прибавка к жалованью

Южную границу Рио-де-Жанейро образует океан, восточную — залив Гуанабара. Сухопутные выезды из города проходят через северную и западную окраины, разбегаясь веером. Чем дальше от моря, тем ниже становятся горы, скуднее растительность, непригляднее человеческие жилища. Перемены бросятся в глаза всякому, кто отправится по магистральному шоссе в Сан-Пауло или Бразилиа. Но еще большее убожество откроется ему, если еще на окраине Рио он свернет на проселок. Тогда, попетляв между зарослями кустарника, пустырями, ямами и свалками, он выедет наконец к кучке глинобитных домишек, окруженных заборами из тонких кривых палок. При его появлении скроется в черном провале двери сухонькая старушка, бросив мотыгу на грядки чахлой кукурузы и маниоки. Спрячутся за углом темнокожие карапузы, возившиеся в пыли. Только жаркое солнце останется на небе, заливая светом потрескавшиеся стены и позеленевшую черепицу этого поселка, который, кажется, и сам хотел бы спрятаться куда-нибудь подальше от глаз людских.

А вечером, с наступлением темноты, жители и вовсе запираются накрепко и не высовывают носа ни на шум и фары проезжающих машин, ни на крики о помощи, ни тем более на выстрелы. Такое происходит два-три раза в неделю, и тогда поутру на соседнем пустыре обнаруживают тела: чаще всего молодых парней, иногда подростков, женщин, стариков, — обнаженные или в майках и шортах, всегда с теми характерными признаками, которым только не хватает подписи «Э. М.». Редко у мертвецов находятся родственники или знакомые. Обычно изувеченные неопознанные тела укладываются рядами в безымянные могилы в дальнем углу кладбища. То ли сходство с тем, что выходит из-под рук мясников, то ли отсутствие свойственной даже покойникам индивидуальности вдохновили чей-то могильный юмор, но находки на пустырях называют здесь «презунто» — ветчина.

Я ездил по тем местам, где «эскадрон» оставляет свои жертвы, но, сколько ни пытался беседовать с обитателями лачуг, ничего от них толком не добился. С неохотой подтверждалось лишь периодическое появление презунто — и только. Зато однажды в «Жорнал до Бразил» мне попался репортаж на целый разворот, озаглавленный «Город живет в страхе». Бразильцы на редкость жизнерадостный народ, в особенности жители Рио-де-Жанейро, и поэтому было странно читать их откровения корреспонденту, который в весьма натуралистических деталях раскрывал смысл заголовка.

В тот день, сидя у окна, я просматривал прессу. Напротив, на другой стороне узкой улочки, с визгом поднялись «персиянки» — так в Бразилии называют особого рода жалюзи, козырьком закрывающие окна. Семья соседа собралась за праздничным обедом. Черная служанка вносила блюда. Хозяин сидел ко мне боком, упираясь животом в край стола. Хозяйка, в светлой и необыкновенно воздушной кофточке, раскладывала по тарелкам мясо под соусом. Шестеро очаровательных детей болтали так звонко, что отдельные реплики мог разобрать и я. Картины, картинки и картиночки на стенах и хорошая икебана на мраморном столике в углу завершали впечатление состоятельного и уютного бразильского дома. То, что сосед мой служит в полиции, я узнал, встретив его однажды в мундире. Обычно он ходит в штатском.

Мой бразильский коллега и приятель Отавио Морейра знал о работе военной, гражданской, транспортной, юридической и прочих родов полиции все. Будучи как-то у меня в гостях, Отавио увидел в окне напротив соседа и кучу домочадцев. Эта картина настроила его на лирический лад, хотя в Словах Отавио осталась ехидинка, которая всегда проглядывает сквозь бразильскую сентиментальность.

— Вот гляжу и думаю: справедливо ли упрекать полицию в том, что народ от преступников она защищает хуже, чем преступников от народа? Чего вы хотите за лейтенантское жалованье? На Копе его за квартиру заплатить не хватит. Даже за однокомнатную. Про ту, что напротив, и говорить нечего. Как же полицейскому удержаться, не взять деньги у того, у кого они подстилка для кошки? Разве грех тряхнуть контрабандиста, содержателя публичного дома или подпольной лотереи? Но не грех и отблагодарить кормильца. Раз Милтон Тиаго платит щедрее, чем префектура, ему и служат вернее.

Отавио имел в виду показания арестованного торговца наркотиками о том, что у него на жалованье находилось примерно пятьдесят стражей порядка. Они охраняли его участок от конкурирующих шаек и от своих же, верных долгу коллег.

— Значит, Отавио, прибавка к полицейскому жалованью — дела о все новых и новых презунто?

— Нет, презунто — особая статья. Это главным образом воры, которым слишком повезло. За ними сыщики охотятся, не жалея сил, а выследив, естественно, хотят вознаградить себя за труд. Знаете, как это делается? Когда стражи закона нападают на след удачливого грабителя, его сначала похищают и ровно три дня держат в укромном месте. Обращаются с ним ласковей родной матери. Если парня хватятся родственники или друзья, его, невредимого, перевозят в участок — и ни у кого никаких претензий. Зато если дело обошлось без шума, на четвертый день «счастливчика» берут в оборот, пока не узнают, где он спрятал награбленное. А потом куда его девать?

— Значит, и ты, Отавио, считаешь, что презунто — инициатива отдельных лиц, а «эскадрона» больше нет?

— Если и есть, он научился прятать концы в воду. Хотя бывают очень подозрительные случаи. Помнишь, недавно в Аншиете две с лишним сотни полицейских практически оккупировали район? Преследуя банду, убившую регулировщика, они смертельно ранили школьника и оставили его истекать кровью на улице. О разнесенных дверях, разбитых окнах, ошалевших от страха жителях и говорить не приходится.

Отавио задумчиво покачал головой.

— Возьмем Вале-Рико. Лейтенант Лепестер со своими людьми в конном строю атакует поселок, сгоняет население, включая больных, на площадь, заставляет танцевать, целовать лошадей в морды и все такое прочее — чтобы не забыли, что существует полиция! Да, происшествий вроде этого хватило бы на целую книгу. Но никак не докажешь, что в них замешан «эскадрон». Да и не столь уж он теперь нужен! Взять хотя бы борьбу с «подрывными действиями». Зачем в наши дни кустарная работа «эскадрона», когда имеются несравненно более надежные инструменты?

Я не спросил у Отавио разъяснений насчет «инструментов», поскольку они общеизвестны. Достаточно назвать созданный после свержения военными в 1964 году правительства Жоана Гулара антиподрывной орган ДОИ-КОДИ. В его делах стандартно фигурировало обвинение: «попытка возродить запрещенную компартию». В 1977 году ДОИ-КОДИ расформировали также вследствие «эксцессов». Незадолго до этого бразильская печать, публиковавшая прежде лишь бесстрастные сообщения об итогах расследования «подрывных действий», вдруг взорвалась: в помещениях ДОИ-КОДИ покончил с собой видный журналист Владимир Эрцог. Еще не пришло время узнать, что на самом деле произошло в камере, куда поместили Эрцога, однако некоторые мои знакомые допускают, что действительно имело место самоубийство, поскольку журналист хорошо представлял себе, что его ждет, и не хотел запятнать свое имя слабостью и предательством.

У ДОИ-КОДИ, разумеется, остались наследники и целая гамма подпольных и потому еще более свободных в своих действиях организаций: «Команда охоты за коммунистами», «Антикоммунистическое движение» и «Антикоммунистический альянс», перенявший у «эскадрона смерти» привычку оставлять угрожающие записки в местах проведения акций и... безнаказанность. Специализация «альянса» — самодельные бомбы в помещениях профсоюзов, редакциях и квартирах людей, известных демократическими убеждениями. Особо религиозные натуры объединяет общество «Традиция, семья и собственность», оно исповедует террор как «путь к спасению души для жизни вечной». Несомненно, усилиям «эскадрона» на политическом поприще тоже нашлось бы применение, но сам он ныне не мог бы претендовать на исключительность. Поэтому мне трудно было возразить моему собеседнику. И все же я решился заметить Отавио Морейре, что есть такие грязные дела, в которых людям с большими деньгами в состоянии помочь только квалифицированные и достойные доверия террористы-полицейские.

— Возможно, в какой-то другой стране, — снова не согласился Отавио. — Но в Бразилии издавна нет крупного землевладельца без «жагунсо», а теперь и в городе по-настоящему богатые люди завели собственные вооруженные силы.

Жагунсо в Бразилии называют наемных головорезов, нечто вроде дружины при помещике, чтобы держать в повиновении крестьян, захватывать ему новые земли и политическое влияние в округе. Вряд ли справедливо ставить на одну доску с ними отряды частной охраны в городах. Однако факт, что эти отряды обмундированы, вооружены и что их общая численность только в Рио-де-Жанейро превышает 69 тысяч человек. Факт и то, что в практику частной охраны вошли некоторые атрибуты «эскадрона» — тайные карцеры и пытки.

— Вопрос не в том, существует ли поныне «Э. М.», — настаивал Отавио. — Суть дела не в наводящих страх названиях, не в черепах с костями и прочей примитивной полицейской «экзотике». Главное, что сохраняется атмосфера массового, повсеместного и ежеминутного полицейского произвола — альфа и омега «эскадрона смерти».

Репортаж «Город живет в страхе» еще раз подтвердил правоту Отавио Морейры. В нем приводились результаты социологического опроса. При этом 70 процентов опрошенных признались, что полицию боятся больше, чем преступников. А некоторые жители «чудесного города» Рио-де-Жанейро боятся даже обратиться к патрульному полицейскому на улице. «Насилие, — писала газета, — является частью повседневного быта каждого и превратилось в разновидность нормы». Отмирают его старые формы, рождаются новые, более изощренные.

А впрочем, может быть, «Э. М.» все еще существует? Я оторвался от газеты и посмотрел, что там поделывают соседи. Служанка убрала кофейные чашки. Семья вставала из-за стола.

Персиянки с грохотом опустились.

В. Соболев

Человек в изменчивой среде

Председателя Сибирского филиала Академии медицинских наук академика Влаиля Петровича Казначеева я знал задолго до того, как впервые увидел его. Смелые и оригинальные статьи по медицине и биологии не заметить было просто нельзя. Но услышал его впервые на IV Международном симпозиуме «Научно-технический прогресс и приполярная медицина», проходившем в Новосибирске. Этот, один из самых представительных в истории науки съезд крупнейших специалистов был своеобразным признанием ведущей роли советских ученых в исследовании данной проблемы. То, что говорил академик Казначеев, президент симпозиума, было не просто исключительно значимо с точки зрения конкретной науки, но заставляло мысль слушателей выходить далеко за пределы профессиональных забот.

В начале разговора с академиком я попытался осторожно сформулировать тему. Стал говорить об освоении Севера, где многие экологические и демографические процессы сейчас настолько спрессованы во времени, что занимают не десятилетия, как это бывало в других географических и исторических условиях, а лишь годы и месяцы.

Медленные прежде процессы в век НТР уподобились здесь взрыву. У науки появилась редчайшая возможность наблюдать — практически при жизни одного поколения! — все фазы освоения человеком новой экологической ниши. Ниши, щедрой и обильной всевозможными ресурсами. Ниши, источающей холод и суровость.

Этим дело не ограничивается. Ведь процесс освоения «новых» территорий, которые, к слову сказать, занимают почти половину нашей страны, можно рассматривать как новую фазу развития биосферы Земли. Фазу технологическую, социальную. В историю планеты мы вписываем новую страницу. И вот, развивал я мысль, в этих новых условиях заострились вопросы и о конечных целях освоения, его скрытых и явных механизмах, ближайших и отдаленных последствиях. Иначе говоря, какова цена мощного наступления цивилизации на ранее необжитые территории Земли, каков критерий позитивной и негативной направленности этого процесса освоения?

Влаиль Петрович внимательно выслушал и в одной фразе сформулировал тему: «Проблемы адаптации и экологии человека».

...Скажу заранее, единой, «монолитной» беседы у нас не получилось. Она растянулась на все дни симпозиума. И, стараясь не терять общей темы, мы, естественно, каждый раз вспоминали наиболее интересные для нас очередные выступления и доклады его участников.

Ошибочно думать, говорил Влаиль Петрович, что новый шаг в развитии биосферы планеты сделан только в приполярных регионах Земли. В хозяйственный оборот вовлекаются сейчас ресурсы Мирового океана, бурно идет завоевание ближнего и дальнего космоса, не за горами освоение соседних планет. Казалось бы, многое, почти все по силам людям. Но...

Где начало опасных для самого человека изменений природы? Где конец разумным ее преобразованиям? Вообще, меняя среду обитания, как можем мы сами рассчитывать на свою полную неизменность? В конечном счете речь идет о будущем наших потомков.

И естественный вывод: освоение любых новых территорий нельзя рассматривать в отрыве от неэкономического пока показателя — здоровья. Здоровья человека и здоровья природы. Потому что, желаем мы того или нет, но всю медицину и, возможно, биологию следует понимать как некую экономическую категорию. Каково состояние здоровья населения, каково состояние здоровья природы, таковы при прочих равных и успехи в экономике, и результаты хозяйствования на данной территории. Проблема глубокая...

С. С. ХАРАЛЬДСОН (Швеция): Идут поиски «альтернативных подходов» в малонаселенных районах земного шара, независимо от широт. Разбросанность, низкая средняя плотность коренного населения и рост социальных проблем и проблем, связанных с окружающей средой, требуют нетрадиционных систем здравоохранения и увеличения расходов на душу населения по сравнению с другими регионами .

Как заметил еще В. Вернадский: «Под влиянием научной мысли и человеческого труда биосфера переходит в новое состояние — ноосферу», то есть состояние, когда черты лица планеты ваяет интеллект, деятельность, воля разумного человечества. Осмыслить, распутать хитросплетенье новых проблем, наметить пути их решения по силам только комплексу дисциплин. И он складывается на наших глазах. Учение о ноосферогенезе, экология человека, конструктивная география, глобальная экология, палеография, хронобиология и другие — вот некоторые его составляющие.

Однако главной направляющей освоения должна стать экология человека — наука, которая изучает взаимоотношения человеческих популяций с природой и техногенной, то есть преобразованной средой, наука, которая ищет пути оздоровления как природы, так и населения.

Только в социалистическом обществе возможна широкая, глубоко научная программа планирования здоровья населения и среды. В этом году, например, в Архангельске создан филиал Института морфологии человека Академии медицинских наук СССР, которому предстоит провести фундаментальные исследования по комплексу проблем, связанных с изучением состояния здоровья и заболеваемости людей в условиях Крайнего Севера. «Узким местом» или слабым звеном экономики при освоении новых, прежде всего северных, территорий становится как раз человек. Его физическое и морально-психическое здоровье, его квалификация и работоспособность, а не техника.

Полярные день и ночь, низкие температуры, повышенная электромагнитная напряженность, своеобразие бактериального окружения, особенности питания, психологическое давление природы — эти и другие северные «неудобства» приводят к изменениям в организме человека. Особенно в первое время работы на Севере, во время адаптации, приспособления: ведь, по существу, перестраивается работа всего организма. О конечных результатах адаптации можно судить по коренным жителям. Многовековое их пребывание в тундре имело даже генетические последствия: в организме постепенно начали вырабатываться новые ферменты, а некоторые другие стали присутствовать в большем количестве. Вероятно, это придало новые свойства таким, например, органам, как кожа и слизистый покров, которые меньше подвергаются бактериальной травме, чем у приехавших европейцев.

Е. СКОТТ (США): Северные народности гораздо более генетически разнообразны, чем предполагалось ранее. Последние достижения включают открытие трех редких генов, из которых один вообще является новым.. .

Наверное, невредно было бы вообще подумать о медицинской бионике. Ведь многие, очень многие «тайны» природы Севера можно изучить. И, обучившись у природы, создать системы защиты, подобные тем, какие она уже отработала. Возникла же у местных жителей защитная реакция на холод! Но далась она скорее всего тяжелой ценой отбора, что нас устроить не может: от Севера, как от болезни, должны защищать упреждающие, щадящие прививки! Или что-нибудь в этом роде...

Легко, однако, предвидеть, что у некоторых, недавно ставших северянами жителей средней полосы эти мысли могут вызвать возражение. Как можно проводить параллель между условиями Севера и болезнями?! Мы-то, попав на Север, с самого начала чувствовали себя прекрасно!

Верно. Но люди-то на Север едут разные. Для одних эти природные условия — стимуляторы здоровья, для других — стимуляторы болезни. Одни легко и быстро адаптируются к Северу, другие не могут сделать этого в течение долгого времени. Отсюда и разность мнений о воздействии Севера.

Разобраться в подобных ситуациях поможет наука — экология человека. Она должна дать критерии отбора людей для работы в этих местах, а может быть, и рекомендации по подготовке к такой работе.

Нужно ли говорить, что, кроме чисто научного интереса, такое исследование чрезвычайно важно и в экономическом отношении. Из-за частых приездов-отъездов работников многие северные хозяйства не могут работать с полной отдачей. И исподволь напрашивается мысль о необходимости не только северной медицины, но и своеобразной северной генетике человека.

Между прочим, психика человека часто оказывается наиболее совершенным и наиболее ранимым аппаратом приспособления к условиям новой жизни. А как мы влияем на духовную тренированность будущего северянина?

А сколько такая тренировка может сберечь сил, здоровья и средств?

Д. Я. ЛОРАНСКИЙ, М. И. КРАСИЛЬНИКОВ, А. Г. ШЕВЧЕНКО (СССР): Проведенные изучения состояния гигиенической подготовки горнорабочих на примере Норильского горно-металлургического комбината показали, что она является существенным фактором охраны труда и здоровья. Включение в программу курсовой подготовки рабочих комбината вопросов акклиматизации человека на Севере способствовало повышению у них гигиенических знаний и формированию соответствующих навыков .

Для Севера чаще всего заготавливаются нелестные эпитеты: жестокий, суровый, коварный. Иначе Север — не Север. Но для кого он такой? Для неподготовленных, для незнающих, для беззащитных. Ни один коренной житель не назовет так свою родину, что лежит у берегов Ледовитого океана.

Да что там северные жители! Мы сами, обитатели Центральной России, для европейцев и особенно для африканцев останемся северянами. Наша подмосковная или новосибирская природа сурова и коварна для жителей тропиков. Но кому из нас придут в голову такие эпитеты, когда мы гуляем по осеннему лесу, когда ходим на лыжах, когда купаемся в освежающей летней реке? И наоборот: для нас, северян, тропики не слишком благодатное местопребывание.

И все-таки почему Север пугает? Сибирские ученые-медики выяснили, что в приполярных районах очень многое в организме меняется, характер этих изменений определяется особенностями жизнедеятельности клетки, а неподготовленную, «необразованную» психику эти изменения только страшат.

Живая клетка в условиях холода перестраивает свою работу. В ней начинают скапливаться некоторые продукты распада, часть которых токсична. Если организм подготовлен к испытаниям холодом, то эти продукты распада ему неопасны. Он быстро научится самоочищаться по-новому.

А если нет? Сейчас, вероятно, это тоже не беда. Уже известно, вмешательство каких ферментов и веществ будет стимулировать вынос вредных продуктов жизнедеятельности из клетки, из организма. Так, изучая человека на его клеточно-молекулярном уровне, сибирские ученые и разработали новую теорию так называемого синдрома полярного напряжения (СПН).

Теория СПН — крупный шаг в развитии экологии человека. Открылась широкая перспектива профилактики, изоляции многих северных болезней, точнее даже не болезней, а патологий, отклонений от нормы.

Работы медико-биологов открывают Север заново. Мы начинаем познавать корневые взаимосвязи человека с тамошней средой. Например, биологическое кольцо жизни для коренных северян всегда было замкнуто. Они жили только продуктами северного геобиоценоза, северной природы, получая необходимые вещества и микроэлементы из местной пищи. На плечах растительного и животного царства человек в древности проник на Север и в примитивном варианте освоил его, прижился там.

Л. Д. АР АСЛАНОВ, М. Я. ПОДЛУЖНАЯ (СССР): Коми-Пермяцкий национальный округ представляет типичный северный район Пермской области. Своеобразие демографических процессов обусловливается более высокими размерами рождаемости, показатель в настоящее время составляет 19,7 на 1000 населения против 17,7 в Пермской области и 18,1 — по СССР. Благотворное влияние на это оказывают исторически сложившиеся и действующие национальные традиции, обычаи, психологическая устойчивость к среде обитания .

Спрашивается, а на каком коне мы въезжаем туда? Мы въезжаем на европейских пайках, на несеверных, но привычных для нас ритуалах жизни и организации хозяйства. Однако соответствуют ли они экологии человека на Севере?

Да, соответствуют, но только на первых порах. И если мы хотим создать на Севере постоянное население, то обязаны учиться у природы и у коренных жителей. Ведь их опыт организации жизни складывался веками, проверялся временем.

Собственно, вся наука есть обучение у природы: идет вечное, как жизнь, познание ее законов и использование их.

Сибиряки-медики сделали много, чтобы навести мосты от своих фундаментальных исследований к жизни. Нефтяные и газовые промыслы Западной Сибири, столица Заполярья — Норильск, поселки вдоль будущей трассы Байкало-Амурской магистрали — вот далеко не полный перечень вех в географии внедрения их новых теоретических выкладок.

Сейчас ученые смело ставят вопрос не просто о развитии медицинской службы, а о создании особых систем жизнеобеспечения всех трудовых коллективов. В ней должна быть взаимоувязана вся пока, в общем, порознь существующая сеть экономических и медицинских, социальных и экологических решений. Она явится практическим обеспечением гарантии повышения здоровья и в то же время сама станет инструментом познания.

Я возвращался к себе в номер, а мысли еще продолжали беседу. Синдром полярного напряжения... Его, наверное, все-таки лучше понимать как признак, как верный признак чего-то... Почему только полярного напряжения? Ведь напряжение возникает в любой системе, когда на нее действует какая-то внешняя сила, внешнее давление. Значит, бывает просто синдром напряжения, если, скажем, человек работает не в приполярной зоне, а просто в трудных условиях.

Действительно, я и раньше обращал внимание, как быстро мужают мальчишки, когда становятся шоферами-профессионалами, особенно на грузовиках или такси. Шофер целый день в постоянном напряжении, в постоянном внимании, работа его физически и умственно трудная. Мобилизация внутренних ресурсов организма, внутренняя подтянутость, что ли, внешне проявляется в скором возмужании организма. И армия тоже меняет мальчишек...

Люди едут на Север. Одни, чтобы осваивать его постоянно, работать. Но ведь есть другие люди, которые едут туда просто в отпуск. А что, если они едут, не отдавая себе сознательного отчета, как раз за напряжением, за полярным напряжением, которого не хватило их организму?

Влаиля Петровича эта мысль не удивила.

Больше того, он привел примеры, которые я знал раньше, но которые не смог вспомнить в тот момент.

Горный Кавказ и Якутия — край долгожителей нашей страны. Почему? Там особая композиция физико-географических характеристик, которая более гармонично исчерпывает или раскрывает глубинные генетические возможности организма. Там человек все время испытывает напряжение, которое вызывает еще большую тренированность, еще большую выносливость. Значит, продолжительность во времени его активной деятельности — и физической, и интеллектуальной — возрастает! Влаиль Петрович напомнил сообщение канадских исследователей Н. Симптона, М. Фреккера, Дж. Хилдеса о том, что гены, которые чаще встречаются среди кавказцев, найдены и у айну, эскимосов, лопарей, исландцев...

Мы стоим на пороге нового открытия Севера. При высококвалифицированном врачебном контроле нынешние неудобства Севера можно обернуть в блага для человеческого организма. Тонизирующий климат, возбуждающие электромагнитные факторы, радиационный баланс могут не только поражать, но и оздоравливать организм.

Нарисованная академиком Казначеевым стратегия освоения Севера как бы приглашала к осмыслению еще более широкого круга проблем.

В. П. КАЗНАЧЕЕВ (СССР): Пример уже осуществляемой в нашей стране системы жизнеобеспечения наглядно иллюстрирует, как в условиях научно-технической революции практика становится средством фундаментальной науки. Такой широты и глубины охвата раньше медицина, да и вообще наука не знала ни в одной стране мира.

Конечно, сделан лишь первый шаг на долгом пути реализации гуманной и благородной идеи. Но этот шаг, пожалуй, самый трудный — с него начинается дорога в неизведанные дали экологии человека на Севере. И не только на Севере...

В конце концов, освоение Севера, вообще обживание новой территории, а значит, и новой среды — лишь частный случай куда более общей ситуации. Мы же сейчас меняем среду своего обитания вообще! Часто невольно, не желая этого, меняем, например, в городах состав воздуха, воды и так далее. Мы поняли, что так дело не пойдет, что, внося в среду какие бы то ни было изменения, надо тщательнейшим образом просчитывать все возможные последствия, останавливать опасные сдвиги, что-то развивать, а что-то, наоборот, консервировать.

Однако, просчитывая и планируя все это, мы невольно по старой привычке самого человека слишком часто рассматриваем в подвижной природной системе как величину постоянную. А разве в действительности так? Освоение Севера очень наглядно и совершенно недвусмысленно показало, что с изменением среды мы неизбежно меняемся сами. Теоретически это, разумеется, кому не известно?.. А психологически мы часто поступаем так, что, просчитывая варианты адаптации человека к новым условиям, видим одну сторону процесса и забываем о другой. Забываем, что в подвижном мире и человек подвижен.

Забвение этого искажает перспективы, прогнозы, и последствия оказываются не совсем такими уже по одному тому, что переменную величину — человека — мы в расчетах сочли постоянной. Но, быть может, не это главное. Процессом изменений, преобразований среды можно и должно управлять; для этого у нас два рычага. Два, а не один. Ведь пример Севера, как и пример продлевающих жизнь условий некоторых высокогорий, показывает, что не всякие изменения стандартов среды обязательно идут во вред, некоторые, наоборот, несут в себе немалое благо.

Современная наука способна понять, что тут к чему и как все это использовать к лучшему, какое отклонение от стандартов среды недопустимо, а какое, наоборот, желательно. Осторожность тут, разумеется, нужна предельная (а в обращении со средой не нужна?), но в принципе... В принципе открывается перспектива более свободного, чем нам кажется, маневра. Маневра, цель которого — максимальное здоровье человека и природы в их неразрывном, глубоко диалектическом единстве.

Мурад Аджиев, кандидат экономических наук

Одержимые Андамукой

Деньги!!!

На большой — во всю стену квартиры моих сиднейских знакомых — карте Австралии шариковой ручкой нарисована стрелка; острие ее направлено в центр пустыни, а рядом печатными буквами написано: «Деньги!!!»

— Что это такое? — спросил я.

— Читать умеешь? Вот и читай: «деньги», — отвечали мне с усмешкой. — Много денег, только найти надо...

Дорога шла через Викторию и Новый Южный Уэльс, через Канберру, Мельбурн, цветущую Аделаиду к заливу Спенсера, глубоко врезавшемуся в тело континента. В Порт-Огасте я услышал впервые разговоры об Андамуке: вода там дороже пива, поэтому можно не бриться. Живут там люди под землей, поскольку наверху убийственная жара. Группы старателей сводят друг с другом кровавые счеты. Последнего полицейского пристрелили полгода назад. В пустыне водятся черные скорпионы, и поэтому спать на голой земле — даже в мешке — чистое безумие. И в этот «рай».автобус отправлялся только через два дня.

В сумерках стоял я у края пустыни почти без надежды, что попаду к цели; бог знает, когда появится случайная машина, да и не всякий водитель рискнет ехать ночью. Не успел я, однако, снять рюкзак, как подъехала «тойота» с английским экспертом по баллистике. Он ехал в Вумеру, где в пустыне, покрытой солончаками, испытывают английские ракеты.

После полуночи он высадил меня за Вумерой. Я разложил спальный мешок прямо на пыльной обочине. Был, конечно, риск попасть под колеса невнимательного ночного водителя, но страх перед черными скорпионами оказался сильнее. До Андамуки оставалось еще сто миль.

В два часа ночи меня подобрали рабочие, возвращающиеся из шахт Куп-Пиди. Мы едва тащились. Колеса машин поднимали такую густую пыль, что второй автомобиль то и дело притормаживал, чтобы не съехать с незаметной дороги, кое-где окаймленной изъезженными покрышками и скелетами машин.

На рассвете мы проехали скотоводческую ферму, а в восемь часов стали появляться первые отвалы, домишки из рифленого железа и розочки ветроэлектрических установок. Мы были на месте.

Я остался стоять перед местным баром Такабокс.

Через полчаса появился первый прохожий: курчавый, почти чернокожий мужчина невысокого роста.

— Не могу ли у вас спросить?.. — остановил я его.

— Давай спрашивай, — отвечал чернокожий.

— Я только что приехал в Андамуку. Ищу работу, ночлег, еду.

Уловив мой топорный центрально-европейский акцент, чернокожий ухмыльнулся и вдруг заговорил по-чешски:

— Спать можешь у меня. Меня зовут Штефан, — он хмыкнул и тщательно оглядел меня. — А насчет работы... Тут двое парней ищут себе компаньона...

В Австралию Штефана привезли родители еще маленьким мальчиком, а до черноты он обгорел за долгие годы в пустыне.

Час спустя я получил кирку, кувалду, карбидную лампу и отправился на работу с двумя другими новичками. Свен и Петер, которые взяли меня в компаньоны, обитали в Андамуке только четыре месяца. Опытный диггер — искатель опалов — не стал бы терять время на такого невежду, как я.

Дорога виляла среди жестяных домиков, трех баров, двух лавок, почты и направлялась к Холму Спятивших. По пути мы остановились у скупщика опалов. Петер продал ему несколько мелких камешков за восемь долларов, а в следующей хибаре купил хлеб, запальный шнур, детонаторы и желе в пакетиках — взрывчатку.

Солнце жарило все сильней. Дорога ветвилась на тропинки, и они терялись среди гигантских отвалов пустой породы. Воздух раскалялся. Нигде ни травинки. Среди камней мелькнул низкорослый черный абориген, за которым бежало восемь невероятно изможденных собак.

— Что тут делают аборигены? Тоже в шахтах роются?

— Откуда! — усмехнулся Свен. — Под землю они не лезут. Говорят, темноты боятся. Они больше роются в старых отвалах.

— А к чему? Тут же, наверное, все смотрено-пересмотрено много раз?

— Не скажи. Раньше породу выбрасывали, не очень просматривая, а в ней и попадались черные опалы. На солнце может вдруг сверкнуть камень, который внизу, при свете карбидки, и проглядишь. У аборигенов для этого глаза что надо. Сидят на отвале, как на раскаленной печке, солнце вовсю припекает, а они знай себе пощелкивают клещами, дробят обломки камня. Так что пару камешков — как раз на бутылку — всегда отыщут.

Ноги погружались в мелкий темно-красный песок, в ступни впивались крохотные колючки. Но хуже всего были мухи, налетавшие тучами. Портной из немецкой сказки, который одним ударом истребил семерых мух, здесь бы нашел применение своим талантам.

— Не гони их со спины, — посоветовал мне Свен. — Отгоняй только от глаз. А со спины сгонишь, еще больше к глазам прилетит. От этого просто ошалеть можно.

Солнце раскаляло камни, и пустыня без тени напоминала пышущую жаром духовку. Тропка запетляла среди валунов, а по обеим сторонам в земле чернели вертикальные дыры, узкие и бездонные. Копание новой ямы похоже на рытье колодца, только крепи не нужно ставить — сухая почва спрессована как камень. Все эти — в десятки метров — груды камней вокруг были вырваны из недр земли киркой и подняты наверх ведро за ведром.

Черная яма

— Пришли, — сказал Петер, остановившись у одной из дыр, ничем не отличавшейся от прочих. — Это наш участок. Мы его застолбили.

Я поглядел на осыпающиеся борта с опаской.

— Лестницу вытаскиваете на ночь?

— Какая, к черту, лестница, — буркнул Петер.

Он сел на кран ямы, уперся ногами в противоположную стенку и стал постепенно уходить вниз — в трубу.

— Не бойся, упрись спиной и коленями, — подбодрил меня Свен, когда снизу донесся возглас: «Следующий!»

Сердце у меня сжалось. Комки сыпались вниз, я втиснулся в черную трубу, ноги судорожно уперлись в противоположную стену, острые камни скоблили спину. Казалось, сухая глина вот-вот рухнет вместе со мной.

Внизу Свен разжег карбидку. Мы с трудом умещались, сидя на корточках, дальше нужно было ползти на животе. Прослойка, таящая опалы, толщиной сантиметров в десять, и высота штольни такова, что едва может проползти старатель. За десятки лет разработок ходы соединились в молчаливый темный лабиринт. Подсвечиваемый кое-где прорытой сверху трубой, он ветвится на многие километры. В нем легко заблудиться. Владельцы давно ушли отсюда, штольни осиротели. Можно взяться за любую.

С карбидками в руках мы подползаем к стене.

— Гляди, — объясняет Петер. — Это опаловый слой. Его не касайся.

Его подкапывают киркой и потом осторожно отделяют. После каждого удара надо придвинуть карбидку к самой стене и тщательно вглядеться — не сверкнет ли искра. Будь осторожен. Опал можно разбить, как и любой камень; тогда за него ничего не получишь.

— Это случается?

— Очень даже часто, — сказал Свен. — Завтра я покажу тебе одного парня. Стена у него заискрила, и он понял, что перед ним опал. Ему бы ножом ковырнуть, а он ахнул киркой; лежа на боку, промазать нетрудно. Камень вдребезги. Правда, и за обломки он получил двенадцать тысяч. А целый камень стоил бы пятьдесят. Представляешь, что с ним было? Одним ударом уничтожить шанс, которого ждешь годы!

Петер между тем улегся в забое. Кирка отскакивала от кристаллического кварца, кувалда и долото ковыряли свод. Когда работаешь, лежа на боку, все требует удвоенных усилий. Мы меняемся, а потом через голову бросаем пустую породу в выработанные штреки. И смотрим, смотрим. Так мальчишки, ползая на животе под кроватью, ищут закатившийся шарик.

В десятках таких же штолен сотни мужчин, занесенных в пустыню со всех концов света, сражаются со скалой. Никто из них не думает о красивых дамах, которые будут носить брошки и перстни с этими камнями. Никто не представляет себе ювелирных магазинов Токио, Нью-Йорка или Сан-Тропеза. Они мечтают только о том дне, когда скала заискрит, расступится и выдаст огромный опал, как пропуск в сияющий мир денег и бурных развлечений.

Не век же счастью уклоняться от них! Вся Андамука шепчется о неизвестном везунце — черт его знает, откуда он родом! — который на третий день после приезда нашел в заброшенной штольне опал в пятьдесят тысяч долларов. А те счастливчики, что нашли самый большой из всех известных опалов — Королеву Андамуки? Скрылись они или остались ждать еще большего счастья?

Правду знает только скупщик опалов, ну и, конечно, те трое. У всех достаточные основания помалкивать.

Диггер годами сражается с иссохшей горной породой вовсе не для того, чтобы отвалить треть тяжко добытых денег в виде налога государству. В этом единодушен весь поселок, а скупщик, который не станет держать язык за зубами и выдаст своих клиентов, поставит себя вне закона пустыни. Неписаного, но беспощадного.

Власти, конечно, это не устраивает. Из-за Королевы Андамуки явилась целая комиссия. Единственное, что удалось достоверно установить: никто ничего не видел и не знает. Скупщик вежливо улыбался членам комиссии: «Можете мне не верить, джентльмены, но я и впрямь не знаю, у кого купил этот опал». Джентльмены, понятно, не верят и кисло выслушивают историю, как в полночь в его дверь постучали незнакомцы и предложили купить опал. Отчего же не купить? Они показали ему самый большой и самый красивый опал, который он когда-либо в жизни видел, и он выложил за него шестьдесят тысяч... «Он того стоил, джентльмены, вы сами его видели».

Джентльмены его видели, но хотели бы поглядеть и на тех троих. «Да, — припоминает торговец, — один был высокий, другой маленький, а третий так — что-то среднее. Большой — блондин. Или нет, точнее, брюнет. Впрочем, дело было ночью, и видел я их впервые в жизни». Комиссия хмурится и приступает к обходным действиям, безрезультатность которых известна заранее.

Андамука стоит на анонимности счастливых старателей так же прочно, как и ее домики из рифленого железа на пересохшей земле; в пустыне не платят налогов, и лишь поэтому одиночка может выдержать с сотней долларов в здешних местах полгода. Одиночке нужно немного: карбид для ламп, хлеб, чуть-чуть молока, желеобразная взрывчатка и детонаторы.

И, конечно, надежда.

Счастливчики на час

Кирки впиваются в затвердевшую глину и отскакивают от кварца.

Каждый лелеет предвкушение сказочного богатства.

Истории счастливцев — как маяки на дороге надежды.

Они похожи на легенды. Они были бы невероятны в любом месте, кроме Андамуки.

Три хмельных диггера в сиднейском баре скатали из пятидолларовых бумажек мяч и начали играть на паркете в футбол, пока полиция не заинтересовалась, откуда у них столько денег.

Приятель Штефана заработал десять тысяч, но не доехал с ними дальше Аделаиды: снял роскошный дом в предместье, окружил себя красотками; с заката до рассвета под его окнами играл оркестр. Через месяц притащился обратно без единой монетки, но счастливый шикарно проведенным отпуском.

Разные истории... Но итог один: те, кому пофартило, не в состоянии обдуманно вкладывать свои деньги. Человек с опаловых копей как бумеранг. Он вернется. Андамука его судьба, и только здесь он у себя дома.

К Штефану — я жил в его домишке из рифленого железа, где стояли стол и две расшатанные койки, — прилипло невезение, густое, как сапожный вар. Счастье благоприятствовало ему только до той минуты, когда он купил в рассрочку новую машину. Потом заело. Он вкалывал с бешенством отчаяния, но за полгода не нашел ни камешка. Машину отвезли на аукцион, поскольку на очередные взносы средств не было, и таким образом он потерял не только восемьсот долларов, вложенных в нее как основной капитал, но еще и четыре сотни, выплаченные в виде взносов. На короткое время показалось, что фортуна ему улыбнулась: в компании с восьмидесятилетним Сильвестром они взялись за участок, где в свое время какой-то англичанин снял экскаватором крышу над опаловым слоем. Подобное дело всегда связано с риском, потому что внизу может вообще ничего не оказаться. Англичанину пришлось срочно уехать из здешних мест, и участок достался первому, кто его взял.

Пять дней Штефан с Сильвестром рылись на участке, но не нашли ни камешка. Штефан решил, что двум неудачникам на одном участке делать нечего. И он присоединился к некоему Брабенцу, преуспевающему диггеру, богатевшему каждый день — медленно и неброско.

Им повезло в первый же день — нашли опал ценой в пятнадцать долларов. Радостный от того, что полоса неудач кончилась, Штефан возвращался домой, но перед баром повстречал пьяного в дым Сильвестра. Через два часа после того, как Штефан покинул их общий участок, Сильвестр нашел опал в тысячу двести долларов. Останься Штефан в его кампании на пару часов дольше, он получил бы свою долю в шесть сотен, выкупил бы машину.

— Меня теперь все засмеют, — ныл Штефан, глядя на тощего старика.

Чтобы досадить бывшему партнеру, Сильвестр с ехидными ужимками показывал, как быстро может растранжирить деньги, в которых Штефан так неотложно нуждался.

Сильвестр загулял. В первый вечер старик организовал в Такабоксе попойку, где угощал совершенно незнакомых и на чем свет ругал старых друзей. Три часа спустя его с почестями вынесли на руках из бара. Этот вечер обошелся ему в сто долларов. На следующий день история повторилась... Слишком долго жил он милостью других, страстно мечтая о минуте, когда сам будет в состоянии достать в баре бумажник и заказать закуску и выпивку по своему вкусу. Сильвестр просто должен был отыграться за прошедшие пять лет. А еще он хотел допечь Штефана за то, что тот его покинул.

На третий день пошла игра. Старик засел в Такабоксе, с пьяным упорством повышая ставки. В этот день он лишился всего. А через неделю сидел на крылечке своей хибары, пил кофе из жестянки, и длинную его белую бороду трепал горячий ветер так же, как и четырнадцать дней, и четырнадцать месяцев, и четырнадцать лет назад. И так будет всегда.

Законы Андамуки

У длинных столов в баре каждый вечер собираются те, у кого день был хорош, и все другие, поскольку успех — дело неверное. Всегда найдется хозяин бумажника, который уплатит по счету. Официантки, единственные незамужние девушки Андамуки, которые прибыли сюда бог весть откуда, прирабатывают подноской пива. Среди гостей больше всего иммигрантов, потому что истинный австралиец предпочитает домик в пригороде, садик и гольф лишениям в пустыне.

В Андамуке никто не голодает. Весь поселок связан некими нитями, во имя которых кредиторы забывают о долгах, а бедолага в нужде всегда найдет товарища, который ему поможет.

В поселке не бывает воровства. Случалось, правда, что яму диггера, вчера не удержавшего язык за зубами и под мухой сообщившего о хорошем слое, ночью навещали непрошеные гости. Подобные случаи считались очень серьезными преступлениями. В прежние времена, пока закон на приисках не взяла в руки полиция, самосудом выносили приговор сразу: виновник получал немного продуктов, бутылку с водой и изгонялся из поселка. В большинстве случаев это было равносильно смертному приговору, ибо лишь аборигены могут пройти через пустыню с таким скудным запасом.

Теперь виновнику грозит порядочная выволочка, а потом его передают в руки правосудия, карающего такой проступок двумя годами тюрьмы. Говорят, что с развитием техники преступники начали объединяться в шайки и около подвергаемого грабежу участка ставят стражей с коротковолновыми передатчиками, чтобы никто не мог застать их врасплох. Но это, видимо, домыслы, охотник до чужого долго не выдержит здешних условий.

Оружия тут никто не носит, на дверях не видно замков. Да и что можно украсть? Кастрюлю, лопату, поношенные штаны? Тысячи лежат в сейфах торговцев опалами, но никому пока не пришло в голову покуситься на них за полной безнадежностью этого дела. Да если и повезет, куда деться с деньгами? Во все стороны на сотни километров простирается лишь безводная ловушка — пустыня.

Опаловая лихорадка отличается от всех других аналогичных лихорадок тем, что главную роль в поиске опалов играет не трудолюбие, выносливость или смелость, а случайность. На золотых приисках золото есть повсюду, и каждый день какое-нибудь количество золотого песка да прибавляется; удача может только увеличить количество. Опалы же по своей непредсказуемости похожи на блуждающие звезды. На них можно натолкнуться или через два дня, или через семь лет. Или же никогда.

Вечером с Петером и Свеном мы сидим на отвале за летним кинотеатром, откуда виден весь экран (в соответствии со здешней этикой никому не пришла в голову гениальная идея натянуть заградительные полотнища за последним рядом). Но и комедия не поднимает нашего настроения.

Приходит март. Австралийская осень заявляет о себе ветром, который ночью посвистывает в щелях железных стен, погромыхивает крышей, гонит тучи красной пыли и разгоняет мух. У нас кончаются взрывчатка, карбид и деньги. Сыплющаяся со сводов шахты порода застревает в волосах, и вычесать ее не удается.

С неудачей приходит меланхолия.

Дела у нас действительно дрянь.

Пегер бросил мечту о «тойоте», на которой он хотел отправиться в джунгли Квинсленда на поиски китайского кладбища. Как повествует легенда, где-то в девственном лесу на севере похоронены десятки кули, которые в эпоху золотой лихорадки пришли искать золото, а нашли смерть. Добытое золото положили с ними, и кладбище стало огромной сокровищницей. Найти бы ее только! Не один искатель приключений принимался прочесывать джунгли, но всех превзошел некий чудак англичанин, который ищет таинственное кладбище уже двадцать лет. Как-то на него напали бандиты и попробовали под пыткой вытянуть из него все, что он знает; с тех пор он стреляет на любой шорох в кустах.

И у меня дела идут не лучшим образом. Я ведь намеревался собрать здесь материал для репортажа. А теперь, как и все прочие, целыми днями таращил глаза на кремнистый слой, а перед глазами прыгали рябые миражи радужных камешков. Ночью мне снились опалы. Ведь должно же повезти! Стоит только копнуть на правильном месте...

В предпоследний день я копал четырнадцать часов подряд, а на рассвете снова полез в шахту на пятнадцать часов. Яростно одержимый Андамукой, я ползал по старым, давно покинутым ходам и светил карбидкой на стены — не мелькнет ли искра? Сейчас, вот сейчас, я возьму нож, осторожно выковырну из стены зеленый, синий или красный глазок. И...

Диб-диб, позванивала кирка о кварц, и лихорадка постепенно успокаивалась, как поток, ушедший в болото. Вечером я собрал спальный мешок. На прощанье Брабенец дал Петеру десять долларов, чтобы тот мог начать в другом месте, а я получил в качестве талисмана опал. Память об Андамуке...

Сказочные находки для большинства диггеров остаются лишь легендой. Находки больших опалов ценой в тысячи долларов не окупают месяцы и годы труда. За это время при столь же скудной жизни и столь же длинном рабочем дне в бокситовых или медных шахтах можно заработать вдвое больше.

Пустыня предлагает однообразие, суровую, скудную жизнь и утомительный труд. Ближайшие деревья и цветы в сотнях миль отсюда, как и театры, телевизоры, красивая одежда, книги, в общем, все, что делает жизнь приятной. Каменистые равнины не знают чередования времен года и разнообразия красок, здесь лишь высохшие соляные озера, палящее желтое солнце, мухи и красная пыль от горизонта до горизонта.

Когда мы уходили, все было как в первый день. Всходило солнце, длинной пыльной равниной мы шли мимо лавок и открытого кинотеатра, мимо жестяной мэрии и жестяной церкви, мимо Такабокса, мимо Холма Спятивших и Нового Холма, все дальше и дальше, где жестяные домики становились все реже и реже, терялись в пустыне и наконец исчезали, закрывшись пыльной завесой от проехавшей машины...

Богуслав Шнайдер, чехословацкий журналист

Перевел с чешского В. Могилев

Мой медведь с Энмываама

— Звepь был огромным... — рассказывал охотник.

Разговор происходил на берегу реки Анадырь, неподалеку от старинного казачьего села Марково, в котором живал еще сам Семен Дежнев. Мы сидели на колхозной тоне, где шла разделка рыбы и на вешалах вялились янтарные балыки. Охотника звали Иван Максимович Перепелица. Рядом бегал черный вислоухий сеттер Синопс, из-за которого мы, собственно, и разговорились. — Медведей я видывал всяких, — не спеша выкладывал Перепелица. — За свою жизнь не одного взял. А тут опешил. Жутко стало. Огромный, да и все остальное вроде сходится: узкомордый, светлый. Ну, думаю, не иначе как тот, о котором Куваев писал «самый-самый большой!».

Не впервые мне доводилось слышать на Чукотке подобные рассказы. То следы «самого-самого» видели у северных берегов Чукотки, на речке Куэквунь, то в материковой части, за сотни километров от морских побережий.

Гипотезу о том, что самый большой медведь на земле, экземпляр которого (1200 килограммов) удалось добыть лишь однажды, в 1898 году близ Аляски, на острове Кадьяк, может существовать и сейчас в малоисследованных уголках Анадырского плоскогорья, выдвинул, как известно, писатель Олег Куваев в 1968 году. Припомнив, как в бытность своей работы геологом он слышал рассказы чукотских пастухов о светлом узкомордом звере, встречавшемся будто бы им в горах, опираясь на доводы бельгийского ученого Эйвельманса, который утверждал, что на земле есть еще незнакомые науке очень большие млекопитающие, и на легенды эскимосов, записанные канадским натуралистом Фарли Моуэтом, писатель сделал смелое предположение, что медведь-кадьяк вполне мог перекочевать на Аляску, оттуда на Чукотку и таится до сих пор где-нибудь в уединенных горах.

О поисках этого медведя в районе озера Эльгыгытгын он написал интереснейший рассказ (1 См. «Вокруг света» № 1, 2, 5 за 1968 год.). Однако за прошедшее десятилетие гипотеза не подтвердилась. В тех местах и в самом деле встречались очень большие медведи, но все они не шли ни в какое сравнение со светлым гигантом и науке были известны достаточно хорошо.

И вот вновь рассказ-подозрение о самом большом медведе!

— Со мной был пес, копия Синопса, родитель его, — продолжал Перепелица. — Я его из Владивостока привез. Хотел на уток приспособить, но он на все шел без разбору, уж очень рьяным охотником себя показал. Росомах ловить мне помогал. Медведя увидел — и. тут ни секунды не промедлил.

Стрелять бы мне надо — сеттер ведь не лайка. Но уж больно светлым мне этот медведь показался. Не белый ли?! Так я подумал. Белых-то стрелять запрещено. Вот и не рискнул...

— Ну а сеттер что? — нетерпеливо перебил я.

— А что сеттер? Рыцарь! Нет чтобы извернуться, схватить сзади за штаны, как шел — так и прыгнул на морду. Медведь и уложил его одним ударом. Постоял-постоял и обратно пошел. След прямехонько на север проложил. Будто компас какой его вел. Я потом следы промерил. Вот, в блокнот записал — 38—41 сантиметр каждый следок. Зверище!

И тут меня осенило. Конечно же, узкомордый светлый гигант страшило, которого видели чукотские пастухи, был не кем иным, как... белым медведем! Но... Однако именно это Куваев как раз и отрицал. На озере Эльгыгытгын геологи рассказывали ему, что их склады разоряет большой белый медведь. «Белый медведь здесь, за сотни километров от побережья? — размышлял Куваев. — Нет, не может быть. Что ему здесь делать?!» Это заблуждение, подумалось мне, было для тех лет вполне понятным. Тогда наши ученые только приступали к основательному изучению экологии белого медведя, жизнь которого во многом казалась загадкой. Но теперь-то хорошо известно, что белые медведи могут заходить и на тысячи километров в глубь материка, а их путешествия через Чукотку, хотя и нечасты, но довольно регулярны.

Весной звери заходят из Чукотского моря в Берингово и охотятся на тюленей. Нередко льдины приносят их к берегам Камчатки. И тогда белые медведи, словно держа в уме план-карту, отправляются напрямую через материк в свой родной Ледовитый океан.

Чаще всего люди встречают их в долинах рек — можно предположить, что хозяевам Арктики известно о существовании водоразделов, по которым легко попасть из долины одной реки в другую. Механизм ориентировки белых медведей для ученых все еще продолжает оставаться загадочным, но то, что зверю вполне под силу пересечь горный хребет, где нет привычной для него пищи, не вызывает сомнений. Медведь может идти по сто километров в день и неделями голодать.

Я был уверен, что мое предположение верно. Смущало одно: почему чукотские пастухи не могли во всем сами разобраться? Трудно предположить, что, постоянно обитая в горах, они не знали о существовании белых медведей, которых добывали их сородичи у побережья. Какая-то загадочность здесь оставалась. Следовало либо самому посмотреть на этого медведя где-нибудь в горах, в центре материка, либо поговорить об этом с пастухами. Но как это сделать?

Я узнал, что хозяин черного сеттера, Слава Харитонов, рыжебородый альголог Марковского биологического стационара, собирается лететь на озеро Эльгыгытгын, чтобы оттуда пройти на лодках по рекам через горы Анадырского плато до самой Усть-Белой. Вот уж, как говорится, на ловца и зверь бежит. Об этом в свое время не смел даже мечтать Олег Куваев. Правда, в экспедиции Харитонова уже имелся рабочий, спокойный и рассудительный преподаватель из Харькова, Борис Кононов, и Слава ни на кого не хотел менять его. К тому же и летчики вначале наотрез отказались везти трех пассажиров. Но за неделю, пока ожидали погоды, я успел добиться своего. Пилоты наконец согласились, и Славе пришлось вручать мне как полноправному члену экспедиции резиновые сапоги, спальный мешок — кукуль и ватную куртку. «Берите, берите, — сказал он. — Поздно вылетаем. Может случиться так, что возвращаться придется зимой».

Озеро Эльгыгытгын встретило нас ясной солнечной погодой. Оно синело, как осколок Черного моря, чудом затерявшийся в этих голых, пустынных горах. Сверху озеро казалось идеально круглым. Должно быть, из-за ясного неба мрачных мыслей о безжизненности этого уголка, отмеченной прежними исследователями, у меня не возникло. Да и спутники мои не скрывали радости, что наконец-то добрались сюда.

На берегу озера, по обеим сторонам долины, будто боксеры, разбежавшиеся по углам ринга, стояли два домика. В синей глади воды отчетливо просматривались пунктиры поплавков заботливо расставленных сетей, а по озеру, распуская за собой буруны, мчалась красная моторка. По всему чувствовалось, что озеро обитаемо и известно людям хорошо. Мы приземлились на площадку рядом с вытекающей из озера единственной рекой. Отсюда начинал знакомство с Эльгыгытгыном и Олег Куваев. Тогда, в июне, он увидел здесь снег. Жить ему пришлось в палатке рыбака, печурку топить травкой Кассиопеи. Нам повезло. У нас имелся дом, брошенный, как это водится на Севере, со всем хозяйством. В доме была печь, а вокруг валялось немало всякого барахла, способного гореть, так что внезапное наступление зимы нас пока не волновало.

...Зафрахтовать вертолет и отправиться в столь дальнюю дорогу Харитонова заставило желание узнать, что за водоросли населяют озеро и прилегающие к нему бассейны рек. Эти исследования входили в программу работ магаданского Института биологических проблем Севера, научным сотрудником которого был Слава.

Мир водорослей еще не до конца познан, особенно в северо-восточных водах нашей страны. Водоросли — самые древние жители планеты. Именно они насытили кислородом нашу атмосферу, не без их участия появился озон, вся жизнь на Земле. Но познакомиться с ними не так-то просто. Большинство главнейших водорослей микроскопично, невидимо глазом. К их изучению приступили лишь около двухсот лет назад, когда появилось увеличительное стекло — лупа и были изготовлены первые микроскопы Левенгука. Ученые уже тогда убедились, что водорослей на земле — как звезд на небе и что они живут всюду. В горячих источниках, в снегах и льдах, в лужах и капле воды, в океанах и в земле, где ничтожно количество влаги. Знание водорослей давало ключ к решению и пониманию многих проблем. По типам обнаруженных водорослей можно судить о состоянии, в котором находится тот или иной бассейн, о степени загрязненности, скорости самоочищения и даже о происхождении водоема...

Когда-то побывавший на Эльгыгытгыне ученый С. В. Обручев предположил, что озеро образовалось в результате извержения вулкана. У современных ученых родилась новая версия — метеоритная. Представить, что озеро глубиной до полукилометра и шириной до семнадцати километров образовалось в результате удара метеорита, согласитесь, непросто. Группа ученых уже занимается изучением этого вопроса, и Харитонов считает, что его исследования тоже могут пригодиться.

— Если в пробах окажутся реликтовые водоросли, можно установить возраст водоема, — говорил он, загораясь. — Если же найдем эндемиков — водоросли, которые обитают только в этом озере, — то вправе предположить, что озеро образовалось не так, как все водоемы Чукотки. Тут и удар метеорита можно считать вероятным. Но исследования наши важны и сами по себе; появление электронных и сканирующих микроскопов показало, что в мире водорослей предстоит сделать еще множество открытий...

Еще с вертолета, увидев моторную лодку, Слава решил, что нам здорово повезло. У нас были только надувные лодки; на одной из них стоял слабосильный моторчик, с которым плавать по озеру было небезопасно. Мы не сомневались, что встретим на озере геологов либо рыбаков и те, конечно, в нашей просьбе — дать на денек моторку — не откажут. Но владельцы моторки были какие-то чистые, холеные и расписывали преферанс в уже обжитом домике отнюдь не «корявыми» руками рыбаков. По разбросанным аэрофлотовским журналам мы поняли, у кого оказались. Летчики ближайшего авиапредприятия устроили себе на озере профилакторий. Лодки нам, конечно, не дали. Не отказали напрочь, а сказали — самим нужна, вот разве что завтра вечером, да и то часика на два.

— Вот тебе и трофическая связь, — глубокомысленно изрек наш педагог, когда мы возвращались к себе домой. — Так, кажется, говорят биологи? Водоросли выкормили зоопланктон, на нем отъелись чиры, чиров стали пожирать гольцы. Разъелись, зажирели, могли бы спокойно и умирать, но и на них нашлась управа в лице сих молодцов.

— Шут с ними, — сказал Слава. — Браконьерят, наверно, вот и жадничают. Будем жить, как будто их тут и нет.

В тот же час мы надули «Пеликан», установили мотор. Слава, опасаясь, что испортится погода, не хотел терять ни минуты. В лодке можно было разместиться только двоим, меня оставили на берегу, и я с грустью смотрел, как удаляется надувной ковчег. На середине озера ребята все время останавливались, вращались на месте, таская за собой белую планктонную сетку, и Слава красными, замерзшими руками тщательно сливал в пробирки ее содержимое.

Я решил не терять времени понапрасну и подняться в горы. Может, найду пастухов или — вдруг повезет! — медведя, ради которого оказался здесь.

Стоило углубиться в горы, как пейзаж помертвел: исчезли пуночки, трясогузки, камнешарки, кулики. За рекой рос сухой черный мох с редкими яркими цветами. Кое-где встречались норки, но трудно было решить, кому они принадлежат: леммингам или евражкам. Попадались и следы оленей, но, сколько я ни всматривался в бинокль, не было видно ни одной живой души.

Все окружающие горы были покрыты осыпями. Должно быть, от сильнейших морозов, достигающих здесь пятидесяти градусов, и постоянных ветров, так разрушались породы. С трудом мне удалось взобраться на одну из вершин, но неожиданно налетел сильный ветер. При ясном небе это был нехороший признак. Погода вот-вот могла испортиться. Если шторм застанет моих альгологов на середине озера, им придется несладко. Я решил вернуться, чтобы быть готовым просить о помощи наших соседей.

Пилоты разделывали рыбу. Никогда еще я не видел таких жирных и больших гольцов. Каждая рыбина была величиной с поросенка. «С норовом она тут, — объяснял мне кучерявый пилот. — В сети идет, только когда начинает портиться погода, да и то при северном холодном ветре. Колхозные-то рыбаки, видно, об этом не знали, бросили дело. Но разве можно такую рыбу бросать? Икрой, сволочь, питается. Не вру, ребята видели. Друг за дружкой ходят и икру жрут».

Поздно вечером к берегу подплыл наш тихоходный «Пеликан». Слава рассказывал, что временами было жутковато. Особенно на середине озера, когда скрывались берега и казалось, что ты в океане...

Еще день мы работали на озере. К соседям дважды залетал вертолет. Слава мотал в удивлении головой, припоминая, что ему просить вертолет пришлось почти два года.

— Ловил бы ты гольцов, — подтрунивал над ним Борис, — а то взялся за водоросли. Их и увидеть-то нельзя.

На утро следующего дня мы отправились в путь. Слава сказал, что сейчас начинают размножаться самые молодые и красивейшие водоросли земли — диатомовые, и что самое время брать пробы.

Над водой стлался туман. У берега кружилась большая стая бургомистров — крупных серебристо-крылых чаек. Вначале появилась одна птица, затем другая, и вскоре я насчитал уже сорок шесть... «Совсем как на море. Корабли провожают», — с этими словами Слава дернул шнур мотора. Сорвавшаяся петля хлестнула меня по спине. Я сидел с фотоаппаратами на носу, готовый в любую минуту запечатлеть показавшегося на берегу моего медведя...

Наше плавание по скалистому ручью Энмываам могло бы быть более удачным, не задумай альгологи вернуться в Маркове к первому сентября. Это нужно было Дяде, как ласково называл Слава нашего преподавателя, которому не терпелось взяться за указку и обратиться с приветственной речью к своим ученикам. Вот почему мы спешили.

У нас были две надувные лодки. В «Пеликане» мы сидели со Славой, вторую с Дядей и со всем скарбом по плану должны были тащить в поводу. Скорость течения, сила мотора — мы рассчитывали мчаться как курьерский поезд. Поначалу так и было. Но едва караван вышел из озера, как пришлось быстренько расцепляться и двигаться самостоятельно. Энмываам растекалась по долине множеством рукавов и становилась порой столь мелководной, что приходилось вылезать из лодки и волочить ее по песку. При этом Слава воздевал руки к небу, умоляя не продырявить дно лодки, которое было штопано-перештопано.

Иногда впереди возникали кусты. Мы удивлялись — кусты в тундре! Но когда подплывали ближе, кусты вдруг оживали, и от реки убегали огромные рогачи. Вообще в первый день пути олени встречались часто. Они стояли на вершинах гор, отлеживались на берегах. Попался облезлый черный песец, которого я успел сфотографировать, прежде чем тот скаканул в сторону. Впереди все время маячила одна и та же стая гусей. Подпустив нас на выстрел, они взлетали, перелетали чуть дальше и продолжали нас поджидать, словно играли в догонялки.

К ночи налетел ветер с дождем и снегом. Едва успели укрепить палатку, втиснулись в нее втроем и всю ночь проворочались в тесноте без сна. К утру снег и дождь кончились, но ветер не переставал.

Мы спустились по реке всего километров на двадцать, график ломался, и лучше было, пожалуй, поискать укрытие да переждать непогоду. Но мои спутники об этом и слышать не хотели. Они надеялись, что дальше можно будет идти на моторе — в Энмываам уже принес воду первый приток, река должна была стать полнее. Но через сотню-другую метров винт чиркал о камни, лопалась шпонка. Слава менял ее, и мне приходилось снова браться за весла. Памятуя о дряхлом дне «Пеликана», на перекатах я вставал в полный рост, чтобы издали разглядеть предательские камни. Прыгая на волнах, мы неслись им навстречу: поворачивать было бесполезно. Слава стонал, будто о камни било его самого.

К концу вторых суток мы были лишь в восьмидесяти километрах от озера Эльгыгытгын. Почти ночью наконец-то остановились на ночлег. Вытянули лодки, развели костерок. Заприметив на небе звезды, решив, что дождя не будет, я расстелил свой кукуль у костра, чтобы не тесниться в двухместной палатке. И долго не мог заснуть, глядя на звезды, слушая неумолчный шум реки, вспоминая Олега Куваева и пытаясь разобраться в таинствах человеческой души, где помимо нашей воли живет тяга к бродяжничеству и странствиям.

Меня разбудили птицы, они расплакались прямо над головой. За ночь спальник покрыло белой изморозью, как и лодки и камни вокруг. И когда я выбрался из мешка, осторожные гагары замолкли от неожиданности. Отражаясь в тугой зеленой поверхности реки, они замерли, боясь пошевелиться. Видно было, как стекали капли воды с клювов. Придя в себя, птицы ударили крыльями по воде и, высоко подняв шеи, тяжело взлетели, недовольно гогоча и, должно быть, переругиваясь друг с другом.

День, не в пример предыдущему, был ясным и солнечным. Впервые за это время мы, не торопясь, позавтракали, загрузили лодки. Я даже успел поснимать оленей, пасущихся на другом берегу, а Борис порыбачить со спиннингом. Кажется, наконец-то до всех дошло, что спешить бесполезно, реки не перегонишь. Впереди был небольшой перекат, дальше начинались скалы, глубина. Слава сразу же накрепко привязал Дядину лодку к «Пеликану», и мы тронулись.

Я устроился поудобнее на носу, повесил на грудь широкоформатный фотоаппарат, готовясь снимать пейзажи. Как вдруг, еще не понимая, в чем дело, почувствовал: произошло что-то непоправимое. Мы стояли, а мимо бешено мчалась река.

Я обернулся. Лодка Бориса, которая была у нас на буксире, влетела в нишу скалы, и течение зажало ее там. Борис беспомощно отталкивался от скалы, пытаясь выскочить. Вода заливала лодку, шумным потоком подбиралась и к нам. Мотор сразу же заглох. Мы тонули...

В прошлом году в конце экспедиции у меня сгорели все пленки и аппараты на таймырском озере Аян, пропали редкие кадры, и теперь, кажется, несчастье повторялось. Я схватил кофр, где лежали пленки и телевики, и озираясь, как загнанный зверь, обдумывал, как бы их сохранить, если придется плыть. «Где нож... нож где?» — кричал озверело Слава, перекрывая шум воды. Нож всегда висел у Славы на поясе, но сегодня, как нарочно, он куда-то запропастился.

Внезапно я увидел в скале небольшую приступочку, на которой можно было стоять. Не отдавая себе отчета в том, что делаю, держа в руке кофр, я выскочил из лодки. В то же мгновение Слава нашел нож, ударил по красной нейлоновой бечеве. Освободившись, залитая водой лодка исчезла за выступом скалы. Следом за нею пронесся резиновый ковчег Дяди, подхваченный течением, Я остался в одиночестве на узеньком карнизе.

Ощупывая рукой камни, почувствовал, что они держатся довольно прочно. Опираясь на них, я постепенно взобрался на скалу, примерно на высоту второго этажа. Здесь была хотя и узкая, но довольно длинная площадка, где можно было уже поставить кофр, сесть. На этом пятачке я мог прожить хоть неделю. Но радость, что удалось выйти из переделки сухим, сохранить фотоаппараты и пленку, тут же улетучилась. Ребятам ведь и так тяжело, а теперь им придется выручать меня... И я снова полез наверх, рассчитывая сам выйти к тому месту, где они пристанут.

Продолжая отталкиваться от камней, держа в одной руке сумку с фотоаппаратами, я поднимался все выше и выше. Но вот выскользнул из-под ноги один камень, другой, вслед за нижними двинулись верхние камни. Осыпь пришла в движение, и я забился на ней, как попавшаяся на липучку муха. Внезапно со всею отчетливостью понял, что попался и уж отсюда-то мне не выбраться.

Не размышляя, отставил в сторону кофр. Все, кроме жизни, потеряло цену. Я слышал, как кофр с аппаратами полетел вниз и шлепнулся в воду. Рванулся вбок, увернувшись от огромного, катившегося сверху черного камня, затем оперся на недвижимый обломок, который сразу же стал уходить из-под ноги, прыгнул вверх. Что-то больно ударило по ноге, но сверху, с края скалы, ко мне тянулась тонюсенькая веточка какого-то растения. Задыхаясь, я вцепился в нее...

Стебелек, слава богу, удержал. Удержал на какое-то мгновение, но его оказалось достаточно, чтобы перенести тяжесть тела, оттолкнуться от ушедших вниз камней и прочно вцепиться в дерн. Подтянувшись, я выбрался наверх.

Внизу, на другом берегу реки, увидел лодки и сидящих в изнеможении Славу и Бориса. Они смотрели на меня и, наверное, раздумывали, как снять со скалы этого искателя приключений. Самое страшное было позади, и я беспечно помахал им рукой. Подо мной шумела река, гремя порогами, в синем небе нежно кудрявились облака. Пронзительно яркий свет солнца заливал тундру до самого горизонта.

И тут я увидел Его. Это было как наваждение — полусон, полуявь. Надо же, в такой момент! И как здорово, что на груди у меня болтался хоть плохонький, но все же аппарат, случайно уцелевший. Я нацелился.

Медведь стоял на задних лапах, поднявшись из невысоких кустов голубики, и внимательно, как сурок, смотрел на меня. Лихорадочно я нажал на спуск. Было далеко, и я знал, что медведь получится очень маленьким, но все-таки это была награда. Нет, это был не узкомордый, не огромный и страшный медведь-кадьяк, но, честное слово, медведь был светлый! Не белый, в именно светлый, будто седой. Словно бурого медведя накрыли белой полупрозрачной тканью. Нижние части лап и живот оставались темными, а спина была светлой.

— Медведь! — что есть силы заорал я, не зная, что делать. У меня уже не осталось пленки. Медведь, озираясь и нюхая воздух, неторопливо уходил в горы.

Слава продолжал сидеть, и я опять закричал: «Светлый медведь! Светлый...» Но Слава продолжал сидеть, не обращая на меня внимания. Потом снял сапог, стал выливать из него воду. Мне было до слез обидно за его равнодушие. Ведь, значит, есть все же светлый бурый медведь. И пастухам было с кем спутать настоящего белого медведя. Олег Куваев не придумал эту легенду. И, выходит, оказался прав, не поверив, что это просто белый медведь? Теперь можно было порассуждать, откуда взялся здесь такой светлый медведь. И не отпрыск ли это любви бурых и белых мишек, что, видимо, допустимо? Но здесь слово за исследователями, которые уже нанесли на карту маршруты белых медведей, проходящих через Чукотку...

Я еще не знал тогда, что мы остались без хлеба, без патронов, курева и многих других нужных вещей. Что Слава в растерянности подумывал, как одолеем мы страшный Леоновский порог, о котором предупреждали все карты. И он крикнул, наконец покончив с сапогами: «Да что ты орешь, будто мы не слышим: медведь да медведь. Ну и что? Будто мы светлых не видели. У меня вот сетка планктонная пропала — и то молчу».

А медведь уходил, поднимаясь к вершине. Неторопливо, переваливаясь с боку на бок, не обращая на нас никакого внимания. Я вспомнил наконец, что остался без пленок, фотоаппаратов, телеобъектива, и подумал, как нелегко даются порой такие простые открытия.

Чукотка, Анадырское плоскогорье

В. Орлов

«Кочатко» — кто это?

В чукотском фольклоре действительно хранится немало преданий о фантастическом медведе «кочатко» — шестиногом, невероятно крупном, свирепом и очень опасном для людей.

Легенды во многих случаях оказываются основанными на реальных фактах, каких-то предпосылках к ним, и мне в свое время тоже, как и писателю Олегу Куваеву, пришлось призадуматься, что же за зверь мог послужить прообразом «кочатко»? Наблюдательные от природы охотники-чукчи называли его самым большим.

В этой части земного шара все медведи крупны. На Аляске, Камчатке, живут самые большие бурые медведи, среди которых и был однажды добыт рекордсмен с острова Кадьяк. Можно было бы предположить, что огромные бурые медведи бродили и в горах Анадырского плато, пугая оленеводов, которые зачастую не выходили к побережью, проводя в горах всю жизнь.

Но Чукотский полуостров — одно из немногих мест в северном полушарии, где вдали от морских побережий, в глубине материка, можно встретить и белого медведя. Так, к примеру, с 1939 по 1962 год их встречали здесь около пятидесяти раз. В общем-то, белый медведь небольшой охотник путешествовать по суше. Отправляться в подобные странствия его заставляет дрейф льдов. Со льдами медведи попадают в Берингово море; принесенные к берегу, они, легко ориентируясь, как все далеко мигрирующие звери, кратчайшим путем отправляются к Ледовитому океану. За последние годы установлены их излюбленные пути передвижения. Это бассейны рек Анадыря, Пенжины, Белой.

В то же время белый медведь — самый крупный хищник на Земле. Длина его достигает трех метров, а экземпляры весом в тонну не так уж редки. И выглядит он, надо сказать, посвирепее и пострашнее бурого медведя. Что, конечно же, не могло не броситься в глаза жителям Чукотки.

Но они не рисковали называть его белым. В пути, страдая от гнуса, медведи отлеживаются в ямах, зарываются в землю, белая шкура зверя становится грязной. Оказавшись в непривычных условиях, голодая, звери в пути становятся очень раздражительными, не страшатся нападать на людей. Являясь эпизодически, они запоминались людям надолго, как пришествие злых духов, порождали о себе легенды.

Интересно, что шестиногий «кочатко» изображался обычно с очень длинной шеей, маленькой острой головой, без ушей, с хорошо прорисованными черными когтями на лапах. Если «удалить» пару ног, рожденных легендой, то получится очень наблюдательно выполненное изображение белого медведя. Так что «самый-самый большой» медведь, которого пытался отыскать Олег Куваев, а потом и В. Орлов, был скорее всего просто-напросто обычным белым медведем. В какой-то мере это подтверждает и наблюдение охотника Перепелицы, приведенное В. Орловым. Бросающиеся в глаза следы «с бочку» могут принадлежать только белому медведю, ступня которого напоминает снегоступы — приспособление для хождения по снегу.

Что же касается медведя, встреченного на Энмывааме, то тут стоит посочувствовать автору очерка, оставшемуся без дальнобойной фотоаппаратуры. Медведь на слайде получился мелковатым. Даже в лупу невозможно определить его вид. Но то, что он светлый, отчетливо видно. Пожалуй, шкура его светлее, чем шкура самого светлого бурого медведя.

В практике зоопарков в настоящее время действительно получены вполне жизнеспособные гибриды от скрещивания бурых и белых медведей. Мне доводилось видеть их. Это очень светлые звери, телосложением напоминающие бурых. Но предполагать, что как раз такой медведь повстречался автору на Энмывааме, у меня нет достаточных оснований. Во-первых, по снимку этого не определишь, биологам нужны более веские доказательства: череп, шкура и т. д. А во-вторых, природа очень строго позаботилась о сохранении чистоты видов, и то, что удается иногда в зоопарках, на воле практически неосуществимо. Период спаривания у белых и бурых медведей по срокам не совпадает, разница в два месяца не дает надежды увидеть на Чукотке гибридов. Скорее следует предполагать, что медведь с Энмываама был все-таки белым медведем.

С. Успенский, доктор биологических наук

Алмазные горы

Корейцы любят поэтические аллегории. Свою родину они называют Страной Утренней Свежести и еще — «Десять тысяч ли гор и рек, вышитых золотом по шелку».

Горами покрыты четыре пятых Кореи. Мне повезло. Я видел эти горы, когда их хлестали тайфуны, жгло солнце, когда они высились в тишине и безмолвии. Могучие кряжи то искрятся на солнце, то утопают в тумане. По ущельям сбегают речки в тщательно возделанные долины. Прозрачная вода родников бьется о камни, рассыпается мельчайшими брызгами или вдруг низвергается водопадами. Но нет в КНДР гор прекраснее Кымгансана — Алмазных гор.

...Вечером кымгансанские вершины кажутся страшными, сердита лохматая чаща лесов. В воздухе толкутся комары. Деревья колеблются и трепещут от каждого дуновения свежего морского ветра. С темнотой оживают сверчки. Они пилят, скребут, скрежещут, как будто рядом целая мастерская, и на фоне этого механического шума особенно выделяются резкие пронзительные рулады горной разновидности сверчка. Их считают: нечетное число — к счастью. Усерднее других считают девушки — они хотят узнать, любит ли суженый. Это корейский способ отрывать лепестки у ромашки.

Алмазные горы не очень высоки и сложены из твердых, не поддающихся выветриванию гранитов. Двенадцать тысяч вершин и пиков — конусов с почти вертикальными откосами, натуральных каменных столбов, немыслимых чудовищ — создают впечатление каменного хаоса. Но, присмотревшись внимательно, находишь закономерность размещения и бездонных каньонов, и кипучих потоков, и буйной растительности. А в небе над каменным столпотворением парят гигантские птицы — орлы Кымгансана с кривыми клювами и острыми когтями.

Алмазные горы круто спадают к Японскому морю, рассыпаются «морским Кымгансаном» — сотнями мелких островков: Карп, Кошка и мыши, Лодочник, Семь звезд, Дракон, следящий за солнцем...

Тропа как бы играет с рекой, то удаляясь, то приближаясь к ней. Временами мы поднимаемся высоко над долиной, и тогда чувствуется близость моря. Снова опускаемся вниз, изнываем от духоты под куполом ярко-синего неба. Тропа — лента в десяток сантиметров по краю пропасти — вступает в узкую и мрачную расселину между каменными призраками.

Первый привал у цепного моста, на небольшой полянке, над которой танцуют стрекозы. Светлая речка немноговодна, но быстра и сильна.

Тропа поднимается все выше и выше. Идем по камням, отполированным за столетия босыми ногами, по мелким осыпям. Тропа мечется из стороны в сторону, выделывая замысловатые серпантины, и вдруг резко устремляется прямо вверх. Уже видны вершины, опоясанные легкими облаками. На скалах каким-то чудом держатся усеянные алыми цветами кусты корейской азалии. Корейцы утверждают, что созерцание этих цветов вызывает беззаботность. Может быть. Но, когда карабкаешься по крутой тропинке, это чувство почему-то не приходит.

В Алмазных горах редко выпадает снег: сюда не проникают ветры Ледовитого океана, остужающие западную часть Корейского полуострова. Здешний лес чем-то напоминает высокоствольные дебри моего родного Приморья: клены, большие акации, граб, маньчжурский орех, дуб, бархатное дерево; со стволов свисают плети лимонника, дикого винограда, сохраняющего и зимой свои черно-фиолетовые ягоды. На полянах — высокие папоротники, голубые и лиловые ирисы, красные тигровые лилии с большими мясистыми цветами. Все разнообразно, но вместе с тем строго.

Такая природа не могла не наложить свой отпечаток на внешний облик корейцев и на их духовную культуру. Худощавые, сильные, невероятно выносливые корейцы отличаются гордым и независимым характером. Возможно, что они круты и у них в обращении не так уж много присущей Востоку мягкости. Но у них верное и тонкое чувство правды и красоты.

Крутой поворот тропы, скала чуть-чуть отступает, и мы останавливаемся перед беседкой. Чем выше, тем их становится больше, особо в местах, откуда открывается хороший вид. Некоторым беседкам сотни лет, большинство построены недавно. Прежние, тяжелые и размалеванные, — не очень удачное подражание китайскому стилю: корейская знать рабски копировала все китайское.

Прежде не приходили сюда босые люди в грубой одежде. Их жизнь была жестока и коротка, им было не до любования природой. Состоятельных корейцев поднимали в горы на паланкинах. Любезно улыбаясь, они говорили друг другу комплименты, а потом, когда говорить уже было не о чем, цитировали с умным видом Конфуция: прекрасный способ скрыть мысли или их отсутствие.

Кымгансан столетиями привлекал к себе монахов. Они вырубали в скалах записи о событиях своего времени, гневные протесты или просто поучения. «Непротивление и смирение — помощники тиранов» — шесть таких иероглифов выдолблены по эскизу знаменитого художника и каллиграфа Хан Сек Бона. А вот имя того, кто выдолбил изречение «Есть три великих мужских качества — отвага, разумность, деятельность», неизвестно. Возможно, это сделано по прихоти женщины в назидание мужчинам?

До 1950 года в Алмазных горах было немало монастырей, похожих один на другой одинаковым застоем, какой-то затхлостью. Монахи постоянно были заняты тем, что изгоняли из пантеона какого-нибудь бога или подвергали опале какую-нибудь богиню. Монастыри слишком мало значили в народной жизни. Но их архитектурные ансамбли, их дворцы и библиотеки были своеобразными музеями, где хранились исторические документы, редкие книги — произведения корейского гения. Там двадцатый век сталкивался с пятым, показывая, как глубока пропасть между ними.

Народное правительство охраняло монастыри, восстанавливало их за счет государства. Эту работу прервала война. Американские бомбардировщики не щадили Алмазные горы. Три года вершины содрогались от разрывов бомб и снарядов. Горел лес, полыхали древние монастырские постройки.

...Но только тогда можно сказать, что ты видел Алмазные горы, когда дойдешь до Курена — водопада Девяти драконов. Со стометровой высоты низвергается он на гранитную плиту, за тысячелетия пробив в ней глубокий колодец. Мельчайшие брызги золотыми и жемчужными бусами рассыпаются во все стороны, и над водопадом стоит радуга. Это не просто красиво, это на пределе дозволенной живописности. Любое сердце, доступное для прекрасного, смягчится.

Крутой изгиб тропинки, и внезапно передо мной открылась широкая площадка. Ветер относил звуки музыки, и, ударяясь о подножие отвесной скалы, они возвращались звонким и гулким эхом.

Юноши и девушки в шелковых одеждах бледных тонов ритмично двигались в танце. Молодежный ансамбль репетировал танец «Феи Алмазных гор».

Дух народного мифотворчества, никогда не знающий покоя, по-своему отразил Кымгансан и водопад Девяти драконов. Оказывается, красота этого места зачаровала не только людей, но и небожителей. Они давно заметили, что Алмазные горы куда лучше райских кущ. И небесные феи решили переселиться в Кымгансан. Для этого они опустили один конец радуги к водопаду, по ней сошли на землю, да так и остались в Кымгансане. Тут-то и начались их необыкновенные приключения. Вообще-то темы любви в корейских сказаниях и легендах касаются с большой сдержанностью. Но кымгансанские феи очень влюбчивы и просто обожают простых смертных...

Наверное, добрая половина корейских песен и танцев посвящена Кымгансану. И в программе корейской делегации на Всемирном фестивале молодежи и студентов в Гаване молодые зрители со всех концов Земли увидели Алмазные горы, воплощенные в музыке и пластике.

Нельзя сказать, что Алмазные горы остаются такими же, как и столетия назад. Во всей Корее происходят большие изменения. Народная власть объявила Кымгансан заповедным районом. Здесь построены санатории и гостиницы. И сделано это очень умело, так, чтобы никоим образом не нарушить природы гор. Да и экскурсантов убеждать быть аккуратными не приходится: для корейцев Кымгансан — святыня.

Каждый кореец, где бы он ни жил, мечтает хоть раз в жизни побывать здесь. Я понял это после того, как прошел по Алмазным горам...

И. Лобода

Через пролив — в другую эпоху

Провести красным фломастером на карте пунктирную линию от Паданга, центра провинции Западная Суматра, до острова Сиберут, крупнейшего в архипелаге Ментавай, было куда проще, чем совершить путешествие.

В канцелярии губернатора нахожу господина Абрара.

— Очень приятно — вы, иностранец, интересуетесь тем, что делается для развития отсталых районов нашей провинции. — Из огромного шкафа он достает тоненькую папку. — Вот здесь пока все наши планы. Понимаете, мы еще плох знаем людей, населяющих архипелаг. Но начали изучать. Послал туда представителей власти — нескольких чиновников и полицейских. Образовали уезд Ментавай, но пока его центр находится здесь, в Паданге.

— Скажите, а как мне попасть на Сиберут?

— Трудно, но я попробую вам помочь.

Абрар вышел из комнаты и вернулся только через полчаса.

— Идите в порт и спросите капитана Муара. Возможно, он согласится доставить вас на Сиберут.

Муар, капитан крошечного суденышка с гордым названием «Раджавали» — «Орел», оказался совсем молодым парнем. Без лишних слов он излагает свою «программу»: за тридцать пять тысяч рупий он доставит меня на остров и обратно. Я соглашаюсь.

— Тогда идите на рынок и купите побольше листового яванского табака, — советует Муар. — Он дешевый, зато крепкий, его ментавайцы очень любят. У них ведь курят все — от младенцев до древних старух. Еще купите леденцов и цветного батика. Для подарков.

Вечером господин Абрар появляется в моем номере со скромно одетым молодым человеком.

— Мой брат Мухтар, — представляет он спутника. — Только сегодня приехал из Медана. Учится там в университете, специализируется на изучении жителей архипелага Ментавай да к тому же составляет словарь их языка, — Абрар ободряюще похлопывает брата по плечу.

— Не могли бы вы взять меня с собой? — нерешительно спрашивает Мухтар. — Я бы вам пригодился...

— Конечно, возьму, — поспешно соглашаюсь. — А вы уже бывали на этом архипелаге?

— Три раза. Два раза даже матросом нанимался. Но чтобы узнать тамошнее население, этого мало. Думаю после университета попробовать устроиться в администрацию на Сиберуте.

— А что значит «Ментавай»?

Мой будущий спутник смеется.

— Первый вопрос, и будущий специалист в тупике. Видите ли, одни говорят, что оно произошло от соединения слов «ама» — «отец» и собственного имени Таве, как звали якобы первого человека, прибывшего на Сиберут. Аматаве постепенно превратилось в Ментавай. Но я в это объяснение не очень верю. По второй версии название было дано архипелагу голландцами, которые впервые появились там в 1608 году и, как всякие завоеватели, захватив заложников, стали требовать золото. Жители островов понятия не имели о нем, но, завидев необычно одетых, непохожих на них людей, кричали соплеменникам: «Мян ита ой!» Голландцы и окрестили архипелаг Ментавай. А возглас означал лишь предупреждение: «Спасайся!» Сами жители называли себя просто «аспи» — «живущие, люди»...

...День выдался пасмурным. Справа по борту над пенными гребнями волн возникает темная полоска, по мере приближения меняющая цвет па ярко-зеленый. Почти к самой кромке прибоя подступают заросли мангров и толстенных саговых пальм. Муар осторожно ведет своего «Орла» к низкому берегу. Наконец он стопорит машину, сбрасывает якорь, и суденышко замирает. Тут же из устья небольшой речушки выскакивает больше десятка лодок разных размеров и устремляется к нам.

Муар делает знак хозяину самой большой из них.

— На ней поплывете к берегу, нам ближе не подойти.

Я забираю самое необходимое — фотоаппаратуру, продукты, сумку с подарками — и начинаю цирковой номер: высадку в пляшущую на волнах лодку. Ментавайцы долбят суденышки из толстых деревьев, заостряют нос и корму, совершенно не беспокоясь о киле. Поэтому лодка, оставшаяся фактически все тем же огромным круглым бревном, ведет себя соответственно. Нужно артистически владеть единственным веслом, чтобы удерживать равновесие да еще заставлять ее двигаться вперед с довольно большой скоростью.

— Ментавайцы верят, что все, что есть на земле, — живое и неживое — имеет свою душу, — рассказывает Мухтар, хотя меня больше волнует, доплывем ли мы до берега. — Если у ментавайца начинает протекать лодка, это отнюдь не означает, что она рассохлась или сгнила. Нет, просто душа покинула лодку. Дом подмыло ливнями, и он развалился — душа ушла из дома. Стрела или лук сломались на охоте — душа ушла из них...

Наконец-то наша пирога ткнулась носом в песок, мы выходим на берег, где собралось уже много жителей деревни. Люди одеты, кто в набедренные повязки, кто в шорты пли кусок полотна, обернутый вокруг талии. Да и полицейский — первый представитель власти, встретивший нас, был бос, но с пистолетом на боку. Он долго вертит документы, потом предлагает проводить к комиссару полиции.

В глинобитном домике, куда мы идем по узкой тропинке, сопровождаемые всеми, кто был на берегу, нас ожидает комиссар полиции района Али Мохтар, человек с добродушным лицом, расплывшимся в улыбке.

На комиссаре красная рубашка навыпуск, под ней ремень с пистолетом. Еще двое парней заходят в комнату. У них тоже пистолеты.

— Что, здесь опасно? — спрашиваю комиссара.

— Ничего подобного, — опять улыбается он. — Пистолеты просто положены по форме. В случае чего, они не помогут. У здешних жителей оружие посильнее — отравленные стрелы. Никакой доктор не спасет.

Я прошу рассказать о районе, его жителях.

— Район трудный, — говорит комиссар уже серьезно. — Деревни разбросаны, дом от дома далеко. Живут в таких местах, куда и добраться часто невозможно. Пока только на побережье мы построили три школы, хотя учебников мало. Нет еще ни одного врача. Только несколько медсестер, в основном монахини из католической миссии. Разумеется, мы хотим как можно больше помочь ментавайцам, хотя это нелегко. Вот, к примеру, сковородки и кастрюли, ложки и тарелки. Ментавайцы в глубине острова не знают железа: варят еду в бамбуковых сосудах, жарят мясо на углях или насадив его на палку. Голова кругом пойдет, пока научишь.

Народ они добрый, — продолжал комиссар Али Мохтар. — Тут никогда не было войн между племенами. Люди веселые, любят петь, танцевать, устраивать всякие празднества. Иные длятся целыми месяцами. Время тянется медленно, потому что жизнь однообразная: добыча пропитания, охота, приготовление пищи. Было бы хоть побольше работы в поле, но ее, увы, немного. Посадят что-нибудь — батат или ямс — и ждут, когда урожай надо убирать. Все остальное добывают в лесу, болотах, реках, в море. Имущество — только красивые панцири черепах да ракушки. Этого добра в каждом доме много. Любят, конечно, красивую материю, вроде батика. Кстати, сегодня в деревне Мелекет начинается свадьба. Старшина сам приходил, приглашал меня. Ну а я — вас.

За разговорами время протянулось до обеда. Едим вареный рис с рыбой и печеными бананами, запиваем кокосовым молоком. Во рту все горит от острой приправы.

— Без специй тут не обходимся, помереть можно, — говорит комиссар.

Заходит разговор о болезнях. Какие они здесь?

— Я не врач, но одну болезнь хорошо знаю — лихорадку. Страшнее всего. Бывают сезоны, когда люди мрут один за другим. Лекарства нам сюда привозят, пилюли мы предписываем ментавайцам пить каждый день, чтобы не заболеть. Но разве за всеми уследить, выбрасывают. Наверное, постепенно поймут их пользу. Увидят наконец, что те, кто пьет лекарство, не болеют. Да еще одна болезнь косит — желудок болит. Это не холера, ту я знаю. Может, вода плохая — а пьют ведь некипяченую, прямо из болота, из любой ямы...

Часа через два Али Мохтар говорит, что пора отправляться в путь, если хотим успеть на свадьбу. Впереди идет босоногий полицейский в зеленых шортах, за ним посланец из Мелекета, человек неопределенного возраста с лицом, изрезанным глубокими морщинами. Мы с комиссаром и Мухтаром замыкаем растянувшуюся цепочку. Дороги здесь нет, никто никуда ни на чем не ездит. Местные жители не видели не то что автомашины — даже телеги, и вообще с колесом незнакомы. Еле заметная тропинка петляет в зарослях. Когда она подходит к ручейку или болоту, перебираемся по переброшенному стволу дерева. В одном месте, не удержавшись на бревне, соскальзываю по колено в густую липкую грязь, оставив в ней ботинок.

Наконец тропинка упирается в заливчик шириной метров в сто. Справа непроходимая топь, откуда сочится ржавая болотная вода.

— Ничего, — говорит Али Мохтар. — Скоро придет лодка.

Рассаживаемся на поваленных деревьях. Наш проводник из Мелекета тут же начинает обшаривать поваленные ветром пальмы, то и дело, не глядя, опускает что-то в плетенную из травы сумку, подвешенную к поясу коротких штанов.

Заметив, что я внимательно наблюдаю за добытчиком, Али Мохтар рассказывает:

— Местные, кажется, не знают голода. Кругом острова много рыбы. Ее ловят и сетями, и плетенными из бамбука узкогорлыми корзинами, перегораживая для этого реку или заливчик. Кокосы, саговые пальмы, келади, сахарный тростник, батат, ямс, фрукты — всегда есть чем насытиться.

— Но мясо-то все-таки они едят?

— Редко. Когда повезет на охоте убить из лука или копьем кабана, косулю, дикого кролика. Весной к острову приплывают черепахи откладывать в песок яйца. Тогда наедаются мяса. Но с каждым годом черепах становится меньше. В болотах, реках, в прибрежных водах ментавайцы добывают улиток, моллюсков, устриц, морских ежей и ими хоть немного восполняют нехватку мяса.

— Разве у ментавайцев нет домашнего скота?

— Кроме свиней и кур, другой живности не разводят. Этому нам предстоит их еще научить. Думаем завезти сюда овец или коз. Но не знаем, приживутся ли.

А лодки все нет и нет. Наш сопровождающий предлагает переправиться вброд — здесь неглубоко. Снимаем с себя одежду и, подняв ее над головой, входим в залив. Приятная свежесть охватывает тело. О ноги бьются рыбы, и это кончается тем, что я с испугу приседаю и опускаюсь с головой. Хорошо, что аппаратуру, пленку и блокноты оставил комиссару, решившему дожидаться пирогу, которая придет в Мелекет своим путем.

Опять пробираемся цепочкой по узкой тропинке. Вскоре выходим на поляну. Справа и слева стоят дома на сваях, с выдвинутыми вперед открытыми площадками, где располагается очаг. Лестниц нет: подняться можно только по приставленному бревну с зарубками.

Обходим один, другой, третий дом — все пусты, ни единой души. Пользуясь случаем, изучаю внутреннее устройство ментавайского жилища. Оно состоит как бы из трех комнат-камер, каждую занимает одна семья. Утварь, развешанная на веранде и внутри дома, самая простая: сосуды из бамбука, металлические сковородки. Отдельно — луки со стрелами и копья. Много черепаховых панцирей, почти все с пробоинами. Значит, добыты черепахи были с помощью копья. Передняя стенка веранды увешана черепами кабанов и оленей, составляющих гордость и основное богатство хозяина. По удаче на охоте, по добычливости судят о качествах человека, и украшения из кабаньих или оленьих зубов дают право на уважение соплеменников.

Внезапно из-за зеленых зарослей доносятся ритмичные удары барабана. Мухтар объясняет, что это началось главное веселье возле общинного дома. Дело в том, что ментавайские деревни строятся удивительно беспорядочно — кто где захотел, там и вбивает сваи для своего будущего жилища. Ни оград, ни заборов, ни четкой планировки. Иногда жилища стоят, чуть ли не опираясь друг на друга, а порой, как говорят, до соседа не докричишься. Тут, конечно, играет роль и родство хозяев: отделяясь, если позволяет местность, дети не уходят далеко от родителей.

Идем на звук барабана и попадаем на некоторое подобие деревенской площади. Общинный дом по архитектуре точно такой же, как остальные, у «крыльца», — а точнее между сваями, под галереей, — целые горы пустых ракушек самых разных размеров. Но больше всего удивляют раковины речных и болотных улиток — в каждую войдет стакана два воды.

На веранде общинного дома собрались женщины. Курят, изредка перебрасываются фразами. Женщины в праздничных одеждах — коротких юбочках из пальмовых волокон, на запястьях плетенные на травы браслеты, у некоторых в ушах серьги из перламутровых ракушек или блестящих камешков Верхняя часть тела полуприкрыта неким подобием жилета из пальмовых листьев. Одежда мужчин — короткие штаны или набедренная повязка из пальмового луба, поддерживаемая поясом из тонких стеблей ротанга.

Самое главное украшение каждого ментавайца старше двадцати лет — это татуировка. Сложностью рисунка она не отличается. Ее особенность в том, что кружочки, треугольнички, пунктирные линии, спирали покрывают все тело человека от лица до ступней ног. У женщин рисунок начинается у крыльев носа, спускается по шее. Художник покрывает плечи параллельными линиями, потом собирает их в пучок и ведет к груди. Затем из концентрических кругов, как нитки из клубка, линии разбегаются по животу, бедрам и стекаются у щиколоток. Узоры поражают своей замысловатостью, а главное, терпением «украшенных». Я видел рисунки — крестики и кружочки — даже на веках. Мухтар рассказывает, что краска делается из сока сахарного тростника, смешанного с красящими веществами, получаемыми из корней нескольких растений. К этому добавляется зола и перетертые семена «каких-то» плодов. Делают наколки шипами дуриана.

Ментавайцы татуируют тело практически всю жизнь. Говорят, правда, что сейчас все реже родители придерживаются этого обычая, но я видел грудных детей с уже нанесенными наколками на ручонках и теле. Взрослеет человек — обширнее становится татуировка. И к середине, а то и концу жизни тело оказывается сплошь покрыто рисунками. Сделай такую татуировку сразу, человек не проживет и нескольких дней — умрет от заражения крови. Недаром татуировка у ментавайцев является символом храбрости.

...Праздник только набирал силу. Санамунгоган (1 Санамунгоган — глава большой семьи (ментавайское).) Кереги женил своего младшего сына Тулуана на красавице Хитти. Сегодня последняя стадия сватовства: встреча жениха и невесты на глазах всего рода, всей деревни. Они, конечно, встречались не раз, потому и полюбили друг друга. Но сегодня молодые должны делать вид, что никогда друг с другом и слова не вымолвили. И такова сила традиции, что жених с невестой действительно выглядят очень стесненными.

Тулуан — высокий, плечистый парень, с узким разрезом глаз, характерным для ментавайцев, в одной набедренной повязке, со сплошь татуированным телом, — стоит, подчеркнуто не обращая внимания на Хитти.

Все вокруг пронизано звуками музыки. А на мосту через ручей начались танцы под сложные ритмы двух барабанов. Движутся плавно, изображая брачные танцы птиц.

Быстро темнеет, посыпался мелкий, как из сита, дождик, и мы идем в общинный дом побеседовать со знающими людьми. Самыми главными здесь были два человека — «уттек леггаи» и «сикере» (1 Уттек леггаи — сельский вождь, старшина; сикере — колдун, духовный вождь.). Если первый олицетворяет всю административную власть, — она, по правде говоря, не так уж и велика, — то второй представляет как бы духовное начало. Колдуном оказался добродушный и веселый распорядитель празднества — он везде поспевал, подсказывал, распоряжался, дирижировал, расставлял людей.

Еще недавно колдун был главным лицом в ментавайской общине, он держал людей в страхе: ведь с ним общались духи! Теперь его влияние ослабло. Как шутит комиссар полиции, старшины стали президентами, а колдунам оставили департамент здравоохранения (со всеми болезнями идут к колдуну) да министерство по делам религий.

Ментавайцы — народ очень общительный. Любое событие — большое или малое — отмечается веселыми праздниками с танцами и Пеннем. Веря в могущественные силы окружающей их природы, они поклоняются и молятся любому непонятному явлению природы. Если человек оказывается в трудном положении, это потому, что, помимо добрых духов, чуть ли не под каждым деревом скрывается злой. Он только и думает о том, как бы, подкараулив ментавайца, пробраться в его душу. Злой дух запросто прикидывается каким-нибудь фруктом, плодом, прячется в воде. Съел человек, допустим, дуриан или выпил воды — и заболел. Так объясняются и лихорадка, и желудочные болезни. Правда, злой дух, по их поверью, вредит ментавайцам потому, что ему скучно. Если его развеселить, то он покинет душу, и человек станет снова здоровым. Вот почему по случаю болезни здесь устраиваются веселые праздники.

Смерть тоже сопровождается празднествами, чтобы душа умершего не была печальной. Ведь горевать нет оснований: просто ментаваец переселился туда, где вдоволь всего — кабанов, черепах, моллюсков, саговых и кокосовых пальм...

Я расспрашиваю о взаимоотношениях в семье. Узнаю, что молодые люди женятся по любви, но согласие родителей обязательно. Жених не дает выкупа за невесту, но родителям ее преподносит подарки: например, кокосовую пальму, дерево дуриана, разные плоды, одну-две курицы, корзину с наседкой и цыплятами. Никто не откажется, если жених подарит сделанную им деревянную миску или долбленую лодку. После сговора начинается подготовка к свадьбе. Она может продолжаться и несколько недель, и даже два года, пока не будет сделано все, что нужно для жизни молодых, включая изучение неписаных традиций и обычаев племени, которые, кстати, гласят, что юноша должен жениться только тогда, когда чувствует, что может прокормить жену и построить собственный дом.

Обязанности жены и мужа у ментавайцев довольно четко очерчены. Жена должна добывать рыбу, исключая рыбную ловлю в море, выращивать келади, заготовлять дрова, готовить «чубе» — пищу. Муж обязан собирать саго, то есть рубить созревшие пальмы и делать муку из их сердцевины, обрабатывать поля под кокосы, следить за состоянием дома, заниматься торговым обменом. Если родители невесты не соглашаются на брак, жених «похищает» девушку, и их с радостью принимает любая семья. Через несколько дней родители и вся деревня принимают молодых, устраивая очередной праздник.

Правом наследования — а имущество, которое предстоит наследовать, определяется еще при жизни его хозяина (земля, кокосовые пальмы, лодки, снасти), — пользуются дети, как мальчики, так и девочки. Учитывая склонности детей, определяют, кому будет принадлежать земля, кому лодки, кому оружие. Если при жизни отца наследство не было поделено, то оно переходит к старшему сыну, а уж он обязан заботиться о братьях и сестрах...

Прервав свою лекцию, сикере представляет нам лучшего охотника по имени Кериманай. Ему немного лет, но на лице лежит печать нелегкой жизни, а все тело покрыто татуировкой и бесчисленными шрамами. Колдун говорит, что нет такого зверя, которого не добыл бы Кериманай.

— А крокодила? — спрашиваю я.

Кериманай испуганно отшатывается. Оказывается, крокодил — тотемное животное рода, убивать его запрещается, чтобы не навлечь беды на весь род. Потом, сбегав домой, охотник показывает свое оружие — стрелы и копья из бамбука. Впрочем, их главная сила в «омае» — яде вроде сока кураре.

Вполне серьезно охотник медленно рассказывает мне:

— Если ты захочешь у себя дома приготовить омай, то возьми по одной части коры и листьев дерева кураре, острого, почти ядовитого перца, листьев дерева банглай и корней дерева туба...

...Из Мелекета мы возвращались поздно ночью, хотя времени на переход потратили значительно меньше: у заливчика, который днем переходили вброд, нас ожидала лодка. Мы шли по тропе размеренно и скоро. В черном небе висела яркая полная луна. Ее свет делал этот буйный зеленый мир таинственным и торжественным.

М. Домогацких / Фото автора

Поклонись дереву

Говорят, эта птица приносит счастье. Она обладает житейской мудростью и той необходимой мерой условности, которая пробуждает фантазию...

Туловище и голова птицы выточены из тонкослойной сосновой чурки, отсвечивающей янтарем. По бокам с помощью тончайших пластинок-дранок врезаны размашистые крылья. Пышным стрельчатым веером расходится хвост, а головку венчает крошечная корона-хохолок с волнистой золоченой текстурой.

Это резное полумифическое существо живет у меня под потолком, у самого окна. Когда-то птицу, как фамильный тотем-оберег, подвешивали в переднем, красном, углу деревенской горницы, где стоял обеденный стол. На него ставили самовар, и резная чудо-птица, повинуясь токам горячего воздуха, медленно. И торжественно вращалась вокруг оси, излучая добро и покой...

Я верю этим рассказам, верю и тому, что она приносила счастье. Иногда я осторожно дую на хрупкие деревянные перышки, и птица горделиво поворачивается по кругу, наблюдая краешком глаза-сучка, как клубятся тучи у горизонта, накапливая влагу, как проступают сквозь туман неясные, словно парящие в воздухе видения — высотные кварталы Тропарева, шпиль МГУ... А по ночам освещенная фарами случайных машин птица будто замирает на невидимой нитке и смотрит туда, где впервые появилась на свет, — в сторону глухих волошкинских суземий, пересыпанных брусникой и клюквой, туда, где она когда-то качалась на ветру обыкновенной сосновой веткой...

Я расскажу, как она попала ко мне.

Еще недавно над Волошкой висела серая туманная кисея, устало тенькал осенний дождь, разбрызгивая грязь в лужах, и вдруг все изменилось. В одночасье налетел ветер, вытаивая мглу. Он вытягивал текучие ветви берез, горстями срывал с них листья, и те долго летели по прямой, будто вспугнутая стая птиц. В растрепанных облаках открылись ослепительно голубые прорези, из них хлынули потоки света, и то, что раньше лишь угадывалось сквозь туман, получило свою окраску и свои очертания.

Поселок лежал передо мной как новенький, вымытый и ухоженный в лучах занимающегося утра, и дорога к петуховскому дому уже не казалась такой далекой и нудной. Когда я вышел на улицу, то увидел его сразу, как неожиданно возникший мираж. Да, это был он. И не нужно было заглядывать в блокнот, чтобы убедиться: Комсомольская улица, 27, дом Александра Ивановича Петухова.

От избы веяло несокрушимой мощью, дивной теремковой красотой. Все в ней было прочно, надежно и величественно. Кружево резьбы наличников, подзоров и причелин оттеняло тесовый монолит рубленных «в лапу» стен. Такое ощущение, будто не обыкновенные люди, а богатыри громоздили одно на другое эти толстенные смолистые бревна, десять-двенадцать метров длиной каждое. Будто не простые плотники, а искушенные резчики наводили по обструганному дереву тонкое кружевное узорочье... Я толкнул было калитку, чтобы пройти внутрь, но меня остановил звонкий старушечий окрик:

— Закрыто, милок, закрыто. По ягоды все ушли. — Я оглянулся и увидел маленькую старушку с бегающими глазками. Она стояла у дома напротив, развешивая белье на заборе, и искоса наблюдала за мной.— В лисе они, в лисе, — наставляла меня старушка. — И Александр там, и Валерка. Часа три как ушли: отсель недалече будет. Все прямо и прямо иди, а от кривой березы налево. Как увидишь собак — одну Музгарка зовут, другую Амур, — значит, и они рядышком. Амур тебя облает — это уж как положено, а Музгарка руку оближет. Ласковый лес, непутевый дак... Иди, иди, не боись!..

Я вошел в лес, как в темный прохладный туннель, и деревья сомкнули за моей спиной седые колючие лапы. Заброшенная тропинка долго петляла между узлами оголенных корней и замоховевшими пнями. Она то скрывалась под слежавшимся слоем хвои, то выбегала на сухой безлесный пригорок, то утопала в болотистых распадках, среди пожухлых зарослей иван-чая... Тайга была серой, неприбранной, захламленной. Деревья снизу густо обросли пыльным мхом, сверху затянулись паутиной. В глубине зарослей вдруг затрещал валежник, всхлипнуло под напором скрипучее дерево и повалилось в торфяную жижу... Если бы не молоденький сосняк, заслоняющий собой следы распада, не «а чем было бы остановить глаз.

Как я ни вглядывался, кривой березы нигде не оказалось — наверное, все они были кризыми и куцыми, — и я принялся рыскать по кочкам в поисках клюквы. Почва упруго качалась и хлюпала под сапогами, обвивая их тесно сросшимися стебельками с жесткими матовыми листьями. Сквозь листья россыпью горели лежавшие на толстой мшистой подушке влажные и нарядные бусины. Сверху они были огненно-красными, по бокам розоватыми, с легким морошечным отливом, а снизу почти белесыми, чуть тронутыми желтизной. Совсем как яблочки — ядреные, крепенькие, румяные травянистые яблочки! Знаменитый северный витамин, который содержит в себе самый высокий процент бензойной кислоты. Между прочим, кто-то подсчитал — не знаю, насколько верно, — что с каждого гектара болот в Архангельской области собирают около... десяти штучек таких яблочек и что более десяти тысяч тонн северного витамина остается вечной собственностью природы...

Я прилег на мягкую кочку, выискивая клюковки. Передо мной расстилался ковер, сотканный из ягод, мха и стеблей трав; по-летнему припекало солнце, слышался робкий щебет, клеканье, скрип птичьих голосов, и я понемногу проникся безвременьем. Лесная пустошь похитила ощущение времени и пространства, отлетели в сторону суетные заботы... И я не сразу обратил внимание, как сзади вдруг хрустнула ветка и что-то большое и теплое задышало мне в затылок, щекоча ухо.

Я резко вскочил, и сапоги по щиколотки ушли в сырую почву.

— Поди прочь, Музгарка! — раздался звонкий женский голос. — Пошто чужого мужика пугаешь?!

Краем болота проходили две молодухи-сборщицы с берестяными пестерями за спиной. А рядом, со мной, выписывая хвостом приветственные вензеля, сидел толстый лохматый пес. Он искательно заглядывал мне в глаза, ожидая подачки.

Женщины спешили к тропе, переговаривались на ходу, приглушенно смеялись: «Ходишь тут, ходишь, ноги сбиваешь, а он лежит себе на перине и ухо не чешет». Другая, помоложе, игриво повышая голос, вроде бы вступалась за меня: «А можа, он притомился, а? А можа, Нюрка, он деньги рассыпал, а? Так я рядышком прилягу, подмогну...» Они шагнули в плотную стену кустарника, и тут же исчезли их голоса и смех.

— Ну что, Музгарка, — сказал я псу повеселевшим голосом. — Давай веди к хозяину! — Но он даже ухом не повел — улегся на мое место, подставив нос солнцу, и зажмурил глаза.

В глубине зарослей затрещал валежник, и от желтого полога леса отделилась фигура человека. Пес встрепенулся, отчаянно заработал хвостом, словно извинялся за то, что покинул хозяина. А тот, не мигая, рассматривал меня. Был он крепок, жилист, медвежеват, на обветренном, иссеченном морщинами лице холодно синели глаза под мохнатыми опадающими бровями. Мы познакомились.

— Надо же, где разыскали — в лисе?! — Мастер вел себя так, словно принимал меня в собственном доме. — И чего вам покоя не дает этот Петухов? Все едут... едут... разговоры со мной разговаривают, птичек моих заснимывают. Романтика!

Я заглянул в его кузовок, на дне которого сиротливой горкой краснела ягода, и догадался: видимо, он собирал ее больше для вида, чем для хозяйства, потому что все было занято корнями и чурками, из которых со временем выйдут знаменитые петуховские ендовы, ковши, братины, птицы добрые и злые. Их предшественники и сейчас украшают многие музеи и выставки, а другие разлетелись по разным углам нашей земли, стали предметом гордости у коллекционеров многих стран...

С некоторым смущением Петухов перехватил мой взгляд, прикусил одну из клюковок и, ощутив горьковатую кислинку, поморщился.

— Царь-ягода! — торжественно возгласил он, тряхнув седеющим чубом. — А что кислая — так это пройдет, вылежится, самый смак будет. — Мы присели у поваленного дерева, закурили; Александр Иванович, блаженствуя с сигаретой, принялся перечислять клюквенные достоинства: — Ее ведь три раза собирать приходится, клюкву эту. Нынешняя, сентябрьская, самой витаминной считается, самой сочной, а потому и кислой... Затем начинают брать в ноябре, когда ягоду первым морозом прихватит. Бросишь в ведерко — будто дробью отзовется. Звонкая ягода, веселая! Тут уж не пальцами, нет, тут уж совком работаешь. Три или четыре ведра наберешь, потом в пестерь пересыпаешь... Ну а в третий раз идешь по клюкву весной, когда снег маленько стает и подснежники вылезут. — Он передвинул сигарету в угол рта, плутовато усмехнулся. — Весной не столько собираешь, сколько в рот запихиваешь, честное слово. Сахар, а не ягода!

Он по-хозяйски выложил свои заготовки и стал поочередно вертеть ими на свету, оценивая природные качества дерева. Корни с причудливыми отростками. Аккуратные, выбеленные временем еловые чурочки. Круглые и плотные, как репа, каповые наросты с едва приметной текстурой, похожей на накат волны по песчаному берегу...

Александр Иванович положил в мои руки одну из заготовок, заговорщицки прищурился. Морщины ломаным полукружьем разбежались по его лицу, придав ему вид старого, испытанного жарой и стужей дерева, где каждая линия, каждое кольцо означает год прожитой жизни.

— Вот вам еловый корень столетний. Чтоб такой найти, нужно целый день лопатки мылить... Что из него выйдет, ежли старание приложить? Ну, думайте... думайте...

Корень был похож на потрепанного жизнью лешего, и я сказал об этом Петухову.

— А вот и нет, — засмеялся мастер. — Плохо у вас фантазия работает, лесной дух не чуете. Понимать надо дерево и видеть его насквозь. В детстве-то часто в лисе бывали? То-то и оно...

Он взял у меня заготовку, перевернул ее кверх ногами, и я увидел испуганную птицу, судорожно хватающуюся за воздух, чтобы удержаться на спасительной высоте. Отростки корня превратились в трепещущие крылья, сучок на голове — в яростно распахнутый глаз, а могучий остов напрягся в предсмертном рывке.

Не говоря ни слова, Петухов держал птицу на весу, любуясь неправильными, но чрезвычайно сильными пропорциями ее тела, а затем отбросил в гнилой кочкарник.

— Брак! — как-то неприязненно изрек он и тут же забыл о своей находке.

— То есть как «брак»?! — почти возмутился я.

— А так, — голос его стал непререкаемым. — Негожий материал, и все. На вид вроде ничего, а рассол потечет — это я вам правду говорю. Да и сердцевина креневатая, пропеллером колоться станет. — Петухов посмотрел на меня с острым прищуром, сказал серьезно: — Места надо знать, где дерево берешь. Тут все по науке должно быть. Ежели поблизости кукушкин лен растет и сфагновые мхи расплодились — значит, почва выщелочена: внизу пылеобразный песок, водонепроницаемая глина. Тут хорошему дереву не вырасти. Сердцевинные клетки разорвутся, когда сушить будешь... Э-э-э, да что говорить? — махнул он рукой, отгоняя вместе с дымом случайного комара. — Нет здесь пригожих деревьев. Страшенная закисленность почвы!

— Как это нет? — возразил я. — Вон елки большие растут... а вон березы.

Мастер оглядел местность и недовольно хмыкнул:

— Толк-от в них есть, это верно, да не втолкан весь. Я ведь себе все зубы съел на этом дереве... Хотите, историю расскажу?..

Петухов поискал глазами рыжее болотце, заросшее травой и тощими деревцами, на котором монументом застыл толстый Музгарка.

— По растительности буду читать историю-то... Я ведь тут не жил, когда вырубку делали. Годов тридцать прошло, как лес свалили, а память по нему осталась. Ну, например... — он протянул руку в сторону огромного завала, что скрывался в зарослях молодых березок... — откуда здесь поленница, а? Думайте, думайте... Не знаете? Еловый бор тут когда-то стоял. Срубили его в сороковые годы; что смогли — вывезли, а что не смогли — тут оставили. Вот и гниет поленница, прахом истлевает... Ну а травы почему такие рослые и буйные, тоже не знаете? От молодежь-от пошла: образование высшее, соображение среднее! Ну ладно, скажу... Как лес свели, свободы тут стало много, солнца — вот и вымахали травы в человечий рост... Здесь ведь и раньше моховые пятна были, мочажины разные, кочкарники. А освободившись от деревьев, стали они расти и расти, клюквой плодиться, папоротниками, крупнозвездным мхом. Ну а старому хвойному лесу тоже размножаться надобно, возвращать утерянную площадь — вот он и выпустил дозором лопоухую осинку и березу: понравится — приживутся. Прижились, однако, загустели и елку привели под свою защиту. А сами того... нарушились. Глядите: это ведь только на вид они такие нарядные и звонкие, березы эти. А подойди, толкни — и повалятся, сердешные, за милую душу. А почему? Потому что корням не за что зацепиться, кроме как за мох. Да и ствол, хоть и свежий снаружи, весь трухой изошел, водой напитался. Одна береста светится — хоть сейчас туес зашивай...

Он читал это таежное болотце, как книгу. Постепенно я узнавал, что лес этот зовется «радой», точнее — «темной радой», потому что вырос он на сырых распадках и солнце вязнет в его глухой чащобе, не попадая в нижние ярусы; оттого и гибнут растения, едва выбросив шаткий росток. Я узнавал о том, как мастер предсказывает погоду, как определяет, подскочит ли давление в течение суток, куда задует ветер и долго ли стоять солнцу в эту пору куцего бабьего лета; я узнавал также о повадках осенней и весенней дичи, об ее излюбленных токовищах, порхалищах и галечниках, чем она болеет и какой корм предпочитает, когда и на какой манок слетается благородный рябчик и какие закаты и восходы сопутствуют удачной охоте, и уйму других полезных и занимательных подробностей...

Солнце тем временем вышло на закатный рубеж, и тайга высветилась до мельчайших деталей. Она была вся рыжей, вернее рыже-желто-зеленой, иногда даже розовой и багряной, с едва различимыми переходами от одного оттенка цвета к другому. Прощаясь с листвой, в роскошном осеннем блеске умирали кусты и деревья, а в тесно сросшихся стебельках сфагнового мха вспыхивали кроваво-красные глазки клюквы.

Устав от долгого рассказа, Александр Иванович достал кусок березового капа, легонько подбросил его на ладони и, словно предлагая продолжить игру, спросил:

— Ну а из этого что получится?

Кап был овальной, слегка приплюснутой формы и лоснился на солнце.

— Пепельница, — сказал я, не задумываясь.

— Ишь ты... пепельница. — Петухову это понравилось, и он посмотрел на меня с некоторой симпатией. — А почему, как догадались?

— Материал подсказал, простота обработки. И потом, — прибавил я опрометчиво, — такие пепельницы продаются в Москве в магазинах сувениров.

— Я на ширпотреб не работаю, — с холодной мстительностью отрезал мастер и утопил глаза в мохнатых седеющих бровях. Видимо, сам того не желая, обидел его словами «магазин», «сувенир».

— «Пепельница»! — бурчал он себе под нос, пряча заготовку на самое дно кузовка и прикрывая ее берестой. — Да этому материалу цены нет! Три килограмма орехового капа — это, почитай, полкило серебра, если хотите знать... «Простота обработки»! Да пока с ним пыхтишь, с капом этим, чтобы письма природное не нарушить, пот тебе все сапоги зальет. Все руки ссадишь, пока на него голубка высидишь. Э-э-э, да что говорить!..

Музгарка вдруг сорвался с места и захлебываясь лаем, проворно юркнул в осиновые заросли. Вскоре он появился оттуда, но уже с другим псом покрупнее и ярче окрасом, на морде которого застыло выражение спеси барского снисхождения.

— Амур, Амур! — позвал пса Петухов. Но тот не подбежал, нет, именно приблизился к хозяину. — Где тебя черти носят, баламут? Валерку не видел?

Амур высокомерно покосил на хозяина желтым глазом и с наслаждением зевнул.

Прыгая с кочки на кочку, к нам приближался Петухов-младший. Он тащил за спиной здоровенный пестерь с клюквой, и отец следил за ним зоркими, потеплевшими глазами Валерий недавно вернулся из армии и сейчас как бы заново свыкался родительским домом, с Волошкой, родной «темной радой», из которой наверное, вынес не одну сотню берестяных рубашек-сколотней — будущих туесов. Часть из них, украшенная вязью орнамента, разошлась через Художественный фонд и фирму «Беломорские узоры», другая осела в музеях Москвы, Ленинграда, Архангельска, побывала на многих всесоюзных и зарубежных выставках. За свои туеса в 1974 году Валерий был награжден Почетной грамотой ЦК ВЛКСМ... Между прочим, не только он, но и трое других сыновей Петухова — Олег, Игорь, Ярослав — унаследовали благородную страсть отца. И хотя по своему статусу они не числятся народными мастерами — у каждого своя профессия, — однако, дерево не забывают и резцы тоже. В последний раз работы всех пятерых Петуховых я видел на Всероссийской выставке изделий народных художественных промыслов, которая проводилась на ВДНХ в 1977 году.

— Хотите, крендель покажу? — вдруг предложил Александр Иванович и слегка подтолкнул Валерия. — Небось забыл наш крендель-то, армия?

— Неужели еще живой? — удивился сын.

— Живой, живой. А что ему сделается? Между прочим, еще один виток прибавился. — Он заглянул в пестерь Валерия, полный клюквы, с соринками выгоревшей хвойности, и прибавил: — Ты давай домой двигай, а мы еще маленько поякшаемся. Скажи мамке, чтобы чай запаривала...

Петухов встал, аккуратно затоптал окурок и пошел через болото тропить дорогу. Я осторожно крался по его следам, стараясь не угодить в рыжий зыбун. Здесь так и нужно ходить — медленно, уверенно, твердо ставя ногу и не оглядываясь назад, иначе ухнешь до самого бедра.

Веселые березки уводили нас все дальше и дальше, обманывали сквозящей близостью просвета, обещая то ли полянку, то ли берег речушки. На самом же деле лес густел, раздавался плечами, матерел, нагнетая зловещий мрак, и наконец принял нас под свой душный и сумрачный полог. Мохнатые ели сплели над нашими головами сплошной кров; исчезли привычные звуки, запахи, краски...

— Сюда, сюда идите! — крикнул Петухов, пробираясь в густом буреломе.

Он раздвинул ветви толстой корявой березы, опутанной грязной паутиной, и я увидел смешную елочку, ствол которой напоминал крендель. Словно кто-то нарочно в самом раннем детстве скрутил ее, да так и бросил на произвол судьбы. У елочки была танцующая походка; у земли ствол выгибался лекалом, затем витки, понемногу распрямляясь, сходили на нет, образуя у кроны более или менее ровную линию. Видимо, совсем недавно деревце почувствовало в себе силу и стало расти так, как и завещано ему от роду, — вертикально.

— Редкостная выдумка, — восхищенно сказал мастер. — Который год все хожу, смотрю, душа как на дрожжах всходит, а рубить жалко. А ведь какой материал пропадает! — Он похлопал «крендель» по серой пупырчатой коре, обмазал палец в смоле, принюхался. — Видите, как кора по-разному истекает? Это значит, что нижняя часть дерева жесткой будет. А та, что повыше, — мягкой. Да и цветами они неодинаковые. Одна как слоновая кость, другая маленько красноватая, с текстурным рисунком. Ну а если их в темный сарай положить и через положенное время вынуть, цветами-то они и сравняются...

— И откуда вы все знаете? — не выдержал я.

— Наука, — веско протянул Петухов. — Уважь дерево, и оно тебе отдаст уважение. Это качество с детства вырабатывается. Детский взгляд восприимчивее...

Тени деревьев, прежде прозрачно-синие, резко откинулись в сторону и почернели. Пятна скупо мерцающего заката медленно увязали в матерой чащобе. Поваленные пни с судорожно простертыми корнями-щупальцами внушали суеверный страх.

— Самое время сказки сказывать, — усмехнулся мастер. — Хотите одну на дорожку?

Мы стали выбираться из бурелома, и он каждый раз придерживал рукой ветки, чтобы я не напоролся на колючую хвою. Походка его была легкой, упругой, как бы летящей.

— Было это годов эдак сорок с гаком. Возвращался я из лесу... вот как сейчас. И хотя дорогу знаю, не заблужусь, а все равно неспокойно, потому как туман поплыл. Невидучая стала погодка, самая что ни есть лешачья... Свернул я на визирную просеку, а там уж человек стоит, меня поджидает. В кафтане расстегнутом, войлочной шляпе и в лаптях. Голова его в плечи ушла, в глазах огненный перелив, а руки вперед выброшены: как бы к броску готовится. И зубами клац-клац... У меня ружье с собой было, шестнадцатый калибр. Вступаю в дипломатические переговоры: «Кто такой? А ну с дороги!» А про себя думаю: видно, кто-то надо мной подшучивает, я ведь в нечистую силу не верил, хоть и мальцом был... А в ответ — «щелк-щелк», «клац-клац». И горячим воздухом меня обдает, мяконьким таким; в коленках слабость, напряглось все внутри. «По счету три стреляю!» — кричу я нечистому и курок взвожу. Если не чокнутый — убежит, напугается. А глаза его огнем полыхают, голова дергается, зубами щелкает. Выдержал я минуту, сказал «три...», да и пальнул с правого ствола. Все дымом заволокло, не вижу ничего. Как бы с боку не напал, думаю, лешак этот. Ружьем на всякий случай махаю... А предмет на том же самом месте стоит: тот же балахон, брюки, лапти, а рук и головы нет. Вот те на! Подходить стал поближе, присматриваться: высокая фигура стоит, человеческого обличья. Толкнул ее стволом, да и со страху назад повалился, будто пружиной брошенный. Поднялся, однако: правую ногу подвину, левую подтяну, снова ружьем туда-сюда толкаю. Любопытство-то, оно сильнее страха. Ага, что-то мягкое прощупывается, будто живая плоть горячая. Опустил я руку... — Тут Петухов замолчал, обошел топкое место и обождав меня, пока я выберусь из мшистой грязи. — Ну, что это было? Думайте, думайте...

— Во всяком случае, не медведь, — сказал я уклончиво.

— Верно, не медведь. Тот бы давно утек. — Он снова выдержал паузу. — А был это обыкновенный еловый пень. Лопнувшая кора — балахон, корни — лапти, ветки — руки. И сидела в нем старая сова, клювом блох выискивала, оттого и клацкала. Остальное привиделось... А был бы я суеверным человеком, на всю жизнь повредился бы от страха...

Мы вышли на утоптанную тропинку, и она весело заструилась среди деревьев, с каждым шагом приближая нас к Волошке. Во всю мощь сияла новорожденная луна, и я едва не споткнулся об узкую, как лезвие, тень голой осиновой ветки.

— Ну что вам еще рассказать? — не унимался Петухов, глядя на звездное небо. Казалось, ноги сами несли его, каким-то чутьем угадывая неровности тропы.

— Расскажите еще о дереве, — попросил я. — О том, как птиц своих делаете.

— О дереве дак о дереве, — охотно согласился он. — Как наши предки, древоделы старобытные, работали — слышали? Легенда есть такая: пришел мужик из лесу домой, а дедко старый его и спрашивает: «Духа лесного не разгневил?» — «То есть как это?» — не понимает мужик. «А так, — говорит дед, — ты ведь там дрова-то рубил?» — «Рубил». — «Ну вот, стало быть, надо его успокоить. Пойди назад, найди пень и высеки семью ударами топора лик человеческий. Помни: именно семь ударов, не больше, иначе кикимора в доме нашем поселится, будет по ночам сатанинским криком завывать...» Делать нечего, пошел мужик в лис, нашел пень и вырубил из него человеческий образ. И всякий раз так делал, когда лесную работу завершал... К чему я об этом толкую-то? — Он приблизился ко мне вплотную, сказал шепотом, словно доверял сердечную тайну: — А к тому, что проверил я однажды ту старую легенду. И, прямо вам скажу, ничего у меня из этого не вышло. Десять ударов топором — и то в лучшем случае!..

Сквозь голый кустарник обозначилась рваная цепочка огней: поселок задышал запахом жилья, озвучился треском мотоциклов, собачьим лаем. На фоне одноэтажных построек замком возвышался тесовый монолит петуховской избы. Ее окна полыхали голубым подмигивающим светом — видимо, Валерий уже устроился у телевизора.

Александр Иванович открыл дверь в переднюю, я шагнул вслед за ним и буквально зажмурился от неожиданности... Надо мной реяли птицы, целая стая сказочных резных птиц с золотистыми, распушенными веером хвостами. Легкий сквознячок из сеней привел их в движение, и они плавно кружились вокруг оси.

Птицы были сделаны с великим тщанием. В стремительных изгибах тулова и хвоста, в легком ажуре крыльев угадывалась гордая сила. Были здесь птицы-солнца и птицы-вестники, птицы «добрые» и птицы «злые». И каждая из них принадлежала лесу, из которого все они вышли... Своими скульптурами мастер как бы утверждал: красота дерева заключена в самой его фактуре. И чтобы это увидеть, нужно завершить резцом движение природы. Завершить так, чтобы не нарушить ни собственного замысла, ни изящества текстуры, ни тонких переходов от одного цвета к другому. Иначе резьба превратится в грубое насилие над материалом...

Петухов равнодушным оком взирал на свои рукоделия, выказывая всем видом, будто они не имеют к нему никакого отношения. Он даже легонько подтолкнул меня в сторону горницы: нечего, мол, задерживаться, чай на столе, утро вечера мудренее...

Я повесил свой дождевик на фигурную вешалку, и в глаза мне бросилась добрейшая морда льва, вырезанная на деревянной панели. В углу комнаты в окружении виноградного узорочья резвились глухари вместе с жар-птицами... Дальше шли розетки, Пегасы, мифические и чужедальние звери... На полках стояли внушительные короба, туеса, солоницы-утушки, ендовы из березового капа... С потолка пикировали птицы... А на стенах, похожие на лица праведников, застыли резные маски близких и дальних родственников Петухова...

— Хватит о дереве! — отрешенно сказал мастер, как бы пресекая дальнейшие мои расспросы. Он почти наполовину высунулся в окно, глядя на блещущие в ночи яркие и крупные звезды, и, казалось, слушал музыку небесных сфер. — Вы о пи-мезонах-то имеете представление? А о кварковой модели? Ну и хорошо... Будем говорить о строении вселенной, о тайнах звездного вещества...

Олег Ларин

Чей автограф на камне?

Обратите внимание на эти орнаменты — спиральные линии почти в точности повторяют друг друга. Даже кажется, что их выводила одна и та же рука. Но между орнаментами — сотни и тысячи километров. Один высечен на плите древнего храма острова Мальта в Средиземном море, второй — на надгробии раскопанном в легендарных Микенах, в Греции, третий же был найден в... Ирландии.

И ответ на вопрос, — когда создавался каждый из узоров? — еще недавно был однозначен, так как считалось, что движение европейской цивилизации началось в районе древнего Средиземноморья и, поднимаясь «по ступеням веков», распространялось все дальше и дальше от своей прародины. И потому казалось несомненным, что вначале появились микенские спирали, потом — мальтийские, и лишь спустя долгие века узор перешел на территорию Ирландии, Этот так называемый «диффузионный» принцип анализа применялся для всей истории культуры, начиная с древнейших времен, Так, например, в Испания были открыты величественные памятники каменного века — мегалиты, до сих пор еще во многом загадочные сооружения из тяжелых каменных плит. Позже подобные находки были сделаны по всему побережью Атлантики — от Испании и Португалии до Франции и Британии, вплоть до Оркнейских островов. И когда на Крите были обнаружены памятники, аналогичные испанским, родоначальником таких сооружений признали

Крит, а испанские мегалиты сочли делом рук переселенцев из восточного Средиземноморья. А потом мегалиты появились во Франции, откуда они «шагнули» на Британские острова, а затем уже на Оркнейские. Казалось бы, все логично...

Но новые естественнонаучные методы датировок и последующие открытия нарушили этот стройный ряд. Оказалось, что даты рождений» множества европейских памятников просто не укладываются в «диффузионную логику» истории европейской культуры.

Как выяснилось, мегалиты Оркнейских островов появились почти одновременно с критскими, а испанские были сооружены вообще почти на тысячелетие раньше.

Этот исторический «хаос» увеличился после недавних находок медных орудий в Восточной Европе. Раньше считалось, что древнейшие из них относятся к третьему тысячелетию до нашей эры. Оказалось же, что на территории современных Румынки, Болгарии и Венгрии медные изделия существовали уже в середине пятого!

А недавно болгарские археологи среди захоронений, относящихся к 3500 году до нашей эры, нашли великолепные золотые украшения — одни из самых древних в мире. Выходит, задолго до расцвета средиземноморской «колыбели» европейской цивилизации здесь уже были знакомы с металлургией, использовали золото для изготовления украшений.

И поэтому теперь, возвращаясь к спиральным орнаментам, разве можем мы назвать древнего мастера с территории нынешней Ирландии лишь учеником, повторившим то, что родилось в Средиземноморье? Конечно же, нет. как не можем категорическим утверждением ответить на вопрос: так была ли она, эта единая «колыбель» европейской цивилизации?..

Л. Журова

Поднятый из пучины

Это был один из крупнейших кораблей «парусного века» — Густав II Адольф из династии Ваза не оставлял мысли о господстве Швеции на море и повелел заложить на стокгольмской верфи гигантский фрегат — флагман королевского флота, которому дали название «Ваза». По расчетам, этот корабль водоизмещением несколько больше 1300 тонн, при общей площади парусов около 1200 квадратных метров должен был по скорости превзойти все известные тогда военные суда подобного типа — нидерландские, испанские, английские. Высшее командование установило число членов экипажа — 137 человек. «Ваза» также должен был принять на борт и «морскую пехоту» — 300 солдат.

Значительной была огневая мощь «Вазы». Он был вооружен 64 бронзовыми пушками, которые стреляли круглыми ядрами, цепными ядрами, ядрами с пиками, зажигательными бомбами. Были среди них и тяжелые орудия, заряды которых состояли из маленьких пуль и железного лома.

Наступил ясный погожий день 10 августа 1628 года. «Ваза», полностью построенный и оснащенный, стоял у набережной, напротив королевского дворца. Тысячи и тысячи горожан собрались на праздничное торжество: новый флагман королевского флота отправлялся в свое первое плавание — на военно-морскую базу Эльвснаббен, к юго-западу от Стокгольма.

«Ваза» поражал зрителей своими размерами: он простирался в длину на 70 метров, включая бушприт. Корма поднималась почти на 20 метров. От киля до клотика было около 50 метров.

Когда все уже было готово к отплытию, на борт судна поднялись священники со своим причтом и освятили его. Затем, когда они сошли на берег, капитан Сеф-ринг Ханссон приказал отдать швартовы, и корабль со всеми поднятыми парусами плавно вышел на середину акватории порта. С берега доносились приветственные крики, пожелания счастливого плавания; люди махали шляпами, платками. Еще играла музыка... И вдруг от первого же, совсем несильного порыва ветра, донесшегося с открытого моря, «Ваза» резко накренился... Вода хлынула через нижние пушечные порты, и на глазах у всех судно со стоящими парусами пошло ко дну. Не спасся ни один человек... Густав-Адольф приказал немедленно арестовать мастеров, руководивших строительством «Вазы», и адмирала, в ведении которого находились военные верфи.

Но что могли они объяснить? Судно сооружалось в полном соответствии с проектом, чертежами. Но был ли совершенным и правильным сам проект?.. Некоторые из судостроителей утверждали, что расчеты корабля были сделаны неверно. Он не имел достаточной остойчивости.

Однако судебный процесс окончился безрезультатно. Точные причины катастрофы оставались неизвестными, никто не был осужден, хотя адмирал, о котором шла речь, и подвергся наказанию по службе.

В Стокгольме был объявлен траур. В церквах служили заупокойные мессы по погибшим. (Кроме экипажа, ни борту «Вазы» находились их жены и дети — всего около тридцати человек.)

В XVII столетии не раз пытались поднять судно, затонувшее на глубине 32 метров, но без успеха. Плавучая братская могила, возникшая, в сущности, на территории и в пределах шведской столицы, оставалась недосягаемой. Лишь спустя три с половиной десятилетия, в 1664 году, шведу фон Трейлебену удалось поднять большую часть пушек «Вазы» — 53 орудия.

Но минули семнадцатый век, восемнадцатый, девятнадцатый... Местоположение «Вазы» было забыто, а сам факт его гибели стал в ряд со многими другими историческими событиями, которые ушли в прошлое и сделались достоянием хроник, не более. Но вот в конце 40-х годов нашего, XX столетия нашелся человек, который поставил своей целью отыскать место, где покоится корабль «Ваза», и поднять его.

Этим человеком был инженер-офицер Андерс Франсен. Год за годом выходил он на своем катере и делал промеры, исследуя предполагаемое место гибели судна. Вся его экспедиция — это он сам и кое-какие весьма несложные приборы. Призывы энтузиаста и обращения к властям с просьбой о помощи оставались без ответа. Считалось, что за три с лишним века, протекших с момента гибели корабля, он давным-давно уничтожен бурями и останки его занесены илом.

Упорство Франсена было вознаграждено лишь в 1956 году: он определил место гибели корабля, а водолазы подтвердили, что «Ваза» цел. И было наконец решено поднять на поверхность эту редчайшую реликвию прошлого.

Надо было решить, как поднимать «Вазу». Был составлен план поэтапных подводных работ, которые растянулись почти на пять лет.

Первым делом под судном продули тоннели и протащили сквозь них стальные тросы. Затем после тщательной расчистки вокруг корпуса и частично внутри «Ваза» с исключительной осторожностью был оторван с помощью понтона от дна, и его подтащили ближе берегу, на мелководье.

И в апреле 1961 года многотысячная толпа огласила воздух приветствиями — из воды показался корпус фрегата, пролежавшего на дне 333 года.

Катер прошел под мостами, обогнул один остров, затем другой, третий и причалил неподалеку от трех параллелепипедов, один из которых стоял прямо на воде залива. И в нем, как в огромном эллинге, стоял красавец «Ваза».

Он действительно огромен и поражает воображение даже современного человека. Его ребра-шпангоуты и соединяющие их бимсы, его килевые крепления сделаны из мощных брусьев, а обшивка выглядит так, как если бы ее поставили совсем недавно. По всему обводу судна сделана наружная галерея, где могут проходить зрители, получая возможность обозреть судно со всех сторон. Видно, как стекают ручейки с влажного потемневшего дерева. Это делается потому, что на воздухе при высушивании дерево могло бы от внутреннего натяжения потрескаться и вызвать общее разрушение корпуса. Высушивание происходит постепенно, очень медленно. И одновременно идет процесс пропитывания всех деревянных частей корабля особым, предохраняющим от гниения составом.

Больше всего пострадало кованое железо. Оно было сильно испорчено ржавчиной. Но в общем вода сохранила в почти полной неприкосновенности то, что пролежало на дне бухты 33 десятилетия — изделия из кожи, ткани, золота, серебра, меди, бронзы, чугуна, даже дерева. Современность, наука получили необыкновенной щедрости подарок — двадцать четыре тысячи предметов. Достаточно сказать, что даже шесть 150-литровых бочек пороха вполне могли быть использованы по назначению после просушки. Обнаружились также и кое-какие книги, судовые журналы, библия, документы, письма.

А гид продолжает неторопливое объяснение... Вот там хранились паруса, блоки, снасти, весла, запасная древесина и другие материалы на случай починки... А тут стояла грот-матча, за которой помещалась плотницкая мастерская. В трюме, где прохладно, хранили продовольствие, кухонную посуду. Там же размещался и камбуз. По соседству с камбузом, в другом отделении, держали балласт, якорные тросы; крюйт-камера, где лежал порох, тоже в этом трюме.

О конечно, корабль был великолепен — на украшение королевского фрегата казна отпускала золото не скупясь. Достаточно сказать, что корма и нос — но особенно корма! — имели свыше 700 резных позолоченных скульптур. Офицерские помещения, размещавшиеся на всех пяти палубах кормовой части, были сплошь покрыты резьбой, как снаружи, так местами и изнутри.

Но для остального экипажа никакого комфорта не полагалось. Матросы спали прямо на досках в батарейных палубах. Кстати, манекены матросов «Вазы» одеты в ту же одежду, что была найдена при археологической очистке поднятого корабля. Увы, к одежде история оказалась милостивей, чем к памяти тех, кто носил ее... Имена только шести членов команды «Вазы» удалось установить исследователям. А ведь — напоминаю — погибло здесь около 170 человек...

З. Дичаров

Китовая аллея

Конец XIV века, конец лета, конец долгого северного дня... И с севера, и с юга по легкой ряби бухты к берегу идут четырнадцать байдар. Они большие, но на месте гребцов, обычно низовых общинником, сейчас сидят знатнейшие охотники четырнадцати поселков — к ежегодному празднеству в святилище допускаются только посвященные в тайны союза воинов, прочие даже не имеют права знать, где оно находится.

На всех мысах окрестного побережья стоят столбы из костей китовых челюстей — вехи морских дорог. С того места в море, где сходятся створы этих вех, видны белые скалы. И посвященный знает — надо отсюда править на них...

Такая картина рисовалась нам всю долгую «кабинетную» зиму — после полевого сезона 1976 года. Рисовалась как догадка — перед нами были лишь наспех сделанные фотографии, плоская копия того великолепия, что открылось нам в Силюкской бухте небольшого безлюдного чукотского острова Ыттыгран. Нам удивительно тогда повезло — были солнце и ветер, буквально на несколько часов разогнавшие туман словно специально для тою, чтобы наш карбас вновь не проплыл мимо. Пять лет назад экспедиция Института этнографии АН СССР на этом острове об следовала остатки древнего эскимосского поселка и его некрополя, но осенний туман, моросящий мелким непрекращающимся дождем, скрывал находящиеся всего в двухстах метрах... десятки гигантских костей гренландских китов, в строгом порядке врытых в прибрежную гальку! Скрывал то, чего не видел никто из тех, кто занимается историей эскимосской культуры.

Культура эскимосов в том виде, в котором ее встретили европейцы и смогли изучить этнографы, представляла собой весьма противоречивое явление: ряд черт, казалось бы, непосредственно унаследованных из палеолита, — и исключительно сложная техника морской охоты и мореплавания, высокоразвитое религиозно-мифологическое представление, сложный этикет взаимоотношений меж людьми — и в то же время крайне упрощенная социальная структура, практически никаких остатков родоплеменной организации. Многие ученые считали, что такая организация в прошлом не могла не существовать, но исчезла в результате малочисленности и разобщенности человеческих коллективов в Арктике. Но когда и где она существовала, какие принимала формы — обо всем этом до последнего времени практически ничего! известно не было. Археологическое изучение эскимосской культуры началось сравнительно недавно — и снова клубок противоречий. Остатки древних эскимосских поселений на большей части американской Арктики свидетельствовали: эта культура немногим отличалась от того, что наблюдали этнографы конца XIX — начала XX века. А вот древние культуры Берингоморья, как выяснилось, имели совершенно иной облик.

В результате раскопок стало ясно, что в древнеберингоморском обществе существовали довольно резкие не только имущественные, но и социальные, сословные различия, позволяющие даже предположить уже о начале становления классового общества. Но неужели нечто подобное возможно было в эскимосском обществе, которое жило исключительно морской охотой и собирательством?

По данным этнографии считалось, что нет. Казалось несомненным — морские охотники, по крайней мер до появления у них огнестрельное оружия, с трудом обеспечивали себя пищей, нередко оказывались на грани катастрофических голодовок. Ведь именно так — на грани голодной смерти — жили эскимосы, когда их начали изучать этнографы. И считалось поэтому, что так было всегда. Но выяснилось — климат здесь VIII по XIV век был значительно теплее, чем сейчас, и, естественные промысловые условия были гораздо более благоприятны. И именно в это время, как показывают данные археологии, эскимосские поселки становятся значительно большими, чем прежде, особо развитым становится китобойный промысел.

Итак, природные условия VIII—XIV веков позволяли даже на базе охотничьего, чисто присваивающего хозяйства получать солидный прибавочный продукт — основу основ любого усложнения социальной организации. И археологические данные вроде бы показывают, что оно действительно имело место.

Но снова противоречие. Ведь древние эскимосские поселки, даже в самые благоприятные времена, не насчитывали более 100—200 человек: Для возникновения сложной социальной структуры этого мало.

Теоретически подобное противоречие можно снять предположением о том, что существовали какие-то объединения, союзы — военные, охотничьи — между такими небольшими поселками. Как, например, у американских индейцев,.. Но в отличие от индейцев, у которых имелись четко оформленные племена, со своей определенной территорией, с какой-то общеплеменной и даже межплеменной, охватывающей союзы нескольких племен властью в лице вождей, советов старейшин и так далее, у эскимосов само понятие племени выглядело довольно расплывчато, и, уж во всяком случае, никаких общеплеменных или тем более межплеменных органов власти этнографы не увидели.

Не было абсолютно никаких археологических «знаков» существования союзов и в прошлом... До тех пор пока не открылись нам на несколько часов в предотъездный день экспедиции 76-го года костяные столбы на побережье островка Ыттыгран. Но только лишь как «знак», повод для воображения — до следующего полевого сезона, когда экспедиция начала детальное исследование памятника.

Они стояли на протяжении почти полукилометра вдоль берега, поодиночке, группами по два, целыми скоплениями — несколько десятков огромных, больше пяти метров высотой, челюстных костей гренландских китов. На вершинах их видны зарубки и отверстия, очевидно, для привязывания каких-то предметов.

Правда, столбы из китовых челюстей довольно обычны для старых эскимосских селений, так как на них держались и стены землянок, и помосты для хранения байдар, и сушила для мяса, но в этих случаях они высотой не превышают двух метров и нигде не встречаются в таких количествах.

Ыттыгран и лежащий севернее его более крупный остров Аракамчечен отделены от материка нешироким проливом Сенявина. В период, когда через пролив можно перейти по льду, на них пасут свои оленьи стада яннракынотские чукчи. В начале XX века на островах имелось несколько очень небольших, по четыре-пять семей, эскимосских поселков, но в наши дни оба острова необитаемы.

Самое удивительное — крупнейший и дольше всего просуществовавший на этих островах поселок Сикмок (правда, и в нем было не больше 50 человек, и они в 1950 году перебрались на материк) расположен непосредственно рядом с памятником, в каких-нибудь 200 метрах от него, однако ни местные жители, ни команды заходивших сюда катеров на памятник внимания не обращали. С ним не было связано никаких легенд и преданий. Эскимосы, которые вообще очень бережно и почтительно относятся к могилам и остаткам жилищ своих предков, по столбам этого памятника пристреливали винтовки, а матросы катеров чалили на них канаты, отчего несколько столбов было повалено.

В «Китовой аллее» мы насчитали более пятидесяти китовых черепов. Конечно, там, где есть челюсти, почему бы не быть и черепам, тем более что они тоже всегда использовались в строительстве. Но расположены черепа совершенно необычно: аккуратными, попарно выровненными группами по четыре, по два, причем вкопаны в галечный грунт своими узкими, носовыми частями, а широкие и массивные затылочные части высоко поднимались над землей. При этом примечательно и то обстоятельство, что эти челюсти и черепа (напомним, не менее как от 50 крупных китов!) были привезены откуда-то издалека. Китов явно били и разделывали не в бухте, так как иначе весь берег был бы забит ребрами и позвонками, как это и бывает всюду, где разделывают китов, а между тем здесь их практически вовсе нет. Кроме того, в черепах тоже просверлены дыры, очевидно, для транспортировки: значит, их везли сюда уже очищенными от мяса, скорее всего, буксируя за байдарой на поплавках.

Задние столбы Китовой аллеи, стоящие самой многочисленной, как бы тесно столпившейся группой, находятся у подножия каменистой сопки. На ее склоне были обнаружены сооружения, не столь бросающиеся в глаза, но не менее любопытные.

Прежде всего, оказалось, что весь склон, по существу, одна огромная кладовая мяса. Мясные ямы для хранения запасов продовольствия для людей и корма для собак — непременная принадлежность любого эскимосского поселка. Обычно ям в старину бывало примерно столько же, сколько и жилищ, то есть, как правило, не более 10—15. Здесь же, тесно прижавшись одна к другой, находилось около полутораста мясных ям! Поселок, который нуждался бы в таких запасах и был бы в состоянии их сделать, представить просто невозможно. Да здесь и не было в те времена поселка: самые старые землянки в Сиклюке на несколько сот лет моложе Китовой аллеи — это было видно хотя бы из того, что кости из развалин этих землянок выглядели несравненно свежее. Никакого другого поселка поблизости быть не могло, ему и негде было быть: и справа и слева вдоль берега тянутся одни только отвесные скалы.

Но ведь все это — теперь уже с несомненностью — означает, что Китовая аллея действительно неизвестное доселе в эскимосской культуре явление: сооружение, которое не связано ни с каким конкретным поселком и, судя по его масштабам, воздвигнуто совместными усилиями нескольких поселков. Сооружалось оно, несомненно, в культовых целях, как межпоселковое, межродовое, возможно и межплеменное святилище. Обряды, совершающиеся возле таких столбов с отверстиями, в общих чертах известны: сам столб считался вместилищем духа, ему совершали жертвоприношения — куски мяса на деревянных блюдцах. И совершались они еще сравнительно недавно: на другом берегу острова среди руин оплывших землянок древнего поселка и каменных колец, оставшихся от яранг более позднего времени, мы нашли одинокий столб с лежащими у его подножия выбеленными дождями и солнцем блюдами. По наблюдениям этнографов конца XIX — начала XX века, в отверстия таких столбов подвязывались ремни, на которых висели богато изукрашенные изображения культовых птиц и животных. Вполне возможно, что отдельные столбы и группы столбов, разбросанные по Китовой аллее, принадлежат остальным родам или поселкам. Но в самой структуре аллеи как бы записан «социальный код» того межпоселкового объединения, олицетворением которого она являлась.

Среди мясных ям по склону каменной осыпи идет вымощенная камнем довольно гладкая и прямая дорога — само сооружение ее, безусловно, потребовало коллективного труда. Она начинается от центрального густого скопления столбов и кончается у довольно широкой круглой площадки, окруженной кольцом из больших каменных глыб. В одном краю кольца вделан камень ярко-белого цвета, а под ним прослеживается пятно золы от очага. Очевидно, здесь было центральное святилище всего объединения, где отправлялись общие обряды представителями всех входивших в объединение поселков. Если посмотреть на план аллеи, то это святилище находится как бы на вершине пирамиды, и оно действительно является самой высокой точкой всего комплекса. А основание пирамиды — это группы китовых черепов, протянувшихся вдоль линии берега: таких групп, достаточно стандартных, как бы повторяющих друг друга, около 15. Наверно, они и представляют те полтора десятка поселков, которые входили в местный племенной союз. Более того, возможно, что этот союз был открыт для присоединения к нему в будущем и других поселков.

И теперь ту картину, что рисовалась в нашем воображении, мы можем уже назвать не догадкой, а научной реконструкцией.

...Последней прибывает байдара из Киги. В этом году старейшины Киги получили право быть хозяевами общего праздника, они запасли с весенней охоты мясо, построив для него три новые большие ямы. И сейчас они ведут за своей байдарой на поплавках большой китовый череп. В память об этом дне они вкопают его в причальном месте байдары Киги, где уже высится пять таких же черепов, поставленных в прошлые годы.

Будет пир, будут танцы, состязания в ловкости и силе. Пестрыми фигурками из дерева и перьев на поводках из китового уса украсятся столбы. Но среди веселья вожди найдут время поговорить о делах серьезных и совсем невеселых: в последние годы и китов удается добыть все меньше, и все чаще приходится отражать набеги сивуканцев, племени некогда дружественного, а сейчас в скудеющем добычей море ставшего враждебным... А самые старые и опытные, может быть, чувствуют уже наступление и таких времен, когда распадется островной союз, некому будет закладывать мясо в хранилища на Сиклюке; и обряды, и смысл святилища, и само его имя будут забыты...

С тех пор прошло более полутысячи лет, но столбы-вехи, указывающие путь к Китовой аллее, по-прежнему высятся на мысах Аракамчечена. Кое-где рядом с ними встали автоматические ацетиленовые маяки, по которым современные моряки держат курс уже в другие места и совсем с другими целями. Но кости Китовой аллеи не могут оставить нас равнодушными. Они говорят о сложной и богатой истории каждого, даже самого далекого уголка нашей Родины, они говорят о действии всеобщих исторических закономерностей, проявляющихся на любой почве, как только производительные силы общества достигают определенного уровня.

С. Арутюнов, доктор исторических наук;

И. Крупник, М. Членов, кандидаты исторических наук

«Конь — моя забава молодецкая»

Летом прошлого года сотрудники Историко-художественного музея-заповедника в Загорске и Музея игрушки, обследуя дома, предназначенные на снос, обнаружили гипсовые заготовки для игрушек. Найдены эти формы были случайно и в самом подходящем для открытия месте — на чердаке. О них специалистам по игрушке было ранее известно все, кроме одной «мелочи»: их реального существования. Среди обнаруженных заготовок большинство оказалось формами для лошадок, которые когда-то делали из папье-маше мастера Сергиева посада.

Безусловно, это не «находка века». Игрушка — вещь настолько обыденно-привычная, что понятие сенсации к ней вряд ли подходит. Но она всегда вызывает детское и бескорыстное любопытство: как и из чего сделана? Безобидная жажда оторвать лошадке мочальный хвост и засунуть нос в образовавшееся отверстие не проходит бесследно. В зрелом возрасте многих людей, не говоря уже о специалистах, начинает интересовать — откуда появилась на свет одна из самых популярных игрушек детей многих поколений? Русская литература второй половины XIX — начала XX века полна упоминаний об этом прирученном «существе». Именно «существе», потому что человеческой памяти свойственно одушевлять любимое. А эту игрушку любили все.

Она производится и сейчас, но, конечно, другими, более совершенными средствами. В формах, найденных в Загорске, в первую очередь ощущается прикосновение человеческих рук. Формы небольшие, сероватые, с нечетким силуэтом, с углублениями разной величины... Из этих углублений затем появлялись кони... Когда мы выставили формы на солнце, они внезапно заполнились жизнью: светлое мерцающее пятно гипса растворялось на наших глазах в полутенях зыбких, словно удаляющихся коней. Коней-марев, коней-намеков... Мы знали, что это был намек на сотворение игрушки, и знали, как создавалась игрушка. Но ощущение причастности к первоосновам творчества не проходило. Тень, легшая в глубину гипса, была тенью наскальных фресок и тенью Сивки-бурки, всемогущего уродца.

Мы рассматриваем находки, понимая, что они — исток и завершение одновременно. Исток облика, по-своему совершенного, памятного для нас всех, в который годы не принесли изменений. И в то же время гипсовые формы были своеобразным итоговым моментом в развитии игрушечного промысла в Сергиевом посаде. Со времени их появления рынок сбыта Сергиевской игрушки необычайно разросся. Партиями привозили перекупщики этот веселый товар на сибирские ярмарки, семиреченские базары, рынки Закавказья. Сергиевские лошадки были поистине народной игрушкой. Они стояли и в крестьянских избах, и в городских квартирах, крутились в разноцветных каруселях. Именно благодаря изобретению гипсовых форм, сделавших это производство массовым, сохранялась веками добрая память о них.

Приходили мы к потомственным игрушечникам, спрашивали их о технике изготовления гипсовых форм, пытались узнать имена изобретателей. Принимали нас радушно, но схема ответов на вопросы была примерно одинаковой: «Я-то помню мало, а вот отец (или дядя, или старший брат) — они знали...» Сведения доставались нам отрывочные, неполные. Чуть больше было в книгах, вышедших в двадцатые годы. Но — самое главное — теперь существовали гипсовые формы, настоящие, старые, конца XIX — начала XX века, собратья тех, первых, что послужили причиной своеобразного «промышленного переворота» в производстве сергиевской игрушки.

Производство лепных игрушек началось в Сергиеве еще в начале XIX века. Сначала слои бумаги наклеивались вокруг деревянных «болвашек», затем разрезались, снимались и вновь склеивались половинками. «Болвашки» делали настоящие мастера, они хранятся теперь в музеях Загорска, Москвы, Ленинграда, Но потребности рынка все росли, и заказы буквально сыпались на хозяев мастерских. В 60-е годы прошлого века в Сергиевом посаде появляются гипсовые формы. Сразу резка возрастает количество и, как сейчас бы сказали, ассортимент изделий местных игрушечников. Одних лошадок производилось двадцать семь видов! Именно тогда начался триумфальный бег игрушечных скакунов по просторам России.

За внешней простотой найденных в Загорске гипсовых слепков память о нелегкой работе мастера. Эти формы покрывались изнутри лаком, в них заталкивали куски оберточной бумаги, которую предварительно сушили после кипячения, промазывали клейстером и рвали на кусочки. Края одного куска бумаги должны были выходить за края другого, а концы высовываться за границы формы. И так слой за слоем от шести до десяти слоев, чтобы потом за высовывающиеся «хвостики» вытащить готовую массу, обсушить, обрезать бумажные лоскутья, склеить две половинки, прошпаклевать, пролевкасить, раскрасить «шахматами» поверх меловой грунтовки, а то еще и покрыть лаком.

Совершенно понятно, что находки, которые мы извлекли с чердака, никогда не рассматривались как самостоятельные произведения искусства. В своем первоначальном значении эти гипсовые формы — только техническое подспорье при создании игрушки. Но возможны случаи, когда «голое ремесло», лишенное своей привычной рабочей атмосферы, теряет функциональную основу. Время отдаляет формы от мастерских и рабочих, от денег и заказов. Время придает гипсу благородную отчужденность памятника. Время изменяет наше восприятие.

Загорские слепки принадлежат к тому же промежуточному — между ремеслом и искусством — жанру, что и деревянные «болвашки». Но качество исполнения ставит найденные формы на совершенно особый уровень. В силуэтах коней почти нет обобщенного примитивизма лошадок нашего века, и даже трудно представить, что они тесно взаимосвязаны. Их примитивность более первична, она восходит к какому-то начальному, языческому образу, а добротная реальность папье-маше целиком связана с концом XIX века, особенностями производства и потребления.

Загорские формы говорят об устойчивости и избирательности народной памяти; они еще одно свидетельство того, как много значил и, пожалуй, даже значит для человека Евразии один из самых древних образов мирового искусства — образ коня. Оценить значение загорских гипсовых слепков невозможно, не обращаясь к той роли, которая отводится коню в фольклоре, архитектуре, даже в современном профессиональном творчестве.

Многократно замечено, что игрушка, как никакой другой вид народного творчества, требует комплексного изучения. Ею занимаются педагоги, искусствоведы, историки, археологи, этнографы, психологи... Изучать ее стоит: и кукол, обретающих в свадебных обрядах облик невесты; и загадочные многоголосые существа, затаившие в себе образы древних мифов; и, конечно же, лошадок из папье-маше... Никакая, даже самая трудоемкая, работа не в состоянии лишить чудесного коня его волшебства, и любое открытие — все-таки открытие, даже если оно относится к такой привычной вещи, как игрушечная лошадка.

И. Клемент, научный сотрудник Музея игрушки в Загорске

Ваш знакомый незнакомец

Древним не откажешь в развитом воображении. В самом деле, углядеть в созвездиях, представляющих очертания ковшов с ручкой, облики Большой и Малой Медведиц — такое требует немалой игры ума. Нечто подобное произошло и с семейством беличьих, коих греки окрестили «скиуридами»: от слов «скиа» — тень и «аура» — хвост. Заметив, что белка часто поднимает хвост над головой, греки сочли, что он служит зверьку зонтиком.

В описаниях природоведов беличий хвост фигурирует не однажды. Так, рассказывается, что, желая пересечь водную преграду, белка находит у берега подходящую дощечку, вспрыгивает на нее и распускает хвост по ветру как парус. Это, правда, не позволяет ей совершать лихие маневры на водной глади, но, кто знает, возможно, именно благодаря незаурядному хвосту белки сумели заселить значительную часть суши. Они не встречаются только в Австралии, на Новой Гвинее и островах Океании.

Подобно тому как носорога отличает рог, а слона — хобот, белку делает белкой хвост. Не будь этого пушистого приложения, белка была бы обычным грызуном, к отряду которых она и принадлежит. А за грызунами закрепилась не самая лестная репутация. Хвост же придает ей шарм и очарование в глазах людей (быть может, у нас это идет от атавистической грусти по утерянному на ступенях эволюции своему хвосту?..)

Нарисовать портрет нашего героя не так-то просто: какой из пятидесяти видов белок выбрать? Остановимся поэтому на знакомой всем белке обыкновенной «сциуриус вульгарис». Анкетные данные: прелестный зверек, тело длиной 25 сантиметров, вес — 250 граммов, большие усы, кисточки на ушах. Водится по всей Европе и Азии. В Сибири и в Новом Свете тот же зверек принимает окраску от серой до густо-черной, а в Индии можно встретить разноцветную белку с оранжевыми полосами на пепельной спинке.

Существование зверьков неотделимо от деревьев. Лес их стихия, как вода — для рыб, а воздух — для птиц. Нет деревьев — нет сциуриус вульгарис. Дерево — это одновременно кладовая, жилище и убежище, и белка прекрасно приспособилась к жизни на нем. Акробат высшего разряда, зверек поднимается по стволу стремительными и длинными прыжками, это похоже на скольжение лыжника. Белка носится и по самым тонким ветвям, цепляясь за них коготками и обхватывая их отдельно отстоящим пальцем. Тут-то и подключается к делу хвост — но не как зонтик или мачта, а как балансир, с помощью которого белка удерживает равновесие на самой шаткой и пружинистой опоре. Зверек способен прыгать на пять метров в длину, что, согласитесь, неплохой результат: для человека это равнялось бы прыжку на... тридцать пять метров! Если возникает преграда большей протяженности, белка спрыгивает наземь, развернув хвост как парашют.

Достанется ли на орехи?

В наших широтах белки — вроде обезьян в джунглях. Наблюдать за ними очень непросто, ибо зверек предпочитает оставаться в тени. Вся его жизнь — как игра в прятки. Но то, что мы принимаем за веселую кутерьму, чаще всего в действительности означает бегство от смертельной опасности.

На земле белку подстерегает лиса. В воздухе ждут момента, чтобы спикировать на лакомого зверька, хищные птицы, но злейший враг ее это куница. Она карабкается по стволу с такой же быстротой, как белка, пролезает в укрытия и норы, где наш герой рассчитывает отсидеться.

Как же избавиться от напасти? Белка взлетает на верхушку дерева, спрыгивает наземь, снова взлетает вверх. Куница не отстает, норовя вцепиться в шею... Да, есть моменты, когда быть белкой невесело.

Тем не менее жизнерадостный характер берет верх, и в отсутствие опасностей белка охотно проявляет его. В тех местах, где он находится под охраной, зверек быстро привыкает к человеку и берет пищу из рук. Посетитель Центрального парка Нью-Йорка нередко с удивлением обнаруживает белку, цепляющую мужчин, а теперь и женщин за брючину. Это означает: «А ты принес орешки?»

Прелестная картинка. Но есть и оборотная сторона медали. Английские газеты сообщили, что белка напала на миссис Хатчинсон, жительницу городка Истборн, когда та стирала белье у себя в садике. Искусанной жертве пришлось делать уколы противостолбнячной сыворотки. Аналогичные случаи имели место там же, в Англии (в Вулверхемптоне), в декабре 1970 года.

Чем были вызваны вспышки ярости у безобидного зверька? Специалисты полагают, что речь идет об извращении поведения дикого животного. Привыкнув получать пищу от человека, британские белки сочли данную привилегию за свое законное право. Когда же их перестали подкармливать из рук, они перешли к агрессии (типично английское рассуждение, не правда ли?).

По счастью, подобные прецеденты, достойные газетной хроники, довольно редки. В целом белка относится к человеку весьма почтительно.

Но среди людей находятся некоторые, что смотрят на белку косо. Этот зверь объедает почки деревьев, почитает за лакомство шишки сосен и елей, обдирает кору и высасывает весенний сок, — утверждают они и зачисляют белку в категорию «вредных животных». В немалом числе стран охота на белок не только разрешена, но и поощряется.

Не будем преувеличивать, возражают защитники, — белка не такое уж бедствие для природы. Во времена Цезаря европейские леса казались непроходимыми джунглями, а белка уже давно обитала в них. И, честное слово, не ее вина, что леса с тех пор поредели. А в амазонской сельве белок и сейчас полным-полно, но их присутствие не наносит никакого ощутимого ущерба.

Электронный мозг с короткой памятью

Хулители белок адресуют им еще один упрек, весьма действующий на чувствительные души: этот зверек разоряет птичьи гнезда, выпивает яйца, пожирает птенцов и даже их родителей, буде они подходящего размера! Увы, это правда. Но подобные пиршества не входят в ее постоянные привычки. Это случайное меню, к которому она прибегает вынужденно — обычно по весне, когда кладовые оскудевают, а природа еще только отряхивается от зимнего оцепенения.

Обычную диету белки составляют плоды в скорлупе, желуди, шишки и прочие твёрдые продукты, на которых грызун может обточить свои длинные резцы. Белка собирает также грибы, сушит их на сучках и припрятывает до зимы. Кстати, именно манера есть снискала ей умильные улыбки поклонников. Присев и распушив хвост, белка хватает «ручками» орех и мгновенно производит сложную математическую операцию: сравнив вес предмета с объемом, она делает заключение о его содержимом. Белка ни за что не станет разгрызать пустой орех или увядший желудь: ее компьютер действует безошибочно!

Белка обыкновенная не укладывается на зимнюю спячку: сказывается будоражный характер персонажа. В отличие от своего кузена — сурка, она так и не освоила образ жизни в замедленном темпе, позволяющий зимовать на голодный желудок. В преддверии «времени тощих коров» белке приходится наполнять кладовые, которые она оборудует в дуплах деревьев или в норах. Зверек устраивает, как правило, несколько тайников. Но, учреждая склады, она выполняет инстинктивную программу, а не продуманный акт. Память у белки короткая, и свои тайники она частенько забывает. Посреди зимы — голод не тетка — она начинает лихорадочно искать их. Случается, благодаря острому обонянию ей удается унюхать вожделенный запах грибов и орехов сквозь снежный покров. Но далеко не всегда. В этом кроется разгадка того, почему среди лугов вдруг вырастают робкие прутики разношерстных деревьев — они были «посеяны» забывчивой белкой.

Помимо зимних запасов, белка хранит кое-какие продукты при себе — в гнезде. Да, гнездо у нее не одно. Если бы в животном мире существовало налоговое обложение, белке пришлось бы платить за наличие второго и третьего адресов. Но и этого нашему герою мало: у него бывает по четыре, а то и пять жилищ. Правда, наиболее тщательно белка благоустраивает лишь главное гнездо: собирает его из соломинок, коры, листьев, выкладывает изнутри мхом. С остальными она столько не возится, а попросту реквизирует брошенное сорочье гнездо и наведывается туда время от времени в ожидании, когда оно понадобится для отпрысков.

Семейный быт

Бывает период, когда белки, никогда не видевшие человека и не рассчитывающие на дотацию с его стороны, становятся агрессивными. Нетрудно догадаться, что речь идет о брачной поре. В январе — феврале можно видеть добрую дюжину рыцарей, сцепившихся в драке ради прекрасных глаз одной красавицы. Бой идет по всем законам вестерна: шуму и визгу более чем достаточно. Это скорее похоже на кучу малу, чем на дуэль. Объект соперничества без особого возбуждения следит за исходом схватки, спокойно грызя орешек, как жуют резинку в кино. Когда шум утихает, она столь же безмятежно дает себя умыкнуть победителю, едва держащемуся на ногах после всех испытаний.

Беличья семья имеет раздельные спальни. Галантный супруг оставляет супруге главное гнездо со всеми удобствами, а сам отправляется в менее комфортабельное жилье. Четыре-пять недель спустя мадам начинает вдруг вырывать из себя клочки шерсти, которые она выкладывает поверх мха для большей мягкости. Это недвусмысленный признак того, что надежды сбылись и вскоре обретут зримые очертания.

Пять-шесть крохотных созданьиц, голых и слепых, копошатся на подстилке. В это время они никак не напоминают виртуозов лазания по деревьям. Белка являет образец материнских забот: она кормит потомство молоком, денно и нощно охраняет его. На двадцатый день бельчата открывают глаза. К пяти неделям их шерстка уже вполне похожа на мех. Белка вырисовывается во всей красе.

Первые два месяца детеныши смирно сидят в гнезде, не отваживаясь вылезать. Они отчаянно боятся свалиться вниз — страх, скажем прямо, не напрасный. После десятой недели мать прекращает кормление и предлагает им опробовать зубки на первом орехе. Сама же мадам приступает к заботам о новом увеличении семейства. Сеанс вырывания шерсти повторяется наново, и через положенный срок у бельчат появляются крохотные братья и сестры. Вскоре оба выводка смешиваются, и шустрое потомство, насчитывающее двенадцать-пятнадцать особей, носится по веткам.

Семейная идиллия, однако, длится недолго; в один прекрасный день каждый уходит своим путем: белка по характеру — индивидуалист. Правда, до того, как произойдет расставание, вся компания может эмигрировать: страсть к путешествиям у беличьих в крови. А побудительной причиной бывал неурожай или демографический взрыв.

Когда факт перенаселенности становился для белки очевидным, зверьки сбивались в огромную орду и пускались в странствие, опустошая все на своем пути, подобно стаям саранчи. За ними тянулся кортеж из волков и лисиц, по пятам гнались куницы, с воздуха колонну патрулировали орлы и коршуны. Мужчины, женщины и дети пытались истребить зверьков всеми доступными средствами. Тщетно! Их ряды почти не таяли. Лишь затяжной голод, массовая гибель во время переправы через реку или природные катастрофы могли как-то справиться с этими чемпионами рождаемости.

В давние времена американская черная белка была абсолютным чемпионом по миграции. Она побивала все рекорды численного прироста, и, соответственно, возрастал наносимый ею ущерб. В 1949 году белка разорила плантации виргинской кукурузы, и власти объявили ее вне закона, предложив по 3 пенса за голову убитого зверька. Тотчас охотники за тремя пенсами рассыпались по холмам и долинам Виргинии. За год казна оплатила 1 300 000 убитых белок. Но следующей весной их место заняли другие...

Воздушная акробатика и подземные работы

Врожденная шустрость достигает апогея у белок-летяг. Вопреки бытующим представлениям этот зверек не такая уж редкость: существует не менее двенадцати родов летяг из семейства беличьих (1 В этой главе разговор идет о семействе беличьих вообще, куда входят и летяги, и бурундуки, и луговые собаки... Рассказывать о белке «вульгарис» и не упомянуть о ее ближайших родственниках просто невозможно. (Примеч. ред.)). Скажем, один род птеромисов делится, в свою очередь, на шестнадцать видов, самый знаменитый из которых — тагуан из Юго-Восточной Азии. Это мастодонт беличьего мира: его длина 1,25 метра от кончика хвоста до кончика носа. Вряд ли прохожий испытывает удовольствие, когда такой зверек прыгает ему на плечи.

Строго говоря, летающая белка не летает подобно летучей мыши. Она — специалист по планирующему полету. Кожа на ее боках растягивается в виде шерстистой мембраны, соединяющей передние лапы с задними, так что все тело превращается в «летающее крыло». Хвост выполняет функцию руля высоты и дает «ресурс» лета при приземлении. Таким образом, летяга может планировать от одного дерева до другого на 30 метров по наклонной — под углом в 30—50 градусов — траектории и при надобности лавировать между стволами.

Летяги северных районов Европы, Азии и Америки не идут в сравнение со своим собратом — тагуаном. Длиной в несколько сантиметров, весом в 15 граммов, они выглядят малышами даже рядом с белкой обыкновенной. Но зато этот сверхлегкий зверек отличается завидными воздухоплавательными качествами. Утверждают, что он способен пролететь стометровую дистанцию и закладывать по дороге виражи в 90 градусов.

Прямая противоположность асам воздушной акробатики — род беличьих, опровергающих традиции других членов семейства. Эти не только не летают, но вообще пренебрегают деревьями, предпочитая им земную твердь, куда они зарываются для вящей безопасности. Самый знаменитый их представитель — бурундук. Этого зверька кое-где называют «швейцарцем»: его меховая ливрея желтого цвета украшена черными продольными полосами и напоминает мундир швейцарских гвардейцев, которых и сейчас можно видеть у врат Ватикана.

Бурундук в двадцати шести разновидностях представлен по всему северному полушарию. Он отваживается залезать на дерево, только если находит наклонный ствол. Подобная неловкость побудила бурундука обзавестись вместительными защечными мешками. Таким образом, пища у него всегда не то что под рукой или за пазухой, а гораздо ближе. Набив кладовую-передвижку, он торопится в нору. Не менее трех подземных отделений норы служат ему кладовыми, причем в каждом помещается до восьми килограммов съестного! Американский «швейцарец» вообще отказался иметь дело с деревьями и нацелился грабить плантации и шарить по амбарам, как вульгарная лесная мышь.

Кстати, это не единственный экземпляр «небеличьего» представителя беличьих, водящийся в Америке. Там бегает еще более странное создание.

Согласитесь, что белка, делающая «гав-гав», роющая норы и строящая подобия городов, не может не вызвать любопытства. Такова луговая собачка, или, как ее еще называют, «тявкающая белка». В циномисе, как по-латыни называется зверек, угадывается весьма отдаленное сходство с огненно-рыжим персонажем наших лесных былей. Это тяжеловатое создание, неспособное ни к лазанью, ни — тем более — к планирующему полету. Кстати, этими видами спорта ему просто негде заниматься, ибо в прериях, где он водится, деревьев нет.

Итак, ввиду отсутствия деревьев, зверек принялся рыть норы. А поскольку под землей не пользуются ни балансиром, ни парашютом, хвост уменьшился до совершенно смехотворных размеров для животного, настаивающего на своей принадлежности к семейству беличьих.

Его нора — это целая разветвленная система, включающая коридор, вестибюль, спальню и туалетную. Камбуза нет: луговая собачка не делает запасов. Она жует траву, поедает злаки, а с наступлением зимы впадает в спячку — как сурок. Землю, вытащенную из внутренних галерей, она выкладывает перед входом наподобие бруствера. Иногда размерами холмик напоминает земляную хижину, где могут обитать до шести жильцов зараз, причем один из них, вытянув нос по ветру, сторожит в позе белки.

Расположенные в пяти-шести метрах друг от друга, эти «дома» соединены тропинками, по которым соседи ходят в гости. Американские индейцы называют системы нор «деревнями». При приближении человека сторож принимается тявкать, оповещая жильцов об опасности. По сигналу тревоги «деревня» вымирает: сторожа скрываются тоже. Но через какое-то время из верхушек домов вновь выглядывают настороженные глазки.

На юге Соединенных Штатов «деревни» луговых собачек соединились между собой так, что, если лететь на самолете над некоторыми районами, можно было бы видеть невообразимое созвездие холмиков — уже не деревни, а целый мегаполис длиной 1600 километров, шириной 400, с населением в 400—500 миллионов особей!

Но одна деталь. Все это было в те времена, когда юг США принадлежал индейцам, а значит, там не летали самолеты. С появлением бледнолицых ситуация изменилась. Белым поселенцам нужен был фураж для скота, таким образом, их интересы столкнулись с интересами луговых собачек. В ход пошли ружья и ловушки, в местах особой концентрации были рассыпаны тонны стрихнина. Луговым собачкам пришлось несладко. К сегодняшнему дню их колонии сохранились лишь в засушливых местах, непригодных для скотоводства. Но и там им грозит гибель — на сей раз от автомобилей. Дело в том, что у «тявкающих белок» проснулась особая любовь к шоссе, куда они выбегают погреться на теплом асфальте с наступлением сумерек.

Мало кто сравнится с белкой очарованием и грациозностью. Именно эти качества побуждают многих делать из них домашнюю забаву. Выражение «как белка в колесе» идет именно от этой страсти к одомашниванию вольнолюбивых созданий: быстро убедившись, что без клетки зверек проникает во все закоулки дома, хозяин заключает его в неволю. А так как белка должна ежедневно совершать свою порцию движений, ей ставят за решетку колесо. Она грызет все, что попадает на зуб — но не от дурного нрава, а просто потому, что быстро отрастающие резцы, если их не стачивать, вскоре достигнут такой длины, что зверек просто не сможет есть.

Не слишком ли жестоко держать белку в клетке? Некоторые считают, что вскоре это будет единственный способ уберечь ее от уничтожения. Даже англичане ополчились на серую белку, завезенную на острова из Америки в 1890 году. Она расплодилась в таком количестве, что угрожает частным лесам. Охотиться на нее непросто. У серой белки такой густой мех, что в нем застревают дробинки.

— Для них требуется волчья картечь! — в отчаянии восклицают английские охотники.

В конечном счете было решено озадачить «беличьей проблемой» ученых, и сейчас от их вердикта зависит дальнейшая судьба этого зверька в Великобритании. Будем надеяться, что хвост послужит ему талисманом от дурного глаза.

Морис Кейн

Перевел с французского В. Тишинский

Рожденная солью Тузла

В Тузле, городе под склонами горы Маевицы в северо-восточной Боснии, мне первым делом показали развалины.

Осевшую поликлинику, покосившийся музей, чьи стены иссечены глубокими трещинами. Кривая и по-восточному узкая улица разрушенных домов...

Полное впечатление того, что город не оправился после массированного налета. Но рядом с разваливающимися остатками турецкого захолустья видишь светлые многоэтажные дома, широкие улицы и площади, украшенные памятниками. И понимаешь: не случайно многолюдье, по делу спешат машины, город жив. А первопричина всего — и этих развалин, и этого нового города — соль.

...Шел под вечер с поля усталый крестьянин, захотелось ему испить холодной водицы из ручья, сбегавшего в долину с окрестных гор. Наклонился он, зачерпнул пригоршню и поперхнулся: вода была соленая-пресоленая. Крестьянин позвал односельчан. Оказалось, что ручей протекал сквозь соляную гору.

Земля в этом горном крае родила бедно, всегда приходилось искать приработка. А лучше, надежнее приработка, чем соль, не найдешь. Всем и всегда она нужна. Люди стали копать соляную гору. Потом возникло поселение.

Так, наверное, все и было. Вот только когда? Пять веков назад, когда турки, завоевав край, назвали городок Тузлой? «Туз» — по-турецки «соль», «Тузла» — что-то вроде «соленый». Но и древние римляне в самом начале нашей эры называли здешнее поселение Салинас. А еще раньше — две с половиной тысячи лет назад — древние греки нарекли речушку, протекающую по городку, Ялой — «соляной рекой». Ясно, что о здешней соли знали давно, но из документов достоверно известно, что соль, добытую в Тузле, выварили и продали в 1548 году. Этот год считается началом здешних соляных разработок. Первые промышленные предприятия по добыче и переработке соли были сооружены в окрестностях Тузлы в конце прошлого века.

От продажи соли возник в Тузле весьма скромный достаток: богатыми горцы не стали, но все-таки малое подспорье к нищему крестьянскому хозяйству позволяло сводить концы с концами. В Боснии говорили, что «Цела Тузла ёдну козу музла», и пословица эта «Вся Тузла одну козу доит» — все-таки оставалась справедливой. Край этот по-прежнему был беден, и только соль позволяла тузлинцам как-то выжить. Еще в начале нашего века соль шла только в пищу — людям и скоту.

Но развитие промышленности позволило взглянуть по-новому на единственное в Югославии тузлинское месторождение каменной соли, несравненное сырье для многих продуктов современной химии. Так, уже в годы социалистического строительства возник комбинат «Сода — соль». Его создали в 1971 году, объединив два предприятия — тузлинское, добывающее и производящее соль, и другое, занимающееся содой, в соседнем городке Лукавец. На комбинате работает больше семи тысяч человек, и в Югославии он входит в число ста крупнейших. О его успехах можно много говорить, но мы ограничимся тем, что скажем: благодаря деятельности комбината город вырос. Появились кварталы современных домов, увеличилось население. Комбинат выпускает разнообразнейшую продукцию.

Так соль, найденная в незапамятные времена, позволившая тузлинцам, «доя единственную козу», выжить в трудных условиях, привела их к процветанию и благосостоянию.

Но не только к нему. Я не случайно начал свой рассказ с покосившихся домов с забитыми окнами и дверьми, с провалов и трещин в земле.

«Соль породила Тузлу, а теперь грозит ее разрушить» — эту фразу я слышал в городе буквально от всех.

Технология добычи соли до крайности проста: в пласты заливают воду, а затем выкачивают и выпаривают раствор. И в результате такой добычи под Тузлой образовался целый лабиринт катакомб и множество соляных озер. В центре города почва начала оседать. На это явление обратили внимание еще в 1914 году, однако поначалу не придали ему значения. Дальше — больше. В 1954 году случился настоящий обвал. Кое-где почва опустилась на целых восемь метров. Стали разрушаться жилые дома. В аварийном состоянии оказались две гостиницы, гимназия, банк, универмаг. Пришлось переселить десять тысяч человек. Ущерб громадный — чуть ли не четыре миллиарда динаров. Проблема оказалась столь серьезной, что ее решением занялись не только городские, но и республиканские власти. В октябре 1975 года в городе состоялся симпозиум «Защита окружающей среды от последствий подземной эксплуатации полезных ископаемых», в котором приняли участие и зарубежные специалисты, в том числе советские, польские, чехословацкие.

В чем заключается выход из положения? Добычу нельзя прекратить, ибо в таком случае пришлось бы ввозить соль из-за рубежа. К тому же многие тысячи людей остались бы без работы. Выход был найден во внедрении метода контролируемой добычи. Этот метод успешно применяют в Румынии и Польше, и советы специалистов из этих стран были приняты в Югославии. При этом методе приходится бурить глубокие скважины, доходящие до нижних пластов. В скважины подается вода, и таким образом образуются колодцы, из которых добывается соль; тут можно контролировать и подачу воды, и откачку соляного раствора. Внедрить этот метод, конечно, сразу нельзя, да он и не дает гарантии, что оседание прекратится. Однако оно будет проходить медленнее и под контролем.

Зона оседания достигла четырехсот шестидесяти гектаров. Естественно, в Тузле не дожидаются наступления бедствия и планомерно сносят один район города за другим, выселяя жителей в новые дома. Этим делом ведает специальное учреждение, вероятно, единственное в мире — Дирекция по вопросам оседания почвы. Ее задача — наблюдать за зонами и интенсивностью оседания, давать распоряжения о сносе домов, расценивать ущерб и обеспечивать его возмещение. Комбинат «Сода — соль» ежегодно выделяет из своего бюджета два миллиарда динаров, по этого мало; ведь речь идет не только о материальном ущербе: в городе но стало многих памятников культуры и истории. Снесены две с половиной тысячи квартир, старое здание гимназии, Дом Югославской Народной Армии, гостиница «Бристоль»... На месте снесенных зданий разбиваются парки, сооружаются спортивные площадки.

Так что же такое соль для Тузлы? Благо или бедствие?

С солью в этом городе связано все. Даже уголь — второе богатство края.

Его обнаружили случайно в конце прошлого века, когда искали новые соляные месторождения. Тогда многие соледобытчики переквалифицировались в шахтеров. Но и уголь не принес в те времена процветания городу и благополучия его жителям. Шахтовладельцы платили горнякам за их тяжелый труд сущие гроши. В 1920 году в городе вспыхнуло восстание горняков. Возглавили его коммунисты: их организация уже год как действовала в Тузле. Восстание было подавлено, но эхо его прокатилось по всей Югославии. В память о нем в городе высится на гранитном постаменте бронзовая фигура углекопа, вскинувшего над головой винтовку.

Снова за оружие горняки взялись в 1941 году, когда почти все мужское население Тузлы ушло в партизаны. Восточная Босния превратилась в оплот повстанческого движения. Осенью 1943 года партизанские отряды заняли Тузлу. Вторично — на этот раз навсегда — Тузлу освободили ровно через год бойцы 3-го корпуса Народно-освободительной армии Югославии, наголову разгромившие державших оборону эсэсовцев.

Тузлинское угольное объединение «Крека-Бановичи» (так назывались две маленькие частные шахты, от которых объединение ведет свою родословную) — крупнейшее в Югославии. Здесь работают пятнадцать тысяч горняков.

Еще не так давно уголь шел в основном на железные дороги и на отопление жилищ. Но паровозы уступили место дизель-электровозам, а в быт все больше входит газ и электричество. И было время, когда экономисты серьезно поговаривали, что добычу угля стоит сократить: куда ему выдержать конкуренцию с нефтью!

Но цены на импортную нефть резко возросли. А уголь по-прежнему остается надежным топливом для электростанций.

...Тузла начинается с массивных сооружений ТЭС. Они поднялись справа от шоссе при въезде в город. Поначалу на ТЭС установили два чехословацких блока по тридцать две тысячи киловатт. На их монтаже и пуске учились тузлинские энергетики. Затем на ТЭС стало поступать советское оборудование для энергоблока мощностью в сто тысяч киловатт: котел поставил Барнаульский завод, а турбину — прославленный Ленинградский Металлический имени XXII съезда КПСС. На стройку приехали советские специалисты.

И в 1972 году дал ток первый на ТЭС агрегат мощностью в двести тысяч киловатт. Затем была пущена четвертая очередь станции. Теперь монтируется еще один энергоблок.

Так появилось важное направление развития Тузлы — производство электроэнергии. Самое современное, самое перспективное.

Город Тузла растет. Сносят развалины, строят новые дома. Рост города порождает и новые проблемы.

Заняты в шахтах и на соледобыче мужчины. Но куда приложить труд женщинам? В старой Боснии, где женщина не смела выйти на улицу без чадры, такого вопроса, естественно, не задавали.

На угольном комбинате возникла идея: создать обувную фабрику. На этой фабрике — ее название «Аида» — работают женщины и те горняки, которые по состоянию здоровья ее могут работать в шахте.

...Все началось с соли. Для добычи ее нужны были только кирки, лопаты да мешки. Все обучение рабочего занимало пять минут: вот твоя лопата, вот здесь копают, а здесь — машалла! — получишь деньги за день работы. На всей добыче соли не было ни одного инженера. Какого, впрочем, инженера! Грамотные были наперечет. А вообще в Тузле восемьдесят процентов населения не умело ни читать, ни писать. Правда, по тогдашним боснийским меркам это было не так уж плохо.

В 1959 году в Тузле открылся технологический факультет Сараевского университета. Однако городу и всему краю нужны были не только инженеры. И в городе один за другим стали создаваться новые факультеты.

А в конце 1976 года в Тузле был основан университет — семнадцатый по счету в Югославии и третий в Социалистической республике Босния и Герцеговина.

Сто лет назад в Лондоне на Международной хозяйственной выставке Босния была представлена вениками, деревянными ложками, сушеными грушами да мешком каменной соли.

Той самой соли, которая создала и разрушила старую Тузлу. Той, с которой началась Тузла новая.

Н. Паклин

Вит Мастерсон. Когда наступает полночь

Письмо пришло в понедельник с утренней почтой.

Джеймс Пенн появился на службе ровно в девять. Насвистывая, он вошел в кабинет. Это был молодой энергичный руководитель тридцати пяти лет, поджарый, загорелый, с коротко остриженными волосами.

Настроение у Пенна было, как всегда, отличное. К его приходу секретарша раздвинула шторы, закрывающие прозрачную наружную стену, и Пенн видел воздушные голубые очертания южнокалифорнийского города, тонущего в весенней солнечной дымке. Если день выдавался по-настоящему погожий, ему удавалось разглядеть даже фешенебельный пригород, где он и Бев выстроили себе дом два года назад, сразу же после того, как его назначили главой Отдела контрактов.

В приподнятом настроении он начал разбирать почту. Взял конверт, лежащий сверху, и вытянул из него листок бумаги. Все сильнее недоумевая, он перечитал письмо, хотя и продолжал улыбаться, как будто ему сообщили шутку, смысл которой ускользал. Текст был коротким. Его не печатали на машинке, не писали от руки. Неровные строчки были оттиснуты штемпельной краской прописными буквами — явно литерами из набора игрушечной типографии. Но ничего детского или игрушечного не было в его содержании. Пенн еще раз осмотрел конверт. Проштемпелевано на городской почте в полночь. Он вызвал секретаршу. Она вошла, держа блокнот наготове. Пенн поднял конверт и помахал им.

— Нора, вы ведь вскрывали это письмо. Может быть, ненароком прочли?

— Конечно, нет, мистер Пенн. Что-нибудь не так?

— Ничего, все в порядке, — ответил Пенн, отпуская ее.

Оставшись один, еще раз перечитал письмо, как будто старался накрепко запомнить текст:

«Я знаю, кто ты такой. тебя разыскивают, чтобы убить. если ты мне не заплатишь, я скажу им, где тебя найти. не вздумай соваться в полицию» .

И это все. Ни обращения. Ни подписи.

Всего пять минут назад за столом сидел самоуверенный молодой чиновник, гордящийся собой и своим умением вести дела. Но вот невесть откуда появилась угроза, и он почувствовал, что благополучный мир, созданный им, готов рухнуть.

Джеймс оглядел кабинет, потом посмотрел через окно на город. Там ничего не изменилось, и он сам был тот же, но на столе перед ним лежало письмо, и он знал, что в нем угроза.

«...Кто ты такой. тебя разыскивают, чтобы убить...» Как завороженный глядя на эти строки, Пенн потянулся за телефонной трубкой.

— Ты одна, Бев? — голос Пенна звучал сдержанно.

— Одна. Если бы мне пришлось принимать гостей в такой ранний час, я очень скоро попросила бы у тебя увольнения, — улыбнулась Бев.

Бев хотела его рассмешить. Безрезультатно.

— Джим, у тебя неприятности?

— Нет, все прекрасно. Хотя... есть кое-что забавное. Я тут получил письмо... Слушай.

Он прочел. Бев от изумления полминуты молчала.

— Бог мой, что же это такое?

— Сам не понимаю.

— Но кто мог сочинить такую глупость?

— Не представляю. — Бев услышала невеселый смех мужа. — Возможно, это один из признаков, что мы начинаем кое-что значить в этом мире. Раньше я думал, что только кинозвезды и президенты получают идиотские письма. Может быть, мне следует считать себя польщенным.

— А ты уверен, что никто из твоих коллег не мог так подшутить?

— Что у них на уме, сам черт не разберет. Но твердо знаю — никаких мрачных тайн в моем прошлом нет!

— Ну, конечно, — пробормотала Бев и нахмурилась. Промелькнула мысль: она познакомилась с Джимом всего пять лет назад, после его приезда с Востока. «Ну и чушь лезет мне в голову!» — она решительно покачала головой. — И само собой, я уверена, что у меня за спиной ты не закрутил романа с какой-нибудь красоткой. И все же, что ты думаешь делать?

— Передам письмо в полицию. Это по их части. Я подумал — надо, чтобы ты знала. Но прошу, пойми — переживать не из-за чего.

— Ты правильно поступаешь, Джим, — пробормотала Бев. — Только сразу же звони мне.

Отыскав по справочнику номер телефона полицейского участка, Джим какое-то время продолжал созерцать последнюю фразу письма: «...Не вздумай соваться в полицию ».

Он глубоко вздохнул и снял телефонную трубку. Гудка не последовало. Нахмурясь, он ударил по рычагу. Мертвое молчание.

«Всего минуту назад работал», — подумал Пенн и наклонился над столом, чтобы по селектору вызвать секретаршу. Но раздался осторожный стук в дверь, и на пороге появилась Нора.

— Мистер Коновер просит вас немедленно подняться к нему.

— А он не сообщил, зачем я ему понадобился?

— Мистер Коновер просил, чтобы вы захватили с собой письмо. Он сказал, что вы знаете, о каком письме идет речь.

— Ах, вот оно что, — мрачно отозвался Пенн. — Во всяком случае, догадываюсь.

— Передайте в отдел кадров — пусть откопают личное дело мистера Пенна и принесут мне.

Мистер Коновер отпустил кнопку селектора и откинулся на спинку кресла, похожего на трон, — привычная тонкая улыбка светилась на его губах.

Коновер был вице-президентом фирмы «Вулкан», в его обязанности входило обеспечивать бесперебойное функционирование сложнейших систем авиационного завода. Только вопросы, имеющие политическую окраску, отправлялись на верхний этаж, где решались самим Стариком. И когда секретарша доложила, что пришел мистер Пенн, Коновер встретил его у дверей теплым рукопожатием.

— Присаживайтесь, Джим. Письмо с вами?

— Со мной, — раздраженно ответил Пенн. — Но я хотел бы узнать...

— Одну минуту, — прервал его Коновер. — Сначала я должен прочитать письмо. — Он взял конверт из рук Пенна и, усевшись за стол, добавил: — Полагаю, что предотвратил неправильный шаг, который вы чуть было не сделали.

Пенн, не шевелясь, сидел на стуле лицом к Коноверу и молчал.

— Гм, — пробормотал тот, закончив с письмом. — Довольно необычно, не правда ли? Но что же за этим кроется?

— Мистер Коновер, может быть, сначала вы согласитесь объяснить мне, как вы о нем узнали?

— Говоря по правде, помог случай, я бы сказал — счастливый случай. Думаю, для вас не секрет, что фирмой проводятся меры по обеспечению секретности, и одна из таких мер — подключение подслушивающих устройств к телефонам руководящего персонала. Сегодня как раз прослушивался ваш аппарат.

— Но если вы не доверяете тем, кто работает у вас...

— У нас работают свыше тридцати тысяч людей обоего пола. Знать каждого мы просто не в состоянии. Это неизбежная расплата за широкий размах. Поэтому не думайте, что мы имеем что-нибудь лично против вас, Джим. — Тонкая улыбка Коновера превратилась в широкую. — Ну а теперь ваша очередь бить по мячу. Так что же кроется за всем этим?

— Не имею ни малейшего понятия, — ответил Пенн, не дрогнув под пристальным взглядом Коновера. — Последние полчаса я только тем и занимался, что ломал голову. Я не сделал ничего противозаконного и, уж конечно, ничего такого, за что меня хотели бы убить.

— Вы так уверены?

— А как же еще? — нахмурился Пенн. — А вот вы ставите вопрос так, будто допускаете, что письмо содержит хотя бы крупицу правды.

— Я ничего не допускаю. Я лишь пекусь об интересах фирмы.

— Мне не совсем ясно, что общего между письмом и фирмой. Письмо — мое частное дело.

— Джим, вы один из руководителей «Вулкана». Если будете опорочены вы — как бы обвинения ни были смехотворны, — будет опорочен и «Вулкан». Ну посудите сами. Вы ведь в состоянии оценить деликатное положение, в котором мы все находимся. Нам предстоит заключение контракта с военно-воздушными силами, и это заключение висит на волоске. Кому же, как не вам, знать об этом, вы ведь заведующий Отдела контрактов. Любой намек, тень скандала, и все летит к черту, а если вдруг выяснится, что кто-то из руководящего состава «Вулкана» замешан в истории, связанной с шантажом... — Коновер с преувеличенным отчаянием покачал головой.

— Я не считаю, что в чем-либо замешан, — твердо заявил Пенн. — Раз я обращаюсь в полицию, этого достаточно, чтобы понять — мне скрывать нечего.

— Вполне с вами согласен, — поддержал Коновер. — Но не мешает вспомнить, что произошло полторы недели назад с нашими коллегами из авиационного завода «Бриско», которые тоже были ни к чему не причастны. Однако до сих пор их именами пестрят все газеты. Отправной пункт моих действий: предотвратить огласку в печати. Теперь вы понимаете, почему я вынужден был отключить вас, прежде чем вы дозвонились в полицию. — Он изучающе посмотрел на Пенна. — Догадываюсь, что вы считаете мой поступок несколько своевольным.

— Признаюсь, слегка удивился.

— Видите ли, у меня было такое чувство, что самое разумное — не давать делу официального хода, особенно если оно выеденного яйца не стоит. Однако я не собираюсь разыгрывать партию в одиночку. Предположим, что сегодня днем соберутся руководители нашего предприятия и совместно обмозгуют, что и как. Старику пока ничего сообщать не будем: Ваше мнение, Джим?

— Согласен. — Он знал, что возражать бесполезно.

— Отлично. — Коновер встал, показывая, что обсуждение закончено. — А пока никому ни слова. — И, почувствовав, что Джим хочет возразить, добавил: — Хорошо вас понимаю. Но у людей, занимающих ответственные посты, есть свои неудобства. Даже личная жизнь не принадлежит нам.

— Да, сэр.

— Ну а сейчас я думаю заняться вот этим — Коновер похлопал по конверту. — Если вы, конечно, не возражаете.

— Нет, сэр, — деревянным тоном подтвердил Джим.

Коновер проводил его до дверей и смотрел, как он удаляется по коридору.

«Красивый парень, — подумал Коновер, заприметив, каким взглядом секретарша окинула широкоплечего Джима. — Мужественный, даже чересчур, и вид какой-то бесшабашный, что так нравится женщинам. Хотел бы я знать, откуда у него на левой скуле два небольших шрама».

Коновер протянул руку. Секретарша подала ему папку в твердом переплете.

— Досье мистера Пенна, сэр.

— Хорошо, а теперь звоните в Отдел безопасности и передайте, чтобы мистер Шоли немедленно зашел ко мне. И сразу же начинайте оповещать заведующих отделами, что в три часа я жду их у себя в кабинете.

Секретарша вышла. Коновер снял трубку и, набрав номер самого крупного в городе банка, попросил соединить его с президентом.

— Дейв? Говорит Эрни Коновер. По моим сведениям, у одного из наших руководящих работников счет в вашем банке. Его имя Джеймс Пенн. Я хотел бы знать размер вклада, и, что более важно, поставьте меня в известность, если в ближайшее время им будут сняты значительные суммы. Само собой, все останется между нами. Сделаете? Великолепно! — И Коновер удовлетворенно положил трубку, раскрыл папку в твердом переплете и погрузился в чтение.

Шоли руководил заводской службой безопасности. Этот отдел был, по существу, частной полицией «Вулкана». Неряшливо одетый, с нескладным длинным телом, он сидел, ссутулившись в кресле, напротив Коновера и читал анонимное письмо, иронически ухмыляясь.

— О"кэй! Чем могу быть полезен?

— Я прошу вас расследовать для меня это дело. Начнем с письма.

— Тут особенно не разбежишься: бумага самая обычная для машинописи, конверт тоже обычный. Текст отпечатан литерами игрушечного набора — это проще, чем вырезать слова из газет, да к тому же легче спрятать концы в воду. Но так или иначе пусть конвертом займутся в лаборатории.

— Теперь другая сторона вопроса — Джеймс Пенн. В самом деле, насколько хорошо мы знаем этого человека?

— Уж во всяком случае, лучше, чем собственная жена, — хмыкнул Шоли. — Наше досье, мистер Коновер, содержит исчерпывающую информацию. Сведения об интересующем вас человеке я собирал сам.

— Жена знает Пенна всего пять лет. Нас же интересует вся его жизнь, с самого начала.

— Пожалуйста. — Шоли раскрыл папку и начал читать вслух: — «Джеймс Пенн. Родился в Чикаго, штат Иллинойс. Родители скончались. Посещал начальную и среднюю школы в Чикаго. Окончил Иллинойский университет. Имеет степень бакалавра административного управления. Три года служил в военно-воздушных силах, уволен в запас в чине лейтенанта. Работал в компании «Бендикс» специалистом по правительственным договорам, затем у Макдонела — экспертом по производительности труда. Поселился в Калифорнии пять лет назад...»

— Я и сам умею читать, — раздраженно перебил его Коновер. — Необходимо еще раз перепроверить мельчайшие факты его биографии. По возможности, скрытно. Поскольку заниматься этим придется вам, меня интересует ваше мнение — стоит ли установить наблюдение за Пенном? Негласное, конечно, так, общий надзор, пока не выясним нашу позицию. Надеюсь, мы понимаем друг друга?

— Мне непонятно только одно, — Шоли поднялся, — поручается ли мне очистить Пенна от подозрений или наоборот?

Коновер с достоинством ответил:

— Вы обязаны узнать правду.

— Это значительно затруднит расследование! — иронически заметил Шоли.

Коновер открыл совещание драматическим жестом — высоко подняв утреннюю газету. Один из заголовков на первой странице, набранных крупным шрифтом, гласил: «Расследование убийства профессионального игрока зашло в тупик».

— Вы все следили за этим делом, джентльмены, но я хочу освежить вашу память. Мы имеем дело с трагедией ни в чем не повинного человека, случайно замешанного в эту историю. В третьей колонке вы найдете название авиазавода «Бриско». Почему? Просто потому, что один из директоров этого завода, а именно Вейн Александер, принимал у себя дома некоего мистера Гамила, и в пятницу на прошлой неделе его гость был убит. Итак, «Бриско» оказался для газетчиков козлом отпущения, хотя, конечно, компания не ведет никаких дел с отбросами общества.

— Александер тоже ничего не имеет общего с ними, — возразил Пенн. — Я хорошо знаю его. Большинство здесь присутствующих принадлежит к тому же загородному клубу, что и он. Убитый не был гангстером, просто профессиональным игроком из Невады, где игра считается законным бизнесом. И я случайно знаю, что Александер даже не подозревал, чем занимается его гость. Они обсуждали проблемы, связанные с недвижимым имуществом.

— К сожалению, этот факт не выделяется в статьях каждый день, — отрезал Коновер, отбрасывая газету в сторону. — Моя точка зрения — мы не можем допустить, чтобы подобное произошло с «Вулканом». Имея это в виду, я хочу, чтобы вы все познакомились с письмом, которое Джим получил сегодня утром.

Хотя Джим знал заранее, что так должно было произойти, его охватило острейшее замешательство, когда он увидел, что письмо пошло по кругу. Приоткрывалась частица его личной жизни, и на минуту ему показалось, что он предстал перед чужими людьми почти голым.

Неловкость чувствовали все. Одни, прочитав письмо, с недоуменной улыбкой посматривали на Пенна, другие старательно отводили глаза.

— Разрешите мне сказать, — начал Пенн, и голос его прозвучал громче, чем ему бы хотелось. — Поскольку письмо предано огласке, я должен объясниться. Короче, я не знаю, о чем письмо. Я в таком же полном неведении, как и вы.

Один из заведующих пробормотал:

— Мы знаем, Джим.

— Я переворошил все прошлое, день за днем, пытаясь вспомнить, что же я такое натворил, — Пенн оглядел присутствующих, — и пришел к выводу: нет ничего, абсолютно ничего такого, за что меня хотели бы убить, клянусь.

— Значит, ваш брак счастливее, чем мой, — пошутил Вудро, старший инженер.

Коновер позволил разрядить напряжение только на секунду.

— Я думаю, что выражу мнение всех присутствующих, если скажу, что мы верим вам, Джим, верим на сто процентов. Однако это не решает проблемы. А вопрос следующий: как мы поступим с письмом?

— Полицию поставили в известность?

— Нет, — решительно возразил Коновер. — Джим и я решили, что сообщить в полицию — значит предать это прискорбное происшествие огласке, что не принесет нам ничего хорошего при переговорах с правительством. Конечно, если джентльмены думают по-другому...

Все посмотрели на Пенна. Пенн нерешительно кивнул. Преподнося свое единоличное решение как совместное, Коновер представил вопрос так, что Джим не мог не согласиться или должен был объявить, что вице-президент солгал.

— Я предложил передать расследование этого непонятного случая нашему Отделу безопасности, — сказал Коновер. — Шоли достаточно компетентен в таких вопросах — он бывший офицер полиции, — и в то же время никакого риска. Как вы на это смотрите?

Никто не возражал.

— Благодарю за помощь, господа.

Сгрудившись в лифте, заведующие отделами спустились на свой этаж. Они сразу же рассыпались по кабинетам, и только Вудро задержался, чтобы перекинуться несколькими словами с Пенном.

— Да плюнь ты, не обращай внимания. Какой-то псих пошутил, а ты переживаешь. Только одно для меня загадка: почему ты сразу рассказал обо всем Коноверу?

— Ничего я ему не говорил. Он «нечаянно подслушал», — зло сказал Пенн.

— Вот оно что... — протянул Вудро и быстро оглядел пустой коридор. — В прошлый уик-энд я получил заманчивое предложение от одной фирмы...

— Думаешь согласиться?

— Принимая во внимание некоторые обстоятельства, боюсь, что не рискну дать отрицательный ответ.

Оркестр загородного клуба играл только по уик-эндам, обедали же в клубе каждый день, поэтому к услугам любителей потанцевать был автоматический проигрыватель, стоящий в комнате под названием «Сан-Суси». В этот вечер одной из десяти-одиннадцати пар, танцующих в этой комнате, были Бев и Джим.

— Почему бы тебе не успокоиться? — спросила Бев, когда они вернулись за столик. — А ты все еще ломаешь голову над письмом.

— Да, мне нечего сказать. Было куда проще, если бы мог принаться тебе, что на самом деле я взломщик сейфов или задушил свою первую жену. Но я рассказал тебе все.

— Тогда почему же ты встревожен?

— Видишь ли, чувствую, что сделал неправильный шаг. Мне надо было бы плюнуть на Коновера и передать дело в полицию.

— Так-то оно так, но чем меньше посвященных, тем полезнее фирме, — заметила Бев. — И кроме того, ваш Отдел безопасности занялся письмом. Между прочим, на кого это ты уставился?

Пенн кивком указал на противоположный угол комнаты, где за столиком сидели мужчина и женщина примерно их возраста.

— Это Вейн Александер и его жена. Могу себе представить, как тяжко ему пришлось, если в «Бриско» такие же порядки, как у нас. — Он кисло улыбнулся. — Думаю, мы с ним в одном положении.

— Не совсем, — ответила Бев. — Представь, что убили твоего друга...

— Не друга, а случайного знакомого, — машинально поправил Пенн. — Александер хотел купить часть его ранчо в Неваде.

— Что-то рановато они уходят, — сказала Бев, заметив, что пара в другом конце зала поднялась. Пенн помахал им, но Александер, казалось, не заметил.

— Добрый вечер, мистер и миссис Пенн. — Стройный загорелый мужчина в смокинге стоял перед ними, слегка согнувшись в полупоклоне и сверкая ослепительной улыбкой. — Позвольте заметить, что постепенно вы становитесь самыми преданными членами нашего клуба.

— Привет, Холидэй. — Пенн кивнул. — Тащите-ка сюда стул и выпейте с нами.

— Нет, благодарю вас, — решительно отказался Холидэй. Управляющий клуба, постоянно живущий в этом же здании, он занимал на социальной лестнице ступеньку на полпути между членами клуба и обслуживающим персоналом. Он прилежно исполнял обязанности, и, кроме того, на него всегда можно было рассчитывать, если не хватало партнера для игры в бридж, гольф или теннис.

В эту минуту подошел официант и сообщил, что управляющего просят к телефону. Холидэй откланялся. Бев смотрела ему вслед.

— Интересно все-таки, — протянула она, — почему Холидэй так привлекает всех?

— Потому что у этого парня имеется не только обаяние, но и хорошая голова на плечах. — Пенн резко отодвинул стул. — Ну, идем домой?

Он взял Бев под руку, и тогда она жалобно попросила:

— Джим, пожалуйста, не замыкайся в себе. Я боюсь твоего молчания.

— Мне не дает покоя одна мысль. Помнишь, в письме у меня требуют деньги, но не сказано, сколько, когда и где. Как ты думаешь, о чем это говорит?

— Это значит, что будет второе письмо, — подумав, ответила Бев.

— Верно, — подтвердил Пенн. — Вот о чем я размышлял целый вечер: когда придет письмо номер два.

Клив Холидэй запер дверь кабинета на ключ и только тогда взял трубку.

— Холидэй слушает.

На другом конце провода откликнулся мужской голос:

— Я только что приехал. Когда мы можем встретиться?

— Освобожусь не раньше полуночи, — ответил Холидэй. — Тот, кто вас интересует, находится сейчас в клубе. Я только что говорил с ним. Уверен, он не подозревает, что узнан.

Человек на другом конце провода глухо хохотнул.

— Это не имеет никакого значения. Он бегает от нас уже пять лет. Сейчас его время истекло.

— Смотрите, не наделайте ошибок.

— Я никогда не делаю ошибок, — ответил человек. — Это непозволительная роскошь при моей профессии.

Пока Пенн загонял машину в гараж, Бев пошла к дому, чтобы отпереть его. Пенн как раз опускал дверь гаража, когда услышал, что Бев зовет его. Голос ее звучал так жалобно, что Пенн все бросил и кинулся к ней. И замер в страхе, увидев, что было в руках у жены.

— Конверт подсунули под дверь, — нервно объяснила Бев.

— Давай сюда, — приказал Джим.

Тот же дешевый конверт, та же неряшливая печать, его имя на конверте. Единственное отличие от первого послания — ни марки, ни почтового штемпеля. Доставлено лично. Пенн старательно вглядывался в темную улицу и не видел ничего необычного. Хотя и не мог отделаться от странного чувства, что за ним наблюдают.

— Пойдем в дом, — сказал он.

— Ты собираешься вскрыть письмо? — спросила Бев, глядя, как Джим мечется по комнате, занавешивая окна.

— Конечно, но сначала устроим, чтобы за нами не подглядывали. — Пенн надорвал конверт и вынул листок бумаги.

«Приходи в «штопор» к часу ночи. Без посторонних, если хочешь жить» .

Бев стиснула его ладонь.

— Что это значит?

— Не знаю.

— Но что такое «Штопор»?

— Похоже на название бара.

Пенн кинулся в прихожую, схватил с телефонного стола справочник. Через несколько секунд он уже показывал жене отмеченную строчку...

— Но это на другом конце города!

— Верно. — Пенн посмотрел на часы. — Время у меня еще есть.

— Но ехать опасно.

— Может быть, еще опасней не ехать. — Пенн обнял жену.

— Тогда я еду с тобой.

— Ничего лучше я бы и желать не мог, — медленно проговорил Пенн. — Но видишь ли, в письме сказано, чтобы я явился один.

Без пятнадцати час он был у входа в «Штопор», оказавшийся третьеразрядным баром, который приютился среди невзрачных конторских строений. Тускло освещенный зал был почти пустым. За стойкой на высоких табуретах сидели трое мужчин и одна женщина. Бармен отрешенно полировал стаканы. Джим спросил виски с содой и выбрал столик рядом с проигрывателем. Еле видимый в полумраке, он уставился на входную дверь и стал ждать.

— Ничего не будете записывать? — спросил Холидэй.

— Я запоминаю, — ответил мужчина.

Стул, на котором пристроился Холидэй, был единственным в крошечном номере, поэтому хозяин сидел на кровати, скрестив ноги, как Будда. Правда, у Будды не было усов ниточкой. Приезжий зарегистрировался в отеле под именем Джорджа Б. Турджена, одного из многих имен, которыми пользовался в деловых поездках.

— Расскажите мне о нем все, что знаете.

— Так вот, Райхо сейчас живет под именем Джеймса Пенна. Занимает ответственный пост на заводе «Вулкан», у него красивая жена, коттедж. Ему пришлось основательно потрудиться, чтобы так надежно укрыться.

— Вы же его узнали, — заметил Турджен.

— Не сразу. Я знал Пенна пять лет, с тех пор как стал управляющим клубом. Но мне никогда не приходило в голову, что он не тот, за кого себя выдает. И никогда не думал, что он на самом деле Райхо. Но когда был убит Гамил, я начал кое о чем догадываться. И вот я позвонил моему приятелю в Лас-Вегас и попросил его предупредить тех, кому это интересно. — Холидэй улыбнулся. — Я, знаете ли, убежден, что надо оказывать небольшие услуги, это окупается.

Турджен согласно кивнул головой и подтвердил:

— Мои хозяева и раньше знали, что Райхо здесь. Гамил звонил им в тот день, когда был убит. Но Гамил не назвал имя, под которым скрывается Райхо. Вы значительно упростили мою задачу.

— Но хочу предупредить, — сказал Холидэй, — что Райхо я видел всего разок-другой в Чикаго, и это было давно, восемь лет назад. Я бы не хотел, чтобы вы целиком полагались на меня.

— То есть вы не уверены, что Пенн и Райхо — одно лицо?

— Уверен, но не до конца. Он что-то такое сотворил с внешностью, кажется, слегка изменил прическу. Но я уже говорил вам, что мало его знал.

— Вот почему мы вызвали сюда из Фриско одну дамочку, Айлин Менке. Она очень хорошо знала Райхо. Лучше некуда. — Толстые губы Турджена растянулись в подобие улыбки.

— Она уже здесь?

Турджен вытащил из жилетного кармана часы.

— Самолет приземлился двадцать минут назад. Скоро она будет звонить. Самое время пошевелить мозгами и придумать, как их свести, чтобы она его увидела, а он бы ее не заметил.

— Очень просто. Это я беру на себя.

Зазвонил телефон, и Холидэй вздрогнул от неожиданности. Турджен лениво поднялся с кровати и взял трубку. На другом конце провода говорили беспрерывно, Турджен отделывался междометиями. Когда разговор кончился, он повернулся к Холидэю.

— Звонила Айлин Менке. Она остановилась в отеле «Риджвей» под чужим именем. Готова приступить к работе, как только вы все устроите.

Холидэй встал.

— О"кэй. Сделаю все, что в моих силах. А если она подтвердит, что Пенн — это Райхо, что тогда?

— Сначала я должен хорошенько изучить его жизнь, привычки. Но вообще-то моя специальность — «смерть от несчастного случая».

«В полтретьего звоню в полицию, — подумала Бев, — и все расскажу. Эта неопределенность невыносима».

В эту минуту она услышала, что к дому подъехала машина. Она выбежала и увидела мужа. Вид у него был измученный.

— Ничего не произошло, — сказал он. — Ложная тревога. Я просидел в этом паршивом баре до самого закрытия. Ко мне никто не подошел. И я не увидел ни одного знакомого лица.

— А ты не ошибся? Ведь в письме сказано...

Пенн устало пожал плечами.

— Не исключено, что этого человека что-то вспугнуло. А может быть, за мной просто наблюдали.

— Выпьешь что-нибудь? Ты совсем измотался.

— Ничего сейчас не хочу. Только спать.

Бев тоже падала от усталости, но уснуть не могла и, лежа в постели, размышляла, уставившись в потолок, и лицо ее горело от стыда за собственные мысли. Подозрения, которые она легко разгоняла при дневном свете, ночью, в полумраке спальни, приобретали неоспоримую доказательность. А что если Джим рассказал не всю правду? Что-то слишком уж долго его не было. Не встретил ли он в баре кого-нибудь из его прошлой жизни?

Пенн, лежащий рядом, беспокойно метался во сне...

На следующее утро Пенн раньше, чем обычно, появился в Отделе контрактов, заранее готовый встретить любую неожиданность. К своему удивлению, он обнаружил, что на столе ничего не было. Он позвонил секретарше:

— Разве почта еще не приходила?

— Нет, — ответила Нора, — то есть да. Но ничего важного не было, и я... — Тут она замялась и мгновение спустя уже стояла в дверях кабинета.

Нора закрыла дверь, прислонилась к ней и зарыдала.

— Я не могу пойти на это, — различил Пенн сквозь всхлипы. — Я всегда старалась делать все как можно лучше, но, когда речь идет о том, чтобы шпионить за собственным начальником, мне наплевать, что приказывает мистер Коновер. — Она достала из кармана юбки пачку писем. — Я должна была отнести на просмотр мистеру Коноверу до того, как вы их увидите.

Пенн взял пачку из ее дрожащих рук. Письмо, о котором он думал с таким ужасом, лежало сверху. Опущено в почтовом отделении в центре города, на штемпеле стояло время: один час, двадцать пять минут... Пенн распечатал конверт.

«Я предупреждал — никаких посторонних. Берегись — рискуешь жизнью» .

Нора беспокойно наблюдала за ним.

— Я даже не вскрывала его, мистер Пенн.

Он успокаивающе погладил ее по плечу.

— Спасибо, что все рассказали. Думаю, мне надо самому поговорить с мистером Коновером.

Поднимаясь в лифте на пятый этаж. Пенн подавлял желание добраться до глотки Коновера. Силой ничего не решить. Он мог добиться своего более мягкими способами. Джим вошел к Коноверу, не постучавшись. И в удивлении застыл. Коновер стоял у стола, закрывая крышку небольшой продолговатой коробки. На крышке с надписью «Игрушечная типография» был нарисован мальчик, трудолюбиво печатающий миниатюрную газету

— Ну и напугали вы меня Джим, — сказал Коновер.

— Что ж, это нас как-то сближает. — Пенн медленно подошел к столу. — Интересно, где вы достали эту штуку?

— Отдел безопасности купил. Сравнизали шрифты. Кажется, одинаковые, ко боюсь, нам это ничего не дает. Такие наборы продаются где угодно. Кстати, почему вы так рано? — Коновер спрятал коробку в стол.

Пенн протянул второе анонимное письмо и рассказал подробности, с ним связанные.

— Я от этого вовсе не в восторге, Джим, — недовольно сказал Коновер. — Зачем мы пошли туда, не предупредив нас? Вы поступили опрометчиво.

— Я, пожалуй, соглашусь с вами, но совсем по другой причине. — И Пенн протянул Коноверу третье письмо, полученное только что. — Обратите внимание на время, когда оно отправлено. Тому, кто писал письмо, невозможно было к часу приехать в «Штопор», уехать оттуда, потом отпечатать письмо и успеть опустить его в почтовый ящик в начале второго.

— Да, несколько странно, — согласился Коновер.

— Нет, совсем не странно, если предположить, что истинная цель этих посланий — не шантаж, а запугивание. Знаете ли вы, что это такое: просидеть глухой ночью в незнакомом баре целый час, трястись от страха, ожидая неизвестно чего?

— И все-таки вы не должны были ехать туда! — решительно возразил Коновер. — Вы ставите под удар нечто большее, чем собственное душевное спокойствие.

— Я хочу докопаться до истины. И разве мы все не хотим того же?

— Хотим. Но действовать надо осмотрительно. — Коновер внимательно вглядывался в Пенна. — Почему я раньше не замечал этих шрамов у вас на лице, Джим?

— Получил еще в армии, — коротко пояснил Пенн. — Можете связаться с Вашингтоном. Об этом записано в послужном списке.

— Вряд ли в этом будет нужда, — усмехнулся Коновер. — И не надо быть таким чувствительным, Джим.

— Постараюсь, — сказал Джим и пошел к двери, но, не дойдя до нее, вернулся. — Да, совсем забыл. Я решил повысить жалованье своей секретарше. Она так старательно выполняет обязанности. Вы не поверите, прихожу я сегодня на работу, немного раньше, чем обычно, а она уже разбирает почту.

Коновер довольно долго смотрел на Джима. Потом пробормотал:

— Вполне вас понимаю. Подобную преданность надо вознаграждать.

— Другого я от вас и не ожидал услышать, — дружески улыбнувшись, ответил Пенн.

Одержав маленькую победу над Коновером, Джим почувствовал себя увереннее. Он с головой ушел в работу. Но когда зазвонил телефон, страх вернулся к нему. Он снял трубку и облегченно вздохнул, услышав голос Клива Холидэя:

— Мистер Пенн, меня беспокоит состояние нашего поля для игры в гольф, а именно — четырнадцатая площадка.

— Что там такое? — немедленно отозвался Джим.

— Кажется, ее надо заново обложить дерном. Приближается соревнование, и вы назначены главным судьей. Полагаю, что надо осмотреть поле заранее.

— Ну что ж, хорошо. Я смогу выбраться в обеденный перерыв. В час вас устроит?

— Вполне, — сказал Холидэй и добавил: — Позвольте дать вам совет: оставьте машину на углу бульвара Роз и пройдите прямо по полю к четырнадцатой площадке. Так ближе.

— Отлично. Встретимся в час.

Пенн осмотрел четырнадцатую площадку и вернулся к машине, оставленной на улице. Сердитый гудок автомобиля заставил его резко повернуться. За рулем сидела Бев. Пенн побежал к ней, радостно улыбаясь.

— Привет, дорогая, — сказал он, распахивая дверцу. — Вот так сюрприз.

Она улыбнулась в ответ, но несколько напряженно.

— Действительно, милый, сюрприз, но не уверена, что приятный.

— Что случилось?

— Я сама хотела бы знать. — Она избегала его взгляда и, опустив голову, нервно чертила пальцем закорючки на приборной доске. — Видишь ли, Джим, мы всегда доверяли друг другу. Я верила тебе, ты — мне. Даже и сейчас я не могу представить, что у тебя роман.

— Бев, что ты говоришь? — воскликнул он.

— А как же это называется? Ты назначаешь своей приятельнице встречу в этих кустах...

— Какой приятельнице? Что ты несешь? — побледнел Пенн.

Он обхватил ее застывшие плечи и хорошенько встряхнул, заставив поднять лицо.

— Послушай, я не знаю, в чем ты меня подозреваешь, но клянусь, что приехал сюда для того, чтобы осмотреть поле и...

— Конечно, — согласилась Бев. — И эта женщина осматривала поле вместе с тобой.

— Какая женщина? — недоуменно переспросил Пенн.

— Платиновая блондинка, мой милый, — отчеканила Бев. — В меховом пальто. Она вышла из кустов за секунду до тебя. Не трудись искать ее. Она уехала в такси. И не тряси меня за плечи, пожалуйста.

Он резко спросил:

— Ты что, мне не веришь?

— А ты надеялся на это?

— По крайней мере, так было раньше. Ты ведь моя жена.

Она увидела его глаза, и отчуждение ее начало таять.

— Я люблю тебя, Джим. И не понимаю, почему так все отчаянно перепуталось за последние дни. Эти письма и все остальное...

— Ну успокойся. — Он поцеловал ее. — Я все понимаю.

— Понимаешь? — Бев подняла глаза. — Мне так стыдно за себя. Ты знаешь, почему я здесь? Я следила за тобой, вот что! Сначала я решила заехать на завод, хотела сделать тебе приятное: мы могли бы вместе пообедать. Подъехав, увидела, что ты садишься в машину, и решила шпионить за тобой. Ну разве это не низко?

— Думаю, что мы оба просто не можем вести себя нормально при таких обстоятельствах, — размышлял Пенн, пристально глядя на поле. Бев, конечно, не запомнила номер такси. Пенн подумал вслух: — Кому это, интересно, понадобилось следить за мной? Жаль, что я не видел ту женщину. Ночью, в «Штопоре», никакой блондинки не было. А может быть, ее-то и имел в виду мой приятель, когда писал, что я привел за собой хвост.

— Джим, мы должны что-то сделать. Я... боюсь.

— Не бойся Может быть, эта передряга необходима, чтобы оценить нашу жизнь. Днем, на работе, только этим и занимался, вроде как завещание писал, и понял, что ты единственная, кем я дорожу. И еще я понял, что мне этого мало, и подумал о ребенке. Бев, как ты думаешь, не пора ли нам обзавестись малышом?

— Думаю, пора. Я очень хочу.

— Договорились. — Они смотрели друг на друга и бессмысленно улыбались, как будто с них спала давящая тяжесть. — А теперь, — шутливо продолжал Пенн, — теперь, когда мы условились насчет будущего, не назначить ли мне тебе свидание? Поужинаем в клубе, потанцуем... ну а там посмотрим...

На прощание они нежно поцеловались.

— Жду тебя в клубе в шесть. Узнаешь меня по бесшабашному виду.

Турджен лежал на кровати, когда Айлин Менке отперла дверь номера и тихо вошла. Он не встал, только сразу же спросил:

— Он пришел?

— Пришел. Я задержалась в городе. До смерти хотелось глотнуть чего-нибудь покрепче.

Айлин подошла к столу и положила на него сумочку. На коротышку, лежащего на кровати в пальто, она даже не взглянула.

— Ну, — резко спросил ее Турджен, — он или не он?

Айлин повернулась.

— Он. Не могу понять, но меня всю затрясло, как только я увидела его. И трясет до сих пор.

— Ты уверена, что ничего не спутала, не ошиблась?

— Уверена. Правда, он покрасил волосы, и нос как будто стал короче. Но это был Райхо, я уверена. Конечно, он.

В то же мгновение Турджен одним прыжком соскочил с кровати и встал, потирая руки.

— Вот и все, что я хотел узнать от тебя, — почти промурлыкал он. — Стемнеет не раньше шести. — Размышляя, Турджен мерил комнату шагами. — Четырех часов хватит, чтобы подготовиться, и тогда... — Указательный палец правой руки его многозначительно согнулся.

Турджен взял с кровати шляпу и обернулся к Айлин.

— Собирайся. Твой самолет отходит в двенадцать ночи. Верни бинокль. Не люблю оставлять за собой следы.

Окончание следует

Перевела с английского Н. Тимофеева

Все краски севера Суоми

Небо голубое, озера лазурные, берега золотые. Такова Лапландия летом. Немудрено, что каждый, кто побывал в этом заполярном краю, рассказ свой о нем начинает с красок, красота девственной еще земли у Полярного круга и впрямь овладевает сердцем и душой, более тридцати лет назад пришел сюда Мауно Силтанен. Пришел, увидел — и осел навсегда.

Дом у дороги

Современное, проложенное с учетом массового автотуризма шоссе длиною более полутора тысяч километров соединяет обжитые и возделанные районы Финляндии с крайним севером страны. Конечно, в новинку увидеть стадо низкорослых лапландских оленей рядом со скоростным стадом машин на автостраде, или встретить чем-то похожие на вигвам сооружения, увенчанные сувенирной мишурой, — при виде возможного покупателя продавец медленно бредет из ближайшей домушки. Но все это приедается в первые же часы пути. И вдруг — именно вдруг — это однообразие взрывается: из-за невысокого холма у дороги вырастает дом — такой дом, что не остановится и не постучится в него лишь крайне озабоченный или весьма от природы угрюмый человек.

В доме этом живет лапландский художник Мауно Ниило Хенрик Силтанен, или просто Ману.

Когда-то Силтанен занимался исключительно гравюрой, добывал себе на жизнь тем, что изготавливал клише для обоев. А после войны приехал в Лапландию секретарем по просветительской работе. Вот тогда-то, разъезжая по городам и хуторам страны саамов, присмотрел он близ хутора Хаукиваара, у самой дороги, заброшенный дом. Не один год тяжкого труда затратил художник, чтобы новая мастерская его стала не жильем только, но произведением искусства.

И двор и крыша дома украшены скульптурами. Необычность произведений не только в яркой раскраске, а и в самом материале: старая лодка, веретено, замысловатый сук северной березы, солдатская каска, оленьи рога — этот странный набор предметов, преображенный фантазией художника, гармонично сливается в цельную, богатую смыслом композицию. Ярый противник войны, страстный защитник природы, Мауно Силтанен воплотил свои идеи в каждой детали созданного им архитектурно-скульптурного ансамбля.

Почти на каждом дереве — яркие кормушки для птиц. Вот один из птичьих домиков — здесь живет мухоловка-пеструшка. На крыше установлена деревянная ракета, нацеленная в облака, а на стенке вырезано изречение: «Боже, сохрани нас от бомб».

Когда-то давно Силтанен устновил во дворе часового с двумя ружьями за спиной. Это был деревянный старик со всамделишной каской на голове. Позже Мауно перенес его поближе к лесу. Художник убрал ружья, стесал правое плечо, и на этом месте укрепил бутыль с красноватой жидкостью: трубка выходит из горлышка и прячется в нутре солдата.

«Переливание крови?» — думаю я.

— У природы и человека, — говорит Мауно, — одна кровь. Одним воздухом дышат и человек, и птица, и лес. Но только от людей, от тех, если хотите, кто сказал «нет» войне, природа получит новые жизненные силы. В иных случаях гибель: человеку, биосфере, Земле...

Еще одно произведение. У входа возвышается сооружение, названное автором лаконично — «Культура». Силтаненские яркие краски органично сплетаются с блеском натуральной стали и отполированного ладонями дерева: плуг, старая пятнистая палитра, рюкзак, лопата, изящные параграфы скрипки...

— Культура, — говорит Мауно, — очень конкретна. Человек возделывает землю, чтобы жить на ней было хорошо не только ему одному. Именно в этом Человек с прописной буквы.

Человек всегда испытывает наслаждение от искусства: хорошо сыгранного спектакля, картины, музыки. Но благо ли это, если нет у него жилья, работы, еды? У нас безработица больно бьет по слаборазвитым районам страны — по Лапландии, например. Опять, как в далекие трудные годы, люди заколачивают дома и снимаются с отчих мест, чтобы пополнить огромную армию неимущих — тех, кто не имеет ни работы, ни крова. И в то же самое время мертвым капиталом лежат несметные богатства лаппской земли. Земля жаждет, чтобы человек вложил в нее свой труд, умение, ум, опыт. А люди эту землю бросают...

В книге отзывов, которая хранится в мастерской художника, я наткнулся на одну очень меткую запись: «Произведения Силтанена как бы выстреливают, заставляя по-новому взглянуть на мир и на свое место в нем...»

Да, мало того, что нужно обладать редким умением открывать в жизни главное, важно сообщать другим угаданное, задуманное тобой. Творчество Силтанена — это и яркая живопись, и идея, воплощенная в символы, а его мастерская, открытая для всех, — настоящая политическая трибуна художника-пропагандиста.

Я помню, первое, что бросилось мне в глаза, — это могучая багряная ива, встающая из земли у входа в дом. Неосознанное ощущение боли исходило от ее величественного ствола.

— Это было в годы войны во Вьетнаме, — объяснил Мауно. — Каждый день газеты и радио приносили вести одна страшнее другой. Америке не нравилось, что люди хотят жить своей, не навязанной никем жизнью. Не нравилось ей и то, что на вьетнамских деревьях еще есть листья, и тогда президент приказал лить на все живое напалм. Напалм на все живое... В окрестностях росла красивая ива. Снял я с ивы кору. Зима выкрасила в черное обнаженное ее тело. Но я решил сделать ее багряной — чтобы кричала проклятье тем, кто губит живую жизнь, чтобы помнили люди боль Вьетнама...

...На всем, что окружало меня в этом доме-мастерской, — печать глубокой любви к природе, стремление слиться с нею.

— Мне хорошо в этом «медвежьем углу», — говорит Мауно Силтанен. И добавляет: — Мне и ондатрам...

Вот суть этой истории.

— Недалеко от дома был источник чистой родниковой воды. Вы спросите: почему был? Очень просто: в последнее время облюбовали его ондатры, и я, чтобы не тревожить животных, уступил им родник. Правда, за водой теперь приходится ходить далеко, но ничего не поделаешь: зачем ссориться со зверьками?..

Стоит на отшибе огромный, красиво изогнутый, с прочной тетивой лук. Укрепил его художник для тех, у кого... накопилась агрессивность,— к сожалению, как он пояснил, число таких растет слишком бурно. Рядом с луком корзина, полная отшлифованных горными реками камней, каждый с яйцо. Пусть, мол, пуляют себе в пустоту, разряжаются...

Наивно? Конечно! Но ведь... пуляют. И разряжаются. И запас голышей постоянно приходится возобновлять.

«Душу черпаю из красок...»

Мы знакомы немногим более чала, но, кажется, я знаю его очень давно. Опрокидывая представление о финнах, как о закоренелых молчальниках, художник говорит охотно. Мауно участвовал во многих выставках. Картины его побывали в шведском городе Кируна, с творчеством Силтанена знакомы жители Мурманска по выставкам работ художников Севера. Индивидуальные экспозиции финского мастера устраивались восемь раз. Мауно — член комиссии по вопросам культуры города Рованиеми, неоднократно возглавлял жюри фестиваля искусств «АРС Арктика».

— Буржуазные газеты много кричат о демократии, однако на деле все далеко не так, как об этом пишут у нас. Социальное неравенство, безработица, несправедливость — эти проблемы кровно слиты с самой сущностью капитализма. Лично я — рабочий художник, пишу для рабочих людей. Но что может сделать мое творчество само по себе? Призвать к освоению Лапландии?

Тонкое, подвижное лицо Мауно трогает улыбка:

— Однажды мою мастерскую посетило высокое духовное лицо с супругой. Жена его спрашивает, вкладывает ли художник в свое творчество душу? «Нет, — говорю, — душу не вкладываю, душу черпаю из красок, из того, что пишу». — «А что означает, — не перестает щебетать она, — эта жердь с хлебами, что под потолком?» — «Это означает, — поясняю, — что и художник живет хлебом насущным».

Как-то зашел к Мауно один из тех, кто занимается поделками для продажи проезжим туристам. Повертелся вокруг, огляделся и изрек: «И чего тебе тут жить, раз у тебя такая мастерская?! Поехал бы в Хельсинки, богачом стал бы...»

«В том-то и дело, что я здесь живу, — ответил Силтанен. — Ты бы и дня здесь не прожил. Ведь ежедневно, кроме творчества, массу труда требуется вложить. Самому нужно и дрова заготавливать, и топить, и убирать. И за водой ходить, снег зимой счищать».

...Уже в Москве я просматриваю записи в блокноте, в который раз вглядываюсь в дивную голубизну и золото полотен Мауно Силтанена на слайдах и думаю о том, что где-то там, в заснеженной Лапландии, светится огонек чудесного его дома. Дома человека, запечатлевшего всю девственную прелесть красок севера Суоми.

М. Гусатинский

Рованиеми — Москва

Алекс Паншин. Судьба Мильтона Гомрата

Мильтон Гомрат был мусорщиком и проводил свои дни в мечтах о лучшей жизни. Опорожнив очередной бак в кузов грузовика, он погружался в сладкие грезы под аккомпанемент перемалывающей мусор машины. Он ненавидел грузовик, ненавидел свою убогую конуру и бесконечную вереницу однообразных серых дней. Грезились же ему иные возможные варианты жизни, и, поскольку на белом свете существовало многое, чем не обладал он, грезы его были прекрасны.

Любимой мечтой Мильтона стала та, которая заказана человеку, знающему своих родителей. Ведь Мильтона нашли в плетеной корзине на крыльце сиротского приюта, что и позволяло ему с раннего детства строить в воображении бесконечное множество своих величественных судеб и жизненных предназначений, вестником которых станут мать, дядя или кузен, явившиеся, чтобы забрать его в страну вечного лета, где ему и надлежало жить по праву рождения.

И вот однажды, когда он стоял у мусоросборочного грузовика, прямо перед ним внезапно появился худой нервный человечек, одетый в простой черный костюм.

— Мильтон Гомрат? — спросил человечек, и Мильтон кивнул в ответ.

— Я оперативный агент Центрального бюро вероятностей. Могу ли я переговорить с вами?

Мильтон опять кивнул. Пришелец, хотя и никак не походил на воображаемого в мечтах кузена, ни тем более на мать, знал, однако, наизусть те самые слова, которые Мильтон твердил себе каждый день с тех пор, как себя помнил.

— Я явился, дабы исправить ошибку в ткани вероятностей, — заявил человек. — Во младенчестве вас нечаянно перебросили из вашего измерения в это, что значительно сказалось на Существующей Реальности. Заставить вас отправиться со мной я не могу, но, если вы только согласитесь, я немедленно верну вас на ваше Настоящее Место в жизни.

— А куда? — поинтересовался Мильтон. — В такой же мир, как этот? — Он махнул рукой в сторону грузовика и улицы.

— О, что вы, отнюдь нет! Я зову вас в волшебный мир драконов, замков, рыцарей и всего такого прочего. А чтобы вам легче было сориентироваться, я уже нашел человека, который укажет вам ваше место и введет в курс дел.

— Я согласен! — заявил Мильтон.

Не успел он договорить, как мир померк в его глазах, и, когда зрение вернулось к нему, он вместе со своим спутником очутился во дворе огромного замка. С одной стороны он увидел серые каменные строения, с другой — розарий, где пышно цвели красные, белые и желтые розы. Прямо перед ним стоял заросший бородой человек средних лет.

— Вот мы и на месте, — сказал спутник Мильтона. — Господа, Центральное бюро вероятностей выражает вам самую сердечную признательность. Поставив все на свои Настоящие Места, вы оказали нам неоценимую услугу.

С этими словами человек в черном исчез.

— Топай за мной, — буркнул бородач и зашел в ближайший к ним сарай, оказавшийся конюшней. — Спать можешь здесь, — кивнул он на груду соломы в углу. Затем показал Мильтону кучу навоза, вилы и тачку. — Это погрузи сюда и разбросай под розами в саду. Как сделаешь, найдется тебе еще и другая работенка.

Перевел с английского Ю. Зарахович

Content

Вокруг Света Журнал «Вокруг Света» №02 за 1979 год

Корабли шли без огней

Джибриль из деревни Авло

Город, в котором живет страх

Человек в изменчивой среде

Одержимые Андамукой

Мой медведь с Энмываама

Алмазные горы

Через пролив — в другую эпоху

Поклонись дереву

Чей автограф на камне?

Поднятый из пучины

Китовая аллея

«Конь — моя забава молодецкая»

Ваш знакомый незнакомец

Рожденная солью Тузла

Вит Мастерсон. Когда наступает полночь

Все краски севера Суоми

Алекс Паншин. Судьба Мильтона Гомрата