Вокруг Света

Журнал «Вокруг Света» №09 за 1979 год

Белое поле «Ленинграда»

«Ленинград» стоял почти у самой оконечности полуострова Эгершельд, где бухта Золотой Рог сливалась уже с проливом Босфор Восточный, а солнце, куда бы ни поворачивалось, возвращало океану цвет, открывало проливы, заливы, острова... С высоты верхних портовых улиц, в сетке перекрестий мачт над водой ледокол «Ленинград» выделялся строгостью облика и апельсиновым цветом надстроек. Он стоял как боевой корабль: кормой к причальной стенке и лицом в открытый океан...

Конечно же, для подобного сравнения надо было знать, что ледокол только недавно вернулся во Владивосток с самой тяжелой навигации последних лет в Татарском проливе, где за три зимних месяца провел через льды 352 транспорта. А в прошлом году за четыре февральских дня в Охотском море вызволил из ледового плена сорок шесть рыболовецких судов. Главное, надо было знать и услышать о капитане «Ленинграда» Вадиме Андреевиче Холоденко.

О приходе «Ленинграда» в первый же день я узнал в Дальневосточном пароходстве, точнее, от знакомого ледового капитана, теперь уже одного из заместителей начальника пароходства, Владимира Петровича Жеребятьева. Я видел перед собой по-прежнему крепкого большого человека с правильными, скульптурными чертами лица, спокойного, с едва уловимой улыбкой. Как и тогда, десять с лишним лет назад, стоило ему начать разговор, тут же в глазах его проступал свой интерес... При первом нашем знакомстве он должен был идти в Арктику — капитаном на новом дизель-электроходе... Догадавшись сейчас о причине моего визита, он дал понять, что помнит меня, и сразу же, без обиняков, затронул тему:

— В понедельник я должен посетить «Ленинград», заодно и вас познакомлю с капитаном... — Видимо, приняв мое молчаливое согласие, добавил: — Надо будет мне его предупредить... Холоденко человек с характером, иногда не в меру резкий и может, сам того не желая, обидеть человека. Ему свойственна прямота, которая иным кажется грубостью. Все это, я бы сказал... — Он стал подбирать слова, а найдя их, осмыслил и только после этого произнес: — Все это у него от излишней честности... Одним словом, человек он трудный, и мосты для беседы с ним перекинуть нелегко. Это лишь одна сторона его личности... Другая — за многие арктические навигации Холоденко награжден орденом Трудового Красного Знамени, он отличный спортсмен: боксер, волейболист, аквалангист. Если вдруг где-нибудь в бухте Провидения вы увидите человека, несущегося на водных лыжах, — это он... Все это Владимир Петрович говорил как человек, испытавший на себе крутой нрав капитана. И еще: было очевидно, что Жеребятьев старался предостеречь меня от слепого недопонимания...

Владимир Петрович говорил о ледокольном флоте пароходства, который поддерживает бесперебойное движение транспортов, о подготовке к арктической навигации; говорил о сильных морозах, о циклонах, штормах и ветрах, отсутствие которых — причина тяжелых ледовых условий последних двух лет. Наконец, когда он вновь вернулся к «Ленинграду» и начался разговор о прошлогоднем спасении «рыбаков», в дверь постучал и вошел Борис Мете лев, коренной житель Приморья, в прошлом радист, много ходивший на дальневосточных судах, теперь журналист.

— Вот, кстати, Борису повезло, — протягивая ему руку, сказал Владимир Петрович, — он был свидетелем случая с «рыбаками»...

Не успели мы прикрыть за собой дверь кабинета Жеребятьева, как Борис предложил сейчас же сходить на ледокол «Ленинград».

После ясного, солнечного утра по бегущим вниз, к порту, улицам пополз туман. Он возник неожиданно и поднимался от бухты, где вдруг заголосили суда: сначала дальние продолжительные гудки, потом ближние и — где-то между ними — слабые голоса портовых катеров, буксиров, предупреждающие суда от столкновения. Мы спускались к причалам, к трубному многоголосию порта, а за нашими спинами вырастали и уходили ввысь строения города. Каменные глыбы домов на сопках лишь угадывались, иные же неожиданно — террасами, — как белые паруса, проступали из облачной дымки.

Ветер с бухты гнал туман, и там, где воздух приоткрывался, в лучах солнца с деревьев сразу же стекала влага, оставляла на тротуарах мокрые испаряющиеся пятна, словно это таял не туман, а снег в начале лета.

В порту мы продирались сквозь завалы грузов, обходили железнодорожные составы; над нашими головами скрежетали и скрипели стропы; иногда удавалось выйти на самый край причальных линий, и тогда, ступая через толстые швартовые концы, мы слышали шелестящий плеск воды меж судами и стенкой... И голосящие чайки, и шумы порта над нами и вокруг — все это мы замечали, кажется, лишь потому, что боялись врезаться в какой-нибудь кран или быть сбитыми тяжелым предметом или автокаром. И даже когда мы наткнулись на расколотый на две половинки малиновый арбуз, ничуть не удивились, как будто сейчас на улице стоял сентябрь, а не май. Все наше внимание было поглощено «Ленинградом» и его капитаном. Во всяком случае, я, заинтригованный личностью Холоденко, постепенно пытался собирать и складывать услышанное 6 спасении «рыбаков»...

За последние пятьдесят лет в Охотском море такой ледовой скованности не наблюдалось, даже старожилы не помнят подобного. А ледоколам надо было ходить, проводить суда с грузами для всей Магаданской области: топливо, продукты... Накануне спасательных операций «Ленинград» уже провел три своих, «пароходских», судна и теперь пошел искать в море еще два. И в то время, когда ледокол, полосуя ледовые поля, искал по рации своих, его вызвал на связь Владивосток, попросил подойти к терпящим бедствие «рыбакам». А их было более сотни в разных квадратах остуженного моря — там, где застало сжатие. В спасение включился и ледокол «Москва», но основная нагрузка легла на «Ленинград» — он находился ближе. «Москва» шла к берегам Камчатки, где и подвижка и лед были слабее, правда, там у нуждающихся в помощи кончались продукты и топливо. Но судам, которых должен был вызволять «Ленинград», было еще труднее.

В эту метельную ночь «Ленинград» поначалу направился в район острова Шикотан, где крупная рыббаза «Советское Приморье» и небольшой СРМТ «Горновой», совсем слабенький, были задавлены льдами. Оба судна требовалось срочно оттащить от опасности — они дрейфовали к острову. Но сначала нужно было подойти к «малышу». Для этого следовало вывести в сторону рыббазу. Ледокол походил вдоль 160-метрового борта, отвел, подошел к «Горновому» — ничего не получается: лед прижимает его с двух бортов, лезет через борт буквально на палубу. Уже трещат шпангоуты. СРМТ даже не видно за массивным телом ледокола, который проходит мимо, рычит и поднимает столбы льда, — на мгновение остается чистая вода, нет, даже не чистая, а шуга, тертый лед... До утра «Ленинград» занимался этими двумя судами. И только когда они были выведены в безопасное место, Холоденко поднял на рассвете в воздух свой вертолет, чтобы выяснить, где полегче, куда кого вытащить... Лед, как в Арктике, — белый, толстый, крепкий. В радиотелефоне хаос голосов: каждый из начальников лова звал ледокол к себе. «Доложите о состоянии ваших судов», — просил их Вадим Андреевич. А между группами пятнадцать, тридцать, а то и семьдесят миль... Подходит ледокол к судам, а там одни «малыши»: как их растащить? Собрались вместе, и их уже мнет друг о друга бортами. «В рабочем ли состоянии машины?» Отвечают: «Да, но винт смерзся в монолит — ком ледяной». И тут Вадим Андреевич решается: ведет ледокол к ним, обходит на полном ходу и начинает разрезать ледяной пятачок на сектора... «Откусит» один «пароход», вытащит, чтобы рыббаза могла вести его дальше, и снова возвращается...

— Потом, в Магаданском порту, я видел, как сокрушался Холоденко, — сказал Борис. — «Кто их послал в такое время в эти широты... Надо же, начинается сильное сжатие, а они собрались вместе, чтобы не было скучно дрейфовать; ходили друг к другу в гости, занимались воспоминаниями...» Чтобы его успокоить, я спросил, как он себя чувствует. «Попробуй не поспи одну ночь, — ответил он. — К концу четвертых суток у меня язык заплетался, а ведь при такой работе в голове должно быть чисто. Надо было вытащить суда так, чтобы не потопить... Малейший неверный маневр ледокола — и раздавишь, как козявку».

...Когда мы наконец подходили к «Ленинграду», Борис рассказал еще одну, но маленькую и другую историю о Холоденко.

— Как-то пришел неопытный парень и попросил у Вадима Андреевича его портрет для газеты. Холоденко вынес ему фотографию

«Ленинграда» и сказал: «Это и есть мой портрет». На следующий день, увидев поднимающегося на борт парня с фотоаппаратом, капитан приказал спустить катер, а когда растерянный фотограф оказался в катере на воде, предложил ему снять ледокол...

Признаться, бодрости мне эта история не прибавила. Взбираясь по трапу на высокую и внушительную корму ледокола, я уже жалел, что не подождал понедельника, как предложил Жеребятьев. Поторопился...

На палубе нас остановил вахтенный штурман, посмотрел документы и вошел в дежурку под вертолетной площадкой. Набрал номер капитана, послушал и, продержав трубку в воздухе, чтобы мы могли слышать длинные гудки, сказал:

— Слышите, не отвечает.

— Проводите нас к нему, — доверительно улыбнулся штурману Метелев. — Удар беру на себя...

Мы шли по длинному коридору — здесь чистота блестела, как броня, а тишина от предстоящей встречи с Холоденко казалась зловещей. Поднимались выше и выше и наконец, когда постучали в дверь каюты капитана, услышали недовольный гортанный голос:

— Да, да...

Он стоял посреди пустой приемной, небольшого роста, в кедах, синем тренировочном костюме, который подчеркивал его юношескую фигуру. И только седая, коротко подстриженная голова, холодные светлые глаза делали его похожим на тренера, на наставника. В руках он держал белый волейбольный мяч. Секунду капитан внимательно всматривался, но, узнав Бориса, выпустил из рук мяч и даже не посмотрел, куда он покатился. Холоденко хотел было что-то сказать, однако его опередил Борис:

— Вадим Андреевич, кого это вы боитесь? Прячетесь...

Он поморщился, выказывая всем своим видом недовольство.

— Я боюсь только укола клопа и щекотки, — буркнул он и сел на край длинного стола. — Если пришли расспрашивать о проводке, можете не садиться.

Словно прячась от нас, он опустил глаза, но, видимо, чувствуя, что обошелся с нами слишком круто, искоса глянул на Бориса.

— Ты лучше скажи, когда дожди пойдут, а то никак не отойду, все во сне вижу льды... Чего стоите, садитесь.

Я предпринял попытку начать знакомство и спросил:

— А где вы играете в волейбол?

— Как где? — удивился он. — В вертолетном ангаре... Немного опоздали, перед вашим приходом командный состав играл с палубной командой. Такой крик стоял, что пришлось кое-кого попросить...

Сказав это, он вдруг обратил на меня изучающий взгляд и, уже поднимаясь, сказал:

— Звонил Жеребятьев. Предупредил, что в понедельник зайдет на ледокол... Кажется, вместе с вами? Просил меня выглядеть могучим капитаном! — При этих словах на лицо его легла язвительная гримаса. Он зло схватил графин с водой и, поливая горшки с зеленью, сыронизировал: — Заказал быть приветливым...

Казалось, в его откровенности сквозил упрек за наше неожиданное вторжение, поэтому, скрывая неловкость, я стал разглядывать стены и тут-то, на торцовой переборке, увидел портрет Готского. С фотографии в небольшой деревянной рамочке знаменитый ледовый капитан улыбался. И, как мне рассказывали, обычно таким приветливым он бывал на людях. Когда я встал, чтобы рассмотреть его поближе, услышал вопрос хозяина:

— Вы были знакомы с Михаилом Владимировичем?

— К сожалению, нет, — ответил я. — Но еще на совсем новеньком дизель-электроходе «Капитан Готский» ходил из Владивостока в Арктику. Готский первый раз шел в Певек кораблем, его супруга тогда передала в дар экипажу много его книг...

— Книг у Михаила Владимировича было уйма, — как-то неожиданно тихо отозвался Холоденко. — «Приходи ко мне, — однажды сказал Готский, — найдется что почитать». Помню, зашел к нему домой — и сразу к полкам. Набрал целую охапку книг, а он посмотрел, понял: я запойный. Отобрал несколько штук, вот, говорит, принесешь, возьмешь остальные. Разговорились о книгах, и он сказал, что его любимые книги «Хождение по мукам» и «Два капитана»... Прямо в душу мне заглядывал, ведь он назвал мои любимые книги.

Стоило разговориться о Готском, как Вадима Андреевича словно подменили, речь его стала спокойной, лицо разгладилось, никаких теней и напряжения.

— Хотите кофе? — предложил он и сразу же скрылся в своей маленькой капитанской кухне. — В мореходке я на Михаила Владимировича смотрел квадратными глазами, — продолжал он рассуждать оттуда. — На четвертом курсе Готский преподавал нам «Плавание в особых обстоятельствах», то есть в узкостях, в тумане, во льдах. Интересно вел занятия: ни одного лишнего слова — заложит руки за спину и ходит перед доской. Бывало, хорошо ответишь — улыбается, вот как на портрете. Плохо знаешь предмет — молча мрачнеет...

Вадим Андреевич принес две чашки кофе, пошел за третьей, вернулся еще с уссурийским бальзамом, добавил в кофе каждому по половине столовой ложки, а бутылку унес обратно. Когда он вернулся, на несколько секунд в нем снова проснулся воинствующий человек:

— Вот о ком надо напоминать молодежи на флоте! — Он умолк.

А потом снова потекла ровная и спокойная речь его. Он все размешивал, размешивал свой кофе и вспоминал.

Вспоминал он, как Готский, уже известный моряк, прошедший через фронт, побитый жизнью человек, в клубе училища блестяще защищал свой диплом на английском языке... Окончив до войны среднюю мореходку, преподавал в высшей и в то же время вместе со вчерашними мальчишками сам учился — заочно. Холоденко говорил, что в курсантские годы на его долю выпало несколько встреч с настоящими людьми. Еще на втором курсе он решил посмотреть, что же такое Арктика: догонял свое судно и на пути познакомился с другим Капитаном — Серафимом Порфирьевичем Мышевским.

— Дико везло, — горячился он, — везло на величин. Диву давался Арктике, когда впервые увидел в океане ледовые поля. Стоя на руле, прижимал судно к льдине, чтобы поближе разглядеть ее. Помню, тянет меня к плавающей глыбе, а капитан кричит: «Куда же жмешься?! Набрали детей на флот...»

А после окончания училища Вадим Андреевич попросился на арктические суда и попал на старый клепаный ледокол «Микоян», который работал на угле. Пятьдесят восемь чумазых и злых кочегаров поддерживали пар в котлах этого ледокола. Тогда только-только заложили и стали строить первый мощный ледокол «Москва» для Дальневосточного пароходства, и он, Холоденко, вбил себе в голову, что капитаном «Москвы» будет Готский, а он одним из его помощников...

— Уже через год, в 1958 году, я был третьим помощником на «Микояне», в бухте Провидения снова встретился с Готским, — продолжал вспоминать Вадим Андреевич. — Он экзаменовал тогда молодых штурманов, идущих в Арктику, и жил у нас на ледоколе. У него была привычка в день два раза по часу ходить по палубе. Стою я на вахте и с мостика кричу ему: «Михаил Владимирович, кто на «Москву» пойдет капитаном?» — «А черт его знает кто!» — отвечает он. «Как, вы не знаете? А я знаю!» — «Скажите, если не секрет». — «Вы, — говорю, — пойдете капитаном». — «На воде вилами написано». — «Ладно, — бросил я ему, — но запомните: лучшего помощника, чем я, вам не найти». Михаил Владимирович от души расхохотался: «Ну и нахал же вы, Холоденко...»

Четыре года прошло после этого разговора, а он не забыл. Помню, у меня кончался отпуск. Встречаю в кадрах Озерова, однокашника своего, узнаю от него, что Готский гонит «Москву» из Финляндии Северным морским путем. Мне предлагали в это время пойти старпомом на «Енисей». Отказался, разругался и думаю: наверное, придется уходить с пароходства. Вышел из кадров, следом за мной выбегает Озеров и говорит, что Готский прислал на меня заявку. Ну я воспрял духом. Как сейчас помню: «Москва» пришла во Владивосток восьмого ноября 1961 года. Только зашел в дежурную рубку, слышу объявление: «Второго помощника Холоденко прошу зайти к капитану». Захожу. «Может, вы в претензии, что я вас не старпомом, а вторым помощником пригласил на ледокол?» — спрашивает Михаил Владимирович. «Что вы, — говорю, — на таком ледоколе я согласился бы и четвертым быть». Представляете, последнее слово техники... Только не повезло. Всего полгода я с Готским поработал: в 1962 году он неожиданно скончался. От инфаркта.

Вадим Андреевич поднялся, пошел в свой кабинет и вскоре принес другую фотографию Готского.

— Вот он, вроде еще мальчишка, а грудь в орденах...

Михаил Владимирович Готский на снимке действительно был еще совсем молодым человеком: в штурманском кителе, утонченное, худое лицо, но улыбка та же, что и на последнем портрете.

— В ту зимнюю навигацию 1961/62 года «Москва» провела в порты Охотского моря всего с десяток судов. Встречали нас как героев... А сейчас «Ленинград» в Татарском проливе протащил в Ванинский порт и вывел обратно 352 судна, и никто не удивляется. Ладно, ребята...

Мы встали.

Настал понедельник. Картина, которую раскрыл Вадим Андреевич во время второй встречи, превзошла все мои ожидания...

Мы с Жеребятьевым постучали. Все тот же недовольный голос: «Да, да», — но на этот раз к этому было добавлено: «Войдите». Когда мы вошли, лицо хозяина просияло — чувствовалось, он ждал Жеребятьева. Холоденко сидел теперь в кабинете за письменным столом в полной капитанской экипировке. Уронив цветной карандаш на бумагу, он встал и протянул руку. Мы уселись в глубокие низкие кресла, а Владимир Петрович, воспользовавшись неловкой паузой, заметил:

— Почему не надел орден?

— Не успел, — прямодушно сказал Холоденко. — На пятки наступаешь...

Он стал расстегивать пуговицу на воротнике белоснежной рубашки.

Вадим Андреевич и не пытался скрывать, что роль терпеливого и приветливого хозяина удается ему с трудом. Казалось, тесна была парадная форма, давил пятку новый башмак, и это важное восседание за рабочим столом в присутствии начальства — в данном случае Жеребятьева — было не по нему. Может, оттого в какие-то мгновения он скорее походил на уставшего школьного учителя, нежели на капитана, о котором ходили легенды от Владивостока до Певека.

— Где отчет? — как-то по-свойски спросил Жеребятьев.

— Вот... — Холоденко указал на стопку исписанных листов. — Вношу кое-какую поправку.

— Не забудь поподробнее остановиться на проводке последних паромов.

Холоденко искоса метнул взгляд на Жеребятьева, но промолчал.

— За такую работу, какую ты проделал, капитаны должны были бы в ножки тебе кланяться...

— Но? — спросил Холоденко.

— Но из-за характера твоего...

— Некогда мне было расточать «пожалуйста», — взорвался капитан. — Двадцать пять метров по ширине ходовой рубки мечешься с борта на борт...

— Ну все-таки, что там было?

— Да ничего, — неожиданно мирно сказал Холоденко, и капитаны понимающе улыбнулись друг другу. — В отчете все есть... Кофе сделать? — после паузы рассеянно проронил хозяин.

Но предложение кофе повисло в воздухе, будто Холоденко сам не расслышал своего голоса. Снаружи, приближаясь, доносились приветственные гудки какого-то судна. Вадим Андреевич, дослушав до конца, подошел к иллюминатору. Нос «Ленинграда» медленно пересекало большое транспортное судно со смытой краской на корпусе.

— Да это же Генка Озеров пришел! — воскликнул Холоденко. — Только недавно вспоминали его. — Он сбегал во внутреннее помещение, вернулся с боксерской перчаткой, просунул ее в иллюминатор и стал махать и зазывать человека, показавшегося на мостике «Александра Вермишева» и тоже приветствовавшего капитана ледокола...

Вернувшись, он молча сел на свое место н вдруг удивленно, как бы сам себе, сказал:

— Генка... Мы с ним несколько лет в училище за одной партой сидели.

И когда казалось, что он все еще думает о своем училищном друге, неожиданно заговорил:

— Я уже не помню, какие номера паромов это были, — начал Холоденко и повернулся ко мне. — На трассе Ванино — Холмск их много ходит... По-моему, это были «Сахалин-3» и «Сахалин-4»... В конце проводки появился на нашем пути новый паром — «Сахалин-6».

— Построят БАМ, их будет еще больше, — вставил Жеребятьев.

— Таких навигаций с тех пор, как стоит порт Ванино, еще не видели. — Вадим Андреевич посмотрел на Жеребятьева, как бы ища подтверждения сказанному. — Никто из наших моряков не слышал, чтобы лед в Татарском проливе доходил до мыса Белкина...

— Это уже на траверзе мыса Крильон на Сахалине, — объяснил Владимир Петрович, — на линии пролива Лаперуза.

— ...Значит, где-то первого апреля, может, днем позже, может, днем раньше, — задумчиво, глядя в одну точку, говорил Холоденко, — мы провели с кромки льда в порт Ванино какой-то «пароход» в балласте.

Я попросил вспомнить название.

— Триста пятьдесят два судна, куда же запоминать... Привели, а капитан порта говорит, чтобы мы постояли, подождали, мол, в порт идет груженый «Колгуев» из Японии, ведет его «Федор Литке» — это маленький портовый ледокол. Посмотрел с открытого мостика — точно, видно невооруженным глазом. Проходит минут тридцать, слышим в радиотелефон: «Ленинград», для ускорения проводки помогите им». Мы запустили дизеля. Идем, а «Федор Литке» сообщает: «Плохо дело с «Колгуевым»,. я и сам застреваю». Советую ему идти в порт, думаю, как бы и его не пришлось вытаскивать. Направляюсь к «Колгуеву». А он, видимо, подергался-подергался и отошел мили на две-три, то есть встал в пяти милях от порта. Но тут начался северо-северо-восточный ветер, а при нем вдоль Приморского берега, мимо Ванина, Сов. Гавани и Красного партизана возникает ледяная река. Не знаю научного термина, но среди моряков так и называется: река. Попадаешь в эту реку, и если у тебя «лошадей» немного, то будет сносить, и не куда-нибудь, а на мыс Красный партизан, где опасные камни, мелководье. В общем, кошмар. Почему и вой сразу поднимается в таком случае. Бросай любую работу и иди вызволять тех, кто попал в эту реку...

— Обычно суда посильнее, — вступает в разговор Жеребятьев, — скажем, такие мощные теплоходы, как «Пионер», «Холмск» — четырнадцать тысяч лошадиных сил, и все «Сахалины», если идут без ледоколов, заходят мили на четыре выше Ванина, на север, а потом спускаются по течению. Судно бьется на запад, а его сносит на юго-запад, и таким образом оно может войти в Ванино...

— А тут «Колгуев» постепенно уже дрейфует на Красный партизан. Подходим, начинаем окалывать судно. «Ленинград» идет вдоль него, под ветром, ниже по течению. За счет разрядки немного он продвигается и снова застревает. Раз окололи, два, десять — больше не идет. Что делать? Сильное сжатие. Лед уже громоздится на судно. «Давайте людей на бак, — передаю «Колгуеву». — Будем брать на буксир». Мощей-то у «Ленинграда» достаточно, возьму на «веревку», пройду, как всегда. В это время из Холмска идет «Сахалин-3» и спрашивает по рации: «Ленинград», а вы чего делаете?» — «На буксир берем «Колгуева», — отвечаем. «Вы в Ванино идете?» — «В Ванино». — «А можем мы двигаться по вашему каналу?» — «Да нет, — говорю, — не надо. Сжатие дикое, никакого канала не остается. Лучше поднимайтесь по рекомендации порт-надзора выше на север, а уж потом спускайтесь, как всегда, на юг». — «Ясно», — отвечает капитан парома... Заканчиваем брать на буксир «Колгуева», смотрим, паром уже подошел и встал метрах в шестидесяти севернее и тоже застрял. А из Ванина выходил другой паром — «Сахалин-4». Я не видел и не слышал его, следил на кормовом мостике за буксировкой: не так-то просто судно брать на ус, вплотную втянуть его в свой кормовой вырез... Оказалось, выходящий из порта паром спрашивал у «Сахалина-3» обстановку, а тот ему передал: «Идите сюда, рядом ледокол, поможет...»

Ну как же можно помочь, — взорвался Холоденко, голос его от гнева сел, и он продолжал уже с хрипом: — Как помочь в плену этой ледяной реки? Еще один момент был в этой передряге: когда я шел к «Колгуеву», к югу было огромное белое поле, вдруг на глазах поле вздулось пузырем, вздыбилось и мгновенно превратилось в горы льда, все пришло в движение, и под давлением сжатия все это стало расти. Льды лезли друг на друга... Еще раз видел подобное за эту навигацию, но то было ночью, при свете прожекторов. Нехорошо на душе, когда видишь такое. В этой ситуации возвращаюсь на мостик и вижу: рядом с нами «Сахалин-3», а нос в нос к нему, в ста метрах, — «Сахалин-4». «Ленинграду» нужно идти на север — не может: тогда он выйдет прямо на них. Пробуем двинуться на запад. Начинаем дергаться самыми полными ходами, ничего не получается. Сжатие усилилось, а с нами в обнимку «Колгуев». И в это время «Сахалин-3» выходит на связь: «Ленинград», вас несет на нас». Я только было захлестнулся злостью, чтобы сказать, как же ледокол может нести против течения, как капитан парома поправился: «Извините, нас несет на вас...» — «Зачем же ты встал здесь, — спрашиваю, — тебе было сказано: иди на север, никакого канала тут не останется...» Ну, стали полным работать взад-вперед — ничего у нас не получается: «Ленинград» был стеснен в маневрировании, ведь у него вместо руля «Колгуев», а паром приближается, сносится к нам. У «Ленинграда» корпус слава тебе господи, а паром сильно попортит! Решаю срочно отдавать буксир, чтобы освободиться от «хвоста» и растащить этот клубок. Но тут... Не знаю даже, как объяснить. Вот мы стоим в поле битого льда, а по корме, уже захватывая «Колгуева», движется огромная торосистая махина, наверное, высотой метров двадцать, вырастает в бруствер и начинает на глазах отрывать от нас «Колгуева». Кричу: «Рубите буксир!» Но рубить не пришлось. В мгновение привязанное судно оттащило от нас метров на двенадцать: трос сам отдавался, стопор не мог его держать...

Вадим Андреевич повернулся почему-то ко мне и уже совсем мирным голосом сказал:

— Надо во льдах всегда иметь при себе кинокамеру — это такие уникальные документы... Но тут все равно не до камеры было бы. Наконец, отдали буксир...

Потихоньку нас, связанных сжатием в один узел, дрейфует к опасному мысу. Ледокол работает на форсированном режиме: прежде всего нужно оттащить «Сахалин-4» на север, чтобы вывести «Сахалин-3» на запад, в направлении порта, и только потом заняться «Колгуевым». А ведь всех несет. Кто может подсказать тебе, что делать? — Вадим Андреевич побагровел, обрушил гнев неизвестно на кого. — Никто! Вот я и ношусь по мостику, беснуюсь, а помочь некому. Сейчас начнется паника, свалка, начнут друг на друга валить и давить. Кто будет отвечать? Я. Хотя я сказал: «Не ходи сюда». И, несмотря на. то, что слушавшие мостик ледокола могут подтвердить это, на мне останется пятно... Внутри у меня клокочет, но думаешь только об одном: как бы их растащить?

Разворачиваюсь на заднем ходу — ледокол подгребает под себя лед, получается какая-то разрядка. Хотя это опасно для винтов: попадется хорошая «кувалда», потеряешь лопасти. Но другого выхода у меня не оставалось. Потоптался около парома, вывернул наконец его на север околками. «Вперед», «назад», «чуть-чуть»... Все происходило в какие-то мгновения, и если капитан ведомого судна не выполнит твою команду, мгновение потеряно. Вот в чем беда. Почему мы, ледокольщики, всегда ратуем за четкость внутрикараванной связи, чтобы никаких разговоров не было, только о деле. О деле... Будешь много говорить, кончится аварией.

Пока пробивался к «Сахалину-3», связался с капитаном порта — обрисовал ситуацию, сказал, что вынужден заниматься паромами. Я как смотрел? Что дороже? Конечно, паром. Хотя и «Колгуев» с грузом, но он маленький, а в «Сахалине» целый состав. Повреждение парома для экономики Дальнего Востока было бы чувствительным. Сразу же нарушились бы коммуникации, перевозки между материком и Сахалином... Так вот, капитан порта передал, чтобы мы занимались паромом...

В дверь каюты постучали. По-мальчишески просунув голову, зашел капитан «Александра Вермишева». Плотный, загорелый человек, ровесник Холоденко, но без единой сединки. На его лице гуляла безудержная радость прихода в порт, домой. Он вошел как свежий ветер. Неостанавливающийся ветер. Вадим Андреевич, встав из-за стола, расспрашивал друга, и по коротким, обрывистым ответам того можно было узнать: полгода длилось плавание Озерова — исходил он Юго-Восточную Азию, заходил в Австралию, оттуда в Мексиканский залив и уже из Нью-Орлеана пошел прямо в Магадан, доставил «катерпиллеры» — американские тракторы...

— Думал в Охотском встретиться с тобой, — тискал Озеров в объятиях друга.

— Кто тебя провел в порт?

— «Адмирал Макаров»... А ты, я слышал, хорошо поработал в Татарском?

— Да ты садись, — пытался удержать друга Холоденко.

— Я заскочил на секунду... Сейчас подъедет жена, и потом дела по приходу.

— Как дальше жить будешь? — уже у дверей спросил Вадим Андреевич.

— Собираюсь в отпуск, — сказал Озеров.

...После ухода друга Вадим Андреевич, как мне показалось, скомкал завершение начатого рассказа. Когда я спросил его, что же стало с «Сахалином-3» и «Колгуевым», он сказал:

— Все закончилось благополучно. Три мили и четыре часа работы ледокола, и паром прошел в порт. А потом взялись за «Колгуева»...

И все же я был благодарен обоим ледовым капитанам за эту встречу, хотя понимал: не будь Жеребятьева, может, такого откровения в разговоре не было бы. И вся скрытая от посторонних глаз реальность осталась бы на страницах служебного отчета. Дай то, наверное, для таких моряков, как Вадим Андреевич.

— Это была последняя проводка? — спросил я.

— Одна из последних. — Капитан придвинул к Жеребятьеву стопку исписанных страниц. — Хочешь — теперь посмотри...

— Не надо... Все ясно, — сказал Владимир Петрович и встал. — Лучше скажи, когда собираешься отдыхать?

Вадим Андреевич поднял на своего товарища полный благодарности взгляд, но через секунду его подвижное лицо выразило уже нечто похожее на удивление:

— В отпуск?.. Когда дожди пойдут.

Владивосток — Москва

Надир Сафиев

Золотые розы Казанлыка

Рассвет еще только брезжил в долине Тунджи, а на полях уже собрались тысячи людей: работники плантаций, гости, туристы. Совсем скоро, как только первый луч солнца озарит вершины Стара-Планина, здесь начнется Праздник розы. Цветок созревает в начале июня, а сбор идет только на заре, когда еще висит на кустах тяжелая прохладная роса. И лишь солнце вырвется из-за гор и его палящие лучи упадут на алые поля, работы затихают до следующего дня, ибо только ранним утром казанлыкская роза отдает полной мерой свое богатство.

Над долиной полилась протяжная мелодия пастушьей дудки — кавалы. Где-то подыграла гайда, ударил барабан, и потекло, заструилось торжественное шествие.

Вереницы стройных девушек в ярких нарядах с плетеными корзинками в руках, пожилые женщины и мужчины, парни в национальных костюмах — под звуки обрядовых «розовых» песен все собирают нежные лепестки, чтобы затем осыпать багряным дождем гостей.

Что же это за растение — казанлыкская роза? И сколько нужно цветков, чтобы добыть, например, грамм ее драгоценного масла?

Конечно, ответы на эти вопросы можно было получить из справочников, но мне хотелось услышать о казанлыкском чуде от директора Института розы (1 Полное название — Институт розы, эфиромасличных и лекарственных культур.) профессора Басила Стайкова. Накануне праздника он обещал провести пресс-конференцию, а пока же хозяева пригласили осмотреть музей.

К северу от города Казанлыка, у дороги, что ведет от долины реки Тунджи на Шипку, вершину Столетова и Габрово, расположено здание института, и здесь, на цокольном этаже, разместилась экспозиция «Казанлыкская роза».

Мы идем из зала в зал, и нам рассказывают о достижениях болгарских парфюмеров. Вот фотография крестьянской розоварни села Зимница: вытянутая одноэтажная постройка, заставленная тяжелыми котлами, на полу свалены груды цветов... Здесь же шаблоны фирменного знака торгового дома Папазовых с выбитым на них львом — реклама болгарского розового масла, когда оно впервые вышло на международный рынок...

В прежние времена переработка сырья производилась так. В перегонный куб, под которым разложен огонь, засыпали 15—20 килограммов лепестков и заливали 70 литрами чистой воды. После двух-трехчасовой перегонки получали две бутыли розовой воды по восемь литров каждая. Когда набиралось 12—16 бутылей, их содержимое сливали в котел и перегоняли повторно. Теперь розовая вода вмещалась всего в две бутыли, а на ее поверхности плавало масло. Затем оставалось собрать конечный продукт и перекачать в специальные склянки. Экспортировалось розовое масло в луженых медных сосудах, именовавшихся «конкуми».

Примерно с начала века парфюмеры стали практиковать извлечение масла из цветов различных растений с помощью летучих растворителей, и, пожалуй, трудно дать более поэтичное описание этого процесса, чем то, что сделал в свое время Морис Метерлинк:

«Известно, что... розы, например, полны уступчивости и кротости и отдают свой аромат с полной простотой. Их заключают кучей в огромные котлы, по величине похожие на котлы наших локомотивов, через которые проходит водяной пар. Понемногу их масло, более драгоценное, чем расплавленный жемчуг, просачивается капля за каплей в стеклянную трубку, узкую, как гусиное перо, в конце реторты, похожей на некое чудовище, которое рожало бы в муках янтарные слезы.

Но большинство цветов не так легко отдают в плен свою душу...

Стеклянные пластинки устилают жиром на два пальца толщиной и все густо покрывают цветами. Благодаря каким лицемерным улыбкам, каким лукавым обещаниям жиру удается вынудить безвозвратную исповедь? Как бы то ни было, у бедных, слишком доверчивых цветов вскоре ничего более не остается за душой. Каждое утро их снимают, выбрасывают вон и коварное ложе покрывают новым слоем простодушных цветов... Лишь по истечении трех месяцев, поглотив девяносто поколений цветов, жадный ч коварный жир, насыщенный ароматными тайнами и признаниями, отказывается принимать новые жертвы...

Его потчуют спиртом, и он отдает, что взял. Теперь тайной обладает спирт. Как только она оказывается его собственностью, сейчас же он хочет ею обладать только один. И его, в свою очередь, укрощают, выпаривают, сгущают. И вот жидкий жемчуг, после стольких приключений, чистый, настоящий и почти нетленный, собран наконец в хрустальный флакон».

То, что эти запахи на самом деле нетленны, я убедился, побывав в криптах института. Здесь хранятся старые флорентийские сосуды, в которых содержалось розовое масло. Ими не пользовались уже более ста лет, но они до сих пор издают тончайший аромат царицы цветов, которую во все века воспевали поэты и о которой Гейне сказал: «Благоухая, розы рассказывают сказки».

Конечно, нынешняя технология извлечения розового масла ушла далеко вперед...

— Скажу без преувеличения: вряд ли природа создала где-либо более удивительное растение, чем наша роза, выращенная в уникальных природных условиях долины Тунджи. — Известный ученый профессор Васил Стайков, которого часто называют «директором болгарских роз», вероятно, уже не одну сотню раз затрагивал эту тему, но это нисколько не отражается на его рассказе, и можно только позавидовать, с каким увлечением этот человек рассказывает о своей любимице. — Казанлыкская роза — редкостна, а посему и капризна — она не выносит перепадов температуры, в период цветения требует влажного воздуха, да и растет не ниже 300 и не выше 500 метров над уровнем моря. Вот как раз все это есть в Розовой долине, расположенной между Стара-Планина и Средна-Гора. Здесь в период цветения почти постоянно держится идеальная температура — 20—22 градуса и чуть ли не каждый день выпадает по два благодатных теплых дождя. А отсюда и формирование новой разновидности масличной розы, казанлыкской, предки которой были триста лет назад завезены в Болгарию из Персии. Недавние наши исследования показали, что в ее масле содержится свыше ста биохимических компонентов, а это значит, что розоварни — в полном смысле предприятия «безотходного» производства, так как даже вода, оставшаяся после извлечения масла из лепестков, очень ценный продукт для медицины и парфюмерии. Кстати, добавлю, что государственное объединение «Болгарская роза» включает в себя ряд специализированных хозяйств по выращиванию не только розы, но и лаванды, мяты, прочих эфироносных растений. Мы уже давно вышли на первое место в мире по производству высококачественного розового масла, а несколько лет назад завоевали первенство и в выращивании лаванды, обогнав Францию.

— Сколько нужно цветков, чтобы получить один грамм масла? — спрашиваю я и, еще не закончив фразу, слышу мгновенный ответ:

— Около тысячи двухсот...

— А сколько граммов...

«Директор роз», не скрывая улыбки, и здесь предугадывает окончание вопроса: вполне естественно, что всех впервые приехавших в институт поначалу интересуют одни и те же цифры.

— Каждый гектар современной плантации дает в среднем около трех тонн лепестков, и из этого количества вырабатывается один килограмм розового масла. Цена его в буквальном смысле слова выше цены килограмма золота.

Задаются еще вопросы и еще... Около тридцати журналистов съехались на пресс-конференцию. Наконец, мы выдохлись. Профессор Стайков говорит в заключение:

— Ныне восемьдесят процентов работ по возделыванию розы производится механизированным способом. Ручной труд применяется только при сборе цветков, ну а что это за труд — вы можете оценить сами, если пожелаете принять участие в первом сборе — завтра на заре.

...Спина болит от бесконечных поклонов. Конца и края не видно длиннющему ряду розовых кустов. Я медленно иду вперед, стараясь собирать лишь цветки, достигшие зрелости. Причем обрывать их надо у самой чашечки — так, как меня учили на коротком инструктаже. Розы, как известно, без шипов не бывают. Через какие-нибудь полчаса у меня уже безжалостно исколоты руки, поясницу ломит, пот льет градом, хотя до жары еще очень далеко и сейчас в долине веет прохладный ветерок. Я уже не вижу вокруг себя нежно-алого моря, не воспринимаю его дивную красоту, глаза прикованы к моим кустам. Сладкий, ни с чем не сравнимый аромат кружит голову, но он же придает силы и заставляет вновь и вновь с некой гордостью повторять про себя: я собираю розы! Естественно, рекорда я не поставил — то была лишь проба сил, попытка ощутить на деле: каково это — быть сборщиком на розовой плантации?!

Слепящее полуденное солнце застыло над Долиной роз. Серебристые шапки Стара-Планина упираются в безбрежную синь небес. С гор бегут бурные потоки, несущие долине плодородие. Лиловые хребты простираются почти до самого горизонта и, вставая стеной, преграждают путь холодным ветрам.

Наша «Волга» остановилась на обочине шоссе, которое серой лентой струится по Долине роз. Мимо нас мчатся машины с болгарскими, чехословацкими, румынскими, турецкими, греческими и прочими номерными знаками — это разъезжаются гости праздника, чтобы переждать полуденную жару в небольших «розовых» городках — Сопоте, Карлово, Калофере, Казанлыке.

Розы, розы, розы... По обе стороны от шоссе — насколько хватает глаз... Алые, пурпурные, нежно-лимонные, цвета зари и заката, белоснежные...

Мы сворачиваем на проселочную дорогу и въезжаем в небольшое селение. Здесь живет пожилая крестьянка Стефка Костова, вся жизнь ее — с самого детства — связана с розой. Каждый год, когда по долине Тунджи прокатывается праздник, Стефка Костова ждет у себя гостей.

В самый разгар дневной жары просторный белокаменный дом Костовой дышит прохладой. Дом, можно сказать, новый — ему нет еще и тридцати лет. Две просторные комнаты, кухня, широкая деревянная лестница ведет на второй этаж. Вдоль стен гостиной расставлена мягкая современная мебель, посреди комнаты — большой стол, накрытый вышитой полотняной скатертью, на нем высится могучий кувшин красного домашнего вина.

Хозяйка выставляет на стол тарелочки с брынзой и печеным красным перцем, разливает вино по стаканам...

— И отец мой, и дед, и прадед — да, наверное, дальние предки тоже — растили розы, — певучим голосом рассказывает Стефка. — Трудно даже представить, сколько розового масла прошло через их руки. Но прошло. К кому? Конечно, к купцам, которые торговали им по всей Европе. Дед говорил, что его отец работал на известный торговый дом Папазоглу. Затем дело перешло к сыновьям торговца — Димитру и Ботю, а вот эти-то больше думали о своей наживе, чем о славе болгарской розы. Лет сто с лишком назад возникли и другие дома — Оризова и Христова.

Стефка Костова медленно и не спеша рассказывает историю болгарского масла и своего рода. Ее крупные натруженные руки, покрытые вечным загаром, неподвижно лежат на столе.

— Я еще девчонкой была, когда маслом занялись крупные фабриканты. Учуяли, что дело-то наживное, ну и принялись «за работу», начали хитрить, выпускать поддельное масло. А в Казанлыке в ту пору служил учителем Христо Ярымов, он химию преподавал. Уважали его, честный был человек, хороший. Вот он и оборудовал у себя на дому первую в нашей стране лабораторию по розовому маслу — вроде как контроль попытался навести. Вскинулись тогда против Христо жулики, убить хотели, нож в спину всадить, да наши не дали. Отец мой тоже в числе тех был, кто Ярымова защищал. В общем, спасли учителя. Наверное, тогда-то крестьяне и почувствовали силу сплоченности. Возникли у нас в долине кооперативы по розе — на первых порах еще небольшие были, несильные, но хорошо стояли за крестьян, против всяких подделок боролись.

Стефка Костова замолкает и хмурится. На ее лице явственнее становятся морщины, которые до сих пор были как-то незаметны. Она пододвигает ко мне тарелку с салатом, посыпанным тертой брынзой, отпивает немного вина.

— Ну а когда я уже взрослой была, настало страшное время. Фашисты пришли. Знаете, есть старая пословица: «Кто любит цветы, тот не может быть злым». Наоборот тоже верно: «Кто цветы не любит, тот злой, страшный человек». А фашисты не просто цветы губили, они наше достояние уничтожали. К сорок четвертому году в Болгарии осталась лишь пятая часть всех плантаций. Мы, конечно, сопротивлялись, сберегали кусты, тайком растили розу, плакали над ней — и растили. И ждали, ждали освобождения...

Я слушаю Стефку Костову и вспоминаю рассказ Басила Стайкова:

«Летом сорок пятого года, я в те времена агрономом был, вручили мне мандат директора. Дали институту клочок земли с заброшенным сараем для розоварни, двух лошадей. Производство масла было в полном развале: гитлеровцы считали, что казанлыкский цветок будет конкурентом концерну ИГ Фарбениндустри, и потребовали от наших крестьян вырубать розовые кусты и засевать поля картофелем. И я просто не представляю, что было бы с производством болгарского розового масла, если бы не пришла народная власть...»

Вечером мы со Стефкой Костовой приехали в Казанлык, вышли из машины и очутились на праздничной, пляшущей, поющей улице. Закатное солнце, в румянец окрашивая долину, медленно уходило за горы, а праздничные процессии все росли, втекали во дворы и снова выплескивались наружу, вобрав в себя обитателей домов.

Прогремел над городом и смолк бой огромных барабанов, обтянутых бычьей кожей. Запели скрипки, подключились к ним гадулки и гайды. Снова, как утром, зазвучала песня во славу болгарской розы.

А над долиной, над ее городами и плантациями, плыл тонкий, сладкий, дурманящий аромат цветов...

Юрий Пересунько, наш спец. корр.

Казанлык — София — Москва

Завтра они будут взрослыми...

Книга репортажей уругвайской журналистки Марии Эстер-Жильо «Партизанская война тупамарос» вышла в свет несколько лет назад и сразу же вызвала сенсацию. Не стремясь приукрасить действительность, автор нарисовала объективную и безжалостную картину современной жизни уругвайского народа. Не случайно кубинское издательство «Каса де лас Америкас» — «Дом Америк» — напечатало книгу, присудив ей премию за лучшую журналистскую работу. Ниже мы публикуем отрывок из книги «Партизанская война тупамарос», где повествуется о жизни уругвайских школьников

Ирен ведет второй класс в одной из школ предместья. Год за годом она замечает, как падает успеваемость детей. Однажды утром пять месяцев назад она встала перед классом и спросила:

— Что вы сегодня ели на завтрак?

Было холодное июльское утро. Но только девять детей получили более или менее подходящую еду: горячее молоко. Девять из двадцати. Остальные — галеты, мате или вовсе ничего.

Некоторое время спустя я отправилась в школу с намерением повторить опыт учительницы.

Когда Ирен увидела меня и узнала о цели моего визита, она задумалась, но не прошло и трех минут, как я сидела в ее кресле. С этого места хорошо просматривался двор, клумба с цветами, за окном приглушенно шумела улица. А передо мной в классе двадцать учеников. Все улыбаются: больно уж необычная ситуация.

Я уже собралась задавать вопросы, как Ирен мне посоветовала: «Не начинай прямо с того, что тебя интересует. Дай им привыкнуть».

Я отодвинула составленную заранее анкету и начала говорить о чем попало. И впервые подумала, что мы очень мало знаем о детях в наших школах. А ведь именно на них в первую очередь отражается безработица, вся скудость сегодняшней жизни Уругвая.

Я убедилась также, что дети прекрасно все понимают и, самое главное, отдают себе отчет в том, что возможность изменить положение и в их руках тоже.

— Вам нравится ходить в школу?

— Да, да, да, — отвечают хором.

— Чему вы учитесь?

— Писать. Читать. Рисовать. Считать. Трудиться.

— Трудиться? А как вы учитесь трудиться?

— У меня есть друг, так он продает цветы и сам считает сдачу.

— Я тоже тружусь.

— И я... И я, сеньорита!

— Хорошо. Поднимите руки те, кто трудится.

Все ручонки поднялись.

— Как? Все трудитесь? Вот ты что делаешь?

— Я? Я работаю на рынке, помогаю соседу.

— А что вы продаете?

— Чеснок, салат, оригано (1 Оригано — душица, трава, используемая для приправ. (Примеч. ред.)).

— Сколько же ты зарабатываешь?

— Двадцать песо (250 песо равнялись 1 доллару). И салат или еще что-нибудь.

— Что ты делаешь с деньгами?

— Все отдаю маме.

— А я зарабатываю больше, — говорит его сосед, поднимая руку.

— Да?.. И на чем же?

— Мы ездим с крестным в Ла-Пас и покупаем мясо.

— Потом продаете в Монтевидео?

— Да...

— И ты помогаешь ему продавать?

— Нет. Помогаю привозить, потому что мешок весит пятьдесят кило. Иногда не пускают в автобус.

— Мясо?

— Мешок с мясом. Он тяжелый, вот мы и несем вдвоем.

— Это должен быть большой мешок.

— Да, очень большой. Но мы прикидываемся, чтобы кондуктор не заметил, что он тяжелый.

— Сколько тебе платят за такую работу?

— Крестный дает мне мясо для всех. Мама говорит, что это больше чем пятьсот песо зараз.

— Я, — говорит этакая мышка, две пяди от земли, — набираю воду из крана и продаю.

— Из крана в твоем доме?

— Нет, кран не в нашем доме. Он за углом.

— И кому ты продаешь воду?

— Соседке, донье Кати. Она всегда покупает.

— У доньи Кати нет воды?

— Там, где я живу, ни у кого нет воды.

— Кто еще работает?

— Я! Я... — отвечает толстушка с очень круглыми глазами. — Я чищу картошку, мою кухню горячей водой и пастой.

— Горячей водой... И это правда?

— Да. Я даже умею обращаться с примусом.

— А твоя мама где работает?

— Мама убирает в одном доме.

— И сколько вас, детей?

— Нас пятеро. Но в воскресенье моя мама не работает.

— Я, сеньорита! Я работаю...

— Где же ты работаешь?

— Собираю бутылки с папой.

— Бутылки?

— Бутылки и металлолом. Ходим по домам и просим.

— Твой папа не работает?

— Мы собираем бутылки и продаем их.

Я подошла к Ирен и попросила, чтобы она свела меня с другими учительницами. Пять минут спустя я уже разговаривала с учительницей четвертого класса. «Да, за последние годы успеваемость детей заметно упала. Распад семей и недостаточное питание — наиболее частые причины. Что касается тех, кто работает, в моем классе таких несколько. Не помню точно сколько — семь, восемь. Лучше уж вы сами поговорите с ними».

Учительница улыбнулась и пригласила меня войти.

Группа четвертого класса была многочисленнее, чем предыдущая. Возраст колеблется между девятью и двенадцатью годами.

— Кто из присутствующих детей работает?

Поднялось девять рук.

— Ты. Как тебя зовут?

— Мария дель Кармен.

— Сколько тебе лет?

— Девять.

— Хорошо. Расскажи, где ты работаешь, сколько часов, сколько зарабатываешь, все...

— Я работаю у одной женщины, присматриваю за детьми. Она мне платит четыреста песо в месяц. Работаю от четырех до восьми...

— И как ты за ними присматриваешь?

— Играю с ними, чтобы не мешали маме. Слежу за самыми маленькими.

— Я продаю жасмин. А когда сезон, то фиалки.

— Сколько же ты зарабатываешь?

— По-разному...

— Сеньорита! Когда идет дождь, он ничего не зарабатывает.

— Твой отец где работает?

— Ремонтирует жалюзи в магазинах. Он уже седьмой месяц без работы.

— Где он работал?

— На строительстве.

— Сеньорита, вот этот работает в аптеке, — говорит светленький мальчик, показывая на соседа. — Он зарабатывает больше всех.

— Твой отец тоже без работы?

— У меня нет отца. Я живу с мамой и ее мужем, полицейским.

— Раз полицейский, у него, должно быть, много работы...

— Да! — Класс грянул хором.

— А почему вы думаете, что у полицейских сейчас много работы?

— Из-за банков.

— Из-за студентов.

— Из-за мер правительства...

— Студенты, значит, дают много работы полицейским. Почему?

— Потому что они делают много шума...

— Бросают камни и строят баррикады...

— Они делают плохо...

— Они так делают из-за товарищей... Из-за тех, кого убили.

— А еще почему?

— Чтобы не было правительственных мер.

— Чтобы повысили зарплату рабочим.

— Значит, они друзья рабочих?

— Да. Мой отец рабочий, a брат студент. Но отец не хочет, чтобы брат попадал в разные переплеты. Говорит, что он еще молод.

— Разве твой отец не хочет, чтобы студенты ему помогали?

— Хочет... Но говорит, что это опасно, что брату всего четырнадцать.

— У тебя смелый... и очень непослушный брат.

— Да.

— А за что еще борются студенты?

— Ну, у одних даже молока нет, а у других денег хоть выбрасывай!

— И много земли...

— И много сладостей, и рулетка.

— И одни едут в казино, а у других нет даже на автобус.

— Наша страна бедная...

— Мы очень заложены.

— Что означает «заложены»? Кто знает, как закладываются вещи?

— Нужно идти в ломбард...

— Что такое «ломбард»?

— Это такое место, куда несут кольца, транзисторы, соковыжималки ...

— А страна что может заложить?

— Землю, промышленность.

— Вы говорите, что наша страна заложена. Кому?

— США. И другим странам тоже.

— Сеньорита, цыгане тоже заложили свою землю, а сейчас бродят по миру и живут в палатках.

— Значит, в один прекрасный день уругвайцы тоже пойдут по миру и будут жить в палатках?..

— Нет. Потому что мы больше ничего не будем закладывать.

— Да, это ты говоришь... Но ты ничего не решаешь. Если правительство захочет, заложит все, что ему угодно.

— Значит, правительство, если захочет, заложит и нас? И мы — ничего? Будем сидеть сложа руки? Ничего не сможем сделать?

— Нужно ждать, когда будут выборы (1 Книга Марии Эстер-Жильо вышла еще до государственного переворота 1973 года. В современном Уругвае, в условиях фашистской диктатуры, демократические свободы отсутствуют полностью. (Примеч. ред.)).

— А мы можем сделать восстание...

— Восстание? А как это делается?

— Весь народ...

— Как, идем все вместе, и ?..

— Нет, сначала нужно найти вождя.

— Вождя? А где его взять?

— Мне кажется, что сейчас их нет.

— Вот если бы был Артигас... (1 Хосе Хервасио Артигас (1764—1850) — один из лидеров борьбы за независимость Уругвая. В 1816—1820 годах руководил борьбой с португальскими войсками, вступившими на территорию Уругвая. (Примеч. ред.))

— Вы уверены, что он мог бы стать вождем восстания?

— Да, потому что он хотел, чтобы все были равны.

— А разве сейчас мы не равны?

— Нет, потому что правительство делает привилегии.

— Что такое «привилегии»?

— Когда дают тем, у кого уже есть, а тем, у кого нет, ничего не дают.

— Бедным, значит, ничего не дают?

— Им дают палки...

В следующий класс я вошла без препятствий. Учительница предложила мне сесть и приготовилась помогать.

— Вы должны сказать, где работаете, сколько часов и сколько зарабатываете.

— Сеньорита, я работаю на фабрике дорожек семь часов в день, зарабатываю пять тысяч восемьсот.

— Вот кто живет как король! — воскликнул черномазенький с первой парты.

— А ты тоже работаешь?

— Да, езжу с отцом на рынок три раза в неделю.

— А потом отсыпается на уроках, — вставляет учительница.

— Я помогаю отцу делать щетки. Не зарабатываю ничего, зато помогаю отцу. Он остался без работы.

— Я, сеньорита... Я работаю у одной модистки, зарабатываю тысячу пятьсот. Моя сестра — ей шестнадцать лет — получает четыре тысячи, но работает двенадцать часов.

— Двенадцать? Почему бы ей не подыскать себе другую работу?

— Не может. Ищет, ищет, и ничего нет. Многие хотят ее работу.

— Значит, работы немного...

— Ее совсем нет.

— А как вам кажется, почему ее нет?

— Потому что мы многое не разрабатываем.

— Что, например?

— Магний.

— Да? А я и не знала. Что еще?

— Нефть.

— Еще неизвестно, есть ли она у нас. Что еще?

— Землю.

— Землю? А что происходит с землей?

— Она у латифундистов.

— У латифундистов? А зачем она им?

— Они ее имеют... и земля ничего не производит.

— Что можно было бы сделать?

— Попросить их — пусть помогут бедным.

— Каким образом?

— Пусть поделятся.

— И легко это будет сделать? Латифундисты согласятся?

— Нет, сеньорита, они не согласятся.

— Нужно совершить аграрную реформу.

— Что такое «аграрная реформа»?

— Это когда делят землю.

— Да... И каждый обязан ее обрабатывать.

— Кажется, это было бы хорошо. А почему не делается?

— Потому что эстансьерос (1 Эстансьеро (исп.) — помещик. (Примеч. ред.)) невыгодно.

— А стране выгодно?

— Да, но правительство все равно не хочет.

— Почему?

— Потому что оно тоже богатое.

— Правительство?

— Те, что сидят в правительстве.

— И что можно сделать?

— Сменить их!

— А как?

— Голосовать еще раз.

— Этого нужно долго ждать. Не так ли?

— Можно с ними поговорить.

— Да, но ничего не выйдет. Потому что правительство не слушает.

— А как вы знаете, что не слушает?

— Не хочет, чтобы против него бунтовали.

— Правительство хочет, чтобы его слушали, а оно нас нет.

— Да. Но откуда вы это знаете?

— Да ведь газеты, как что-нибудь такое, выходят с белыми полосами.

— Правительство не знает, чем занимается полиция?

— Знает, но не хочет, чтобы газеты говорили всякое там...

— Так вы думаете, что правительство должно было бы прислушаться, но не хочет этого делать? Откуда вы знаете, что не хочет?

— Потому что, если выйти на улицу и кричать, так сразу и забирают.

— А кто выходит кричать на улицу?

— Студенты.

— И никто больше?

— Рабочие.

— Да, но больше всех протестуют студенты.

— И почему они протестуют?

— Потому что они смелые.

— Так, они смелые... Но чего они хотят, когда протестуют?

— Чтобы снизили цены на транспорт.

— Что еще?

— Они просят за рабочих тоже.

— Сеньорита! Полиция преследует студентов за то, что они делают оружие и бомбы, а это неправда.

— Значит, у студентов нет оружия? А чем они сражаются?

— Студенты сражаются рогатками, а у полицейских во-от такие пули!

— Такие большие? Это же снаряд для пушки...

— Ну... чуточку поменьше.

— Вы только что сказали мне, что правительство не слушает рабочих, не слушает студентов. Не хочет слушать. Трудно заставить слушать того, кто не хочет. Не так ли? Что бы мы могли сделать?

— Сеньорита, сеньорита! Писать письма! Возле нашего дома живет женщина, так она написала письмо и отослала его в правительство.

— И ей ответили?

— Нет... Не знаю.

— А что еще можно было бы сделать, чтобы правительство прислушалось?

— Сеньорита, я!

— Хорошо. Как тебя зовут?

— Лаурита...

— Какой же выход предлагает Лаурита?

— Я думаю, что самое лучшее, если бы правительство в течение месяца, ну... или несколько дней... пожило по-настоящему, как и все люди.

— А что ты понимаешь под этим «жить как все люди»? Что для этого нужно?

— Мы могли бы их всех завести в самый бедный район. И чтобы у них не было работы. И чтобы они не могли оттуда переехать. И чтобы им сказали, что работа есть, но чтобы они не могли туда добраться.

— Что еще? Кто еще хочет сказать?

— Чтобы, если умыться или попить воды, им нужно было бы далеко идти до колонки. А когда они пришли бы, чтобы вся вода кончилась.

— Что еще?

— Чтобы не было денег на автобус, и они ходили пешком... тысячу километров!

— Что еще? Что-нибудь другое...

— Чтобы у них болели зубы, а в госпитале не было врача.

— А что еще?

— Чтобы на рождество у них не было елки. Даже самой маленькой и дешевой...

Мария Эстер-Жильо

Перевел с испанского В. Ляховчук

Дорога через Саланг

Скажи мне кто-нибудь заранее, что в Афганистане в разгар весны, даже в начале лета по местным понятиям, я попаду в снежные заносы, буран, снежный раздрызг на дорогах — я бы от души посмеялся. Однако так все и получилось. И уже смеялся не я, а погода, смеялись своенравные, гораздые на любые шалости горы Гинду-куша, перевал Саланг. Было это десятого числа месяца саура 1358 года по мусульманскому солнечному календарю — иначе 30 апреля года 1979-го.

Мы выехали из Кабула утром, рассчитывая перевалить через горы и, спустившись в долину на севере, попасть к обеду в город Пули-Хумри, где нас ждал концерт в канун Первого мая. Всего три дня назад Афганистан отмечал первую годовщину Апрельской революции, так что праздники переходили один в другой.

В тот же день мы должны были вернуться вечером в Кабул. И вернулись бы, если бы не коварный Саланг...

Театр небес

Поначалу дорога была спокойной и прямой. Она текла по ровной зеленой равнине, где-то впереди высились горы со снежными шапками, но они пока оставались в стороне и казались лишь вечным атрибутом пейзажа. У пейзажа были и новые атрибуты: при выезде из города на перекрестках стояли бронетранспортеры, вдоль дороги, на некотором расстоянии от нее, кое-где виднелись танки, но и это казалось необходимым и уже — после нескольких дней в Кабуле — не удивляло. Революция еще очень молода, ей исполнился всего год, так что защищать ее следовало именно так — в постоянной готовности.

А в городах, через которые мы проезжали, шли демонстрации. Люди несли портреты руководителя Народно-демократической партии Афганистана Н. М. Тараки, красные полотнища с лозунгами, транспаранты; они выбрасывали вверх сжатые кулаки, пели, смеялись. Но это были серьезные песни и серьезный смех: многие мужчины вышли на улицы с оружием. Встречались — правда, реже — и группы девушек, тоже стремившихся к площадям собраний. Они не смешивались с группами юношей и «вооружены» были по-иному — цветами.

27 апреля, в день годовщины революции, в Кабуле тоже была демонстрация, но совершенно особая, по масштабам не виданная еще в этом городе. После военного парада, четкого и строгого, после того, как вертолеты рассыпали над головами собравшихся тысячи красных листовок с приветствиями — прыткие мальчишки подхватывали их и раздавали гостям, — на широкую и длинную площадь перед трибунами маршем вышли кабульцы. Они двигались разноцветной лентой и час... и два... и три... Здесь был весь Кабул, все его предприятия, организации, лицеи и университет — конца и края не было этой демонстрации. Горожане шли пешком и ехали на грузовиках с высокими красными помоста ми. Они были одеты в европейское платье и в национальные костюмы афганских народностей — пуштунов, таджиков, хазарейцев, белуджей, туркменов, узбеков. Они пели государственный гимн, размахивали флажками и выпускали в небо голубей.

Говорили, такого праздника в Кабуле еще никогда не было.

Отступление о городе Кабуле

В мире издавна известно, что «все дороги ведут в Рим». У афганцев есть схожая поговорка: «Все приходит в Кабул».

«Сердце Азии», «Перекресток Азии» — так в давние времена именовалась территория, которая ныне зовется Афганистаном. А в прекраснейшем уголке Кабула— саду Бабура, на западном склоне горы Шер-Дарваза, есть мраморная гробница XVII века, где высечена эпитафия Захир-эд-Дину Мохаммеду, уроженцу Ферганы, более известному под именем Бабура, основателя индийской династии Великих Могрлай и правителя Кабула: сам город назван в эпитафии «театром небес».

Кабул лежит словно бы в плоской горной чаше, разделенной, в свою очередь, с северо-запада на юго-восток двумя горами — Кухе Асмаи и Шер-Дарваза. По склонам этих гор — глинобитные, лепящиеся друг над другом домики, взбирающиеся к вершинам. Ночью, когда в этих домах зажигаются окна, кажется, что на окраинах Кабула вспыхнули светом многоэтажки — зрелище для плоского города поразительное. Но это только ночью. Днем вид серо-рыжих окраин скорее мозаичен, чем выразителен... Центр «чаши» — новый Кабул. В основном двух-трехэтажный, но есть и пятиэтажные дома. А в дни праздников торжественно открылось здесь пока единственное 14-этажное здание под названием «Памир» — конторы, магазины, кинозал, театр и ресторан под одной крышей: Кабул вступил в эру высотного строительства.

В ветреную погоду, когда порывы воздуха врываются в Кабульское ущелье, в городе дышится легко, над головой — лазурное горное небо, вершины вдали чисты и немного призрачны. Но если ветра долго нет, над Кабулом поднимается пыль, и тогда не только горы, а даже «многоэтажки» на их склонах скрываются в мутной дымке: город становится совсем уж плоским и равнинным.

В апрельские праздники днем Кабул был красным. Кумачовые полотнища висели на стенах домов, облепляли заборы и ограды, полоскались на ветру над улицами. Даже в глухих уголках Кабула трудно было найти проулок, где бы не бил в глаза алый цвет. По вечерам в городе вспыхивала иллюминация. Куда ни глянь — мириады разноцветных лампочек: они горели на фасадах зданий, над тротуарами, в кронах деревьев. Когда в листве акации вдруг вспыхивали зеленые огни, казалось, будто светится само дерево, и светится от души. Толпы гуляющих бродили по городу, тут и там возникали представления, продавцы орешков и прохладительных вод сновали среди гуляющих. В воздухе зажигались и гасли гейзеры фейерверков, громыхал артиллерийский салют. По небу ходили длинные руки прожекторных лучей, и это напоминало небо над Москвой в начале пятидесятых: детская моя память удержала именно такие праздничные лучи, теперь уже отошедшие в прошлое. Тогда еще и десятилетия не минуло со дня окончания войны, и по вечерам больших праздников прожекторы скользили по чистому небу, торжествуя этой чистотой. Но, как ни странно, это напоминало о недавних тревогах, о войне.

На улицах Кабула тревога ощутима. Сам город внешне спокоен и невозмутим, но на границах страны нередкие вооруженные столкновения, в провинциях появляются басмаческие банды, возглавляемые «ахванистами» 1, поэтому комендантский час, действующий с 1(1 «Ахван-оль-мослемин» — «братья мусульмане» (афганцы называют их «ахван-оль-шайатин» — «братья дьявола») — реакционная мусульманская группировка, действующая в стране еще с середины 60-х годов и в настоящее время пытающаяся создать в ДРА беспорядки, устраивающая террористические акты против представителей народной власти и резню мирных жителей. Теснейшим образом смыкается с эмигрантскими элементами, которые обосновались в диверсионных лагерях на территории Пакистана и при поддержке пакистанской реакции, пекинского руководства, а также ЦРУ предпринимают провокационные вылазки на границе с Афганистаном. (Примеч. авт.)) вечера до рассвета, воспринимается как необходимость.

Не раз, едучи в темноте на машине или в автобусе, я и мои спутники слышали резкий окрик «Дрейш!» — «Стой!», в глаза ослепительно ударял свет карманного фонарика, а когда зрение привыкало к лучу, было видно, как в ветровое стекло повелительно и грозно целил черный, с металлической окантовкой, подрагивающий глазок автоматного ствола. Обычное дело — проверка документов, контроль. Но в праздники столь суровые правила были поослаблены, и гуляние на улицах города продолжалось за полночь. Особенно на Чамане.

Под общим чадаром

Удивительное место в афганской столице — Чаман. Буквальный перевод — «Лужайка», но смысла это не передает: здесь — традиционное место военных парадов и народных гуляний. Эстрады, веранды, огороженные площадки с рядами скамеек и стульев, искусственный пруд, навесы, шатры, столики на открытом воздухе... В праздники здесь идут пред ставления, собираются кабульцы, ходят от площадки к площадке, выражают одобрение или недовольство репликами, свистят, жестикулируют, шумно беседуют.

Здесь, на Чамане, на одном из зрелищ я познакомился с Аллададом Бахгияри.

Как-то резко изменилась погода. Днем было жарко и душно, ничто не предвещало перемену к прохладе, даже дымчатые дальние горы плавились в дрожащем мареве. Я знакомился с кабульскими базарами и, чувствуя, как на мне оседает липкая серая пыль, мечтал о душе и мощном вентиляторе. Но к вечеру собрались тучи, в минуты похолодало, на город опрокинулась знобящая морось.

Сидя в легкой рубашке на скамейке на Чамане, я слушал концерт и старался удержать дрожь воспоминаниями о теплом верблюжьем одеяле в гостиничном номере. Девушки на сцене — в красно-зеленых узорчатых платьях с золотым шитьем, в черно-серебристых шалевых накидках — пели зажигательно, пританцовывая после каждого куплета. Рядом на скамейке молодой афганец, укутанный в коричнево-серое покрывало, из-под которого виднелась хлопчатобумажная рубашка, уютно наслаждался музыкой и пением. На густых антрацитовых волосах его сидела тюбетейка. Он то и дело искоса поглядывал на меня и вдруг стянул с плеч покрывало — «чадар», деталь общенациональной афганской одежды, и набросил на меня. Как я ни сопротивлялся, вскоре мы уже сидели под одной накидкой, оказавшейся длинной и плотной, как армейская плащ-палатка, и знакомились.

Моему спасителю Бахтияри двадцать пять лет. Родился в северном городе Андхой. Отец крестьянин. Мать... — о матери не всегда полагается спрашивать, афганские женщины, как правило, «нерабочее» население: ведут хозяйство, следят за домом. Алладад учился в лицее, закончил его, в этом году — выпускник медицинского факультета Кабульского университета. Его занятие...

— Активный член НОМА (1 НОМА — Народная организация молодежи Афганистана.). Так и запишите! — говорит он и следит, чтобы я занес его слова в блокнот. — Это важно! Я собираюсь лечить людей, но и общественную деятельность не намерен прекращать!

Странный получался у нас диалог. Вроде бы и спрашивал я без нажима, и отвечал Алладад спокойно, и лицо его оставалось улыбчивым и добрым, а все равно создавалось впечатление, будто после каждой фразы Бахтияри ставит восклицательный знак. Речь была рубленой и делилась на короткие предложения. То ли давать интервью было Аллададу непривычно, то ли наоборот — сказывалось ораторское умение, взращенное митингами и собраниями, — я не сумел разобрать.

— Медик, по-моему, одна из главных сейчас профессий, — продолжал Бахтияри. — Представьте, миллионы людей у нас болеют. Туберкулез, трахома, всякие желудочные заболевания, малярия. Значит, нужны специалисты. А знаете, сколько врачей было в Афганистане до революции? Не угадаете — меньше тысячи человек! Это на страну, где более 15 миллионов населения! Вот и открываются у нас теперь новые стационары. Государственные аптеки, где удешевленные лекарства. Медицинские техникумы. Есть и бесплатная врачебная помощь. Кстати, выпускники наши нередко отказываются от частной практики. Как можно брать мзду, когда лечить надо в основном бедняков! Вот, к примеру, о стационарах. Совсем недавно, дня два назад, в Кабуле открылась новая больница инфекционных заболеваний, называется «Да Ибн-Сина Нарогью Ругтун» — «Лечебница имени Ибн-Сины». Было торжественное открытие. А мест в «Ибн-Сине» всего сто. По выражению вашего лица вижу, что скажете: маловато — вы привыкли к другим масштабам. А мы считаем это достижением: больница ведь одна из многих!..

Концертная площадка, где мы сейчас сидим, обнесена невысокой каменной стенкой. За оградой слева я замечаю какое-то движение. Над стенкой появляется голова женщины. Затем рядом с ней показывается еще одна. Обе головы застывают, словно сказочные изваяния. И лишь приглядевшись, сквозь частую сетку паранджи можно различить сверкание любопытных глаз, контуры возбужденных лиц Сегодня на Чамане интересно: много музыки, много чужеземцев, как не остановиться, не поглазеть?

— Алладад, — прерываю я затянувшуюся паузу, — вы говорили еще об общественной деятельности. Что под этим понимать?

— «Джихад» — священную войну, — спокойно говорит он и смотрит на меня с улыбкой. — Нет, не против «кафиров» — неверных, как воевали верные сторонники ислама в прошлые времена. Мы объявили «джихад» неграмотности. Сейчас повсюду — на заводах, во многих учреждениях, в селениях — открыты курсы ликбеза. Их что-то около 18 тысяч. На каждом учатся десятки человек. Вот и я, как многие члены НОМА, руковожу одним таким кружком. Уверен, лет через пять с неграмотностью будет покончено...

Накрапывал колючий дождик. Холод усиливался, но нам с Бахтияри тепло под общим чадаром, и так можно было сидеть, разговаривая, очень долго. Вскоре Алладад заторопился: уже поздно, а завтра ему вставать на рассвете — много дел. Он встал, завернулся в накидку, нахлобучил плотнее тюбетейку и растворился в толпе Чамана. И тут я почувствовал, как чьи-то руки снова укутывают меня в чадар. Незнакомая девушка стянула со своих плеч еще один...

«Пришли мне книги Маркса...»

...Дорога забирается все выше в горы. Чаще всего она идет вдоль русла реки: внизу шумит серо-голубой поток, а над ним кое-где в страшной тесноте «вбиты» в скалы домики горных деревушек. Иногда можно заметить, как по острым камням осторожно поднимаются к жилищам женщины с кувшинами на головах: доставка воды — традиционная женская доля.

Вода — проблема, и не только в горах, но вообще в Афганистане. Больших рек здесь нет, да и не всякая река пригодна для питья. Дожди редки. Источники встречаются разные: порой на одном склоне ущелья на поверхность выходит вкусная, сладковатая влага, на противоположном — горькая и негодная. Поэтому во многих селениях насущная задача — создание запасов питьевой воды. Горные речушки и даже ручьи перегораживаются дамбами и плотинами.

Каждый дождь — благо, но одновременно дождь в горах — враг, особенно если ему «помогает» таяние снегов на вершинах. Обрушиваются вниз страшные сели, и ежегодно с ними уносятся сотни жизней. Не один, не два — десятки селевых русел насчитал я, поднимаясь в автобусе к перевалу.

Чем ближе к седловине, тем сильнее сгущается туман. Или, точнее, не туман, а припавшие к земле облака. Под колесами — слякоть. Леса остались внизу, здесь же — лишь редкие, запорошенные снегом кусты можжевельника. На бесснежных участках обочины попадаются розетки первоцветов да едва зацветшие местные крокусы — их клубнелуковицы прекрасно приспособлены, чтобы растения переносили суровые горные условия.

Трудно сохранить редкостную флору и фауну Саланга. Обширные стада овец и коз скотоводов-кочевников в летний период почти полностью выедают травяную растительность — вплоть до границы таяния снегов. Травы пытаются сопротивляться, завоевывают свое место под солнцем хазмофиты — растения, прячущиеся только в расселинах, где козы им уже не страшны, — но и этим недотрогам несет гибель активная эрозия почв.

Симпатичные обитатели здешних районов Гиндукуша — карликовые пищухи, родственники кроликов и зайцев, — пока что многочисленны, однако они часто становятся добычей местных хищников — волков, лисиц, ласок, а самую главную угрозу несет им человек. Пищухи делают на зиму большие запасы травы и листьев, поэтому их называют еще сеноставками. Увы! — кочевники обирают эти «склады» (не из жестокосердия, а по причине собственных трудностей), обеспечивая скот зимним кормом, а жилища — топливом.

Самый прямой путь к спасению экобаланса Саланга — приучать скотоводов к оседлой жизни, но он же и самый непростой: существует традиционный уклад жизни кочевников, а ломка его болезненна. Хороши были бы иные меры: современная ирригация горных пастбищ, облесение склонов, может быть, создание резерватов, но на это потребны средства, а деньги сейчас очень нужны в иных областях экономики. Попытки обводнения земель к тому же упираются в высокую соленость почв. Но долгосрочные планы уже существуют, и где-то там, в будущем, видится решение сложных проблем неповторимого мира Гиндукуша и малой его части — Саланга.

...Впереди нашего автобуса, двигаясь из-за перегрузки немного зигзагами и нещадно дымя черным выхлопом, ползет вверх большой грузовик — поразительный и странный. Борта его сплошь расписаны масляными красками: узоры, надписи на фарси, картины-пейзажи и картины-сценки из жизни. На заднем бампере стоит, а точнее, «висит», держась за край борта, человек в мокром халате, в чалме-дастаре — типичном головном уборе кочевника. Судя по мужественной позе, человек этот презирает туман и дождь, и он не «заяц», он занят... делом.

Отступление об афганских грузовиках

Грузовые перевозки — дело в Афганистане многотрудное. Железных дорог в стране нет, реки для транспортных целей вовсе не приспособлены, аэродромы есть лишь в нескольких крупных городах, и от самолетов, естественно, помощи немного.

До недавнего еще времени товары перевозили на караванах верблюдов кочевники-кучи, «грузопотоки» возникали с неизбежной рациональностью, закреплялись исторически, были интенсивны и надежны. Кочевников в стране множество и по сей день — два, а то и три миллиона. Доныне шествуют по тысячелетним тропам караваны, а там, где троп никогда не было, например в пустынях, кучи — сухопутные навигаторы — узнают путь по солнцу и звездам.

Однако современное хозяйство быстро развивающегося Афганистана требует иных скоростей и иных объемов перевозок. Сколько тонн может унести одинокий караван, даже если в нем сотня верблюдов?.. Итак, грузовики — мощные машины с хорошей вместимостью. И пересаживаются на них, как правило, те же кучи. Одни из них становятся шоферами, другие — владельцами автомастерских...

Грузовики приходят в Кабул — скажем, из Европы — обыкновенно «голыми» — лишь мотор да шасси: так дешевле обходится перевозка. Если мотор четырехцилиндровый, грузовик в дальнейшем получает прозвище «рокэт», обладатель шестицилиндрового двигателя будет называть свой автомобиль «шеш» — на фарси это и означает «шесть». В афганской ремесленной мастерской машина обрастает огромным кузовом — чем выше борта, тем лучше, — и вместительной шестиместной кабиной (по дороге такое «такси» подсаживает пассажиров). Но это лишь начало работы: индивидуальности у автомобиля пока еще нет.

Верблюд у кучи не просто транспортное средство: это друг, надежная опора и вообще, как известно, живое существо. Раз так, то друга-машину тоже нужно оживить, вдохнуть в нее душу. И появляются на усиленных металлом стенках кузова живописные, порой очень искусно выполненные картины: Мекка, белокаменный Тадж-Махал, крылатые кони; или водный пейзаж (важная символика: «вода — жизнь»); или современное — реактивные истребители, танки — дань революции; или, например, невообразимая орнитологическая галерея по всем бортам — птицы виданных и невиданных пород. Далее наступает очередь кабины. Везде, где только можно (и даже там, где это мешает), водитель-кучи развешивает металлические украшения, бляшки, мониста, флажки с изречениями из корана, кисточки — точь-в-точь такие, какими украшены верблюжьи попоны. Над ветровым стеклом с внешней стороны очень часто нарисованы два больших ока: отвести дурной глаз. Той же цели служит множество зеркалец и в кабине. Путь обычно долгий и утомительный, особенно в горах, ограждения есть не везде, того и гляди злая сила уведет в пропасть, лучше уж заранее обезопаситься. Последний штрих: все оставшиеся внешние части машины, которых еще не трогала кисть, раскрашивают в разные цвета — по возможности наиболее яркие. Вот теперь грузовик «ожил» и готов отправиться в путь.

Стать шофером «рокета» или «шеша» может лишь отважный и терпеливый человек. Поначалу надо год-два побыть учеником. Только не следует думать, будто ученик-«келинар» сидит на месте водителя, а умудренный наставник дает ему ценные указания. Нет, ученик — как раз тот, кто... «висит» на заднем бампере. Только так, по мнению шоферов-кучи, можно научиться смотреть в глаза опасности, без страха заглядывать в глубочайшие пропасти, стойко переносить дождь и холод и... спасать машину в трудный момент. Если забарахлит мотор на крутом подъеме и откажут тормоза — а это случается нередко, — «келинар» должен успеть соскочить на землю и подложить под задние колеса деревянные клинья. Иначе рухнет на дно ущелья расписной, неповторимый, но, увы, как правило, перегруженный «шеш»...

...Мы давно уже обогнали грузовик со скорчившимся позади кузова келинаром. Видимость — метров десять, не более, поэтому и скорость минимальная. Вбок лучше не глядеть — бездна. Так и кажется, что вот сейчас, сию минуту шофер нашего автобуса пропустит ближайший поворот, передние колеса сначала на долю мгновения зависнут над обрывом, а затем мы неминуемо рухнем вниз. Впрочем, такие мысли приходят в голову только нам, новичкам на Саланге. Шофер безмятежно что-то насвистывает, небрежно возложив руки на баранку. Сопровождающие нас афганцы спокойны — привычка...

Справа на обочине из тумана-облака выплывают фигуры людей, не спеша копающих длинную канаву на краю пропасти. Неподалеку лежат массивные кривоколенные бетонные балки.

— Готовят новый лавиносброс, — поясняет сидящий рядом Мохаммед Сулейман Юсуфи, преподаватель Кабульского университета. — Лавины здесь, сам понимаешь, опаснейшие. Поэтому работы на шоссе ведутся постоянно: все что-то достраивают — то ставят ограждения, то расширяют в трудных местах полотно. Кстати, эту дорогу через перевал Саланг построили советские специалисты. Долго строили и тщательно — колоссальное дело свершили. Одних туннелей сколько — не сосчитаешь! А главный туннель — на самой седловине — длиной два с половиной километра. Если бы не это шоссе, то в северные провинции на машине по хорошей дороге не проехать. В лучшем случае пришлось бы давать многосоткилометровый крюк...

Сулейман Юсуфи — молодой человек с тонкими, нежными чертами лица — застенчивого и открытого. Дорога впереди еще длинная, времени много, и я прошу Сулеймана рассказать о себе.

— Ну что же... Отец мой был портным в Кабуле. Потом, набравшись опыта, побывав в Индии, стал заниматься коммерцией. А двадцать лет назад случилась беда: он ослеп. Я тогда еще в школу не ходил. И настали для нас трудные времена. При живом хозяине остались без кормильца, а нас много: отец с матерью, пять сестер, брат и я. Что делать? Накопления кое-какие были, но родители решили: сами перебьемся, а детям дадим образование — всем. Вот и получилось — четыре сестры закончили лицей, теперь замужем, еще одна сестра учится сейчас в университете на факультете науки, брат — там же, но на инженерном. Я сам уже третий год преподаю на факультете экономики. Отец был правильный человек — малограмотный, но правильный. Ненавидел Надир-ханов и эту ненависть передал нам, много рассказывал о вашей стране, хотя сам там никогда не был. В общем, можно сказать, что азы политграмоты я проходил еще дома. Жалко, отец не дожил до революции — умер накануне апрельских событий. Всего год назад...

Я чувствую, что невольно затронул больную тему, пытаюсь перевести разговор в иное русло, но Сулейман грустно улыбается:

— Какие могут быть извинения? Я горжусь отцом и все равно рассказал бы тебе о нем. Отец так и не вступил в партию, зато я — член НДПА, так что в смысле идейной преемственности у нас в семье все нормально... Слушай, — вдруг озабоченно прерывает Сулейман себя, — вот о чем я хотел с тобой поговорить. Как ты знаешь, я преподаю экономику. Но учили-то меня все же не тому — теории рыночного хозяйства, капиталистического. Теперь мы все — и студенты и преподаватели — понемногу переучиваемся. У нас ведь идет первая народная пятилетка, экономика должна быть плановой, а знаний не хватает. Учебников — тем более. Я и Маркса-то как следует не читал. Может, пришлешь книги? Если не на пушту и дари, то хоть на английском...

Вернувшись в Москву, я занялся сбором нужной литературы, а меньше чем через месяц после возвращения читаю в «Правде», что в Кабуле торжественно прошла церемония передачи Советским Союзом в дар Кабульскому университету около десяти тысяч томов книг на дари, пушту и русском языках. Это были книги по химии, физике, математике, медицине. А в первую очередь были там труды Маркса и Ленина... Читаю, и в голове у меня звучат слова Сулеймана: «Пришли мне Маркса!..»

Сердитый Пируз

Наконец-то перевал Саланг. Три тысячи четыреста метров над уровнем моря. Из морозного облака медленно вкатываемся в длинный, бесконечно длинный тунель и выезжаем тоже в облако — уже по другую сторону седловины. Самый опасный участок позади, теперь — вниз, к зеленой долине, где лежит город Пули-Хумри.

Между селениями стелются зеленые поля пшеницы — на удивление низкой, местных сортов. Плантации сои. По полям проложены оросительные канальчики. Высятся потрепанные пугала на шестах. Дехкане, опершись на рукоятки мотыг, распрямляют спины и провожают взорами проносящиеся автобусы. Отчетливо видны межи, разделяющие крестьянские наделы, и это — новая черта, зримые следы земельной реформы, проводимой в стране.

Реформу провозгласили 6-й и 8-й декреты Революционного совета ДРА. Первый из них освобождал крестьян от задолженности помещикам и ростовщикам, а дехкан-должников было — ни много ни мало — 11с половиной миллионов человек! Второй отбирал у помещиков земли и бесплатно раздавал их крестьянам. В дни годовщины революции афганские газеты писали, что уже распределено около полутора миллионов джерибов 1 среди 13(1 1 джериб равен 0,2 га.) тысяч семей. С одним из пожилых дехкан, получивших в свою собственность землю, я пытался разговориться на придорожном базаре в селении Хинджан, что лежит на полпути между перевалом и Пули-Хумри. «Пытался» — потому что разговор не клеился.

Старик — оказалось, ему сорок, хотя выглядел на все шестьдесят — сердился: он никак не мог взять в толк, чего от него нужно этому праздному чужеземцу, и, сердясь, хитрил. Мой добровольный переводчик, студент из Кабула, уверял, что крестьянин — пуштун, вообще весь велаят (1 Велаят — провинция.) Баглан — пуштунский, крестьянин же, пришедший на базар и внезапно оторванный от покупок, на пушту отвечать отказывался, а на дари (2 Пушту и дари (диалект персидского) — два основных языка, на которых говорит население Афганистана.) говорил ломано. Но все же усердие переводчика дало плоды. Из раздраженных ответов «старика» составился примерно такой монолог:

«Звать меня Пируз, а зачем вам моя фамилия — не пойму. Крестьянин. И отец мой был крестьянин, и дед, и прадед — дай им аллах все, что им хочется на том свете! Какой у меня сейчас надел? Двенадцать джерибов, слава аллаху! А раньше арендовал два. И из каждых пяти мер зерна у меня оставалась одна, остальное отдавал помещику Садеку, отродью шайтана. Семья?! Сын растет, женю его на красивой. Аллах позволит — хороший выкуп дам. Теперь земля есть — теперь можно. Раньше Садек все отбирал, только зубы скалил, одно золото во рту! Жестокий был, противный. Сейчас-то он тихий, улыбается. Э-э, да ведь «чор спи, спин спи, дварая спиди»...

— «Черная собака, белая собака — все равно собака», — перевел мне кабульский студент и улыбнулся: — Пословица-то пуштунская.

— Что выращивает почтенный Пируз? — тихо спросил я у переводчика.

— Что? — переспросил дехканин, услышав перевод. — Вот что, — и, схватив меня заскорузлыми пальцами за рукав пиджака, потащил к какому-то строению, стоявшему за рядом базарных лавок — дуканов, где торгуют всякой всячиной. — Хлеб! Главная наша пища, да не лишит ее нас аллах!

Это была пекарня. В жарком низеньком помещении пылала печь — простой глинобитный свод с дымовым отверстием вверху. Второй помощник пекаря катал тесто на доске, положенной на мучной ларь, ловко делил его на равные доли и отдавал первому помощнику. Тот пластал круглые лепешки на смазанном маслом железном листе, молниеносно оттискивал рисунок с помощью простенького приспособления, похожего на почтовый штемпель, где вместо печати был узор из выступающих металлических штырьков, — передавал сырые лепешки пекарю. Пекарь же лепил их на внутренних стенках и потолке печи, пользуясь обитой бархатом подушечкой. Время от времени он брался за длинную двузубую вилку и снимал готовый хлеб, отдавал его через окошко в соседнюю комнатку мальчишке-продавцу. Мальчишка торговал. Все. Не было ничего лишнего в движениях всех четырех, потому что они делали хлеб. Не было никого лишнего в пекарне. И даже человек, спавший, закутавшись в длиннополый халат, на полу в углу, не казался лишним — усталый путник, забредший в хлебное тепло.

Чувствуя на себе испытующий взгляд Пируза, я немедленно купил только что выпеченную горячую лепешку. Крестьянский хлеб из серой муки...

— Сейчас, с пылу с жару, он свеж и ароматен, — сказал Пируз, — завтра-послезавтра лепешка почерствеет, но все равно останется хлебом — пресным и крепким. И может храниться долго. Долго...

Я разломил лепешку и предложил часть Пирузу. Он не принял. Но уже не казался сердитым дехканином, которому помешал на базаре случайный пришелец. Он улыбался. И протягивал руку — для прощального пожатия.

В тот день нам так и не удалось вернуться в Кабул. На подступах к перевалу снегопад перешел в буран, а цепей, чтобы надеть на колеса и выбраться из заносов, у нас не было. Только утром следующего дня — 1 Мая, — когда день обещал быть свежим, голубым и ослепительным, Саланг наконец-то оказался позади, и обратный путь в Кабул был открыт...

Виталий Бабенко, наш спец. корр.

Кабул — Москва

Неведомая Тешик-Таш

Скала Тешик-Таш, что с киргизского означает «Дырявый камень», находится над самой рекой Кызылсу. С западной стороны у скалы есть отверстие, где может поместиться человек десять. Можно подумать, что когда-то в древности люди специально вырубили эту «дыру», чтобы жить в Тешик-Таше. Наверное, так оно и было, потому что внутри, в полукруглых куполообразных нишах, расположенных террасами, сохранились рисунки — своеобразная картинная галерея на камне.

Полукруглых ниш более двадцати, рисунков более тысячи. Чтобы рассмотреть их внимательно, а тем более сфотографировать, необходимо специальное альпинистское снаряжение, потому что взобраться на эти террасы не так-то просто.

На одних рисунках тайганы — борзые собаки — с раскрытыми пастями бегут за козерогами. На других — борзые готовятся к схватке с горными козлами. Некоторые рисунки изображают человека с луком, который целится в бегущих животных... Наскальная графика передает ощущение экспрессии, дышит неведомой, давным-давно ушедшей жизнью.

Картины Тешик-Таша были известны жителям селения Ачык-Алма, которое находится неподалеку. Они знали об этих рисунках давно, но никому не говорили о них, так как боялись, что злые духи, будто бы охраняющие скалу, накажут их за болтливость. Любопытно, что даже жители соседних селений ничего не знали об этих рисунках. Можно предположить, что многие десятки или сотни лет скала Тешик-Таш находилась под охраной суеверия.

Я ездил в Ачык-Алму в течение пятнадцати лет, приобрел там немало хороших знакомых. И много раз говорил, что ищу рисунки на камне. Спрашивал, нет ли их в окрестных горах, и неизменно получал один и тот же ответ: «Рисунков нет и не было».

Но однажды весной 1974 года какая-то девушка, узнав о цели моих поисков, «смилостивилась». Улучив момент, она шепнула мне: «Видите во-о-н ту скалу? Мы называем ее Тешик-Таш. Со стороны реки там очень много изображений тоо теке (козерога), тайгана (борзой) и адамов (людей)».

Вообще Джиргатальский район Таджикистана, где находится Тешик-Таш, буквально «населен» наскальной графикой. И, как правило, повсюду встречаются изображения козерогов, борзых, охотников, а также рисунки, чем-то. напоминающие лестницу и стремена. В отдаленной труднопроходимой местности Таш-Жазуу есть даже надпись четверостишия на таджикском языке, которая в переводе звучит примерно так: «Я написал на этом камне, чтоб осталась память обо мне. Если спросят, где сейчас этот бедняк, скажите, что время прогнало его».

По моим предварительным подсчетам, на территории Джиргатальского района находится более шести тысяч наскальных рисунков. Они ждут своих исследователей.

Тайтуре Батыркулов

Транскавказский прорыв

В горах Кавказа прокладывается автотрасса. Длина ее невелика — около 70 километров, но значение трудно переоценить. Дело в том, что старая Военно-Грузинская дорога четыре-пять месяцев в году бывает закрыта из-за снежных заносов, и тогда грузы везут из Орджоникидзе в Тбилиси через Баку. Это лишние пятьсот километров в один конец.

Новая автодорога, проходя под Главным Кавказским хребтом, под Рокским перевалом, спрячется в тоннель. Это будет самый длинный автомобильный тоннель в СССР — 3700 метров, и он надежно прикроет транспорт от снегов и лавин. Дорога обеспечит круглогодичное сообщение Закавказья с Российской Федерацией.

Наш корреспондент побывал на строительстве этой трассы; его зарисовки мы предлагаем вниманию читателей.

По правому и левому бортам ущелья стекали к руслу языки дряхлых лавин. Усыпанные хвоей, издали они напоминали распластанных зверей, припавших к бурлящему Джемагдону.

— Ну-ка, товарищ Эльбакиев, покажи, как наша техника штурмует Большой Кавказ, — протирая запотевшее стекло, сказал Кортиев.

Высунув голову в окно, я слежу, как наш не знающий преград ГАЗ-66 месит снежную кашу с грязью, сползая на край карниза, или попросту «полки». Мельком взглянул на Кортиева. Но ни на гладком с высокими залысинами лбу, ни в голубых глазах его не увидел даже и тени душевного напряжения.

— Хорошая у тебя машина, Эльбакиев, — только и заметил он, когда автомобиль медленно, словно упрямясь, начал пятиться от края пропасти.

— В прошлом году было четыре метра снега. Но и сейчас трудно, послушай, — выруливая на колею, говорит Эльбакиев.

— Э... трудно! Вон смотри, кому было трудно, — возражает Кортиев и, удерживаясь левой рукой за скобу на панели кабины, правой указывает на крутой склон, зеленеющий сквозь завесу беззвучного дождя. — Видишь? Полка Гоглоева.

Пытаюсь найти очертания хотя бы тропы, но тщетно. Там, куда указывает Кортиев, на стене, укрытой густыми зарослями, вижу только уступы скал, нависшие над рекой, и облака, по-разбойничьи засевшие в расселинах.

Библиографический материал по истории строительства перевальной дороги с тоннелем сквозь Главный Кавказский хребет — это более пятисот наименований книг, статей, газетных публикаций (многие годы архивных розысков начальника южного строительного участка транскавказской дороги Левана Исмайловича Кортиева). Эта цифра уже сама по себе говорит, что по количеству проектов и предложений с идеей этой дороги соперничал, вероятно, лишь замысел сооружения тоннеля через Ла-Манш.

То, что «дорога даст выгоду империи и Кавказу», было очевидно. В 1886 году государь-император соизволил повелеть о безотлагательном начале работ. Но повеление по каким-то причинам повисло в воздухе. Многочисленные дебаты, выступления печати с призывом «сломать хребту хребет!» положения дел не изменили. Идея оставалась лишь идеей. Но вот нашелся смельчак. Он не писал челобитных царю, не просил у казны денег. Сам взял в руки лопату и заступ...

— Деньги собрал народ, — рассказывает Кортиев, поглядывая на скалистую стену гор. — Бурильные станки, динамит Рутен Гоглоев купил за границей. За пять лет он проложил основные полки. Каждый крестьянин в Джавском ущелье помогал ему. Люди работали бесплатно. Дошли до перевала и заложили штольню. Не там, где она расположена сейчас, где каждую весну ее накрывает лавина, а ниже, у селения Рок — там нет угрозы лавинных сбросов. Грамотный инженер был.

— Выходит, сегодняшний проект не учел опыта Гоглоева?

— Почему не учел? Взвесили, сделали расчет, получилось — дешевле насыпать противолавинную дамбу, чем удлинять тоннель. Теперь техника. «Катерпиллеры» — мощнейшие бульдозеры — скалу, как песок, двигают. А что было у Гоглоева?

— Какой объем земляных работ предусмотрен проектом?

— Я тебе скажу, одних только взрывных работ у нас столько же, сколько было на трассе Абакан — Тайшет. Хотя там сотни километров, а здесь: Джава — южный портал — тридцать три километра, Бурон — северный портал — двадцать девять. Но почти везде полки идут по вертикальным скалам. Особенно на севере. Посмотришь, как работают наши парни, — голова закружится. Зимой сквозь завалы к порталам прорубаются только самые мощные бульдозеры. Один такой провалился в снег, так десять дней откапывали.

— А какова проектная стоимость всей дороги, включая тоннель?

— Десятки миллионов рублей.

Позже, после этой поездки, сидя как-то на комле поверженного у церковной ограды могучего вяза, я поджидал попутку в сторону портала. Рядом понуро дремала пара волов. Чуть поодаль, вне досягаемости кладбищенских надгробий, над волами и над дорогой возвышался памятник Коста Хетагурову, национальному поэту Осетии, а около него потемневшее от времени изваяние ангела, сложившего на груди руки в тихой скорби. Здесь, в селении Ванели, родился Рутен Гоглоев.

В кабине уютно. Пахнет бензином, горячим машинным маслом, краской— запахами добротной техники. Стеклоочистители в привычном ритме стирают водяную пленку, но снова слезы на лобовом стекле размывают очертания неверной ухабистой дороги.

Слушая Кортиева, я невольно вспоминаю, как познакомился с ним несколько дней назад...

— Алло! Девушка! Нас прервали... Алагир? Я спрашиваю, когда КрАЗы придут? Что? Плохо! Плохо, говорю. Что насчет Магского перевала? Наши бульдозеры работают в районе серпантинов. Полки нет? Как нет?

Скучно глазу в необжитой комнате: голый стол, ворох газетных листов на стуле; рюкзак моего соседа-геолога, брошенный в угол; на гвозде — замызганный бушлат.

— Фу ты, черт! Даже горло болит, — кому-то пожаловался за стеной тот же голос. — Какие еще вагоны? — взревел он через секундную паузу. — А где тут? Где взять их? Алло! Почему грейдер с экскаватором не присылаете? Не понял. Алло! Девушка?.. Ну что же это за связь такая! — с удивлением и обидой воскликнули за стеной, и слышно было, как телефонная трубка брякнула о рычаг.

В открытое окно, затемненное подрубленным склоном, вливался блеклый рассвет.

Я оделся и вышел на крыльцо. Пахло влажным лесом, обнаженной землей. Над Джавой подтаявшей льдинкой висела предутренняя луна.

Поселок строителей еще спал...

Ровно в восемь началась планерка. Кортиев сидел за столом, придерживая телефонную трубку поднятым плечом.

— Бульдозеры 630, 80, 13, — со знакомой уже мне по предрассветному телефонному разговору интонацией повторял он, занося цифры в блокнот. — Седьмой? На ремонте. Девятый тоже на ремонте. Не могу сказать. Сводки нет. По какому делу? — это вопрос к вошедшему.

Юноша, смущенно перебирающий в руках свою кепку, подошел к столу.

— Уехал в Цхинвали. Да. По вопросу техники. Хорошо. Подожду, — говорит Кортиев в трубку, поглядывая то на свои записи, то на парня.

— Откуда приехал? — спросил он парня, указывая рукой на стул.

— Из Ленинакана, — подняв темные грустные глаза, отвечал тот.

— Какое образование?

— Девять классов. Мне временно.

— Зачем временно? А? Хочешь, выучим на водителя, механика, — вскидывая ладонь, предлагает Кортиев.

— Надо школу кончить.

— Да. Буду информировать. Тогда все. Ну что с такими специалистами сделаешь? — кладя телефонную трубку, обратился Кортиев к присутствующим. Все молчат.

— Ну хорошо! — потирая высокий лоб, сдается Леван. — Оформим тебя дорожным рабочим. Сейчас иди в столовую, поешь. Деньги есть? Ну и молодец.

В комнате тихо.

— Хасен, — обращается Кортиев к своему помощнику, — направь малого после обеда в бухгалтерию и на склад... — и, положив ладонь на бумаги, выждав паузу, уже другим тоном говорит: — Давайте подумаем, что бросим на участок взрыва?

Высота чувствуется. Машина ползет на второй передаче, хотя подъем не так уж крут. Лес остался внизу; здесь, где работают взрывники, кругом скалы и камень...

Аммонал спрессовался, и его дробят ударами лома. На мешках надпись: «Не бросать!» При каждом ударе бригадир Роман Джиоев морщится, как от зубной боли. Брикеты, отбитые словно бифштекс, вспарывают ударом ножа. Ярко-оранжевый порошок ссыпают в ствол скважины. Вскоре вся полка усеяна пустыми крафт-пакетами.

— Хорош, — говорит Роман и травит в отверстие детонационный шнур.

Пока бригада нашпиговывает скалу взрывчаткой, братья Гассиевы проходят последнюю скважину. Клацает затвор, и бурильные штанги одна за другой, как патроны из барабана, уходят в ствол. Под гидравлическими ногами бурильного станка весом в двадцать с лишком тонн вибрирует и прогибается грунт. Пыль оседает тяжелой гипсовой пудрой, и не понять, кто из братьев кто: оба в белой пыли похожи на мельников.

Но вот уже шпуры выбраны, бурильный станок косолапо, тяжело пятится, и там, где он вынул из скалы свой победитовый хобот, остается воронка.

— Роман, ты перед взрывом не волнуешься? — спрашиваю я бригадира.

— Половина нервов уходит. Все думаешь, так ли все сделано, — отвечает он и, подвинув каску указательным пальцем вверх, идет на конец полки еще раз проверить соединения детонационных шнуров.

Я уже знаю: во влажной хмурой тишине ущелья взрыв, подобный языку гигантской газовой горелки, ухнет безмолвно, и сейчас же ударит в уши, и эхо понесет по ущелью этот грохот и коричневые клубы дыма, и медленно-медленно, как мрачный салют, будут опускаться на землю остатки скалы, и камни будут долго глухо бомбить землю где-то совсем рядом. Как только земля и дым опадут, все вздохнут с облегчением: над рваной раной в отроге склона тяжелой дугой нити линии электропередачи — висят! Висят нетронутые!

Не спеша, по грязи и грудам камней поднимется на край провала, к обрыву полки, сам «король взрыва», невозмутимый Вахтанг Гассиев. И скажет:

— Нормально. Провода целы, значит, мы его рассчитали правильно.

— А вкус такой, сразу кушать хочется. Такой хороший. А? — говорит Николай Эльбакиев, принимая от меня пустую стеклянную банку.

Минеральная вода действительно хороша, и есть хочется, но машина до темноты должна вернуться в Джаву.

В прошлый раз именно в этом месте мы были вынуждены повернуть назад. Ехали тогда, правда, на бортовом «уазике». Для потока, преградившего нам путь, машина оказалась слабовата. Пришлось, чтобы обойти рукав, заняться альпинизмом. Леван родился в горах, ему привычно... Один рукав обошли, а второй надо форсировать. Хотели брод нащупать. Три шага я сделал, чувствую, еще один — и собьет меня с ног этой ледяной свинцовой струей!

...Еще в студенческие годы, увлекшись историей перевальной дороги, Кортиев исследовал все горные перевалы в районе предполагаемого строительства. Когда возникла проблема транспортировки бульдозеров с северного участка дороги на южный, он, уже будучи начальником строительного участка, предложил перебросить их своим ходом через доступный, по его расчетам, Магский перевал. Но для этого требовалось проложить через хребет бульдозерную тропу. В тресте предложение поддержали. Строительство полки поручили тогдашнему главному механику строительного участка Сергею Ильичу Цховребову.

В сложных условиях высокогорья тропа была проложена за два месяца. Однако снежная зима, лавины, бесконечные весенние дожди свели работу строителей практически к нулю. И вот сейчас, как только сошел снег, на штурм Магского перевала снова ушли два бульдозера. Но в каком состоянии серпантин, на котором они работают, не знал пока даже Кортиев...

С Цховребовым я познакомился в пути. Он и его друзья сидели на берегу маленькой горной речушки с игрушечным названием Тли. В двадцати шагах стоял бук, и мешки с зерном, сгруженные в беспорядке под его кроной, казались плодами, упавшими с ветвей, — такой это был гигант.

— Думал, бомба взорвалась. Загудела, как реактивный самолет, пронесся ветер, — подкладывая щепочки в костерок, описывал Цховребов лавину, накрывшую в первый сезон два его трактора.

На бурке, брошенной на гальку, стоял сангвине, осетинский кувшин для вина, ломтями нарезан пуры — круглый высокий хлеб, лежали две лепешки с начинкой из листьев свеклы — шахары. Пастухи, расположившиеся неподалеку, прислали нам мясо. Глядя на пламя и слушая мужчин, я представил, как ломались на склонах Магского перевала гусеничные тележки, как лопались траки и не держал грунт, как на гусеницах, словно на лыжах, бульдозер — сотни тонн металла — скользил вниз, а водитель не оставлял кабины до самой последней минуты...

Тотера Дживкоева мы захватили у поворота на Джемагдонскую полку. Он сидел у вагончика, по оси ушедшего в землю, и, сложив свою поклажу под его дырявой крышей, ждал машину, ждал, оказывается, уже трое суток.

Темное, цвета пережженного кирпича, лицо, заросшее щетиной, с янтарными крапинками голубые глаза, клешневатые кисти рук с корявыми ногтями — настоящий фиал, житель гор.

Он легко и быстро покидал свои мешки в кузов, и машина тронулась. Эльбакиев сказал, что это крестьянин из селения Дзомаг, расположенного в верховьях Джемагдонского ущелья, что село давно покинуто и единственный, кто еще остался там, это Дживкоев, его жена и две дочери.

И вот, свернув с дороги, карабкаясь буквально всеми четырьмя колесами по влажному зеленому склону, мимо только что расцветшей алычи, мимо развалин малыг — древней сторожевой башни аланов — мы наконец добрались до села.

— Послушай, — Николай ткнул ладонью в окно. — Здесь жили наши предки. Что видели, а?

Сакля Дживкоева, сложенная из бурого сланца и гранитных валунов, овчарня, хлев, терраса жилого этажа лепились ступенями на последнем ярусе в амфитеатре уже пустых домов. Мы поднялись вслед за хозяином по крутым каменным ступеням в дом. Оказались в большой, скупо освещенной двумя окошками комнате с глиняным полом и железной печью посередине. На столе мгновенно возникли хачапури, вареное мясо — хашлома, зеленый лук, кувшин и рог для почетных гостей...

— Нет, Тотер. Арака дорого будет стоить, — по-русски отвечал Эльбакиев на тост хозяина в его честь.

И правда, мы как-то забыли, что и этот мокрый, скользкий как сало склон, по которому поднимались сюда, и оползни, и река — все это у нас сегодня еще впереди...

— В этом селе жил старик по имени Годеван, — сказал Кортиев, залезая в машину. — В молодости он принимал участие в изысканиях инженера Гоглоева. Умирая, старик завещал сыновьям: «Когда проложат эту дорогу, придите к моей могиле и крикните: «Дорога построена...»

Алексей Маслов

Колесницы плоского неба

Старинные карты звездного неба поражают современного человека фантастическими аллегорическими изображениями созвездий. Глядя на эти карты, мы забываем о том, что перед нами отражение определенной стадии развития науки, и думаем только об искусстве, с которым художник передает традиционные образы, или о том, какой туман застилал глаза наших предков, заставляя их видеть вместо хаоса сияющих точек сказочные картины.

Но исследования показали, что это далеко не так — наши предки иллюстрировали отнюдь не только фантастические представления, но и вполне научные, даже с современной точки зрения, наблюдения. Греки заимствовали у вавилонян представление о том, что не «неподвижные» звезды, согласно вращающиеся вместе со всем небесным сводом, а «беспокойные» планеты, совершающие, как кажется наблюдателю с Земли, более сложные движения, являются богами. В соответствии с этими соображениями Солнце, Луну и планеты изображали в виде божеств, объезжающих небо на своих колесницах. Казалось бы, совершенно фантастический сюжет, не могущий ничего сообщить о реальных, наблюдаемых движениях планет. Однако это не совсем так. Известно, что скорости движения планет вокруг Солнца не соответствуют скорости, с которой тот же путь проделывает Земля. В результате в некоторые моменты наблюдатель с Земли видит, что планета замедляет свой ход, останавливается, некоторое время идет назад и наконец «возвращается на круги своя». Чтобы проиллюстрировать это явление, в старинных книгах наряду с триумфальным выездом планет изображают их остановившиеся и распряженные колесницы. Этот наивный прием показывает, какие причудливые формы может принять изображение реальных явлений и того, как вроде бы чисто фантастическое изображение может нести научную информацию.

Казалось бы, что может быть ненаучнее представления о том, что небесный свод вращают ангелы? Но вглядимся в изображение, иллюстрирующее эту вполне средневековую мысль. Один ангел изображен в полном соответствии с канонами, а вот другой оказался... вверх ногами. Почему? Безусловно, потому, что во вселенной нет верха и низа. А это уже мысль не средневековая: ведь средневековье в науке — это эпоха, когда шарообразность Земли отрицалась потому, что тогда кому-то надо стоять вверх ногами. Так что стоящий таким образом ангел (кстати сказать, не очень уважительный ракурс) неожиданным образом перекликается с научным представлением нового времени.

А. Чернецов, кандидат исторических наук

Уэрта и валенсийцы

— Скажите, пожалуйста, как пройти на площадь Каудильо?

В ответ корректно-любезный, но холодный взгляд, слова звучат с чуть заметным вызовом:

— Вы хотите сказать, как пройти на площадь Эмилио Кастеляра?

— Да, да, именно эту площадь я имею в виду...

Такой обмен фразами словно пароль. Убедившись, что приезжий согласен — нет площади Каудильо (хотя официально она еще и носит название титула Франко), а есть площадь Кастеляра (это имя одного из республиканских деятелей XIX века), — люди вроде теплеют и, не жалея времени, растолковывают приезжему, как попасть в нужное место.

В один из первых дней пребывания в Валенсии, когда я еще путался в ее улицах и задал этот вопрос, то получил именно такой ответ.

Город, где пьют «орчату»

А площадь, о которой идет речь, очень красива. Здесь, на сильно вытянутом треугольнике, обрамленном старинными зданиями с куполами, находится торговый и деловой центр города. Среди этих строгих, выдержанных в едином стиле зданий раздражающе, словно безобразный металлический зуб, торчит огромный безликий прямоугольник какого-то банка из стекла и бетона. Впрочем, не только в Валенсии — повсюду в Испании сталкиваешься с подобным. И мои собеседники не упускали случая пожаловаться на безвкусие и полную безнаказанность франкистских градостроителей, для которых понятие архитектурного ансамбля было чем-то абстрактным и необязательным, зато стремление нажиться — весьма реальным и в то же время не сулящим неприятностей. Все, кто затрагивал эту тему, в один голос выражали надежду, что после муниципальных выборов 3 апреля — в Валенсии они закончились победой социалистов и коммунистов — представители левых сил больше не допустят обезображивания испанских городов.

Валенсия — это город до мозга костей. Границы его предельно четки: обрываются кварталы новостроек, и дальше простирается «уэрта» — валенсийские поля. По сравнению с городами-гигантами полумиллионная Валенсия компактна и удобна. В ней масса симпатичных небольших баров и «чирингитос» (испанский гибрид кафе и «забегаловки»), столики которых под пестрыми тентами высыпали прямо на тротуар. Фирменный напиток в этих заведениях, который больше нигде в мире не встретишь, — «орчата», вкусное и поразительно сытное питье, приготовляемое из каких-то диковинных клубней «чуфас», растущих только на валенсийской земле. Немалое достоинство этого поистине народного напитка заключается в том, что он дешев (впрочем, в рекламе это «нереспектабельное» слово заменили прилагательным «экономичный»).

В жару орчату пьют из больших стаканов со льдом. Но, надо сказать, даже в жаркие дни в Валенсии дышится легко — сказывается близость Средиземного моря, освежающего город бризом.

Ритм жизни здесь несравненно спокойнее, чем, скажем, в Мадриде или Барселоне. Это так непривычно, что начинаешь чувствовать себя далеко-далеко от нашего вечно спешащего мира. А потом это странное чувство убаюкивающего покоя вдруг исчезает, когда сталкиваешься с сегодняшней валенсийской действительностью...

В гостинице пожилой портье, взяв паспорт, удивленно вскинул брови, сверяя мое лицо с фотографией.

— О камарада, неужели вы из России! Давно я не видел «русос». А когда-то у меня много было русских друзей...

Действительно, Валенсия служила одним из основных портов, куда в годы войны испанского народа против фашизма приходили суда под советским флагом. Они везли помощь республике: добровольцев, оружие, продовольствие. На просторах Средиземного моря за ними охотились пиратские подлодки Гитлера и Муссолини. Иногда суда топили. Но они шли и шли. А в Валенсии матросов, сходивших на берег, встречали с любовью и симпатией. Четкий отзвук этих чувств легко можно уловить и по сей день в воспоминаниях валенсийцев.

Портье, его зовут Андрес, в те годы работал таможенником в Валенсийском порту. После поражения республики он шесть лет находился сначала в концлагере, затем в тюрьме.

— Мне еще повезло, — говорил он. — А скольких моих товарищей расстреляли без суда и следствия, сколько погибло от пыток и голода. В конце концов я вышел на свободу, но много лет не мог найти постоянной работы: как узнавали, что я «красный», — сразу отказ. Жил случайными заработками. Лишь десять лет назад удалось устроиться в гостинице, да и то на самую малооплачиваемую, ночную работу. Теперь уже полегче. После амнистии нам, бывшим республиканцам, стали платить пенсию за все те годы. Левые партии добились этого. Ведь не мы бросили работу — нас выгнали франкисты. Так что скоро думаю уйти на покой...

Андрее с удовольствием закуривает предложенную сигарету из пачки «Столичных»:

— Моряки несколько раз угощали меня необычными сигаретами, — вспоминает он. — С такими длинными картонными мундштуками, а на коробке, если не ошибаюсь, был всадник, похожий на Чапаева, и рядом — большая гора...

Я объясняю ему, что это папиросы «Казбек», они и сейчас выпускаются в Москве. Андрес радуется этому, словно я сделал ему подарок, и заключает:

— И все-таки прекрасное то было время. Это нужно пережить!

Неспешность жизни в Валенсии, ее чуть замедленный ритм вовсе не следует путать со спячкой. В городе вовсю кипели и кипят страсти. Здесь искони сильны традиции вольнолюбия. Не случайно именно в Валенсию из осажденного франкистами Мадрида перебралось республиканское правительство; в готическом здании Лонхи — своего рода средневековой бирже, теперь одной из архитектурных достопримечательностей города — заседали кортесы.

С самого своего основания римлянами, еще за два века до нашей эры, Валенсия была эпицентром бурных событий, знала взлеты и падения, прошла через роскошь и нищету. Жители этого края поразили римлян своим упорством в сопротивлении. Соседний город Сагунто, например, был ими осажден, но не сдался, и его защитники погибли в неравном бою все до последнего. Потому, заложив рядом новый город, завоеватели дали ему имя Валенсия, которое в переводе с латыни означает «Смелая». Но для валенсийцев, пожалуй, не менее характерна, чем отвага, и другая черта — трудолюбие.

— Представьте себе, — с жаром говорил Энрике, служащий муниципалитета, когда мы зашли в кафе отведать орчаты, — что весь огромный район, прилегающий к нашему городу, в древности был сплошным болотом. Теперь это самый плодородный край Испании, «сад» и «огород» страны. В нем нет ни клочка земли, который не преобразила бы рука человека...

Еще римляне начали освоение окрестных земель. Затем, в течение пяти веков, пришедшие сюда арабы создали сложнейшую ирригационную систему, стали возделывать рис, насадили апельсиновые деревья и огромные рощи шелковиц. Они же научили валенсийцев изготовлять керамику, шелк, бумагу, привили им любовь к ремеслам. В XV веке Валенсия была самым большим городом и финансовым центром Испании. Именно она снаряжала Христофора Колумба в заокеанские плавания. Но в начале XVII века король-изувер Филипп II повелел изгнать отсюда иноверцев-«морисков», мавров, потомков арабов. Валенсию покинула почти треть ее населения, город и весь район пришли в запустение. Только после того, как королевская власть ослабила свою мертвую хватку, Валенсия снова воспряла. И это опять было плодом ее трудолюбия: валенсийцы не только восстановили орошаемые земли, но и развили шелковую промышленность, превратив свой город в один из важнейших центров экспорта шелка в Европе. А в конце прошлого века здесь начала развиваться промышленность — судостроительная, машиностроение, строительная, появился рабочий класс. Именно в Валенсии в 70—80-х годах прошлого столетия проходили конгрессы и съезды испанской секции I Интернационала.

И все же по сей день главное богатство Валенсии — ее уэрта.

Паэлья у Перета

...Ранним утром, когда солнце еще только начало робко пробиваться сквозь розовый туман, мы выезжали из Валенсии. Моим спутником был адвокат и бизнесмен Анхель Рока, с которым я познакомился в Москве. Он приезжал туда еще до смерти Франко, чтобы завязать торговые контакты, а в один из свободных дней я возил его осматривать Загорск.

— Вот видишь, — сказал Анхель, встретив меня у гостиницы, — я был прав: прошло время, и ты смог приехать в Испанию. Тогда ты был моим гидом, теперь я покажу тебе Альбуферу...

Слева от шоссе потянулись поросшие соснами песчаные дюны, за которыми вдоль многокилометровых пляжей тихо плескалось спокойное море, а справа непрерывной чередой бежали апельсиновые рощи. Через десяток километров вдали показалась тусклая, словно расплавленный свинец, гладь лагуны Альбуферы с поросшими тростником берегами — последний остаток болот, когда-то простиравшихся здесь.

Сейчас Альбуферу уже не осушают, а бережно хранят. Она жизненно необходима для экологического равновесия этого края: зимой дает приют перелетным птицам, а главное, питает водой поля, кормящие всю Испанию рисом. Валенсийцы утверждают, что арабы оставили им в наследство свыше тысячи рецептов приготовления риса — больше, чем известно в Юго-Восточной Азии. Не знаю, как насчет всех рецептов, но вот «паэлья», считающаяся национальным блюдом Валенсии, — она сродни нашему среднеазиатскому плову — блюдо действительно отменное. Готовят его в огромных количествах в ресторанах и трактирах для сотен тысяч иностранных туристов, наводняющих летом здешние пляжи. Но настоящую паэлью, приготовленную на древесном угле с таким расчетом, чтобы слабое пламя лишь лизало края сковороды, могут сделать только дома. Бывает она двух видов: с крольчатиной или креветками.

— Главное, — объяснял мне Анхель с подлинным вдохновением, — какой вкус удастся придать рису в паэлье. Впрочем, сам убедишься в этом у Перета. Он непревзойденный мастер по части паэльи...

Перет, крепкий, невысокого роста молодой парень, со спокойным достоинством выслушивает похвалы в адрес приготовленного им блюда. Знакомы они с Анхелем давно: адвокат еще со студенческих лет приезжает в его дом, ставший чем-то вроде базы для рыболовов. Оказывается, накануне Перет был предупрежден, что к нему привезут в гости «человека из Советского Союза», и постарался как мог. В отличие от портье в гостинице он впервые видел «русо» и поглядывал на меня с нескрываемым интересом.

К дому Перета прилегают небольшой апельсиновый сад, огород. С другой стороны — выход к лагуне. У причала лодка.

— Вы не смотрите, — говорит хозяин, — что участок невелик. Земля богатая. Только снимешь апельсины, надо заняться картофелем, помидорами, бобами, луком, капустой. А затем — снова апельсины. С утра до вечера на ногах. И так живут почти все мои соседи. У нас нет больших поместий. Испокон века — лишь клочки земли. Приходится щедро поливать их потом, чтобы жить более или менее сносно.

— Сколько раз я тебе говорил, Перет, это называется «минифундия», — бросает шутливо реплику Анхель, ловко расправляясь с паэльей, — а такой метод обработки земли принято называть интенсивным. Когда ты научишься выражаться по-научному...

Перет лениво отмахивается от него:

— Земля есть земля, как ее ни назови, а работа есть работа, если она хорошо сделана. Обидно только, что земля хорошая, работаешь много, а потом не знаешь, куда продать свой товар. Ведь те же апельсины теперь выращивает не только Валенсия, но и Гандия, все побережье. Цены падают. На вас надежда, на русских, покупайте больше...

Попрощавшись с Перетом и оставив позади Альбуферу, мы едем дальше — в курортный город Кульеру. Здесь горная гряда рассекает долину, спускающуюся к морю. На вершине горы — остатки древней крепости. Отсюда местность просматривается на многие километры. Внизу прилегает к морю скопище гостиниц и приземистых домов. Они построены в последние десять-пятнадцать лет: иностранный туризм теперь дает Валенсии, как и всей Испании, немалый доход. Среди апельсиновых рощ кое-где еще виднеются знаменитые «барракас» — глинобитные строения, стены которых побелены, а крыши покрыты соломой или черепицей. Их воспел знаменитый испанский писатель Висенте Бласко Ибаньес, уроженец этих мест, слава о котором в начале века гремела по всему миру. Сейчас остатки барракас сохраняют для украшения пейзажа и напоминания о славной истории этой провинции, подобно тому, как хранят ветряные мельницы в Ламанче. Люди, обрабатывающие эти поля и рощи, живут теперь во множестве селений, разбросанных по уэрте, причем некоторые представляют собой настоящие городки по десять и больше тысяч человек населения. И хотя эти селения-городки почти не видны отсюда, с плоской вершины, именно благодаря им плотность населения здесь составляет одну из самых высоких в мире для сельскохозяйственных районов — более полутора тысяч человек на квадратный километр.

— Конечно, климат здесь мягкий, морской, впадающие в море речки столетиями наносили в уэрту плодородную землю, — объясняет мой спутник, — но учти при этом, что с водой у нас плохо, она на вес золота в этих краях. Не случайно на века сохранилось одно из самых древних установлений уэрты, появившееся еще при арабах, — «Трибунал де лас агуас» — «Водный трибунал»...

Три человека, избираемые всем населением уэрты прямым и тайным голосованием, каждый год решают, кому н сколько отпустить воды, как и когда это сделать, как наказать нарушителя, посягнувшего на чужую воду. Решение трибунала никем не оспаривается. И ни одно правительство ничего с этим поделать не могло. В древности таких традиций — также одна из первопричин валенсийского свободолюбия.

Дабы сломить этот неугодный им дух, мадридские монархи в свое время решили пойти более изощренным, чем это сделал Филипп II, путем. Пустовавшие тогда горные районы, обступившие уэрту, стали отдавать аристократам из Кастилии и Арагона, прибывшим на новые места со всей челядью. Многие из них затем перебрались и в Валенсию. Так в городе образовались две враждующие группы, представлявшие, с одной стороны, местную, исконную торговую буржуазию, ремесленников и земледельцев, с другой — пришлых помещиков, верных центральной власти. Борьба между ними продолжалась фактически до начала франкистского мятежа. Исконно валенсийские начала долго воплощал Бласко Ибаньес и его партия «бласкистов» во главе с Феликсом Асати: именно из ее рядов вышло большинство антифранкистов в Валенсии.

Давно все это было. Но это прошлое встает как живое, когда беседуешь с сыном знаменитого писателя Валенсии — Сигфридо Бласко Ибаньесом.

Размышления дона Сигфридо

Моему собеседнику далеко за семьдесят. Он истый испанский сеньор старой школы, худощавый и подтянутый, элегантно одетый, с неторопливыми, величественными жестами. Беседуем у него в доме. Договорились о встрече на полчаса, а разговор длится уже пятый час. Дону Сигфридо есть о чем порассказать. Лишь несколько месяцев назад он вернулся на родину, вплотную занялся делами издательства «Прометео», созданного еще отцом, интересуется новинками советской литературы, собирается совершить поездку в Москву. Последние годы изгнания сын Бласко Ибаньеса провел в Латинской Америке, особенно любит и хорошо знает Чили, и параллели между этой страной и Испанией постоянно проскальзывают в его разговоре...

— Откровенно говоря, я долго думал, что здесь все может кончиться тем, что произошло в Чили, — признается мой собеседник. — Ведь разговоры о демократии — это одно. А когда власти и карману буржуазии угрожает что-то реальное, тогда она хватается за оружие и убивает всех подряд. Сколько раз мне приходилось воочию убеждаться в этом! Но, как видите, я все же здесь...

Сравнения с Чили; аналогии с Грецией, где «хунта черных полковников» в свое время пресекла процесс робкой демократизации; сопоставления с Португалией, где сдвиг влево после «революции гвоздик» сменяется сдвигом вправо, — все это мелькает в беседах с испанцами. Для них все это не отвлеченный исторический опыт, а нечто близкое, наталкивающее на соответствующие практические выводы. Испания вышла на рубеж послефранкистской эпохи и демократизации, обогащенная опытом других стран, родственных ей по языку или характеру. И это, надо думать, сыграло свою роль в том, что государственный корабль Испании после смерти Франко прошел по узкому фарватеру давно назревших реформ, избежав мелей и рифов в виде государственных переворотов и генеральских путчей. Во всяком случае, таково мнение дона Сигфридо.

— Вы знаете, — говорит он, — что поразило меня в Испании больше всего после долгих лет отсутствия? Сами испанцы, новое поколение. Они стали предприимчивы, как американцы, прагматичны и расчетливы. В этом есть свои плюсы и свои минусы. Многое" потеряно от той патриархальной и старозаветной Испании, которую я знал. Да и внешне страна изменилась: экономический бум преобразил ее, сделав похожей на другие западные страны. К плюсам я бы причислил и то, что в политике испанцы, прежде вспыхивавшие словно порох, стали спокойнее и осмотрительнее. Здесь, конечно, сказался не только чужой, но и свой трагический опыт. Я бы никогда не подумал прежде, что мои земляки способны научиться искусству компромисса в политике...

Действительно, в Испании постоянно сталкиваешься с двойственностью отношения ко всему происшедшему после смерти каудильо: один и тот же человек в разговоре с тобой с гордостью укажет на то, что с самыми одиозными проявлениями франкизма покончено, но тут же признает, что фактически не так уж много в стране изменилось, если мыслить категориями политэкономии. Невольно думаешь поэтому, что у «медового месяца» послефранкизма оказались свои пределы и противоречия могут обостриться вновь. Что ж, время покажет...

В разговоре с доном Сигфридо — как и со всеми, с кем мне приходилось беседовать в Валенсии, — большое место занял национальный вопрос.

По существу, валенсийцы, конечно же, чувствуют себя испанцами, и даже самые радикальные из них не мыслят существования вне Испании, хотя все они бережно хранят свою самобытность. Однако долгие годы франкистский режим пытался искоренить эту самобытность провинций и районов страны, подстричь всех под одну гребенку «единой и неделимой» Испании. Между тем как раз угнетенные и притесняемые провинции, если не считать отсталой Галисии, то есть Каталония, Страна Басков, Валенсия, всегда были более развитыми индустриально и аграрно областями, чем Кастилия, на сухом плоскогорье которой расположен Мадрид — город министров, ведомств, банков и офисов. Фактически уже к последним годам жизни Франко его абсурдная национальная политика потерпела крах. Провинциям удалось добиться признания своих языков, культур, традиций, категорически запрещенных в первые годы после разгрома республики. Следующий шаг был сделан после смерти каудильо. В конституций право на автономию, то есть возможность решать самим внутренние вопросы с учетом местных условий, зафиксировано не только за областями с ярко выраженными этническими и языковыми особенностями, но и за любыми районами страны, например, за Андалузией, имеющей свою характерную специфику, но не населенную национальным меньшинством. Вопрос теперь сводится к уточнению деталей, разграничению прерогатив центральной и местной властей. А это уже дело кропотливой работы и очередной притирки разных точек зрения.

В Валенсии, во всяком случае, вопрос уже не стоит столь остро, как в прошлом.

«Форд» в Альмусафе

Городок Альмусафе примечателен тем, что здесь в начале 70-х годов американская компания «Форд» построила крупный автомобильный завод. Накануне мой знакомый, инженер Рамон, работающий на этом предприятии, договорился с администрацией, что он покажет его советскому журналисту. Правда, мой провожатый полон сомнений.

Не в том, что администрация не сдержит своего слова. Раз обещано — все должно быть «о"кэй». Вопрос в другом: за несколько дней до этого персонал «Форда» разделился на два лагеря — одни считали, что следует объявить забастовку, другие не соглашались. Как раз сегодня этот вопрос должен был решиться.

— Я работал на разных автомобильных заводах, — рассказывает по дороге Рамон, — и могу вас заверить, что «Форд» — это предприятие совершенно исключительное в условиях Испании. На нем не только новейшее американское оборудование, но и ключевые посты заняты гражданами США. Тут вообще царит совершенно особый дух. Заработная плата значительно выше. Для инженеров и мастеров есть возможность учиться и стажироваться в других филиалах фирмы за границей. Все это ставит нас в особое положение. Но главное — здесь идет постоянная, непрекращающаяся «промывка мозгов» с применением последних достижений мировой социологии и психологии — «промывка», на которую американцы, надо признать, большие мастера. Они внушают административным служащим, инженерам и простым рабочим, что все они — «одна большая семья». А раз так, любые разговоры о классовых и прочих различиях, мол, выдумки марксистов. Прежде всего нужно быть патриотами «Форда», потом уже Валенсии и Испании. Тех, кто не согласен, увольняют, а ведь сейчас безработица очень велика, и перспектива очутиться за воротами никого не привлекает. Поэтому и разгорелась такая острая борьба вокруг вопроса о нынешней забастовке. В ход были пущены все средства — от запугиваний до щедрых посулов. Чем кончится дело, неизвестно...

К словам Рамона надо добавить, что вскоре после смерти Франко, когда по всей Испании вспыхнула забастовочная борьба, главным лозунгом которой были не экономические требования, а демократизация страны, администрация «Форда» в Альмусафе пригрозила своим рабочим: «Не будете работать — получите расчет. На улице много людей, готовых занять ваше место». Но эта «аргументация» не подействовала. Трудящиеся «Форда» присоединились к своим товарищам, рабочая солидарность оказалась сильнее. В Альмусафе бастующим удалось в принципе добиться признания своих местных требований: здесь должны действовать общие испанские законы, и раз стачки не запрещены — они имеют право бастовать.

Однако борьба на этом не закончилась. Администрация «Форда» попыталась все же навязать свои «концепции» работникам предприятия. Дело в том, что на других автозаводах склады не вмещали непроданные машины, шли массовые увольнения, а «Форд» преуспевал: компактную «форд-фиесту», не уступающую лучшим европейским малолитражным моделям, можно приобрести как в Испании, так и в Европе только по записи, прождав в очереди несколько месяцев.

«Вот оно — будущее Испании: американизация ее производства в частности и рационализация всего уклада жизни по стандартам США в целом!» — заявили хозяева «Форда». И стали добиваться новых привилегий у правительства, а также ограничений прав своих рабочих. Но под давлением общественного мнения в привилегиях компании было отказано. Что же касается рабочих автозавода в Альмусафе... Их позиция в отношении лозунга «американизации» Испании стала ясна, когда впереди показались приземистые, окрашенные в белый цвет коробки цехов завода. На огромных площадках перед ними, обычно до отказа забитых автомобилями, было пусто. Лишь у ворот маячили фигуры охранников. Завод бастовал...

Это был редкий случай, когда я не пожалел о том, что не удалось осмотреть предприятие, которое, безусловно, того заслуживало.

Возвращались мы с Рамоном не спеша, заезжая в городки уэрты, чтобы передохнуть за чашечкой кофе или стаканом орчаты. Разговор шел об американцах в Испании. Мой спутник вспомнил, что, когда в начале 50-х годов в Валенсии появились первые моряки 6-го флота США, корабли которых пришвартовались в порту, их встречали дружелюбно.

— Не забывайте, — объяснял Рамон, — что для нас американцы были представителями страны, которая участвовала в разгроме Гитлера и Муссолини — покровителей и друзей Франко. Вокруг них был ореол освободителей. Правда, пришли они к нам не для того, чтобы освобождать Испанию от фашистского режима, а потому, что заключили с ним военный союз. Но многие надеялись, что это заставит каудильо ослабить петлю-удавку. Однако время шло, и мы убедились: американцев — при всех их разговорах о демократии — вполне устраивало жестокое правление Франко, и они сделали все, чтобы его сохранить. Для них было важно иметь свои военные базы на нашей территории, хотя нам они совсем ни к чему, ибо ставят Испанию под угрозу ради чужих интересов. Есть и другие факторы, в силу которых испанцы разочаровались в янки. Многие стали относиться к ним холодно из-за их буйств, развязности, драк. Но основная причина, пусть некоторыми и не осознаваемая четко, гораздо глубже: неприятие самой сущности американской политики.

...В старой части Валенсии широко и просторно раскинулся муниципальный парк «Лос Виверос». В стороне от центральной аллеи, словно стрела устремляющейся к морю, есть большая поляна, которую валенсийцы называют «наш Гайд-парк». Это место проведения митингов и профсоюзных ассамблей, студенческих сходок и встреч по профессиям. Причем эти встречи, обычно тесно связанные с политикой, сопровождаются выступлениями многочисленных молодежных ансамблей, которых в Валенсии, как и по всей Испании, в последние годы появилось несчетное множество.

Прогуливаясь по парку, я набрел на эту поляну. Был будний день. На небольшой эстраде шла репетиция. Ансамбль носил красноречивое название, не нуждающееся в комментариях: «Лос Рохос» — «Красные».

— В нашей группе, — рассказывает гитарист оркестра Артуро Ройг, — почти все студенты или бывшие студенты, только что начавшие работать. Я имею в виду тех, кто нашел работу. Я, например, пока еще не устроился, хотя уже два года как окончил филологический факультет Валенсийского университета. И это при том, что и учителей и школ не хватает. Так что пока вынужден заниматься только музыкой, но нужно ведь думать и о том, как жить дальше...

— Наша музыка, — подает реплику ударник группы Бельтран, — хоть денег нам не дает, но и не дает соскучиться...

В ответ дружный взрыв хохота.

Выясняется, что эта реплика вызывает у всех воспоминания о множестве передряг, в которые попадали в последние годы участники ансамбля. Все они — коммунисты и социалисты. Их излюбленный жанр — песня протеста. И выступают они на всех митингах и демонстрациях, которые организуют левые партии. Порой не обходится без синяков и ссадин — следов от полицейских дубинок и палок, которыми вооружены ультраправые террористы.

— Правда, в последнее время такие схватки происходят реже, — поясняет Артуро. — Но недавно риск попасть в заваруху со всеми последствиями был почти постоянным...

Перерыв закончен. Музыканты рассаживаются по местам. И после ультрамодного вступления вдруг слышится чистая и звучная мелодия, лишь чуть-чуть модернизированная, — мелодия старинного гимна провинции Валенсия. В нем поется о красавце городе, лежащем на груди теплого моря и окруженном апельсинами уэрты, о жителях этого края, веками сражавшихся за свободу и справедливость. И тут же слова о валенсийской орчате, которой больше нигде на свете нет.

А я думал: стоит рассказать и об орчате, и о паэлье не экзотики ради, а потому, что они составляют неотъемлемую часть исторических традиций Валенсии, ее самобытности, которые здесь бережно хранят.

Не только Валенсию, почти все города Испании порой трудно узнать тем, кто, как Сигфридо Блаоно, после долгих лет отсутствия вернулся на родину. Она действительно во многом «усреднилась» согласно принятым ныне в западном мире стандартам. Однако борьба испанцев за сохранение лучших своих традиций — в частности, борьба провинций вроде Валенсии за свою самобытность, которой они гордятся, — стала очень важным противоядием против «американизации» Испании. Ее народ упорно сопротивляется размыванию своего, исконного. Тому примером — Валенсия и ее уэрта, утопающая в апельсиновых садах.

Хуан Кобо

Валенсия — Москва

Остров отшельника

После того, что пришлось пережить в эту ночь Рустаму Исламову, все другое покажется, наверное, пустяком. Шутка ли — ничего не подозревая, оказаться в двух сантиметрах от смерти. Ведь редко кому удавалось выжить после укуса гюрзы; даже сыворотка, которую всегда наготове держит Федор Иванович Николаев, директор заповедника, может быть бесполезной...

Рустам Исламов — кинооператор «Узбектелефильма», и на острове Арал-Пайгамбар он, как и я, тоже впервые, с той лишь разницей, что я приехал сегодня утром, а он живет уже третью неделю. Киноэкспедиция снимала фильм о фауне и флоре заповедника. Накануне оператор вернулся на базу уже затемно, поднялся на крылечко и только хотел переступить порог, как услышал под ногами злое шипение.

— Федор Иванович!..

Засыпавший уже Николаев сразу вскочил с кровати и, схватив деревянную рогульку, выбежал в коридорчик.

В комнату Рустама он, однако, не вошел, а, перегнувшись через порог, пошарил рукой за дверным косяком, щелкнул выключателем. На полу, свернувшись шлангом, лежала огромная змея. Она явно была недовольна тем, что ее побеспокоили, и сердито шипела. Николаеву понадобилась, наверное, какая-то доля секунды, чтобы прижать ее голову рогулькой и ухватить за шею возле самых челюстей с большими саблевидными зубами.

— Вот плакался — гюрзу тебе подавай, а она сама на «кинопробу» приползла, — усмехнулся директор. — В рубашке ты, Рустам, родился. У них в эту пору укус — не приведи господи... — И аккуратно уложил гюрзу в мешок.

Наутро Рустам, рассказывая мне об этом происшествии, добродушно подтрунивал над собственными страхами: «Будет что вспомнить...» И «пленниц» своих показал. Они смотрели на нас широко расставленными, вроде бы удивленными глазами. У одной желтый узор оплетал блестящее, словно обтянутое капроновым чулком, тело; другая была поменьше, потемнее, но такой же пугающе красивой. Самец и самка... Самца поймали сутки назад, готовили к съемкам, а самка приползла ночью сама, перепугав Рустама.

— Вот сделаем еще один дубль и на волю выпустим, — сказал оператор.

— Конечно, выпустим, — добавил Николаев. — Здесь их законная земля...

Так началось мое знакомство с заповедником Арал-Пайгамбар — наверное, одним из самых скромных в стране по занимаемой площади (сорок квадратных километров), но удивительным по разнообразию растительного и животного мира.

Непросто было добраться на этот остров посреди Амударьи. Несколько часов пути через раскаленную от зноя каменистую пустыню... В кабину вездехода врывается «афганец» с мелкой пылью.

А потом вдруг на самом стрежне открывается взору зеленый остров — и встают купы тополей. Над ними раскачиваются, будто подметают небо, высоченные метелки эриантуса.

Пересаживаемся с вездехода на катер. Мотористу стоит немалых усилий причалить к острову — волна отбрасывает от илистого берега. Метра за три до кромки катер крепко увязает носом, и приходится все-таки прыгать в шоколадный «кисель». Над илистой жижей вьется рой мошкары; а там, куда уже не добирается волна, важно шествует по песку сухопарый, как и полагается жителю пустыни, будто скрученный из кусочков проволоки черный богомол.

Место, куда причаливает катер, — словно окошко в густых тугайных джунглях: маленькая песчаная бухта, за кромкой которой сразу же начинаются высокие и непроходимые заросли, туда уходит расчищенная от тростника тропа. Красная земля, красная пыль, ослепительно голубое небо и фантастическое сплетение стволов, лиан, ветвей... Упавшие и давно высохшие деревья повисли на молодняке, сплошь перевиты ползучим ломоносом, разукрашены лишайниками, густо заросли солодкой. Берега в обычном представлении нет: джунгли входят в реку, и река вторгается в самые заросли, а деревья и травы поднимаются прямо из воды, и сквозь зелень вздымаются кверху раскоряченные руки топляка...

О присутствии человека на острове говорит только тропа: ее приходится расчищать два или три раза в месяц, иначе поглотят джунгли. Пока грузовик вез нас к базе, Федор Иванович насчитал десятка два звериных следов. Вот здесь проходил кабан, а это следы джейрана, это — оленя, это — камышового кота, а здесь оставила свою заметку жар-птица — таджикский фазан, вот там торопилась в кусты черепаха, она разминулась с коброй... Самых экзотических животных, еще недавно находившихся на грани полного исчезновения и внесенных теперь в Красную книгу, можно увидеть в заповеднике.

В 1959 году на остров в последний раз заходили тигры. А ушли тигры — развелись волки. В суровую зиму шестьдесят третьего года они уничтожили почти весь молодняк бухарских оленей, погибло несколько крупных олених и рогач. Пришлось отстреливать хищников, чтобы спасти оленей. Дорого обходится малейшее нарушение экологического равновесия в заповедном краю.

Если северные берега Арал-Пайгамбара — сплошные тугайные джунгли, то южные — типичная пустыня. Настоящей зимы в заповеднике нет, просто очень постепенно она переходит в весну, и тогда все население джунглей перебирается на песчаные холмы, где природа пробуждается раньше.

Самое главное богатство заповедника, конечно, бухарские олени-хангулы. За красоту их называют еще «королевским цветком».

Считают, что хангулов осталось на Земле — увы! — не больше трехсот голов. Сто двадцать живет на Арал-Пайгамбаре. А в шестьдесят восьмом году их было здесь пятнадцать-двадцать. Хангулам полюбился заповедный остров, они быстро обжили его, и сейчас их можно расселять в другие тугайные заповедники.

Говорят, олень-хангул слышит неслышимое и видит невидимое: он столь чуток, что различает даже шорох крохотной песчанки, столь зорок, что видит не хуже орла, и так быстр, что за ним не. угнаться никакому зверю. И все-таки он тоже попадает иной раз в беду. То вдруг, уходя от волков, застрянет в тугаях, и людям приходится его выручать. А однажды волки загнали олениху на причалившую к острову баржу с продуктами для работников заповедника. Не так уж много волков на острове, а смотри за ними в оба. И обойтись без них нельзя: волки нужны для сохранения тех самых оленей, которых они же и уничтожают (слабые и больные хангулы, возможные распространители болезней, скорее попадают в лапы хищников).

Оленьи лежки — в самой густой и плотной чаще, среди колючей джиды и перекрученного, оплетенного травой эриантуса. Духота в этой чаще нестерпимая, но олени терпят и только под вечер выбираются оттуда на кормежку и водопой. У берега Николаев показывал обломанные до основания толстые деревья, гладкие, отполированные до самой земли стволы — это работа хангулов. С осени, когда начинается гон самцов, они отчаянно дерутся друг с другом, роют копытами землю, бьют рогами о тополя...

В семьдесят седьмом году весна на острове началась необычайно рано — уже в феврале зацвели саксаульники. А приплод оленихи принесли несколько позже: сказалась, видимо, короткая, но на удивление суровая для здешних мест зима (в январе было минус двадцать). Пришлось людям и тут помогать оленям — подкармливать их, устраивать в тугаях кормушки, выкладывать соль-лизунец.

Вместе с оленями в тугаях живут фазаны: на каждом квадратном километре острова в среднем до шестидесяти птиц. Ни в одном районе Средней Азии нет такой численности фазанов. Когда-то река Зеравшан пробивалась через песчаные пустыни до самого русла Амударьи, и берега ее были сплошь покрыты глухими тугайными зарослями, в них и обитали фазаны. Постепенно климат становился все суше, на поймы рек наступала пустыня, и от некогда сплошного поселения фазанов остались лишь небольшие островки.

Арал-Пайгамбар как раз один из них. Но в отличие от зеравшанского вида здешние фазаны (их именуют таджикскими) не столь доверчивы. Это очень осторожная и пугливая птица. В фазаньи «крепости», упрятанные в колючих зарослях, трудно добраться, и мы провели в засадной чаще два изнурительных часа, дожидаясь, когда они пойдут к воде. Днем фазаны принимают пылевые ванны, на ночь устраиваются на деревьях, а сейчас шли на водопой. Шли важно, неторопливо, будто нежась в последних лучах закатного солнца; казалось, что если собрать все бриллианты мира и, перемешав их с червонным золотом, рассыпать на этой тропинке, то драгоценности, наверное бы, померкли в сравнении с живыми красками птиц. Всеми цветами радуги переливались, играли на свету перья. Что-то вдруг встревожило вожака, он закричал: «ку-ху», «ку-ху» — и метнулся в чащу. Может, змея выползла навстречу? Она любит иногда полакомиться облепихой — любимой пищей фазанов.

Было время, когда облепиху на острове совсем извели, и работникам заповедника пришлось завозить саженцы из Байсуна и с верховьев Туполанга, чтобы заложить питомник. Ведь не останься на острове облепихи — наверное, и фазаны отсюда ушли бы...

Природа не терпит грубых вмешательств и поправок, которые ей навязывают. Когда еще не было на острове заповедника, кому-то пришло в голову разместить на Арал-Пайгамбаре животноводческую ферму, завезли сюда больше двух тысяч коров. И вот начали вырубать тугайные леса, корчевать саксаул, выжигать тростник, собирать фазаньи яйца. Если бы не вмешалась Узбекская академия наук и не объявили Арал-Пайгамбар заповедником, утраты оказались бы необратимыми.

Но, даже став заповедником, остров пережил немало бед. «Освоение» тугаев и так привело к обеднению его фауны и флоры. А тут «преобразователи природы» выпустили еще на остров европейских ланей, сайгаков и даже антилоп-нильгау. Сайгаки и антилопы погибли, а лань вступила в конкуренцию с хангулами, и пришлось убирать ее с острова. В довершение ко всему остров пострадал в те годы от больших пожаров — на одну пятую выгорели леса. Лишь в последние полтора-два десятилетия вернулись островитяне к первозданным условиям своего обитания. Не все раны еще затянулись, и далеко не все утраты восполнены, но самое главное сделано — остров живет теперь заповедной, нетревожимой жизнью.

Многие обитатели острова чувствуют себя здесь весьма вольготно. Ну хотя бы дикие кабаны. Правда, от былого поголовья осталось всего ничего — неумеренная охота, выкашивание тростника и выпас скота сделали свое дело. Может, еще и поэтому тигры ушли отсюда — ведь в их рационе кабаны занимали очень важное место. Сейчас кабанов стало на острове больше, и в поисках съедобных корней они перепахивают все тропинки в тугаях, а по ночам их можно увидеть пасущимися рядом с оленями.

На острове немало хищников. Один из них — камышовый кот хаус. Его называют еще болотной рысью. Он забирается в глубину тугайной чащи, нередко тревожит фазанов. Одно время камышовый кот так расплодился, что пришлось ставить на него капканы, — нужно было уберечь других обитателей от его острых, как бритва, зубов...

Не однажды, пробираясь сквозь тугайные заросли, выходили мы к лежкам шакалов и видели спокойно спавших детенышей. Шакала называют трусливым, но он не труслив, скорее осторожен. А на острове его никто не тревожит...

Как-то шакалы так обнаглели — это случилось в голодную зиму, — что целой стаей преследовали зазевавшуюся дворняжку с базы, и пришлось Николаеву выручать ее из беды. По ночам они очень шумливы — отчаянно воют, лают, тявкают, плачут почти человеческими голосами. Николаев поведал мне узбекскую притчу. Пришли к древнему человеку два шакала. Одного из них человек приласкал — получил собаку. Другого прогнал — шакал остался шакалом и теперь не может забыть обиды...

Забредает на остров и гепард — красивая длинноногая кошка с желто-пятнистой окраской. Тот самый гепард, которого в древности специально дрессировали, чтобы возить на крупе лошади за спиной воина. Гепард наводил ужас на кавалерию и пехоту врага. В древности эту дикую кошку хорошо знали не только в Азии, но и в Европе, в Киевской Руси — ее использовали там для охоты на антилоп и зайцев. Прыть у нее и впрямь необыкновенная — ползком подкрадывается к добыче, а на расстоянии в сто-двести метров вскакивает и мгновенно настигает ее. Голос у гепарда очень своеобразен — иногда он мурлычет, как домашняя кошка; раздражаясь, фыркает и щелкает зубами, а то жалобно блеет, подобно козе. Впрочем, гепарда я на острове не слышал — поверил на слово егерю, а в Термезском зоопарке гепард почему-то молчал...

Когда перебираешься с северной оконечности острова к югу, сразу резко меняется пейзаж. Вместо высоченного тростника редкие кустики солянок, саксаула. Чувствуешь вдруг, как сквозь подошвы сапог проникает жар песка. Но пустыня не мертва.

Вот в двух шагах от тропы остановилось большое серое чудовище, похожее на ящерицу, сердито раскрыло пасть и дергает длинным хвостом. Глаза, словно пуговицы, навыкате, а живот раздулся, как барабан. Я уже знал, что это варан, «крокодил пустыни». Знал также, что он не столь безобиден, как некоторые думают: забирается иной раз в фазаньи гнезда и пожирает яйца. Выглядит он вроде бы неуклюжим, а носится по барханам, как заведенная модель крокодила, со скоростью сто пятьдесят метров в минуту. Чабаны его всегда недолюбливали: случалось, он кусал овец. Впрочем, «касаль» — большой варан — считался у кочевников и полезным: они верили, что если высушить и истолочь голову варана, а потом выкурить ее, то она исцелит от недуга...

Заповедник на Арал-Пайгамбаре начинался с того, что здесь создали экспериментальный питомник для полувольного содержания ядовитых змей и получения яда гюрзы, очень нужного медикам. Сейчас на острове живут песчаная эфа, туранская гюрза, кобра, гадюка, щитомордники, змеи-стрелки, мирный водяной уж, полоз. Николаев не раз предупреждал: «Ходите по острову — смотрите под ноги». Змея действительно может оказаться на каждом шагу. И у каждой свой норов. Степная гадюка норовит удрать, а щитомордник скручивается в клубок, шипит, раскрывает пасть, обдает тебя противным запахом, он вдвое крупнее гадюки и будто составлен весь из поперечных колец розового и коричневого цвета. И, конечно, опаснее гадюки: живое чувствует на расстоянии по теплу тела; придави нечаянно или толкни его — уж тут он не промахнется. А змеи-стрелки, если их потревожить, исчезают в какую-то долю секунды. Они тоже ядовиты, но для человека не опасны: зубы у них находятся очень глубоко, у самой гортани, — не укусить...

Ночным сторожем зовут в заповеднике кобру, которая днем обычно сворачивается в кольца. Как-то Николаев потревожил змею длинным шестом, и из клубка тотчас вынырнула небольшая головка с капюшоном и стремительно стала ввинчиваться вверх. Кобра делала стойку...

Мне рассказывали, что змеи кусают человека только в порядке самообороны и редко нападают сами. Когда дороги человека и змеи пересекаются, пресмыкающееся уходит первым. В девяноста случаях из ста укушенный бывает виноват сам — либо забыл об осторожности, либо намеренно причинил змее обиду (это все равно, что, скажем, наступить кошке на хвост). И не нужно верить очевидцам, за которыми якобы гналась змея: такого не бывает. Скорее веришь в обратное — человек гонится за змеей...

В Средней Азии ежегодно отлавливается около пяти тысяч змей. А сколько еще просто уничтожается... Взрослая змея выводит шесть-девять детенышей, но лишь два-три из них достигают такого возраста, когда могут размножаться. Грустная, прямо скажем, картина...

А между тем в последние годы открыты новые широкие возможности применения в медицинской практике змеиных ядов. Алтайским ученым, например, удалось получить из яда песчаной эфы редчайший фермент, с помощью которого обнаруживаются скрытые дефекты свертываемости крови. До сих пор считалось, что такой фермент содержится лишь в яде австралийского аспида-тайпана. Научились широко использовать и яд гюрзы, и яд щитомордника.

В Термезе я познакомился с Абдурахманом Мамаджановым — одним из немногих, кому по государственной лицензии поручей отлов пресмыкающихся. Его наставником и учителем был старый змеелов Мусурманкул Исламов. Они много раз ходили вместе за змеями — на Пайгамбар и в Шерабадскую долину, в пески Хаудага и к Мачаю. Говорят, что змеелов, как и сапер, ошибается лишь однажды. Исламов тоже ошибся один раз — и умер от укуса змеи. В день его похорон почтальон принес заказ на отлов большой партии гюрз. Простившись с учителем, Абдурахман собрал рюкзак и ушел в Шерабадскую ст«пь. С тех пор он каждую весну — вот уже почти три десятка лет — отправляется в пустыню за змеями. Он знает все их повадки, все лежки, умеет точно и ловко ухватить змею за шею и оторвать от земли. Когда у змей возьмут яд, их снова выпускают на волю. Где, как и сколько отлавливать змей, ученые решают, советуясь с такими незаменимыми специалистами, как Мамаджанов. На Пайгамбаре, например, отлов сейчас приостановлен. До поры до времени, конечно...

Остров Арал-Пайгамбар считают прекрасным естественным полигоном для исследования законов и явлений природы, своеобразным «барометром» окружающей среды, который очень чутко реагирует на любое в ней отклонение, будь то изменение водного режима реки или погоды. Официально остров был объявлен заповедником в 1960 году, а до этого находился на попечении Термезского зоопарка и служил ему базой для разведения и отлова живых экспонатов. Бывший директор зоопарка Георгий Николаевич Максимов как раз и явился инициатором создания заповедника. А возглавить его довелось инженеру-лесоводу Федору Ивановичу Николаеву. Наблюдателями в заповеднике стали Аман Аралов и Рустам Каримов, зоологом — Рустам Нарзуллаев, ботаником — Менгзиё Сафаров. Есть еще сторож — Алексей Пономарев. Все они много лет живут вдали от города и вообще вдали от -людей, оставаясь наедине с ядовитыми змеями и опасными хищниками, не чувствуя, впрочем, от всего этого особенных неудобств и не заботясь о личной выгоде. Уже много лет — и тоже изо дня в день — пишут они летопись заповедника: как ведут себя обитатели острова, и сколько их, и как отзывается островная флора на недобрые шутки Амударьи: остров, если так можно сказать, едва ли не каждый день меняет свои очертания — растет в одном месте и уходит под воду в другом. По весне, проводив на север зимовавших в заповеднике птиц, начинают очередную перепись своего «населения», а потом — наблюдения и работа, и снова наблюдения, прежде чем сделать какой-то уверенный вывод...

«Арал-Пайгамбар» означает в переводе «Остров отшельника». Наверное, и впрямь они чуточку похожи на отшельников, эти люди. База заповедника — старомодный флигель с крылечком, три небольшие комнаты. В комнатах — по две железные кровати, стол, два стула, полка с книгами, чучела птиц и зверей, аптечка с сывороткой, радиоприемник и... телевизор (есть свой движок). В крохотных сенях ведра с водой, керосинка, кухонный столик, накрытый клеенкой. Ничего, жить можно... Главное — есть любимое дело, интересная работа, а все остальное приложится.

В стороне от базы — развалины кишлака, жители покинули его в шестьдесят третьем году, когда убрали с острова ферму, и в осевших дувалах ютятся теперь одни лишь змеи. Место это уже поглотили тугайные джунгли. Как и мавзолей Пайгамбара, к которому давно не расчищают троп. На острове живет легенда о том, что сподвижник Магомета — Пайгамбар, умирая в древнем Термезе, завещал похоронить его на середине Аму. Правоверные были в замешательстве, но все-таки волю его выполнили. Как только опустили тело Пайгамбара в воду, начал подниматься из реки остров (по-тюркски — «арал»)...

Я возвращался в Термез с Пайгамбара и думал о Николаеве и его соратниках. Человек, долго проживший в лесу, в пустыне, познавший их тайны, невольно будет проявлять внимание ко всему живому, что окружает его, и у него появится чувство ответственности перед природой. Прокладывая себе тропу, он не будет топтать цветы и не будет чувствовать свое превосходство над оленем, змеей и паучком; и если уж оказался он на самой высокой ступени развития по сравнению со всеми живыми существами, то это вовсе не значит, что природа принадлежит ему и что он ее властелин и может повелевать ею как вздумается. Человек должен понимать зверя, тогда и тому и другому найдется место на земле, и вся земля тогда будет вечно землей, море — морем, а небо — небом...

— Сколько живут мыши? — спросили однажды у Ходжи Насреддина.

— Это зависит от кошек, — ответил Насреддин.

Так и тут: от нас с вами, от всех людей зависит, сколько жить на земле и зверям и птицам.

Владимир Моложавенко

Термез — Арал-Пайгамбар

Водяной

Был вечер, пылал костер, и красные блики плясали в неспокойной, верткой воде горной речки, и было как-то очень приятно сидеть, разговаривать и вспоминать прошедший день. Впереди маячил синий изломанный силуэт одного из хребтов Джунгарского Алатау, где днем мы спугнули стаю куропаток, видели небольшого медведя и большого улара, который, свистя крыльями, пролетел над нашими головами... Все, что окружало нас сейчас: камни, ели, утесы, покрытые курчавым можжевельником, растворялось, обволакивалось тьмой и вырастало до гигантских размеров.

Глядя на бегущую черно-красную воду, один из нас сказал:

— Слышите? Рыба сыграла.

— Рыба? В этом-то ручейке?

— А что? Здесь вполне может быть осман или голец.

— В такой холоднющей воде?

— Смотрите!

Мы во все глаза уставились на странное темное существо, медленно выбирающееся на плоский камень. У существа была маленькая голова и длинный мясистый хвост. Оно сверкало так, будто все состояло из блестящих точек.

— Водяной!

— По-моему, это лягушкозуб, — поразмыслив, промолвил мой товарищ Борис и добавил: — Нам повезло...

Семиреченский лягушкозуб — уникальное земноводное, и встретить его можно только здесь, в Джунгарском Алатау, в горах юго-восточного Казахстана. Животное занесено в Красную книгу, иными словами, в список редких, исчезающих животных.

Мы потянулись поближе к нему, всем было интересно взглянуть на животное, обитающее в ледяной воде среди суровой и угрюмой природы гор, там, где даже мы, люди, испытывали какую-то смутную тревогу.

— Какое печальное существо, — произнес Борис, и странно было слышать его голос. — Это, конечно, все от воображения. Амфибия слишком примитивна, чтобы быть печальной. Она плещется в воде, добывает свой корм, жует и... хлопает глазами...

Лягушкозуб, возникший в кромешной тьме из плеска волн, лежал на плоском камне и сверкал крошечными искорками глаз.

Дотом он ушел в воду. И наши руки потянулись за ним, шарили по дну, по песку и гальке. Что-то скользкое коснулось руки и ушло в трещину.

— А вдруг змею схватишь? Какого-нибудь щитомордника?

Предположение было в общем-то нелепое — что делать змее в ледяной воде? Но желание искать пропало.

Утром мы вспомнили о лягушкозубе. Подняли несколько камней, и увидели его. Теперь он казался обычней, проще, был не очень проворен, скорее медлителен. Не мог выносить солнечного света и все время сползал с камня в воду. Он уходил от наших рук, от нашего любопытства, от дневного блеска в свой темный холодный мир.

Лягушкозуб был сфотографирован и, казалось, перестал быть для нас загадкой. Но все же осталось такое чувство, будто в ту ночь мы соприкоснулись со сказкой: было маленькое блестящее чудо с крошечными искорками глаз.

В. Мосолов

Псковский норов

У псковской земли особая судьба в истории страны. По-своему завидная, яркая, дающая основание ее обитателям, псковичам, для вполне законной гордости. И в то же время судьба суровая, многотрудная, какую, наверное, не всякая иная земля захотела бы к себе примерить. Вековая историческая страда определила в резких очертаниях псковский характер — открытый, подвижный, склонный к крайностям, легкопламенный, скорый на радость и печаль: в глазах еще слезы видишь, но уже улыбаются глаза... В Псковском краеведческом музее посетитель может прочитать текст телеграммы за подписью Верховного Главнокомандующего: телеграмма прислана жителям области в год ее освобождения от фашистских захватчиков. В телеграмме выражается благодарность псковичам за то, что они собрали на строительство эскадрильи боевых самолетов пять миллионов двести семьдесят одну тысячу рублей и триста пятьдесят девять тысяч восемьсот десять рублей облигациями... Свидетели тех дней помнят, что стояло за этими цифрами. Полностью или почти полностью разрушенные города, сожженные деревни, угнанные в рабство, погибшие на фронтах и в партизанских отрядах люди. И те, кто выжил и отдал последнее, как вдовица свою лепту.

Так было здесь принято всегда: держаться до последнего, отдавать последнее, оставаться верными своей натуре до конца, в радости и в беде вычерпывать свою душу до края. Потому что и жили-то всегда на краю. Стояли незыблемо краеугольным камнем Руси, одним из ее краеугольных камней. Камнем-кремнем, укорененным на западной кромке родимой земли. Оттого, должно быть, и кремль во Пскове называется Кром. Потому и краеугольная башня этого кремля, на самом мысу скалы воздвигнутая, зовется Кутекрома, то есть «кут» — угол Крома. Сюда, к полуосыпавшимся в XIX веке башням и стенам, любил приходить Пушкин, смотрел вниз на Великую, на Запсковье и Завеличье, озирался на громаду Троицкого собора, силуэт которого в хорошую погоду он мог видеть за тридцать-сорок километров от города. Вглядывался в дали родной истории...

Псковичи прошлого столетия хорошо помнили местные предания о юродивом Николае Салосе, мог эти предания слышать от них и Пушкин. Говорили, что, когда Иван Грозный появился в городе во главе опричного своего войска, жители в ужасе попрятались, напуганные слухами о кровавых расправах. Только блаженный Николка прискакал встречать гостей верхом... на палке. А еще говорили, что он вышел к царю с куском сырого мяса в руке и предложил Ивану отведать своего угощения, а когда тот отказался от мяса, время, мол, великопостное, Николка вопросил: мясо нельзя тебе, а кровь православную пить можно?.. Смутился царь и спешно покинул Псков со всем войском... Не эти ли предания вспоминались поэту, когда он писал своего знаменитого юродивого в «Борисе Годунове»? Есть ли что среди людей меньше, мельче и невзрачней, чем фигура уличного дурака? Но эта живая малость посрамляет великих, глупое безрассудство побеждает страх, крайность поступка оказывается спасительней благоразумной меры. Такова диалектика народного характера, Пушкин не мог ее не видеть, не воздать ей должного.

I

Псков от первых веков своего существования ходил в малых, в меньших, считался одним из «пригородов», порубежных «оплечий» Великого Новгорода. Но однажды надоело «меньшему брату» выслушивать подсказки и терпеть обидные понукания.

С 1348 года начала отсчет своему самостоятельному существованию вечевая псковская республика. Самостоятельность, конечно, была относительной, как не был вполне независим от Пскова — ни до, ни после — и Новгород. Как не были вполне независимы оба города от целой Руси. Не умели подолгу обходиться без великокняжеской власти, не могли прожить без привозного хлеба с русского Низа (хлебца-то своего новгородцам и псковичам никогда от лета до лета не хватало).

Но в этих примерно равных условиях как по-разному проявляли себя старший да младший братья! Новгород, из века в век постоянно призывавший к себе князей на службу, был и капризен с ними постоянно, почти по-женски как-то капризен и переборчив. С кем только из своих князей не ссорились новгородцы! И с самим Александром Ярославичем Невским подолгу не умели в мире жить. На князей смотрели по-купечески, с деловым прищуром, как на военных наемников, не более того.

Всякое сравнение — условность: и в псковской истории найдутся примеры, когда вечевая воля круто обходилась с тем или иным из призванных князей, указывая ему за какую-либо обиду от ворот поворот. Но обычным и образцовым здесь было все-таки совсем иное к ним отношение, чем в Новгороде. Пригревать бездомных, прятать изгнанников, оказывать помощь попавшим в беду — вот на протяжении веков твердое псковское правило. И красноречивее всего свидетельствуют об этом те же летописи. Стоит перелистать хотя бы некоторые страницы.

1137. После того как новгородцы изгоняют от себя князя Всеволода Мстиславича, тот получает приглашение от псковичей, которые с великой честью сажают его у себя на столе. Прижизненная приязнь к Всеволоду перешла в посмертное его почитание, и оно сохраняется на протяжении всей последующей псковской истории.

1252. В Пскове находит временное пристанище брат Александра Невского Андрей, которому грозит от Орды кара за подстрекательство к восстанию.

1258. Теперь псковичи предоставляют укрытие сыну Александра Невского, Василию. Накануне он возмутил новгородцев против татарских «численников», которые пытались провести в городе перепись населения. Василий прячется в первую очередь от гнева отца, считающего, что всякое неповиновение Орде ныне губительно для Руси. Но кто-то же должен гонимого приютить и неправого понять?

В 1266 году, изгнанный из Полоцка, пришел во Псков и был радушно принят его обитателями литовский князь Довмонт, «и крестися и наречено бысть имя его Тимофей. И посадиша его плесковичи у себя на княжении». Целых тридцать три года прокняжил Тимофей-Довмонт на берегу Великой, верой и правдой служил принявшему его городу, много раз ходил защищать псковские рубежи, украсил город новыми стенами — они получили имя «Довмонтова города» — и храмами.

1292. Снова псковичи укрывают у себя именитого беглеца. На сей раз великого князя владимирского Дмитрия Александровича: он прячется от татар, накликанных на Русь его младшим братом Андреем. Целых два года отсиживается Дмитрий за стенами Крома, зная, что псковичи не выдадут, не убоятся гнева Орды.

1322. Во Пскове прячется от тверичей брат Ивана Калиты Юрий.

1327. После знаменитого Тверского восстания во Псков бежит вместе со всей семьей великий князь тверской Александр Михайлович. Какая ирония судьбы! Пять лет назад именно он вынудил скрываться здесь Юрия Московского, а теперь и сам оказывается под защитой и покровительством псковичей. Что ж, тут для них есть своя логика: гонитель стал гонимым, и это уже достаточный повод, чтобы, не помня о прошлом, принять его безо всяких рассуждений. И как еще принять! Когда два года спустя сам митрополит Феогност прибыл в Новгород и послал псковичам «запресчение», чтоб выдали опального князя Орде, «за спасение всея земли Русский», те наотрез отказались. Но угроза нового карательного похода на Русь была тогда действительно настолько велика, что в том же году Иван Калита привел к стенам Пскова ополчение с новым решительным требованием выдать Александра, митрополит же пригрозил отлучением и проклятием беглецу-князю и всему городу. Понимая, чем грозит дальнейшее непослушание приютившему его Пскову, Александр добровольно отбывает в Литву, дабы не было на горожан «никое же тяготы от хана».

1345. Еще один — после Довмонта — литовский князь находит пристанище в стенах Крома: Евстутий Гедиминович, сбежавший сюда от своих старших братьев. Это псковское правило — принимать и обласкивать тех из литовцев, кто тянется духовно к Руси — проявится не раз и позже. Например, в 1378 году, когда вскоре после смерти великого литовского князя Ольгерда в Псков «прибеже» один из его сыновей, Андрей Полоцкий. Два года спустя он выведет свой полк на поле Куликово в составе русского войска, и в полку Андреевой рядом с литовскими дружинниками будут стоять, по всей видимости, и посланцы Пскова...

Так вел себя этот город, стоящий на западном краю Руси. Неизменно жалостливые к горемыкам и изгнанникам, псковичи способны были в этом своем чувстве доходить до предела, а то даже и переступать его, как произошло в случае с Александром Тверским. Но постоянны они и в другой крайности. Заведомого чужака, богатого и благополучного, ищущего одной корысти, псковичи и на пушечный выстрел никогда не подпустят. В Новгороде, к примеру, немецкие гости торгуют бок о бок с русскими купцами. В Пскове же не так: Торговище — только для своих, а дворы и лавки заморских гостей — за Великой, и ни единый из них на Торжище не показывался. А на суде псковском никакое преступление, никакой грех не карались так сурово, как измена: если кто сообщит чужеземцу цены на внутреннем рынке или выдаст секрет кладки каменных стен и башен.

Сама жизнь учила «плесковичей» такому жесткому негостеприимству и такой предельной суровости. Город и его волости из года в год, из века в век не знали мирных времен, более-менее длительных. Отбивались от чуди — налетала литва, разбивали немцев, возникала польская угроза, но чаще всех остальных появлялись все-таки немцы — неостывающая наковальня псковского меча... То нападали на укрепленные пригороды — Изборск, Остров, Гдов, Печоры, то грабили беззащитные села, то подступали к самому Пскову с осадами различной долготы и изнурительности. Самая продолжительная из осад была в XVI веке, когда подошли к городу полки Стефана Батория.

Не менее страшны для древнего Пскова — по тем же летописям видно — моровые поветрия. Один из самых губительных моров бушевал здесь в 1353 году, когда в общие ямы — скудельницы — закапывали по двадцать, тридцать человек. То был год, страшный для всей Руси, для целой Европы. Разносчиками эпидемии оказались венецианские и генуэзские купцы, которые сперва завезли язву из Азии в Средиземноморье, а потом северными путями она и на берега Великой прикочевала. Еще и потому не допускали псковичи чужих купцов на городскую сторону.

Так, в противостоянии бедам и стихиям, закалялся псковский характер. Что до стихий, то перед ними и сегодня человек, даже вооруженный машинами, приборами, опытом, оказывается порой бессилен.

II

Синеватые пласты дыма низко стелются над неровностями поля, над темно-рыжими кучами навоза. «Удобрения, что ли, жгут, — недоумеваю я, — зачем?»

Но, конечно, это вовсе не удобрения. Это лен прошлогодний, целиком оставшийся на поле, и вот теперь, чтобы вспахать землю под новый посев, необходимо сжечь предварительно весь погибший урожай. И таких полей, говорят, по области — не одно.

Лен — нежная красота псковской земли и ее всегдашняя тревога. О том, что прошлый год выдался для здешних льноводов сложнейшим, каких давно уже не вспомнят, я слышал на Псковщине от самых разных людей, порой не имеющих непосредственного отношения к сельскому хозяйству: от учительницы, едущей в областной центр на семинар, от работника обкома комсомола, от экскурсовода. И всякий раз в том, что они говорили, была нескрываемая горечь. Землю залили дожди. Машины во многих местах не смогли выйти на поля. Кое-где стали по старинке убирать лен вручную. Но народу-то теперь в деревнях живет куда меньше, чем пятнадцать-двадцать лет назад. А у тех, кто из городов приехал на помощь, и навыка такого уже нет, и кожа на ладонях чересчур тонковата. Льняная нежность, она ведь под жесткой кострой прячется, все ладони, все пальцы в порезах и занозах у тех, кто ленок дергает из земли, хотя, по первому впечатлению, выдергивается юн как будто совсем легко.

— У нас тут еще многие помнят времена, когда лен без машин убирали или, по крайней мере, было их наперечет, — рассказывает мне директор Порховского льнозавода Олег Александрович Куликовский. — Посмотрите вот старую фотографию: лен везут с полей в телегах, такие обозы вытягивались перед заводскими воротами в очередь на целые километры. Что говорить, в ручной уборке были и свои несомненные преимущества. Я имею в виду высокое качество обработки сырья. Если погода не досаждала чересчур и если хозяйство слаженное, то колхоз обычно заканчивал сев к середине мая, а в начале сентября уже подвозил нам тресту. Народу-то сколько подвалит, шумно, весело... Это, так сказать, вход и выход, а самая страда открывалась с конца июня: дергали лен из земли, в снопики вязали, обмолачивали и очесывали в молотилках, потом соломку опять на луга развозили, расстилали на отавах, чтоб напитывалась августовскими росами. И снова в снопики вязали. Если солнца не хватало, досушивали ее в крестьянских банях... Но к ручному способу мы уже никогда не вернемся.

Директор знает, что говорит. На завод он пришел тридцать лет тому назад, работал вначале костроносом — подносчиком топлива, а ныне смысл этой профессии мало кому уже и понятен. (Костру прежде метали в топку, а теперь она вдруг «облагородилась», стала предметом экспорта: в Бельгии ее прессуют в костроплиты и изготавливают из них мебель, которая в Европе пользуется совсем неплохим спросом.)

Был он потом слесарем, электриком, помощником механика, главным инженером, рос вместе с заводом, принимал и осваивал новые машины. И хотя завод умещается все в тех же старых помещениях — некоторые из них еще до революции строены, — производство благодаря изменившейся технологии одно из передовых во всей области. Его продукция — длинное и короткое волокно — поступает не только на льняные фабрики страны, но и за границу вывозится — в Англию, Финляндию, в социалистические страны.

Куликовский проводит меня в лабораторию и показывает сортные образцы волокна. Самым высококачественным считается волокно серебристо-стального цвета. За ним идет серое или серое с темными прядками. Ниже всего оценивается волокно с рыжеватым отливом, но, подержав в руке большую, удивительно мягкую и пушистую прядь этого сорта, я подумал про себя, что из нее бы, пожалуй, получился прекрасный театральный парик.

— Как еще французские законодатели мод не догадались покупать у вас лен для париков?

— А что же, — замечает лаборантка, — у нас раньше девушки, шутки ради, целые косы приплетали себе из льна. Недаром же и говорится: льняные кудри.

— Насчет девичьих кос не берусь судить, — говорит Олег Александрович, — а вот солдатские гимнастерки из льна — вещь прекрасная. Много практичнее хлопчатобумажных. В льняной тело лучше дышит, и носится она дольше...

Мы выходим из помещения на улицу, директор ведет меня к берегу Шелони. За рекой, посреди луга, пронзительно зеленеющего майской травой, на специальных подмостках сушатся снопики льнотресты.

На свету зрачки моего собеседника сужаются, что-то тревожное осеняет голубизну его глаз.

— Вот видите, это досушивается последнее. А мы и так уже работаем с прохладцей, не на полную мощность. Какой-то подвоз еще будет. Из Смоленска обещают прислать, из Белоруссии, с Украины. В беде нас не оставляют, спасибо им. Только бы хватило сырья для следующего урожая. И только бы погода в этом году опять не подвела.

И в том, что он сейчас так откровенно поделился со мной своими опасениями и тревогами, открылась для меня — пусть и не сразу — еще одна сторона здешнего характера (ведь так и остальные, говоря о своем насущном льне, были до конца откровенны): тут жили и живут открыто, выговариваясь не только в счастье, но и в несчастье своем; а что скрывать-то? Себе ли легче станет? Недоброжелатель и так найдет, в чем упрекнуть, а человеку, расположенному душой, будет возможность откликнуться на соседскую беду.

И разве с одним льном так?

В нескольких километрах от Порхова, за обочиной межколхозного шоссе, мы остановились возле памятника, о котором я уже много слышал и даже видел его в документальном фильме. «Скорбящая псковитянка» — так называют эту высеченную из гранита русскую крестьянку-мать. Подперев натруженной рукой голову, а кисть другой безвольно свесив меж колен, она сидит на безлюдье, бывшем когда-то деревней Красухой. Ждет кого-то и знает, что уже не дождаться никогда. Ее фигура не поражает ни громадностью размеров, ни кричащей экстатичностью позы, но в ней покоряет скромная соотнесенность с трагедией маленькой деревни, с тихими пустынными полями, с ветлами, растущими вразброс там, где стояли когда-то избы. Ни одной крыши не мелькнет за дальними перелесками, лишь кое-где вдали различаются движущиеся точки тракторов. Глядишь на каменную мать, на шелестящие под ветром ветлы — на их ветвях могла бы сегодня раскачивать качели красухинская детвора — и думаешь: как же оскорблена была однажды эта земля!

Я очень хорошо помню тот фильм, снятый о Красухе, о ее памятнике. Документальная картина обошла экраны всей страны. Ее автор, известный наш кинорежиссер Павел Васильевич Русанов, работая над фильмом, нашел в архиве кадры довоенной хроники с бесценным для него сюжетом: уборка урожая в Красухе. Он ввел в фильм эти кадры, не просто вмонтировал, а показал, как в полупустом зале смотрят их те, кто не оказался в деревне в день расстрела. Мы видим, как они узнают своих родственников, друзей, как один за другим начинают плакать женщины, мужчины. Кое-кто упрекал режиссера: не пережим ли это? А мне кажется, он поступил абсолютно правильно. Он понял и показал зрителям именно эту вот открытость псковской натуры в радости и в горе. Он понял: вся страна должна увидеть, как оплакивается пепел Красухи, как псковичи свою тризну справляют.

III

Когда выходили из устья Великой, вода была почти зеркально-гладкая, а на озере засвежело, принялся плужить его поперек хода катера тугой ветерок.

— У нас на Псковском частая волна, — объяснял мне попутчик, едущий на остров Залит, — мелкая, не то что на Чудском. Там уж попадешь в непогоду, держись, рыбак!.. Бывает, и у нас шторм прихватит как следует. Тогда только поглядывай, чтоб не развернуло лодку бортом к волне, а то и отчерпывать не поспеешь.

Когда подходим к острову, вода снова ослепительно искрится под солнцем, на песчаном плесике пестро от встречающих: так тут принято — многолюдно встречать и провожать, а сегодня суббота, из катера выходит целая толпа народу: все залитские, но живущие и работающие теперь во Пскове; на выходные дни и в отпуска непременно их тянет сюда — помочь родным на огородах, порыбачить да и просто пройтись вечерком вдоль знакомых с детства палисадников, поздороваться с односельчанами, перекинуться новостью, шуткой.

А наша «Заря», заметно полегчавшая, уже гонит к Белову, минуя крутобокий, с войны необитаемый, без единого деревца, одной лишь травой ярко зеленеющий Талабенец.

На беловской пристани та же картина встречанья, только народу — и ждущих, и гостей — поменьше. И старушка, первая же встречная, даже не на вопрос отвечая, а сама, своей волей, начинает разговор с того, как мало их, коренных, осталось. Это и так видно: одна, вторая изба заколочены, здание рыбного цеха стоит с провалившейся местами крышей, давно уже пустует, пустуют и сушильни — массивно-приземистые, под стать псковским храмам, строения из плитняка; здесь когда-то в специальных печах, по-местному «горбах», высушивали в короткий срок богатые уловы весеннего и осеннего снетка. Теперь-то сушат его иначе, на больших централизованных производствах, и техника там другая: обрабатывают рыбешку горячим паром. Но коренные жители Псковского озера «парному» снетку предпочитают своего, домашнего, и по-прежнему сушат его дедовским способом, но уже не в «горбах», конечно, а в избяных русских печах.

Освеженный недавним ливнем, остров показался мне редкостно красивым. Примерно половину суши занимают деревня и луг, по которому коровы и телята гуляют самопасом, без пастуха, а дальше еловый лес, с крутыми прибрежными откосами, мощными валунами и чистейшим песком узкой береговой кромки.

— Как в раю, говоришь, живем? — переспрашивает меня разговорчивый здешний житель и как бы для объятия разверзает руки, богато украшенные татуировкой. — Правильно говоришь! У нас ни машин, ни грязи, ни мази. Дыши — не хочу. И воду пей прямо с берега, не заболеешь. Меня вон всю жизнь мотало по чужим водам. Что ж, думаю, так и помирать, что ли? Колосник на шею и за борт? Ну не-ет... Во гресех роди мя ма-ти моя на Белове, тут я и в землю лягу.

Но возбуждение, вызванное у моего собеседника воспоминаниями, быстро пригасает, и он почти тут же переходит на тон добродушно-ворчливый:

— Рай, говоришь? Оно точно: ни грязи, ни мази. Только вот с дровами у нас непросто — с материка дровишки достаем. И травы своей коровам лишь на лето хватает. В Эстонии сено добываем, на лодках сюда перевозим. А иначе — никакого молока, рог сломался у быка... Зимой, бывает, и при керосине посидим, как свет вырубят с Залита. Да еще и заметет по уши. А работать-то надо, сеть из проруби голыми руками ташшишь...

В этот вечер свету опять не дали: что-то с кабелем, говорят. В легких сумерках деревня рано затихла. Даль озерная смешалась с небом, вода влюбленно лепечет у темных лодок, «троеночек» и «пятереночек», как их тут называют. В траве у берега набрел я на лежбище старых чугунных якорей, отслуживших уже свой век. Они лежат беспорядочной, но по-своему живописной грудой, как бы о чем-то собеседуя друг с другом на ржавом языке скоб, стрел и стержней. От края деревни слышится ржанье, потом топот, он нарастает, за ближними домами промелькнула лошадь, она пасется ночью, не стреноженная, и то ли ее что-то спугнуло сейчас, то ли просто захотелось порезвиться в неглухой еще мгле. Где-то поблизости включили транзистор или магнитофон, я выбредаю на звук к деревянному помещению клуба, на крыльце несколько парней, одного, знаю, зовут Иваном — часа два назад мы познакомились на берегу, где он помогал отцу смолить «троеночку». Иван уже почти год, как из армии, работает пока в колхозе, но собирается уезжать.

— Вот только свадьбу отгуляю и...

— А невеста откуда?

— Здешняя, из Устья. Завтра обещала в гости приехать.

— Надоело тебе сети распутывать?

— Если откровенно, то надоело. Судите сами: труд тяжелый, в июне на два месяца уходим на Чудское — ряпушку брать. Жизнь там кочевая, спим в лодках, штормы донимают. И оплата так себе, штормовых не начисляют. Я в армии специальность получил, строителя, в городе больше заработаю. Хотя... хороший у нас остров, сами видите, оставлять жалко, и отец с матерью у меня тут, своими руками все построили. После войны вернулись на Белов к одним головешкам. Сначала все беловские в церкви жили, потом только понастроили разных землянок да хибарок...

В клубе девушки самозабвенно шаркают «платформами», три или четыре пары, и какая-то от самой себя бесконечно усталая женщина хрипло и шепотно поет про голубое небо, голубое море и некую голубую землю, куда кому-то почему-то очень хочется уехать.

Но у этих симпатичных ребят свои заботы. Вот, вырубив очередную нашептывающую мелодию, объявляют: сейчас же все вместе отправляемся на Залит — там клуб большой и молодежи погуще. Моторка большая, все поместятся, Иван предлагает и мне прогуляться, да уж куда там, поздно. Я остаюсь на берегу один и вслушиваюсь в убывающий умиротворенный рокоток мотора, в негромкий переплеск голосов и уже не различаю лодку, только вижу размытое зарево острова, на который она держит курс. И как-то радостно и одновременно грустно.

Но как же они, наверное, будут скучать, эти ребята, если соберутся отсюда надолго, как будут томиться по озерной своей красоте и воле, по этой вот завидной возможности взять и под шутку, под настроение отправиться к соседям на другой остров, чтобы догуливать у них короткую майскую ночь. Или уж это закон такой, что в молодости каждый должен поблуждать и поскитаться по чужим краям и углам, чтобы потом нежданным отрезвлением вдруг схватила за сердце боль по родной пяди земли, небрежно покинутой?..

И мне хотелось им вслед сказать, попросить: может, вы все-таки останетесь здесь, ребята? Или и Белов скоро сделается пустынным, как темнеющий сейчас в миле от него угрюмый, без единого огонька, Талабенец?

IV

В Старом Изборске, уже на выезде, когда миновали открытый каменный карьер, как же пожалел я, что не было со мной фотоаппарата! Наверху, на краю карьера, стояли два штабеля недавно наколотого плитняка, свеженького, светло-охристого. И как раз за штабелями, за голубой дымкой изборской котловины, медленно проплывала сейчас гора Жеравица и седые, чуть размытые очертания крепости на ее крутизнах. Ей-ей, в этом моем снимке не было бы натуги и надуманности, потому что добывать камень, строить из него — для сегодняшних изборян дело такое же естественное, как и для их предков, которые когда-то шесть с лишним веков назад из подобных же плит воздвигли на Жеравице неприступную многобашенную твердыню. По какой улице от крепости ни пойдешь, возле какого двора ни остановишься, картина везде сходная: жилая изба рублена из дерева, все же остальное — ее фундамент или подклеть, скотный двор с амбаром, задняя стена двора и передняя, с арочными воротами и с арочной же калиткой, — сложено из местного изборского известняка. Иногда в кладке глухой стены амбара увидишь два-три валуна с обтесанным «лицом» — точь-в-точь как валунные вставки в древней крепостной стене. Но особенно восхищают арочные дуги ворот и калиток. Каменщик тут как будто упражнялся: а не забыл ли он прадедову науку? Нет, не забыл. Плиты по дуге уложены веером, лучеобразно. Именно таким способом выкладывали сводчатые перекрытия храмов, больших палат, въездных ворот в башнях, каменных подземных ходов.

Казалось бы, какая теперь-то надобность строить крестьянский двор так мощно, по-крепостному? Видимо, наследственное дарование постоянно, из колена в колено, ищет нового применения. Не присутствует ли в неискоренимой строительной привычке (хозяйственные помещения из плитняка строят, кстати, и в других районах области) еще одна грань псковской натуры, нуждающаяся в словесном определении?

Постоянство, устойчивость поведения, поступка — кажется, так можно было бы назвать это свойство. Скажут, пожалуй, что оно не только псковское, что найдется в нашей стране немало мест, где живут люди и более консервативные (в хорошем смысле слова) по духовному складу своему. Что ж, возможно, и так. Но мне издавна уже приглянулось постоянство псковичей, и до сих пор не перестаю ими любоваться.

Помню, лет двадцать тому назад, в первое утро свидания с Псковом, вышел я на берег речки (не знал еще, что зовется она Псковою) и долго смотрел, как женщины на том берегу полощут белье — подумать только: в самом центре областного города! Две в реке полоскали, а одна чуть повыше, я сначала не мог догадаться, в чем именно, но потом разглядел, что там ключ бьет, образуя что-то наподобие копанки, и темной лентой стекает вниз. (Живых ключей и по сей день множество по берегам Псковы и Великой здесь, в черте города.) А потом еще одна женщина спустилась к воде от двухэтажного дома, с ведрами на коромысле и, зайдя по колени в реку, наполнила их старинным ловким движением, не снимая коромысла с плеч, медленно побрела вверх. Каким-то нерушимым покоем повеяло тогда от этой картины.

И вот снова солнечное утро, зеленые ивы и ветлы Запсковья, и женщины возле тех же купелей, со жгутами чистых рубашек и маек в тазах, а по соседству с ними старик в ботфортах снимает уклейку с крючка, только немного выше по течению построен водосброс, да на мосту через Пскову заметно прибавилось тряски и грохота от машин, да стены и башни Крома выросли почти вдвое, обновленные реставрацией, а так все то же и все так же белоснежно сияет над заводями Псковы плывущая куда-то Троица.

Сегодня, как и в давние времена, от центра Пскова до любой из его окраин можно легко и быстро дойти пешком, и до вокзала тоже, и до аэропорта. Но как и прежде, сегодня здесь не любят ходить по городу очень быстро, спешить, торопиться. Кажется, здесь еще незнакомы близко с суетой — хронической болезнью века урбанизации. И это постоянство также нравится мне в псковичах.

Такой уж у них, похоже, норов, закалившийся в переменчивости исторических обстоятельств: стоять на своем твердо. Постоянство в труде, в искусстве, в навыках и привычках, вплоть до мелочей быта, без которых тоже жизнь — не жизнь, и видное за всем этим постоянство в чем-то более значительном: в охранном стоянии на краю родной земли, в выносливости исторической, в терпении многовековом, в том, что даром не дается, что требовало и требует жертв немалых, — какая поучающая, восхищение вызывающая черта!

Но одного восхищения мало. Тут желательно и ответное чувство — благодарности и признательности. Сегодня многие десятки тысяч людей со всей нашей страны посещают псковскую землю ежегодно, и подлинную радость испытает тот, кто успел сделать это не наспех.

Ю. Лощиц. Фото А. Маслова

Дело о пропаже солнечных пятен

Если вам доведется побывать в Институте астрофизики и физики атмосферы Академии наук Эстонской ССР, вас непременно поведут в фойе актового зала, чтобы показать единственное в этом сугубо научном учреждении произведение искусства: карту звездного неба, выложенную из морских камешков.

Включишь подсветку — и перед тобой, словно диковинные, распушившие хвост птицы, предстанут гигантские спиральные галактики с потухшими квазарами в центре. А совсем рядом уютно расположилось солнце. В самом центре нашего дневного светила зритель видит пытливый глаз и некий вопросительный знак...

Не будучи знатоком, я не возьму на себя смелость судить о художественных достоинствах панно. Но, проходя мимо него чуть ли не каждый день, я часто ловлю себя на одной и той же мысли: как важно нам всем, независимо от возраста и рода занятий, не терять свежести взгляда! Мне кажется, что автора панно М. Рауд не подвела художественная интуиция. Мало того, что в центре галактик она поместила как раз в ту пору, около пятнадцати лет назад, открытые квазары — и по сей день, пожалуй, самые поразительные тела Вселенной. Ей еще удалось предвосхитить огромный, недавно вновь вспыхнувший в науке интерес к Солнцу и глубокую озадаченность астрофизиков, которые вот уже с десяток лет бьются над загадкой солнечных нейтрино, этих неуловимых частиц нашего светила.

Ведь если верны наши представления о природе ядерных процессов, высвобождающих энергию в недрах Солнца, то испускаемая при этом лавина элементарных частиц — нейтрино — почти мгновенно пронизывает толщу звездного вещества, устремляется в мировое пространство, и часть неизбежно попадает на нашу планету. Увы, предпринимавшиеся до сих пор попытки зарегистрировать поток нейтрино приводили к неудовлетворительным результатам. А тут еще, словно бы для того, чтобы усугубить драматизм ситуации, советские астрофизики обнаружили, что Солнце, ранее считавшееся своего рода эталоном надежности и стабильности, на поверку оказалось периодически пульсирующей звездой — оно словно бы дышит с частотой сокращений примерно десяток пульсаций в сутки (1 См.: «Вокруг света», 1976, № 11.).

Словом, открытия последнего десятилетия дают богатую пищу для размышлений: а все ли основное и главное мы знаем о Солнце, в особенности о его прошлом?

Нисколько не сомневаясь в том, что фундамент современной физики Солнца устоит перед напором новейших открытий, мы тем не менее можем спросить себя: а разве должно все сложное многообразие наблюдаемых явлений укладываться в прокрустово ложе физической теории, какой бы совершенной и хитроумной она ни была? И разве не логичнее считать, что Солнце — этот огонь, вспыхнувший около 5 миллиардов лет тому назад, во временных интервалах в сотни и тысячи лет должен проявлять закономерности, о которых мы сегодня только начинаем догадываться?

И тут самое время вспомнить об одном, казалось бы, давно погребенном в архивах науки событии.

...В 1893 году Уолтер Маундер, заведующий солнечным отделом королевской Гринвичской обсерватории, рылся в старых книгах и журналах и сам отказывался верить своим находкам. Выглядело так, будто астрономы в течение многих лет упускали из виду архиважную истину: Солнце не являлось стабильной и предсказуемой звездой! Если бы Маундер мог принять прочитанное им на веру, это означало бы, что Солнце претерпело существенное изменение в сравнительно недавнее время. В частности, старые записи показывали, что до 1715 года в течение семидесяти лет на Солнце... не было пятен! Да и других признаков активности тоже. Если это и вправду случилось, то, как понимал гринвичский астроном, последствия могли быть самыми серьезными, и не только для астрономии, но, возможно, и для самого климата планеты, а значит, и для будущих условий жизни на Земле...

Темные пятна — самая известная особенность Солнца, а одиннадцатилетний цикл, в течение которого они то появляются, то пропадают, относится к числу наиболее надежно задокументированных астрономией фактов. В 1893 году они ни у кого сомнения не вызывали. Как раз тогда наше светило находилось в максимуме активности — были видны сотни солнечных пятен. Но даже в годы минимума находят хотя бы несколько пятен, их не бывает только в считанные недели. И вот в пожелтевших от времени хрониках семнадцатого века, когда об 11-летнем цикле солнечной активности еще не имели понятия, Маундер нашел записи, из которых следовало, что за 32 года в северном полушарии Солнца не наблюдалось ни одного темного пятна! Далее Маундер обнаружил, что общее число пятен на Солнце, упоминавшееся в хрониках между 1645 и 1715 годами, было куда меньше, чем ныне в среднем за год.

В 1894 году Маундер опубликовал работу, озаглавленную «Продолжительный минимум солнечных пятен». В ней он говорил, что если исчезновение пятен на столь длительный срок — реальность, то этот факт должен потрясти самые основы физики Солнца.

Похоже на то, что к Маундеру никто не прислушивался. Но он не сдавался, опубликовал в 1922 году новую статью под тем же названием. Шестью годами позже Маундер умер, а солнечный цикл, будто в насмешку над ним, продолжал регулярно повторяться... Статьи английского астронома предали забвению, а их автора, вероятно, отнесли к числу тех чудаков-энтузиастов, которые слишком уж доверчиво относятся к старым, отрывочным хроникам прошлого.

Но вот недавно американский астроном, специалист по физике Солнца Дж. Эдди решил, что настала пора взяться и распутать странное дело о пропаже солнечных пятен. Оригинальные источники, к которым прибег в свое время Маундер, и сегодня лежат в библиотеках. Но за полвека, прошедшие со дня смерти гринвичского астронома, их число пополнилось каталогами исторических наблюдений полярных сияний, записями о солнечных пятнах в странах Древнего Востока. И, наконец, самое главное, в руках современного физика и историка оказался столь мощный инструмент научного поиска, как анализ годичных колец деревьев. Ни одна из этих «улик» не была известна Маундеру. Ни одна из них, отдельно взятая, не является неопровержимой. Все вместе они должны были помочь распутать головоломку.

Изучая отчеты астрономов прошлого, Дж. Эдди, к своему удивлению, убедился в том, что они выглядят в точности так, как их описывал Маундер. Так, когда в 1671 году, в середине «минимума Маундера», появилось солнечное пятно, Кассини, первый директор Парижской обсерватории, писал: «Прошло около 20 лет с тех пор, как астрономы наблюдали сколько-нибудь значительное пятно на Солнце, хотя до этого с момента изобретения телескопа они время от времени наблюдали их». Разве такое могло быть написано в период нормальной солнечной активности? Дж. Фламстед, первый королевский астроном Англии и первый директор королевской Гринвичской обсерватории, в свою очередь, засвидетельствовал, что он провел семь долгих лет в поисках одного-единственного пятна на Солнце...

Но насколько можно доверять наблюдателям прошлого? Сколь хороши были их инструменты, как тщательно следили они за солнечными пятнами? Ведь семнадцатый век — это так давно... В те времена люди носили странные одежды и имели обыкновение писать и изъясняться витиевато. Все так, но то был период расцвета астрономии. Рисунки солнечных пятен, сохранившиеся в журналах и книгах той эпохи, мало в чем уступают зарисовкам нынешних наблюдателей. Судя по всему, астрономы тех времен были движимы теми же побуждениями и профессиональными интересами, что и в двадцатом веке, а времени у телескопов они, вероятно, проводили даже больше.

Но следили ли они постоянно за Солнцем? Быть может, Маундер попросту принял отсутствие доказательств за доказательство отсутствия? Едва ли это так. В литературе того времени постоянно отмечалось отсутствие пятен, а если, наконец, обнаруживали хотя бы одно, то это служило поводом для написания научной статьи. Но, может быть, в Европе на протяжении 70 лет была преимущественно облачная погода, препятствующая проведению астрономических наблюдений? Оказалось, что это был период сильного похолодания, но не облачности. Напротив, ночные наблюдения были частыми и регулярными, открывались новые кометы, спутники планет, а достигнутый в те годы прогресс в понимании природы солнечной системы был бы немыслим без ясного неба и стабильной атмосферы.

Исторические сведения о полярных сияниях также подтвердили реальность «минимума Маундера». Северные сияния тесно связаны с уровнем солнечной активности. Ниже Полярного круга число ночей с северными сияниями хорошо соотносится с числом пятен на Солнце. В нормальных условиях должно наблюдаться от 500 до 1000 северных сияний в течение 70 лет на густо населенных территориях Европы. Тем не менее между 1645 и 1715 годами в источниках о них почти ничего не сообщалось. Даже в Скандинавии, где в наше время они наблюдаются чуть ли не еженощно, их было так мало, что появление сияний воспринималось как дурное предзнаменование.

Так обстояло дело в Европе. А что свидетельствовали наблюдатели Востока? Сообщения о солнечных пятнах стали появляться там начиная примерно с пятого века нашей эры. Большие темные пятна или группы пятен можно увидеть невооруженным глазом на заходе или восходе Солнца, если оно окрашено или ослаблено дымкой. В 1933 году японский астроном Смгуру Канда составил список наблюдений солнечных пятен невооруженным глазом в Японии, Китае и Корее. Он нашел, что в нашу эру каждое столетие отмечалось в среднем от пяти до десяти пятен. Было и несколько провалов между 1584 и 1770 годами. Дж. Эдди не слишком серьезно отнесся к этим весьма отрывочным данным, пока не обнаружил, что они хорошо согласуются с частотой наблюдения северных сияний за последние 2000 лет.

Было найдено и еще одно чрезвычайно важное свидетельство. Солнечные пятна — это средоточие сильных магнитных полей на Солнце, которые формируют бледные корональные протуберанцы, ярко пламенеющие вокруг Солнца при полном затмении. Когда много пятен и, значит, магнитные поля сильны, корона заполнена протуберанцами, которые тянутся от Солнца, как лепестки георгина. Когда пятен мало, число протуберанцев падает, как будто кто-то обрезает лепестки. Ну а что произойдет, если вовсе не будет солнечных пятен? Наблюдатель увидит зодиакальный свет или «фальшивую корону» вокруг черного диска Луны, узкое кольцо бледно-красного цвета без протуберанцев. И все!

С 1645 по 1715 год представилось 63 случая, когда можно было наблюдать полное солнечное затмение. Внимательно просмотрев материалы исторических хроник, Дж. Эдди пришел к выводу: все, кто тогда наблюдал полное солнечное затмение, единодушно отметили одно и то же — вокруг Луны было видно бледное кольцо, ровно светившееся, узкое и красноватое. Ничего похожего на беловатую, с ярко выраженной структурой корону, столь знакомую нам. Но еще более поразительно то, что ничего похожего на корону нет и в описаниях полных солнечных затмений, дошедших до нас с еще более отдаленных времен, чем «минимум Маундера»!

Дж. Эдди и его сотрудников охватил азарт охотника, поймавшего на мушку дичь. Они задали себе вопрос: а как вращалось Солнце в семнадцатом веке? Дело в том, что Солнце вращается не как твердое тело; его высокоширотные зоны не поспевают за экваториальными. И по пятнам можно вычислить скорость этих движений, ибо они трассируют вращение поверхности подобно тому, как плывущие листья трассируют поток воды. Сравнивая рисунки пятен в старинных книгах Кристофа Шайнера (1630 год) и Гевелиуса (1647 год), Дж. Эдди обнаружил, что как раз в 1644 году солнечный экватор стал двигаться с ускорением, совершая оборот на день быстрее, чем в 1625 году!

Выходит, Солнце уже на памяти людей и, очевидно, неоднократно испытывало значительные и резкие изменения...

Наконец, последнее и решающее свидетельство в пользу реальности «минимума Маундера» было получено с помощью годичных древесных колец. В верхней атмосфере Земли под воздействием космических лучей образуется радиоактивный изотоп углерода (углерод-14). Поток космических лучей модулируется солнечной активностью: чем сильнее мавхитное поле Солнца, тем меньше космических лучей попадает на Землю, тем меньше углерода-14 в атмосфере, тем меньше его оказывается в растениях и деревьях. Еще в 1958 году голландский исследователь Хессель де Врие обратил внимание на разительную аномалию в содержании углерода-14 в кольцах деревьев во второй половине XVII века и начале XVIII века. Эффект де Врие был подтвержден наблюдениями во всем мире.

Анализируя данные о наличии углерода-14 (в основном по годичным кольцам древней секвойи), Дж. Эдди пришел к следующим заключениям. За последние пять тысяч лет наблюдалось примерно 12 таких периодов, как «минимум Маундера». Каждый длился от пятидесяти до нескольких сот лет. Один из них продолжался с 1400 до 1510 года нашей эры, когда тоже было мало северных сияний и пятен. И наоборот, случались эпохи, когда солнечная активность была скорее всего даже выше, чем в наше время. Один из таких средневековых максимумов располагался между 1100 и 1300 годами. Другой мы переживаем ныне, и, возможно, он еще не достиг наивысшей точки.

И наконец, последнее. «Минимум Маундера» падает на «малый ледниковый период», период необычайно холодной погоды в Европе с шестнадцатого до начала девятнадцатого веков. Тогда норвежская колония в юго-западной Гренландии вымерла до последнего человека из-за надвига льдов. Нельзя ли эту аномалию климата связать с долгим отсутствием солнечных пятен? Быть может, их исчезновение сопряжено с некоторым ослаблением солнечной радиации? Современные расчеты моделей климата показывают, что холодные периоды типа «малого ледникового» легко достигаются уменьшением солнечной постоянной не более, чем на один процент...

Во всяком случае, Дж. Эдди доказывает, что каждое ослабление солнечной активности, вроде «минимума Маундера», сопровождается наступлением ледников; максимум, наоборот, характеризуется их отступлением. Было бы, конечно, преждевременно принимать эти выводы за абсолютную истину: слишком уж отрывочны и ненадежны наши знания о климате Земли в ту пору, когда отсутствовала организованная метеорологическая служба. Но связь между поведением Солнца и вековыми климатическими пертурбациями, конечно же, существует.

Похоже, что Маундер был прав. Как это часто бывает в триумфальном шествии науки, мы слишком быстро позабыли прошлое. И ученым и простым людям всегда хотелось, чтобы Солнце было лучше других звезд и лучше, чем оно есть на самом деле. Давным-давно считалось, что оно совершенно, а когда телескоп обнаружил на нем пятна, мы утешились мыслью, что его поведение постоянно и неизменно. Оказывается, неверно ни то, ни другое.

И. Пустыльник, старший научный сотрудник ИАФА АН ЭССР

Ирвинг Уоллас. Документ «Р»

Продолжение. Начало в № 4—8.

Вернувшись в Вашингтон, Коллинз первым делом приказал выявить и тщательно исследовать все города США, принадлежащие частным компаниям. Особое внимание он просил обратить на Арго-сити в Аризоне.

Работа велась тайно и быстро, и четыре дня спустя необходимые сведения лежали в папке на столе Коллинза в министерстве юстиции. Пролистав несколько страниц, Коллинз сразу же сделал вывод, что этот американский феномен (принадлежащие частным компаниям города) органически связан с самим процессом развития страны. Компании, строящей шахту в отдаленном районе, требовались шахтеры. Чтобы заманить людей в глухомань, компании приходилось создавать для рабочих и их семей город — то есть строить дома, налаживать обслуживание, отдых, медицинскую службу... Компания, естественно, брала на себя административное управление городом и обеспечивала его полицией для поддержания порядка. В конечном счете население кругом оказывалось обязанным компании и подчинялось ее контролю, становилось ее собственностью.

Например, Пульман, штат Иллинойс, — в десяти милях от Чикаго. Город построен Джорджем М. Пульманом, миллионером, имевшим монополию на производство железнодорожных спальных вагонов. Пульман разместил 12 тысяч рабочих в своем собственном городе. Вот фотокопия вырезки из номера «Харперс Нью-Мансли мэгэзин» начала века: «Все безраздельно принадлежит компании «Пульман». Сегодня в городе нет ни одной постройки, ни одного квадратного дюйма земли, принадлежащих частному владельцу. Любая организация, включая церковь, должна арендовать помещение у компании. Вскоре становятся заметны малоприятные аспекты социальной структуры этого города: плохое управление, фаворитизм, кумовство, общее чувство неуверенности в завтрашнем дне. Никто из жителей не считает Пульман своим настоящим домом. Даже власть Бисмарка над немцами кажется ничтожной по сравнению с той абсолютной властью, которую имеет над населением города компания «Пульман». Каждый мужчина, каждая женщина, каждый ребенок в городе всецело зависят от ее произвола...»

— Марион, сегодня телефоны против прослушивания уже проверяли? — спросил секретаршу Коллинз.

— В этом больше нет необходимости, мистер Коллинз. Утром установили скрэмблер, который вы заказывали.

Коллинзу стало спокойнее. Скрэмблер оберегал телефонные разговоры от подслушивания, преобразуя слова в неразборчивую мешанину звуков, которые вновь превращались в связную речь лишь на другом конце линии.

— Немедленно соедините меня с председателем Верховного суда Мейнардом, — сказал министр юстиции. — Мне безотлагательно нужно переговорить с ним.

Началом своего путешествия они избрали город Финикс в штате Аризона, до которого добирались под чужими именами с трех разных сторон. Кристофер Коллинз, назвавшийся Карлом Катшоу, прилетел из Чикаго. Дональд Раденбау прибыл рейсом из Карсон-сити через Рино и Лас-Вегас. Коллинз вез ему новые документы на имя Дориана Шиллера. Председатель Верховного суда Джон Г. Мейнард вылетел из Нью-Йорка под именем Джозефа Мангеля. Было решено, что Коллинз и Раденбау не станут дожидаться Мейнарда (поскольку всем одновременно въезжать в Арго-сити и регистрироваться в гостинице казалось рискованным), а отправятся туда вдвоем на арендованном для поездки «форде». Мейнард приедет в город позже.

Коллинз не узнал своего спутника, пока тот не подошел к нему вплотную: хирург в Неваде отлично сделал пластическую операцию.

— Мистер Катшоу? — спросил Раденбау весело.

— Здравствуйте, мистер Шиллер, — ответил Коллинз, протягивая ему плотный пакет. — Здесь ваше официальное крещение. В конверте вы найдете все, что захотите узнать о Дориане Шиллере.

— Не могу даже сказать вам, как благодарен...

— Я вам благодарен намного больше за нашу сегодняшнюю поездку. Надеюсь, мы увидим именно то, что так волновало полковника Бакстера. Тогда все остальное зависит от Джона Мейнарда. — Коллинз посмотрел на часы. — Он прилетит через двадцать минут, а нам пора выезжать...

Несколько часов спустя они въехали в Арго-сити, состоявший из широкого мощеного главного проспекта, от которого отходили четыре-пять улиц... Ряды чистых опрятных домов. Большой универмаг со стеклянной витриной. Кинотеатр. Маленький парк, дорожки которого вели к городской публичной библиотеке. Шпиль над епископальной церковью. Двухэтажный кирпичный особняк с вывеской «Арго-сити лайт» — видимо, редакция местной газеты.

Самым высоким зданием в городе — четырехэтажным — оказалась гостиница «Констеллэйшн». Они зарегистрировались у портье как Катшоу и Шиллер из города Бисби, штат Аризона, и попросили отвести им два отдельных номера до полудня.

— Письмо при вас? — спросил Раденбау, когда они расположились в номере Коллинза, дожидаясь прибытия Мейнарда.

— При мне, — похлопал себя по нагрудному карману Коллинз. — Один из моих сотрудников достал фирменный бланк «Филиппс индастриз». Текст сочинил я сам.

Они еще раз прикинули и отрепетировали свою легенду, задавая друг другу каверзные вопросы.

Итак, они прибыли в Арго-сити под видом представителей «Филиппс индастриз», получивших разрешение «Арго смелтин» ознакомиться с городским хозяйством Арго-сити.

«Филиппс индастриз» намеревалась перенять опыт и воспользоваться им при планируемой в скором времени реконструкции и перестройке своего города Бисби.

— Какую легенду использует Мейнард? — поинтересовался Раденбау.

— Совсем иного рода; мы зарегистрировались до полудня, а он до завтра, хотя и уедет вместе с нами. Он турист. Почтенный гражданин из Лос-Анджелеса, вышедший на пенсию юрист. Едет в Таксон повидать сына и сноху, у которых недавно родился ребенок. В Арго-сити останавливается не только для отдыха, но и поинтересоваться, нельзя ли приобрести здесь дом. Он как-то проезжал через Арго-сити, и городок ему очень понравился. Вот он и подумывает здесь обосноваться.

— Сомнительная версия, — сморщил нос Раденбау.

— На четыре часа сойдет. А желание стать жителем Арго-сити принесет много информации.

— Возможно.

...Постучавшийся к ним в дверь десять минут спустя Мейнард ничем не напоминал импозантного председателя Верховного суда. Широкополая коричневая шляпа, солнечные очки, раскрытая на груди рубашка, брюки цвета хаки и высокие, по колено, сапоги придавали ему вид старого геолога.

— Пора приступать. У нас мало времени, — сказал он, входя. — Насколько я понимаю, этот человек Дональд Раденбау?

— Простите, — торопливо извинился Коллинз и представил их друг другу.

— Надеюсь, что вы не заставляете нас тратить время зря, — Мейнард пристально посмотрел на Раденбау. — Сообщение об Арго-сити привело меня, мягко говоря, в состояние шока. Надеюсь, ваши сведения окажутся достоверными.

— Я сообщил лишь то, что слышал от полковника Бакстера, — ответил Раденбау. — Проект реконструкции США составлялся Тайнэном на базе устройства общественной жизни в Арго-сити.

— Гм... Итак, нам предстоит увидеть в миниатюре, какими станут Соединенные Штаты Америки после принятия и вступления в действие тридцать пятой поправки к конституции. Сказать откровенно, мистер Раденбау, я сомневаюсь в том, что здесь действительно существуют описанные полковником Бакстером порядки. Не думаю, что в американском городе могут твориться подобные беззакония в течение столь продолжительного времени.

— Однако, творятся, — возразил Коллинз. — Я провел исследование принадлежащих компаниям городов. Хотя нигде больше не обнаружилось такого тоталитарного режима, какой, предположительно, существует здесь, пришлось столкнуться со многими .беззакониями и ужасными порядками.

— Гм. Все возможно. Если здесь и вправду могло случиться такое... — Мейнард замолчал, задумавшись. — Что ж, это заставит увидеть всю нынешнюю ситуацию в ином свете. С чего начнем, мистер Коллинз?

— Я просил бы вас, мистер председатель, начать с городского агентства по торговле недвижимостью. Затем, играя роль отставного юриста, вы могли бы нанести визит местному судье, попробовать выйти через него на шерифа. Посетите универмаг и попытайтесь разговориться с покупателями. Если останется время, посетите редакцию местной газеты, просмотрите подшивки. Может, удастся потолковать с редактором.

— Тут придется изворачиваться, — возразил Мейнард.

— Мы уедем раньше, чем нас успеют в чем-то заподозрить, — ответил Коллинз. — А Дональд и я возьмем на себя почту, библиотеку, городское управление. Постараемся побеседовать и с рядовыми жителями, если получится. Ну, скажем, с официанткой во время обеда. Так... — Он глянул на часы. — Сейчас четверть второго. Встретимся здесь в пять и обсудим результаты поисков. Мистер председатель, вы пойдете первым.

Мейнард встал, надел шляпу и скрылся за дверью. Пять минут спустя Коллинз подал знак Раденбау, и они отправились к лифту...

Мэр города (впрочем, в Арго-сити он именовался управляющим) поправил свои очки в золотой оправе, и его круглое розовое лицо расплылось в улыбке:

— Извините, господа, что не могу вам уделить больше времени, — сказал он, показав рукой на электрические часы на своем пустом столе. — В 3.15 у меня назначена еще одна встреча.

Выплыв из-за стола, он проводил Раденбау и Коллинза к двери.

— Очень рад вашему визиту, господа. Я надеюсь, что был хоть чем-нибудь полезен. Помните — в хорошем городе живут хорошие люди и царит мир. Я говорил уже, и шериф подтвердит это, что в Арго-сити случаются проступки, но не бывает преступлений. За последние пять лет — с тех пор, как мы ввели закон о запрещении сборищ, — ни разу не было публичных беспорядков. Все городские служащие отлично работают и довольны своей судьбой. Конечно, попадается иной раз паршивая овца, вроде той учительницы истории, о которой я вам рассказывал. Но мы уже от нее избавляемся, и вреда она причинить не успела. — Он распахнул перед гостями дверь. — Удачи вам с вашей реконструкцией в Бисби. Можете гордиться, если хотя бы наполовину достигнете наших успехов. Мои наилучшие пожелания мистеру Питману.

Вернувшись после ухода гостей к себе в кабинет, управляющий заметил, что вслед за ним зашла секретарша, и обратил внимание на растерянное выражение ее лица.

— В чем дело, мисс Газелтин?

— Эти господа, которые только что вышли... Правильно ли я поняла, что вы пожелали им удачи в реконструкции Бисби?

— Да. А что?

— Но здесь какая-то ошибка, сэр. Город Бисби тщательно реконструировали и полностью перестроили всего лишь несколько лет назад. У меня в архиве есть об этом сведения.

Теперь заметно растерялся управляющий.

— Не может быть.

— Я вам сейчас покажу.

Минуту спустя управляющий листал папку с картами Бисби, фотографиями и .азотными вырезками, на все лады расписывающими работу, только что завершенную в перестроенных районах города. В панике он немедленно заказал разговор с Бисби, попросив к телефону лично мистера Питмана. Затем сразу же позвонил шерифу.

— Мак, у меня только что были два чужака, выдающие себя за сотрудников филиала «Филиппс индастриз» в Бисби. Предъявили письмо от Питмана и задавали слишком подозрительные вопросы. Я позвонил Питману, но он о них и слышать не слышал. Не нравится мне это, Мак. Арестуем?

— Нет. Сначала выясним, кто они такие. Ты же знаешь приказ.

— Но послушай, Мак...

— Предоставь это дело мне. Я сейчас же свяжусь с Кайли. Он знает, как поступить.

Мисс Уоткинс, чопорная, сурового вида дама средних лет, оставила свой класс, чтобы встретиться с Коллинзом и Раденбау в холле коридора второго этажа средней школы Арго-сити.

— Мне позвонил директор и сказал, что вы хотите встретиться со мной. Чем могу служить, господа?

— Нам известно, что вас уволили с работы, мисс Уоткинс, — начал Коллинз. — И мы хотели бы коe о чем расспросить вас в этой связи.

— Кто вы?

— Члены школьного совета из Бисби. Приехали сюда для ознакомления с системой школьного образования в Арго-сити. Во время беседы с управляющим мы услышали о вашей истории. Он сказал, что вы отошли от линии...

— От линии? — удивленно повторила учительница. — Я всего лишь выполняла свои обязанности, преподавала историю США.

— И тем не менее вас уволили.

— Да, сегодня я работаю последний день.

— Не могли бы вы рассказать, что произошло?

— Мне даже стыдно говорить об этом, — сказала она. — Настолько все нелепо. Мой класс подходил к изучению темы об образовании Соединенных Штатов. Чтобы оживить уроки, я разыскала старую газетную вырезку, которую привезла с собой из Вайоминга, где работала раньше. — Женщина достала из сумочки пожелтевший от времени газетный лист и протянула его Коллинзу. — И прочитала ее на уроке в десятом классе.

Коллинз и Раденбау прочли первые строки сообщения Ассошиэйтед пресс: «Только один человек из пятидесяти, к которым обратился репортер на улицах Майами, согласился подписать отпечатанную на машинке копию Декларации независимости. Двое прохожих назвали ее «коммунистическими бреднями», один пригрозил позвать полицию...»

Мисс Уоткинс указала на последний абзац статьи:

«Все остальные, кто удосужился прочитать первые три параграфа текста Декларации независимости, отозвались подобным образом: один сказал: «Только псих мог написать такое». Другой заявил: «Надо сообщить в ФБР об этой пакости». Еще один обозвал авторов Декларации «красными смутьянами». Вслед за этим журналист распространил анкету, содержащую отрывок из Декларации, среди 300 членов молодежной религиозной организации, и 28 процентов опрошенных заявили, что этот отрывок написал Маркс».

Учительница спрятала газетную вырезку обратно в сумку.

— Познакомив моих учеников с этой заметкой, я сказала им, что не допущу к экзаменам тех, кто не прочтет и не изучит Декларацию независимости и конституцию, не усвоит значения этих классических документов.

— Вы упоминали Билль о правах? — поинтересовался Коллинз.

— Разумеется. Он ведь входит в конституцию, не так ли? Собственно, я устроила в классе весьма оживленную дискуссию по поводу гражданских прав и основных свобод. Учеников она растормошила. Но потом некоторые из них рассказали о ней дома, многое, видимо, преувеличив и напутав. Я опомниться не успела, как председатель школьного совета Арго-сити обвинил меня в подстрекательстве к беспорядкам. Я объяснила, что всего лишь преподаю историю. И услышала в ответ, что разжигаю нежелательные настроения, за что и буду уволена. Честно говоря, я до сих пор не понимаю толком, что произошло.

— Почему вы не опротестуете свое увольнение? — поинтересовался Раденбау.

— Но кому же я могу заявить протест? — искренне удивилась мисс Уоткинс.

— Неужели совсем некому?

— Нет. Если и было бы кому, все равно не стала бы.

— Почему? — настойчиво спросил Раденбау.

— Потому что хочу, чтобы меня оставили в покое. Надо жить и давать жить другим. Я всегда так считала.

— Но они ведь вам не дают жить, мисс Уоткинс. — Снова вмешался в разговор Коллинз. — По крайней мере, не дают жить так, как вам хочется.

Женщина на мгновение смутилась.

— Не знаю, право. Видимо, здесь, как и везде, существуют свои порядки, а я их нечаянно нарушила. Но поднимать из-за этого шум не стоит.

— Как реагировали здесь на подобные уроки раньше? — спросил Коллинз.

— Не знаю, я ведь раньше не вела раздел о конституции. Я преподавала историю Европы, а курс истории США вела жена управляющего городом, но в прошлом году она вышла на пенсию, и мне пришлось её замещать.

— Что вы намерены делать теперь? Останетесь в Арго-сити?

— О нет, этого мне не позволят. Здесь не разрешают жить, если вы не служащий компании. Может, вернусь обратно в Вайоминг. Не знаю. Все это очень огорчительно: я ведь понять не могу, в чем провинилась.

— Вы больше ничего не хотите нам рассказать? — спросил Коллинз.

— О чем?

— О том, что здесь происходит.

— Нет, нет, здесь ничего не происходит, — чересчур поспешно ответила учительница. — Извините, мне пора вернуться в класс...

Мисс Уоткинс исчезла за дверью.

— Кто это сказал, Крис? — взглянул на Коллинза Раденбау. — «Если фашизм придет в Америку, то потому, что американцы проголосуют за него».

— Вот именно, — ответил Коллинз и взял Раденбау за руку. — Пора в гостиницу. Нужно многое обсудить.

...В пять минут шестого все трое вновь сидели в номере Коллинза.

Первым начал министр юстиции, обращаясь к председателю Верховного суда Мейнарду, только что усевшемуся на твердую кровать, сбросившему шляпу и утирающему платком пот со лба.

— Итак, мистер председатель, что вы обнаружили?

Мейнард казался ошеломленным.

— Коротко говоря, я уже не в шоке, а в нокауте.

— Да, есть с чего, — согласился Коллинз.

— Подумать только, что такое может происходить в нашей стране!

— Может, и еще как, — угрюмо заверил Коллинз. — И жители этого города подверглись такой промывке мозгов, что даже не замечают происходящего.

— У меня сложилось то же мнение, — сурово кивнул головой Мейнард.

— Уже поздно, — посмотрел на часы Коллинз, — и чем быстрее мы отсюда уберемся, тем лучше. Подробности обсудим по дороге в машине. Но сейчас позвольте мне подытожить результаты, добытые Дональдом и мною. Мы довольно много видели и со многими поговорили.

— И я тоже, — сказал Мейнард. — Даже с шерифом и редактором местной газеты. Они говорят страшные вещи, совершенно не отдавая себе отчета в этом. Злоупотребления здесь стали уже нормой, образом жизни.

Коллинз встал и беспокойно зашагал по комнате.

— Позвольте теперь вкратце сообщить, что обнаружили Дональд и я. Все магазины в городе принадлежат компании «Арго смелтинг». Шахтерам выплачивают зарплату в основном талонами, которые принимаются только в магазинах компании. Когда у шахтеров кончаются эти талоны, они могут покупать в кредит. В итоге большинство рабочих давно задолжали компании по уши.

— Изощренная форма рабства на материальной привязи, — заметил Раденбау. — Каждый акр земли принадлежит компании. Так же, как и городское управление, аппарат шерифа, школы, больница, кинотеатр, почта, церковь, мастерские, городская газета и эта гостиница. Поставленный компанией библиотекарь запрещает неугодные книги — не столько книги о сексе, сколько политические и исторические. Почта перлюстрирует всю входящую и исходящую корреспонденцию. Школьный совет определяет программу, которой надлежит придерживаться учителям. Шериф следит за тем, чтобы в город не попадали посторонние. В гостинице никому не разрешается останавливаться более двух дней. Компания подвергает цензуре проповеди священника. Неженатые мужчины и незамужние женщины обязаны селиться в общежитиях, кишащих доносчиками. Что же касается общих жилищных условий...

— Я этим тоже занимался, — перебил Мейнард. — Поскольку притворялся, что подумываю купить дом и обосноваться здесь. Черта с два! Дома продаются только служащим компании, и компания держит закладную на каждый проданный дом. Стоимость ее удерживается из зарплаты. Если владелец дома хочет оставить город, он обязан продать дом компании. Арендная плата при этом за жилье также вычитается из зарплаты.

— Еще одна форма рабства.

— Что еще вам удалось узнать? — придвинулся к Мейнарду Коллинз.

Мейнард покачал седою головой.

— Удалось узнать достаточно, чтобы почувствовать омерзение. Никогда не встречался со столь наглым попранием Билля о правах. Я зашел перекусить в принадлежащий компании кафетерий. Сидя за столом, я сам для себя набросал на бумажных салфетках основное содержание статей — первых десяти поправок к конституции — принятого в декабре 1791 года Билля о правах. Под содержанием каждой статьи я пометил, как она соблюдается в Арго-сити. Вот послушайте-ка. — Достав из кармана защитной куртки две салфетки и сменив солнечные очки на обычные, Мейнард стал читать и комментировать написанное. — Первая статья гарантирует свободу религии, печати, слова, права собираться и подавать петиции. Здесь, в Арго-сити, вы либо будете ходить в одну церковь, либо никуда. Газету можете читать только одну. Все газеты, выходящие за пределами города, запрещены, наряду с большинством журналов. Телевидение существует в виде местной станции, принадлежащей, разумеется, «Арго смелтинг». Программы национального телевидения записываются на пленку и показываются выборочно, частями. То же самое с радио. Проигрываются заранее записанные передачи. Приемники продаются только компанией и снабжены специальными фильтрами, чтобы нельзя было слушать станции Финикса и других городов. Свободы слова не существует. Скажи что-нибудь не так, на тебя немедленно донесут: останешься и без дома, и без работы. Никаких собраний и демонстраций не разрешается. Последняя имела место четыре года назад. Ее разогнали, а рабочих, протестующих против нарушений правил техники безопасности, бросили за решетку. В тюрьме места для них не хватило, но в пустыне близ города втайне от всех выстроен концентрационный лагерь...

— Концлагерь? — выдохнул Коллинз, вспомнив поездку в Тьюл-Лейк вместе с сыном Джошем.

— Да. Хватило четырехнедельного заключения в нем, чтобы прекратить все протесты. — Мейнард пытался разобрать на салфетке собственные каракули. — Вторая статья Билля о правах дает гражданам право держать и хранить оружие. Подразумевается, что каждый штат может создавать свое ополчение. Но в Арго-сити оружие позволено иметь только высокопоставленным, надежным чиновникам. Вся элита вооружена. Третья статья гласит, что без согласия хозяина нельзя размещать на постой солдат. Пять лет назад здесь было принято постановление, позволяющее полиции под любым предлогом вселяться в жилые помещения по своему усмотрению. Четвертая статья гарантирует неприкосновенность от необоснованных обысков. Порядки, принятые в Арго-сити, позволяют шерифу и его сотрудникам вламываться без ордера в любой дом. Пятая статья защищает права обвиняемого и гласит, что никто не может быть принужден давать показания против самого себя. В Арго-сити полиция может всеми способами добывать признания обвиняемых. Шестая и седьмая статьи гарантируют обвиняемому быстрый и беспристрастный суд, очные ставки со свидетелями обвинения, защитника. В Арго-сити арестованный может томиться за решеткой в ожидании суда до бесконечности. Суда присяжных не существует. Судья не выбирается гражданами, а назначается компанией. Свидетелям обвинения не обязательно выступать на суде лично. Защитника предоставляет компания. Восьмая статья призвана оберегать граждан от неразумных высоких судебных залогов, непомерно высоких штрафов, от жестоких форм наказания. Здесь же за мельчайшие проступки устанавливается столь высокий залог, что обвиняемый вынужден гнить в тюрьме до суда. Объемы штрафов мне узнать не удалось, но совершенно очевидно, что жестокие и изощренные наказания стали нормой жизни в Арго-сити. Провинившихся лишают жилья. За протесты и нарушения правил бросают в концлагерь в раскаленной солнцем пустыне. Бог их знает, что они вытворяют здесь еще! Девятая статья охраняет другие права, не оговоренные в конституции. По этой части мне ничего особенного узнать не удалось, кроме того, что жители Арго-сити вообще не имеют никаких прав, кроме права есть и спать, да и то на определенных условиях. Согласно десятой статье все полномочия, не предоставленные конституцией федеральному правительству, остаются за властями штатов или народа. Здесь, как видно, все полномочия, предоставленные конституцией федеральному правительству, властям штатов и народу, полностью контролируются компанией.

— То есть, Верноном Тайнэном, — добавил Коллинз.

— То есть Тайнэном, — согласился Мейнард, сунув салфетки обратно в карман. — Черт побери, господа, как такое вообще могло случиться? Я еще понимаю, что федеральное правительство могло не знать о творящемся здесь безобразии. Но куда смотрят власти штата Аризона?

— Я, кажется, представляю, как могла сложиться подобная ситуация, — произнес Раденбау. — Ставлю десять против одного, что комиссия по делам корпораций штата Аризона, обязанная контролировать корпорации, сама контролируется «Арго смелтинг». Потом Тайнэн подмял «Арго смелтинг» под себя и...

— Мы не имеем права сидеть сложа руки, — горячо заговорил Коллинз, — и позволять всему этому продолжаться. Как министр юстиции, я обязан действовать. Я могу послать сюда следственную группу...

— Нет, не об этом следует думать в первую очередь, — поднял руки Мейнард. — Дело не в Арго-сити с его четырнадцатью тысячами жителей. Арго-сити всего лишь часть более крупной проблемы, вы сами сказали это, мистер Коллинз. На карту поставлено много, много больше.

— Вы имеете в виду тридцать пятую поправку?

— Мы увидели сегодня, чем станут Соединенные Штаты Америки, если Калифорния ратифицирует тридцать пятую поправку и сделает ее частью конституции. — Председатель Верховного суда встал с кровати и зашагал по комнате, решая про себя какую-то трудную проблему, но, когда он повернулся опять к своим спутникам, морщинистое лицо его просветлело.

— Господа, — сказал он, — решение принято. В той мере, в которой это будет зависеть от меня, Калифорния не пропустит тридцать пятую поправку.

Коллинз не мог сдержать восторга.

— Вы... Что вы собираетесь предпринять, мистер председатель?

— То, что я обещал вам сделать, если получу от вас доказательства, что нашей демократии угрожает настоящая опасность, — ответил Мейнард. — Вы показали мне один раздел документа «Р» — главного плана Тайнэна. Я увидел фашизм, принятый как цена безопасности, привнесенный в страну под маской закона. Я не могу позволить этому случиться. — Он остановил взгляд на Коллинзе. — Прежде всего я переговорю с президентом и постараюсь убедить его пересмотреть свою позицию. Если мне это не удастся, то выступлю публично. Если я действительно обладаю тем влиянием, которое мне приписываете вы, мистер Коллинз, то и от Арго-сити и от тридцать пятой поправки камня на камне не останется.

Коллинз порывисто сжал руку Мейнарда.

— Нам надо ехать, — сказал Мейнард ворчливо. — Я пойду за своими вещами. Встретимся в холле через две минуты.

Торжествующие Раденбау и Коллинз мигом собрали свой багаж и пошли к выходу. У двери Коллинз спросил:

— Куда вы отправитесь из Финикса, Дональд?

— Наверное, в Филадельфию.

— Поезжайте со мной в Вашингтон. Вы мне нужны. Наше дело еще не сделано.

Раденбау был тронут.

— Я действительно могу вам пригодиться? Я бы с радостью, но...

— Поехали. Не будем терять времени.

Выйдя в холл, они увидели выходящего из своей комнаты Мейнарда. Втроем вошли в лифт. Внизу Коллинз рассчитался за всех с портье, потом так же все вместе пересекли вестибюль и вышли на жаркое полуденное солнце. На улице Мейнард поотстал от своих спутников, направившихся прямо на автостоянку к машине, чтобы купить последний номер городской газеты у бородатого слепого торговца, сидящего на ящике близ входа в гостиницу. Услышав звон монет, торговец сложил губы в улыбке, но глаза за синими очками оставались по-прежнему пустыми. Мейнард заторопился к машине. Еще минуту спустя Раденбау вырулил со стоянки, и «форд» покатил через Арго-сити обратно к Финиксу и к чистому воздуху... Слепой продавец газет поднялся на ноги и положил оставшиеся газеты на ящик. Постукивая белой тросточкой, он поплелся мимо гостиницы, миновал автостоянку, затем обошел заправочную станцию и подошел к телефонной будке.

Войдя в кабину, он закрыл за собой стеклянную дверь и швырнул тросточку в угол. Оглянувшись по сторонам, снял синие очки, спрятал их в карман, поднял телефонную трубку, опустил монету и рассеянно посмотрел на диск, набирая номер. Отозвалась телефонистка. Он назвал ей номер и минуту спустя опустил в щель еще несколько монет. Потом подождал. Наконец ему ответили. Продавец прикрыл рукой микрофон трубки.

— Соедините меня, пожалуйста, прямо с директором, — требовательно сказал он. — Специальный агент Кайли докладывает с объекта «Р».

Снова подождал, на этот раз всего лишь секунду. Раздался громкий голос Тайнэна:

— Ну что?

— Директор Тайнэн. Докладывает Кайли из «Р». Их было трое. Я опознал только двоих. Один — министр юстиции Коллинз. Второй — председатель Верховного суда Мейнард...

Утром следующего дня президенту Уодсворту пришлось дважды звонить по телефону директору ФБР в течение четверти часа.

Впервые в жизни Вернон Тайнэн не взял трубку, когда ему звонил президент. Запершись в кабинете с Эдкоком, он внимательно слушал доставленную последним ленту — Запись только что состоявшегося телефонного разговора между председателем Верховного суда и главой государства.

В первый раз президент позвонил Тайнэну как раз тогда, когда Эдкок вошел в его кабинет с лентой в руках.

— Ответьте, что меня нет на месте, — велел Тайнэн секретарше, — и скажите, что постараетесь меня найти.

Когда президент позвонил второй раз, Тайнэн все еще слушал запись.

— Скажите, что я еще не пришел, что ждете меня с минуты на минуту, — приказал он Бет.

Он дослушал запись до конца.

— Прокрутить еще раз, шеф? — спросил Эдкок.

— Нет, хватит, — откинулся в кресле Тайнэн. — Надо сказать, что я не удивлен. Я ждал этого после вчерашнего звонка Кайли из Арго-сити. Что ж, надо звонить президенту и послушать, как изложит этот разговор он.

Минуту спустя Тайнэна соединили с Белым домом.

— Извините, что не был на месте, — сказал Тайнэн, очень естественно запыхавшись. — Только что вошел. Сегодня были две встречи, но я не предупредил о них Бет. Что-нибудь случилось?

— Все пропало, Вернон. С тридцать пятой все кончено.

Тайнэн изобразил изумление:

— Что вы говорите, мистер президент!

— Мне звонил Мейнард.

— И что же?

— Председатель Верховного суда хотел знать, не приходилось ли мне когда-нибудь слышать о так называемом Арго-сити в Аризоне. Я сразу вспомнил — вы сообщали об этом городе вчера, докладывая о работе ФБР. Я ответил Мейнарду, что знаю этот город, что ФБР уже несколько лет ведет там расследование нарушений федеральных законов, что расследованием руководите лично вы и скоро представите свои выводы министру юстиции Коллинзу.

— Совершенно верно.

— Но Мейнард оценивает события в ином свете.

— Простите, не понял, — изобразил полнейшую растерянность Тай-нэн. — Как же еще их можно расценивать?

— Он считает, что вы используете Арго-сити как опытную площадку для практического применения тридцать пятой поправки. И результаты, вдохновляющие вас, показались ужасающими ему.

— Но это же абсурд!

— Я так ему и ответил. Но старый баран уперся.

— Он просто свихнулся, — сказал Тайнэн.

— В общем, он против нас. Заявил, что до сих пор не выступал публично по поводу тридцать пятой, но теперь готов это сделать. Потом пытался оказывать на меня давление.

— Давление на вас, мистер президент? Каким же образом?

— Объяснил, что если я публично сниму свою поддержку поправке, то он будет молчать. Но если я откажусь изменить свою позицию, он выступит сам.

— Кто он такой, чтобы угрожать президенту, черт его побери! — возмущенно рыкнул Тайнэн. — Кем он себя возомнил, чтоб его! И что же вы ему ответили?

— Ответил, что последовательно поддерживал тридцать пятую и буду поддерживать впредь. Ответил, что верю в ее необходимость и хочу сделать частью конституции.

— А он? — изображая беспокойство, спросил Тайнэн.

— Он сказал, что в таком случае подает в отставку. Сегодня днем вылетает в Лос-Анджелес, где собирается устроить пресс-конференцию в гостинице «Амбассадор».

— Это не пустая угроза?

— Вне всякого сомнения, Вернон. Я пытался вразумить его, но все без толку. Через несколько часов он вылетает в Калифорнию и сажает нас в калошу. Стоит ему выступить против тридцать пятой, и нам конец — он настроит против нас все законодательное собрание. Кто мог предвидеть такой поворот событий? Все наши труды, все наши надежды будут разрушены вмешательством одного человека. Что будем делать, Вернон?

— Бороться.

— Как?

— Пока не знаю. Но постараюсь что-нибудь придумать.

— Придумайте что угодно.

— Обязательно, мистер президент. Тайнэн повесил трубку и улыбнулся Эдкоку.

— Мы-то придумаем, верно, Гарри? За нами дело не станет.

Этим вечером Крис Коллинз пребывал в прекрасном настроении, впервые за долгое время не ощущая чудовищного напряжения. Можно было и отдохнуть.

Долгожданный звонок Мейнарда раздался, как только он вошел в дом, вернувшись с работы. Председатель Верховного суда несколько минут назад прилетел в Лос-Анджелес и хотел сообщить Коллинзу о результатах беседы с президентом и своем решении уйти в отставку и выступить публично.

— Надеюсь, что этого будет достаточно, — сказал он.

— Еще бы! — воскликнул полный возбуждения Коллинз. — Большое вам спасибо, мистер председатель.

— Спасибо вам, мистер Коллинз.

Карен стояла рядом, ничего не понимая. Повесив трубку, Коллинз вскочил, схватил жену в объятия, хотел поднять, но, вспомнив о ее беременности, лишь нежно поцеловал. Он быстро объяснил Карен, не вдаваясь в подробности, не рассказывая об Арго-сити, что Мейнард решил публично выступить против тридцать пятой поправки.

— Как хорошо, милый! Наконец-то чудесные новости, — пришла в восторг Карен.

— Давай отпразднуем, — сказал Коллинз.

Он давно уже не чувствовал себя так легко. — Поедем куда захочешь.

— Хочу в «Жокей-клуб»! — пропела Карен.

— Одевайся. Я позвоню, закажу стол. Пойдем вдвоем. И никаких дел — будем развлекаться.

...Коллинз одевался, когда раздался телефонный звонок.

— Алло, — поднял он трубку.

— Мистер Коллинз? Говорит Измаил Янг. Не уверен, что вы меня помните...

Коллинз даже улыбнулся — разве такое имя забудешь!

— Конечно, помню. Вы — призрак директора Тайнэна.

— Надеюсь, что останусь в вашей памяти отнюдь не в этом качестве, — ответил Янг серьезно. Он запнулся, подбирая слова. — Я знаю, как вы заняты, мистер Коллинз, но если это только возможно, очень хотел бы с вами сегодня увидеться. Я не отниму у вас много времени...

— Боюсь, что сегодня никак не выйдет, мистер Янг, — перебил его Коллинз. — Вы могли бы заехать ко мне на службу в понедельник и...

— Поверьте, мистер Коллинз, я не стал бы беспокоить вас, если бы не имел к тому веской причины. Это важно и для вас, и для меня.

— Не знаю, право...

— Очень вас прошу.

Тон, которым Янг сказал это, заставил Коллинза сжаться.

— Хорошо, мы с женой собирались вместе поужинать в «Жокей-клубе».

— Извините, я...

— Ничего, ничего. Мы там будем в восемь тридцать, поужинайте с нами.

...Измаил Янг, встретивший их у входа, держался неестественно нервно и непрерывно продолжал извиняться.

— Мне очень, очень неловко, что я навязался к вам в компанию...

— Что .вы, что вы, мы очень рады вашему обществу, — великодушно ответил Коллинз. Чувствовал он себя просто чудесно и в шутливом тосте поднял свой,бокал: — За поражение тридцать пятой поправки!

Когда все выпили, он спросил Янга:

— Вы не знали, что я противник поправки?

— В том-то и дело, что знал, — ответил Янг.

Коллинз не сумел скрыть изумления.

— Откуда? Ведь я не делал никаких публичных заявлений.

— Вы забыли, — ответил Янг, — что я работаю с директором ФБР Тайнэном. Директор знает все.

— Понятно, — сразу отрезвел Коллинз. — Он, значит, знает?

— Да.

— Мне следовало предвидеть это. Кажется, я страдаю привычкой все время недооценивать директора.

Наступило молчание. Янг вертел в руках бокал, явно что-то обдумывая про себя, прежде чем сказать вслух. Наконец он решился:

— Я просил вас о встрече по двум причинам. Одна касается меня, другая — вас. Начнем с вас.

Сказав это, он снова замолк и молчал до тех пор, пока Коллинз не спросил:

— В чем же дело?

— Я хочу поговорить о Тайнэне. Он ненавидит вас.

— Откуда это вам известно?

— Я ведь встречаюсь с директором каждую неделю. И он настолько привык ко мне, что не замечает моего присутствия. Отвечает на звонки, звонит сам. Оставляет на столе служебные документы. Я для него не человек, а нечто неодушевленное.

— Так, значит, он ненавидит меня, — повторил Коллинз.

— Да. Но раз он ненавидит вас, то, следовательно, мне вы должны нравиться. Поэтому я и просил вас о немедленной встрече, чтобы кое о чем предупредить.

На лице Карен появилось обеспокоенное выражение, но Коллинз хладнокровно сказал:

— Продолжайте.

— Хорошо. — Янг понизил голос. — ФБР собирает на вас информацию.

— Естественно. Они обязаны были провести проверку, как только президент решил назначить меня министром юстиции. Обычная процедура.

— Вы не поняли меня, мистер Коллинз. О том, что они проводили обычную проверку, я знаю. Но сейчас Тайнэн приказал провести секретное расследование и собрать о вас все, что можно. И его люди очень активно этим занимаются.

Коллинз наконец понял.

— Вот это да... — только и сказал он. — Вы точно знаете?

— Абсолютно точно. Более того, он интересовался вами и раньше. Как-то месяц назад я слышал, что он говорил по телефону о Бакстере, церкви Святой Троицы и о вас.

— Об этом я знаю, — перебил его Коллинз. — И вы абсолютно уверены, что Тайнэн проверяет меня снова?

— Никаких сомнений. Я сидел у него вчера, когда раздался звонок. Тайнэн ни разу не назвал вас по имени, но ясно было, что говорит о вас, о проводимом против вас следствии. Наконец Тайнэн сказал: «Хорошо, продолжай, и за остальными следи тоже». Что все это значит? Почему он приказал следить за вами?

— Причина, пожалуй, у него есть, — ответил Коллинз медленно.

— Вот я и подумал, что должен немедленно предупредить вас, — повторил Янг. — Чтобы вы были настороже.

— Спасибо, — искренне ответил Коллинз. — Большое спасибо, Измаил.

Янг обратился к Карен:

— По правде сказать, не думаю, что на всем белом свете Тайнэна любит кто-нибудь, кроме двух существ — матери и Эдкока. Остальные его либо боятся, либо искренне ненавидят.

— Это вы пошутили насчет матери, или она у него действительно есть? — поинтересовался Коллинз.

— Что, не верится, да? Трудно поверить, что у Вернона Тайнэна может быть мать? Может. Живет в двух шагах отсюда. Роз Тайнэн, восьмидесяти четырех лет. Никто об этом не знает, кроме Эдкока и меня. Тайнэн навещает ее каждую субботу. Да, у этого чудовища есть мать!

— Вы ее видели? — поинтересовался Коллинз.

— Что вы! Verboten! (1 Запрещено (нем.). Используя немецкое слово, Янг намекает на сходство Тайнэна с Гитлером. (Примеч. пер.))

— Интересно, — сказал Коллинз.

— Не могу себе представить, чтобы у Тайнэна была мать, — вставила Карен. — Это же придает его облику что-то человеческое.

— Не будьте наивны, — возразил Янг. — У Калигулы тоже была мать. И у Джека-Потрошителя тоже.

— А почему вы согласились писать за Тайнэна его автобиографию? — спросила Карен.

— Сейчас объясню. При первой встрече с вашим мужем я говорил ему, что Тайнэн принудил меня взяться за эту работу. Сейчас, если можно, я объясню, как он это сделал. По правде сказать, это и есть вторая причина, — повернулся Янг к Коллинзу, — по которой я хотел встретиться с вами сегодня. Надеюсь, вы извините меня за то, что я беспокою вас своими личными проблемами, но они имеют непосредственное отношение к Тайнэну и к тому, как мне пришлось писать его «Майн кампф» (1 Автобиографическая программная книга Гитлера.).

— Продолжайте, пожалуйста, — сказал Коллинз.

— Тайнэн просто вынудил меня. Видите ли, я некоторое время прожил в Париже, собирая материалы для книги о Парижской коммуне. Среди людей, с которыми я встречался в этой связи два года назад, был английский профессор Гендерсон — его выслали вместе с женой из США за участие в деятельности какой-то прогрессивной организации. Я полюбил его дочь Эмми, и она ответила мне взаимностью. Мы решили пожениться. Но я, хотя и давно расстался со своей первой женой, не был разведен. Поэтому мы решили, что я вернусь в Нью-Йорк, оформлю развод, потом вызову Эмми, и мы поженимся. Развод затянулся... Наконец все уладилось, и я уже собрался вызывать Эмми. В это время Вернон Тайнэн узнал о моем существовании и решил, что доверить свою автобиографию может только мне. Я отказался. Тайнэн отказов не любит. Он приказал собрать обо мне информацию и узнал об Эмми и ее родителях. Тайнэн заявил, что, если я откажусь с ним сотрудничать, Эмми не впустят в страну как нежелательную иностранку. Но если я соглашусь, он закроет дело и ей позволят въехать в США, как только будет закончена рукопись. Что мне оставалось делать?

— Какой кошмар! — воскликнула Карен.

— Так в чем же ваша проблема? — спросил Коллинз.

— В том, что Тайнэн обманул меня. Две недели назад Тайнэн передал мне дополнительные материалы для книги — документы, письма, магнитофонные ленты, в основном из архива покойного министра Бакстера. Я снимал с этих материалов копии, чтобы вернуть оригиналы Тайнэну. И вот вчера, разбирая бумаги Бакстера, я нашел меморандум, посланный ему директором ФБР (Тайнэн, видно, забыл о нем), рекомендующий запретить въезд в страну Эмми Гендерсон как нежелательной иностранке. Этот меморандум был написан после того, как Тайнэн обещал мне впустить ее в Америку: он решил наказать меня за то, что я сначала отказался писать ему книгу. Я хотел уличить его во лжи, но побоялся. Просто не знал, что делать, но потом сообразил, что копия меморандума должна храниться в архиве службы иммиграции и что эта служба подчинена вам, и я хотел просить вас помочь мне.

— Да, иммиграционная служба подчинена мне, и я могу принимать решения о допуске или недопуске иностранцев в страну, — не колеблясь, ответил Коллинз. — И с удовольствием рассмотрю дело вашей Эмми, если она действительно не...

— Гарантирую, что она ни в чем не замешана.

— Тогда я отменю решение Тайнэна и прикажу впустить ее в США.

— Не могу даже объяснить вам, мистер Коллинз, как вы меня осчастливили, как я признателен вам. Вы даже не знаете, чем я вам обязан.

— Зато я знаю, чем обязан вам, — улыбнулся Коллинз. — Но дело не в этом, дело в справедливости.

— Я хочу, чтобы ты сделал это, Крис, — сказала Карен обеспокоенно, — но боюсь, что Тайнэн будет мстить.

— Не бойся, я знаю, как все устроить. — Коллинз посмотрел на Янга. — Продолжайте работать над книгой как ни в чем не бывало. Я все устрою тихо, и Тайнэн ничего не узнает.

— И часто Тайнэн вмешивается в жизнь людей подобным образом? — спросила Карен.

— Он знает все обо мне, о вас, о вашем муже, — ответил Янг. — Я пришел к выводу, что Тайнэн — самый могущественный человек в стране и станет еще могущественнее, как только будет принята тридцать пятая поправка.

— Она не будет принята, — успокоил его Коллинз. — Послезавтра она умрет. Так что не беспокойтесь больше о Тайнэне. Ешьте, пейте и веселитесь. Сегодня мы празднуем победу.

Лежа в постели, Карен вспоминала слова Измаила Янга: «Он знает все обо мне, о вас, о вашем муже».

Ее охватило беспокойство, затем страх.

Повернувшись к мужу, она смотрела ему в затылок, потом облизала пересохшие губы. Ведь еще не поздно рассказать ему все. Может, не стоило бы говорить сейчас, когда он так устал, но сказать все-таки надо.

— Крис, — позвала она. — Крис, милый, я должна тебе кое-что рассказать, чего никогда не говорила раньше. Мне надо было давным-давно рассказать тебе об этом, но все как-то не получалось. Это случилось незадолго до того, как мы встретились с тобой. Только, пожалуйста, выслушай меня, дай мне сказать все, хорошо, милый?

В ответ Коллинз тихо всхрапнул.

Вздохнув, Карен повернулась на другой бок, погасила лампу и уткнулась в подушку. Ее било дрожью от воспоминаний о прошлом и дум о будущем. «Может, — думала она, засыпая, — может, все это лишь детские страхи, мне просто страшно в темноте, а никаких чудовищ там и нет, есть только люди. Такие же, как ты и я. Спокойной ночи, Крис. Пока мы вместе, мы в безопасности, правда?»

Продолжение следует

Сокращенный перевод с английского Ю. Зараховича

Вездесущая, везде живущая

Можно со всей определенностью заявить: крыс мало кто любит. Вернее, большая часть человечества их ненавидит. Попробуем не спеша разобраться — за что?

«Крыса» — название собирательное. Существует четыре основных «клана» этих грызунов, которые прочно связали свои судьбы с человеком.

Норвежская, или серая, крыса. Вторглась на Европейский континент в XVIИ веке из Азии, впоследствии «зайцем» пробралась на суда всех морских стран, не забыв и Норвегию, откуда вынесла — вовсе не по справедливости — свое имя. Эта крупная и сильная обитательница нор — основной вид крысы в Соединенных Штатах. Многими исследователями она небезосновательно расценивается как млекопитающее, приносящее самые значительные разрушения на Земле.

Чердачная крыса. Переносчик чумы, в свое время косившей население Европы, хитрое и проворное создание, селится как в земляных норах, так и — что ясно из ее названия — на чердаках.

Полинезийская крыса. Когда три столетия тому назад европейские мореходы колонизировали тихоокеанские острова, неизбежными «членами экипажа» на судах и активными «первопоселенцами» были крысы. Сегодня небольшой по величине грызун «поли» распространен от Юго-Восточной Азии до Новой Зеландии и Гавайских островов.

Малый бандикут. Бич южной части Азии, ненасытный обжора, гроза хлебных полей и амбаров. Он припрятывает в своей норе запас зерна, в четыре-восемь раз превышающий прожиточный минимум грызуна. Никакая другая крыса не может сравниться с малым бандикутом в плодовитости: самки приносят в среднем раз в полтора месяца до семи крысят в помете.

«Комнатная собачка дьявола»

...Страшной силы взрывы потрясали острова атолла Эниветок, расположенного в западной части Тихого океана. Огненные смерчи пожирали все живое на своем пути. Волны смертельной радиации расходились от гигантских «грибов». Соединенные Штаты испытывали свой атомный арсенал.

Через несколько лет после испытаний Эниветок посетили биологи. Следы радиоактивности обнаружили в растительности, в рыбах, обитавших у рифов, наконец, в самой почве. Из развороченных взрывами островков Эниветока более или менее целым остался лишь Энгеби. На нем установили несколько ловушек так, на всякий случай. И их быстренько заполнили... крысы. Биологи с удивлением отметили, что радиация не очень-то повлияла на них, напротив — остров был наводнен грызунами. Даже продолжительность жизни крыс Энгеби была больше средней продолжительности жизни крыс обыкновенных.

То, что грызуны выжили на острове, над которым взорвали атомный заряд, большинству людей показалось бы поразительным. Но многих родентологов — а так называют специалистов, которые изучают грызунов и, в частности, крыс, — этот факт не смутил. Уж кому, как не им, известно, что от крыс можно ожидать очень многого. Кстати, еще в XIX веке крысу называли не иначе как «комнатной собачкой дьявола». Причем называли с гордостью, словно восхищались крысиными «магическими» талантами. И в известной степени ей есть чем похвалиться.

«Средняя» крыса способна: проскакивать сквозь отверстие размером с пятикопеечную монету; взбираться по вертикальной кирпичной стене; проплывать более восьмисот метров; прогрызать свинцовые трубы и шлакобетон; размножаться с такой быстротой, что в течение года потомство одной крысы может достичь 15 тысяч особей. Крысы могут набиться в пятиэтажный дом до такой степени, что здание под их тяжестью рухнет, а сами грызуны разбегутся невредимыми.

Это факты. И неудивительно, что крысы, наделенные такой ловкостью, прожорливостью и остротой зубов, за многие столетия заслужили ненависть людей. С той поры, как древние египтяне изобрели первый в мире родентицид, человек отравляет «комнатных собачек дьявола» ядами в количествах, измеряемых тысячами тонн. Люди устанавливали и устанавливают всевозможные ловушки, начиная от простых веревочных петель до сложных устройств, напоминающих гильотину. Человек выкуривает крыс, затопляет и поджигает их норы. Он пытался стерилизовать крыс, убивать их током, даже пробовал вывести «улучшенную» породу котов. В отчаянии человек дотла сжигал жилища, дабы избавиться от грызунов. И тем не менее можно утверждать, что и сегодня крысы — неразлучные спутники людей.

Тому, кто живет в зоне умеренного климата, «крысиная проблема» в тропиках, возможно, покажется преувеличенной. Все сомнения рассеиваются, стоит только побывать на заболоченных равнинах одного из Филиппинских островов, скажем, Лусона. Эти места славятся обширными рисовыми плантациями, как, впрочем, и многочисленными популяциями крыс. Десятки, сотни грызунов врассыпную бегут из-под колес вездехода, перепрыгивая, словно лягушки, с одного листа водяной лилии на другой. А при наступлении сумерек из нор вылезают настоящие орды этих грабителей.

Крысы — проклятье в жизни крестьянина Пабло Маринея, доведенного набегами грызунов до нищеты.

— Каждый сезон они уничтожают более половины моего урожая, — рассказывает Пабло, — и я ежедневно молю бога, чтобы он защитил меня от этих исчадий.

Мариней и его соседи носят вокруг рисовых полей вырезанное из дерева изображение их святого-покровителя, прося у него помощи, и все напрасно: спасения нет. В отчаянии Пабло незаконно провел электричество от общественной электросети к себе на участок и, установив проволочную изгородь, пустил по ней ток. По досадному недоразумению от удара током погиб соседский буйвол — Пабло пришлось отправиться в тюрьму, Сейчас он пытается избавиться от крысиной напасти при помощи ядовитых приманок. Без особой, впрочем, надежды на успех...

В деревнях Лусона время от времени устраивают массовые облавы на крыс. Количество убитых грызунов исчисляется тысячами на каждом рисовом поле: вполне достаточно, чтобы накормить семьи «охотников» и продать на местном рынке. Жителям Европы и в голову не пришло бы употреблять крысиное мясо в пищу, а вот во многих районах Азии и Тропической Африки оно входит в ежедневное меню людей.

— Вы, вероятно, думаете, что после очередной бойни популяции крыс восстанавливаются на каждом участке годами? — спрашивают специалисты по крысам. — Ошибаетесь! Уже к следующей посадке риса численность их не только восстанавливается, но даже увеличивается!..

Сверхяды и суперкрысы

В прошлом году в одних лишь Соединенных Штатах крысы искусали тысячи людей, распространяя болезни и сея страх. Убытки от них исчисляются суммой в миллиард долларов — сюда входят и потери от бесчисленных пожаров по причинам, которые называются невыясненными, хотя чаще всего виновника бедствия обнаружить нетрудно. Это все те же крысы, которые «лакомятся» изоляцией на электропроводке.

В тех частях планеты, где постоянно витает угроза голода, крысы ежегодно уничтожают приблизительно пятую часть всего урожая, выращенного человеком.

...Карли — небольшая индийская деревня, расположенная в штате Гуджарат. Во время последней битвы с крысами жители ее уничтожили 8296 грызунов, посчитали цифру достаточно высокой и успокоились. Перестали ставить отравленные приманки, ослабили бдительность, и результаты этой умиротворенности не заставили долго ждать. Крысы вернулись в Карли. Одна из них пробралась в ларь с зерном, где сарпанх, глава деревенской общины, хранил деньги. Восемьсот рупий исчезли в желудке неразборчивой бестии. Еще одна крыса покусала пожилую женщину. В деревне и округе поднялась волна тревоги.

Сейчас крестьяне из Карли вновь обратились к властям с просьбой отпустить им ядовитые вещества.

...Эти животные способны поедать почти все и проживать почти повсюду. В такой крайней неприхотливости — ключ к разгадке великолепной адаптации грызунов к любым условиям жизни. Крысы одной и той же разновидности, проживающие в норах, скажем, в Северной Америке и на чердаках зданий в Европе, способны обитать на вершине кокосовой пальмы тихоокеанского острова и не спускаться на землю в течение многих поколений. В США, в штате Западная Виргиния, служащие рыбопитомника обнаружили крыс, ныряющих за форелью в поисках пропитания. Чтобы разнообразить свой «стол», животные с тем же успехом поедают лососевую молодь. И это тоже адаптация. Что же предпринять против крыс?

— «Лучший» источник новых ядов, — заявляет директор биологической лаборатории в пригороде Лондона Толуэрте, — это фармацевтические компании. Порой новое испытываемое на крысах лекарство убивает грызунов — это разочаровывает компанию, зато вдохновляет нас. Таков один путь борьбы. Но это поиски вслепую. Другой путь — целенаправленная разработка новых антикоагулянтов...

Яды-антикоагулянты, вызывающие смертельные внутренние кровотечения, можно назвать передовой линией обороны в войне с крысами. Три десятилетия назад американские ученые, исследуя, отчего скот, поедавший порченое сено, часто истекал кровью, выделили химический препарат дикумарол. Затем появился синтетический антикоагулянт ворфарин — смертельный для крыс и относительно безопасный для других животных. Но ведь крысы хитры и удивительно проницательны. Они испытывают отчаянный страх перед отравой и проявляют поистине дьявольское чутье, распознавая вредоносную пищу, — даже если яд содержится в пропорции один к миллиону. Крыса, хоть раз испугавшаяся приманки, лучше будет голодать, чем прикоснется к лакомому на вид куску, которому она не доверяет. То же и с капканами. Крысы маникально подозрительны ко всему новому. Передвиньте ловушку или даже безобидный кирпич на иное место — крысы исчезнут на ночь или две.

Есть и другие виды «оружия»: радиоактивные устройства для мечения грызунов, высокочастотные звуковые генераторы, клейкие вещества: по поверхности, смазанной такой липучкой, не пробежит ни одна крыса. Существуют сложные приспособления, что-то вроде ультрамышеловок, которые хватают жертву в стальные челюсти, приканчивают ее электрическим разрядом, а затем упаковывают тушку в пластиковый мешок.

Но... в лабораториях многих стран можно увидеть клетки с печально знаменитыми «суперкрысами». На вид это обычных размеров грызуны. Однако по части выживания они «суперы», они выработали генетическую сопротивляемость к ядам, вызывающим свертывание крови. Иные из них спокойно переносят дозировки, которых хватило бы на... сто нормальных особей! К «суперкрысам», конечно же, принадлежат и потомки животных с Эниветока, проживающие ныне в одной из американских лабораторий.

Современные крысоловы

Городская крыса обожает улицу. Вернее, она обожает улицу, где ей не угрожает опасность встретиться с собакой, кошкой, совой или автомобилем. Еще ранние исследования показали: если сотни крыс занимают близлежащие кварталы, значит, между ними почти нет движения транспорта. Так, может быть, как раз и воспользоваться тем, что шумные магистрали надежно разграничивают «крысиный мир», и начать последовательно уничтожать грызунов «по секторам»? Увы, это тоже не выход. Дело в том, что временно действующий яд только приостанавливает размножение крыс. Когда его действие кончается, начинается усиленное воспроизводство крысиного племени. Различные отравы и ловушки попросту освобождают пространство для еще большего числа крыс.

Естественные враги грызунов — кошки — общепризнаны, и... общепризнана беспомощность их в борьбе с крысами. «Среднестатистический» кот уничтожает всего лишь 25—30 крыс в год — этого далеко не достаточно, чтобы хоть как-то сократить число обитателей одной лишь колонии. Большинство собак с их разборчивостью в еде вообще не обращают внимания на крыс: один родентолог, например, отловил самого крупного грызуна под собачьей конурой.

К счастью, лишь редкие экземпляры крыс живут на свете больше года. Специалисты-родентологи вывели базовую аксиому: за исключением тех случаев, когда грызунов травят ядами, количество крыс будет возрастать до числа, «дозволенного» окружающей средой, а эта «дозволенность» определяется доступностью пищи, воды и крова. Только влияя на состояние окружающей среды, в первую очередь на улучшение санитарных условий, люди могут последовательно сокращать численность крысиных поселений.

Столь простая — но лишь на первый взгляд — концепция взята за основу ведения войн против городских крыс. По крайней мере, в теории. На практике же оздоровить окружающий нас мир оказывается непомерно трудной задачей. Плохи дела во многих старых городах мира с запущенным коммунальным хозяйством. Крысиные нашествия случались в Бомбее, Риме, Нью-Йорке, Балтиморе...

В Вечном городе идут бесконечные бои с крысами. Лишь одна из многих итальянских компаний, специализирующихся на борьбе с сельскохозяйственными вредителями, истратила полтора миллиона долларов на уничтожение крыс, постоянно беспокоящих граждан Рима. И конца этой войне пока не видно. Крысы — бедствие столицы Италии. Они уничтожают продовольственные запасы, портят имущество. По официальным статистическим данным, в Риме ныне 15 миллионов крыс. Вернее, как уверяют специалисты,. «...было 15 миллионов. К концу кампании, которая велась в течение полутора лет по всем правилам военной науки, численность крыс, как мы надеемся, сократится на шестьдесят процентов».

Перенесемся на север Европы, в западногерманский город Хамельн, где крыса в особом почете. Хамельн — город средневековых церквей и домов, наполовину сложенных из бревен. Выпеченные из теста крысы с ощетинившимися усами глядят из окон пекарен. Бутылки, напоминающие формой крысу, заполняют полки в лавках. Дважды в сутки, когда перезванивают колокола на старинной каменной ратуше, глокеншпиль — часы с механическими фигурками — рассказывает легенду о крысолове, который, будучи обманут жадными городскими бюргерами, увлек игрой на своей дудочке в озеро всех детей Хамельна.

Ныне в Хамельне крыс держат под неусыпным контролем. В новой ратуше выставлен солидный документ, удостоверяющий, что город «...практически очищен от крыс». Но экономные горожане Хамельна, как выяснилось, и сегодня с неохотой оплачивают труд того, кому выпала доля «играть на дудочке». А ведь штатная должность крысолова в муниципалитете Хамельна существует с давних времен — с тех самых, как легенда... перестала быть легендой и превратилась в реальность. По крайней мере, все в Хамельне — от млада до велика — верят в миф об обманутом дудочнике. Нынешний «крысолов» нездешний, выписан в город издалека, состоит на окладе — довольно, кстати, маленьком.

Веками человек борется с крысами, и довольно странно выглядит тот факт, что люди узнали об их наиболее пагубной роли — роли переносчиков болезней — лишь на стыке прошлого и нынешнего веков. А тем не менее это факт. Незнание крыс обошлось человечеству очень дорого.

Ученые подсчитали: крысы переносят на себе возбудителей по меньшей мере двадцати видов болезней: от тифа до трихиннелеза. В Азии, Африке и Латинской Америке люди до сих пор умирают от чумы. Разносчики «черной смерти» тоже крысы.

...Итальянские купцы не испытали особой тревоги в 1347 году, когда корабли, взявшие груз пряностей в черноморских портах, пришвартовались у оживленных генуэзских складов, и корабельные крысы сбежали на берег.

Спустя время озадаченные граждане Генуи были поражены болезненными припухлостями лимфатических узлов — это пришла бубонная чума.

Вскоре вся Европа была охвачена эпидемией. Средневековые лекари размышляли о «вредных парах», вызванных неблагоприятным расположением планет. Три года свирепствовала чума. 25 миллионов погибших — таков печальный итог нашествия «черной смерти».

Это документированные свидетельства о бедах, что принесли человечеству крысы. Но есть еще и небылицы, и пришла пора их развеять.

«Грязный, как крыса». При таком образе жизни, который ведет крыса, может ли она быть чистюлей? И все же изречение несправедливо. Поместите крысу в клетку, и вы увидите, как она тщательно ухаживает за собой большую часть суток.

«Носится, как крыса». Грызун в лабораторной клетке набегает до 32 километров в день и, кажется, не интересуется результатом своего бега. Для него, несомненно, важен сам процесс движения. Но и тут мы будем не правы, если примемся утверждать, что крыса хороший бегун. Самая высокая скорость — 9,6 километра в час.

«Крысы величиной с кота». В корне неверно. Просто у страха глаза велики. Даже самая крупная, норвежская, крыса весит меньше 900 граммов. Домашние же коты тянут до пяти килограммов.

«...Как крысы с тонущего корабля». Утверждение, по всей вероятности, правильное. Но здесь дело не в какой-то сверхъестественной проницательности крыс, а в простом факте: места их обитания в трюмах затопляются в первую очередь, и поэтому крысы вынуждены спасаться бегством.

«Дерется, как загнанная в угол крыса». Очень верно, и будьте осторожны. Если все пути отхода перерезаны, крыса в отчаянии способна кинуться на атакующего, будь то кот, собака или человек.

«Полчища крыс». Возможно, быстрое размножение грызунов дало толчок созданию мифов об «армиях» крыс, марширующих как на поле битвы. В действительности они редко объединяются: например, две крысы, схватившие непомерно большой кусок пищи, обязательно тянут его в противоположные стороны.

Впрочем, не стоит приписывать крысе лишних «грехов» — у нее хватает своих. Но только ли грехов?

...Сколько веков существует крыса, столько же времени человек наблюдает за ней, борется и изучает ее повадки. Осталось еще много непознанного в поведении «комнатной собачки дьявола». Атака на крыс ведется по всем фронтам. Однако не поступит ли человек опрометчиво, уничтожив крыс полностью — насовсем и навсегда? Ведь каждое животное занимает свою экологическую вишу, и исчезновение того или иного вида может грозить самыми непредсказуемыми последствиями. Да, крысы — вредители, крысы — распространители заразы, но не потеряем ли мы и что-то важное — неизвестно пока что, если разделаемся с ними окончательно? Помимо всего прочего, крысы незаменимы в биохимических и биогенетических лабораториях. Их приспособляемость по-прежнему загадка для биологов. Конечно же, человек выйдет победителем в тотальной «антикрысиной» войне. Но... лишь тогда, когда до конца поймет, что же это такое за существо — крыса.

По материалам зарубежной печати подготовил В. Ривош

Александр Силецкий. Такая работа...

Когда над лоджией его квартиры зависло летающее блюдце, Расстегаев решил, что это уж слишком.

«Это мои оппоненты, — подумал он. — Я знал, что они не отстанут, но такой пакости не ожидал. Ну, мы еще посмотрим!..»

Только сегодня в «Утренней газете» появилась статья Расстегаева, где он окончательно, официально и научно-компетентно разделался со всей этой летучей нечистью. Статья была строго аргументирована, все факты детально объяснены.

Конечно, сторонники НЛО должны были всполошиться.

Расстегаев ждал звонков, открыток, писем, телеграмм, визитов, наконец. Он был готов дать всем отпор. Но то, что он увидел... «До инфаркта хотят довести, — зло решил Расстегаев. — Уже прибегли к помощи гипнотизера».

Меж тем от блюдца к лоджии перекинулся мосток, и по нему не спеша, но деловито спустился некто.

«Как утверждают шарлатаны, гуманоид, — отметил Расстегаев про себя. — Недурная работа!»

— Философ Расстегаев? — уточнил гуманоид, ловко балансируя на перилах. — Основной специалист?

— Воспитанные люди здороваются прежде, — ухмыльнулся философ. — Ну, предположим, я. А дальше что?

— Вы свой долг исполнили, дружище, — произнес гуманоид, глядя на него не зло и не добродушно — в сущности, никак. — Собирайтесь. У нас времени в обрез.

— Ну, знаете! — задохнулся Расстегаев. — У всяких шуток должен быть предел. Я завтра же...

— Завтра — не надо, — глухо возразил гуманоид. — Вообще — не надо больше. Никогда. Вы все сделали отлично. Так что, идем?

Лицо Расстегаева неожиданно осветила дикая мученическая улыбка, и дрожащей рукой он быстро нашарил на столе чернильный бронзовый прибор — подарок сослуживцев ко дню рождения.

— Только троньте, — прохрипел философ. — Я не посмотрю...

— Дело ваше, — то ли с насмешкой, то ли с досадой отозвался гуманоид. — Зря вы так. Заботы лишние...

— Пошли вы к черту! — рявкнул Расстегаев.

Гуманоид повернулся и, ни слова более не говоря, взбежал по трапу. Люк захлопнулся, и блюдце улетело, бесшумно растворившись в воздухе, словно и не появлялось никогда.

«Травят, — с горечью подумал Расстегаев и носовым платком промокнул со лба пот. — Нет, я так дела не оставлю!..»

Он снял телефонную трубку, набрал номер и долго, ругаясь и вздыхая, рассказывал о происшедшем.

— Действительно, нехорошо, — согласился собеседник Расстегаева на том конце провода. — Так грубо, в лоб... Ну ладно, не волнуйтесь. Постараюсь быть полезен. Мои наилучшие пожелания!

Собеседник Расстегаева повесил трубку и на всякий случай придавил ее к аппарату рукой. Он знал, что в эту же секунду сработает аварийное реле и пространственный передатчик швырнет Расстегаева далеко за пределы солнечной системы. Попросту вернет домой. Потому что он свою миссию наконец выполнил. Пускай на время, но закрыл вопрос. Конечно, понятно: Расстегаев слишком вжился в роль, бедняга, всего предусмотреть нельзя. Ну ничего, отвыкнет. А сейчас — самое время работать...

Content

Вокруг Света Журнал «Вокруг Света» №09 за 1979 год

Белое поле «Ленинграда»

Золотые розы Казанлыка

Завтра они будут взрослыми...

Дорога через Саланг

Неведомая Тешик-Таш

Транскавказский прорыв

Колесницы плоского неба

Уэрта и валенсийцы

Остров отшельника

Водяной

Псковский норов

Дело о пропаже солнечных пятен

Ирвинг Уоллас. Документ «Р»

Вездесущая, везде живущая

Александр Силецкий. Такая работа...