Вокруг Света

Журнал «Вокруг Света» №03 за 1980 год

Тихоокеанец на БАМе

По берегу белой строчкой тянулась Кругобайкальская железная дорога с многочисленными окнами тоннелей. По некогда заброшенному пути вновь закурсировали поезда: БАМ вызвал к жизни и эту дорогу. Теперь теплоходы загружались в южнобайкальском порту «Байкал» самыми разными грузами для северной стройки, тащили в северный новый порт Курлы баржи с техникой и горючим. На верфях Листвянки, Култука и Улан-Удэ собирались теплоходы для собственно бамовского флота.

Капитан Анатолий Малинкин отдал распоряжение мотористу заводить машину, сам стал за штурвал и включил сирену. Мы прошли мимо теплоходов у пирсов, прошмыгнули в ворота и закачались на короткой байкальской волне, следящей своей синью. За кормой вспятились гольцы, придавливая к подножию разноцветные домики, людей и даже портальные краны.

Первый же теплоход, с которым мы повстречались в открытом море, был «Балхаш». Он тащил гигантский плот за пенными бурунами закормья.

— Ишь, какой плот зачалили, — ухмыльнулся Малинкин во все конопатое лицо.

— А если растеряют? — заметил я.

— Эти-то... Черта рыбного, — отозвался Малинкин. — У них там такой капитан... Юрий Петрович Иванов. С Тихого к нам перешел.

И, как бы подтверждая характер своего капитана, встречное судно включило мощную сирену. Наш юркий «Моряк» пошел на сближение с могучим «Балхашем», пристукнулся к черному его борту.

На мостике стоял рыжеватый плотный парень в аккуратной капитанской форме.

— Побалуйте своим вниманием...

Это и был капитан Иванов. В серых глазах его проглядывала та значительность, которая вырабатывается у широких натур. А в спокойствии, несуетности угадывалась цепкая деловитость.

— С дороги полагается чай, — произнес Иванов баском. — Милости прошу в мою каюту.

Мы расселись по диванам за столиком и скоро принялись за крепкий чай.

— Рискуете с таким плотом-то, — подал голос Малинкин, отдувая капли пота с кончика носа. — Растеряете — ни плана, ни премии...

— Знать надо, братец, погоды. Флотоводом быть, а не раззявой, — ответил Иванов.

— Ну, многие так говорили, — протянул Малинкин. — А Байкал он и есть Байкал. Неуправляемый.

— Да, бревен по берегам прямо-таки навалом, — включился и я в разговор.

— Как же их не будет, когда у иных байкальских водохлебов никакой культуры мореходства! — загорячился Иванов. — Лоции порядочной нет на новый уровень, да и не придерживаются ее всерьез, служба погоды какая...

— Ну, начал критиковать, тихоокеанец, — вспыхнул было Малинкин. — Зачем тогда, спрашивается, ехал сюда?

— Не затем, чтобы дурака валять, — отразил Иванов нападки коллеги. — Край наш теперь морской, значит, порядок в нем тоже должен быть по большому плаванию. Я ведь родился в Сибири... Но пусть кто-нибудь ткнет в мою сторону, что я был плохим моряком.

И наш хозяин стал рассказывать случаи из своей биографии.

— В Индийском океане случилась со мной эта история...

Теплоход, на котором Юрий Петрович Иванов плавал электриком, попал в жестокий южный шторм. Мощным накатом волны оборвало экипировку в носовой части. Всевидящий боцман приказал срочно восстановить проводку. И молодой матрос Иванов бросился с пассатижами в руках на бак.

Ветер хлестал струями, напоминающими обрывки проводов. Натыкаясь на эти ложные концы, Иванов потерял равновесие, покатился по мокрой палубе к борту. И тут его подхватила высоченная волна, скрутила у борта и перенесла через поручни... «Здешняя волна, как шнурок, — хлестнула мысль, — должна еще втянуться раз на судно!» И когда он ощутил, что волна снова закрутилась жгутом, ввернулся, изловчившись, в этот шнур, оказался на его гребне и скользнул на корму теплохода. Волна тащила его дальше за собой, но тут уж матрос ухватился за кнехт мертвой хваткой. Потом отплевался, встал и засеменил в кубрик.

«Жалко пассатижи, — подкралось нелепое сожаление. — Теперь боцман заклюет».

Иванов переоделся в сухое, причесался и зашагал в рубку. Там шуршали мокрые плащи начальства. Все вглядывались в морскую мешанину, привалясь к стенам рубки.

— Своими глазами видел, как закрутило его волной, — угрюмо басил вахтенный.

Иванов еле пробился к капитану.

— Товарищ капитан...

Капитан клюнул носом в ладонь, на которой белела таблетка. Боцман широко раскинул руки:

— Милай! Да ты что, родился в спасательном жилете?!

— В Сибири родился, — заикнулся Иванов, — да подвел вот... пассатижи в волне не удержал...

— Какие пассатижи? — заревел боцман и обнял матроса так, что затрещали швы форменки. — Хотя в следующий раз инструмент тоже спасай...

Мы повалились со смеху на стенки каюты, а Иванов бросил прищуренный взгляд в иллюминатор.

— Хозяйственный мужик наш боцман, скажу вам, друзья, побольше бы таких и тут...

— Надо пригласить того боцмана к нам, — посоветовал я без иронии.

— Наш старик прирос к Дальнему Востоку, — обронил Иванов. — А я вернулся в Сибирь.

И Юрий Петрович рассказал, что жена его после морского техникума плавала вместе с ним на судах. Нелегко им было заводить детей... А когда появился сынишка, у него начались легочные анемии. И врачи посоветовали сменить ребенку климат на континентальный. Так родителям-морякам пришлось перебираться на берега Байкала. И здесь здоровье ребенка действительно пошло в гору, прямо-таки в сибирский голец.

— Как же мне после этого не почитать Байкал за святыню? — произнес Иванов.

— Ну, теперь с БАМом попластаешься, — протянул Малинкин, — черту рыбному рога свернут ихние морячки. Свой флот — свои проблемы — свои издержки!

— Вот туда бы я послал нашего боцмана, — проговорил Иванов, — да на все таких людей не напасешься. Надо самому браться за бамовский штурвал...

Последняя фраза была сказана капитаном не ради красного словца.

Мы тогда вскоре попрощались с «Балхашем», пожелали всем ласкового штиля и под раскрутку сирен отчалили от гостеприимного теплохода. И, глядя на основательную фигуру капитана, я решил, что таким людям долгий штиль даже противопоказан. Они естественны в ожидании перемен, готовы всегда к противоборству и живут на полную мощь в сложных перепадах.

Я не удивился, когда узнал, что Юрий Иванов стал «за бамовский штурвал» — перешел из Восточносибирского пароходства капитаном-наставником в зарождающийся флот треста Нижнеангарсктрансстрой.

В этой должности ему пришлось получать в Улан-Удэ новые теплоходы типа «Костромич». Легкие суденышки, приспособленные к рекам и мелким озерам, они не были оснащены навигационным оборудованием для плавания по такому строптивому бассейну, как Байкал.

— Но выбирать не приходилось, — рассказывал мне впоследствии Иванов. — Грузы росли рядом с верфью, как в международном каком порту. Уже прошли забереги. И в Северобайкальске выпал снег.

Конечно, Иванов повел на «Костромиче» перегруженную баржу в штормующий Байкал. В это время на озере уже не было ни одного судна Восточносибирского пароходства. Помощи ждать было неоткуда.

А Байкал расходился. Валы обрушивались на суденышко с каким-то стеклистым шорохом. «Обледеневаем», — догадался Иванов и приказал команде:

— Инструмент на изготовку! Чуть корка — скалывать без затяжки.

Он слышал удары ломиков, вздрагивал, точно волны окатывали его самого ледяным потоком, а сам держал рожки штурвала на курсе. Ориентиров не было видно за холмами туч. Приходилось напрягать всю память, вспоминая курс вождения судна вслепую, когда-то сданный с высокой оценкой во Владивостокском училище. А больше — соображать, какой давит ветер и откуда преимущественная волна... И держать суденышко на перекат, не вразрез чугунной волне, а чуть по фронту. «Костромич» переваливался через клокочущий гребень, зарывался в западину и вновь выскальзывал на гору. Но баржа за кормой на обледенелом тросе держалась хорошо. А на ней теснились такие новенькие, уютные, разноцветные вагончики.

«Сколько же в них разместится народу? — начинал подсчитывать Иванов. И тут же остерегал себя: — Рано считаешь! Не разевай рот... Остойчивость можно потерять в минуту».

И капитан жестче сжимал штурвал, приникнув к стеклу смотрового окна, пытался хоть на секунду разглядеть в небесном шторме знакомые вершины Прибайкальского хребта.

«Да вот же она, — чуть не вышиб он лбом стекло. — Белая шуба на широких плечах...»

На миг туча вновь поглотила Даванский перевал, но твердыня Прибайкалья прорвалась сквозь серую облачность. А далеко впереди, внизу, блеснул и огонек.

— Курлы! — закричал в дверь матрос по кличке Бабай. Сейчас он и впрямь был бабаем: на бороде сосульки, грудь нараспашку, и оттуда курился парок под каждый вдох. — Идем точно на поселок.

— Еще пилить да пилить! — осек его Иванов.

Но сам ощутил словно дно под ногами. Теперь уже берег не только манил, а, казалось, помогал чем-то устойчивым, надежным и жилым.

— Как видишь, по всем правилам народился новый флот на Северном Байкале. — Как бы приводя себя в порядок после шторма, Иванов провел рукой по волосам, в которых вихрились белые барашки. — Разрастается не по дням, а по часам. Суда выходят на Верхнюю Ангару, забрасывают грузы к самому Северо-Муйскому хребту.

— Выходят? — переспросил я. — А ты что же, Юрий Петрович, отстранился?

Он покрутил головой на прочной, словно кнехт, шее. И сразу в моем кабинете, заставленном книжными полками, ощутился сквознячок.

— Ну, это как сказать. Перешел в судоходную инспекцию. На всем Северном Байкале слежу за порядком на флоте.

— Опять на хлопотное дело?

— Да еще какое!.. Всякие объявляются капитаны, команды, снабженцы... Некоторые как в набеге. Приходится иной раз брать за форштевень.

— Только сильнее, Юрий Петрович, заявлять о себе надо. Сиреною, как на судах.

— Как мой боцман с Тихого океана, — добавил гость, и улыбка растеклась по его лицу упругими волнами.

Геннадий Машкин Фото А. Лехмуса

Хранители памяти

Мягкие очертания покрытых летающим снегом холмов финской Лапландии. Говорят, где-то здесь, за одной из синих гор, обитает в ожидании своей поры Новый год. Именно отсюда, гласит легенда, берет начало его путь по Земле.

Многие десятилетия царский режим, распространявший свою власть и на Финляндию, побуждал лучших сынов этой страны к борьбе за независимость. И час этот наступил, но не по воле сказочного лапландского Деда Мороза...

31 декабря 1917 года одним из первых своих декретов революционная Советская Россия признала государственную независимость Финляндии. Понятно, почему с особой благодарностью финны чтут и помнят того, чьей рукой был подписан этот документ подлинно революционного гуманизма.

...Из финской рабочей печати я знал, что подготовка к 110-летию со дня рождения Владимира Ильича Ленина в стране развернулась уже давно. Обновлялись экспозиции музеев и мемориальных комнат, связанных с пребыванием Ленина на финской земле.

Еще в Москве я запасся телефоном человека, который, более чем кто-либо другой, помог бы мне в сборе материалов. Это Тимо Карвонен, кандидат исторических наук, секретарь по вопросам просвещения общества «Финляндия — Советский Союз». Он, сказали мне, держит в руках все ключи от волновавшей меня темы: «Ленин в Финляндии». Ключи у Тимо оказались не фигуральные, а самые настоящие: с их помощью он открыл дверь мемориальной комнаты Ленина — помещения, с которым связана одна из страниц пребывания Владимира Ильича в Хельсинки.

...Больше всего я боялся, что не застану Тимо Карвонена. Но вот после нескольких длинных гудков на другом конце провода — голос Тимо.

— Из Москвы приехали? Ладно, если вам недолго добираться, я подожду.

Встретились. Карвонен — в скромной синей блузе, коренастый, улыбчивый. Разумеется, дел невпроворот, но полчаса-час уделить мне он сможет. А чтобы не терять времени напрасно, Тимо вынимает связку ключей, и мы переходим через дорогу к дому, на стене которого — мемориальная доска.

О том, что в конце августа 1917 года Владимиру Ильичу вновь довелось искать убежище от охранки Керенского в Финляндии, известно из книг, написанных и финскими, и советскими авторами. На этот раз Ленин трижды менял в Хельсинки свое местонахождение. Знал я и о том, что надежным убежищем послужила Владимиру Ильичу квартира финского социал-демократа, полицмейстера Густава Ровно. И вот я у дома № 1 по улице Сёрняйстенрантатие, в старом рабочем районе Хельсинки.

Именно здесь и жил Г. Ровно. Был он рабочим, а в полицмейстеры попал так. В апреле 1917 года рабочие организации избрали его начальником милиции Гельсингфорса, как тогда называлась столица Финляндии. А бывший в то время полицмейстером фон Шрадер, узнав о том, что власти под нажимом рабочих утвердили «пролетария» его заместителем, оскорбился и ушел со своего поста. Пришлось рабочему Густаву Ровно возглавить полицию.

— Квартира эта, — объяснял мне Тимо Карвонен, — долгое время сдавалась жильцам. Лишь в 1976 году, откупив ее у владельца и собрав экспонаты, восстанавливающие обстановку, в которой жил Владимир Ильич, мы открыли для осмотра мемориальную комнату. Во второй комнате еще живут квартиранты, но общество «Финляндия — Советский Союз» и Министерство просвещения Финляндии выкупили уже и ее, так что вскоре все это помещение станет Музеем-квартирой Ленина в Хельсинки.

Тимо берет с полки книгу в синем переплете.

— Ваш земляк, профессор Матвей Матвеевич Коронен, написал, считаю, наиболее полный научный труд о пребывании Владимира Ильича в нашей стране. Что касается ленинских мест, их в Финляндии много. Около 30 раз укрывали финны Владимира Ильича от преследователей. Многие его труды написаны здесь, отсюда выехал он в революционный Петроград...

Мы подходим к карте Финляндии с отметками пунктов, в которых бывал Ленин.

— Смотрите, — в руках у Тимо указка, — Торнио, Тампере, Турку, Ханко, Хельсинки, Лахти, Котка... Советую вам поехать в Тампере. Наиболее полное представление даст вам именно тамошний музей Ленина.

...Тампере. Всякий раз, называя этот город Финляндии, мне обязательно хочется прибавить эпитет — рабочий. В парках, сквериках, у ворот заводов и фабрик, наконец, просто на улицах — всюду отлитые из металла или изваянные из камня монументы людей труда: текстильщик, кузнец, рыбаки, обувщик, швея...

Остановите любого прохожего на улице, попросите назвать, чем примечателен город, — вам обязательно назовут Музей Ленина.

«Здесь бывал Ленин» — это надпись на здании рабочего клуба. Не случайно именно в этом помещении открыт музей. Здесь Владимир Ильич выступал в 1905 году на Первой конференции большевистских организаций РСДРП. В этом здании в 1906 году не раз выступал он на исторической Всероссийской конференции большевиков, известной под именем Таммерфорсской.

«Российский пролетариат обеспечит Финляндской республике полную свободу, вплоть до свободы отделения, и именно этим завоюет полное доверие и товарищескую помощь финских рабочих общероссийскому пролетарскому делу...» Это писал В. И. Ленин в марте 1917 года, и через короткое время после Октябрьской революции слова Ильича подкрепились делом.

Я листаю книги записей посетителей. Уже подходит к концу второй десяток томов огромного формата. Автографы металлургов из Швейцарии, бизнесмена из Канады, рыбаков Каспия, делегации молодежи из латиноамериканских стран, космонавтов, железнодорожников из города Лахти и президента Урхо Калева Кекконена...

«Все, что мы увидели здесь, для каждого из нас безмерно дорого, — пишут комсомольцы из Карелии. — Память о посещении Музея Владимира Ильича Ленина мы сохраним навсегда. Выносим глубокую благодарность рабочему классу Финляндии, хранящему страницы жизни об Ильиче».

«Из этого дорогого нам уголка не хочется уходить, — так начинается отзыв делегации рабочих Украины. — Мы уносим в сердце большую благодарность и чувство дружбы к тем простым людям, которые так бережно чтят память великого Человека Земли. Большое вам спасибо!»

А вот запись, под которой стоят подписи более пятидесяти человек. «В день шестидесятилетия Таммерфорсской конференции горячо благодарим наших финских друзей — организаторов Музея Ленина в Тампере, с такой любовью хранящих память о великом вожде пролетариата».

Признательность за добрую память и благодарности, благодарности...

— По мере своих возможностей, — говорит директор музея Пааво Йокела, — мы стремимся принимать самое активное участие в праздновании памятных дат, связанных с именем В. И. Ленина. Ведем поиск документов о пребывании Владимира Ильича в Финляндии. Огромный интерес представляют фотоматериалы и документы, относящиеся к декабрю 1907 года, когда финские рабочие укрывали Ленина от царской охранки. Мы изготовили карту, обозначили на ней маршрут, тут же снимки, иллюстрирующие этапы перехода.

Нам удалось отыскать новый документ, несколько редких фотографий с Таммерфорсской и Гельсингфорсской конференций. Кстати, конференц-зал в Рабочем доме Тампере представляет собой отдельную экспозицию, полностью посвященную теме «Ленин и финны».

Пааво Йокела показал мне издание, вышедшее под таким заголовком. Его автор С. Килпи — при помощи старых коммунистов Финляндии — собрала и обобщила богатейший материал, наглядно показывающий ту огромную роль, которую сыграл В. И. Ленин не только в развитии рабочего движения этой страны, но и в обретении народом Финляндии суверенитета.

...Приближение 110-летия со дня рождения В. И. Ленина чувствуется по всевозрастающей переписке музея. Письма приходят отовсюду, много их от молодежи разных стран.

— Такой интерес к нашему музею, — говорил Пааво Йокела, когда мы с ним расставались, — может только радовать. Ведь Владимир Ильич был большим другом Финляндии. Нет ничего отраднее, чем видеть, как посетители музея открывают для себя новые, ранее неизвестные им страницы жизни Ленина, постигают его идеи об интернациональном долге всех коммунистов мира — бороться за освобождение общества от гнета эксплуатации человека человеком. Вот почему память о Ленине — это и верность его идеям, верность каждого человека, которому дороги мир и счастье людей.

М. Гусатинский

От викингов к нормандцам

— Лягушатники проклятые! Мало мы вас били в свое время!

В маленьком тесном баре я вздрогнул, услышав эти слова, и с удивлением посмотрел на невысокого черноволосого человека средних лет, стоявшего за стойкой чуть в стороне от других посетителей. Мне стало боязно за него: в лицо французам вдруг бросить эдакое! И где — в рабочем квартале Парижа! Ведь так и побить могут...

Но завсегдатаи бара лишь дружно расхохотались.

— Эх ты, завоеватель! Смотри как разошелся! Чего теперь-то кулаками махать?..

— Ничего! Мы еще вам покажем! — гневно воскликнул смутьян и вышел, хлопнув дверью.

Я вернулся к стойке и тихо спросил у бармена:

— Кто это такой? Он что... не француз?

— Конечно, нет. Он — викинг! — улыбнулся бармен, но, заметив мое удивление, пояснил чуть серьезнее:— Самый что ни на есть француз, мсье. Живет в Париже, работает с этими же ребятами, с которыми только что ругался. Родился он, правда, в Нормандии, а потому считает себя нормандцем, викингом, одним словам. Сегодня он в мрачном настроении. Нормандская футбольная команда проиграла парижской с крупным счетом. Понимаете?

Через пять минут «викинг» снова появился в баре и заказал кальвадос на всю компанию...

Викинги пришли

Когда-то французам было не до шуток. Сытые и благополучные, гордые своими городами и дорогами, построенными еще в период римского владычества, они пришли в ужас, когда в IX веке у их берегов появились корабли с драконами и змеями на носу, а правили ими хищные завоеватели, за которыми не стояла культура римской цивилизации, которым чужды были нормы религиозной морали раннего христианства, но зато они прекрасно владели искусством навигации и «искусством» грабежей и убийств.

Один из них, Рагнар Лудборг, в июне 847 года во главе целой флотилии вошел в устье Сены — «Лебединого пути», как окрестили ее норманны, — и стал подниматься вверх по течению. Едва ли не на каждом речном повороте ему попадался монастырь, где было вдоволь вина и хлеба и где обитатели почти не пытались сопротивляться незваным гостям: молились господу, стремясь страстной своей молитвой отвратить беду. Вернувшись к себе на родину, в Скандинавию, Рагнар принялся с восторгом описывать чуждый, но искусительный заморский образ жизни: хлеба и скота разного сколько угодно, вина тоже, а покойников эти чудаки зарывают в землю вместе с золотом и драгоценностями — достаточно приподнять надгробную плиту, и ты станешь обладателем целого состояния.

Грабежам и насилиям не было конца до тех пор, пока не пришел самый большой грабитель и великим грабежом своим положил конец грабежу как таковому.

Звали его вроде бы Рольф. Родом то ли из Норвегии, то ли из Дании, по некоторым источникам, был он изгнан со своей родины за какие-то, современным языком выражаясь, валютные махинации. Доподлинно известно, что где-то между 890 и 892 годами этот Рольф — или Роллон, как его назвали на берегах Сены, — штурмом овладел городом Байе, до того успешно сопротивлявшимся, после чего разграбил Шартр, осадил Париж, неистовствовал в Лотарингии. Тогдашнему королю Карлу III Простоватому ничего не оставалось, как в 911 году заключить с Роллоном мирное соглашение, оставив за ним уже захваченные норманнами епархии и тем самым как бы выдав запоздалое свидетельство о рождении уже родившемуся герцогству Нормандия.

Правителем Роллон оказался неплохим. Да простят его певцы нордического духа, именно от духа этого он отказался в первую очередь: быстренько крестился и крестил свою языческую братию, заменил старый боевой клич «Да поможет нам Тор!» на «Да поможет нам бог!» и принялся строить церкви да укреплять монастыри. Нет, не во искупление прежних грехов, а, очевидно, увидев в христианской церкви экономическую и культурную силу и решив сделать ее союзником.

Туман в кафе

Он был неожидан и почти мгновенен. Только что — яркое солнце и пронзительно голубое небо, а впереди, обсаженная деревьями, петляет между пастбищами и небольшими фермерскими полями дорога, упираясь на горизонте в маленький городок или разросшуюся деревеньку с двухэтажными клетчатыми фахверковыми домами. И вдруг все исчезает, блекнет и растворяется...

— Ну и туман! Пятый год работаю во Франции, а такого еще не видел. Считай, что тебе повезло! — восхищенно произнес мой товарищ, сидевший за рулем. Но, заметив, что я вовсе не обрадовался своему «везению», поспешил меня утешить: — Ничего! Нормандия от нас скрылась, но нормандский обед никуда не денется. Если верить путеводителю, тут в десяти километрах должна быть приличная оберж...

В словарях «оберж» переводится как «гостиница». Да, небольшая гостиница, если вы желаете переночевать и если найдете свободное место. Но если хотите просто выпить чашку кофе и рюмку кальвадоса, то это бар, если слепку перекусить, то кафе, а если плотно пообедать, то стелется на стол бумажная скатерть, и кафе превращается в ресторан. Если же надобно свадьбу справить или другое торжество — пожалуйста: на втором этаже есть соответствующее помещение. В нижнем этаже за стеклянной раздвижной перегородкой уголок для хозяев: доза кресла и журнальный столик...

За окном оберж — в стороне моря — протяжно завывала сирена на маяке, не светом, так воем предупреждавшем корабли о близком соседстве скалистого берега. Я не удержался от неожиданного желания, приподнял раму, и туман потек в помещение.

— Осторожно, мсье. Не лишайте нас последнего прибежища! — обратились ко мне с соседнего столика, за которым сидела группа молодых людей — то ли студентов, то ли старших школьников.

Разговор завязался сам собой. Через пятнадцать минут мы сдвинули столы и, по очереди угощая друг друга сидром, в беседе коротали ожидание.

Собеседники наши оказались, как бы мы сказали, «бойцами студенческого строительного отряда». Ребята только окончили лицей, сдали вступительные экзамены в Руанский университет и, имея в запасе три месяца свободного времени, решили провести его на стройплощадке, реставрируя полуразрушенный замок. За работу свою, тяжелую, грязную, они не получали ни единого сантима.

— ?!

— А что здесь удивительного? Торчать на пляже быстро надоедает. Хочется разнообразия, главное же — чувствовать себя нужным в этом мире. До этого мы были разобщенными одиночками, а приехав сюда, почувствовали... Как бы вам это сказать... Работа помогла нам найти друг друга и каждому — самого себя. Вместе преодолевать усталость, вместе отдыхать. Вместе улыбаться и не терять чувства юмора... Нас здесь уважают, считают за своих: ведь мы восстанавливаем историю Франции. Да, денег мы не получаем, но нас бесплатно кормят, предоставляют жилье, а это при нынешних ценах на жизнь — та же зарплата... Да и в деньгах ли счастье!

Я согласился с этой справедливой, но, увы, мало распространенной во Франции точкой зрения и стал рассказывать ребятам о наших советских студенческих строительных отрядах. Они слушали с большим интересом, но, как мне показалось, с недоверием.

Да, буржуазная пропаганда своего добивается. Даже эти юноши и девушки, критически и самостоятельно мыслящие, по всему видно, разуверившиеся уже во многих ценностях окружающего их общества, в чужие ценности и реалии с трудом могли поверить.

И вдруг оказывается, что советские студенты едут абсолютно добровольно, что принимают в отряды лишь успевающих и трудолюбивых, что зарабатывают они в месяц подчас больше профессоров высших учебных заведений, что с песнями, с плясками провожают студентов на вокзалах... — нет, больно уж здорово, а значит, нереально, значит, «красная пропаганда», значит, неловкие улыбки и недоверчивые взгляды. И лишь когда я, вспомнив о своем студенческом прошлом, стал рассказывать, как сам работал в стройотрядах, сколько интереснейших, далеких мест — Камчатка, Байкал, Алтай — увидел, стал рассказывать в деталях, с подробным описанием работы и досуга, упоминая некоторые несуразности и неудобства быта — ведь одни только розовые тона не убедят! — тогда вроде бы наконец поверили, а одна девушка грустно вздохнула:

— А нас многие считают «психами».

— Ничего! Наших далеких предков тоже считали за сумасшедших, а они открывали новые миры, — возразил ее товарищ.

В 1016 году какая-то сотня нормандских «паломников» храбро защищала от сарацинов итальянский город Салерно, а в 1074 году нормандский дворянин Роже де Отвиль вместе с сыном, впоследствии Роже II, основал государство на берегах Средиземного моря, в 1130 году ставшее «Королевством Обеих Сицилии». Царствие нормандское длилось, правда, недолго: в 1194 году, в соответствии с предварительной «договоренностью» с Фридрихом Барбароссой, сицилийское королевство перешло к Гогенштауфенам, но след свой нормандцы оставили. Свидетельством тому — знаменитая Салернская школа медицины, а также Неапольский университет, основанный самолично Роже II...

Все это мне рассказал один из «стройотрядовцев» — Габриэль. Историю своей страны он знал великолепно, давно ею увлекался и собирался поступить на исторический факультет, то есть, как он выразился, «сознательно выбрал себе самую безработную профессию».

— К тому же, — поспешно добавил он, точно пожалев о вырвавшемся замечании и стараясь переменить тему, — замок, который мы реставрируем, некогда принадлежал Роже де Отвилю. Тому самому, сицилийскому...

Коровы под яблонями

Мой знакомый француз, узнав, что я заинтересовался историей Нормандии и собираюсь туда поехать, заметил скептически:

— Викингов вы там не найдете. На самом западе полуострова Котантен, как утверждают путеводители, вроде бы можно встретить нордический тип, но, честно говоря, я его там ни разу не встречал. Символ современной Нормандии, если хотите, это корова, жующая сочную травку под цветущей яблоней и со всех сторон окруженная туристами с фотоаппаратами. Что может быть общего у коровы и леопарда — гербового животного древних норманнов?!

Путешествуя по Нормандии, коров именно под яблонями я, правда, не видел, но в отдельности то и другое встречалось довольно часто, не говоря уже о туристах. Не удивительно: ведь Нормандия дает более четверти мясомолочной продукции Франции и такую же долю доходов с «туристского оборота».

Из нормандского молока получаются прекрасные сливки, а из сливок делают знаменитые нормандские сыры, названные по месту их рождения: «Пон-л" Эвек», «Ливаро», «Камамбер».

— Как делается камамбер? О, проще простого, мсье! — воскликнул владелец одного из парижских магазинов — большой знаток нормандской кухни и нормандец по происхождению. — Главное — не спешить сначала, а потом не терять ни секунды. Понимаете, камамбер как ребенок: его первые шаги очень неустойчивы, он все время спотыкается, ищет себя, растет и совершенствуется. Пока он повзрослеет, наберется сил, пройдет 28 дней. Далее месяц с небольшим ему потребуется на то, чтобы облагородиться. Когда же камамбер наконец готов, нельзя терять ни минуты, ибо с каждым мгновением он утрачивает свои чудесные качества. О да! Камамбер — королевский сыр и любит точность...

Кальвадос не менее известное детище Нормандии. На протяжении веков нормандцы считали этот напиток своего рода панацеей от бед, пытались лечить им все болезни и даже подливали его в бутылочку с молоком для младенцев, дабы согласно поверью сделать их более чуткими к людям, умными и предприимчивыми. Увы, вместо чуткости и предприимчивости дети чаще всего приобретали склонность к алкоголизму, так что традиция эта не получила широкого распространения и была заменена другой: при рождении ребенка заливали свежедистиллированным кальвадосом бочонок, а то и два, и выдерживали его до свадьбы.

Кальвадос дистиллируется из яблочного сидра, в который перерабатывается большая часть нормандских яблок. Раньше в каждой деревне имелся специальный каменный пресс — своеобразная «яблочная мельница» из двух тяжелых жерновов с высокими краями. Жернова вставляли друг в друга и приводили в движение ходившей по кругу лошадью. Ныне каменные прессы почти всюду заменены гидравлическими. В прежние времена сам сидр пользовался в Нормандии не меньшей популярностью, чем кальвадос, но теперь он все более уступает свои позиции привозному виноградному вину. «Ничто не вечно в этом мире. Все приходит и уходит. И только кальва бессмертна», — говорят нормандцы.

Кальвадос обычно называют яблочной водкой, но по способу изготовления его вернее было бы считать яблочным коньяком. Дистилляция лишь промежуточный этап, за которым обязательно следует период выдержки в бочках. Как и виноградный коньяк, кальвадос чем старше, тем больше ценится, и его возраст — предмет особой опеки. Когда я был во Франции, против производителя кальвадоса Андриена Камю было возбуждено судебное дело за обманное «устарение» продукции...

«Тетушка Матильда

Замка мы так и не увидели, зато попали на ферму, настоящую нормандскую ферму.

Туман исчез так же мгновенно и неожиданно, как и появился. Пока мы в сопровождении Габриэля и его подружки шли к «тетушке Матильде», Габриэль успел прочесть целую лекцию о «нормандской натуре».

— Между прочим, вам повезло, что встретили нас, — сообщил он. — Нормандцы, как правило, люди недоверчивые, не любят посторонних. Но коль скоро вы прошли здесь испытательный срок или вас представили свои, вас принимают, как близких родственников.

Нормандцы, пожалуй, более, чем другие жители Франции, сохраняют верность обычаям старины. Например, достаточно нормандцу крикнуть «Аро!», и все, кто его услышит, обязаны тотчас же прийти на помощь. Будьте уверены, обязательно придут... Другое типичное нормандское словцо — «топла». Оно означает — «по рукам». Нормандец скуп на обещания, но, дав слово, держит его исправно. Издавна оно имело для него абсолютную ценность, а большинство торговых сделок совершалось без единого письменного документа.

— До сих пор, — продолжал Габриэль, — сохраняется древний семейный уклад. Девушки в нормандской семье, как правило, получают лишь приданое, не участвуя в разделе имущества после смерти родителей. Зато в семье мужа нормандка — полноправная хозяйка. Попробуйте предложить нормандцу сделку, и он, прежде чем дать согласие, обязательно скажет: «Я должен посоветоваться с женой». Отсюда удивительная для Франции супружеская верность.

«Тетушка Матильда» оказалась моложавой, стройной, высокой женщиной. Она вдова, живет на ферме с двумя сыновьями двадцати четырех и двадцати лет; во время нашего посещения оба отсутствовали по хозяйским надобностям.

Габриэль представил нас хозяйке, предварительно детально расспросив ее о здоровье и самочувствии каких-то Нажёз, Нитуш, Англэз. Как мы потом поняли, речь шла о коровах. Их у хозяйки более ста голов, и всех она знает по именам. По просьбе Габриэля «тетушка Матильда» достала с полки ящичек — картотеку своего стада, куда были занесены клички коров, их «биографии» и родословные до четвертого колена, — а также несколько альбомов, в которых вместо фотографий родственников были снимки всех рогатых обитателей фермы. Многих из «их давно уже не было в живых, о чем можно судить по траурной кайме вокруг фотографии.

— Вот этот бычок — ровесник Мишеля, моего младшего сына. А этот бык, представляете, вошел в историю. Во время оккупации он поднял на рога немецкого солдата. Беднягу пристрелили из автоматов, а свекра моего чуть не посадили. Об этом потом написали в подпольной газете, — рассказывала хозяйка.

Вела она себя с нами запросто, точно каждый день ей приходилось принимать у себя русских из Москвы. Единственное, о чем она нас спросила, внимательно оглядев, — давно ли мы знаем Габриэля. Габриэль толкнул меня под столом ногой, и я ответил, что давно, конечно же, давным-давно...

На прощание нас угостили кальвадосом. Вернее, сначала в соответствии с современным нормандским этикетом на стол была поставлена бутылка виноградного вина. Но после того как Габриэль заговорщически подмигнул хозяйке, рядом с «импортным» вином появилась массивная деревянная бутыль с самодельной «кальвой».

— Жаль, что вы спешите, — сказала «тетушка Матильда», — а то я угостила бы вас свежей рыбой. У меня хорошие карпы.

— Ты знаешь, она их ловит прямо из гостиной, — сказал Габриэль, когда, распростившись с «тетушкой Матильдой», мы покинули ферму. — Прямо под окном у нее пруд, в котором она разводит карпов. Я несколько раз присутствовал при этой процедуре. Распахивает окно, берет леску с крючком, насаживает на него кусочек картофеля, бросает в пруд и тут же тащит обратно... Карпы у нее действительно замечательные. Идиллия, не правда ли?

Я кивнул, но, честно говоря, мне мешала статистика, почерпнутая из французских газет. Мне было известно, например, что реальное положение мелких и средних ферм во Франции, к коим принадлежала и ферма «тетушки Матильды», далеко от идиллического. С 1960 по 1977 год исчезло более 700 тысяч крестьянских хозяйств. Тем же семейным хозяйствам, которые уцелели ценой самоотверженных усилий, напряженного труда и значительных затрат на модернизацию, каждый день приходится сражаться за существование. Под давлением крупных монополий и в результате борьбы правительства за рентабельность сельского хозяйства — то есть, по сути дела, борьбы против мелких хозяйств — с 1974 года доходы крестьян постоянно уменьшаются, а их расходы возрастают. В 1972 году цена одного трактора мощностью 45 лошадиных сил равнялась цене 39 тысяч литров молока, а спустя пять лет такой трактор можно было окупить уже 50 тысячами литров.

Эти сухие цифры, уже изрядно надоевшие городским жителям, меркнут, словно в тумане, на фоне ослепительно зеленых нормандских пастбищ, опрятных фермерских домиков, яблоневых рощ на склонах холмов. Но ведь не из воздуха возникли эти цифры, ведь стояли же за ними и реальные человеческие судьбы, и живые люди. Возможно, что и у них, не выдержавших конкуренции и разорившихся, тоже когда-то были уютные коттеджи с мебелью под старину, на полках заботливо хранились архивы коровьего стада, а под окном резвились жирные карпы, но потом медленно и мучительно или разом, в один день, вдруг все исчезло, и остались лишь туман на дорогах и горькая неизвестность, поджидающая в чужих и не ждущих никого из них городах...

В одном из городков, неподалеку от Мон-Сен-Мишель, центральная площадь была завалена картофелем. Я поначалу решил, что это своего рода оптовый рынок. Но когда мы свернули с площади, мой товарищ сказал, не спуская глаз с дороги:

— Видел картошку? Это фермеры из окрестных районов выражают протест. Местный рынок захватили итальянские и греческие экспортеры, а Англия установила эмбарго на ввоз французского картофеля. В результате нормандцам приходится сбывать оптовым торговцам свою продукцию по ценам, которые даже не покрывают расходов по сбору. Это грозит разорением сотням хозяйств...

Нормандское чудо

Во время прилива это маленький скалистый островок. Когда море отступает, обнажая песчаное дно, он становится частью материка. Чудо природы и чудо гения человеческого в ста метрах от побережья Нормандии... Мон-Сен-Мишель...

Монастырь здесь был основан в 709 году, а в 1058 году под мощными его сводами самый знаменитый нормандский герцог, Гийом Незаконнорожденный, принимал своего друга Гарольда Саксонского, которого несколькими годами ранее спас от плена. Менестрель Гийома Тайфер пел им «Песнь о Роланде». Кто бы мог тогда подумать, что через восемь лет Гийом во главе грозной флотилии из 5 тысяч кораблей высадится по другую сторону Ла-Манша, разобьет в битве при Гастингсе своего недавнего друга Гарольда и на рождество коронуется в Вестминстере королем Вильгельмом, превратится из Незаконнорожденного в Завоевателя и даже в Триумфатора, затем закатит невиданный доселе праздник по всей Нормандии — с фейерверками и королевскими подношениями монастырям — и по иронии судьбы тем самым сделает первый шаг к постепенному закату герцогства Нормандия, так как впредь нормандские герцоги будут радеть главным образом о сохранении английской короны, запустив свою вотчину, которую еще через 150 лет французский король Филипп II Август отберет у последних «нормандских» Плантагенетов — Ричарда Львиное Сердце и Иоанна Безземельного...

Я слушал объяснения гида и не мог представить, как людям удалось сотворить этакое, столь великолепно дополнив и завершив созданное природой, воздвигнув на гранитном пьедестале, возвышающемся на сотню метров над уровнем моря, два изумительных по красоте монастыря? Как на крутые скалы, не имеющие ни одной плоской площадки, люди доставляли огромные гранитные глыбы, как они обтесывали их в ровные кубы и параллелепипеды, как укладывали в отвесные ряды крепостных стен, как сооружали просторные сводчатые залы с резными колоннами и воздушными пролетами окон? Что помогло древним строителям осуществить свой грандиозный замысел?

— Вдохновение, мсье. И вера в собственные силы, — серьезно пояснил мне экскурсовод.

Не смею описывать красоты Сен-Мишеля, так как это уже давно сделали другие, с которыми мне не тягаться. Виктор Гюго назвал его «сооружением величественным и чудесным, высящимся то как пирамида Хеопса над песчаной пустыней, то как остров Тенерифе — над морем». А Огюст Роден при виде его воскликнул: «Давайте помолчим, друзья! Ничто в мире не приносит нам такого счастья, как созерцание и мечта...»

Много ипостасей претерпел Мон-Сен-Мишель: был и убежищем монахов-отшельников, и береговой крепостью, за стенами которой окрестное население пряталось от феодалов и морских разбойников, был и тюрьмой — почти неизбежная участь уединенных и хорошо защищенных монастырей. Французская революция освободила заключенных и провозгласила остров «Городом свободы», но ненадолго. Полиция Наполеона тайно отправляла сюда противников империи, а в годы царствования Луи-Филиппа на Мон-Сен-Мишеле «гостили» революционеры Огюст Бланки, Арман Барбес и их товарищи; впрочем, они были первыми, кому удалось отсюда убежать.

Та же французская революция упразднила монастырь и выгнала монахов. Им было разрешено вернуться на остров только лет десять назад и лишь с тем условием, что они займут здесь небольшое помещение и не будут мешать туристам...

В прежние времена к Мон-Сен-Мишелю добирались либо на лодках, либо пешком по дну морскому. Теперь скала соединена с материком высокой дамбой, подходящей к старинным крепостным воротам — единственному входу на единственную улицу городка. По этому тесному коридору, стиснутому двухэтажными кельями, ныне превращенными в магазинчики сувениров и ресторанчики, отели с крошечными комнатами («Все с видом на море», — как заверяют их владельцы), и дальше — по каменным ступеням крутой лестницы, серпантином ведущей на вершину к аббатству, нескончаемым потоком, наступая друг другу на пятки, толкая локтями, зонтами и пачкая рядом идущих грязными подошвами усаженных «а шеи детей, движутся нынешние паломники — туристы. Ежегодно их «бывает здесь более полумиллиона.

У подножия горы в небольшом кафе за специально предназначенными для них столиками закусывают и потягивают «кальву» и «пасти» — анисовый ликер (всё — в два раза дешевле) водители автобусов и заказных машин. Они обмениваются рассказами о дорожных происшествиях и видом немного напоминают работорговцев, доставивших живой груз на рынки рабов. А наверху, на всем протяжении Главной улицы, идет охота: «крабы-отшельники», неожиданно высовывающиеся из своих нор-келий, цепляют крепкой клешней зазевавшегося в бурлящем потоке туриста и тянут его в лавку, в кафе, ресторанчики, в созданные на скорую руку музейчики, в которых, пожалуй, самый красочный экспонат — вывеска над дверью.

— Главное в нашем деле — перехватить клиента, пока он не добрался до аббатства, — беззастенчиво сообщил мне один из них. — После экскурсии он уже для нас не добыча. Нахватается впечатлений, наслушается гида, всучат ему там дюжину открыток и путеводителей. Несерьезно!.. Что вы сказали, мсье? Мы? Много зарабатываем? Это при нынешних-то налогах?! Да ну вас, ей-богу! — И возмущенно повернулся ко мне спиной.

«Настоящий викинг»

Я все-таки встретил его. Ранним утром на набережной в Авранше. Высокий, рыжеволосый и ясноглазый, с жилистой обветренной шеей, торчащей из воротника белой рубашки, уверенной походкой хозяина он двигался по набережной вдоль лодок и выставленных рядом с ними корзин с дарами моря, лишь на секунду задерживаясь перед каждым уловом и тут же выкликая цену. Он почти не смотрел на (покупателей, а рассуждал как бы сам с собой:

— О да, чудесные омары! Всего за четыреста франков!.. Четыреста двадцать? Правильно! Они стоят все пятьсот!.. Прекрасно! За четыреста пятьдесят новых франков они проданы мсье Пишену. Благодарю вас!— И шел к следующей корзине, а его помощник записывал в тетрадь цену покупки и имя покупателя, непонятным образом установленных: ведь все толпившиеся на набережной хранили молчание.

Я был настолько заинтригован зрелищем, что упросил товарища несколько отложить наш отъезд, и, дождавшись конца аукциона, подошел к его распорядителю.

— Все очень просто, мсье. Я знаю всех своих оптовиков. У каждого своя манера делать ставку: один кивает головой, другой почесывает за ухом, третий подмигивает. Мы понимаем друг друга без слов — к чему зря терять время! Меня ждет следующий аукцион, а им надо скорее погрузить рыбу на грузовики и доставить по назначению: в Кан, в Руан, в Париж. Мы небогаты, поэтому надо крутиться вовсю! — объяснил рыжеволосый и, едва кончив говорить, сел на мотоцикл, завел его с пол-оборота и укатил вдоль набережной. Я так и не успел полюбопытствовать насчет его скандинавских предков. Но точно — викинг, самый настоящий!

Мы сели в машину и вслед за колонной грузовиков со свежей рыбой поехали в Париж, куда теперь, судя по указателям, вели все дороги...

Юрий Симонов

Пять дней из экспедиции к Берингу

...В 1741 году из Авачинской бухты вышли на восток два пакет-бота — «Святой Петр» и «Святой Павел» под командованием Витуса Беринга и Алексея Чирикова. Они прошли от берегов Камчатки до побережья Северной Америки, сделали немало территориальных и океанографических открытии. Это плавание было частью Великой Северной экспедиции, охватившей территорию от Архангельска на западе до берегов Северной Америки на востоке и продолжавшейся в общей сложности десять лет — с 1733 по 1743 год. Оно вошло в историю под названием Второй Камчатской экспедиции. Почти два с половиной века спустя, в 1979 году, вышла в плавание экспедиция, которая задумала повторить часть маршрута Второй Камчатской экспедиции — от Петропавловска-Камчатского до острова Беринга — с тем, чтобы произвести раскопки на острове, ставшем последним пристанищем командора Витуса Беринга и многих его сподвижников. Эта экспедиция была организована Приморским филиалом Географического общества СССР, Дальневосточным высшим инженерным морским училищем имени адмирала Г. И. Невельского (ДВВИМУ) при непосредственном участии Института истории, этнографии и археологии народов Дальнего Востока Дальневосточного научного центра Академии наук СССР.

8 июня. «Чукотка» уходит в плавание

С утра туман сплошным пологом запеленал Амурский залив. Он был столь плотным, что с причала яхт-клуба морского училища трудно было разглядеть даже мыс Бурный, находящийся всего в нескольких кабельтовых. Но солнечные лучи все-таки пробивались сквозь молочное марево.

— Ничего страшного, — успокоил экипаж капитан Леонид Константинович Лысенко. — Скоро рассосется... Путь до Петропавловска-Камчатского не особенно беспокоил капитана, имеющего за плечами многолетний опыт дальних походов под парусом. Вот уже несколько лет Леонид Константинович Лысенко, кандидат технических наук, доцент ДВВИМУ — участник и руководитель плаваний по маршрутам командора Витуса Беринга. В 1976 году тридцатитрехлетний яхтенный капитан командовал экспедицией в составе яхт «Россия» и «Родина», которые прошли из Владивостока до Охотска, а затем через Охотское море и Тихий океан в Петропавловск-Камчатский по маршруту Витуса Беринга, проложенному в 1725 году на «Св. Гаврииле». В 1977 году обе яхты продолжили плавание по маршруту «Св. Гавриила» — маршрут был смоделирован по шканечным или вахтенным журналам бота, опять-таки военным историком, кандидатом исторических наук, действительным членом Географического общества СССР Аркадием Александровичем Сопоцко. Яхты прошли от берегов восточной Камчатки через Берингов пролив в Северный Ледовитый океан, завершив плавание по маршруту Первой Камчатской экспедиции, осуществленной по приказу Петра 1. Исследователи подтвердили приоритет 48 географических открытий русских мореходов вместо десяти, указывавшихся в научных публикациях.

И вот новый рейс, рейс 1979 года. Малое водоизмещение, использование парусов в качестве движителей, условия плавания, скорость и способы наблюдения очень близки к тем, в которых находилась экспедиция Витуса Беринга.

— Леонид Константинович на яхте? — донеслось с берега.

— Здесь, — ответил Валерий Сигитов и, заглянув в кубрик, сообщил: — Сопоцко на берегу. Схожу за ним.

Валерий — участник всех походов по маршрутам Витуса Беринга, курсант пятого курса судоводительского факультета ДВВИМУ, старпом на яхте «Чукотка».

Лысенко и Сопоцко накануне расстались за полночь. Они согласовывали предстоящее плавание, выверяли курсы, время и точки поворотов.

Лысенко больше слушал. Знал, его работа впереди. С Аркадием Александровичем их связывала давняя дружба, и, кроме того, он испытывал огромное уважение к этому человеку, отдающему в течение стольких лет все свое свободное время моделированию маршрутов, по которым совершали плавания русские первопроходцы.

Сопоцко давно заинтересовался вахтенными журналами. «Что видим — то пишем, чего не видим — того не пишем» — эти слова штурмана русского флота Будрина он принимал целиком, понимая, что только в вахтенных журналах, заполняющихся испокон века и по сегодняшний день в момент событий, можно найти точный и правильный ответ — что же происходило во время рейсов.

Каждый свой отпуск Сопоцко проводил в архивах Москвы и Ленинграда, а в 1970 году наткнулся на одну из копий вахтенного журнала Витуса Беринга. Затем нашел еще четыре. И тогда мелькнула мысль: а нельзя ли восполнить тот пробел, который виделся опытному глазу моряка... Ведь большинство исследователей изучали лишь то, что было написано обыкновенным языком. Проявлялись цифры, штурманские знаки, и интерес к ним пропадал: не хватало профессиональных знаний.

Прежде чем вручить яхтсменам подборки карт, на которых были смоделированы маршруты Первой и Второй Камчатских экспедиций, пришлось вновь взять в руки учебники по штурманскому делу. Но не те, что осваивал в морском училище, а курс морской навигации XIX и XVIII веков. И лишь потом начал разбираться в сокращениях, знаках и символах, которыми пестрели вахтенные журналы штурманов Витуса Беринга — А. Чирикова и П. Чаплина, С. Вакселя и С. Хитрово, X. Юшина, А. Эйзельберга и самого командора.

Как любит шутить Аркадий Александрович Сопоцко, полтора года ушло на «обучение вспять»...

Перед отходом Лысенко и Сопоцко сидели с двух сторон подвесного стола, на котором лежал раскрытый альбом карт предстоящего похода, сделанных Аркадием Александровичем. А с переборки смотрел на них капитан-командор Витус Ионссен Беринг, портрет которого инкрустировал по дереву художник из Восточного порта Федор Конюхов в дар предстоящей экспедиции.

— Леонид Константинович, одиннадцать часов. Пора, — заглянул в кубрик Сигитов. — Провожающие собрались...

— Спасибо, Валера. Сейчас придем.

Прощание с берегом коротко. Рукопожатия, напутственные слова, пожелания.

— Ну, ребята, поехали! — улыбаясь, сказал Лысенко,

Некоторое время «Чукотку» сопровождали весельные ялы, но потом яхта, легко оторвавшись от своего почетного эскорта, скрылась за мысом Купера.

5 августа. Остров начинается с Манати

Переход через Японское, Охотское Моря и Тихий океан вдоль Курильских островов и восточного берега Камчатки был не из легких. Ходовые вахты несли шесть часов через шесть, в холод и качку, туман и дождь... Сменяясь с вахт, ребята стаскивали с себя только альпаки и оранжевые штормовые куртки, а из меховых брюк, болотных сапог с меховыми чулками лишь выскальзывали, стремясь сохранить внутри накопленное тепло...

Позади остались короткая стоянка в Петропавловске-Камчатском, двадцать шесть дней пути по штормовым водам. 4 августа «Чукотка» встала на рейд Никольского — единственного поселения на острове Беринга.

Утром 5 августа вахту приняли Николай Остапенко, Булат Есенгелдинов и Федор Конюхов.

Николай — третьекурсник, судоводитель. Когда-то хотел стать геологом, ходил с геологическими партиями. После службы на Камчатке поступил в ДВВИМУ и начал заниматься парусом.

Булат Есенгелдинов — судоводитель-пятикурсник. Родом из Казахстана. Сняв военно-морскую форму, он служил на Камчатке — подался в рыбаки. Работал на плавбазе «Советская Камчатка», а затем поступил в ДВВИМУ.

Федор Конюхов, автор портрета Беринга, родился на Азовском море в семье потомственных рыбаков. Мечтал о дальних рейсах и после десятого класса уехал в Ленинград. Перед этим он один на небольшой весельной лодке переплыл дважды Азовское море. Ходил на спасателях, был в Испании, Ирландии, на Канарских островах... А потом поступил в Бобруйское художественное училище. После окончания уехал в Находку и, проработав некоторое время при главном архитекторе города, снова ушел в плавание мотористом. Много писал, оставляя на ночь мольберт прямо на палубе, лишь укрыв его брезентом. Накануне похода Конюхов работал художником в Восточном порту. Здесь он и получил радиограмму от Лысенко: «Идем на Командоры. Зайду за вами, готовьтесь...»

Рано утром пятого августа они увидели мыс Манати. Тот самый мыс, который 5 ноября 1741 года заметили русские мореходы, измученные цингой, с пакет-бота «Св. Петр»...

Рассвет только начинался. Солнце еще скрывалось за полосой тумана на горизонте, но небо все более и более насыщалось кроваво-багровыми красками. И вдруг все вспыхнуло, заполыхало. И паруса, и сама яхта, и прибрежные скалы. Ядовитыми пурпурно-зелеными разводьями покрылась поверхность океана...

Ветер стих, но океан продолжал обрушивать на остров многотонные многометровые покатые валы. И по этим водяным холмам неслась «Чукотка» с алыми парусами. Трое вахтенных пришли в себя от изумления, лишь когда, поднявшись над стеной тумана, солнце возвратило всему естественные краски.

— Ребята, смотрите. — Николай Остапенко показывал прямо по курсу.

На воде покачивался в такт зыби темный предмет. Подошли ближе. На притихшей поверхности океана спал калан, сложив на груди крест-накрест лапки.

— Жалко зверька, — задумчиво произнес Федор Конюхов. — Похоже, мертвый.

Когда «Чукотка» проходила метрах в полутора от неподвижного животного, Николай, взяв отпорник, легонько пощекотал лакированную пятку калана. Широко распахнув глаза, наполненные страхом, тот попытался отмахнуться лапами и уйти в глубину. Но не успел, вероятно, в страхе набрать воздух и тут же вылетел пулей из воды, чтобы вновь упасть на ее поверхность и уйти под корпус яхты.

В вахтенном журнале появилась нестандартная запись: «Встретили спящего калана, пощекотали ему пятки».

Последняя смена курса — и взгляду открылась бухта Командора. Сюда пришел в поисках удобной стоянки пакет-бот «Св. Петр». Вот что пишет об этом лейтенант Свен Ваксель в своих воспоминаниях «Вторая Камчатская экспедиция Витуса Беринга»:

«На следующее утро, то есть 5 ноября (по старому стилю. — Б. М.), мы обнаружили, что все главные снасти по правому борту лопнули, а под рукой не было людей, которые могли бы при помощи инструментов их починить. Увидя, что мы находимся в таком угрожаемом и беспомощном состоянии, я доложил об этом капитан-командору Берингу, который уже в течение многих недель не покидал постели. Он приказал собрать в его каюту всех старших и младших офицеров, а также всю команду, чтобы держать совет: как поступить лучше всего, чтобы добиться спасения. Все согласились на том, чтобы высадиться здесь и попытаться спасти нашу жизнь и, если удастся, то сохранить также в целости судно...»

Дважды на пакет-боте лопались канаты и обрывались якоря. И лишь когда корабль был переброшен волнами через каменную гряду в прибрежную зону, удалось стать на последний, третий якорь.

«Место, где нам удалось проскочить, — пишет Ваксель, — настолько узко, что, пройди мы на двадцать сажен севернее или южнее, мы неизбежно сели бы на каменный риф, и ни одному из нас не удалось бы спасти свою жизнь».

Каждый из экипажа «Чукотки» знал эти строки. И теперь будущие штурманы молча смотрели на суровый берег, тот самый берег, увидев который участники экспедиции Витуса Беринга «имели надежду, что та видимая земля была Камчацкая, несколько севернее Шипунского мыса». Ребята увидели освещенную солнцем зеленую долину, разрезанную речкой, буруны на оголившихся в отлив рифах и белопенный прибой. А позади шумел Тихий океан, еще не успокоившийся после шторма...

— Леонид Константинович, смотрите, — прервал тишину Булат. — Там вроде человек бегает.

Даже невооруженным глазом можно было разглядеть неподалеку от темного креста Берингу, выделяющегося на зеленом фоне холмов, фигуру, машущую руками.

— Все в порядке, — Леонид Константинович внимательно рассматривал бегущего в бинокль. — Это наш археолог. Готовьтесь к переправе.

На острове поджидал экспедицию Геннадий Леонидович Силантьев, младший научный сотрудник Института истории, этнографии и археологии народов Дальнего Востока ДВНЦ Академии наук СССР.

Родом из Казахстана, он остался на Дальнем Востоке после службы в армии. Работал в Дальневосточном пароходстве на ледоколе «Москва», ходил в Японию, а потом поступил в Дальневосточный государственный университет и с первого курса принимал участие в археологических экспедициях.

До острова Силантьев добирался на теплоходе «Николаевск». Так решили в Петропавловске, где он впервые встретился с экипажем «Чукотки». Брать на яхту еще одного человека и двести килограммов груза, включая две бронзовые памятные доски — в честь экспедиции 1741—1742 годов и пребывания в бухте Командора в 1923 году Владимира Клавдиевича Арсеньева — было опасно.

На другой день после прибытия в поселок Никольское археолога забросили на вездеходе в бухту Командора.

Была обычная для Командорских островов погода: сырость, секущие заряды дождя-муса и ветер. Силантьев поставил палатку, перенес в нее все оборудование и снаряжение. Но всю ночь беспокоился, как бы свирепствовавший ветер не сорвал палатку.

Утро следующего дня выдалось солнечным. Над островом бездонной синью опрокинулось небо. Вокруг была густая и высокая трава, еще мокрая от ночного дождя. На фоне голубого неба крест командору, освещенный солнцем, казался сделанным из расплавленного серебра и слепил глаза.

Не умываясь, Силантьев кинулся к землянкам. И, несмотря на то, что они сплошь заросли травой и низкорослой стелющейся рябиной, нашел их очень быстро: первая, вторая, третья... Все, что было прочитано до сих пор в воспоминаниях и исследованиях, услышано от людей, посещавших зимовку, приобретало зримые очертания. Вот она речка, вот крест, вот землянки...

И тут он заметил «Чукотку». Силантьев видел, как на яхте снаряжали надувной плот, как садились в него будущие археологи...

А утром на берег съехали остальные курсанты. На «Чукотке» оставался лишь Лысенко. Капитан.

8 августа. Находка следует за находкой

Лагерь устроили метрах в 350 от землянок, на другом берегу реки Командорки, стараясь как можно осторожнее ходить по месту зимовки экипажа пакет-бота.

Геннадий Леонидович показал курсантам след вездехода, прошедшего несколько лет назад к самому кресту. Там, где он развернулся, до сих пор не растет трава. И по нескольку раз в день ребята совершали переправы вброд через Командорку, переносили на плечах тех, у кого не было высоких болотных сапог.

Работать начали в день высадки. Сам Силантьев, семеро курсантов и Фаина Ивановна Тимохина — директор алеутского музея в Никольском. Ее, как и жителей острова, интересовало все, что касалось пребывания на острове экипажа «Св. Петра».

«В бытность нашу на острову, — как вспоминал лейтенант Свен Ваксель, — жили весьма пребедно, понеже жилища наши были в ямах, вырытых из песку и покрытых парусами».

Соорудив небольшой навес для кухни, стол и лавки, установив палатки, начали расчистку предстоящего места работ.

Землянки были расположены в западинах, и дорога, оставленная гусеницами вездеходов прямо вдоль жилищ, создавала эффект улицы. С юга на север, прямо по направлению западин, разметили полигон длиною 40 и шириной 15 метров, срезали траву, выставили колышки, натянули нивелировочные шнуры. А затем начали снимать дерн и по квадратам выбирать грунт.

На другой день в первом же жилище археологи нашли кусочек меди и осколок стекла...

В августе 1742 года, построив из остатков пакет-бота гукор «Св. Петр», участники экспедиции не смогли погрузить на него все снятое с судна снаряжение. Но в вахтенном журнале гукора найдена опись имущества, оставленного на острове, — 2071 предмет (474 наименования), скрепленная росписями всех оставшихся в живых. Сегодня каждая из вещей, найденная через два с половиной века, могла рассказать нечто новое о русских мореходах, проживших на острове девять месяцев.

Силантьев ликовал. Находка следовала за находкой. Опасение, что все выбрано раньше: экспедициями 1944 и 1966 годов, русскими и иностранными зверопромышленниками, просто туристами, до недавнего времени проникавшими в бухту, не давало ему покоя. И поэтому он радовался каждой находке — куску делательного железа или меди, железным гвоздям, осколкам штофов.

Ребята трудились на совесть. Пятьдесят минут раскопок, десять — перекур. И опять раскопки.

Те, кто бывал в бухте раньше, выбирали грунт посредине жилищ, и находки начинали попадаться, едва ребята подходили вплотную к плечикам — боковым верхушкам стен. Каждую из них Геннадий Леонидович заносил в большую коленкоровую тетрадь, регистрировал, наиболее интересные фотографировал и, аккуратно заворачивая в вату, укладывал в сумку.

Первой находкой в третьем жилище — а оно оказалось самым щедрым — был циркуль. Он лежал на плечике, на сухом месте и оказался совершенно целым. Трехрожковый штурманский циркуль. Затем бронзовый наперсток.

Археолог аккуратно счищал лопатой осыпь, когда прямо под ноги ему выкатился какой-то круглый, густо обросший землей предмет. Исподтишка наблюдавшие за работой ребята, уже привыкшие, что Силантьеву «дико везет», моментально сгрудились вокруг него.

Находка была почти правильной шаровидной формы, исключая небольшую дужку, выглядывавшую из земли, и довольно тяжелой.

— Никак золото, — высказал кто-то предположение.

— Скорее компас, — неуверенно проговорил Силантьев и чуть тронул дужку. — Похоже на крепление...

Наспех пообедав, археолог сразу же ушел в свою палатку. Достал бутылку водки — спирт получить не успел — и принялся за находку. Землю счистил деревянной палочкой. Вначале четко обозначилась ручка, потом замковая часть в виде коня, запряженного в сани с дугой. Археолог опустил предмет в стакан с водкой, а когда грязь несколько отмокла — зашевелилась под легким давлением пальцев ручка, затем конь. Силантьев осторожно просунул лезвие скальпеля под крышку, и она легко открылась, будто была закрыта только вчера.

Археолог и художник Федор, зашедший в палатку, онемели от удивления. Перед ними была удивительная по тонкости и необычности поделка, сплошь покрытая замысловатым орнаментом. А на отошедшей крышке и концентрических кругах под ней сверкали капли чистой росы на окисленной зелени бронзы.

Геннадий осторожно разъединил вставленные друг в друга бронзовые стаканчики кратного размера и лишь затем вынес все это богатство из палатки. И выставил на выщелоченную солями и ветрами Тихого океана поверхность деревянного стола для всеобщего обозрения.

Это был скорее всего медицинский набор мерок лекаря, а если принять во внимание, что Вторая Камчатская экспедиция отправилась в путь из Петербурга в 1733 году, то это могла быть одна из поделок, сделанных на одном из первых токарных станков, появившихся на Руси при Петре I.

То был день находок. У третьего жилища обнаружили дворик с кузнечным горном. Вокруг него и на плечиках было множество кусков делательного железа, гвоздей, осколков битой посуды. А к вечеру к этим находкам добавилась «сумка мастера». Обнаружили ее на низком плечике жилища Булат и Фаина Ивановна. В ней были конопатка, свайка, несколько деревянных пуговиц, с прикрепленными к ним мастикой металлическими покрытиями с орнаментами, обрезки кожи и деревянные гвозди.

А потом были найдены остатки деревянной бочки, снаружи и изнутри обшитой кожей, а в ней, если можно так говорить, серебряные монетки, выпускавшиеся при Петре I, штурманский инструмент, краски и другие предметы.

20 августа. Раскопки четвертой землянки: они жили с надеждой на возвращение

Лишь перед отъездом над бухтой Командора зазвучали гитарные переборы. Обычно же, закончив работу на полигоне, ребята, немного отдохнув, вновь возвращались к жилищам и продолжали раскопки до темноты или отправлялись на поиски могилы Витуса Беринга и других моряков «Св. Петра», «воевали» с песцами, потомками тех животных, что воровали вещи и продукты у членов экипажа пакет-бота, а теперь у курсантов, или шли ловить рыбу. А затем при свете стеариновых свечей до глубокой ночи вчитывались в воспоминания Свена Вакселя и Георга Стеллера...

У Свена Вакселя есть такие строчки: «Больные продолжали умирать один за другим. Столь велико было общее бедствие, что покойники оставались в течение довольно долгого времени лежать среди живых. Мой товарищ, в то время лейтенант, впоследствии контр-адмирал Софрон Хитрово находился со мной в одной землянке, а между нами был корабельный комиссар Иван Лагунов, который довольно долгое время лежал уже мертвый, пока наконец нам не удалось добиться, чтобы его убрали и похоронили. Капитан-командор Беринг скончался 8 декабря. Тело его привязали к доске и закопали в землю; все остальные наши покойники похоронены были без досок».

В вахтенном журнале пакет-бота есть упоминание, что могила Беринга находится на возвышении, с которого отлично просматриваются мысы Северо-Восточный, или Вакселя, и Толстый, остров Медный. Стеллер в своих записках указывал, что похоронили Беринга по протестантскому обычаю поблизости от жилища. Русско-Американская компания, руководствуясь этим указанием, установила на предполагаемом месте вначале деревянный, а затем и железный крест, который время от времени заменялся новым и, по предположениям некоторых исследователей, оказался уже перенесенным метров на тридцать в глубь острова. Настоящее же место захоронения Витуса Беринга, как и его сподвижников, к сожалению, остается неизвестным.

Геннадий Леонидович и Булат настойчиво искали могилу командора. С трудом взбираясь по крутым, почти отвесным склонам прибрежных сопок, заросших низкорослым стлаником и травой, откуда были видны сразу оба мыса и остров Медный, приходили они к мысли , что не могли измученные цингою люди устраивать кладбища на вершинах сопок.

Молодые мореходы как бы оказывались лицом к лицу с теми, кто более двух веков назад жил на этом берегу, и все более убеждались, что пребывание здесь экипажа «Св. Петра» не было заполнено ожиданием смерти. То, что Стеллер назвал «могилками», при тщательных раскопках и расчистке превращалось во вполне приспособленные жилища. Аккуратно выбранные в западинах углубления с ровными стенками высотой до двух и более метров, основательно прокоптившимися от очагов, подтверждали стремление людей выжить и возвратиться на большую землю.

Раскопки четвертого жилища открыли большое подсобное помещение, которое, вероятно, использовалось как кладовка для припасов.

В жилище было два очага. Один служил, возможно, для приготовления пищи, второй для выпечки хлеба. Сделан он был из камней, уложенных на прокопченные деревянные брусья. Меньший очаг, для приготовления пищи, имел в основании прослойку из грунта, шкуры какого-то зверя, засыпанной сверх опять-таки супесью — смесью песка и глины, подобно тому, как на Руси укладывали днище очага берестой и, чтобы оно не отсыревало, засыпали вновь землей. Само жилище было сооружено не наспех, а с умом и смекалкой. По краям ровных и правильно обработанных стен были врыты деревянные столбы, на которых, по-видимому, крепилась крыша.

Снимая сантиметр за сантиметром грунт, нанесенный за долгое время в некогда существовавшие жилища, участники экспедиции знакомились с бытом экипажа пакет-бота «Св. Петр». По словам Векселя, во время пребывания на острове нельзя было распознать, «кто господин или слуга, понеже уже не было разни (разницы) ни между кем ни в чем, ни у слуги с господином, ни у подчиненного с командиром, ни в подчинении, ни в работе, ни в пище, ни в одежде».

Сколько было разговоров, когда нашли остатки пистолета (в описи значилось три) и картечи со следами зубов — как и сегодняшние охотники, моряки Беринга так подгоняли пули к своим ружьям. Ребята надеялись, что удастся обнаружить и оставленные на острове пушки, которые видели в последний раз в 1946 году, но поиски их даже в прибрежной полосе в один из самых больших отливов ничего не дали.

Каждая новая из более чем двухсот находок, сделанных курсантами: коуши с остатками растительного троса и инструменты, незаконченный самодельный топор кузнечной работы, корабельные блоки и части корабельной оснастки, остатки портупейной пряжки и одежды — все служило поводом для раздумий и споров. Кто мог жить в той или иной землянке, кому могла принадлежать та или иная вещь?

Медицинская мерка с пятью кратными стаканчиками внутри, вероятнее всего, принадлежала Стеллеру, а вот протрактор — трех ножны и штурманский инструмент, подобный циркулю, — мог быть судовым имуществом, а мог принадлежать и 70-летнему штурману Андрису-Эйзельбергу, умершему, как и Витус Беринг, на острове, или, скажем, гардемарину, а потом мичману Петру Чаплину.

Кто, например, курил трубку, металлический орнаментированный мундштук от которой нашел возле очага в третьем жилище Валера Сигитов? Он с убежденностью заявил, что мундштук был от трубки самого капитан-командора...

Кому принадлежала калановая шуба, обрезки которой вместе с пуговицами и нательным христианским крестом были найдены в четвертом жилище? И не было ли это жилище местом проживания мастера Софрона Хитрово, Свена Векселя и его двенадцатилетнего сына Лоренца Векселя, в те дни волонтера, а затем лейтенанта русского флота?

Откуда на острове среди гвоздей и обрезков кожи оказалось множество осколков расписного фарфора? Не были ли это изделия, созданные на первом петровском фарфоровом заводе в России?

Не из этнографической ли коллекции Стеллера, собранной им во время путешествия по побережью Северной Америки, — каменные скребки, скобельки и другие орудия труда, образцы камней, сланцевый алеутский светильник-жировик и точило со следами обработки медным инструментом? Ведь, по свидетельству участников экспедиции, на острове «сникакова жилья нет, но и знаков к тому, чтоб бывали на нем когда люди, не находилось». А может, они принадлежали штурману Харламу Юшину?

Действительно ли видели курсанты на дне среди рифов лапу адмиралтейского якоря, которым был вооружен пакет-бот и который был утерян в бухте, или это им только показалось?

Вопросы следовали за вопросами...

25 августа. Это только начало...

Ветер шел с моря, и белая пена с пушечным гулом разбивалась над рифами.

Фаина Ивановна вдруг прекратила работу и, внимательно вслушавшись, произнесла:

— Вездеход вроде...

— Да нет, это накат, — отмахнулся Геннадий Леонидович, но тотчас уловил в шуме прибоя какие-то новые нотки.

И тут из-за мыса Пароходского выскочил вездеход. Он, урча от натуги, проскочил по дну Командорки, по берегу и замер у остатков юрташки — домика, в котором в 1923 году останавливался Владимир Клавдиевич Арсеньев.

Из мешка, предназначавшегося экспедиции, ребят? извлекли целых три буханки хлеба, которого не ели уже несколько дней, сгущенный кофе, огурцы, конфеты, блок сигарет.

— Ура!.. — разнеслось над бухтой. Они знали, что передать все это мог только их капитан Лысенко. Он вынужден был из-за непогоды — к острову подходил тайфун «Джуди» — увести «Чукотку» от острова, где «совершенно укрытых якорных мест нет», как указывается в лоции. Лысенко, уходя от циклона, совершил 500-мильный океанский переход в одиночку по Тихому океану от острова Беринга до Усть-Камчатска и обратно. Такое в нашей стране случилось впервые.

Археологи недоуменно рассматривали бухту троса и костюм акванавта, так и не поняв, для чего передал их капитан, а затем быстро разобрали палатки и погрузились на вездеход. Натужно урча, машина спустилась на прибрежную полосу, пробежала опять по дну Командорки к крутому берегу и, уткнувшись в него, замерла.

Ребята сошли на землю и застыли в строю, обнажив головы, у двух мемориальных плит, установленных накануне участниками экспедиции. Здесь, по их твердому убеждению, должен быть сооружен задуманный уже Федором Конюховым памятник с именами капитан-командора Витуса Ионссена Беринга, матросов второй статьи Никиты Шумагина и Селиверста Тараканова, морских гренадеров Андрея и Ивана Третьяковых, трубача Михаила Торопцева и подшкипера Никиты Хатяинцева, адмиралтейского плотника Ивана Петрова и боцмана Нилса Янсена, камчатского служивого Никиты Харитонова и барабанщика Осипа Ченцова — тридцати одного из семидесяти семи участников величайшей по тем временам Второй Камчатской экспедиции. И тех, кто был захоронен в водах Тихого океана, и тех, чей прах приняла эта суровая островная земля.

Они прощались с великим русским мореплавателем и его товарищами, твердо веря в то, что еще вернутся сюда и продолжат раскопки.

Поворот за мыс Пароходский — и вездеход помчался по лайде, по наваленным морским прибоем холмам водрослей почти в метр высотой, распугивая каланов в прибрежной полосе и облезлых песцов, столбиками застывавших позади. Вездеход спешил в Никольское. И не знали ребята, что в кармане водителя лежит забытая записка капитана Лысенко, в которой он подробно расписал, что пятьдесят метров троса и костюм акванавта посланы, чтобы допытаться все-таки найти вроде бы обнаруженный якорь, и что в самом костюме лежит бутылка шампанского...

Утром следующего дня опять передали штормовое предупреждение. Ветер с моря все усиливался и грозил вынести «Чукотку» на скалы. По тросу, соединявшему яхту с берегом, переправили, как переправляют на паромах, вначале снаряжение, затем людей.

Общими усилиями выбрали якорь, оглашая бухту надрывным «Раз-и!.. Раз-иии!». Подняли паруса, и яхта, сильно накренившись, стремительно понеслась в сторону Ария Камня, в открытое море. На корме ее еще какое-то время был виден рулевой и двое ребят с горящими фальшфейерами. Затем исчез и парус.

Борис Метелев, наш спец. корр.

Зеленая коса Приморска

Карта под номером XII атласа «Железные дороги России», которым постоянно пользовался в своей работе В. И. Ленин. Губернии Таврическая, Екатеринославская, Херсонская. Крестик на чистом желтом поле листа и только одно слово, написанное Лениным: «Ногайск». Лето 1920 года. В начале июня накаленная зноем тишина была разбита канонадой: дивизии барона Врангеля вырвались из Крыма через Перекоп и Чонгар на просторы Северной Таврии и отодвинули фронт на север и восток от крымских перешейков. В сентябре Реввоенсовет республики создал отдельный противоврангелевокий Южный фронт под командованием М. В. Фрунзе. Ход военных действий в приазовской Таврии летом и осенью 1920 года сложился так, что городок Ногайск трижды был узловым ориентирам: конечный рубеж первого, июньского, наступления врангелевцев; исходный рубеж второго, сентябрьского, наступления врангелевцев; исходный рубеж решающего октябрьско-ноябрьского наступления Красной Армии на белогвардейцев в Крыму. ...События того лета стали уже достоянием истории. И человеку, приехавшему сегодня в приазовские степи, в бывший городок Ногайск — нынешний Приморск, — только воображение и знание истории гражданской войны может помочь восстановить картины прошлого. Ныне Приморск — курортный городок, перед которым современная жизнь ставит сегодняшние мирные проблемы. Одна из важнейших — охрана окружающей среды. И в ее решении приходят на помощь ленинские декреты и ленинские мысли о рациональном природопользовании.

В Приморск я добирался на попутной машине. Стояла поздняя осень. Поля были убраны. Лишь кое-где работали «Кировцы» — мощные колесные тракторы, заканчивая вспашку полей под зябь. Над ними, как над рыболовецкими сейнерами, хлопотливо кружили черноголовые чайки. С придорожных тополей облетали шуршащие листья. Небо было серым, и, пожалуй, пейзаж являл бы собой унылую картину, не обрамляй черноту вспаханных полей выстроившиеся в ряд деревья.

Словно прочитав мои мысли, водитель сказал, что в былые времена деревьев здесь не было. Все занимала степь, и, наверно, она была по-своему красива. Но в XVIII веке ногайцы откочевали в Турцию и здесь поселились русские, болгары, молдаване, украинцы. Степь распахали, стали сеять пшеницу, однако до середины нашего столетия в ней еще оставались нетронутыми большие участки, где выпасали скот и заготавливали на зиму сено.

Теперь настоящую степь увидишь разве что в заповедниках. Где-нибудь в «Хомутовской степи» или заповеднике «Стрельцовская степь». А в остальных местах все распахано — нужен был хлеб. Однако в первые же годы после распашки столкнулись с такими явлениями, что впору было сожалеть о содеянном.

Замучили суховеи. Жаркие весенние ветры — обычные для этих мест — превратились в страшную беду. Они поднимали тучи черной пыли, заносили дома, грозили начисто уничтожить плодородный слой чернозема. Тогда-то в срочном порядке начали высаживать на полях лесозащитные полосы. «К счастью, — докончил водитель, — в этом деле преуспели. Всю степь сумели засадить лесами...» Тонкоствольные деревца, посаженные через определенные промежутки в ряд, помогли укротить черный смерч над полями, защитить главное богатство этих мест — плодороднейшую землю.

Случилось так, что первым человеком, с которым мне довелось познакомиться в Приморске, оказался Николай Дмитриевич Кревсун, директор лесомелиоративной станции, которая с шестидесятых годов ведет планомерную посадку лесозащитных полос. Я был рад этому знакомству: ведь именно природоохранные вопросы, за решение которых в Приазовье взялись сегодня достаточно энергично, привели меня сюда. В частности, я знал, что Совет Министров Украинской ССР включил Обиточную косу, которая расположена неподалеку от Приморска, в перечень мест, где к 1980 году решено было создать заповедник.

Эта коса, почти на пятьдесят километров вдающаяся в Азовское море, славится обилием птичьих гнездовий, на ней отдыхают многие виды пернатых и во время перелетов. Живут на косе олени и кабаны, еноты и лисы; произрастает немало интереснейших растений... Мне же хотелось попасть на этот клочок земли, окруженный морем, еще и потому, что была у меня мечта посмотреть на большую белую цаплю, с незапамятных времен населявшую камышовые заросли кос и устьев рек в Приазовье.

Птица эта едва не исчезла. Виною тому стали красивые перья — эгретки, которые весною вырастали у нее на спине. Перья эти в прошлом веке пользовались большим спросом у европейских модниц, и, если бы не меры охраны, принятые нашим правительством после революции, больших белых цапель не осталось бы и в помине. В настоящее время, как уверяют ученые, численность этой редкой птицы возросла, но, сколько мы ни ездили с главой бердянских рыбинспекторов Владимиром Мартьяновичем Тимченко, по берегам Бердянской косы, Молочного лимана и косы Федотовой, встретить ее так и не удалось. Возможно, не там ездили — Тимченко не скрывал, что он больше специалист по рыбе, чем по птицам. Возможно, не подходящим для этого было время, но в конце концов мы пришли с ним к выводу, что искать цаплю надо только на косе Обиточной.

На косе вот уже десять лет, как создан охотничий заказник, и, чтобы получить разрешение на посещение этих мест, следовало обратиться к директору лесомелиоративной станции.

Кревсун показался мне человеком мягким, не строгим, но в деле принципиальным. Выслушал Кревсун меня со вниманием. Обещал съездить со мной на косу, но попросил подождать его до обеда, пока не закончит более насущные дела, связанные с доставкой саженцев для посадки из Бердянского лесопитомника. Николай Дмитриевич заехал за мной ровно в час, как и обещал. Выл он в синем мундире лесничего, форменной фуражке с листочками дуба на тулии — на косу он отправлялся и по делам.

На мой вопрос, отчего морская территория, мало имеющая отношения к повышению урожаев пшеницы в этих краях, попала под опеку лесомелиораторов, Кревсун, пожав плечами, ответил, что лесомелиораторам, как, к примеру, и врачам, не к чему выяснять, к какой категории относится земля, если ее надо спасать.

Признаться, этот ответ несколько озадачил меня: разве такой райский уголок, каким мне представлялась Обиточная коса, мог когда-либо нуждаться в спасении?! Но Николай Дмитриевич снял фуражку, потер рукою лоб и категорично отрезал: «Да!»

Миновав город, мы вновь оказались среди полей. Приморск находится в нескольких километрах от моря. В то время, когда закладывался город, никому и в голову не могло прийти, что когда-либо он сможет превратиться в курортный центр. Побережье Азовского моря казалось мало привлекательным для отдыхающих. Лишь в последнее десятилетие нашего века люди обратили внимание, что вода в Азовских лиманах теплее, грязи целебнее, а открытые всем ветрам песчаные пляжи ничуть не хуже черноморских. С тех пор и начался тут курортный бум. Приморск вынужден был повернуться лицом к морю: прямое как стрела шоссе теперь соединяет его с пляжами.

Машина легко взлетела на курган, и перед нами открылась панорама пустынного моря. На пляжах не было видно ни души. Сиротливо маячили грибки, защищавшие в зной от солнца. С ритмичностью телеграфных столбов по всему побережью поднимались здания турбаз и санаториев.

— Лет десять-двенадцать назад, — сказал Кревсун, — всего этого здесь не было. Берег был чист. И наверно, некоторым хозяйственникам плохо спалось от мысли, что зря пропадает вся эта «никудышная» земля...

На Обиточной косе до недавних пор находился поселок рыбаков. Но, когда уловы уменьшились — это связано с зарегулированием рек, уменьшением их стока и осолонением Азовского моря за счет более соленой воды Черного, — покинули косу и рыбаки. И вот тогда, чтобы земля косы напрасно не пропадала, решили ее передать прибрежным совхозам. Те поделили косу на участки и загнали на нее и крупный и мелкий рогатый скот. Коса превратилась в откормочную площадку.

Известно, что, только хорошо зная природу, можно заниматься ее перестройкой и интенсивным использованием ее богатств. В. И. Ленин писал, что «...пока мы не знаем закона природы, он, существуя и действия помимо, вне нашего познания, делает нас рабами «слепой необходимости».

Те, кто осваивал косу Обиточную, похоже, не задумывались над особенностями ее жизни, не учитывали продуктивность пастбищ, не подсчитывали, когда и какое количество скота можно на ней содержать. И в результате через несколько лет пастбища были выбиты. Коса превратилась в пустыню, и на ней появились песчаные барханы.

Однако урок не пошел впрок. Решили устроить на ее берегах утиную ферму. Но на косе не хватало пресной воды, а одомашненные утки погибали во время штормов. Словно вознегодовав на нерадивость хозяйственников, природа взбунтовалась, и однажды в сильный шторм коса оказалась отделенной от берега и превратилась в остров.

На острове остались люди, волны топили уток. Трое смельчаков решили пробиться к острову на тракторе — образовавшийся пролив казался неглубоким. Но на полдороге трактор провалился по кабину...

Тогда-то и появилось предложение передать территорию Обиточной косы на излечение лесомелиораторам.

Машина объехала стороной болото с целебными грязями и хилым кустарником и остановилась перед деревянным шлагбаумом. Через всю косу у самого изначалья ее была протянута металлическая сетка.

— С этого и пришлось начинать, — сказал Кревсун. — Переутомленной земле, как и человеку, прежде всего следует дать покой и отдых.

Пожилая женщина в черном спортивном костюме, выйдя из сторожки, окинула нас недружелюбным взглядом и, не признав начальника, сурово потребовала пропуск.

— Свои, — произнес Кревсун как пароль, и лицо женщины осветилось улыбкой, шлагбаум был поднят, и мы оказались в непроходимых зарослях. Камыш и тростник рос здесь так густо, что порой казалось, будто машина едет по тоннелю. Лишь небо виднелось впереди.

— Три года ждали, — продолжал Николай Дмитриевич. — Поверьте, земля на косе была как утрамбованная колея. Затем появилась первая травка, песчаный грунт задернился. На берегах солоноватых озер и лагун зазеленел камыш...

Временами стена камыша расступалась, и ненадолго открывалась голубовато-зеленая гладь воды. Множество уток-шилохвосток и крякв кормилось на ее поверхности. Легко взмахивая крыльями, проносились чайки.

Увлекшись разговором, мы оба настроились, должно быть, на полное уединение и едва не врезались в грузовик, доверху груженный какой-то зеленой массой. Он возник перед нами как в горах, на повороте. Кревсун едва успел отвернуть, нажав на тормоза.

— Фу ты, черт, — ругнулся он. — Совсем забыл. Бригада тут у нас морскую траву собирает. Комка по-здешнему называется. Не горит, никакая пакость в ней не заводится. Раньше-то ею диваны да матрасы набивали. А сейчас используют как утеплитель при строительстве скотных дворов. Тоже дело. Мы разрешаем. Заодно и берега косы очищают.

Мы въехали в заросли лоха, акации, тамариска. Пожелтевшие прутья тростника пронзали крону деревьев, и, если бы не продуманная строгость рядов посадки, можно было бы предположить, что мы оказались в среднеазиатских тугайниках.

— Только фазанов не хватает, — невольно воскликнул я.

— Есть, — ответил Кревсун. — Два вида завезли. Возможно, увидим.

Он с увлечением начал рассказывать, как нелегко было вырастить на косе лес. Бродячие пески заносили посадки, губили саженцы. Вначале кустарники приживались на расстоянии не ближе, чем в сто метров. И только дождавшись, когда они подрастут, можно было подсаживать другие, уже между ними. На всю работу по восстановлению растительности на косе ушло без малого десять лет. За это время природа косы не только восстановила свой прежний облик, но и обогатилась новыми видами.

На одном из деревьев я приметил гнездо сороки. Зная, что обычно в охотничьих заказниках эту птицу не милуют, уничтожают, как и лису, я указал на него Николаю Дмитриевичу.

— Пусть живет, — ответил он. — Хороший признак. Сорока, где лес худой, жить не станет. К нам и удоды теперь прилетают, а, было дело, однажды даже лоси пожаловали. Как они узнали о существовании леса, до сих пор в толк взять не могу.

В это время впереди на фоне полупросвечивающего кустарника мелькнул силуэт крупного зверя. Это была самка оленя. Она метнулась в заросли, но, отбежав немного, остановилась, разглядывая людей.

Николай Дмитриевич рассказал, что оленей привезли на косу несколько лет назад. Первое время держали в загоне. Егерь кормил их из соски, а как оленята подросли — выпустили. И вот с тех пор живут они здесь. Сформировалось стадо. Вожак изгоняет холостяков. Были случаи, когда те переплывали залив, заходили в город, но затем вновь возвращались на косу. Стадо растет, каждый год рождаются оленята.

Неподалеку от оленухи мы приметили двух почти взрослых молодых оленей. И когда направились к ним, решив разглядеть поближе, перед нами внезапно поднялся из зарослей тростника словно гора олень-самец. Его огромные рога разметались над головой, как раскинутые крылья птицы. Олень был великолепен в своей мощи — это был, несомненно, вожак, и я растерялся, не зная, что делать. Словно вдруг я очутился в дремучем лесу. Разгневанному хозяину зарослей, казалось, ничего не стоило атаковать нас.

— Малыш, Малышка, — воскликнул Кревсун. — Ну вот и встретились. Гляди-ка, какой красавец вымахал.

И вожак в тот же миг повернул голову, перестав обращать на меня внимание. Я заметил, что в глазах вожака не было и тени страха. И злобы к людям, оказывается, никакой не питал. Он встал потому, что едва не наступили на него. В траве олень отдыхал.

Потом, за то время, пока мы разъезжали по косе, было еще немало интересных встреч. Видели охотящихся коршунов, встречали покопки кабанов, наткнулись на целый выводок рыжеватых сов, приметили крупного сокола, золотистого фазана. Но спокойный взгляд оленя — почти дикого животного — не выходил из головы. Большое это счастье — встретиться с таким красавцем и не увидеть в его глазах страха перед людьми. Подумалось, что такая встреча, пожалуй, могла быть достойной наградой всякому, кто хоть чем-то помогает сохранению на земле всего живого.

Большой белой цапли мы, однако, не отыскали. Дело близилось к вечеру, небо потемнело, а на озерах и лагунах нам попадались только утки да чайки.

— На завтра по прогнозу снег обещали, — словно, сам с собою рассуждал вслух Кревсун, — вот, может, и улетели. Подались в более теплые края. Но то, что они тут живут, — истинная правда. Сам не так давно видел.

Вы бы лучше к нам летом приехали, — сказал Николай Дмитриевич. — Такая тут красота! Воздух — не надышишься... А птиц просто уйма. И утки, и цапли, и трескунки. Есть и чайки-хохотушки. Как трава на косе поднялась, так птицы и потянулись. Год от года все больше прилетает.

Кстати, — спохватился он, — вот вам и польза от косы. Я уж не говорю о том, какое удовольствие пройтись по этой земле. Организованным группам туристов посещать косу мы разрешаем. Не говорю о том, что ученые открыли на косе исследовательский полигон — насекомых, рыб и птиц изучают. Отовсюду приезжают и наблюдения ведут. Но и практическая польза есть: сделали косу заказником, и утки стали здесь отдыхать во время перелетов, гнездиться, размножаться. И добыча охотников от таких мер отнюдь не пострадала. Напротив, предполагаю, увеличилась.

Я уже и не думал искать цаплю. В другой раз увижу, раз она тут живет. Судьба и так меня одарила встречей с таким человеком, как Николай Дмитриевич. А он, расстегнув форменный китель, мечтал о будущем, рассказывая, как еще больше преобразится жизнь косы, когда здесь будет создан заповедник. Браконьеры ведь балуют. То лебедя подстрелят, то утку, то косулю. И пока нет с ними сладу, мал у лесомелиораторов штат. А как заповедник будет, так и егерей прибавится, специальные катера дадут. Заповедованию подлежит не только территория косы, но километровая зона моря, где плавают утки и подрастает рыбья молодь.

Я слушал его и думал, что не каждый специалист-эколог согласился бы во всем с Кревсуном, — он мечтал растить лес на косе, завозить разных птиц и зверей. Теперь же все более утверждается среди ученых мнение, что заповедник — это прежде всего эталон нетронутой природы, куда нельзя внедрять несвойственные ей формы жизни, что он должен быть экспериментальной лабораторией ученых, куда закрыт доступ всем остальным людям... Но в тот миг я был целиком и полностью согласен с Кревсуном: заповедник на Обиточной косе нужно организовывать непременно. И пусть он будет таким, каким его мыслит Николай Дмитриевич. Пусть Обиточная коса станет наглядным примером того, как щедро платит природа за разумное отношение к ней.

Когда мы выбрались за шлагбаум и покатили по шоссе в сторону города, я вдруг припомнил, что не видел пролива, разделившего когда-то косу.

— Пролива больше нет, — отвечал Николай Дмитриевич. — Когда коса задернилась и пески перестали по ней гулять, мы бросили в пролив несколько мешков с цементом, несколько бетонных плит, и море само замыло проливчик. Соединило остров с берегом. Ширина косы там сейчас метров сто, все травой поросло.

Кревсун, прибавив скорость, направился в сторону вызвездившегося огнями Приморска.

В. Орлов / Фото автора

Возрождение из пепла

Башни Ангкорвата

Транспортник тянул невысоко над плоской долиной, и внутри грузового отсека пассажиры обливались потом. Просторный фюзеляж мог бы вполне походить на парную в банях, если бы не растянутый на стальных тросах УАЗ-69, в котором, словно не ощущая духоты, спал, положив голову на баранку, водитель. Пришел бортмеханик, надел наушники с ларингофоном, о чем-то посоветовался с пилотом и приоткрыл похожий на челюсти задний люк. В полутораметровую щель ворвался свежий воздух. Стало видно, как в бирюзовом небе тянутся два дымных хвоста моторных выхлопов над озером Тонлесап.

Про Кампучию говорят: там, где нет джунглей, есть рисовые поля, и наоборот. Но вокруг Тонлесапа есть повсюду еще и вода. Когда она уходит из окружающих озеро лесов, с ветвей деревьев, покрытых слизью и илом, снимают запутавшуюся рыбу, которая приходит в их тень в паводки, спасаясь от жаркого солнца, готового вскипятить озеро, и в поисках корма. Когда же озеро внезапно вспухает и его воды стремительно надвигаются на леса, обгоняя застигнутых врасплох животных, охотники ловят плывущих диких слонов сетями словно рыбу. Лишь «пномы», одинокие мягкие холмы, разбросанные на гигантском плоском пространстве, остаются сухими.

На подходе к городу Сиемреап пилот взял чуть севернее и заложил широкий вираж. Из желтоватого марева среди леса и прогалин суховатой коричневой земли встал серый, словно пепел, Ангкорват.

Пилот зашел на второй круг, и теперь среди высоких и густых куп деревьев мы увидели и Ангкортхом. Потом самолет, натужно взревев моторами, оттянулся к югу и круто, почти падая, пошел на посадку.

По узкому, но сносному шоссе мы ехали вдоль столбов электропередачи, на которых не было ни единого куска провода. Сухие и жесткие заросли по сторонам искалечены взрывами мин, кое-где на десятки метров тянулись прогалины выжженного леса. Гигантские пни срубленных деревьев торчали среди кустарника, в котором вольно паслись мелкие коровы и резвились телята. Кривобокие, наспех обтесанные столбы подпирали аварийную ЛЭП и бесчисленную путаницу проводов военной связи. Усталые кхмерские пехотинцы, нагруженные оружием и амуницией, медленно брели растянувшимися колоннами по обочинам. Это была древняя, самая древняя земля Кампучии, колыбель ее цивилизации, знавшей в своей истории страшные, катастрофические потрясения...

На подъеме к Ангкорвату наш УАЗ ухнул в воронку, заросшую мочалистой травой. Присмотревшись, я увидел вокруг немало других воронок. Тропическая растительность беспощадна, через год-два она неминуемо оплетает и скрывает любое пепелище. Здесь же и ей не под силу скрыть шрамы войны. 18 марта 1969 года поднятая в воздух по приказу командующего американскими войсками во Вьетнаме генерала Крейстона Абрахамса армада стратегических бомбардировщиков Б-52 над Ангкорватом и Ангкортхомом открыла бомбовые люки. За четырнадцать месяцев бомбометания эти самолеты сбросили на Кампучию 105 тысяч тонн взрывчатки. В 1971 году артиллерийский снаряд угодил в один из бесценнейших барельефов Ангкорвата, другой снаряд разбил ворота Ангкортхома. То, что древняя столица Ангкора оказалась в зоне военных действий, создавало благоприятные условия для грабителей, связанных с китайскими перекупщиками антиквариата в Бангкоке. Специальная комиссия, в частности, обнаружила в одном из магазинов таиландской столицы статую, предлагавшуюся за два миллиона долларов. Примерно половина выставленных на продажу сокровищ оказалась похищенной из Ангкорвата.

Впрочем, обкрадывали не только во время войны. В прошлом, в годы колониального господства, сотни туристов, разбредавшихся среди примерно тысячи различных памятников, сосредоточенных на заповедной территории, беспрепятственно присваивали, что могли унести.

В 50-е и 60-е годы к разграблению руин приложили руку американцы. Кражи приняли такой размах, что здесь установили яркое неоновое освещение. Одно из предложений, поступивших из США, заключалось в перевозке по частям храма Бантисрэй в Америку.

...Мы вытащили УАЗ общими усилиями из воронки, проехали около ста метров и уперлись в каменных львов, смотревших на обширный «борей» — гигантский водоем, дно которого, высохшее к маю, покрывали вялые лотосы. Кхмерский автоматчик, сопровождающий нас, сказал, что теперь с машиной следует расстаться, дальше технике проезд запрещен. Перед нами тянулись пятьсот метров шоссе XII века, иззубренного кое-где осколками от снарядов XX...

Храм строил, как свидетельствуют хроники, обуреваемый энергией строителя король Сурьяварман II между 1120 и 1180 годами.

— Закройте глаза покрепче, представьте себе все, что сейчас видите, в позолоте, откройте глаза... и пошли, — сказала мне гид, хрупкая девушка в розовом саронге, синей кофточке и с подаренным ей ожерельем из прибалтийского янтаря на тонюсенькой шее.

Я сделал, как было велено, и мы пошли...

Казалось, что храм еще оставался за горизонтом, и мы пошли к этому горизонту по пыльному шоссе из каменных плит длиною около полукилометра. Змеи-нага ползли вместе с нами по каменным бордюрам, вытягивая алчно в сторону растущего на глазах храма свои веерообразные головы.

У храма я поднял голову, чтобы охватить его взглядом. Центральная башня, или «прасат», — символ святой горы Меру — уходила в безоблачное небо. Мы карабкались по крутым лестницам, минуя галереи, воздушные бассейны. Стучало в висках. Преодолев последний темный широкий подъем, мы вышли к небу. Мистическая гора Меру, святая святых, представлялась здесь еще более величественной.

Пищали в темных нишах летучие мыши, несло плесенью и уже ставшим привычным запахом тлена. Он шел из колодца, уходившего в глубь искусственной каменной горы. Никто не мог ответить точно, чему он служил. Одни говорили, что в колодец стекала дождевая вода и собиралась внизу в запасниках. Другие — что здесь в средние века приносились человеческие жертвы. Третьи — что в рисовой сельскохозяйственной империи Ангкора таких жертв быть не могло и в колодцы бросались лишь плоды земные... Кто знает? Но то, что на дне таких колодцев лежат десятки трупов восставших в 1978 году против полпотовцев героев, известно доподлинно. Щупленький автоматчик, почти мальчишка, едва поспевавший за нами, все же донес до самого верха успевшую, правда, увять веточку с «дерева Будды», цветущего внизу близ балюстрады. Он мялся, дожидаясь, когда останется один, в этом узком, сыром переходе, среди великолепной резьбы на камне, у подножия божества, на которое кто-то накинул выгоревшее старое шафранное покрывало. Чтобы поплакать или помолиться за своих товарищей? Или посмотреть просто на кусок голубого неба вверху, каким его, возможно, видели здесь те, кто навсегда исчез в темном провале?

Вечность древних камней

Журчал голосок девушки-гида, перебиравшей янтарь хрупкими пальчиками:

— Собственно храм представляет собой трехэтажную пирамиду, причем ее последний этаж служит цоколем центральному «прасату»...

Колонны, дверные перемычки обработаны резцами под национальные мотивы. На протяжении восьмисот метров опоясывающей галереи, где на потолках еще можно заметить слабые следы позолоты, развиваются действия эпических поэм «Рамаяна» и «Махабхарата», полных воинов, духов и чудищ. Они переходят постепенно в символический победный марш Сурьявармана, страшный суд с 32 раями и 37 адами... На последней террасе поднимаются на 13 метров боковые «прасаты»...

Оттуда открывалась захватывающая панорама далеких окрестностей: редкий лес, низкие травы, кажущиеся крошечными деревянные домики на сваях, где продолжают жить десятка полтора монахов-бикху, спасшихся в джунглях при полпотовцах.

Обычный вопрос: кто строил Ангкорват? Не задумываясь, гид привычно ответила: король Сурьяварман. Само собой разумеется, не он, конечно, а люди его эпохи.

Нельзя не заметить, что в облике Ангкорвата не ощущается никакого китайского влияния, которое в XII веке было весьма сильным в странах Юго-Восточной Азии, где сходились во взаимном проникновении это и другое великое культурное течение — индийское. Это отнюдь не объясняется специальной тягой кхмеров к последнему, хотя его традиции в средневековой Кампучии оставались значительными. Страна кхмеров в прошлом никогда не подвергалась китайским нашествиям, а влияние Китая ощущалось и ощущается до сих пор в основном там, куда его мандарины приходили как завоеватели, захватчики, ставившие у власти своих губернаторов, собирателей налогов, держали армию, обеспечивающую порабощение и порядок.

С Индией кхмеры издавна поддерживали прямые торговые связи, взаимовыгодные и равноправные, тогда как для китайских купцов они оставались только «южными варварами», поставлявшими слоновую кость, рога носорогов, ароматное дерево, перья фазанов и фламинго.

Среди заправил полпотовского режима, несомненно, были люди, которые чувствовали, понимали или, по крайней мере, догадывались о том человечном, глубоко национальном, что несли в себе величавые очертания Ангкорвата, об отсутствии китайского влияния, глубоко самобытном, традиционном характере комплекса. А то и другое было им ненавистно. Вот поэтому, возможно, с таким пренебрежением относились к национальной реликвии, вплоть до распродажи ее ценностей за границей ради получения валюты. Много ли осталось скульптур в Ангкорвате? Их можно пересчитать по пальцам. Явно подготовленной к отправке стояла на нижней галерее среди обломков статуй и знаменитая «стопа Будды», покрытая старинной резьбой.

...Говорят, что в лучах багрового заката Ангкорват представляется еще более величественным. К сожалению, до вечера ждать у нас не было времени. Нужно было ехать дальше. В конце шоссе, устланного гранитными плитами, я оглянулся. Да, архитекторами они были безупречными, древние кхмеры... Приближались к пяти «прасатам», покрытым позолотой, восхищенные паломники, проходя внешний палисад, потом внутренний и наблюдая, как стремительно, совсем не в ритм их медленному шагу, вырастает храм перед ними ввысь. Такова геометрия его очертаний в пространстве, рождающая почти волшебное ощущение меняющейся, словно в оптическом приборе, перспективы.

Ангкорват, Ангкортхом и десятки других архитектурных памятников Кампучии, освобождавшиеся из плена душивших их джунглей с начала нынешнего века, наводят на мысли о каком-то катаклизме, разрушившем могучую империю. И хотя в действительности этого не было — процесс распада тянулся многие десятилетия, — впечатление случившейся в прошлом внезапной катастрофы невольно заставляет думать среди великих руин о ее повторении теперь, в наши дни. Ведь в январе 1979 года страна оказалась, как и много веков назад, снова в развалинах. Ее столица была пустыней, заставленной брошенными строениями, а три четверти взрослого населения мертвы...

Мертвая столица

Я толкнул затянутые в жалюзи деревянные створки широкого окна, с которых на руки посыпались пыль и труха из засохших насекомых. С третьего этажа открывался вид на широкий проспект Монивонг, по которому, не притормаживая на перекрестках, летел одинокий «джип» с патрульными. Когда мы входили в замусоренный, захламленный ватой, бинтами, пустыми бутылками и тюбиками прокисшей за три с лишним года косметики холл гостиницы «Сукхалай», вспоминались рекламные проспекты: 65 комнат с кондиционированным воздухом. Теперь это был просто заброшенный дом, в котором тянуло горьковато-сладким запахом тлена.

Передо мной расстилалась, словно сцена с декорациями перед началом спектакля, совершенно пустынная улица. Можно было бы представить себе, что смотришь в окно просто рано утром, на рассвете, когда прохожие еще не появились. Но тогда были бы ночующие у тротуаров автомобили и вездесущие рикши, да и проржавевший за долгие месяцы от ливней холодильник, выброшенный из окна, не висел бы на проводах, продавив их почти до земли, из лавок не выползали бы пирамиды раскисших коробок, ящиков и пестрых кучек разномастных банкнотов. На дугообразном столбе фонаря, из стыка двух секций, росло чахлое деревце. Ни птиц, ни насекомых. Очень распространенным в те дни у журналистов сравнением был взрыв нейтронной бомбы.

Пномпень был совершенно иным, даже в худшие времена лонноловского режима. Тогда складывалось впечатление, что вся его жизнь проходит на тротуарах центральных улиц. Бродячие дантисты сидели в теньке, подперев спинами стену, и поджидали клиентов. Они дергали зубы прямо корявыми пальцами и демонстрировали трофей восторженной публике. Взгромоздившись в седла трехколесных экипажей, рикши, стремительно и неожиданно выбросив в сторону руку, срезали углы на поворотах перед радиаторами ревевших от унижения автомобилей. Какие-то старички под звуки передаваемых последних известий, доносившихся из поставленных под руку транзисторов, составляли гороскопы. Уличные писцы строчили на машинках просьбы и послания. Лавочники раскладывали товары чуть ли не до середины тротуара. Из бесчисленных ресторанчиков несся аромат «китайского супа», жареного мяса и рыбы. Огромная путаная карусель машин, мотоциклов, рикш, автобусов, грузовиков и пешеходов водоворотами бурлила у центрального рынка.

За три года, которые прошли с тех пор, вокруг рынка выросла небольшая рощица. Полпотовцы не решились взорвать, как они поступили с Национальным банком, это огромное здание, видимо, из-за нехватки взрывчатки, а может, рассчитывая переоборудовать этот «символ загнивания общества потребления», спроектированный Ван Моливаном, в концентрационный лагерь. Они навезли деревья и высадили их вокруг в надежде, что их купы через несколько лет прикроют раздражающее свидетельство того, с чем «боролись» Пол Пота и Иенг Сари. Возле бензоколонки лежали полусожженные люди.

Гнетущая это была прогулка. А до нее еще более гнетущая поездка по мертвой столице.

Мы вышли из самолета на аэродроме Почентонг, когда багровый солнечный диск встал над городом из-за Меконга, и его кровавые отблески, словно языки пламени, трепетали в стеклах диспетчерской башни. От пустого аэровокзала почти бежал высокий и худой человек, одетый, несмотря на жару, в черную пиджачную пару, с чемоданчиком-атташе и в огромных светлых очках. За ним едва поспевал плотный, коренастый военный с кольтом на брезентовом поясе. Разбросанные по асфальтовой пустыне летного поля часовые с любопытством поглядывали со своих постов на начинавшийся десант первых иностранных журналистов, прибывших в Пномпень 20 января 1979 года.

— А советские среди вас есть? — спросил человек в черном.

— Есть, — ответили мы с Геннадием Жиделевым, — «Правда» и ТАСС... Остальные будут через несколько дней...

— Я рад, я рад, — взволнованно, каким-то звенящим голосом говорил встречающий. — Вот и приехали, вот и увиделись...

Военный с силой тряхнул нас за плечи, а потом пожал руки.

— Это член ЦК ЕФНСК, ответственный за информационную работу товарищ Прэк Сунг. Меня зовут Цзю По, я представитель военно-административного комитета города, — представился он.

Прэк Сунг посадил всех в дребезжащий автобус, и мы медленно выкатили на авеню. Китайские пушки, несколько танков и бронетранспортеров, груды снарядных ящиков, пирамиды из касок, крытые брезентом кучи трофейного стрелкового оружия были разбросаны там, где с аэровокзалом кромкой соприкасалась почен-тонгская военная база. Она длительное время служила распределителем присылаемого через порт Компонгсам вооружения, шедшего до Пномпеня на грузовиках и по железной дороге. Широкий бульвар, на котором попадались брошенные мотоциклы, чемоданы, ботинки, какой-то хлам, был пустынен. Древним памятником показался обезлюдевший, заброшенный и состарившийся без присмотра комплекс современных зданий университетского центра. Таким же было и здание, где размещался некогда Высший технический институт кхмеро-советской дружбы. Все дома по пути зияли глазницами выдавленных окон.

В течение трех часов мы ездили по обширной территории, застроенной то модернистскими билдингами, то утопающими в зелени виллами, по широким площадям, где вздымались причудливые крыши старинных зданий и храмов, по испепеленным раскаленным зноем набережным, вокруг величественного монумента на площади Независимости Мы проехали по проспектам Монивонг и Кампучиякром, по самой длинной улице столицы Кхемаракфумин, по бульвару Нородом, по десяткам улочек и переулков, иногда осторожно приподнимая припасенным бамбуковым шестом провисшие до асфальта провода. Никого. С таким же успехом можно было знакомиться с городом по схеме. У Пномпеня не имелось того, о чем обычно и можно писать, попав в любой город, — его жителей. Он казался лишенным души, он выглядел мертвым. В автобусе подавленно молчали.

Было заметно, что в городе боев не было. Лишь близ бульвара Мао Цзэдуна и проспекта Монивонг в переулках стояли дома с обгоревшими наличниками, без стекол, с пулевыми выбоинами на штукатурке. Оставленная полпотовцами агентура, как объяснил Цзю По, огрызалась в отдельных местах до 11 января. Поджигали дома, стреляли в бойцов революционной армии, но попытка дать повод для пропагандистской шумихи о маоистской «народной войне» не удалась. После 11-го в столице установилось полное спокойствие, и патрулей в ней имелось не больше, чем в любом другом городе, живущем обычной жизнью. Они так бросались в глаза лишь в пустоте улиц.

Призраками мы прошлись по роскошному дворцу «Чамкармон», среди пустынной площади королевского дворца с 60-метровой иглой над тронным залом, близ буддистской ступы, поднимающейся на 27 метров на горе Пень, где, по легенде, берет свое начало город и где в прошлом так любили играть в тени старых деревьев и памятников пномпеньские детишки. В торговых улицах между выброшенными на проезжую часть прилавками, стульями, холодильниками и телевизорами ветерок гонял опавшие листья, кипы упраздненных в 1975 году денег и бесчисленные портреты Пол Пота и Иенг Сари. Мне повезло: близ рынка я натолкнулся, вздрогнув от неожиданности, на трех людей, собиравших в бумажные мешки эту «иконографию».

— Зачем это вам?

— Да на растопку... Хотим вскипятить воду.

Все трое были в изодранных шортах.

— Кто вы?

— Меня зовут Бо, — назвался старший. — Мы идем пешком из Компонгтяма, куда нас загнали на принудительные работы, в Такео, домой. Пномпеньцы тоже многие подходят.

— А где же ваши семьи?

— У нас их нет больше. Остались там...

Потом объяснили, что для начала хотят разыскать с разрешения патрулей где-нибудь рубашки и брюки, а если повезет, то и что-нибудь на голову — прикрыться от солнца. Потом двинутся дальше. Они не поверили своим глазам, когда я протянул им пачку зеленого чая.

Переселенцы начали появляться в Пномпене только после 20 января. Небольшой бумажный билетик, приколотый к груди, свидетельствовал, что они свои, коренные, вернувшиеся домой. Кое-где в Скверах женщины в черных юбках разводили очаги, несло дымком обустраивавшегося жилья, хотя ни воды, ни электричества в городе еще не было, и по вечерам он погружался в темноту, в которой как-то особенно резко звучали иногда далекие одиночные выстрелы патрулей.

Однажды на узкой улочке близ дворца «Чамкарман» я подошел к небольшому табору, располагавшемуся среди жилистой полыни, которой зарос дворик виллы. Перевесившись внутрь большого кувшина, в каких хранят питьевую воду кхмеры, тощий человек с выпиравшими, словно стиральная доска, ребрами ожесточенно тер скребком его изнутри. Женщины собирали щепки. Дети молча сидели рядом.

— Вернулись? — спросил я.

— Да, нам разрешили, — ответил тощий, появляясь из кувшина. Рваный шрам уродовал его грудь. Он был кроваво-красным, распарившись от жары. — Собираемся устраиваться, нужна вода...

— А что потом будете делать?

— Потом будем здесь жить, — сказал он, удивившись. — Меня зовут Сиа. Посмотрите на плашку с названием переулка, когда пойдете дальше. Мы с ним тезки.

— Это ваша семья?

— У кого в Кампучии остались сейчас семьи? — сказал Сиа. Он улыбнулся по-восточному, из вежливости, а из глаз текли слезы...

Возвращение к жизни

Про некоторые города, чья слава, известность и многолюдье в прошлом, принято говорить, что их забыло время. Происшедшее с Пномпенем — случай, пожалуй, небывалый в современной истории. Время не забывало его. Из города была изгнана сама жизнь, и четыре истощенных ребенка, оставшихся в нем в январе 1979 года от трехмиллионного населения, являлись последней, готовой вот-вот оборваться нитью, связывавшей столицу с этой жизнью. Тлеющий огонек, к которому проник живительный воздух свободы, однако, сумел разгореться. К лету 1979 года в Пномпене находилось уже около ста тысяч жителей, и, если исходить из норм экономической географии, он снова стал крупным городом. Условное обозначение Пномпеня на карте темным кружком, присвоенным большим городам, начало снова наполняться реальным содержанием.

Будущее у Пномпеня, несомненно, большое, и залогом этому — славное прошлое города, который уже сыграл однажды роль центра, собравшего вокруг себя разоренную и разрозненную страну.

В XV веке кхмерский король Понхеа-Ят, сдав после изнурительной и долгой осады сиамцам столицу в Ангкорвате, бежал на юго-восток. В 1434 году он добрался до деревушки, которая еще недавно называлась Катурмукха. Измученный войной и поражениями, предательством и пассивностью своих военачальников, король услышал здесь легенду, утешавшую его ущемленное самолюбие.

Рассказывали, что некая женщина по имени госпожа Пень, овдовев, поселилась у подножия холма, на берегу реки Тонлесап. В воде вдова однажды увидела огромное, покрытое листвой дерево «коки», которое несло течением. Призвав на помощь соседей, женщина вытянула вместе с ними дерево на берег. В ветвях она обнаружила четыре бронзовые статуэтки Будды и одну статуэтку Прах Нореэя, или «Вишну, отдавшегося воле волн». Вдову Пень осенило: боги приняли решение покинуть Ангкор и намерены остановиться подле ее дома, чтобы основать новую столицу» где они обретут наконец покой. С радостью и ликованием принесли жители Катурмукха изваяния к дому вдовы и поставили их там под временным навесом. Пень обратилась к ним с призывом нарастить холм, стоявший рядом с ее домом. На его вершине из древесины выловленного «коки» построили временное святилище для статуэток Будды. Изображение же Вишну поместили в часовне у подножия с восточной стороны. С этого времени место стало называться Пном-Дом-Пень, то есть Холм вдовы Пень, а еще позже просто — Пномпень.

Есть города, которые не охватишь с земли одним взглядом. Плоские и растянутые, они словно созданы, чтобы скрывать в себе что-то. Пномпень с холма вдовы Пень раскрывается перед вами, открыто демонстрируя свои достоинства и недостатки: продуманность старого «каменного» города, застраивавшегося французами и местной знатью, нагромождение билдингов первых лет независимости и «свободного предпринимательства», а за ними, в разрывах между этими нагромождениями из армоцемента — почти деревенская мешанина деревянных построек и зловещие, ядовитые пятна болот...

Мы спустились с холма и под немилосердно начинавшим жарить солнцем побрели в сторону королевского дворца. Как ни манили нас его классические кхмерские очертания, вначале пришлось преодолеть, шагая через оборванные провода и спотыкаясь о выброшенный на проезжую часть хлам, торговый город.

К югу от холма Пень и лежат под современным асфальтовым покрытием те миллионы кубометров грунта и камней, которые натаскали сюда подданные короля Понхеа-Ята. Здесь некогда тянулись через город от реки к западным болотам каналы и искусственные протоки, облицованные камнем, которые подавали воду во рвы, опоясывавшие исчезнувшую столицу.

В пустынный королевский дворец мы прошли со стороны набережной через неширокие ворота, возле которых стояли часовые. Штыки их карабинов отражали продолжавшее подниматься к зениту солнце. Напротив три-четыре десятка бойцов, составив оружие в пирамиды, отдыхали в тени пальм у зданий национального музея, испещренных пулеметными очередями. Сквозь проломленную черепичную крышу одного из них торчала, будто любопытствуя, голова Вишну.

Во дворце нет древних камней.

Главное здание в комплексе — Тронный зал — торжественно открыли 16 мая 1919 года для короля Сисовата. Оно заменило прежнюю довольно невзрачную деревянную постройку 1869 года, в которой восседал король Нородом.

Рассказывают, что в Тронный зал иностранцев допускали раньше в исключительных случаях, простой же народ, или, как говорили в кхмерском королевстве, «людей из джунглей» — вообще никогда. В зале длиною около ста метров с первых же шагов начинаешь чувствовать усталость от позолоты. Навязчивая желтизна отражается в зеркалах, покрывает стойки лампионов, поднимающихся из покрытого плиткой пола, поблескивает высоко за стропилами на потолке. Потом из полумрака густой тени, царящей в помещений с закрытыми от жары окнами, выступил трон. Он поднят на небольшую эстраду, которую сверху венчают девять зонтов, один над другим.

Я присмотрелся к тому, как держат себя среди всего этого королевского великолепия наши сопровождающие. Что ощущали эти рабочие и крестьянские пареньки с автоматами, бывшие студенты, а теперь сержанты с пистолетами в брезентовых кобурах, соприкасаясь с тем, что несколько лет назад представлялось им запретным местом, почти обиталищем богов? Двое забрались на трон, а третий их фотографировал. В узких кулуарах справа от трона полноватый очкарик, приводя в порядок десятки завалившихся статуэток Будды на монолитной ступе, пояснял своим товарищам:

— Здесь находится алтарь Хо Прах Аттхи... Он посвящен культу предков. Где-то тут должны быть и урны с пеплом останков умерших членов королевской семьи. Потолок, если посмотреть вверх, здесь сводчатый, а в четырех пролетах зала коробчатый, чтобы удобнее смотрелись выписанные золотом сцены из «Рамаяны»...

— Послушай-ка, отделенный, — говорит крохотный паренек лет шестнадцати, полузадохнувшийся от жары среди стягивающих ему грудь брезентовых подсумков, перегруженных автоматными «рожками», —что такое «Рамаяна»?

Однако преждевременно думать, что новое поколение кхмеров, разделавшись с предрассудками, которые им навязывали, с пренебрежением взирает на творения рук отцов своих. Часовой внутренней ограды моментально согнал с королевского трона парочку, пожелавшую на нем сфотографироваться. Нагнав на переносицу морщину, парень с карабином гневно махнул им рукой:

— Что будет с шелком, товарищи, если каждый начнет отирать о него штаны? Это — народное достояние...

Понадобилось не меньше пяти разрешений, чтобы я смог переступить порог главного храма. Его алтарь трудно описывать. Его нужно видеть собственными глазами. Сотни золотых, серебряных и каменных статуэток Будды стояли вокруг алтаря и на нем, окружая подножие «Изумрудного Будды». Тончайшей работы фигура божества из монолитного кристалла, добытого, как говорят, в Баккарате, покоилась на золотом цоколе. Над ней поднимался пятиярусный балдахин из того же металла. Перед «Изумрудным Буддой» покоился бог несколько поменьше — золотой, поражавший расплывчатой таинственностью выражения, приданного неизвестным художником лицу. В его глазницах и ладонях сверкали огромные оправленные бриллианты.

Прибежал запыхавшийся полный очкарик, бывший студент Пномпеньского университета, и объяснил:

— Фигура золотого Будды полностью отлита из чистого золота и весит семьдесят пять килограммов. На балдахин пошло двадцать килограммов золота... Взгляните под ноги...

Я взглянул. Под моими носками, поскольку охрана приказала снять ботинки перед входом и оставить сумку с фотоаппаратами, тускло отливало потемневшее серебро.

— Пол пагоды полностью покрыт серебряными пластинами. Отсюда и ее название — «Серебряная»...

Шел 1979 год, межсезонье. Природа, казалось, истомилась в ожидании муссонных дождей, которые приходят в мае. Тяжелая давящая жара накрыла город, который все еще оставался почти пустым. Только из улицы в улицу ходили редкие бригады ремонтников, занятые пока одним: завинчиванием сотен тысяч кранов в брошенных весной 1975 года квартирах. Городская электростанция начала подавать ток в отдельные часы суток, и насосы водопровода ожили. Появились люди в рабочих спецовках на текстильных фабриках, заводе прохладительных напитков и льда, в нескольких автомастерских. Заработали комиссии по инвентаризации городского хозяйства, учету жилья. Они выясняли состояние домов, промышленных предприятий и мастерских по кварталам, составляли списки немногих жильцов. У южных ворот Пномпеня, у моста через Меконг, переименованного в «Мост 7 января», где стояли лагерем тысячи людей в ожидании разрешения на въезд в столицу, шла выдача удостоверений личности. Ни у одного кхмера на день освобождения не оказалось на руках никакого документа, даже свидетельства о рождении. Люди значились у полпотовцев по именам только в нарядах на работу.

Естествен вопрос: а почему бы сразу не разрешить всем желающим вернуться в столицу? Когда я его задал председателю пномпеньского военно-административного комитета Сарину, он ответил:

— Заставьте человека, вынужденного долго оставаться в неподвижности, сразу побежать и вы погубите его. Так и наш город. Стремительно заселить его, не имея отлаженного водопровода, электричества, коммунальных служб, системы снабжения, транспорта и запасов продовольствия, не выяснив его санитарного состояния, значило бы с самого начала погубить дело возрождения. Но не нужно забывать и о том, что необходимо проверить тех, кто возвращается. Бывшие полпотовцы и люди из прошлого не должны мешать строительству новой жизни. Подготовка к массовому и постепенному переезду идет. В пригородных общинах созданы народные комитеты самоуправления, которые возглавят временно живущих там пномпеньцев, когда они переберутся в родной город. Мы не собираемся действовать очертя голову или принимать скоропалительные решения. Но и времени не теряем...

Валериан Скворцов Фото автора

В «жилых кварталах» Аджимушкая

Начиная с 1969 года, журнал публиковал под рубрикой «Аджимушкай. Экспедиция «Вокруг света» очерки и статьи о героической обороне Аджимушкайских каменоломен во время Великой Отечественной войны. В этом номере мы публикуем очерк писателя Василия Маковецкого, жителя города Керчи, о находках, сделанных им в одной из малоизвестных, расположенных на отшибе штолен...

Эту штольню показал мне житель Аджимушкая, задорный старик, у которого в разговоре то и дело проскакивало: «От не люблю, когда люди брешут!» Старик уверял, что вода в каменоломнях всегда была и есть; а внутри каменоломен, в этой штольне, стояло и стоит целое озеро воды. И вода, мол, там коренная, подземная. Так он говорил.

Мы с ним крепко заспорили. Я не раз бывал под землей — и с экскурсиями, и в одиночку — не видел никакой воды. А про озеро даже и не слышал. Правда, работник Керченского историко-археологического музея Дмитрий Кириллин сказал однажды, что где-то в старых архивах есть упоминание о каком-то древнем храме, расположенном глубоко под каменоломнями; будто бы там у подземного источника совершала обряды, лечилась пантикапейская знать. Не об этой ли воде говорил старик? Вряд ли. Предание о храме скорее всего отзвук легенды. Но зато достоверно известно, что без воды здесь страдали красные партизаны в гражданскую войну. То же самое и даже много хуже было в Великую Отечественную. В материалах музея обороны Аджимушкая, расположенном тут же, под землей, нет никаких сведений о подземной воде, кроме тех, что защитники каменоломен пробивались сквозь толщу камня к колодцу, находящемуся снаружи, что рыли с великим трудом собственный колодец и пока его долбили, вода добывалась снаружи с боем, буквально пополам с кровью. И еще: воду собирали по каплям с потолков, высасывали из влажных камней. О каком же подземном озере может идти речь?

Спорили мы со стариком у того аджимушкайского колодца, что расположен в лощине, недалеко от обелиска в честь павших партизан гражданской войны. Я подошел к колодцу напиться, а старик как раз набирал ведром воду для своей коровы, пасшейся неподалеку.

— Ладно, — сказал он. — Раз ты такой упрямый, встретимся тут же через час. Я отведу домой корову и возьму фонарь.

— И вы покажете мне подземное озеро?

— Покажу!

Ни фонаря, ни свечей дома ему найти не удалось. Он захватил большую на подставке керосиновую лампу с надтреснутым стеклом. Под невысоким обрывчиком старик раздвинул кусты и с кряхтеньем полез в узкую дыру. Я кое-как протиснулся за ним. Мы оказались в широком и низком сводчатом зале, заваленном камнями, — словно под опрокинутой миской. В сумраке перед нами постепенно обозначился угол поставы — каменного целика, оставляемого при разработках для поддержания кровли. По обеим сторонам поставы чернели входы штолен. Одну из них, левую, перегораживала развалившаяся каменная стенка. Такие стенки выкладывали караульные подземного гарнизона для защиты от немецких пуль и гранат. Я оглядывался, предполагая, как это бывало не раз, узнать место, где раньше ходил с товарищами. Но нет, эту углом выпирающую поставу и черные дыры штолен мне никогда видеть не приходилось.

Старик повел по левой штольне, мимо караульного укрытия. Идти с лампой было очень неудобно. Я все время боялся зацепиться стеклом за кровлю, которая то уходила вверх, то нависала шершавым коржом над головой и заставляла пригибаться, держал лампу около самого лица, она меня слепила, я почти ничего не видел. Однако приметил: штольня была похожа на ствол лежавшего дерева — направо и налево отходили «ветви», и мы все время спускались вниз. Потом старик повернул налево, по ходу, изгибавшемуся крутой дугой. Прошел шагов двадцать и остановился.

— А ну дай-ка света! Я поднял лампу. Впереди осветилась широкая тупиковая камера. В первое мгновение мне показалось, что в ней стоит вода. Но нет, воды не было, а был только след воды, темный след, тянувшийся по всем стенам как панель. Дно камеры покрывал слой глины. Она ссохлась чешуйками и, когда я спустился вниз, мягко захрустела под ногами. Присев на корточки, старик ахал и охал. Он казался очень расстроенным и в великой досаде скреб затылок, не понимая, куда подевалась вода.

Так, значит, это и было то озеро, к которому он меня вел? Да, да, оно самое, сказал старик, и дней десять назад здесь еще стояла вода. Он сам пил эту воду!

Я поставил лампу на выступ камня, разгреб глину и начал копать сначала ножом, а потом руками. Под глиной была тырса, труха, остающаяся после резки камня. Я выкопал яму почти на всю руку, до плеча, достал цельный камень, соскреб с него слой темной почвы, перемешанной с тырсой, крепко сжал в горсти. Разжал — тырса посыпалась. Она была совершенно сухая.

— Я пил воду, сам пил! — твердил старик.

Дней десять назад? Как-то не верится. И то, что вода здесь была коренная, подземная, тоже непохоже. Видимо, в пору сильных ливней сюда стекали поверхностные воды. Штольня, по которой мы сюда пришли, как я уже говорил, все время понижалась. Ливневый поток несся по ней, сметая с пути тырсу, а потом взбаламученная вода отстаивалась и оседала на дне камеры слоем глины. Но все же в этот день я попробовал подземную водичку. Как ни торопился мой провожатый к выходу, я медлил, задерживался на каждом углу (здесь столько было замет тех страшных дней!), и, отсвечивая лампе, из черноты бокового хода вдруг сверкнула капля воды. Я подошел. Капля набухала на конце ржавой проволоки, прикрученной к вбитому в кровлю гвоздю. Среди камней валялась почти в труху проржавевшая консервная банка с оборванной проволочной дужкой. Проволока на банке была такая же, как и на гвозде. Видимо, там она и висела, пока не оборвалась...

— Батя, иди сюда! — закричал я. — Смотря, какую воду они пили!

Старик отозвался недовольно:

— Чего там? Пошли, пошли! Керосину в лампе, поди, совсем не осталось!

Капля была высоко. Я ее снял тыльной стороной ладони. Слизнул. Холодная, чистая капелька влаги... Не в этой штольне, в другой, помню, попалась мне как-то стеклянная баночка, прикрепленная проволокой к длинной палке. Я тогда никак не мог сообразить, что это за устройство. А теперь подумал: наверное, они так собирали капли с высоких потолков. Ходил человек, задрав голову, и собирал...

Завтра я приду сюда опять. Приду один. Никто меня не будет торопить, никто не помешает. И возможно, эта штольня откроет мне что-то новое о страшных днях войны.

Не меньше часа скитался я по осыпям и ложбинам, отыскивая вчерашний ход. Память подсказывала: обрывчик, кусты сумаха, за кустами — дыра. Но здесь, на пустыре, везде обрывы, везде растет сумах, а щелей и заходов не сосчитать. Попробуй отыщи ход, если его к тому же прикрывает бугор. Видимо, когда-то этот лаз пытались взорвать и засыпать: стена обрыва рухнула и частью скатилась обломками под землю, а частью осталась бугром. В трех шагах пройдешь, не заметишь.

Но вот я опять под землей. Наверху разгорается знойный день, а здесь прохлада и сумрак. Спешить некуда, пусть глаза привыкнут к темноте. Постепенно она рассеивается. Я вижу с одной стороны щель, заполненную сияющим небом, а с другой — две черные штольни, уходящие в глубину. Пойду по вчерашней, левой, и буду смотреть только на стены.

Пока из-за спины достает дневной свет, иду в полумраке с опущенным фонарем.

Поворот. Чернота. Луч фонаря пробивает ее, и сразу видно, что штольня опускается. Должно быть, разработка шла по залеганию каменного пласта. Штольня как бы подныривает под верхний ярус каменоломен. Оттого-то, наверное, я вчера ни разу не увидел щели или просвета на поверхность, не то что в других штольнях, где через каждые сорок-пятьдесят шагов сверху цедится дневной свет — дыра, просаженная взрывом. А этих ходов немцы, надо полагать, своими взрывами не доставали. Не доставали, но сотрясения вызывали обвалы и здесь. То и дело путь перегораживают толстенные коржи с обрушенной кровли.

Стоп! На стене надпись. Углем, женским округлым почерком набросана фраза:

«Лина, как ты сюда попала, где твои дети?»

Будто вскрик в тишине! И все подземелье вдруг застыло в ожидании ответа, устремив из темных углов взоры на освещенный кусок стены. «Лина... как ты сюда попала... где твои дети?»

Едва ли эта надпись могла появиться после войны. Зачем женщине ходить под землей, и кто бы стал задавать ей тут такие вопросы? Эта фраза — документ военных дней... В неразберихе, в подземной толчее кто-то узнал свою родственницу, знакомую или соседку. Думали, она с детьми эвакуировалась, а она здесь и одна. И ничего не понимает, не слышит. Контузило во время бомбежки? Или потеряла рассудок? И тут-то ее знакомая, тщетно добивавшаяся от нее ответа, написала углем на стене свой вопрос...

С трудом отрываю ноги от пола, иду дальше. Здесь были «жилые кварталы» подземелья. На стенах копоть от костров, от светильников. Кое-где гвозди, мохнатые от ржавчины, в красноватых блестках. Народ теснился поближе к стенам, оставляя по центру штольни лишь узкий проход. А вот перед поворотом в боковой ход размашистая надпись: «Ходить строго запрещено».

Это рука мужчины. Возможно, за углом был военный госпиталь, сюда заворачивали санитары с носилками, и им трудно было пробиться сквозь толчею. Потому-то и появились эти суровые слова.

Чуть поодаль изображение. Рисовали дети, девочка и мальчик. Девочка нарисовала почти в полный рост девочку, кудрявую, в руке букет цветов. Мальчик нарисовал строгого, даже сердитого мальчика, шагающего в обратную сторону от девочки. Но девочка, которая рисовала, была настроена миролюбиво, и возле цветов она написала: «Папа, мы (неразборчиво) тебе».

Ясно, эти цветы предназначаются папе. И папа, возможно, находился здесь же, у выхода, в боевом охранении. Или вместе с другими бойцами пошел добывать воду? Он придет и порадуется своим детям. Если придет...

Еще рисунок. Со стены смотрит рогатый черт с оскаленными зубами и вытаращенными глазами. Ну и страшилище! Круглая башка, круглый огромный живот. Широкий пояс... Нет, это не пояс, а протянутая через живот надпись: «Гитлер». Нарисовано нервно, наскоро... Ничем иным ребенок не мог расплатиться с Гитлером — так на тебе, вражина!

Фонарик ведет в глубину штольни. Издалека вижу большие рисунки. Самый большой — пограничник Карацупа со своим верным другом Ингусом. Кому из нас, людей среднего поколения, не знакома эта довоенная картинка?! Подпись художника: «Витя». А вот три воина: летчик, моряк, пехотинец. Над ними летят краснозвездные самолеты. Такая гравюра красовалась на наших довоенных трехрублевках, только там они были слишком красивые, а здесь — мощные, широкоплечие и суровые. Это наши защитники, как бы говорит юный художник, вот они какие, и никогда фашистам их не одолеть...

Очень много было под землей детей.

Неожиданный прорыв немцами наших Акмонайских позиций в мае 1942 года, жестокие бомбежки и угроза новой оккупации в то время, когда у жителей Керчи еще свежи были в памяти и Багеровский ров с его тысячами расстрелянных, и виселицы в центре города, и убийства ни в чем не повинных прямо во дворах, — все это привело к тому, что население толпами хлынуло в ближайшие каменоломни. А куда было деться? Переправа не справлялась с эвакуацией... Никто не знает, никем не сосчитано, сколько в каменоломни зашло людей, сколько вышло. Детей, как могли, спасали бойцы подземного гарнизона, делились последним глотком воды, последней крохой сахара, хоронили умерших, а самих бойцов, последних... их потом уже некому было хоронить.

Но что там дальше? Ветвится штольня направо-налево, манит неизведанными ходами. Сворачивать нельзя, я и так зашел слишком далеко.

Опять рисунок! Это уже рука взрослого. Шутка, что-то вроде дружеского шаржа. Подбоченясь, стоит красавица, завитая как барашек, и к ней идет мужичок, согнувшись под тяжестью мешка. Подписано: «Нине кавалер Петя несет муку». Вот какие в то время были кавалеры — не цветы дарили, не серебряные сережки, а муку. На, моя хорошая, живи, не погибай с голоду... Или, может быть, сидела эта Нина в глубокой печали, дожидаясь своего друга, а его все нет и нет, и тогда кто-то из соседей решил ее приободрить. Мол, не горюй, придет Петя, принесет тебе целый мешок муки!

Догадки тут можно строить самые разные. Надписи говорят сами за себя, сами подсказывают логику обстоятельств. Но не всегда в жизни бывает так, как, казалось бы, должно быть. То есть, размышляя вроде бы логично, часто рисуешь картину, далекую от действительности. Поэтому, читатель, не доверяйся моим догадкам, а порассуждай, подумай сам. Что тут могло быть?

Мне представляется, что под землей уже был голод. И остро не хватало воды. «Вода» — написано на стене. В другом месте рисунок: женщина несет ведра на коромысле. Не потому дети рисовали это, что было слишком много воды, а потому, что очень хотели пить...

Все, дальше не пойду. Фонарь мой совсем померк, хоть бы хватило света на обратную дорогу.

Опять шагаю мимо рисунков и надписей, и каждая надпись бросается ко мне живым голосом. Я вижу этих людей. Их голоса — то звонкие, то угрожающие, то еле шепчущие — сопровождают меня до самого выхода.

И вновь хожу под землей. Заменил в фонаре батарейки. Сегодня в одной из просторных, широких боковых камер мне открылось целое подземное городище. Половина площади камеры поделена на ячейки, наподобие пчелиных сот. Как и караульная стенка у выхода, они сложены из разномерного камня-бута в пояс высотой. Зачем, почему появились эти «единоличные кельи»?

Появились они, видимо, в ту пору, когда оборона каменоломен приняла затяжной характер. Люди берегли силы, отлеживались. Придя с вылазки или с караула, боец ложился отдыхать, зная, что на него никто не наступит в темноте. Свет берегли. Да и при светильнике долго ли наступить на открыто спящего человека, если бредешь в полусознании, едва волоча ноги?

В развалке камней попалась мне металлическая, из дюраля, трубка толщиной в палец и длиной сантиметров двадцать. Присмотрелся: дудочка, свирель. Да такая ладная! Тот, кто ее мастерил, видно, знал толк в музыке и умел играть. Он сделал инструмент на полную гамму — с одной стороны семь дырочек и еще одна с противоположной. А голосок с верхним срезом. Когда-то мы, мальчишки, делали свистки и манки из вербовых прутьев, и скос всегда у нас был снизу, как у милицейского свистка. А здесь, наоборот, как у кларнета. Голосок забит в трубку деревянный. Снаружи он обуглен. То ли мастер сушил его у костра и не заметил, как свирель скатилась к огню... Я вытер ее полой куртки. Поднес к губам, дунул — и в тишине пронесся неожиданно сильный, мелодичный, с чуть заметной сипотцой звук!

Я оторопел. Ведь ждал, что зазвучит, а вот поди ты, отчего-то робость взяла и сердце забилось. Слишком уж дерзко зазвучала свирель в этой тишине. Я зажег вместо фонарика свечу, присел у стены, начал переворачивать камни. Свеча для таких дел не очень-то удобна, но при ее свете лучше видно все Помещение. Вон какая громадная моя тень горбится на кровле и на противоположной стене! А из-за дальней оградки на меня смотрит странный камень: как любопытная чья-то голова с запавшими щеками и глазницами...

Под руками путаница красного телефонного провода, частью обгорелого. Блестящая, покрытая никелем, совершенно не тронутая ржавчиной пружинка. Конское копыто с мослаком. Еще кости, непонятно чьи. Пустые патронные подсумки... Один подсумок изрезан на полоски... Давно, бродя с товарищами в каменоломнях, мы находили куски проволоки с обгорелой на них кожей. Может, ее мочили, эту кожу, а потом распаривали на огне и пытались жевать?

Не знаю, сколько я провел времени у этой стены, помалу продвигаясь все дальше и дальше. Смотрю, свеча от меня уже далеко. И осталось ее на три пальца... Вот так и теряют люди под землей голову. Еще немного посмотрю — и на выход.

Свечу поставил на камень поближе. Вроде бы хорошо поставил, а она — хлоп и упала. Погасла. Вокруг воцарилась тьма. Полная. Кромешная. Непроницаемая. Каково же было защитникам каменоломен, когда совсем исчезал свет?...

...Уже в середине июня светильников почти не осталось. Для освещения шло содержимое «зажигательных бутылок». В какой-то из подземных камер, здесь или в другой каменоломне, был целый склад этих бутылок, и люди ими пользовались. Это было опасно, так как при соприкосновении с воздухом горючее вспыхивало, — случались несчастья, до сих пор памятные старым керчанам. Но все равно, как ни приспособлялись умельцы, света становилось все меньше и меньше. Под конец лишь где-нибудь в дальней камере мерцал крохотный, с зернышко, язычок огня или в штольне на повороте коптил потолок резиновый факел, единственный на десятки метров. И если в «каганце» иссякало горючее или огонь вдруг гасила взрывная волна... не так-то просто было его снова зажечь...

В других каменоломнях тишина обрывалась то глуховатым стуком телеги наверху, то гулом проехавшей неподалеку машины. А здесь тишина длится и длится. Только шумит в ушах кровь... Ты слит с безмолвием и чернотой. Тьма вокруг. Она простирается в толще камня, сквозь тебя и на немыслимые тысячи километров окрест. Это совершенно особый мир, мир тьмы, не имеющий измерения.

Человек привыкает ко всему. Старший лейтенант М. Г. Поважный, заменивший полковника С. А. Ермакова на посту командира гарнизона Малых каменоломен, рассказывал, что он и его товарищи знали на своей территории каждый угол и поворот и, привыкнув, пока совсем не ослабели, ходили обычным шагом. Но часто тьма вдруг отталкивала. Отбрасывала. Ударяла и опрокидывала. Бывало, люди сталкивались в темноте и разбивались в кровь.

Ободряюще тарахтит спичечный коробок. Вспыхивает спичка. Тьма озаряется. Я выхожу из этого состояния в знакомый мир.

Поднимаюсь, отряхиваюсь и с некоторым недоумением гляжу на выход из камеры, разделенный надвое каменной полуразрушенной стенкой. Куда мне идти — направо или налево? Вон у выхода на стене начертан углем знакомый знак. Помнится, когда я сюда заворачивал, это изображение было с правой стороны. Значит, надо выходить налево. Да, да, вот еще одна примета — трещина в потолке. Заходя, я стукнулся макушкой о кровлю, присел, вскинул взгляд — как раз надо мною была черная зигзагообразная трещина. Все ясно. Вперед!

Со свечой слишком скоро не пойдешь: приходится прикрывать пламя ладонью. Но ничего. Главное, знать, что шагаешь правильно. Скоро появятся знакомые рисунки, а там... Но постой, постой! Туда ли я иду? Передо мною на стене — фрегат с развернутыми парусами. Его я вижу впервые. Надо вернуться!

Вернулся на прежнее место, начал осматриваться... Пламя свечи дрожит на желтоватых поставах, на бугристой, исчерченной трещинами кровле; справа, слева — черные вырезы ходов. Куда же идти?

На полпути к выходу, на верном уже пути, я успел заметить еще одну надпись. Внизу стены корявыми и слабыми буквами было выведено: «Смерть фашис...» Почему, думалось мне, второе слово оборвано? И почему написано так низко, почти у пола? Может, человек писал лежа, из последних сил?..

Эта надпись и другие, уже знакомые, опять догоняли меня, кидались справа и слева живыми голосами. Они словно спешили со мной на поверхность, спешили, не могли поспеть и, оставаясь в темноте, кричали вослед, чтобы я не забыл о них.

А наверху была глубокая ночь, полная звона сверчков. Город спал. Один лишь в ночи не спал, качался, опадал и вставал снова далекий вечный огонь на горе Митридат.

Теперь не дает покоя мысль: может быть, нужно делать фотоальбом «Говорят камни Аджимушкая»? Они действительно говорят, и надо, чтобы их услышало как можно больше людей. Об этом у нас был разговор с заведующим Аджимушкайским филиалом Керченского музея Сергеем Михайловичем Щербаком. Альбом будет иметь силу подлинного документа. И может быть, кто-то из старых керчан, глядя на эти рисунки и надписи, вспомнит самого себя, соседа или воинов, с которыми пришлось сидеть у подземного костра. Вспомнит и скажет о них свое слово.

Василий Маковецкий \ Фото А. Маслова

Остров в грозном море. А. Фальк-Рённе

«Вас ждет хумпус-бумпус»

Вот уже десять дней судно «Керамик» бороздит океан, направляясь из Новой Зеландии в Панаму. Поздним вечером, когда мы с радистом Гнистеном доигрываем очередную партию в шахматы, в приемнике вдруг раздаются слабые позывные. Радист поворачивается и, положив ладонь на телеграфный ключ, выстукивает несколько сигналов. Тотчас же из приемника послышались новые звуки морзянки...

— Вызывает станция на острове Питкерн, — поясняет радист. Он прислушивается, и на бумаге появляются слова: «ВЫЗЫВАЕТ ТОМ КРИСЧЕН ПИТКЕРНА ТЧК РАЗЫЩИТЕ ПАССАЖИРА ЗПТ СЛЕДУЮЩЕГО НА ОСТРОВ».

— Пассажир сидит рядом со мной, — выстукивает Гнистен в ответ.

Наступает небольшая пауза. Я очень волнуюсь: если не удастся сойти на берег сейчас, придется плыть на «Керамике» в Панаму еще двенадцать суток, оттуда через Лос-Анджелес снова возвращаться на самолете через океан в Новую Зеландию, чтобы три месяца спустя сделать еще одну попытку высадиться на Питкерне. А мне необходимо попасть туда: ведь на острове живут потомки мятежников с «Баунти». Ради поисков следов «Баунти» я и совершаю свое путешествие по Южным морям.

Волноваться мне приходится недолго. Через несколько минут радист на острове выстукивает: «ЛЮБИТ ЛИ ПАССАЖИР ХУМПУС-БУМПУС?»

Радист вздыхает:

— Радиотелеграф на Питкерне — самая удивительная станция в мире. Случается, что Том запрашивает концовку какого-нибудь фельетона или рассказа, помещенного в новозеландских газетах. Надо думать, остальные островитяне сидят вокруг Тома и жадно поглощают все новости.

Мы запрашиваем Тома, что значит «хумпус-бумпус». Быть может, что-нибудь, связанное с высадкой на остров?

Он отвечает: «ХУМПУС-БУМПУС БАНАН С КОРНЕМ САЛЕПА ЗПТ ЗАВЕРНУТЫЙ ПАЛЬМОВЫЕ ЛИСТЬЯ ЗПТ ЗАЖАРЕННЫЙ НА СКОВОРОДЕ В МАСЛЕ ТЧК ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ НА ПИТКЕРН ТЧК ПОГОДА НЕВАЖНАЯ ПЫТАЮСЬ ПРИНЯТЬ ТЕБЯ НА БЕРЕГ ТЧК ЗПТ ХОЧЕШЬ ЛИ ХУМПУС-БУМПУС ОТВЕЧАЙ». Я готов согласиться съесть что угодно, только бы меня приняли на острове. Позднее мне пришлось не раз отведать излюбленное блюдо островитян, оно там очень популярно. Конечно, о вкусах не спорят, но что до меня, то хумпус-бумпус кажется необыкновенно противным.

Далеко в открытом океане, там, где горизонт сходится с водой и где уже нельзя разглядеть кружащихся в небе чаек, лежит остров Питкерн. Только к полудню следующего дня мы замечаем впереди черное пятно. Постепенно пятно увеличивается, и, когда после полудня мы приближаемся к острову, взору открывается светлая полоса прибоя вдоль побережья. Одиноко, словно корабль, давно покинутый своей командой и гонимый волею стихии в открытое море, плывет Питкерн в безбрежном океане.

Часа три мы стоим в четырех морских милях от берега, на который с востока набегают тяжелые волны. Капитан протягивает мне бинокль:

— Им удалось выйти из бухты, — говорит он и добавляет: — Между прочим, здесь лучшие в мире мореходы.

Из-за узкой расселины за мысом появляются две спасательные шлюпки по шесть пар весел в каждой (местные жители называют их «длинные лодки»). С трудом преодолевая течение и ветер, они приближаются к нашему судну, стремясь найти укрытие за его корпусом.

Гребцы хватают концы двух веревочных лестниц, сброшенных с подветренной стороны борта, и молниеносно карабкаются вверх. Пожилой человек с бородой, еще покрытой брызгами, спрашивает, где пассажир. Я выступаю вперед.

— Питкерн будет твоим домом до тех пор, пока тебе не надоест, — говорит он, — только поскорее собери вещи и спускайся в лодку, ветер уже меняет направление. Следуй за мной, ты поплывешь в моей лодке.

Все мы называем друг друга по имени. Островитяне произносят мое имя Арне как Ана.

...Настал час прилива, лучшее время для высадки. Мы ждали его в лодках целую ночь. Волна прибоя подхватывает нас сзади, с оглушительным грохотом поднимает лодку, и мы летим на гребне волны прямо на черные скалы, туда, где 175 лет назад мятежный корабль «Баунти» встретил свою судьбу. Раздается команда поднять весла, и под защитой прибрежных скал лодка врезается в гальку. В мгновение ока люди выскакивают из шлюпки и помогают втащить ее на берег, ибо за нами, на гребне следующей волны, мчится вторая лодка.

И вот я наконец стою на земле острова Питкерн. Минувшая ночь, как мне говорят, уже получила свое название «Ночь рассказов Аны возле Биг Пула», так как все это время мне пришлось туго: гость такая редкость на острове, что из него стараются выжать все возможные истории.

Единственное место в мире

От причала скользкая тропа ведет к поселку Адамстаун, расположенному в двухстах метрах над уровнем моря. Свои первые домики мятежники построили под сенью огромных баньяновых деревьев, так что с моря трудно было обнаружить, что остров обитаем. В те времена лес был гуще, чем теперь, но и сегодня только отблески полуденного солнца в гофрированном железе на крышах двух домов могут рассказать о том, что в этих девственных горах посреди океана живут люди. Небольшой поселок вырос среди деревьев и кустарника. Четыре года назад в нем насчитывалось 155 жителей, сегодня осталось только 72, и это в какой-то степени накладывает свой отпечаток на внешний вид строений. Все дома деревянные, но половина из них теперь пустует и служит пристанищем крыс, а в заброшенных водоемах роятся полчища москитов. Кроны быстро растущих деревьев, опутанных множеством вьющихся растений, образуют своеобразную зеленую сеть и в какой-то степени скрадывают запустение, но и они не в состоянии устранить того удручающего впечатления, которое развалины производят на оставшихся на Питкерне жителей.

— Почему мои дети и внуки покидают единственное в мире место, где стоит жить? — спрашивает моя хозяйка, старая толстая женщина по имени Эдна Крисчен, которая водит меня по узким тропам Адамстауна.

Эдна веселая, приветливая женщина. В ее жилах смешана кровь английских моряков-мятежников и женщин-таитянок. Она никогда не выезжала с Питкерна, если не считать небольшого путешествия на необитаемый остров Гендерсон. Все свои 65 лет она провела среди этих заросших троп и знает здесь каждое дерево, каждый камень. Она даже может предсказать, что скажут ее соседи до того, как они сами раскроют рот.

Жители острова заняты общественной работой дважды в неделю по три-четыре часа, за которую мужчинам выплачивают примерно два шиллинга: расчищают тропы, перевозят тяжелый багаж на подъемнике от причала до Адамстауна либо собирают бананы. По вторникам организуются выходы на рыбалку. Кроме того, устраивается открытие почты перед тем, как мимо острова проходят корабли. Ну и конечно, нельзя не упомянуть о субботних праздниках, когда все собираются в церкви. Немало времени уходит на написание писем филателистам в разные концы света. Вот, собственно, и все. А поскольку потреблять алкоголь грешно, по каковой причине запрещено ввозить его на остров, грешно также курить или жевать табак, есть свинину, омаров или крабов, грешно танцевать, собираться молодым людям разного пола в отсутствие взрослых (собираться компанией можно лишь в религиозных целях), — то по всем этим причинам большая часть людей просто не знает, чем себя занять. И вот тогда-то на сцене появляются пропахшие табаком лорд Альфред и прекрасная леди Грэй, другие герои журнальных романов, а с ними множество иных фигур из области фантазии.

Марки как основа экономики

Центром острова Питкерн служит заасфальтированная площадь в единственной его деревне — Адамстауне, где находится миссия, административное строение и почта. Там же установлена длинная скамейка для встреч у корабельного колокола. На площади стоит большой черный якорь с «Баунти», на котором играют дети потомков мятежников. В миссионерской церквушке хранится судовая библия, а в сейфе на почте имеются марки, послужившие причиной благосостояния островитян.

Напротив миссионерского домика находится административное здание, а в нем клуб, где дважды в неделю прокручиваются 16-миллиметровые фильмы. Фильм прокручивают из недели в неделю, и нередко может пройти несколько месяцев, прежде чем его заменят. Можно не сомневаться, что Питкерн — одно из тех мест, куда фильмы доходят в последнюю очередь, поэтому качество копий оставляет желать лучшего, а крошечный электрогенератор не в состоянии обеспечить ритмичную скорость во время сеанса.

Наибольший интерес вызывают ленты, в которых можно видеть трамваи, поезда, машины, реактивные самолеты. Что же касается игры актеров, то умы зрителей она особенно не будоражит. Последний фильм о восстании на «Баунти» с Марлоном Брандо и Тревором Говардом в главных ролях на Питкерне успеха не имел. «Дело ведь было не так», — говорят островитяне.

На сеанс в кино жителей созывает колокол. Его подарил острову капитан английского военного судна «Василиск» в 1844 году. Сейчас он укреплен на деревянной перекладине рядом с длинной скамьей на северной стороне площади.

По числу ударов колокола жители Питкерна знают, по какому поводу дается сигнал. Больше всего питкернцы любят звон, возвещающий о появлении судна: шесть коротких ударов, следующих один за другим. В этом случае люди стекаются в бухту Баунти, чтобы на больших каноэ выйти навстречу бросившему якорь судну.

Малюсенькая почтовая контора на площади волей случая стала экономическим хребтом Питкерна. Ранее остров не имел собственных марок, но в 1940 году английский губернатор архипелага Фиджи сэр Гарри Льюк, бывший одновременно и верховным администратором Питкерна, распорядился выпустить питкернские марки.

Вот так и случилось, что остров стал самым малонаселенным местом на земле, имеющим собственные марки. Сегодня лишь 72 человека пользуются этими марками, известными филателистам всего мира. Как только дважды бьет корабельный колокол по три удара, жители острова собираются на почте (это бывает примерно раз в месяц), чтобы отправить письма во все страны нашей планеты. Каждое новое судно доставляет тысячи писем от филателистов, умоляющих прислать им письмо с одной или несколькими редчайшими питкернскими марками. Зато на все вопросы, присланные с оплаченным ответом, островитяне отвечают очень аккуратно.

Возглавляет почту Оскар Кларк, и должность эта приносит ему четыре фунта в месяц.

— Благодаря людям, которые собирают марки, администрация острова работает с прибылью, — рассказывает он. — Мы единственная страна в мире, зарабатывающая на своих марках столько, что это покрывает все наши расходы. Все общественные мероприятия, школа, строительство укрытий для лодок оплачиваются за счет доходов от продажи марок. И если посмотреть на Питкерн с точки зрения чистого бизнеса, то можно сказать, что дело приносит прибыль.

Но есть и другой момент, о котором Оскар Кларк не упоминает, но он также имеет отношение к делу. Жители острова Питкерн выразили желание отчислить в фонд английского Красного Креста ту часть дохода от продажи марок, какую сочтет целесообразной фиджийская администрация. Таким образом, они отдают свыше 10 процентов своих доходов на нужды международной помощи. Остается только добавить, что, когда этот вопрос обсуждался в местном клубе, жители решили выделить половину всех доходов в фонд оказания международной помощи; они постановили также, чтобы все, кто связан с продажей марок, отказались от всякой платы за свою работу.

— Марки доставляют нам немало хлопот, — продолжает Оскар. — После прихода почты каждому из нас, кто умеет писать, приходится порой целую неделю отвечать на все письма. Но этому мы только рады. Переписка дает нам возможность рассказать людям о нашем маленьком острове, о том образе жизни, какой мы для себя избрали.

Почтмейстер раздает поступившие письма. Он стоит на крыльце, обращенном в сторону площади, и выкрикивает:

— Десять писем из Советского Союза из Общества филателистов! Кто хочет ответить?

Вверх взлетает лес рук, и приходится тянуть жребий, кому в этом месяце выпадет обеспечивать пресс-информацию для Советского Союза. Далее следуют письма из Индонезии, но охотников отвечать на эти письма почти нет, так как жители острова в какой-то газете вычитали, что корреспонденты из Индонезии стремятся установить связь с Питкерном лишь затем, чтобы перепродать полученные марки в другие страны.

Покинуть Питкерн?

Моррис Уоррен, пожилой человек, рассказывал мне о трудностях островитян.

— Нам надо удержать здесь молодежь: ведь ничто не мешает им. уехать с Питкерна и поискать себе работу, например, в Новой Зеландии. Между тем молодежи из других мест въезд на остров запрещен. За последние четыре года число жителей сократилось наполовину, и все потому, что многим нашим юношам захотелось повидать другие страны. Они никогда не возвращаются в родные места, а жен находят за границей. И если еще восемь-десять человек покинут Питкерн, то у нас некому будет править «длинными лодками» и колония окажется на грани распада.

Что же касается молодых девушек, то им гораздо труднее уехать с острова. Чтобы приобрести билет на проходящее судно, они должны получить разрешение магистрата Питкерна, а таковое им дается лишь в том случае, если они нуждаются в больничном лечении на Новой Зеландии или же согласятся пройти там курс обучения, чтобы затем вернуться на остров и применить дома полученные знания.

В один из вечеров я созываю в местном клубе «конференцию круглого стола» и пытаюсь коснуться этой проблемы. Никто из местных жителей не осмеливается высказать открыто свое мнение. Тогда я обращаюсь непосредственно к молодежи, которая тоже пришла в клуб:

— А вы что, воды в рот набрали? Быть может, здесь слишком много народа и вы стесняетесь откровенно высказаться? Если кто-нибудь из вас имеет что сказать, давайте пойдем в дом к Эдне Крисчен и поговорим обо всем в более тесном кругу.

Но по освещенной лунным светом тропе к домику Эдны, где я живу, иду один — желающих продолжить дискуссию не оказалось. Однако через два дня у меня происходит встреча с пятью молодыми девушками, и на сей раз они держат себя гораздо свободнее, чем в клубе.

— Нам необходим контакт с окружающим миром, — говорит одна из них. — Недостаточно лишь отвечать на письма филателистов. В школе и по радио мы слышим о космонавтах, облетающих Землю на своих кораблях, а нас всю жизнь заставляют жить на этом острове. Иногда нам удается выменять немного товаров на проходящих судах или купить одеколон у судового парикмахера. Но если даже я и обзаведусь губной помадой, я не смею ею пользоваться, боюсь, что запретят выезжать к проходящим судам «по моральным соображениям».

— Почему мы должны изолироваться от остального мира? — спрашивает первая девушка. — Я читала о молодых людях, которых помещают в дома для «трудных» подростков. Это напоминает мне условия жизни на Питкерне. Мы здесь как крепостные, а если выходим замуж, то наперед знаем, что нас никуда не отпустят, даже в короткую поездку. Разве у нас меньше прав жить собственной жизнью, чем у других молодых людей? С ума сойти можно, глядя на океан изо дня в день, из месяца в месяц и зная, что все равно никогда не уедешь дальше якорной стоянки проходящего мимо случайного судна!

— И вы боялись сказать обо всем этом в клубе?

— А что оставалось делать? Вы, верно, забыли, что там были члены магистрата, а ведь это они решают, кому можно купить билет на проходящий корабль, если есть свободное место. Тому из нас, кто надеется выехать отсюда, приходится пролезать через игольное ушко.

— Другими словами, Питкерн вам кажется тюрьмой?

— Ничего подобного! Это наш дом, мы его любим, и вполне вероятно, что многие из нас вернулись бы на остров с молодым человеком, если бы ему разрешили здесь поселиться. Но мы не желаем подчиняться старомодным условностям.

Таковы, на мой взгляд, проблемы питкернской молодежи в миниатюре. И если они не найдут своего разрешения, то небольшое общество на этом острове со временем обречено на вымирание.

Зачем нужны деньги?<?xml:namespace> o:p/

Принято считать, что ежедневные нужды девяти человек позволяют открыть небольшую лавку. Почему же на Питкерне нет магазина? Надо полагать, один-единственный магазин на 72 человека — это не слишком много?

Жители острова продолжают жить меновой торговлей, хотя и признают ценность денег, но только за пределами Баунти Бей. Врач судна, доставивший меня на Питкерн, на протяжении многих лет интересовался своеобразными экономическими отношениями островитян.

— Когда новозеландский банк решил аннулировать десятишиллинговые банкноты, — рассказывал врач, — он сообщил жителям Питкерна, что эти деньги подлежат обмену. И тогда обнаружились тысячи старых банкнотов: своеобразной сберегательной кассой для жителей острова служат матрацы. И не забывайте, что речь шла только о десятишиллинговых бумажках.

Новозеландские денежные знаки действительны только для покупок товаров на проходящих мимо острова судах, однако и в этих случаях оборот весьма ограничен, поскольку жители Питкерна, как правило, обменивают товары на кустарные поделки из дерева и тропические фрукты, а наличными расплачиваются в основном с судовым парикмахером, который одновременно содержит судовую лавку. К тому же, как мы имели возможность убедиться, адвентистский моральный кодекс не позволяет питкернцам раскошелиться. К числу запрещенных товаров в первую очередь относятся табачные изделия, алкогольные напитки, игральные карты и косметика. Разрешается приобретать лезвия, пасту для бритья, шампунь для волос, мыло и еще кое-какие мелочи.

Налогов островитяне не платят, жилье им ничего не стоит, хозяйство тоже. Время от времени они испытывают лишь нужду в керосине, что же касается орудий труда, то ими жителей обеспечивает магистрат. Кое-кто из молодежи использует накопленные деньги на то, чтобы приобрести транзисторы. Мебель островитяне сбивают с большим искусством сами. Обои у них не в ходу.

Страшнее судного дня для адвентистов седьмого дня ничего нет, по крайней мере, для старшего поколения. Но справедливо ли проповедовать приближение судного дня и под этим предлогом запрещать всем без исключения светские удовольствия? Лишь при условии, что молодое поколение взбунтуется против этого духовного порабощения и преодолеет страх перед запретами, можно будет надеяться на возрождение этого маленького общества. Если же население и дальше будет следовать призывам миссионеров, не исключено, что судный день для Питкерна и в самом деле наступит, но совсем не так, как представляют себе адвентисты: на острове просто не останется жителей.

Грозное море

Ночью шел сильный дождь, и весь день горы были окутаны туманом. Американское грузовое судно в полдень приняло «длинные лодки» в трех четвертях мили от берега, и теперь они направлялись обратно в Баунти Бей, где собралось много мужчин и почти все женщины поселка, — все они жаждали узнать, какие товары везут с корабля.

Неожиданно собравшиеся на берегу увидели, что происходит что-то неладное. Внутренняя часть бухты обнажилась, открыв взору подводные шхеры и скалы. Тысячи крабов ринулись в укрытие, щупальца спрута впились в основание скалы, колыхались водоросли. Такой картины нам еще не приходилось видеть, но у нас не было времени детально ее запечатлеть: нас охватил страх за наших близких в каноэ, что приближались к бухте, — мы поняли, что где-то в океане к острову спешит гигантская волна...

Эту историю я услышал от Роя Кларка. Он был почтмейстером острова до того, как им стал его младший брат. На протяжении многих лет Рой вел дневник, занося в него все события, которые случались на Питкерне.

Минут через двадцать после того, как из бухты ушла вся вода, появился предвестник водяного вала в виде гигантского серого водяного ковра, он медленно вкатился в бухту и достиг самого большого лодочного сарая. Когда он с грохотом стал отступать назад, мы заметили огромную стену воды. Она приближалась к нам, все увеличиваясь в размерах. Кто-то из женщин закричал, что настал судный день. Но самое устрашающее впечатление производил не оглушительный грохот, доносившийся с океана, а вид воронки перед волной, в которой, словно мелкие камешки и спички, крутились осколки скал и плавник. И как только такой водопад мог подняться в эдакую высь прямо посреди океана? Вода стояла вертикально, достигая двадцатиметровой высоты, а сверху ее венчала бурлящая белопенная корона! Но вот волна обрушилась на берег, и почва задрожала под нами, как при землетрясении. Отступая, вода смыла кусты и деревья и два лодочных сарая. Через несколько минут все было кончено, но место причала напоминало поле брани. На каноэ находилась большая часть мужского населения острова.

Наконец появилась гигантская волна. В первый момент она казалась узкой полоской на горизонте, затем превратилась в невысокий барьер, как в том месте, где волны разбиваются о коралловый риф, но вскоре встала блестящей зеленой стеной. Казалось, весь Тихий океан навалился с севера на остров, чтобы захлестнуть его. Каково же было глядеть на это несчастным, что находились в лодках?!

Огромная волна прокатилась, плоская и серая, и тут же превратилась в гигантского спрута, распростершего щупальца во все стороны. С северо-запада на остров обрушился ливень, море окутал туман, сквозь дымку которого проглядывала стена водяного вала.

Первая гора настигла лодки, подняла их ввысь на четыре-пять метров, лодки на мгновение почти вертикально встали в воде, а затем с бешеной скоростью устремились вниз. Их швыряло из стороны в сторону, и даже нам было слышно, как трещит и стонет дерево. Лодки стремительно несло на берег, мы же бросились им навстречу с веревками, концы которых были крепко привязаны к самым мощным деревьям на тропе, ведущей к гребню. На нас обрушились бурлящие волны, они с силой тащили нас назад, но мы напрягали все свои усилия, охваченные одной лишь мыслью: удержать веревку чего бы это ни стоило! Две лодки перевернуло и бросило на камни, а третью, словно ореховую скорлупу, выкинуло в кустарник восточнее лодочных сараев.

Но вот наконец веревки удалось закрепить, все мы крепко в них вцепились, плавая в бурном водовороте, задыхаясь и почти скрываясь в воде, все же мы чувствовали, что волна-предвестник с ревом и грохотом начинает отступать, мертвая хватка вокруг наших тел ослабевает. Падая от усталости, напрягая последние силы, мы устремились к скользкой тропе, карабкаясь, хватаясь друг за друга и стремясь уйти подальше от водяного вала, от грохота которого, казалось, лопнут наши барабанные перепонки.

Между тем волна обрушилась на берег. Затрещали деревья, земля под ними сползла вниз, словно лавина, весь остров затрясся и заходил ходуном. Сам я почти не видел, что происходит вокруг, — меня швырнуло лицом в грязь и придавило огромным пластом глины. Когда меня откопали, то рассказали, что водяной вал превышал двадцать метров в высоту. Лодочные сараи превратились в развалины, две «длинные лодки» размолоты в щепы, четыре больших обломка скалы загородили выход из бухты Баунти Бей; обрушившаяся глина окрасила воду в красновато-бурый цвет. Но все мы остались в живых и собрались на тропе, и дождь и шторм нам уже были не страшны. Много недель спустя мы узнали, что водяной вал был вызван подводным землетрясением, которое, как полагают, произошло между островами Мангарева и Фатухива. Его разрушительные последствия наблюдались даже в Японии и на Аляске.

Рой Кларк посасывает арбуз, далеко выплевывая косточки. Потом останавливается, смотрит на меня и улыбается.

— Я знаю, люди в большом мире говорят, что мы тут, на Питкерне, лентяи, — говорит он. — Но нам так часто приходится смотреть смерти в глаза...

Рассказ Роя заставляет меня по-новому взглянуть на жизнь обитателей Питкерна.

— Все мы живем под страхом неизвестности и постоянной опасности, — продолжает Рой. — Но ты редко услышишь, чтобы кто-нибудь из нас на это жаловался. У человека несведущего может создаться впечатление, будто мы здесь только тем и заняты, что читаем рассказы в новозеландских журналах, так как о своих наполненных тревогами буднях у нас говорить не принято. У здешних жителей свои правила относительно того, что позволительно, а чего делать нельзя. И один из запретов — не говорить об опасностях и неприятных событиях нашей жизни...

Перевел с датского Вл. Якуб

Где живут драконы…

Драконы стоят на столе и ехидно перемигиваются. У них гибкие змеиные тела и широко раскрытые пасти. Бока их отливают розовым и желтым — отсветами огня и цветом среднеазиатских пустынь. «По берегам горных речек, в мрачных ущельях гор, где зарождаются шумные потоки, обитают драконы (аждахоры), чудища в виде больших змей без ног, с длинной гривой, громадной головой и страшной пастью, которая усажена острыми и крепкими зубами. Из пасти дракона выходит дым и огонь и постоянно истекает ядовитая слюна…» — это описание легендарного чудища приведено известным этнографом М. С. Андреевым.

Разглядывая в гончарной мастерской Мухтарова глиняное воплощение аждахора, я обратила внимание на цветок, начертанный или же налепленный, раскрашенный голубым и красным на груди у дракона. Откуда он взялся у этого чудовища?..

«Это гули-лола», — произнес мастер. Я уже знала, что «лола» — цветок. В гули-лола можно было, приглядевшись, узнать маки, которые растут рядом с мастерскими, на склонах Афросиаба, откуда самаркандские гончары-«алоучи» берут глину и где были найдены в раскопках драконы — предтечи тех, что стоят здесь на полках. Синтез прекрасного цветка и сказочного чудовища был загадочен, как древний магический текст. Абдурахим-ака снял с полки еще одного аждахора, особенно устрашающего, и объяснил, обводя быстрыми пальцами контуры цветка: «Драконы — это страшно. Вот в детстве слушаешь сказки про Драконов, а у нас много таких сказок, и даже спрятаться хочется. Драконом пугают. Но мы не хотим, чтобы наших драконов боялись. Искусство гончара не для страха, а для радости. Вот и появился цветок».

Дракон был водворен на место, к своим собратьям. Особенно веселым это сборище назвать было трудно, но глотать людей и дышать огнем они явно не собирались. Правда, у некоторых цветок подозрительно походил на солнечный диск с огненными лучами-лепестками, намекая на сжигающие языки пламени. Но это сходство можно было легко отнести к последним попыткам чудовища вернуть себе былую славу вопреки веселой наивности цветочного узора. Драконы, как известно, отличаются удивительной жизнестойкостью, сохранив свой не виданный человеком облик на протяжении тысячелетий...

Улица, по которой тянутся стены гончарных мастерских, — улица усто Умара Джуракулова 1. При входе в мастерские — посвященная ему мемориальная доска. Мастер Абдурахим Мухтаров его ученик. Теперь у Мухтарова свои ученики. Их пальцы лепят драконов, а глаза отрываются от глины, следя за пришедшими к ним членами художественного совета. Сейчас будут оценивать работы, созданные в этой мастерской. Аждахоров, сотворенных мастерами и учениками, драконов внука Умара Джуракулова и сына Абдурахима Мухтарова. Произведения последнего — словно младшие члены рода драконов, вышедших из-под рук старшего Мухтарова. В этой мастерской вообще невозможно встретить двух одинаковых аждахоров, но словно одна рыжая кровь афросиабской земли сворачивает в тугие кольца змеиные тела сказочных зверей. Со страшной пастью и цветком на груди.

В окружении драконов мастер показывает мне газеты со статьями о его работе, старые фотографии. Вот усто Умар, седобородый и спокойный, со своими учениками. Вот отдельная фотография Мухтарэва, и я удивленно оглядываюсь на мастера. Фотография старая, но дело не в этом. «"Не похож, да? — улыбается Абдурахим-ака. — Какой худой, усталый... Это я только работать здесь начинал. А работа — она все дает: и силу и здоровье».

Бывают лица, словно живущие  улыбкой, — у Мухтарова именно такое лицо. Впрочем, я видела его и сосредоточенным, когда он, член художественного совета, принимал резьбу по ганчу или разглядывал декоративные вазы в местном музее. Когда обсуждались работы его учеников, на лице появлялось выражение несколько отрешенное. Но, как правило, держалось оно недолго, участие в споре делало мастера живым и непосредственным. В этой изменчивости, наверное, и заключалась натура художника.

Конечно, любой сказочный персонаж отличается друг от друга, на то он и сказочный. Драконы из Ура-Тюбе, например,— это свистульки. Когда-то они изготовлялись гончарами к празднику весеннего равноденствия: по преданию, свистом вызывали весенний дождь, «оби рахмат» — «воду милости». Драконы Каратага с их горбоносой головой и полосатым телом словно вышли, как водяные кони («аспа-оби»), из местных вод, забыв об огнедышащем дыхании, и только тихо посвистывают в доказательство своего миролюбия... Самаркандские драконы совсем иные. В древнейшей книге иранских племен, в священной Авесте, описан дух зла Ажи-Дахака (отсюда и пришло название «аждахор»). Герой предания убивает чудовище, и мир очищается в огне. И в древней Согдиаие, от которой сохранились на территории Средней Азии развалины и фрески, терракота и легенды, прислужницы культа огня изображались с огненно-алым тюльпаном в руках, с лолой. Рассказ мастера — это приближение мифа к обычному дню современного Самарканда.

Неважно, как осмысляется цветок мака. Важно, что он существует как необходимый элемент в облике дракона, что память о пережитых народами верованиях и представлениях остается в произведениях народного творчества. Важно, что цветут маки у стен дома, где живут глиняные аждахоры Мухтарова, как цвели они веками на земле Согдианы, у стен Мараканы — предвестника современного Самарканда...

Мухтаров берет в руки комок глины, сворачивает ее в гибкий и тонкий жгут. Палочкой с заостренным концом он чертит ромбы перекрещивающихся штрихов и в центре каждого ромба ставит точку. Это воспроизведение орнаментации глиняных драконов древнего Самарканда, найденных при раскопках на Афросиабе. Я слежу за руками мастера, не вдумываясь в условное значение орнамента. Руки безошибочны и точны в движениях, словно знание этих линий и точек передается вместе с прикосновением к афросиабской глине.

«Вы знаете какую-нибудь местную легенду о драконе?» — спрашиваю я мастера, не в силах противиться желанию пристроить к творимому аждахору хвостик экзотического повествования. Ученики — их в этот момент в комнате четверо — поглядывают на нас с мальчишеским любопытством. Мухтаров некоторое время вспоминает, продолжая процарапывать узор по глине, потом улыбается: «Сказки знаю». Но сказок о драконе такое количество, что на них мы не отвлекаемся. Мастер снимает с полки недавно обожженного золотистого дракона и сравнивает его орнамент, тоже восходящий к украшению афросиабской керамики, с тем, что вычертил по сырой глине. И видно, что за тысячелетие с лишним изменился не столько рисунок, сколько отношение мастера к своим драконам, — лаконичные штрихи теперь ложатся вольнее и живописней. Они лишены власти магических представлений. Но остается в глине и свобода жеста, и отзвук легенды, и власть обычая, и тысячелетняя традиция ремесла...

Мастер сминает исчерченную глину в сырой ком, и очертания древнего чудовища прячутся в вязкой массе. На столе появляется дракон расписной, многоголовый, крылатый — декоративная ваза, в которой легко поместятся несколько скромных одноголовых аждахоров. Этот дракон прямо из сказки, но переосмысленной в декоративное украшение, которое служит людям, а не пугает их.

Мы выходим из комнаты, заполненной драконами, под облачное весеннее небо, в прохладный день; потом открываем дверь и попадаем в тепло, исходящее от гончарной печи. В большой комнате работают молодые мастера. Стоят пиалы и орнаментированные зеленоватые миски, сосуды и чаши и, конечно же, драконы. Мухтаров знакомит меня со своим сыном. «Вообще-то, — говорит мастер совершенно искренне, — детей у меня мало. Только восемь». Я сочувственно киваю головой, не решаясь оспаривать это мнение. Спрашиваю, не занимаются ли гончарным ремеслом его дочери, хотя вижу, что женщин-мастеров в мастерских нет. Гончар говорит, что их ремесло достаточно тяжелое, а у женщин и так трудностей хватает...

Как-то получилось, что разговор от чисто производственных вопросов перешел к вопросам психологическим: к настроению, с которым мастер садится за работу; к атмосфере, которая окружает его самого и его труд; к тому, как воспринимают его работу в семье и какую роль играет в жизни художника семья... «Разве можно не уважать женщину или не заботиться о ней, — сказал мастер, — от женщины, жены, от матери, зависит все в жизни, и воспитание новых поколений гончаров, конечно, тоже».

«Все драконы и змеи гор, — сказано в книге Андреева, — подчиняются живущему в недостижимых для людей заоблачных высях гор Змеиному царю (Шахи-Моро), который обитает в своей столице — «Змеином городе...» В день моего отъезда облака так сгустились, что за ними, казалось, действительно могла укрыться целая страна драконов. Но трудно было поверить в существование змеиного царя, если увидел, как подчиняются драконы желаниям и мастерству самаркандских гончаров, как рождаются они из сырой глины и выходят из гончарной печи в розоватых отблесках огня, сверкая цветком на груди. И еще труднее представить, что есть у драконов за облаками город, если собственными глазами увидел дом, где живут аждахоры в мире и согласии с людьми, — дом на улице усто Умара Джуракулова, на склонах Афросиаба, среди цветущих маков.

Инна Клемент

Экипаж «Дмитрия Солунского»

После одной из публикаций о поисках следов экспедиции В. А. Русанова в редакцию «Вокруг света» пришло письмо искусствоведа М. Г. Серапионовой следующего содержания:

«Уважаемые товарищи!

Я всегда с интересом относилась к полярным экспедициям и к людям, которые принимали в них участие. Полярники вызывали к себе не только интерес, но и восхищение их отвагой и мужеством.

В 1964 году меня направили на работу в Мурманск. В Мурманском архиве я искала дела о художниках-полярниках в надежде найти дела прошлых походов Чичагова, Русанова и Седова. Но тогда ничего не нашла, лишь наслышалась всяких небылиц о «Св. Фоке».

Спустя несколько лет я возвратилась в Москву. Опять обошла архивы и обратилась с запросом в Архангельское хранилище, откуда мне ответили положительно: есть дела о художниках-полярниках А. А. Борисове и др.

Но снова прошли годы, прежде чем я смогла попасть в Архангельский архив. И вот, просматривая дела о художниках-полярниках, я совершенно неожиданно для себя натолкнулась на несколько не публиковавшихся ранее документов, связанных с деятельностью

В. А. Русанова, на мой взгляд, представляющих большую историческую ценность.

С уважением

М. Г. Серапионова».

Вот эти документы.

Его превосходительству,

Господину

Главноуправляющему

Землеустройством и

Земледелием

Докладная записка

Архангельского Губернатора

И. Сосновского о награждении

участников Новоземельской

экспедиции 1910 года.

Как я уже имел честь докладывать Вашему Высокопревосходительству в записке от 24 минувшего декабря за № 1579 (1), снаряженная мною летом минувшего года под начальством геолога Русанова 2-я Новоземельская экспедиция Главного Управления Землеустройства и Земледелия не только выполнила поставленную ей задачу — обследовать северо-западное побережье, но совершила, кроме того, исключительное по своей трудности и опасности плавание вокруг всего Северного острова Новой Земли, впервые обойденного русскими людьми на русском судне после легендарного, продолжавшегося 3 года путешествия отважного помора Саввы Ложкина в середине XVIII века. У самой северной оконечности Новой Земли, мыса Желания, судно экспедиции (парусно-моторная шхуна «Дмитрий Солунский») было застигнуто льдами, отрезавшими обратный путь на юго-запад, и с трудом пробралось вдоль берега в Карское море, оказавшееся также заполненным льдом. К счастью, западные штормы отодвинули немного плавучие льды от берега, и вдоль последнего образовалось нечто вроде канала, которым и направилась шхуна. Однако местами, особенно у мысов, лед вплотную подходил к земле и судну приходилось, лавируя, пробиваться среди обширных ледяных полей. 12 дней продолжалось такое плавание на протяжении 500 верст от мыса Желания до Маточкина Шара. Не раз при этом «Дмитрию Солунскому» угрожала опасность быть затертыми или раздавленными льдами, с роковою для экспедиции перспективою зимовки без достаточного запаса провианта на безлюдном, суровом, представляющем собою сплошной ледник северо-восточном берегу Новой Земли, где погиб в 1597 году бесстрашный Баренц и где температура падает зимой до 70° ниже нуля по Цельсию. Немалыми затруднениями и опасностями сопровождалось также прохождение по заполненному льдами Маточкину Шару. Совершенное Новоземельскою экспедицией 1910 года плаванье, несомненно, займет видное место в истории полярных путешествий.

Важнейшими практическими результатами, достигнутыми названною экспедициею, явилось обнаружение на севере Новой Земли еще 4-х промысловых пунктов норвежцев сверх открытого в 1909 г. в Крестовой губе, производства ряда в высокой степени важных для разрешения вопроса о северном морском пути в Сибирь наблюдений относительно распределения льдов, в связи с характером местных ветров и о направлении морских течений, обследование сев.-западного побережья Новой Земли в колонизационно-промысловом отношении, составление весьма важных в научном отношении коллекций по геологии, палеонтологии, ботанике, энтомологии, зоологии и пр.

Нелишним считаю при этом отметить, что благодаря ничтожным размерам вознаграждения участников экспедиции и отзывчивости рыбопромышленника Масленникова, представившего экспедиции безвозмездно свое судно «Дмитрий Солунский», весь расход казны по экспедиции 1910 года составил около 5700 рублей (на полярные экспедиции художника Борисова было отпущено в свое время 54 671 руб.).

При личном моем представлении 21 минувшего декабря Государю Императору, Его Императорскому Величеству благоугодно было подробно расспрашивать меня о деятельности названной правительственной экспедиции и выразить свое удовольствие по поводу достигнутых ею блестящих результатов. Столь милостивое внимание Государя Императора к трудам Новоземельской экспедиции Главного Управления Землеустройства и Земледелия дает мне смелость ходатайствовать перед Вашим Высокопревосходительством о представлении к награждению начальника этой экспедиции В. А. Русанова, препаратора Четыркина, капитана «Дмитрия Солунского» Поспелова, проводника самоеда Ильи Вылки, штурмана Ремизова и всей судовой команды.

Прилагая при сем наградные листки на названных лиц, считаю необходимым представить нижеследующие дополнительные сведения:

1. В. А. Русанову, посещающему Новую Землю уже в IV раз и вполне отдавшемуся изучению этой интересной и важной окраины в геологическом и палеонтологическом отношениях, правительственныя Новоземельския экспедиции 1909 и 1910 годов, всецело обязанных своим успехом исключительно благодаря только его выдающимся личным качествам и самоотверженной деятельности, удалось летом 1909 года найти кратчайший сухопутный проход между западным и восточным побережьем Новой Земли, считавшейся до того непроходимою в летнее время, открыть в окрестностях Крестовой губы уголь и др. полезныя ископаемыя и обнаружить тут же 1-е постоянное поселение норвежских промышленников.

При этом для исследования береговой линии от Крестовой губы до п/острова Адмиралтейства Русанов совершил исключительное по своей отважности плавание Ледовитым океаном вдоль незнакомых, скалистых и опасных берегов, на расстоянии в оба конца с лишком 400 верст, в небольшой старой, испорченной шлюпке с 2-я самоедами. Что касается широкого плана экспедиции 1910 года, то он был целиком выработан Русановым. О смелости этого плана свидетельствует, между прочим, тот факт, что, согласившись первоначально командовать судном экспедиции, штурман Смирнов, много плававший в полярных водах, отказался в конце концов от участия в экспедиции, признавая ея программу «слишком рискованною и неосуществимою».

Благодаря Русанову русским властям удалось разоблачить вовремя хищническую деятельность норвежских промышленников, хозяйничавших на севере Новой Земли, как у себя дома, настоять перед норвежским правительством на выдворении их отсюда, основать в Крестовой губе 1-й на Новой Земле русский промысловый поселок, наименованный, с Высочайшего соизволения Ольгинским, в честь Великой Княжны Ольги Николаевны, и, в результате, предохранить эту исконную русскую, но, к сожалению, заброшенную нами полярную окраину от угрожающей ей печальной участи открытия русскими людьми Груманта — Шпицбергена.

Признавая за отмеченными заслугами начальника Новоземельской экспедиции геолога Русанова сериозное государственное значение, позволю себе ходатайствовать о представлении к награждению орденом св. Владимира 4-й степени.

2. Препаратор экспедиции 1910 года, отставной коллежский секретарь Четыркин, бывший участник Монголосычуанской экспедиции Козлова, удостоенный знаком отличия военного ордена 4-й степени за отбития в ночь на 13 января 1909 года атаки Адманцев, оказал весьма ценныя услуги делу исследования северного острова Новой Земли производством съемочных работ в Архангельской губе и превосходным составлением научных коллекций образцов животного и растительного царства, переданных мною, с разрешения Вашего Высокопревосходительства, в Академию Наук. Четыркин заслуживал бы, по моему мнению, награждения орденом св. Станислава 3-й степени.

3. Капитан экспедиционного судна «Дмитрий Солунский» штурман 2-го разряда Поспелов принадлежит к числу наиболее отважных и достойнейших поморов Архангельской губернии. Уже в 11-летнем возрасте он начал морскую службу со своим отцом, работал на мурманских промыслах и служил вначале юнгою, а в 16 лет матросом на поморских каботажных судах.

С 1898 и по 1902 год Поспелов состоял шкипером шхуны «Помор» Мурманской научно-промысловой экспедиции, принимая непосредственное участие в работах последней. В 1902 году приобрел в собственность эту шхуну и с успехом начал заниматься самостоятельно звериным промыслом (тюленей и моржей), но с 1904 года судно его было задавлено полярными льдами в Карском море и погибло вместе со всею добычею, а сам Поспелов с сыном и командою едва спасся в шлюпках, был подобран у южных берегов Новой Земли норвежскою промыслового яхтою. После потери судна Поспелов сперва служил на зверобойном пароходе Комитета для помощи поморам «Святой Фока», а в 1909 году перешел на службу к рыбопромышленнику Масленникову на шхуну «Дмитрий Солунский», причем быстро зарекомендовал себя, как опытный моряк и промышленник, привезя весной 1910 года полный груз тюленя. Согласившись безо всяких колебаний участвовать в названной экспедиции 1910 года, Поспелов проявил себя, особенно во время пребывания «Дмитрия Солунского» во льдах, драгоценныя качества — исключительное хладнокровие, выдержку и неослабную бдительность. Без сна, без отдыха по целым суткам простаивал он в бочке, привязанной к вершине мачты, не отрывая глаз от окружавших льдов и выискивая в подзорную трубу наиболее удобный и безопасный путь для «Дмитрия Солунского».

Капитану Поспелову экспедиция всецело обязана благополучным исходом предпринятого отважного плавания, в виду чего, а также во внимание ко всей его предыдущей полезной деятельности, я считаю справедливым ходатайствовать о награждении его званием потомственного почетного гражданина.

4. Новоземельский самоед, житель колонии в Маточкином Шаре Илья Вылко в качестве проводника участвовал в обеих экспедициях Главного Управления Землеустройства и Земледелия в 1909 и 1910 годах и оказал им неоценимые услуги своими знанием Новой Земли и Карского моря, охотничьим искусством и редким для самоеда трудолюбием. Кроме того, Илья Вылка, по природе своей человек весьма неглупый — любознательный и благородный, обладает недюжинным художественным талантом. Поднесенные мною 21 минувшего декабря Государю Императору картины этого художника самоучки удостоены милостивого внимания и одобрения Его Величества, осчастливившего Илью Вылку пожалованием охотничьей винтовкой. Весьма интересными и ценными также оказываются карты различных неисследованных частей Новой Земли, вычерченные Вылкою. В продолжении 3-х лет занимается уже он съемкою малоизвестных восточных берегов Новой Земли, подвигаясь на собаках все дальше и дальше к северу, терпя лишения, голод, рискуя жизнью. Привязав к саням компас, согревая за пазухой окоченевшие руки, Вылка чертил карты во время самых сильных новоземельских морозов, при которых трескаются большие камни, а ртуть становится твердой, как сталь.

За деятельное содействие, оказанное Новоземельской экспедиции в 1909 и 1910 годах, и вообще за полезную деятельность Ильи Вылки на Новой Земле, я усерднейше ходатайствовал бы о награждении этого замечательного самоеда нагрудною золотою медалью.

5. Штурман Ремизов, сделавший съемку в Архангельской губе, и вся судовая команда, в лице механика Брагина, помощника механика Журавлева и матросов Ивана Хамова, Матвея Хамова, Вальявкина, Гунина, Кузьмина и Шелавина безупречно исполняли свои обязанности во все время плавания и тем немало способствовали успеху экспедиции. В виду сего и принимая во внимание испытанные ими во время этого плавания лишения и опасности, ходатайствую о награждении названных лиц серебряными нагрудными медалями. (Архангельский Государственный Архив. Фонд Архангельского торгового порта № 1, 1911 год)

Главн. Упр-е

Землеуст. и

Земледелия.

Канц-я главн. упр.

Копия

Господину Архангельскому

Губернатору.

Государь Император, по представлению и согласно заключения Комитета о службе чинов гражданского ведомства и о наградах, Всемилостивейше соизволил пожаловать к 6 сего мая:

1. Начальнику Новоземельской экспедиции 1910 года Главн-го Управ-я Землеустройства и Земледелия Владимиру Русанову орден св. Владимира 4-й степени.

2. Члену означенной экспедиции, отставному коллежскому секретарю Сергею Четыркину — орден св. Станислава 3-й степени.

3. Штурману Григорию Поспелову — серебряную шейную медаль с надписью «За усердие» на Владимирской ленте.

4. Самоеду, колонисту Маточкина Шара Илье Вылке — золотую нагрудную медаль с надписью «За усердие» на Анненской ленте.

5. Штурману 1-го разряда Виктору Ремизову, механику парусно-моторного судна «Дм. Солунский», Александру Брагину, потомственному почетному гражданину Сергею Журавлеву, крестьянину Онежского уезда, села Варзогоры: Николаю Шелавину, Матвею и Ивану Хамовым и Григорию Гунину, крестьянину Онежского уезда, дер. Осташевской Григорию Кузьмину и крестьянину того же уезда дер. Юдм-озеро Федору Вальявкину, — серебряные нагрудные медали с надписью «За усердие» на Станиславской ленте.

Уведомляю об этом Ваше Превосходительство на докладную записку от 10 января с. г. за № 10, с препровождением орденов: св. Владимира 4-й степени — 1 и св. Станислава 3-й степени — 1 и медалей с надписью «За усердие» серебряной шейной на Владимирской ленте — 1, золотой нагрудной на Анненской ленте — 1, серебряных нагрудных на Станиславской — 9. Имею честь покорнейше просить Вас сделать распоряжение о вручении означенных орденов и медалей по принадлежности и о взыскании с пожалованных лиц следуемых за ордена и медали денег, с внесением их в ведомственное Казначейство.

За Главноуправляющего

Землеустройства и Земледелием

Товарищ Главноуправляющего

(подписал)

Управляющий Канцеляриею

(скрепил)

Верно: Помощник Правителя

Иваницкий

П. Зубовский

(Архангельский Государственный Архив, ф. I, год 1910, оп. 8, ед. хр. 2740, стр. 88)

Обнаруженные в Архангельском областном архиве документы комментирует кандидат географических наук В. С. Корякин.

Материалы, обнаруженные М. Г. Серапионовой, относятся к самой успешной и плодотворной экспедиции В. А. Русанова. У этих документов странная судьба. Ссылки на них и даже несколько строк цитат приведены в книге известного биографа В. А. Русанова В. М. Пасецкого «Геркулес» исчезает во льдах», где даже сказано, что спутник В. А. Русанова ненец Илья Вылко был отмечен медалью «За усердие», а вот о награждении самого В. А. Русанова ни слова... Помимо этих ссылок, документ не «задействован».

Публикуемые материалы интересны прежде всего тем, что в них дана развернутая характеристика участников экспедиции 1910 года на «Дмитрии Солунском», впервые (если не считать известного лишь по преданиям трехгодичного плавания Саввы Ложкина в XVIII веке) под русским флагом обогнувшей Северный остров Новой Земли, приводится целый ряд важных, не публиковавшихся ранее деталей.

Прежде чем перейти к построчному комментарию, отметим еще одно важное обстоятельство. По своему характеру и по своим решениям Владимир Александрович Русанов был необычным человеком, прожившим свою жизнь на пределе напряжения сил, без оглядки на опасности и невзгоды. Именно это и не позволяет обыкновенно, более или менее стандартно решить загадку его исчезновения со всем экипажем «Геркулеса» в Карском море, по-видимому, в 1913 году (даже приведенная дата далеко не бесспорна — но это уже за рамками комментария). Пока еще никто не пытался оценить именно эту загадочную последнюю страницу блестящей русановской биографии по совокупности всех известных фактов и документов его жизни, послуживших прологом к бессмертью. Совершенно не исключено, что именно такой путь может быть наиболее успешным и где-то найдется документ, который восстановит распавшуюся связь времен между известными фактами жизни виднейшего русского полярного исследователя и нерасшифрованными находками 30-х годов на островах Мона и шхерах Минина.

Я не утверждаю, что публикуемые М. Г. Серапионовой документы станут таким звеном. Однако названные здесь имена и ссылки на события и факты намечают очередные версии поиска, требующие проверки, — исключить их заранее мы просто не имеем права. Например, едва ли студент Парижского университета Сергей Иванов случайно оказался в русановской экспедиции — ведь сам-то В. А. Русанов тоже питомец Сорбонны. Владимир Александрович мог делиться с ним планами на будущее. Даже если только мог — нужно проверять и проверять все потенциальные источники информации без исключения. Кроме поисков «в лоб» — на пустынных берегах — остаются и обходные пути — поиски документов.

А теперь попытаемся осмыслить некоторые строки публикуемых документов.

«Важнейшими практическими результатами, достигнутыми...» Итак, еще одно подтверждение важнейших теоретических разработок В. А. Русанова: о геологической истории Новой Земли и ее строении, тектонике. За ссылками на отдельные наблюдения это обстоятельство исчезло из поля зрения специалистов-историков — о них не упоминают ни В. М. Пасецкий, ни профессор М. И. Белов. Однако еще в 30-х годах крупнейший знаток геологии Новой Земли профессор М. М. Ермолаев отметил, что выводы В. А. Русанова лежат в основе современных представлений о геологии этой части Арктики. Проходившая в ноябре 1975 года специальная юбилейная конференция Географического общества на родине исследователя, в городе Орле, подтвердила эту точку зрения с учетом последних исследований.

«...удалось летом 1909 года найти кратчайший, сухопутный проход...»

В 1909 году В. А. Русанов пересек Северный остров Новой Земли от Крестовой губы к Незнаемому заливу по сквозной долине, свободной от ледников, доступной, таким образом, для собачьих или оленьих упряжек. Годом раньше В. А. Русанов прошел остров несколько южнее — по ледникам Макарова и Жерве, причем выяснилась их недоступность для собачьих упряжек. Таким образом, в 1909 году был найден путь с побережья Баренцева моря на Карскую сторону, что имело важное значение для будущей колонизации острова. В 1925 году этим путем воспользовалась экспедиция Академии наук под руководством М. А. Лавровой, которая назвала сквозную долину, рассекающую остров от побережья до побережья, долиной Русанова.

«...Штурман Смирнов, много плававший в полярных водах...»

Как будто случайное упоминание на самом деле полно глубокого смысла, так как речь идет об одном из опытных моряков, служивших в Гидрографическом управлении, весьма компетентной и авторитетной организации. Штурман А. П. Смирнов зимой 1901/02 года выполнил несколько ответственных рейсов вдоль Мурманского побережья, доставляя продукты поморам, страдавшим от голода и цинги. Кроме того, эти рейсы убедили губернское начальство в том, что теперь известно школьнику, — Мурманское побережье зимой не замерзает, а это имело важнейшие последствия в будущем (строительство Мурманска, прокладка железной дороги и т. д.). На этом фоне заслуги В. А. Русанова и его моряков из поморов — капитанов Г. И. Поспелова и А. С. Кучина — еще более значительны.

«Капитан экспедиционного судна «Дмитрий Солунский» штурман 2-го разряда Поспелов...»

Г. И. Поспелов достаточно охарактеризован в представлении. По своему общественному положению он не мог претендовать на награждение орденом, как Русанов или Четыркин, хотя его роль, несомненно, в этом плавании была наравне с В. А. Русановым определяющей. В отчете сам В. А. Русанов не однажды дает капитану самые лестные характеристики, однако в рукописи имеется место (не вошедшее в печатный отчет), которое четко характеризует степень взаимопонимания двух выдающихся полярников: «Как я только вступил впервые на палубу «Дмитрия Солунского» и познакомился с капитаном этого судна Г. И. Поспеловым, я сейчас с картой в руках изложил капитану программу экспедиции... Капитан всецело согласился с моей программой, обещал мне в этом отношении свое содействие, и... он блестяще выполнил свое обещание, несмотря на большие затруднения и опасности, которые нам пришлось преодолеть». К этому нечего добавить, но, несомненно, моряк не однажды вспоминал исследователя, участвуя после исчезновения В. А. Русанова в его поисках на шхуне «Андромеда» в 1914—1915 годах у побережья Новой Земли. Теперь мы знаем, что они не могли увенчаться успехом, так как, по-видимому, в 1912 году «Геркулес», успешно форсировав тяжелые льды Карского моря, вышел к Таймырскому побережью. В августе 1914 года в жизни Г. И. Поспелова произошло столь значительное событие, что едва ли он сам мог оценить его в полной мере, — он стал первым моряком, проводившим ледовую разведку в одном из полетов с первым полярным летчиком Я. Нагурским. Не место здесь подсчитывать летные часы, важно, что, по словам советского историка Д. М. Пинхенсона, «Поспелов сразу уяснил и высоко оценил роль самолета в полярных условиях».

«...житель колонии в Маточкином Шаре Илья Вылко...» — Илья Вылко — человек щедрой, изумительной судьбы, о котором много писалось и еще много напишут. Участник трех русановских экспедиций — 1909, 1910 и 1911 годов, новоземельский самородок, один из близких друзей В. А. Русанова, навсегда сохранивший память о нем. Оценив талант художника-самоучки,

В. А. Русанов осенью 1910 года устроил его в Москву в студию художника В. В. Переплетчикова. Илья Вылко был первым коренным жителем Новой Земли, посетившим Москву. Помимо медали «За усердие», он получил от Русского географического общества поощрительную медаль за помощь, оказанную экспедициям В. А. Русанова. С 1924 года он долгие годы бессменно занимал пост председателя островного Совета и за многолетнюю деятельность был прозван «президентом Новой Земли». Его картины можно увидеть сейчас в музеях Ленинграда и Архангельска. Умер Илья Вылко в Архангельске в 1961 году.

Приведенный здесь комментарий, конечно, не исчерпывает значения документов. Они позволяют уточнить некоторые события и роль их участников, людей, которые пришли в Арктику много лет назад и к чьим делам мы причастны сегодня. И трудно даже представить, что может дать поиск по другим членам экипажа «Дмитрия Солунского». Этот поиск стоит вести, потому что он помогает оценить величие научного и человеческого подвига Владимира Русанова и тех, кто сопутствовал ему.

В документах порой привлекает внимание не только их содержание, но и отсутствие того, что должно было бы быть...

В данном случае это замечание в первую очередь относится к личности М. М. Кругловского. Почему полноправный участник экспедиции, горный инженер, начальник отдельного отряда, выполнявший задание минералогического общества, не попал в число награжденных (наравне с коком, рабочим и студентом-зоологом С. Ивановым), а его помощник С. С. Четыркин попал? Должен разочаровать читателя — не знаю. Если объяснение этого обстоятельства как-то полнее позволит объяснить или дополнить события, связанные с русановской экспедицией в 1910 г., — оно должно быть сделано. Отмечу только, что в работе М. М. Кругловского, опубликованной в 1914 году, ни ссылок на В. А. Русанова, ни просто упоминания о нем нет вообще! Надеялся получить какое-то разъяснение в очерках С. С. Четыркина — тоже не получилось. Все возможно, в том числе и просто несложившиеся личные отношения — люди есть люди...

И в заключение об одной экспедиции В. А. Русанова, задуманной, но неосуществленной... Просматривая различные материалы, которые так или иначе связаны с публикуемыми здесь документами, в старом выпуске журнала «Землеведенье», выходившего под редакцией известного всем географам профессора Московского университета Д. Н. Анучина, я обнаружил конспект доклада В. А. Русанова на заседании Общества любителей естествознания, антропологии и этнографии 8 января 1911 года об экспедиции 1910 года. И не поверил в первый момент собственным глазам, прочитав: «В заключение докладчик познакомил с проектом санной экспедиции от Крестовой губы до мыса Желания через весь Северный остров, рассчитанной на три месяца, и указал на те препятствия и затруднения, какие могут при этом встретиться». Неужели речь шла еще об одной экспедиции?

Снова кому-то придется «бороться и искать» и однажды после долгих и бесплодных поисков вдруг на исходе сил и терпения, после опустошающих сомнений обнаружить во всем величии момент истины и ощутить связь времен тех, кто замышлял, и тех, кто исполнил...

Холм голубых лесов

Заповедный холм я увидела издалека. Он упирался зеленой макушкой в клубящееся облаками небо, на просторных склонах его темнели пятна ельника, а у подножия синела вода... Поднимаюсь по тропинке, пробитой в траве, на вершину холма, к колокольне. Кружит в воздухе пух одуванчиков. Тишина. Слышны только посвист ветра и птичьи голоса. Мне кажется, что вытянутое тело колокольни чуть покачивается в прозрачном, настоянном на запахах трав воздухе, а луковица, крытая лемехом, плывет и задевает облака... Постепенно панорама ширится, раздвигается — и вот уже открылась река: Кама течет у самого подножия. Слева, огибая холм, бежит к ней неширокая речка; справа темнеет узкий залив — он отсекает холм от серых каменных утесов, поросших мачтовыми соснами. Холм — полуостров, обращенный лицом к Каме...

Удачно выбрали специалисты место для Пермского архитектурно-этнографического музея под открытым небом: приметность холма, типичный для Прикамья пейзаж, связь с историей края. Ведь когда-то здесь плыли по Каме ладьи новгородских ушкуйников и боевые струги Ермака, шли тяжело груженные солью баржи Строгановых.

Деревушка, избы которой видны на другом берегу речки (а за ними — зелень полей, темные ленты лесов до горизонта...), тоже причастна к истории: Хохловка возникла в XVIII веке при медеплавильном заводе. Но руда со временем истощилась, и Камское море — уже в наши дни — скрыло территорию завода, разлилось Хохловским заливом перед самым холмом.

Даже в первые минуты встречи с Заповедным холмом помимо твоей воли оживают в памяти картины Рериха из древнерусской истории и сказочные рисунки Билибина. верно, потому, что на зеленых склонах среди суровой и вольной природы поднимаются старинные деревянные строения — сторожевая башня, ветряная мельница, избы...

Шатер колокольни кажется продолжением ельника, подступившего к ее стенам. Эту колокольню XVIII века из деревни Сыра Суксунского района поднимали, собирали на холме совсем недавно. Венец за венцом клала бригада плотников Аюпа Асылова, и вот теперь узор теней лег на теплые серые стены, и колокольня словно ожила... Скоро рядом с единственной шатровой колокольней, сохранившейся в крае, встанет деревянная церковь XVII века из села Тохтарева.

— Айда на колокольню? — услышала я за спиной мальчишечий голос.

Оборачиваюсь и вижу знакомые плутовские глаза под челкой темных волос.

С Олегом и его дедом — плотником Геннадием Алексеевичем Дурымановым из бригады Асылова и самим Асыловым я познакомилась на пути в Хохловку — так все называют здесь будущий музей. Был понедельник, и рабочие возвращались из города на работу.

Дорога шла вдоль густого ельника. Наш микроавтобус уже свернул с основного шоссе и теперь прыгал на ухабах еще не достроенной, вчерне проложенной дороги. Олег веселился, глядя на подпрыгивающий на его коленях бидон с краской. Впереди показался самосвал, крепко засевший в разъезженной колее. Бульдозер, рыча, тащил его из желтого месива.

«Спокойно, Федя, спокойно. Проскочим...» — бубнил в спину водителя Аюп Асылов. Потом, повернув ко мне гладко выбритое лицо, сказал:

— Работа точность любит. А тут как не опоздать? Почти десять лет, как мы строим музей, и столько же возятся с дорогой на Хохловку. Осенью, бывает, машина и вовсе не пройдет. Сорок километров от Перми, а попробуй доберись...

Недобрым словом поминал эту дорогу и директор Пермской специальной научно-реставрационной производственной мастерской Иван Захарович Косарев. Он прежде всего говорил о том, что сдерживает строительство музея. О дороге. О сезонности — ведь работы приходится вести только летом, и почти все деньги, которые дает Общество охраны памятников, надо освоить в какие-то несколько месяцев. О том, как трудно достать сегодня бревна сосны или лиственницы метровой длины. О сложности перевозки жилых изб — людям надо предоставлять квартиры... «За восемь лет работы, — говорил Косарев, — мы смогли разобрать, перевезти и поставить лишь девять памятников. В 80-м году музей собираются открывать, и к этому времени еще три-четыре памятника надо реставрировать непременно».

Три островка — три деревеньки вырастут со временем на зеленых склонах Заповедного холма: одна — типичная для Северного Прикамья (прототипом послужит село Янидор в Чердынском районе), вторая — характерная для Южного Прикамья, третья — коми-пермяцкая. Но самым, пожалуй, необычным будет промышленный сектор: ни в одном музее под открытым небом не увидеть промышленную архитектуру, связанную с древним промыслом — солеварением.

Еще на пути в Хохловку я расспрашивала Аюпа Асылова, что они сейчас строят.

— Соляной амбар кладем, — ответил он. — Приходи, посмотришь...

Удары топора известили о том, что бригада Аюпа Асылова приступила к работе. Мы с Олегом, забыв про колокольню, поспешили на берег залива.

...Соляной амбар рубили у самой воды. Уже стояли стены из огромных бревен, и вдоль фасада, выходящего на реку, вела широкая галерея. Вода подступала к мощным ряжам, на которые опиралось строение. Уже можно было представить, как подплывает к «соляному магазейну» ладья, пристает к галерее, и соленосы в белых рубахах взваливают на спину пудовые мешки... (Я видела в Пермском музее фотографию соленосов и, кажется, поняла дословный смысл выражения «пермяк — солены уши».)

Внутри амбара остро пахло смолой, стружками. «Во дает, городской сразу б сдох!» — восхищался Олег, глядя, как Михаил Алексеевич Баклушин поднимает бревно — подпорку под леса — и ставит его в угол, на попа. Плотники наращивали леса, чтобы класть стены дальше. Они и так были в рост с окружающими их елями, но оказалось, что надо нарастить еще столько же. Только «тогда амбар будет таким, как строили его когда-то. Амбары всегда считались важнейшими зданиями в городе, и если сгорали при пожарах, то упоминались наряду с земской избой и церквами.

По шаткой лесенке мы поднялись на верхние леса. Олег тут же побежал к деду, рядом с которым работали Александр Иванович Базаев и Аюп Асылов.

Мы стоим с бригадиром, опершись на последний венец, и, кажется, совсем близко, над головами, носятся птицы.

— Сейчас что, — улыбается Аюп, — высота нас не пугает. Есть трактор, есть кран. А вот как раньше с такими махинами справлялись? Лошадь, блок — вот и вся техника...

— А крышу какую класть будете? — спросила я.

— Двускатную. На самцах. Покроем двумя рядами теса да прокладку из берестяного «скалья» пустим. Работаем точно по документам, чертежам. Ну а там, где неясно, глядь — и сотворишь сам...

Аюп взялся за топор. Лицо его снова стало замкнутым, сосредоточенным.

...Неподалеку от амбара поднимается рассолоподъемная башня, похожая на сторожевую; она сложена из темных, рубленных в обло бревен. Рядом соляной ларь, будто обыкновенная изба, но без окон; он стоит на ряжах и стянут деревянной рамой, точно обручем; стены черные, с белыми потеками и пятнами соли. Варница еще не собрана: ее огромные серые, растрепанные временем, изъеденные солью бревна рассыпаны по зеленой траве. (Реставраторы говорят, что для них это самый больной период работы: только что памятник был, но пока еще его нет. В такие дни он напоминает неприбранного человека, вид которого не предназначен для постороннего глаза...) Соляной завод, точнее, одну ячейку его из четырех строений, где полностью можно проследить процесс производства, — рассолоподъемная башня, ларь, варница и амбар — реставраторы перевезли из Усть-Боровой.

Еще до поездки в Хохловку я побывала в Усть-Боровой, что стоит на окраине Соликамска. Почерневшей крепостью среди современного поселка гляделся сользавод. Его основал в 1882 году промышленник А. В. Рязанцев. Любопытно, что «рязанцевские солеварни» закрылись совсем недавно — почти век прослужил деревянный завод и мог бы, верно, служить и дальше, но условия труда были слишком далеки от сегодняшних.

Четко просматривалась планировка заводского двора: берег реки — линия амбаров, за ней — линия ларей и варниц. За спиной варниц поднимались вертикали труб. Рассолоподъемные башни по углам словно охраняли этот островок прошлого. Через улицу, на которую выходили глухими стенами постройки завода, — казалось, это одна сплошная стена, сложенная из бревен, — стояли тоже вытянувшиеся в линию и тоже потемневшие избы. В них когда-то жили рабочие соль-завода.

Все здания сохранили много особенностей деревянных построек Прикамья: ведь приемы русского деревянного зодчества не менялись веками. Так что «рязанцевские солеварни», несмотря на свой столетний возраст, позволяют заглянуть во времена более отдаленные, когда соледобывающая промышленность Прикамья была в расцвете.

В известном многотомном сочинении «Россия. Полное географическое описание нашего отечества» подробно рассказывается, как еще в начале XV века русские посадские люди, пришедшие с европейского Севера, завели солеварение на речке Боровице, притоке Камы, а потом и на реке Усолке. Так начинался город Соль-Камская. В 1558 году Иван Грозный пожаловал Строгановых землями близ «Великiя Перми», дозволяя им строить города и призывать «людей неписьменных и нетяглых варницы заводить, соль варить». Несколько веков подряд начиная с XVI века центр России кормился солью-пермянкой. Шла она и на север, в Печорский край, в Олонецкую губернию, в Финляндию.

Развивался соляной промысел, возникала и русская деревянная промышленная архитектура. Она до сего времени восхищает специалистов своеобразием, свежестью конструктивных решений. И своими размерами. Скажем, трубу-матицу, которую загоняли в землю на глубину нескольких десятков сажен, изготовляли из соснового бревна диаметром «с край на край аршин без дву вершков» — 62 сантиметра! По ней бадьями поднимали рассол. Со временем провели сквозь матицу обсадные трубы, и качал уже насос, приводимый в движение лошадью; над скважиной вырос сруб-башня... Некоторые исследователи не без основания полагают, что прототипом рассолоподъемной башни послужила башня сторожевая.

Добытый рассол по желобам, лежащим на столбах, тек в ларь, где его можно было хранить долгое время.

Ларь, что стоит сейчас на Заповедном холме, перевезли из Усть-Боровой не разбирая. Реставраторы знали, что собрать просоленные, проконопаченные смолой брусья будет сложно, и главный архитектор Пермской мастерской Генрих Лукиянович Кацко выдвинул и разработал план перевозки строения целиком.

...Сначала тащили стотонный ларь к берегу. Надо было преодолеть метров триста. Тащили осторожно, при помощи домкратов, различных блоков и полиспастов. Для этого на берегу реки, в Усть-Боровой, построили специальный причал, закопали якорь-мертвяк. То же самое пришлось делать и в конце пути, у берегов Заповедного холма. Триста километров плыл ларь на барже вниз по Каме. Весной. По большой воде.

Работа была трудная, необычная, и, хотя с того времени прошло уже лет пять, реставраторы до сих пор вспоминают, как это было.

В Пермской мастерской меня познакомили и с молодым исследователем Аркадием Федотовым; он готовил историческую справку на Усть-Боровский сользавод. Готовил для своей мастерской и для москвичей, которые работали над проектом музея под открытым небом в самой Усть-Боровой: «рязанцевские солеварни» — единственный в стране деревянный соляной завод — также решено сохранить. Как всякий одержимый исследователь, Федотов знал о своем предмете так много, что поначалу ему трудно было решить — с чего начать наш разговор? Он протянул мне пухлую, отпечатанную на машинке рукопись, в которой меня поразил библиографический список: Государственные архивы Пермской области, «Хозяйственное описание Пермской губернии» издания 1811 года, «Продолжение дневных записок путешествия Ивана Лепехина, академика и медицины доктора... по разным провинциям Российского государства в 1771 году» и т. п. Любопытно, что в работе Федотова были ссылки и на бухгалтерские отчеты Усть-Боровского соль-завода, и на записанные самим историком воспоминания старых рабочих — А. В. Надымова, И. П. Дуракова, А. Я. Поповой. История соляного промысла в Прикамье вставала со страниц рукописи во всех подробностях...

Аркадий Федотов посоветовал мне встретиться с жительницей Усть-Боровой Александрой Якимовной Поповой, дал ее адрес. «Она здорово нам помогла, — сказал Аркадий. — Многое помнит, даже названия каждой варницы — Иверская, Васильевская, Троицкая...»

...Аккуратненькая старушка в платочке сидела на завалинке возле избы. Рядом, через улицу, поднимались бревенчатые стены сользавода. Хозяйка словно и не удивилась мне, повела в дом, усадила за стол, накрытый чистой клеенкой. В углу, обдавая теплом просторное помещение, белела русская печь. На дальней стене смежной комнаты висели в рамках фотографии — целый «иконостас».

— Это «рязанцевская» изба, — отозвалась Александра Якимовна, заметив, как я рассматриваю беленые стены. — В прежние времена здесь две семьи жили, ребятишкам даже лечь негде было, разве на полати к бабке заберутся, пристроятся. Потом моя семья здесь поселилась: мы с мужем да дети. Было их семеро... Двое осталось. И мужа и детей война забрала...

Она поднесла кончик платка к выцветшим глазам.

— Да вы пейте чай-то, пейте.

Помолчали.

— Я как родилась, так и состарилась в этом околотке, — сказала Александра Якимовна. — Вся жизнь на сользаводе прошла. Сколько переробила! И муж мой, и отец таку работу тяжелую ломили... Отец, тот поваром был, старшим в варнице. Все дни на заводе пропадал. Утром мать говорит: «Девки, сбегайте за отцом...» Придет Яким Алексеевич домой, чаю попьет и снова на завод...

— А что за работа в варнице?

— Ответственная. Момент надо не пропустить, когда во время кипежу рассола соль родится.

Александра Якимовна рассказала, как в давние времена крутился в «соляной избе», не зная ни минуты покоя, повар и его помощники. Повар затапливал печь и, когда цырен — огромный металлический противень, подвешенный над печью, — нагревался, посылал ярыжек-цыренщиков подметать противень березовыми вениками. А потом промазывать места сшивок (цырен сшивался из железных полотнищ) тестом из ржаной муки, тщательно пережеванным самими ярыжками. Считалось, что слюна не пропускает воду. Цыренщики прыгали на горячем противне, а повар колдовал с печью. А уж когда цырен разогревался и шел рассол — тут к повару не подходи!

Сама Александра Якимовна тоже стояла у цырена, соль вынимала. Но тех времен, когда печь топили по-черному, Попова уже не застала. Хотя старики, говорила она, помнили «черные соляные избы».

— Иной раз подумаю, — сказала Александра Якимовна, — вроде и не для чего жила... Внуков нет. Ничего-то не видела. Образования, считай, никакого. Три класса церковноприходской школы... А вот пришел этот паренек, Федотов, и будто всколыхнул меня. Уж так слушает, так слушает, как мы робили, — значит, интересно, значит, нужно кому-то?..

Я брожу между строениями соляного завода на Заповедном холме, вспоминаю Александру Якимов ну и думаю о том, что хорошо, если бы имена потомственных солеваров не пропали втуне, нашли бы свое место в экспозициях будущего музея...

В высокой полевой траве мелькнул синий школьный пиджачок Олега. Рядом с мальчиком, ссутулясь, шел пожилой мужчина. В руке у него топор и связка ключей.

— Это дядя Миша, сторож, — заволновался Олег, подбежав ко мне. — Он нам сейчас все покажет!

Дядя Миша надвинул кепочку поглубже, перекинул папироску из одного угла рта в другой, представился:

— Михаил Константинович Ширкалин.

Мы стали взбираться по тропинке к пожарке. Простой силуэт ее — изба, над которой поднимается деревянная вышка, — четко отпечатался на темно-зеленом фоне ельника. Со временем рядом с пожаркой, перевезенной из деревни Скобелевки Пермского района, встанет типичная деревня Северного Прикамья. В облике пожарки и строений сользавода, которые остались у нас за спиной, чувствовалась основательность, прозаичность назначения, что ли, и не было ничего от возвышенной строгости колокольни, видневшейся за пиками елей, и от доброй простоты ветряной мельницы, что стояла на зеленой поляне...

Дядя Миша шел молча, а Олег без остановки тараторил:

— Посмотрел я, как дед мой тюкает. Сначала вроде интересно, а потом скучно стало. Тюкает и тюкает топором без остановки... Дядя Миша, — остановился он у мельницы, — открой, посмотрим, что внутри...

Распахнулась дверь — и Олег замер возле мельничного механизма. Но через минуту забросал дядю Мишу вопросами, и тот, посмеиваясь, объяснял, куда ссыпали зерно да как его перетирали жернова...

В сторожевой башне застряли надолго. Дядя Миша поддел топором доску, прикрывавшую дверь, и мы увидели, что помещение завалено самыми удивительными предметами, собранными экспедициями музея. Здесь были старинные стулья фирмы «Братья Тонет», вазы, церковная утварь, самовары, огромная пила, паровой утюг... На каждой вещи висела бирочка. Пока мужчины рассуждали о «принципе» работы парового утюга и самовара, я рассматривала башню внутри и снаружи, подсчитывала количество венцов, любуясь рисунком рубки в обло и невольно отмечая различие в цвете бревен. Светлые были положены недавно, темные давно, но не в том XVII веке, к которому долгое время относили эту башню.

...Историю башни рассказал мне Гершен Давыдович Канторович, начальник проектного отдела Пермской мастерской. Вместе с Аюпом Асыловым он разбирал ее и вывозил из села Торговище Суксунского района.

Башню построили в начале века взамен такой же, сгоревшей в конце прошлого столетия. Та, сгоревшая, действительно была возведена в XVII веке как часть острожка, и стены ее помнили восстание Пугачева. Почему и получила она в народе имя — Пугачевская. Хотя — вот парадокс исторической памяти — Пугачев не оборонялся в башне, а, напротив, осаждал острог... Реставраторы нашли фотографии башни незадолго до пожара 1899 года, Аркадий Федотов поднял из архива церковную летопись села Торговище — теперь датировка строения не вызывает сомнений.

Около этой башни, рассказывал Канторович, селяне снимались с хоругвями, когда уходили на первую мировую; возле нее на бревнышках любили посидеть и поговорить старики... И все-таки, когда начали разбирать ее, согласились, отдали по-доброму: село менялось, и старики понимали, что в музее башня будет в большей сохранности.

— Мы вывозим только то, — говорил Канторович, — что невозможно уберечь на месте. Колокольня, например, была сильно наклонена, и, не встань она на Заповедном холме, мы бы потеряли ее... Вообще экспедиции, выявляющие памятники, изучают в первую очередь села неперспективные, то есть те, которые подлежат сселению в ближайшее десятилетие. Нынешнее преобразование Нечерноземья выдвигает перед нами задачи, требующие быстрого решения.

Узенькой, едва заметной тропкой повел нас дядя Миша к колокольне. Светился в траве желтый глазок лютика, тяжело жужжали пчелы, вокруг полян колыхались переливы хвойного леса — то нежно-зеленые, то почти черные.

По винтовой внутренней лестнице в полной темноте поднимаемся на колокольню. Олег открыл головой люк в настиле — и поток яркого света в мгновение очертил огромные объемы постройки...

Мы вышли на самую верхнюю площадку колокольни.

— Простор какой...

— Глухо-то как, — отозвался Олег.

Заповедный холм поднимался крутой волной над голубеющей зыбью прикамских лесов.

Л. Чешкова   Фото Г. Александрова и Г. Канторовича

Гигантские змеи майя

Кто из нас не пускал в детстве воздушных змеев? И кто не мечтал запустить змей на самую-самую высоту, сделать его самым-самым большим и самым-самым красивым? Мечтать мечтали, но удавалось далеко не всем. Сделать змей, да еще удачно запустить его — это проблема непростая. И потом, что такое «самый-самый» большой змей?

Совершенно определенно: самые большие змеи в мире «водятся» в Центральной Америке, в небольшой деревушке с длинным названием Сантьяго-Сакатепекез. Живут здесь индейцы майя — потомки тех самых индейцев, которые когда-то создали одну из могущественнейших империй на Американском континенте. Жизнь в деревушке течет тихо и незаметно: мужчины с утра до вечера на плантациях кукурузы, у женщин и вовсе скромный удел — издавна так повелось здесь, что женская дорога от дома до базара и обратно, и в церковь на службу сходить, ну и, бывает, посетить родственников, живущих по соседству. И так изо дня в день. Но не каждый день.

Раз в году — а именно 1 и 2 ноября — Сантьяго-Сакатепекез меняется. Сотни зрителей, может быть, и тысячи — кто считал? — стекаются в деревушку. Приходят пешком, приезжают на машинах. Спешат они на праздник змеев. Не было бы столько гостей в поселке, если бы не змеи. Они здесь особенные. Не коробчатые, к которым привыкли мы, не квадратные — «конвертом», а круглые и гигантские. От трех до шести метров в диаметре. Одному человеку с такой «игрушкой» не справиться. Четыре-пять парней запускают змей. Бегут с бечевой в руках, поднимая змей навстречу ветру, потом немного стравливают и снова натягивают: иначе теплые восходящие потоки не подхватят змей-гигант. Если за дело берутся умельцы — среди молодых людей Сакатепекеза таковых немало, — то змей парит в воздухе час, а то и два. И слава и почет тому, кто опустит змея на землю в целости и сохранности: не «посадит» его на дерево, не допустит столкновения в воздухе с произведением соперников. Слово «произведение» здесь стоит не случайно: каждый змей — это не просто милая забава для развлечения собравшихся, а яркое, красочное полотно , произведение искусства, наделенное определенной символикой...

Как бы высоко ни поднимался змей, сколько бы раз его ни запускали — два, три, редко четыре, — но рано или поздно все кончается. Зацепится бечева за дерево, рухнет разноцветный бумажный круг вниз и станет печально-нежным украшением кипарисов, окружающих лужайку, где проходит праздник. А лужайка непростая — это деревенское кладбище.

История традиции немного загадочная и немного забавная. Туристы, приезжающие в Сакатепекез, как правило, уверены, что запуск змеев — религиозный ритуал, и цель его — связаться с духами предков, послать им в потусторонний мир красивое «послание» в виде змея. Иначе духи, которые якобы выпущены «на волю» и первого ноября могут делать все, что им вздумается, нашлют проклятье на урожай, примутся сеять болезни и несчастья. И все это, мол, результат суеверности и невежественности крестьян майя. Самое интересное, что туристы при этом снисходительно посмеиваются над индейцами Сакатепекеза, а крестьяне, живущие в деревушке, насмехаются над чванливыми туристами. Потому что корни праздника змеев, родившегося, кстати, не так уж давно — в начале нашего века, — совершенно иные.

Во-первых, почему кладбище? Как ни печален этот факт, но в Сакатепекезе, как и во многих районах Центральной Америки, все еще чрезвычайно высока детская смертность. Треть детей не доживает до пятилетнего возраста. И могилы — траурное свидетельство того, что инфекционные заболевания, болезни желудка, недоедание унесли много маленьких жизней. Когда же родителям почтить память своих детей, как не в день всех святых — 1 ноября? Лепестками цветов усыпаются пороги жилищ, над всеми дверями и окнами вывешены букеты ноготков. Ноготками и венками из веток кипариса украшены могилы. Но скорбная часть ритуала довольно быстро заканчивается. Надо жить, и жить дальше. И есть люди, которые еще не успели вступить в семейную жизнь — неженатые юноши и незамужние женщины, — как быть им? Вот здесь-то и начинается праздник змеев.

Выше уже упоминалось, что жизнь индеанки майя ограничена тремя пределами: дом, базар, церковь. А как же познакомиться с привлекательным молодым человеком? Как обменяться с ним признаниями? И как, в конце концов, избежать при этом слухов, которые в пуританском обществе Сантьяго-Сакатепекеза очень весомы. Можно «случайно» увидеться на улице. Но юноша на рассвете уже уходит в поле и лишь в вечерних сумерках возвращается назад. На закате еще можно побродить по улице и дождаться, что возлюбленная под каким-то предлогом выскочит из дома. Дальше остается — обменяться буквально двумя словами, может, даже нарочитыми колкостями, расстаться и ждать следующей оказии. Иногда юноши, пытаясь заслужить расположение любимой, хвастаются физической силой и, возвращаясь с работы домой, намеренно несут на плечах непомерную тяжесть и делают крюк, чтобы показаться у дома предполагаемой невесты.

Но вот наступает ноябрь. Начинается пора сильных ветров. Грядут два заветных дня, когда запреты поослаблены, когда можно встречаться с кем угодно и говорить о чем угодно. И еще можно — даже нужно! — показать свое искусство в изготовлении змеев и мастерство в их запуске. Поймать долгожданный шанс: только на самого умелого «змеевода» обратят девушки внимание. Так что змей — это своего рода «рекомендательная карточка», и поэтому на сооружение его требуется немало труда.

Работа начинается за пять-семь недель до праздника. Ведь трудиться приходится по ночам: днем и прочих забот хватает. В одиночку со змеем не справиться, поэтому молодые индейцы Сакатепекеза собираются в группы по четыре-восемь человек. Соорудить змей нелегко, но и не так уж трудно: главное — прилежание и старание. Есть цветная папиросная бумага, есть ножницы, крахмальный клейстер, бечева, фломастеры. Есть основа каркаса — бамбуковые рейки и тряпки для «хвоста». Казалось бы, все мелочи, но «съедают» они сумму, равную примерно месячному заработку крестьянина майя. Вот и еще одна причина, по которой змеи лучше строить (жители Сакатепекеза именно так и говорят: «строить») коллективно. Одному делать змей накладно.

В основе каждого змея — бамбуковый каркас и «зародыш»: круг из папиросной бумаги 50 сантиметров в диаметре. Далее из разноцветных кусков бумаги нарезаются треугольники и квадраты, и их приклеивают к основе концентрическими кругами. Наконец выклеены пять-шесть рядов. Теперь змей уже велик, он занимает слишком много места: в комнате, даже большой, не разместиться. Конечно, можно вынести на улицу, но тогда работу увидят «конкуренты», поэтому поступают просто: складывают незаконченный змей пополам, и работа продолжается уже над половинками. Но вот довершен последний ряд. Теперь змей представляет собой бамбуковое колесо со «спицами» (все рейки встречаются в центре), а по «обводу» проходит веревка, которая держит всю конструкцию.

В начале века диаметр змеев не превышал полуметра: это считалось вполне достаточным. А лет тридцать назад кто-то построил змей диаметром 1 метр 20 сантиметров. Запустили. Конструкция оказалось устойчивой, затея понравилась и прижилась. К концу 40-х годов под руками мастеров уже рождались гиганты, подобные нынешним: размером от четырех метров и выше. Но выяснилось, что предел все-таки существует. Самый колоссальный из змеев, созданных за историю праздника, достигал в диаметре восьми с половиной метров, однако удержать его в воздухе не было никакой возможности: он рухнул от собственной тяжести.

Но продолжим рассказ о постройке змея. Он еще не готов. Каркас есть, «обод» привязан, но змей не стал пока тем, чем он должен быть, — произведением искусства. И для завершения работы к нему следует приспособить флажки-вымпелы, а поверхность круга разрисовать. Требования за последние годы поднялись. Это раньше хватало лишь разноцветных бумажных треугольников и квадратиков. По нынешним временам змей должен являть собой картину, а картина обязана нести идею. Впрочем, символику подсказывает фольклор. Например, это может быть изображение молодой женщины в традиционных для Сантьяго-Сакатепекеза блузке и юбке. Иногда ее рисуют в паре с молодым человеком. Общая идея картин, рисуемых на змеях, — это семья, супружеские узы, продолжение рода. Частый мотив — розы: непременный атрибут свадебного обряда. Кролики означают плодовитость, голуби символизируют любовь и сердечную приязнь. Паукам и скорпионам традиция предписывает плодородие и богатство. Прочие изображения — орлы, тигры, борющиеся атлеты — призваны отражать мужественность, волю, физическую закалку создателей змея. ...Прекрасное это зрелище, когда 1 и 2 ноября над Сантьяго-Сакатепекезом парят гигантские змеи — один краше другого. Их десятки: двадцать, тридцать, сорок штук. И не правы все же зрители, приезжающие из дальних мест, считая что змеи — это олицетворение невежественной души индейца майя. Что разноцветные круги в воздухе — «послания» в потусторонний мир. Потому что смысл, сокрытый в змеях Сакатепекеза — да и не очень «сокрытый», а доступный любому непредвзятому гостю деревушки, — это жизнь в лучших ее проявлениях: в любви, в детях, в честной работе.

Невесомая папиросная бумага оказывается вдруг прочным фундаментом, на котором зиждется мир в поселке Сантьяго. А летают змеи всего лишь раз в году...

В. Бабенко

Приговоренный обвиняет. Андре Банзимра

В бесконечно длинных коридорах, где царил полумрак, шаги раздавались удивительно громко. Клак... клак... Казалось, этим галереям, куда никогда не проникал дневной свет, не будет конца. На гладком, как стекло, паркете, отражались блики неярких электрических ламп. Клак... клак... У массивной двери шаги на какое-то время затихли. Послышались звяканье ключей, скрежет петель.

— Проходите...

Еще один коридор, конец которого теряется вдали. Человек высокого роста, шедший впереди, выглядел предельно истощенным. Надбровные дуги нависали над двумя затененными провалами, в глубине которых едва можно было различить глаза. Он смотрел прямо перед собой.

Этот коридор сразу показался ему непохожим на предыдущие. Сначала он не понял почему. Так же, как и в других, здесь царил полумрак. Но по мере того как они шли, по обеим сторонам возникало какое-то движение. Не поворачивая головы, человек попытался боковым зрением увидеть, что происходило справа и слева от него. Обе стороны коридора были забраны решетками. За толстыми железными прутьями что-то шевелилось, кишело существами, похожими на животных. Пришелец увидел в устремленных на него взглядах тупое любопытство, с каким смотрят на посетителей гориллы в зоопарке. Человек и следовавшая за ним охрана достигли середины коридора, когда послышался неясный вначале, но нарастающий гул голосов, и вскоре уже можно было различить отдельные фразы:

— Нет, ты только посмотри!

— Неужели и в самом деле он?

— Эй, Адамс!

Человек вздрогнул. «Проходите, проходите!» — сказал один из охранников. И тут с обеих сторон, по всей длине коридора раздался хохот. Адамс, как во сне, шел по лабиринту, которым вели его стражники, подчиняясь их кратким и точным указаниям: направо! налево! прямо! Повсюду, где он проходил, его появление вызывало взрыв безумного восторга. Внезапно, когда всеобщее веселье достигло пароксизма, раздался крик:

— Послушайте, да его же ведут в отделение приговоренных к смерти!

При этих словах некоторые из заключенных повалились на пол, другие начали весело скакать в своих клетках.

Наконец человек и его сопровождающие вошли в отделение смертников.

Коридор отделения приговоренных к смерти насчитывал в длину всего метров двадцать. Из-за обилия неоновых ламп светло как днем. И тихо. Появление заключенного и стражников не вызвало здесь никакой реакции. Осужденные встретили вновь прибывшего полным равнодушием

Посредине коридора за небольшим столом на круглом высоком табурете сидел маленький человечек в форме надзирателя. Адамс и его охранники подошли к нему.

— Это Адамс? — спросил надзиратель.

— Да. Вот его карточка.

— Хорошо. Камера 3045.

Надзиратель взял со стола автомат и связку ключей.

— Пошли.

В этот момент затрещал телефон. Надзиратель протянул ключи одному из охранников, потом снял трубку. Направляясь к своей камере, Адамс слышал его голос:

— Алло? Да, господин директор... Нет... Нет... Во всяком случае, сейчас все в порядке. Хорошо, господин директор.

Адамс услышал, как позади него повернулся ключ в замке. Он задумчиво оглядел камеру. Это было помещение примерно двух с половиной метров в ширину и трех в длину. Стены выбелены известкой. В глубине под самым потолком через небольшое квадратное отверстие виднелось небо. Слева у стены — койка, застланная серым одеялом. Справа — умывальник. Адамс сделал несколько шагов и только тогда понял, что отныне он постоянно будет на виду у других. Уже сейчас чужие глаза следили за каждым его движением. И наблюдал за ним не надзиратель. Тот сидел, опустив глаза в газету. Адамс окинул взглядом коридор и заметил в камере напротив лысого человечка, пристально следящего за ним.

Адамс подошел к решетке и, в свою очередь, стал рассматривать своего визави. Крючковатый нос, тонкие и розовые, как у девочки, губы, темные и грустные глаза. Адамс знал этого человека. Они долго смотрели друг на друга. «Мог бы я сказать, что читаю ненависть в его взгляде? — подумал Адамс. — Пожалуй, нет. Только полное равнодушие».

Сидя за столом, надзиратель потягивал из стакана пиво

Внезапно Адамс вздрогнул, услышав удар по прутьям решетки с правой стороны его камеры.

— В чем дело?

Тихий голос произнес:

— Ты, новенький, как тебя зовут?

Адамс помедлил.

— А вас, — спросил он, — как вас зовут?

— Джо Керди. 12 июня 1932 — 22 августа... этого года.

Адамс сжал губы, потом сказал:

— Эдвард Адамс. 6 мая 1939 — 3 сентября...

— Значит, вы и есть тот инспектор полиции, которого приговорили за убийство?

— Да, — ответил Адамс.

— Того парня, напротив вас, Слима Эвера, вы арестовали? — спросил Джо Керди.

— Да, — сказал Адамс, чувствуя, что нервы его на пределе. — Я арестовал его и вот того, Самуэля Пикара. И в других отделениях найдется добрая дюжина, кто обязан мне тем, что находится здесь.

— Только эта добрая дюжина, — вмешался новый голос с сильным южным акцентом, — выйдет отсюда в один прекрасный день. А тебя, парень, вынесут ногами вперед.

— Кто это говорит? — спросил Адамс.

— Твой сосед слева, Эдуард Рэйон.

— Счастлив познакомиться, — сказал Адамс насмешливо. — Как дошли вы до жизни такой?

— По вине бедной беззащитной старушки, которая держала тысячу долларов дома, вместо того чтобы положить ее в банк.

Из камеры Рэйона потянуло сигаретным дымком. Адамс машинально ощупал карманы.

— Мне нечего курить, — сказал он. — Вы не угостите?

Вместо ответа к нему протянулась рука с сигаретами. Адамс на мгновение задержал пачку в своих пальцах.

— Вы, может быть, не расслышали мое имя? — сказал он. — Меня зовут Адамс. Я работал в уголовной полиции.

Снова послышался голос Рэйона, равнодушный, спокойный:

— Возьми сигарету и верни пачку. Она у меня последняя.

...В отделении приговоренных к смерти Нью-Веральской тюрьмы было шестнадцать камер, с номерами с 3039 до 3054 Большую часть времени половина из них пустовала, и обычно администрация старалась размещать осужденных поближе друг к другу, чтобы их не угнетало одиночество. Им были разрешены шахматы, шашки, сигареты, кофе. Четверги и воскресенья были днями посещений. Встречи происходили в юго-восточной части тюрьмы в большой комнате, разделенной как бы прилавком с установленной на нем решеткой. Адвокаты имели специальные пропуска: им предоставлялось право посещать своих клиентов в любое время суток прямо в камерах.

На следующий день к Адамсу пришли оба его адвоката: метр Изабелла Линдфорд и Грегори Пенсон. Изабелла Линдфорд была высокой, довольно красивой женщиной с суровым выражением лица и резкими движениями. Она считалась одним из лучших адвокатов округа. Осуждение Адамса было ее первым серьезным поражением за годы практики. Пока шло следствие, она строила защиту, исходя из того, что Адамс невиновен, но позднее, когда ей стали известны все козыри, которыми располагал генеральный прокурор, она вдруг сделала поворот на сто восемьдесят градусов. Самое лучшее, решила она, если они с метром Грегори Пенсоном будут строить защиту, опираясь на смягчающие обстоятельства. Но, начиная с этого момента, как уже тогда понял Адамс, у нее не было иллюзий в отношении исхода процесса.

Нужно признать, что рядом с ней Грегори Пенсон выглядел довольно жалко. Адвокат недостаточно опытный, хотя и исполненный доброй воли (тем более что он был другом Адамса), Пенсон добровольно согласился плестись в хвосте своего знаменитого коллеги.

В тот день, когда метр Изабелла Линдфорд пришла к нему и предложила помощь в качестве второго защитника Адамса, у Пенсона появилась надежда. Он был убежден в невиновности своего клиента и друга, но принадлежал к людям, которым необходимо, чтобы их убеждения находили поддержку.

— И ты согласился?! — воскликнул Адамс. — Но как я смогу с ней расплатиться? Ты предлагаешь мне одного из самых дорогих адвокатов округа.

Но Пенсон положил ему руку на плечо:

— Изабелла не возьмет ни цента. Ее интересует твое дело. Старик, у нас появился шанс выкарабкаться.

Но в субботу третьего августа этого шанса не стало...

При появлении адвокатов надзиратель Вильям Ли встал из-за стола.

— Не беспокойтесь, Ли, — сказала Изабелла Линдфорд. — Это метр Пенсон. У него есть пропуск.

— Хорошо, метр, — ответил надзиратель, — я сейчас вам открою.

Он бросил взгляд на бумагу, которую ему протянула молодая женщина.

— Камера 3045.

Пенсон поискал глазами указанный номер. На койке в глубине камеры без движения лежал его друг.

— Он в таком состоянии уже более полусуток, — сказал Вильям Ли. — Ничего не стал есть вчера вечером, а сегодня утром даже не притронулся к кофе.

Адамс не обратил ни малейшего внимания на посетителей.

— Послушайте! — сказала метр Линдфорд. — Вы что, так и будете лежать? Вы полагаете, что сейчас самое время махнуть на все рукой?

В следующее мгновение Адамс уже был на ногах.

— Здравствуйте, Иза, привет, Грег. Зачем пожаловали?

— Прекратите, Эд. Вы пребываете в депрессии со вчерашнего вечера, — продолжала Линдфорд — Надзиратель сказал, что вы ничего не едите.

Адамс пожал плечами.

— Да, да, — сказал он гневно — Я ничего не ем и махнул на все рукой, как вы говорите. Ну и что? А что мне еще остается?

— Эдвард... — начал Пенсон взволнованно.

— Нет, — перебил его Адамс, — никаких излияний, прошу тебя. Вы оба уверены, что я впал в уныние, пребываю в отчаянии. Ошибаетесь. Напротив, я чувствую себя удивительно спокойно. Теперь, когда все кончено...

— Вовсе нет! — воскликнула Изабелла Линдфорд. — Именно теперь-то все и начнется!

— Да, — подтвердил Пенсон. — Послушай, Эд... У нас еще есть кое-что в запасе.

Адамс смотрел на него некоторое время, потом сказал с горькой иронией:

— Вот, вот. Давайте последний залп! Поднимайте возню! Тащите губернатора за ногу из постели! Переворачивайте небо и землю! Что касается меня, то я отказываюсь от этой бешеной гонки. Во всяком случае, — добавил он твердо, — сидя в этих четырех стенах, я ничем не могу быть вам полезным. Поэтому, сделайте милость, не ставьте меня в известность ни о чем. Сообщайте только результаты. Я не хочу больше неопределенности. Снова оказаться в подвешенном состоянии?! Бога ради, ни за что на свете!

Он замолчал. Оба адвоката испытывали неловкость. Однако Изабелла Линдфорд быстро овладела собой:

— Но это же неслыханно, чтобы человек, которому вынесен приговор, отказывался проявлять интерес к своей судьбе. Что происходит, Адамс?

— Происходит то, что мне теперь необходим отдых, покой, тишина! — Эдвард сделал несколько шагов, и адвокаты посторонились, чтобы дать ему пройти.

— Нет, — сказал он, подойдя к решетке и сжав изо всех сил прутья руками. — Все, что произошло, настолько странно, что я отказываюсь что-либо понимать. Видите этого человека напротив меня? Это Слим Эвер. А вон тот, подальше, это Самуэль Пикар. Оба они убийцы и торговцы наркотиками. Кто их поймал? Я.

Те, кого он назвал, подошли к решеткам своих камер и стали прислушиваться.

— Справа от меня сидит Джо Керди. Он тоже пойдет в газовую камеру: изнасилование и похищение людей с целью выкупа. Слева сидит Эдуард Рэйон. Убийство ради тысячи долларов, которые он даже не успел истратить. И я среди них! Я! Так вот, если вы ничего не можете сделать для меня, убирайтесь! Оставьте меня в покое!

Изабелла Линдфорд сделала знак надзирателю.

— Хорошо, — сказала она. — Пусть будет, как вы хотите, Адамс. Мы не станем сообщать вам того, что можно будет не сообщать. Но сегодня у меня для вас особое известие. Может быть, вам интересно узнать, что ко мне приходила молодая женщина по имени Милли Берил? Она приехала из Англии, узнав из газет о вашем процессе и приговоре.

Адамс поднял голову.

— Милли? — прошептал он.

Изабелла Линдфорд вышла из камеры. Пенсон на несколько секунд задержался:

— Милли не забыла тебя, Эд. Она бросила мужа, узнав о твоем приговоре До встречи, Эд.

Оставшись один, Адамс снова вытянулся на койке и погрузился в свои мысли. Немного спустя, когда он очнулся, его взгляд случайно встретился со взглядом надзирателя Вильяма Ли. Тот как раз подносил ко рту стакан пива, но, почувствовав, что за ним наблюдают, поставил стакан на резиновый кружочек. Он казался смущенным. В тюрьме Нью-Вераля приговоренным пиво полагалось только по воскресеньям.

Ночи напролет Адамс слушал, как переговаривались между собой камеры. Сотни раз разговор затухал, и собеседники заявляли о своем намерении заснуть, но сотни раз отчаяние, страх, мысли о том, что их ожидает, заставляли заключенных снова и снова продолжать беседу.

Адамс не принимал участия в их разговорах. Его мысли были в прошлом. Он вспоминал Милли, когда ей было двадцать четыре года; ее коротко остриженную белокурую головку, веселый и открытый взгляд, ее несколько неловкую манеру держаться...

Эдвард вспомнил также их разрыв, свое увлечение другой женщиной, черты лица которой он сейчас не мог восстановить в памяти. Однажды Милли исчезла. Позже Адамс узнал от кого-то, что она уехала в Англию и вышла замуж за Бруно Берила.

Часто нить его воспоминаний прерывал Вильям Ли, предлагавший сигареты или сандвич.

— Вы совсем не едите, — замечал надзиратель сочувственно, — это никуда не годится.

У Вильяма Ли были умные глаза, смотревшие через очки в стальной оправе так, что создавалось впечатление, будто этот человек знает о вас все. Однако в этом открытом взгляде не было и тени нездорового любопытства. Его гладко выбритое, покрытое красноватыми прожилками лицо дышало добродушием.

У Адамса было достаточно времени, чтобы наблюдать за надзирателем в течение первых трех дней своего пребывания в камере, и вскоре он почувствовал к Вильяму Ли что-то вроде симпатии, о чем надзиратель так никогда и не узнал.

Заключенные относились к надзирателю Вильяму Ли терпимо, хотя иногда срывались на грубость.

Не уделяя этому особого внимания, Адамс узнал многое и о других обитателях отделения. Позднее, когда произошли события, из-за которых мы начали свой рассказ, сведения эти, весьма точные, хотя накапливались они подсознательно, сыграли очень важную роль. Так, например, Адамс знал, как ведет себя каждый из заключенных, думая о неизбежно приближавшейся казни. И больше всего боялся смерти Слим Эвер. Страх заставлял его вскакивать на ноги каждый раз, когда кто-нибудь поворачивался на своем матраце или когда Вильям Ли ставил свой стакан с пивом на стол. Тогда Эвер замирал, вцепившись в прутья решетки, и резким движением поворачивал голову, озираясь вокруг.

Через клетку от Эвера его бывший сообщник Самуэль Пикар медленно терял рассудок. Тюремный психиатр дважды в течение этих трех дней заходил к нему. Ночью заключенный бредил, стонал, а иногда, громким голосом, каким читают поэты, рассказывал о своем детстве. Главными персонажами этих бессвязных и трогательных историй были его мать и сестра.

Между камерами Эвера и Пикара находился шестидесятилетний Дик Лустон. Казалось, он не испытывал страха, в действительности же боролся с ним при помощи сна, сна беспокойного, во время которого его преследовали чудовищные кошмары. И тогда Лустона буквально подбрасывало на койке. Его приговорили к смерти за убийство маленькой девочки.

Слева от себя на протяжении всей ночи Адамс мог слышать беседы Эдуарда Рэйона и Рамона Обайи. Эти двое, не переставая, говорили о том, что их ждет. Каждый раз их беседы начинались примерно так:

— Как ты думаешь, будет больно?

— Говорят, это длится всего лишь несколько секунд, не успеваешь ничего сообразить.

— Откуда это известно? Кто мог рассказать о своей казни? Будет больно, будет ужасно страшно.

— По-моему, самое страшное — это ждать, пока упадут шарики циана...

— Это точно. Самое страшное — ждать.

— А разве сейчас мы не ждем? В сущности, будет так же, как сейчас...

Рэйон и Обайа были эмигрантами из Бразилии. Они, по-видимому, знали друг друга с давних пор. Однако судьбы у них были разные. Рэйон перепробовал много ремесел, исколесил в поисках удачи несколько штатов и, отчаявшись, опустившись на дно, совершил убийство с целью грабежа.

У Обайи же было тяжелое прошлое. За ним числилось множество преступлений. Юность его прошла в исправительных домах. Теперь ему предстояло понести наказание за похищение и убийство.

Сосед Адамса справа Джо Керди топил свой страх в шахматных партиях, которые он бесконечно разыгрывал через прутья решетки с восьмым обитателем коридора негром Микаэлом Вэнсом. Вэнс, единственный среди заключенных, ждал смерти относительно спокойно. Ладно, он умрет, но умрет отомщенным! Он убил полицейского. И вот этот полицейский шпик умрет той же смертью, что и он. Эта мысль приводила Вэнса в восторг, и, не отрываясь от шахматной доски, он время от времени доставлял себе удовольствие, чтобы крикнуть:

— Грязный шпик Адамс! Я подохну, но и тебе не избежать газовой камеры!

«Грязный шпик» слышал все это, но его мысли блуждали далеко...

Милли сошла на конечной остановке автобуса. Палило солнце, а подъем в гору был крутым.

Молодая женщина бросила взгляд на старые лачуги, видневшиеся на вершине холма, и в ее памяти всплыл прелестный коттедж, который прежде занимали Адамсы.

Номера на домах стерлись, найти нужный оказалось нелегко. «Вероятно, здесь», — подумала Милли. Дверь была приоткрыта; она собиралась постучать, когда услышала слегка дрожащий голос:

— Кто там?

Молодая женщина толкнула дверь и невольно вздрогнула: трудно было узнать в этой укутанной пледом старухе ту Флору Адамс, которую Милли знала прежде Мать Эдварда сидела в качалке, ее неухоженные волосы были совершенно седыми. Глаза, которые вот уже десять лет не видели дневного света, казались мертвыми.

— Кто там? — повторила она.

— Это я, Милли... — пробормотала молодая женщина.

— Милли... Милли Бентам?

В голосе старухи звучали одновременно недоверие и радостная надежда. У Милли не хватило мужества сказать слепой женщине, что она уже не Бентам.

— Как это мило с вашей стороны, дитя мое, что вы пришли! Но садитесь же.

Милли села рядом.

— Вы давно приехали?

— Вчера, миссис Адамс.

— Вот как! Тогда вы, наверное, не знаете, что случилось?

— Именно поэтому я здесь! — воскликнула Милли взволнованно.

— Дитя мое! — простонала Флора Адамс. — Я не могу понять, что произошло. Идет время, я иногда говорю себе, что все это неправда, что этот кошмар должен кончиться. Но они его не отпускают и просто-напросто хотят убить.

— Что же он сделал на самом деле? — спросила Милли. — Я не могу поверить, что Эд стал убийцей...

Старая женщина выпрямилась.

— Эдди невиновен, — уронила она. — Он мне в этом поклялся.

Милли посмотрела на нее отсутствующим взглядом. В памяти ее возник образ высокого худощавого человека, застенчивого и насмешливого одновременно. Но она хорошо помнила те слова, которые он сказал ей однажды: «Девочка, пойми... Прекрасной мечте наступил конец. Мы должны расстаться. Но не стоит грустить. Ты скоро станешь дипломированным историком, а я всего-навсего жалкий сыщик!» Нет, он никогда ее не любил. Он любил другую, эту Анну.

— Я встретилась с его адвокатом Изабеллой Линдфорд, — сказала Милли. — Когда я у нее спросила, верит ли она в невиновность Эдварда, метр Линдфорд ответила, что ей пришлось отказаться от мысли настаивать на его невиновности. Но как могло случиться, что Эдди согласился с ней? Когда человек невиновен, он на весь мир кричит об этом.

— Я понимаю, — ответила Флора Адамс. — Грегори Пенсон, которого вы хорошо знаете, объяснил, что Эдвард слишком скомпрометирован.

Милли откинулась на спинку стула. Все поплыло перед ее глазами.

— Значит... — у нее перехватило горло, — значит, нет... никакой надежды?

Старая женщина молча плакала.

— Метр Линдфорд и Грегори Пенсон, — сказала она сквозь слезы, — наняли частных сыщиков, чтобы попытаться узнать всю правду.

— И... что-нибудь удалось выяснить?

— Нет, пока еще нет. Сегодня десятое августа. Осталось немногим больше трех недель...

Милли вздохнула.

— Миссис Адамс, расскажите, что же все-таки произошло? Я ведь знаю только то, что писали лондонские газеты.

— Это запутанная история, — ответила старая женщина. — Мне кажется, Эдди проявил большую неосторожность. Он не верил, что это настолько опасно... Кроме того, он мне ничего не говорил, старался держать в стороне от своих дел, чтобы я не беспокоилась... Так вот, все, кажется, началось вскоре после вашего отъезда. Эдди часто встречался с этой женщиной — Анной Плэйтон. Она, кстати, куда-то скрылась накануне суда. Может быть, ей было стыдно, что она оказалась связанной с обвиняемым на таком громком процессе. Не знаю. Во всяком случае, о ней больше ничего не известно. Я никогда не видела эту женщину, но ненавижу ее. Она оказала плохое влияние на Эдди, в этом я уверена. Он из-за нее становился совсем другим, раздражительным, нервным. Малейшее мое замечание выводило его из себя. Ах, Милли! Почему он не женился на вас? С ним бы тогда ничего не случилось...

Флора Адамс замолчала, обхватила голову руками, словно успокаивая давнюю боль.

— Но как же именно все произошло? — спросила Милли.

— Да, да, — продолжала Адамс, — я отвлеклась. Так вот. В то время Эдди вел жестокую борьбу с торговцами наркотиками. Город был наводнен гангстерами разных банд, которые конкурировали между собой. Некоторые из них пользовались влиятельной поддержкой. Я думаю, расследование, которое вел Эдди, часто приостанавливалось распоряжениями свыше. Грегори Пенсон дал мне понять, что многим докладным, в которых Эдди изобличал должностных лиц, не давали хода. Но вы ведь знаете его. Мой сын упрям и приготовился к борьбе, которая, как он понимал, будет долгой и трудной. Ошибка его в том, что он вел эту борьбу в одиночку и действовал вопреки приказам начальства. Первые неприятности начались, когда уголовной полиции стало известно, что Эдди продался одной из гангстерских банд, торгующей наркотиками. Но все более или менее вошло в норму, когда Эдди объяснил, что это был единственный способ проникнуть в банду, чтобы собрать кое-какие сведения. Эдди знал, что с этого времени он стал находиться под пристальным вниманием полиции. Вероятно, там не до конца верили в чистоту его намерений. Так продолжалось до того дня... — Голос старой женщины прервался... — До того дня, когда совершилось преступление... Эдди пошел на квартиру к полицейскому осведомителю, некоему Лоренсу Бернхайму, сообщившему одному из инспекторов кое-какие факты об Эдди, о которых мой сын предпочел умолчать, вероятно, для того, чтобы иметь большую свободу действий. Лоренс Бернхайм был найден в тяжелейшем состоянии — он был ранен выстрелом в грудь. Эдди лежал тут же без сознания. Револьвер, был у него в руке. Полицию вызвал один из друзей пострадавшего. Он рассказал, что услышал выстрел в квартире Бернхайма, вбежал туда и, застав Эдди с оружием в руках, сумел оглушить его ударом по голове. Виновник был налицо. Инспектор, получивший сведения от Бернхайма, тут же доложил все, что ему было известно, и это стало уликой против Эдди.

— Но как же никому не пришло в голову, что этот человек, друг Лоренса Бернхайма, мог быть как-то замешан в преступлении?

— Арнольд Мэзон?..

— Разве он сам не мог совершить преступления или быть хотя бы сообщником? Ведь у него было время позаботиться о том, чтобы отпечатков его пальцев не оказалось на оружии...

— Именно на этом и хотели строить защиту адвокаты. Но у Мэзона не было никаких мотивов убивать Бернхайма, а у Эдди были, и притом явные. Кроме того, накануне процесса Бернхайм пришел в себя. Генеральный прокурор тотчас же приказал провести опознание.

— И Бернхайм указал на Эдди?

— Да.

В комнате воцарилось молчание.

Флора Адамс выглядела очень утомленной. Милли подумала: так ли уж в глубине души старая дама уверена в невиновности своего сына? А сама Милли, что она об этом думает? Она старалась вызвать в памяти лицо Эдварда Адамса, но видела лишь отдельные неясные черты, которые никак не могли сложиться в образ целиком, как это бывает в игре, когда картинка не получается, так как недостает основной детали. Милли вдруг показалось, что она никогда по-настоящему не знала Эдди и с недоумением подумала, зачем она бросила мужа и, едва захлопнув чемоданы, кинулась на аэродром. Теперь этот поступок показался ей нелепым.

В ночь с десятого на одиннадцатое августа, немного после полуночи, Дуглас Кристмас, директор тюрьмы в Нью-Верале, был разбужен телефонным звонком. Он снял трубку и в течение нескольких минут слушал, что ему говорили. Затем положил трубку и после некоторого раздумья набрал номер.

— Алло! Метр Уоррик? Говорит директор тюрьмы... Прошу прощения, что беспокою, но я подумал, что, вероятно, должен вас уведомить: ваш клиент Пикар снова откалывает номера. Может быть, вам важно при этом присутствовать?.. Тогда до встречи...

Несколько минут спустя директор был у дверей коридора смертников, где его уже ожидали трое вооруженных охранников.

— Можете открывать, — сказал он.

Инструкции по мерам безопасности выполнялись в тюрьме чрезвычайно тщательно, особенно в отделении приговоренных к смерти. Ключи от входной двери находились у дежурной охраны. Надзиратель отделения фактически содержался взаперти вместе со своими подопечными.

Все четверо вошли в помещение. Железные прутья сотрясались и скрежетали, стиснутые в бешеном порыве руками заключенных. Со всех сторон неслись ругательства.

Директор приказал зажечь все лампы.

— Тихо, — закричал он, — тихо!

Ему ответили оскорблениями. Он остановился перед одной из камер.

— Слушайте, вы, — приказал он, — замолчите сейчас же!

И среди общего гама он различил голос того, к кому обращался:

— Это вы мне? Но я единственный, кто молчит.

Директор, несколько сбитый с толку, узнал Эдварда Адамса, затем отошел от камеры и, остановившись в некоторой нерешительности, стал ожидать конца бури.

В камере 3050 на полу, запутавшись в простынях и одеялах, валялся Самуэль Пикар. Ноги у него застряли между ножками кровати. Пытаясь их освободить, он извивался и бился головой об пол. Сидя на корточках перед прутьями решетки, Вильям Ли напрасно пытался его успокоить.

— Ли! — крикнул директор. — Подойдите сюда.

Надзиратель приблизился к директору.

— Я категорически запрещаю разговаривать с ним сейчас. С минуты на минуту сюда придет психиатр. Он им займется.

Буря непокорности, только что бушевавшая в отделении, мало-помалу стихала. Признаком победы администрации было то, что заключенные начали ссориться между собой.

— Позор! — вопил Рэйон. — Они убьют больного!

— Ну и пусть подохнет, — кричал в исступлении Вэнс.

— Подлец, — стучал по прутьям своей клетки Джо Керди. — Грязный негр, твоя душа так же черна, как твоя кожа!

Директор, подождав еще немного, когда затихнет шум, произнес:

— Такое поведение недопустимо. Разве вы не понимаете, что весь этот крик приносит вред вашему больному товарищу? У вас нет никакого чувства солидарности.

В ответ раздался взрыв смеха.

— Предупреждаю, что, если нечто подобное повторится, администрация примет самые строгие меры.

— Нет, кроме шуток? — насмешливо прокричал Дик Лустон. — Мы умрем от страха, патрон!

— Негодяй! — крикнул Вэнс. — В газовую камеру его! — И он начал скандировать: — В газовую камеру! В газовую камеру! — пытаясь, впрочем, тщетно, увлечь за собой других заключенных. Убедившись, что никто не поддержал его, он замолчал.

Наступила тишина. В отделении приговоренных к смерти отчаяние снова вступило в свои права.

Доктор Артур Девон, психиатр тюрьмы в Нью-Верале, появился в отделении около двух часов ночи. Это был невысокий человек с седыми волосами, морщинистым лицом, в очках. Поставив свой чемоданчик на стол надзирателя, он пожал руку директору тюрьмы.

— Ваш пациент уже около двух часов в таком состоянии, — сказал последний, указывая на Пикара.

Психиатр пробормотал извинения: был на вызове в городе. Прежде чем войти к Пикару, психиатр повернулся к надзирателю.

— Вы дежурили, когда у него начался припадок?

— Да, сэр.

— Как это произошло?

Ли уже все рассказал директору. Пикар позвал его. Они немного поговорили. Казалось, приговоренному просто нужно было, чтобы его немного успокоили, и Ли сделал все, что было в его силах. Но потом понемногу речь Пикара стала бессвязной, по телу пробежали судороги...

— О чем он говорил? — спросил психиатр.

— Что-то непонятное. О матери, о сестре, потом о своих бывших сообщниках...

Психиатр при этих словах внимательно посмотрел на Вильяма Ли.

— Вот как? — сказал он. — Но, может быть, слова моего пациента заинтересуют полицию?

— Я почти ничего не разобрал, — сказал надзиратель.

Психиатр наклонился к нему и спросил тоном, вызывающим на откровенность.

— Он назвал какие-нибудь имена?

— Ну... В этот момент я не обратил внимания. В первую очередь я старался его успокоить.

— А потом...

Тут надзиратель понизил голос и прошептал:

— А потом, когда он начал говорить о своих сообщниках, вот тот, Слим Эвер, приказал ему замолчать, и Пикар почти тотчас же переменил тему.

— Так, — сказал психиатр. — Ну что ж, посмотрим нашего больного. Помогите мне только положить его на койку. Я сделаю ему успокаивающий укол.

Было уже без двадцати три. Прошло уже добрых десять минут, как психиатр, директор тюрьмы и дежурная охрана покинули отделение. Большинство осужденных спали или лежали в забытьи. Время от времени скрип металлической сетки говорил о том, что один из заключенных пытается на другом боку увидеть более милосердные сны.

За своим столом дремал Вильям Ли. В какое-то мгновение он вздрогнул, застигнутый в полусне мыслью, которая ускользала от него. Надзиратель выпрямился, как бы прислушиваясь к какому-то легкому беспокойству, потом, отказавшись уловить причину этого неопределенного беспокойства и чтобы доказать самому себе, что не придает этому никакого значения, разрешил себе выпить последний стакан пива.

Круглосуточное дежурство в отделении приговоренных к смертной казни обеспечивалось тремя надзирателями: Вильямом Ли, Эрнестом Миджуэем и Беном Оберном. Каждый из них оставался в отделении восемь часов. Если Вильям Ли проявлял по отношению к заключенным некоторое милосердие, то двое других надзирателей были людьми совсем иного сорта. Невежественные и наглые, желая угодить тюремному начальству, они относились к заключенным грубо и жестоко. Их, разумеется, ненавидели, и Бен Оберон смог убедиться в этом, когда один из заключенных заявил начальству, что в течение всего дежурства этот надзиратель непрерывно пил виски. Бена вызвали в кабинет директора, и он там получил все, что ему полагалось. С тех пор в течение восьми часов своего дежурства он испытывал все муки, на которые его обрекало вынужденное воздержание от алкоголя.

В этот день, четверг, 11 августа, Бен Оберон с нетерпением ждал смены. Стенные часы показывали уже семнадцать часов три минуты, а Ли все еще не было. Потребность в виски заставляла Оберона жестоко страдать. Он поморщился, взглянув на стакан, до половины наполненный пивом, который Ли всегда оставлял на столе. Пиво! Оберон презрительно пожал плечами. И однако жажда была так сильна!.. Он с отвращением поднес стакан ко рту. Ах нет, никогда бы он не смог привыкнуть к пиву...

Звук ключа, который поворачивался в замке, прервал его размышления.

— Ну, наконец-то!

Ли пробормотал извинение.

— На вот тебе регистрационный журнал. Все. Я смываюсь. С меня хватит.

Ли обошел все камеры, как он всегда это делал, проверил замки, убедился в том, что Самуэль Пикар был сегодня в лучшем состоянии, чем накануне, потом подошел к номеру 3045. Этот человек чем-то притягивал его. Ли неуверенно поздоровался с ним, но не получил ответа. Однако Адамс все же взглянул на него.

— У вас был посетитель? — спросил надзиратель доброжелательно.

— Да, — ответил Адамс равнодушно, — моя мать...

— Ах, ваша матушка! — сказал надзиратель. — Я ее, кажется, видел. У нее очень приятное лицо...

Адамс молчал, а когда поднял глаза, надзиратель уже отошел от его клетки.

Настроение у Адамса было мрачное. Вероятно, он заболел, а в таких случаях он всегда испытывает полный упадок сил.

В отделении смертников сейчас царило обманчивое спокойствие. Дней через десять, когда начнутся приготовления к первой казни, все будет выглядеть иначе.

Понемногу становилось темно, и, прежде чем вернуться за свой стол, Ли включил рубильник в глубине коридора. Адамс безразличным взором следил за движениями надзирателя. Тот протянул руку, чтобы достать бутылку и долить пива в наполовину пустой стакан.

Адамс уронил голову на подушку. Он не мог сказать, сколько прошло времени.

Что это, стук мисок, который доносится из других коридоров? Нет. Еще не время...

Небо, видневшееся через небольшое отверстие под потолком, совсем потемнело. Поблизости кто-то шевелится, вероятно, номер 3047, его скорее ощущаешь, нежели слышишь. Потом снова тишина.

Адамс приоткрыл веки. Вытянувшись на койке, уперев подбородок в грудь, он медленно скользит взглядом по той части коридора, которая попадает в поле его зрения.

Адамс зябко поеживается под тщательно заправленным одеялом. Ему уже гораздо лучше и не хочется спать. К тому же скоро принесут суп. Да, вот теперь он действительно слышит стук мисок, который доносится из соседнего коридора. Через десять минут приговоренным к смерти принесут их долю. Восемь ртов с отвращением, без всякого аппетита будут заглатывать эту бурду.

«У нее очень приятное лицо», — вспомнил Адамс слова надзирателя. Чем занят сейчас этот сфинкс, который судит о людях по их лицам? Сидит за своим столом. Адамс не может не обратить внимания на странную позу человека: он навалился грудью на стол и уронил лицо на руку. Вероятно, заснул.

Кусочек неба, видный из камеры, совсем потемнел. Должно быть уже семь часов. Послышался приглушенный телефонный звонок. Перед тем как доставить в отделение ужин, надзирателя всегда предупреждают по телефону.

«Но почему он не отвечает?»

Адамс вскакивает с койки, он чувствует раздражение. Телефон звонит без конца! Это невыносимо. В ярости Адамс бросается к решетке и замечает, что его опередили: все заключенные уже стоят у своих решеток и смотрят. Смотрят на надзирателя, который по-прежнему не отвечает и не делает ни малейшего движения, чтобы снять трубку. Вильям Ли продолжает сидеть в том же положении, в каком он сидел, когда Адамс недавно обратил на него внимание.

«Он мертв», — думает потрясенный Адамс.

Продолжение следует

Птичий бизнес

Есть в южной части Бомбея место, где пронзительные стоны автомобильных гудков кажутся пустяком на фоне суматошного гвалта, крика и писка. Это Фуле Маркет — «птичий рынок».

Вырвавшись из плотного потока автомашин, медленно кружащих вокруг длинного темного здания, и отпустив на чашку чая шофера, мой бомбейский проводник Ромеш — большой любитель орнитологических курьезов — подтолкнул меня к торговым рядам. Эти восемнадцать невероятно шумных магазинчиков — сердце индийского «производства» ярчайших декоративных птиц. Калейдоскоп невероятный: птицы красные и зеленые, черноголовые и серебряноклювые, пятнистые и полосатые... Немногие из тех, кто толпится около индийских скворцов и длиннохвостых попугаев, сознают, что торговля экзотическими птицами превратилась в мощный бизнес, приносящий владельцам магазинов многомиллионный доход.

Бойкие молодые продавцы снуют меж проволочных клеток, в окуриваемых благовониями лавках сидят толстяки хозяева. Кроме изготовителей клеток и поставщиков птичьего корма, в деле занято множество людей. Но у подножия многоступенчатой лестницы, по которой взбирается переходящая из рук в руки птаха, стоит целая армия птицеловов. Для многих нищих охотников, живущих в джунглях, ловля птиц — обычное и единственное ремесло. Перекупщики нещадно наживаются на этих малограмотных людях. Пять рупий — цена двух пачек сигарет — вот все, что они получают за скворца от «господина из города». И это кажется им сущим богатством. Они даже не подозревают, что на Фуле Маркете птица стоит в двадцать раз дороже!

— Привет, Алекс! И тебе захотелось завести попугайчика? — Я оборачиваюсь и вижу Мухаммеда — своего соседа по гостинице. Сейчас он сменил необъятную белоснежную джуббу на узкий европейский костюм в полосочку и этим выделяется в толпе. Мухаммед состоит в секретарях у богатого кувейтского бизнесмена. При встрече он обычно не упускает случая посетовать на полную превратностей тяжелую службу вдали от родного берега, дорогой жены и четырех детей. Пытаюсь объяснить, что на Фуле Маркете я из чистого любопытства, но меня почти не слышно: голос заглушают стрекот и свист, доносящиеся с полок, а также гортанная речь покупателей. Они отчаянно жестикулируют, настойчиво торгуются из-за какой-то поразившей их воображение птицы и все равно оказываются обведенными вокруг пальца. Сам же Мухаммед здесь с важным поручением: приобрести для своего хозяина белохвостого канюка. Эта птица и еще сокол-странник — предметы вожделения нахлынувших в последнее время в страну «на отдых» арабских нефтяных шейхов.

— Между прочим, — доверительно сообщает мне Мухаммед, — недавно два великолепных сокола были проданы из-под полы за фантастическую сумму в пятнадцать тысяч рупий — поистине на вес золота!

Приняв меня за серьезного коллекционера, хозяин лавки важно шествует за прилавок и показывает дорогостоящих, необычных для Индии серых попугаев, какаду и других тропических щеголей с яркими плюмажами, которых он импортирует из Африки, Австралии и Южной Америки.

— Одомашненные австралийские попугайчики, бесчисленные разновидности отнюдь не сереньких воробьев и канарейки, — рассказывает дирижер окружающего нас щелкающего и свистящего оркестра, — разводят на специальных крупных фермах Бенгалуру, Хайдарабада и Калькутты. Там их «выпускают», как цыплят, тысячами в год. А наиболее популярными сейчас остаются индийские соловьи, дрозды и их ближайшие родственники, вроде вот этого дронго, — и он показывает на антрацитово-черную, с раздвоенным хвостом птицу.

Ромеш, давно ожидавший случая включиться в разговор и показать свои знания, наконец перехватывает инициативу у хозяина и добавляет, что Индия ныне занимает первое место в мире по экспорту диковинных пернатых — почти два миллиона штук ежегодно. В последние годы не только на Арабском Востоке, но и в европейских странах вошла в моду возродившаяся охота с хищными птицами, поэтому не такие уж экзотические ястребы, орлы, совы и соколы также приносят неплохой доход. А особая статья торговли— мутанты и альбиносы: за каждую птицу снобы-любители выкладывают суммы, в десять, а то и в сто раз превышающие стоимость «заурядных» птиц.

Впрочем, далеко не все птицы попадают из лавок Фуле Маркета в клетки и коротают свой век в квартирах коллекционеров. В периоды индусских религиозных праздников почитатели Вишну, не считаясь с затратами, скупают птиц и выпускают на волю.

...Пока еще в джунглях вздымаются в небо тучи стремительных ярко-зеленых попугаев, затмевая тропическое солнце; пока еще разгуливают по садам и паркам важные павлины, распуская веер золотисто-изумрудных перьев; и все-таки существует вполне оправданное опасение, что все это ненадолго. Спрос на декоративных птиц растет, бум продолжается, и это приводит к почти полному истреблению многих видов пернатых. «Низовые» птицеловы не очень-то разборчивы в средствах: пускают в ход и клей и силки. И кто сосчитает, сколько погибших птиц приходится на одну, весело чирикающую в клетке?!

В Индии сейчас идут серьезные дебаты о том, как полностью запретить экспорт птиц — в предполагаемый список входят 39 видов пернатых. Однако, например, доктор Роберт Грубх, представитель Бомбейского естественноисторического общества, публично утверждал, что запрет на вывоз — «чепуха». По его подсчетам, полтора миллиона отлавливаемых каждый год воробьиных на воле поедают 45 тысяч тонн зерна. Разумеется, для Индии это серьезная проблема, возражают другие натуралисты. Но и горький опыт соседней державы, уничтожившей своих воробьев, тоже что-то да значит. И если на свете не останется ни одного воробья, мир, безусловно, обеднеет, как обеднеет он без соловьев и дроздов. «Красная книга» не становится тоньше, список животных, которым грозит полное вымирание, растет день ото дня.

...Со смутным чувством покидал я Фуле Маркет. Естественно, попугая не купил, хотя Ромеш и уверял, что на рынке у него хорошие знакомые и он мог бы сторговать для меня птицу очень выгодно. А вот Мухаммед остался доволен. Он удалялся с желанным соколом. Соколу предстояло отправиться в далекий Кувейт, чтобы служить богатому хозяину и ловить ему на забаву других птиц...

Аппенцелльские колядки

— Тетушка Анхен! Погляди, кто пришел к тебе в гости, выноси колбасы, а не кости, наливай нам вина поскорее, будет дом твой теплее!

На широкий двор тетушки Анхен с шумом, звоном бубенцов, смехом и шутками, вваливается толпа ряженых. Они бьют еловыми ветками по яблоням и грушам, достается и любопытной козе, выглянувшей из сарая, и не успевшей спрятаться в доме невестке, и конопатому Гензли, младшему сыну тетушки Анхен, которого та прислала с гостинцами для ряженых. А сама тетушка не вышла — полбеды, что ветками побьют, могут лицо сажей измазать, а тетушка Анхен очень аккуратна.

Вообще на ряженых в Швейцарии не обижаются. Ведь делают они только то, что велит новогодний обычай. А он уходит корнями в те далекие времена, когда крестьяне верили, что удар зеленых ветвей придает силу жизни деревьям, животным и людям. И обычай мазать встречных (желательно — женщин) сажей, обливать их водой тоже связывался с плодородием и здоровьем.

Проводы старого и встреча Нового года тянутся обычно от рождества до 1 января. Украшают гирляндами и свечками елки, готовят праздничную трапезу, закладывают в печку огромное рождественское полено. А тем временем из двора во двор ходят ряженые.

Обряды во всех 22 кантонах схожи, только наряды разные. В Валлисе и Граубюндене мужчины рядятся в лохмотья и надевают маски с оскаленными зубами и клоками шерсти на макушке. Ряженые в Берне красуются в огромных деревянных масках с длинными языками. Одеты они в потрепанные женские платья, в руках метлы — чтобы вымести старый год и все его неприятности. В районе Амдена обвешиваются еловыми ветками или пеленаются в солому — изображают духов леса.

В деревнях Аппенцелля рядятся только молодые холостяки. Сами маски бесхитростны — миловидное румяное женское личико или грустное мужское, напоминающее лицо Пьеро. Главное же — головной убор. Долго и кропотливо делают его из картона и папье-маше, обрезков шелка и бархата, бисера и серебряной фольги. У ряженых в мужской одежде «шляпы» вроде больших тортов: с целыми деревушками или альпийскими лугами, где бумажные пастухи стерегут свои стада. У парней в женских платьях — на эти роли выбирают самых здоровенных детин — сооружения на головах напоминают огромные кокошники и макет театральной сцены с куклами-актерами.

Небольшой кантон Аппенцелль приютился на самом северо-востоке Швейцарии, там, где невысокие аппенцелльские Альпы полого сбегают к долине Рейна. Большие дома, где под общей крышей находится жилое помещение, сараи, склады, хлевы, обособленно разбросаны по предгорьям. Долго приходится пробираться ряженым по дорогам, но надо зайти в каждый дом.

В такт шагам звенят-гудят колокольчики и ботала на груди и за плечами. Ведь «обязанность» новогодних ряженых не только поздравлять и желать счастья селянам, но еще и охранять их, отпугивая стуком и звоном злых зимних духов, спускающихся с гор вместе с декабрьскими холодами...

Н. Баратова

Content

Вокруг Света Журнал «Вокруг Света» №03 за 1980 год

Тихоокеанец на БАМе

Хранители памяти

От викингов к нормандцам

Пять дней из экспедиции к Берингу

Зеленая коса Приморска

Возрождение из пепла

В «жилых кварталах» Аджимушкая

Остров в грозном море. А. Фальк-Рённе

Где живут драконы…

Экипаж «Дмитрия Солунского»

Холм голубых лесов

Гигантские змеи майя

Приговоренный обвиняет. Андре Банзимра

Птичий бизнес

Аппенцелльские колядки