Вокруг Света

Журнал «Вокруг Света» №08 за 1980 год

Голубой московской дорогой

Е ще вчера вовсю палило солнце, по улицам бежали ручьи, отражая апрельскую непорочность неба, со звоном рушились сосульки с крыш, а уже сегодня погода круто повернула к декабрю. Низкие, угрюмые облака занавесили весь горизонт. Кварталы Нагатина и Люблина, портовые краны, горы песка и щебня, озябшие катеришки на реке — все растворилось, померкло в стылой, промозглой слякоти.

Шагая по раскисшей земле, я вспоминал, что район этот назывался когда-то Котлами. Были, значит, такие деревеньки — Верхние Котлы и Нижние Котлы, типичные подмосковные деревеньки с раздольными картофельными полями, скрипучими колодцами и голосистыми петухами, которые, случалось, перекрикивали пароходные гудки. Котлы приказали долго жить: развивающийся город поглотил их бесследно, оставив на месте бывших полей многоэтажные корпуса домов, предприятия, лезвия асфальтовых дорог. Говорят, что когда в Кремле в 1606 году убили Лжедимитрия I, то труп его привезли именно сюда, в Котлы. Здесь его сожгли, пепел заложили в пушку и выстрелили в ту сторону, откуда самозванец ворвался в русскую столицу...

Я шел к набережной Москвы-реки, преодолевая напор настырного ветра пополам со снегом. У береговой стенки — напротив Южного грузового порта — меня, как условились, поджидал речной толкач РТ-324. Рулевой-моторист, прыткий, разбитной парень, приняв меня на борт, от души рассмеялся: «Апрельский дед-мороз». А капитан судна Владимир Владимирович Федоров поспешил успокоить:

— Это еще ничего... А вот лет десять-пятнадцать назад что было — страшно вспомнить. Сплошные ледяные поля, снежные заряды несколько суток и шуга. Дурная была река, опасная. — Он привел меня в рубку, окинул быстрым взглядом: — Да вы раздевайтесь, сушитесь. У нас здесь тепло. — И спустя несколько минут прибавил, выводя толкач на середину реки: — До Западного порта пойдем. С баржей и против течения... Между прочим, это часть будущего олимпийского маршрута. Отсюда, с Южного вокзала, и до самого Крылатского будут курсировать прогулочные теплоходы для участников и гостей Игр. Вниз и вверх по матушке-Москве... — Не отрываясь, капитан смотрел в окно, по которому с яростным скрипом ходил «дворник», счищая ошметки мокрого снега...

Сквозь частокол речных кранов едва просматривался Южный порт — главные водные ворота Москвы. Мимо пробегали залепленные снегом буксиры и катера, толкая впереди себя порожние баржи. Еще дальше, в затоне, грудами грязного хлопка покоились ледяные поля: берега лежали в плоских серых оплывах песка и глины... Это была незнакомая мне река, незнакомый дальний район столицы, в котором лично для меня не существовало дорогих сердцу ориентиров памяти...

У стоявшего на середине реки землесоса, который добывает песок со дна реки, мы приняли тысячетонную баржу с грузом, подцепили ее к носовой «части толкача, и путешествие началось. Груз предназначался для олимпийских объектов столицы.

Каждый из моих спутников знает свои обязанности, каждый отвечает за свое дело на судне. Кто-то стоит за дистанционным пультом управления, кто-то счищает снег с палубы, копается в моторе, кто-то читает, пьет чай, балагурит, выкладывая все новые и новые бывальщины и небывальщины, а река, как одушевленное существо, живет в своих глиняных и песчаных берегах, в ленивой, безучастной дреме, и кажется, нет ей никакого дела до людей.

Наверное, она текла так и восемьсот с хвостиком лет назад, еще в эпоху боярина Кучки, поставившего свой терем на одном из семи «приглядных» холмов и проявившего дерзкую непочтительность по отношению к будущему основателю Москвы Юрию Долгорукому. Летописцы утверждают, что строптивый боярин всячески сопротивлялся превращению своей вотчины в будущий стольный град, но «попротивничать» князю так и не сумел, а потому убрался подобру-поздорову… «Юрий Владимирович, — говорится в «Повести о начале Москвы», — возходит на гору и обозрев с нея очима своима семо и овамо по обе страны Москвы-реки и за Неглинную, и возлюби села оны, и повелевает на месте том вскоре соделати мал древян град, и прозва и званием Москва-град по имени реки, текущая под ним».

Оставила ли река память об этом событии? Конечно, оставила — обломки гончарной посуды и женских украшений, рукоятки мечей и истлевшие лоскутки одежд хранятся в Историческом музее и Музее истории и реконструкции Москвы. Сомнительно, что находки XII века будут продолжаться и в дальнейшем: русло и берега Москвы-реки изучены вдоль и поперек. Однако историки и археологи не теряют надежд заполучить новые видимые свидетельства той эпохи. Капитан-дублер Слава Невмянов сказал, а капитан Федоров подтвердил, что и сейчас речные такелажники поднимают со дна реки вместе с жидким илом старинные монеты, пуговицы от камзолов, чугунные ядра, наполеоновские шлаги, пушечные лафеты.

...Клубится, как прошлое, река, оставляя за кормой пенный извивающийся след, в нем тонут сейчас одинокие снежинки. Небо над Москвой понемногу расходится, дали проясниваются — весна, кажется, снова обещает стать весною... Плавно обтекая берега, РТ-324 проходит мимо бетонных причалов, кранов, складских помещений. Тянутся огромные заводские корпуса, высоченные трубы, серебристые кубы нефтехранилищ... Когда-то здесь простиралась изрытая болотистая равнина с зараженной почвой и отравленным воздухом. А теперь это территория ЗИЛа, бывшей Тюфелевой рощи, где первые богатеи России братья Рябушинские построили автомобильные мастерские АМО: здесь собирали грузовики из частей, закупаемых за границей. Но пришла революция, и мастерские стали достоянием рабочей власти. Правительство приняло решение построить крупный автомобильный завод с новейшим оборудованием. Создавая на месте АМО автоград, строители шутили: «К старой пуговице пришиваем новый пиджак». На праздничную демонстрацию в честь 7-й годовщины Великого Октября рабочие вывели первые десять советских грузовиков. Они пели только что сочиненную песню: «Разгромили Рябушинских, разогнали всех господ и на Ленинской слободке свой построили завод...»

Река делает крутую излучину, и на правом пологом берегу я вижу замоховевшие деревянные сваи-надолбы — размокшие и кое-где иссохшие до трухи остовы бревен, уходящие в воду. О них плещет сейчас наша волна. Надолбы, подсказывает капитан, безусловно, давнего происхождения: вероятнее всего, здесь когда-то были причалы, транзитные, перевалочные пункты, где товары, следовавшие с Оки, перегружали на плоскодонные, тупоносые московские павозки.

Да, да, был такой термин, нигде, кроме Москвы, не употребляемый, — павозки. И было здесь свое судоходство, не имевшее аналогов ни на Волге, ни на Днепре, ни на северных реках. Были свои сгонщики (мастера судовождения), свои коноводы, свои водоливы (лоцманы). И свои суда, трудовой стаж которых измерялся не годами, а «водами». «Крепость и годность барки, — говорилось в старом речном справочнике Москвы, — определяются не числом лет, которые она прослужила со времени постройки, а числом вод (навигаций), которые выдержала».

Лошади, которые бечевой тянули суда, подразделялись на классы: «больные» работали на левом, достаточно крепком берегу; «коренные» — на топком и мшистом правом. А управляли ими лихие московские мальчишки: один вел лошадь за повод, другой подгонял ее кнутом. Коноводами обычно были зажиточные коломенские мужики, а сгонщиками — разбитной и нищий московский люд, который перед вскрытием реки собирался на Красном холме, у нынешнего Краснохолмского моста, нанимаясь к богатым караванным купцам за 75 копеек серебром.

Грязная и мелководная Москва-река была сущим наказанием для судоходов. В прошлом веке газета «Московские ведомости» писала: «В черте города летом река так мелка, что в иных местах едва стоит вода на 7 вершков». И это несмотря на то, что главную водную артерию постоянно подпитывали более 70 речек и ручьев, впадавших в пределах Москвы. (Сейчас многие из этих речек — Неглинная, Черторый, Сивка, Ольховец, Капелька, Рачка, Нищенка, Пресня, Сара, Даниловка и другие — заключены в трубы и текут под землей.) Баржи, барки, павозки, насады и плоты-сковородни часто застревали на фарватере, преграждая путь остальным судам. На одном из перекатов в 1905 году на мель села деревянная баржа с сеном, принадлежавшая орловским купцам; ее занесло песком и илом, и со временем здесь образовался новый остров, на котором, рассказывают, даже косили траву...

— Симонов монастырь проскочили, — вскользь замечает Слава Невмянов, сменяя у пульта управления своего капитана. Я вижу, что Федоров чем-то встревожен: он подозрительно прислушивается к гулу машины и все время на воду поглядывает, как будто ждет от нее беды. А ведь Владимир Владимирович, как мне говорили, может с закрытыми глазами пройти этот маршрут: двадцать два года работает на реке — не шутка...

Слава включает рацию, и в рубку врываются шорохи эфирных помех.

— Диспетчерская, говорит РТ-324. Подходим к Алексеевскому мосту...

Есть такое правило у речников — регулярно докладывать о местонахождении своего судна.

— Почему опаздываете, 324-й? Почему график движения нарушаете? — мигом вступает в разговор главный диспетчер Западного порта Александр Александрович Анишкин. Голос у него спокойный и вполне доброжелательный, но иногда в нем проскальзывают жесткие, чуть-чуть властные интонации. Именно благодаря Анишкину я попал на речной толкач.

— В левую насадку что-то попало, — словно оправдываясь, докладывает капитан-дублер. — Мусор на реке болтается, вот и опаздываем.

— Попробуйте вперед-назад. Может быть, выскочит из-под винта, — советует диспетчер.

— Пробовали, Александр Александрович, не получается.

— Продолжайте движение! — Тот же спокойный, чуть жестковатый тон. — В порту разберемся... В район Нагатина высылаю плавучего такелажника. Пусть почистит реку...

Я уверен, в памяти каждого человека, выросшего у воды, живет свой пароход. Неважно какой: двух- или трехпалубный, грузовой или пассажирский, тихоход-колесник или лихач на подводных крыльях. В моей жизни таким пароходом был речной чистильщик, «дворник», ходивший по Химкинскому водохранилищу. Встретить его сейчас — это все равно, что встретить самого себя: тощего, загорелого, шмыгающего носом мальца, которому теперь за сорок.

Это были первые послевоенные годы — далекая счастливая пора, Он появлялся всегда неожиданно из-за моста, что соединяет берега канала имени Москвы Катер шел вразвалочку, в дыму и саже, дрожал корпусом и тяжко пофыркивал, как человек, страдающий одышкой. Вокруг него лихим аллюром носились моторки. Заносчивые глиссеры обходили его стороной, словно боялись испачкаться, двухпалубные щеголи истошными гудками требовали уступить дорогу... Рядом с ними «дворник» выглядел допотопным чудищем, которое неизвестно зачем вытащили на свет. Но неизменные, гордые и огромные буквы светились на его бортах — «УНИКУМ»!

«Уникум»!

Этого слова было достаточно, чтобы бросить любую игру — «ножички», лапту, «казаки-разбойники» — и мчаться к воде, на ходу сбрасывая с себя одежду. Мы любили многие пароходы: одни за высокую шипучую волну, на которой было приятно покачаться; другие за утесовскую «Брянскую улицу», что неслась из репродукторов; третьи за степенную, уверенную мощь, свойство, недоступное детству... А за что мы любили «Уникум»? Трудно сказать. Есть такая порода людей: они приходят в мир улыбаясь и с улыбкой покидают его. «Уникум» всегда держал улыбку и поэтому был сродни нам — как сверстник, с которым легко найти общий язык.

Его чумазые матросы беспечно разгуливали по палубе, отбивая чечетку. Мы брызгали их водой, а они кидали в нас арбузные корки. Потом у кормы появлялся длинный смешной малый в рваной тельняшке и, держа наперевес ведро с мазутом, делал вид, что опрокидывает его на наши головы...

А вообще-то, если отвлечься от воспоминаний, «Уникум» был по-настоящему уникальным судном — он единственный, кто поддерживал порядок на воде, чистил дно и берега, забирал подсланиевые воды у проходящих судов и никогда не жаловался на свою судьбу. Без него канал превратился бы в стоячее болото.

Почему я вспомнил вдруг об «Уникуме»? Да потому, что у Краснохолмского моста, мимо которого мы проплывали, трудился очень похожий на него речной уборщик, украшенный олимпийской эмблемой. Небольшой коренастый катерок с укрепленной на носу сеткой вылавливал плывущие доски, бумагу, резиновые игрушки, окурки, выброшенные неряшливой рукой. А неподалеку от него чистил гранитный парапет, заляпанный отходами нефти, катерок побольше с символическим именем «Озон».

— Мусор только весной бывает, — сказал Федоров, — а летом вы его не увидите. Чисто, что в твоем профилактории. А раньше что было — ой-ей-ей! Эпоха мертвой воды!

Эта «эпоха» дорого обошлась главной речной московской улице.

Вековой процесс загрязнения превратил ее чуть ли не в сточную канаву. Первым забил тревогу знаменитый репортер В. А. Гиляровский: сто лет назад он спустился в зловонный тоннель Неглинки, написав об этом серию разоблачительных статей. Кирпичное русло Неглинки вскоре прочистили, привели в относительный порядок, но ненадолго. Домовладельцы продолжали гнать в трубы бытовые нечистоты, и их примеру последовали владельцы фабрик, производивших кожи. В 1911 году «Столичная молва» пророчествовала, что к началу XXI века «белокаменная» и ее река, окруженные «тундрой помоев» и промышленными отходами, будут «лежать в кольце своих отбросов». Наверное, так бы оно и случилось, если бы не наступила «эпоха очищения».

Лет десять-двенадцать назад был произведен так называемый залповый сброс: московскую воду задержали в верхнем течении и в шлюзах, а затем мощным весенним броском направили в русло. С речного дна была сорвана вековая короста грязи и индустриальных отбросов. Очистку продолжили землечерпалки и землесосы. Подземную Неглинку освободили от сточных канализационных вод, заставив впадать ее, чистой, у гостиницы «Россия». В дальнейшем были построены очистные сооружения, которые выловили с поверхности воды тысячи тонн вредных масел и кислот. «Если слить в железнодорожные цистерны все нефтепродукты, уловленные за последние пять лет с помощью различных очистных устройств, — писала тогда группа специалистов, — получится состав длиною пятнадцать километров...»

Теперь тревоги позади. С введением новых станций химической и биологической очистки в реку вернулась рыба — окунь, плотва, щука, лещ, и теперь уже никого не удивляет фигура рыболова, застывшего у парапета с удочкой в руках. Мало того, в Москве-реке поселились дикие утки — непугаными стаями плавают они у насосных станций и отстойников, где находят излюбленный корм, собирая вокруг себя на набережных толпы любопытных...

Московский горизонт таит в себе немало сюрпризов. Вроде плывешь и плывешь, как по дну каньона, провожая скучающим взглядом серые громады зданий, видишь перед собой тусклый глянец воды, пенные буруны, завивающиеся воронки за кормой, высокие гранитные берега. И все тебе кажется привычным, обыденно-знакомым от «а» до «я»: какие тут могут быть открытия, если ты родился и вырос в Москве?! Но вот река делает крутой вираж, смещается угол зрения, и взгляд твой, утомленный монотонной чередой «кадров» за окном, вдруг становится свежим и восторженным до наивности. Это город посылает тебе свои позывные, мстит за небрежение к его сокровищам, за будничное к нему отношение. И ты начинаешь чувствовать с ним самую жгучую, самую смертную, по словам поэта, связь. Дома, набережная, река, даже сам воздух, кажется, источают запах родины. И как-то неожиданно раздвигается горизонт мира, и появляется более широкое, более многогранное ощущение пространства и твоего места в этом пространстве...

Тихий полдень с призрачной белесой дымкой стоит над городом, словно раздумывая — то ли ему нахмуриться, то ли улыбнуться, то ли снова дохнуть дождем со снегом. Но это длится недолго. В грязном войлоке облаков нежданно блеснула голубая прорезь, из нее хлещут жаркие потоки света. Малиновой становится река, слепит россыпями огней. И в эту минуту, как медленная ракета, вдруг вырастает, все увеличиваясь в объеме, купол Ивана Великого. А за ним выглядывает из-за гостиницы «Россия» лубочный Василий Блаженный, и, наконец, распахиваются Красная площадь и Боровицкий холм с его великим двадцатибашенным ансамблем...

Казалось бы, давно и многажды исхоженное мною место, а вот увидел и растерялся: что-то дрогнуло в сердце...

Интересно бы разобраться в феномене Кремля и Красной площади. Чем они действуют на нас? За что мы любим их? Ну конечно, за красоту, за бесконечное разнообразие архитектуры — это понятно. Но мне кажется, что они притягивают к себе задолго до того, как человек увидит их впервые. Даже если он никогда не ступит на эти священные камни — все равно, как в сновидении, будет испытывать на себе их магнитное притяжение...

Здесь завораживают сами звуки старинных славянских имен — «Кремль», «Красная площадь» — и отголоски живой старины, и мелодика стремительных сегодняшних будней. А если дать волю воображению, чуть тронуть память — и словно отступят многоэтажные здания, по команде «замри!» остановится уличный прибой, и ты окажешься один на один с Историей. Есть о чем подумать, есть о чем поразмыслить... Ведь она, эта история, тоже была когда-то современностью — бытом, денной и нощной людской заботой, тревогой, бедствием, безымянным подвигом. Что увидишь сквозь пласты времени, какие голоса расслышишь в потоке столетий? Может быть, гул всполошного колокола, сзывающего дружины на битву с Мамаем? Могучий рев толпы, встречающей Минина с Пожарским? Или плач стрелецких жен? Или крики торговцев сбитнем в Охотном ряду? А может, артиллерийскую канонаду и пулеметные очереди в дни Московского вооруженного восстания?..

Каждый человек знает свою историю, каждый одушевляет ее по-своему: для этого достаточно маленького смещения взгляда.

Здесь, на Красной площади, человек словно испытывает миг между прошлым и будущим. Он знает, что находится в центре духовного притяжения, и поэтому ощущает себя неодиноким. В этом смысле, я думаю, Кремль и Красная площадь — это наши главные национальные символы и одновременно символы всей Москвы. А сейчас, в преддверии Олимпиады, и символы всей планеты.

Разная была столица на протяжении веков. Москва златоглавая, белокаменная и богомольная, сытая и загульная, работящая и черная от греха, Москва-освободительница и Москва-защитница, Москва-купчиха и Москва-нищенка — все было в ее истории. Город испытывали на разрыв и на сжатие, били ядрами, ломали таранами, топтали конницей, расстреливали пушками, забрасывали зажигательными бомбами. Но уходили чужие орды (чаще всего бежали), и Москва снова поднималась из руин и становилась еще краше, еще могущественнее...

И снова память возвращает меня в прошлое. Я вижу Москву 1944 года, побледневшую, осунувшуюся и в то же время радостную в предчувствии близкой победы. Это почти символика: по Крымскому мосту гонят военнопленных, грязную, обшарпанную толпу вчерашних завоевателей, а следом за ними катятся поливальные машины, смывая ошметки грязи от их сапог...

А вот еще штрих воспоминаний — 9 Мая 1945 года. Тот же Крымский мост, забитый до отказа людьми. Поздний вечер, но светло как днем. Сотни прожекторов высвечивают синее московское небо. Букеты салюта, непрерывный гул артиллерийских орудий, музыка из громкоговорителей. И огромная радость, непосильный груз радости, который свалился на плечи людей. Слезы счастья, слезы утрат — этого не забыть...

...Впереди изящное коромысло Крымского моста. Его легкие серебристые линии, плавно перечеркнутые цепями, как бы подвешены в воздухе и хорошо смотрятся на фоне Нескучного сада и мирных сереньких облаков.

Этот мост, современник первых линий метро, стал теперь памятником архитектуры. Но памятником живым, действующим, способным выдерживать гигантские нагрузки...

Я стоял, закинув голову, чтобы охватить мост в целом, в совокупности всех его деталей, но взгляд скользил по его сквозным, парящим конструкциям и не находил разгадки этому совершенству. Мост словно оберегал тайну своих симметрии...

Федоров сказал, что он напоминает ему... скрипку. Да, да, признался с улыбкой капитан, каждый московский мост имеет для него, свой голос, свою звуковую амплитуду: Большой Каменный, например, — это контрабас, Бородинский — флейта, а Метромост, когда на нем встречаются поезда, — это орган... Я попытался проверить свои музыкальные ощущения, когда мы проходили под Окружным мостом у Нескучного сада, но ничего, кроме грубого стука, не расслышал. Для этого, вероятно, нужно иметь тренированное ухо, долгие годы работы на реке и немного воображения.

...— Лужники! — объявил Слава Невмянов и тут же сообщил в диспетчерскую о координатах РТ-324.

Посередине реки, лязгая металлическими суставами, работал землесос, выкачивал со дна песок и глину — здесь шли землечерпательные работы для обеспечения гарантийных глубин, а возле него черным жуком, пугая уток и ворон, крутился катер-тягач, пытался оттащить наполненную мокрым грунтом баржу.

Сквозь голые прутья деревьев, виднелась Центральная спортивная арена. Вокруг лежали серые, постаревшие снега, по дорожкам прогуливались пенсионеры, и было тихо, как в парке. Подготовка спортивных сооружений к Олимпиаде подошла к концу, и теперь здесь шли работы по озеленению и художественному оформлению. Просто не верилось, что через каких-нибудь сто дней Лужники заполнят многоязычные толпы людей, вспыхнет олимпийское пламя, закипят спортивные страсти, и весь мир, прильнув к телевизорам, в течение двух недель будет жить этими страстями...

А ведь каких-нибудь двадцать пять лет назад не только мир, но и не всякий москвич знал о существовании Лужников. Я помню топкую, непросыхающую после бурных паводков низину, где ютились жалкие сараи-развалюхи, складские помещения да куцые хвостики огородов. На всем лежала печать запущенности, угасания... Но вот пришли тракторы, экскаваторы, и началась большая стройка. «Сейчас в Лужниках сооружается спортивный городок, — сообщали московские газеты в 1956 году. — В центре его разместится стадион с трибунами на 100 тысяч человек. Каждому из них обеспечивается сидячее место...» Но для того чтобы заполучить это место, потребовалось поднять болотистую низину в 165 гектаров на целых два метра. На территорию будущего спортгородка привезли более одного миллиона кубометров земли. Земснаряды передавали по трубам жидкий грунт со дна Москвы-реки; постепенно он оседал, а вода по наклонным лоткам возвращалась снова в реку. По берегам было забито 12 тысяч свай, и как забивали одну из них, наверное, самую каверзную, я помню до сих пор: в это время мы, студенты, работали здесь на субботнике...

Лучи солнца скользнули по стенам Центрального стадиона и утонули в его каменной чаше; лужниковские берега словно отодвинулись в неясной дымке. Мы шли на малых оборотах, и мелкая зыбь вытягивала на воде отражение нашего судна. Из-под кормы баржи вскинулась утиная пара; часто взлетая и приводняясь, кряква и селезень уходили все дальше и дальше, но, убедившись, что им ничего не угрожает, успокоились и даже позволили себе удовольствие покачаться на наших волнах.

Река была спокойной и ослепительной до рези в глазах. Небо в разрывах хмурых, растрепанных туч разгоралось то сиреневым, то бледно-палевым цветом, и кружевная волна с опадающим верхом несла на себе радугу.

— Хороший город тем, наверное, и хорош, что похож на все, а на него никто, — сказал капитан Федоров, глядя, как плутают лучи солнца в золотых куполах Новодевичьего монастыря. Он прислушался к гулу двигателей: — Вы как, согласны?..

О. Зубов, В. Орлов (фото), наши специальные корреспонденты

Люди гор

Водопад Пренн

...Ели, похожие на наши, я увидел из автомобиля часов через шесть езды после того, как, выехав из жаркого Хошимина и преодолев крутые серпантины шоссе номер двадцать, мы поднялись на высоту около полутора тысяч метров. Повеяло прохладой, запах хвои, почти забытый за долгие годы работы во Вьетнаме, проник через окно. А на привале вместо надоевшего жестяного грохота цикад я услышал стрекотание кузнечика... Начиналось Центральное плато.

Мы остановились километрах в пятнадцати от города Далата, центра провинции Ламдонг. С лесистой кручи бросался водопадом горный поток. Сейчас, в сухой сезон, он был сравнительно спокоен и лениво переливался через кромку порога. В небольшом озерке внизу кипела взбаламученная падением вода. Узкая тропинка вела вдоль потока, и с нее было видно, как под струями, переливающимися радугой, стремительно проносятся ласточки. Водопад низвергается с холма, который зовется Пренн. Беззаботно уселись мы на траву среди елей, а потом без всякой опаски наткнуться на змею или ядовитое насекомое вытянулись на ней. Нечасто такое можно позволить себе во Вьетнаме. Вдали в прозрачном горном воздухе поднимались вулканические пики Лангбианг...

Трудно представить себе, что местность вокруг Далата всего на один градус дальше Хошимина от экватора! С ноября до апреля по ночам температура иногда падает до 5 градусов, разумеется, выше нуля, в редкие годы еще ниже. В самый же жаркий месяц — май — она держится днем на уровне 25—26 градусов. Высота придает и необычайный вкус воздуху: он здесь свеж, словно после грозы, и — как утверждают медики — необычайно живителен и бодрящ.

Вьетнамские короли и мандарины называли Далат «летней столицей», и следы монаршего быта все еще остаются на холме Пренн. Самый живучий из них — врытая в землю среди елей, накрытая ржавой железной решеткой арена, стены которой укреплены обтесанными валунами. На арену выходят две двери. В одну выталкивали человека; из другой, прижимаясь брюхом к грязному цементному полу, лениво выбирался тигр. К решетке наверху приникали любопытствующие лица мандаринов.

На поединок с хищниками обрекали приговоренных к смертной казни революционеров. Видимо, это доставляло особенное удовольствие палачам. Уголовников казнили проще. При центральной полиции содержался особый слон, который давил ногой или душил хоботом пойманных за кражу горсти риса бедняков. Все зависело от прихоти судей, руководствовавшихся средневековым кодексом совсем недавно, в нашем веке, когда уже летали в небе самолеты и возводились здания в десятки этажей... Во Вьетнаме это мрачное прошлое отнюдь не «преданья старины глубокой».

Ждавший нас у холма Пренн товарищ Нгуен Суан Ки, председатель комиссии по пропаганде народного комитета провинции Ламдонг, был очевидцем жестоких расправ над своими товарищами по подполью еще в 40-х годах.

Вокруг Далата и дальше в направлении города Метхоута, в провинциях Зиалай-Контум и Даклак, живут горцы десятков народностей. Этнографы утверждают, что эти древние жители Индокитайского полуострова схожи с коренным населением внутренних районов Борнео, Филиппин, Таиланда и Бирмы. Среди тех, кто встречался нам на серпантинах Центрального плато, я видел людей и с белой, и с бронзовой, и со смуглой, почти черной, кожей.

Язык горцев сочен и образен, они любят выражаться иносказательно. Вот как, например, обозначают они время суток: «Лучи падают на круп косули» — солнце заходит; «Дети ложатся спать» — уже девять вечера, «Первый петух» — и без объяснения ясно; «Солнце в горлышке кувшина» — десять утра, когда делается первый привал и все прикладываются к своим флягам с водой. Здесь, в горных деревнях, до сих пор мужчины и женщины подпиливают и чернят зубы: по их мнению, некрасиво иметь «собачьи» — то есть белые и необработанные — зубы.

У дороги не редкость встретить полупьяного слона, прислонившегося к дереву да так и заснувшего. Алкоголь ему подмешивают в питье, чтобы лучше работал на лесозаготовках и в походах. Таков древний обычай. Я видел, как двенадцать слонов в одном строю без погонщиков тянули на цепях из леса бревна. Совсем рядом с шоссе промчался на сером чудище горец-мыонг. Ветви деревьев того и гляди сметут его в любую минуту, а он знай пинает слона по ушам, подгоняя его.

— Куда это он? — спросил я у своих спутников.

— С запиской в соседний народный комитет, — был ответ.

Слоны откликаются на клички: Объедала, Колченогий, Задира. Объедала сунул хобот к нам в машину и сжал плечо моего переводчика. Я попытался оттолкнуть хобот. Он оказался твердым, как мраморная колонна. Погонщик что-то крикнул. Объедала отпустил плечо, с хрюканьем набрал пыли в хобот и выдул на нас. Все засмеялись. Мыонги относятся к слонам почти как к ребятишкам и прощают им шалости и проказы. Когда выяснилось, что Объедала просто попрошайничает, я достал из мешка, лежавшего под ногами, пластиковый пакет с огурцами. Слон тут же вырвал их у меня и сжевал вместе с пакетом. Все снова рассмеялись.

Летняя столица

Нынешний район Далата французские колонизаторы освоили через несколько десятилетий после захвата Сайгона, в начале 60-х годов прошлого века. Район этот для заселения европейскими переселенцами рекомендовал Парижу доктор Иерсэн, ученик Пастера, искавший подходящее место для госпиталя. В 1935 году к разросшемуся благодаря своим курортным достоинствам городу протянули железнодорожную ветку из Сайгона Колониальная знать и мандарины превратили Далат в самое модное место отдыха в Индокитае.

Судя по всему, обширному краю с мягким климатом вокруг Далата готовилась та же участь, что и многим районам в Южной Африке. Здесь должен был сложиться центр белых переселенцев, которые, войдя в экономическую и политическую силу, предпочитали находиться в некоторой независимости от метрополии. При благоприятных условиях они надеялись выделиться из колонии и образовать самостоятельное «белое» государство, где над азиатским большинством хозяйничало бы европейское пришлое меньшинство. Французские обитатели Далата по складу своего мышления и воззрениям относились к наиболее реакционному крылу колонистов. Здесь была воспитана и самая консервативная часть воротил будущего марионеточного режима в Сайгоне. Именно в Далате этот режим уже при помощи американцев учредил так называемую «Национальную военную академию», училище генштаба, ряд пехотных, артиллерийских и авиационных школ, Далатский университет, самый, пожалуй, далекий в Южном Вьетнаме от демократического и освободительного движения вьетнамской интеллигенции, а также атомный исследовательский центр. Роскошный автомобиль бежавшего из страны марионеточного президента Тхиеу обнаружили в мае 1975 года именно в Далате.

Освобождение не сразу изменило жизнь города. Въехав в Далат по шоссе, ведущему из Хошимина, на улице, где стоит главная гостиница Далата — «Палас», я еще застал табличку со старым названием «Улица Иерсэн». Из католического храма неслась органная музыка, сопровождавшая воскресную мессу. По всему городу и особенно возле рынка, угловатой уродиной поднимавшегося в центре на фоне фиолетовых гор, бродили понурые молодцы в клешах и приталенных теннисках, оставшиеся не у дел после закрытия ночных клубов, баров и ресторанов, где прожигали жизнь воротилы марионеточного режима. В здании рынка, на первом этаже которого торгуют съестным, а на втором — изделиями местных умельцев, попрошайничали инвалиды бывшей сайгонской армии.

Центр города как бы обрамляет берега лежащего среди мягких холмов двухкилометрового озера Хосуанхыонг. Я прошел пешком вдоль его берега, где было непривычно много прохожих. Дело в том, что во вьетнамских городах, будь то в северных или южных провинциях, почти не встретишь пешеходов. Все ездят по жаре на велосипедах. Говорят, что на двух колесах в тропиках на преодоление километра тратится меньше энергии, чем на своих двоих. И хотя тротуары в центре Хошимина обычно переполнены народом, присмотревшись, можно заметить, что люди толкутся возле магазинов или кино, оставив велосипеды и мопеды у кромки.

В Далате ходят пешком. Наверное, потому что прохладно, а во-вторых, пешком, видимо, легче преодолевать крутые улицы. По одной из них, мощенной выщербленным булыжником, я и поднялся однажды, направляясь в гости к известному в провинции Ламдонг и самом Далате писателю и журналисту Ван Тау Нгуену. Бывший партизан, знаток горской жизни, более десяти лет проведший в лесах Центрального плато, он как мог переоборудовал на вьетнамский манер шале сбежавшего в 60-х годах французского плантатора. Было раннее утро, немного прохладно, и в камине пылал сухой бамбук. К удивлению хозяина дома, по-вьетнамски не имевшего навыка к отоплению, он стремительно прогорал, почти не давая тепла. Да и откуда разбираться в каминах человеку, больше привыкшему к лесному партизанскому костру?

Зато Ван Тау Нгуен жизнь своего края знал прекрасно.

— У нас в Ламдонге, — рассказывал он, — около 380 тысяч человек населения, из которых примерно половину составляют двадцать различных горских народностей: эдэ, мыонги, зярай, ма, тинь, седанги, тюру, кхо и другие. Много еще мео и таи, переселенных сюда колонизаторами в 50-е годы из северных горных провинций, граничащих с Китаем... Промышленная же мощь края в 1975 году равнялась нулю. То же было и с сельским хозяйством. За исключением овощей, все привозилось из Сайгона.

В 1975 году в городе оставалось лишь по 44 килограмма зерна на человека. К десяткам тысяч безработных провинции добавились бывшие сайгонские солдаты и офицеры, многочисленные служащие различных увеселительных заведений. Сразу же испустила дух разветвленная и рассчитанная на спекулянтов и иностранцев служба сервиса.

Сейчас провинция производит около 250 килограммов продовольствия на душу в год. Тонны овощей отправляют ежедневно на утренние рынки Хошимина и в портовый Нячанг, а оттуда привозят рыбу. Почти все далатское население носит мундиры бывшей сайгонской армии со споротыми нашивками, поскольку никакой другой одежды на складах не оказалось. Хозяйственное возрождение Хошимина, его текстильных фабрик, предприятий, выпускающих предметы первой необходимости, даст далатцам возможность переодеться. Помощь нужна и горцам, еле прикрывающим тело тряпьем.

Ван Тау Нгуен говорил, что еще сложнее, чем материальное обеспечение горцев, проблема культурного строительства. Ликвидировать неграмотность в горах Центрального плато можно, только создав алфавит для десятков народностей и племен, никогда не имевших его. Требуется особый подход к людям, жившим в условиях родоплеменного или феодального строя. Много осложнений доставляют подлинные войны между племенами — пережитки национальной розни, ее насаждали веками. Часты и стычки между семьями из-за кровной мести.

Французы, а после них американцы делали особую ставку на горцев Центрального плато. Их общее отношение к ним определялось одним словом — дикари. Феодальные правители Вьетнама называли их так же «нгой-мой». Еще во времена французских колонизаторов из князьков горских племен парижские эмиссары организовали так называемый Единый фронт угнетенных районов — ФУЛРО. Этот «фронт» стал опорой контрреволюционных банд после провозглашения ДРВ, поддерживал марионеточный режим в Сайгоне, а после его краха, затаившись в подполье, начал саботаж и вооруженные нападения.

— Вы отправитесь в горы к моим друзьям, — говорил мне Ван Тау Нгуен, — и увидите, что люди, населяющие их, отнюдь не дикари. Я попрошу народный комитет дать вам хорошего» переводчика. Вы заслушаетесь эпосом горцев, который, считайте, никому-то, кроме них, и не известен из-за отсутствия письменности... Реакционеры и бескультурье сейчас два главных наших врага...

Окруженные вездесущей босоногой ребятней, которая передавала нас, словно эстафету, от улицы к улице, мы бродили с Нгуеном по городу, разбросанному среди покрытых сочной короткой травой и соснами холмов. У водопада Камли, на западной окраине Далата, мой спутник показал рукой на силуэт пагоды, чья изящно загнутая крыша четко вырисовывалась на фоне закатного неба.

— Там находится могила князя Нгуен Хыу Хао, чьим приемным сыном был последний король Бао Дай... Короли, мандарины, резиденты... Что им было до жизни гор и их людей?

На следующий день я увидел горцев в пестрых национальных одеждах на далатском рынке. Прилавки были заставлены плетенными из лыка туесами с клубникой, яблоками, помидорами, сливами, огурцами. Торговали даже простоквашей — вот уж чего ни на одном рынке Вьетнама не увидишь! Высились бутылки и кувшины клубничного сиропа, который добавляют во все, наверное, местные блюда. Продавали в изобилии и клубничную настойку. Морщась, пробовал ее из поцарапанного пластмассового стаканчика почти чернокожий человек в берете, еле державшемся на влажно блестевших смоляных кудрях. Редкие усики над широкогубым ртом.

Попробовали питье и мы.

— Нет, не то, — вдруг неожиданно сказал «берет», обращаясь ко мне по-французски. — Наше рисовое вино из кувшина намного слаще...

И протянул руку Ван Тау Нгуену.

— Знакомьтесь, — сказал тот. — Это наша народная власть из Н"Тхол-хз, в пятидесяти километрах отсюда. Вот если бы он пригласил вас к себе! Как ты насчет этого, товарищ Ха Су?

Последнее кочевье

Широченная спина К"Нгора сразу же покрывалась испариной, когда он, передохнув, поднимал в очередной раз тяжелое бревно-пестик над выдолбленной из пня ступой. Две женщины в узких юбках пригоршнями подсыпали в нее размоченную кукурузу. Их длинные бусы из полудрагоценных камешков были завязаны на время работы узлами. Куча детишек рассыпала дробленку для просушки на циновках, расстеленных по утрамбованному двору. Из-за бамбукового плетня с соседних дворов доносились те же хрумкающие удары пестиков по зерну. В деревне Н"Тхол-ха начиналось время помола.

К Нгор, пожилой горец из народности кхо, к которому нас привел заместитель председателя местного народного комитета Ха Су, сам из племени чинь, против всех принятых в горах обычаев гостеприимства равнодушно кивнул нам и продолжал работу.

— Это не те люди, которые раньше приходили в горы, — сказал Ха Су, когда К"Нгор остановился в очередной раз передохнуть. — Они хотят написать про нас в газете той страны, про которую учительница Сали тебе читала...

К"Нгор вошел в хижину, вернулся оттуда в чистой штопаной-перештопаной гимнастерке, сунул нам твердую, будто камень, ладонь и усадил за вкопанный в землю стол. Через минуту перед нами стояли чашечки с ароматным чаем, попахивающим дымком очага.

К"Нгора, его жену, восьмерых взрослых сыновей, снох, внучат, сестер с мужьями и еще несколько сот семей народности кхо марионеточные солдаты согнали в пустынную, сухую долину среди гор еще в середине 60-х годов. Их заставили строить «стратегическую деревню». Кхо не были готовы к жизни в деревне. Издревле вели они кочевой образ жизни. Выжгут заросли на склоне горы, соберут урожай риса и кукурузы, а затем, когда истощится почва, уходят дальше. Женщины занимались земледелием. Мужчины охотились. Сам К"Нгор не раз бил меткой стрелой из арбалета тигра или дикого буйвола. С соседями, людьми народности чинь, не ссорились, пока не пришли американцы.

Политика сайгонского режима и его американских советчиков в отношении племен и народностей Центрального плато была однозначной: подчинить своему влиянию князьков — своих ставленников, загнать население в «стратегические деревни», чтобы лишить партизан народной поддержки. Непокорных вытеснить на запад, в сторону лаосской границы, в дикие горы.

За четыре с лишним года народной власти революционные перемены дошли и в горы, в которых, как раньше говорили во Вьетнаме, никогда и ничего не происходит. Перед коммунистами — а их в крае четыре с половиной тысячи — встали трудные задачи.

В деревне Н"Тхол-ха коммунистов двое. Это Ле Минь Чуен, работавший раньше в сайгонском подполье и присланный в помощь Ха Су; второй — заведующий местной радиостанцией Нгуен Куок Ван, в задачу которого входит передача в переводе на местные языки материалов центральной и провинциальной прессы. Людская масса, в которой они трудятся, состоит в основном из тех, кто лишь недавно научился грамоте, многие читать не умеют, зато радио слушают все.

— В 1975 году, — рассказывал Чуен, — едва пал сайгонский режим, горцы стали покидать «стратегические деревни». Оттуда их гнали голод и эпидемии. В скученных поселениях антисанитария царила вопиющая. Встал вопрос: что этим людям делать? Опять возвращаться к кочевой жизни?

Программа действий коммунистов Ламдонга разрабатывалась в 1975 году с учетом особенностей провинции. Нужно было улучшить жизнь горцев. Центральные учреждения выделили 15 тысяч донгов на приобретение медикаментов, главным образом, противочумной сыворотки. Людей, кутавшихся в обрывки домотканых одеял, одели в трофейное обмундирование разбитой марионеточной армии. Чуен пригнал из Далата грузовик с сельскохозяйственными орудиями, организовал несколько десятков горцев в бригады взаимопомощи. К"Нгор, К"Вон, К"Пуи — все кхо, чини — Ха Ким, Ха Су и многие другие возглавили эти бригады. Пятьсот гектаров было поднято вокруг деревни Н"Тхол-ха в 1975 году, а в 1979-м — в два с лишним раза больше.

— Но если нет воды, земля у нас не родит, — говорил К"Нгор. — Без воды на одном месте не проживешь. Нужно кочевать. А как бросить новые дома, кузницу? Школу, где преподает учительница Ло Му Сали? Сообща решили: надо сооружать водохранилище. Но это можно было сделать лишь силами кооператива. Так возник у нас кооператив. Появилась и вода.

...Искусственное озеро Даме, созданное с помощью системы плотин во впадине, через которую протекала речушка, занимает площадь в шестнадцать тысяч квадратных метров. По его берегам расположились рисовые, кукурузные, чайные, кофейные плантации, есть и рыболовное хозяйство. Но рис и кукурузу обрабатывают все еще вручную, не хватает одежды, керосина, нет электричества. Однако через несколько месяцев должно прийти оборудование для рисорушки, сооружают мельницу. Построен новенький кирпичный дом кооперативного правления. Сто восемьдесят детей садятся сразу за длинные столы в классах недавно открытой школы. Прошлое уходит непросто, и новому занимать его место нелегко. Бывшая племенная и феодальная верхушка примириться с этим не желает. И на полях кооператива в деревне Н"Тхол-ха в каждой бригаде парни не расстаются с винтовками. Да и мы ездили на «джипе», на подножке которого пристраивались три автоматчика из отряда самообороны. Тридцать одно нападение бандитов отбила деревня в 1979 году. Среди бандитов люди узнают бывших князьков, ростовщиков, скупщиков, полицейских, из которых формировались отряды ФУЛРО. Бандиты прячутся в горах, иногда ночью, по-разбойничьи, рискуют появиться вблизи селений в поисках продовольствия.

Возвратясь с полей в деревню, мы снова зашли во двор К"Нгора. Было нежарко. Вдали, за полями, поднимались кручи, заросшие елями. Выше над ними острые зубья опаленных солнцем скал в клочья рвали белоснежные облака.

Люди кхо и люди чинь, построившие дома деревни Н"Тхол-ха, не собираются уходить из этих мест. Последнее кочевье закончилось...

Валериан Скворцов  Фото автора

Ганзейские калейдоскопы

1

В «Вольном Ганзейском городе Бремене», в одном из крошечных, словно игрушечных, домиков, составляющих целый квартал под названием «Шнор» — в прошлом городок ремесленников, а ныне музейная достопримечательность Бремена, — есть маленькая лавочка. В ней продаются калейдоскопы, сотни самых различных старинных и новых калейдоскопов, непривычных форм и неожиданного содержания. Возьмешь один такой в руки, глянешь в него, начнешь медленно поворачивать — а вместо традиционной мозаики там картинки вроде витражных: вся история ганзейского кораблестроения. Другой калейдоскоп покажет сценки из жизни «бременских музыкантов». Третий — лики бременских святых и епископов. Четвертый развернет целую серию пейзажей древних ганзейских городов — Гамбурга, Бремена, Любека...

«Хелюхт»

Немецкий путеводитель предупреждает: не верьте гамбургским экскурсоводам, ибо они склонны приврать. Их здесь, кстати, называют «хелюхтами», от нижненемецкого «He lucht» — «он врет». Один из «хелюхтов», например, уверял меня, что Гамбург основал не Карл Великий и не в 810 году, как значится в энциклопедиях, а... сын библейского Ноя — Хам. Отсюда, дескать, и название города — Хамбург, то есть «город Хама». Насытившись моим недоумением, «хелюхт», однако, прибавил, что «есть еще одна версия». В прежние времена в низовьях Эльбы, на которой стоит Гамбург, росло много кустарников, которые на языке живших здесь племен назывались «хамма». Вот и получилось: «Хамбург» — «город в кустарниках». — Название «Ганза» спорного происхождения, — рассказывал экскурсовод. — Скорее всего оно родилось от нижнесредненемецкого «Hansa» или «Hanse» — «союз», «товарищество». Известно, однако, что еще до образования собственно Ганзы это слово широко употреблялось немецкими торговцами, открывшими конторы в Англии, Голландии и на острове Готланд под вывеской: «Римской империи купцы». Но когда империя стала разваливаться на куски, когда на суше и на море расплодились разбойники, немецкие купцы объединились в торговый союз северонемецких городов. Так возникла Ганза.

Во времена расцвета в Ганзу входило до 100 городов, причем не только северонемецкие и рейн-вестфальские, но и Ревель, Дерпт, Рига, Кенигсберг. Даже Краков одно время считался ганзейским городом. Одни были «вольными», как, например, Гамбург и Бремен, другие входили в состав прусского ордена или герцогства Мекленбургского, третьи находились под властью архиепископов и епископов. Внутренняя организация союза была весьма расплывчатой. Военные силы состояли из флота и войск отдельных городов. Все решения принимались яа «ганзейских съездах» в Любеке, столице Ганзы. Сюда съезжались посланцы городов, здесь заключали договоры и исключали «строптивые» города. Нередко переговоры на «ганзейских съездах» были долгими и мучительными, споры между отдельными городами не улаживались, и посланцы уезжали не договорившись. В конце концов это и погубило Ганзу...

Молодящаяся пожилая женщина в очках-плошках, длинноволосый юноша в застиранных джинсах, хромоногий мужчина с палочкой. Все эти гиды сменялись, как картинки в калейдоскопе, сливались их голоса, смешивались и переплетались реальные факты и легенды.

Справедливости ради надо сказать, что даты и цифры «хелюхты» давали точные, а что до различных интерпретаций событий, Ноя и Хама, так ведь, наверное, трудно без этого в их профессии.

Торговля прежде всего

«Хелюхт»: «Христос, как говорят, изгнал из храма торговцев. В Гамбурге архиепископу Бременскому это не удалось. В некоторых помещениях гамбургского кафедрального собора на рождество устраивалась ярмарка. Прослышав об этом, архиепископ пришел в ярость и в 1334 году пригрозил гамбуржцам отлучением от церкви. Те, впрочем, не испугались и не нарушили традицию. Три года епископ бушевал, а потом смирился и официально разрешил торговать в храме...»

— Вы хотите ехать в Любек? — спрашивал один мой знакомый гамбуржец. — Прежде, если желаете увидеть настоящую Ганзу, рано утром в воскресенье сходите на рыбный рынок в Альтоне. Ведь Ганза — это прежде всего торговля, а потом уже архитектура и все прочее.

Рыбный рынок в Альтоне — припортовом районе Гамбурга: крики зазывал, гомон покупателей, механическая музыка ярмарочных балаганов. Рядом с рыбаками и рыботорговцами — собиратели земляных червей и часовых дел мастера, специалисты по антиквариату и скромные производители обувных стелек, художники-натюрмортисты... Рыбные ряды — это лишь основа, костяк ярмарки. А говорящую обезьяну не желаете? А запчасти к спортивному самолету?.. И все норовят продать оптом, всучить ящиками, дюжинами, канистрами ...

Да, коммерция и по сей день один из китов, на которых покоится экономическая жизнь ганзейских городов. Около 170 тысяч человек в Гамбурге, то есть практически каждый десятый его житель, заняты во внешней, оптовой и розничной торговле. Первое, что видишь, выходя из поезда на главном вокзале, — щит с надписью: «Гамбург — город ярмарок». Ярмарки проводятся здесь почти беспрерывно, сменяя друг друга, — тоже калейдоскоп. Целый район города отдан в их распоряжение: гигантские склады, многочисленные выставочные павильоны, «конгресс-центр» с 16 залами.

Но Гамбург — это еще и город элитарных магазинов с ценами, недосягаемыми для простого смертного, где нет обычных прилавков и полок с товарами, а есть мягкие, поглощающие посетителя кресла: здесь за чашкой кофе, листая каталог, можно купить все, что только взбредет в голову... В этом городе есть и множество маленьких дешевых лавочек, в основном в портовом районе, где запросто могут надуть, всучить недоброкачественный товар: туфли, у которых через несколько часов отлетают подошвы, пиджак или рубашку, которые вскорости расползаются по швам.

А неподалеку от торговых центров функционирует гигантский торгово-промышленный механизм ганзейского города — гамбургский порт, один из крупнейших в Западной Европе.

— Послушайте, а где же море? — спросил я «хелюхта».

— До него около ста километров.

— Так далеко?

— В этом-то и преимущество! — улыбнулся гид. — Порт принимает океанских великанов, а сам находится в гуще железнодорожных и автомобильных сетей. Это же чрезвычайно удобно!..

С современным ганзейским купцом я встретился совершенно случайно в одной из гамбургских дискотек. Стройный господин лет тридцати пяти в вельветовом костюме оказался заместителем директора одного из крупных торгово-промышленных трестов.

— Некоторые считают мое увлечение музыкой хобби. Но для меня это бизнес. Видите ли, Гамбург известен как один из крупнейших центров роковой, джазовой и поп-музыки. Чуть ли не каждый десятый приезжающий в Гамбург стремится сюда, главным образом, чтобы послушать модные ансамбли. Ведь это колоссальный контингент потенциальных покупателей!..

«Зеленые»

На берегу Альстера — просторного озера в центре Гамбурга — я однажды увидел группу людей самого пестрого возрастного состава. Те, что постарше, с плакатами и транспарантами в руках стояли у самой воды, а молодежь, рассыпавшись небольшими пикетами, преграждала путь всем, кто двигался вдоль набережной: останавливали велосипедистов, бегунов, укреплявших здоровье на кольцевых маршрутах вокруг озера, нарядные семейные группки. Два молодых человека загородили мне дорогу, и один из них спросил:

— Вы любите гулять у Альстера?

Я признался, что люблю.

— А известно ли вам, что свыше половины территории Большого Гамбурга занимают зеленые массивы: парки, леса, фермерские угодья? Известно ли, что не далее как вчера по вине одной из фирм в Альстерфлеет попали вредные промышленные отходы?

Ясно — «гражданская инициатива» в действии. В последнее время это распространенное явление в Западной Германии. Так называют спонтанные объединения людей, стремящихся привлечь внимание к какой-либо общественной ситуации, когда жители чувствуют себя ущемленными в правах: будь то слишком опасная дорога в школу для детей, намерение властей снести ценное здание, проект постройки атомной электростанции. Участники «гражданских инициатив» устанавливают контакты с ответственными лицами, митингуют, привлекают внимание общественности к острым, злободневным проблемам...

— Неужели вас не заботит будущее Альстера, чистота его воды, свежесть воздуха, зелень деревьев? — слышу я, как спрашивают следующего юношу. — Ведь так просто все это изгадить и так трудно потом вернуть людям радость!

Я был вполне согласен с ними и решил расспросить поподробнее о движении «гражданских инициатив».

— Наша цель?.. Защита окружающей среды в широком плане. Это должно быть главной заботой людей.

Парень оказался членом «партии зеленых», которая образовалась недавно из активистов «гражданских инициатив».

— Дальнейший рост экономики способен лишь обострить кризис и тем самым привести к еще большей катастрофе. Этот рост ведет к истощению природных богатств и разрушению окружающей среды. Мы считаем, что пора предпочтение отдать природным источникам энергии — солнцу, ветру, воде...

— И много у вас сторонников?

— В стране насчитывается более двух тысяч организаций «гражданской инициативы» с экологическим уклоном. Входят в них сто двадцать тысяч мужчин и женщин. Еще полтора миллиона людей занимаются этой работой время от времени.

— Я слышал, что политикой вы не занимаетесь...

— Да, мы против политики. Но мы выступаем за партнерство и мирное сотрудничество со всеми народами независимо от политического строя государств, в том числе и с социалистическими странами. Сохранение мира на Земле является важнейшим требованием современности... Наша цель — создание в Европе зон, свободных от ядерного оружия, и постепенное разоружение всех держав... Мы против нарушения прав человека — бедности, социальной несправедливости, других болезней современного промышленно развитого общества, голода и нищеты. Нелепо бороться за чистоту окружающей среды и не помнить о чистоте отношений между людьми, между народами и странами...

Социальный состав «партии зеленых» очень пестрый. В нее входят представители почти всех слоев западногерманского общества: коммерсанты, адвокаты, врачи, школьники, студенты, рабочие и служащие. Поистине вавилонское столпотворение идей и полное отсутствие сколько-нибудь четкой программы борьбы, необходимой для любой политической партии. И все же на выборах в Гамбурге в 1978 году «зеленые» собрали 4,5 процента голосов Характерно, что в их числе 25 процентов избирателей в возрасте от 18 до 25 лет. Еще больший успех выпал на долю «зеленых» в декабре прошлого года в Бремене, где борцы за окружающую среду завоевали четыре места в «бюргершафте» — городском парламенте.

— А вы, кстати, кто по профессии? — спросил я у «зеленого».

— Не имеет значения, — ответил он и ретировался

Его товарищ улыбнулся.

— Он вообще-то клерк в похоронном бюро. Ну и что! Чем не профессия? Извините.

И быстро пошел наперерез пожилому бегуну от инфаркта, чтобы прервать его бег и сообщить о вредных промышленных отходах, оказавшихся в водах Альстерфлеета

«Во имя отца, и сына, и... Дэвида Мозеса»

— Что-то происходит с нашей церковью, — тихо говорила приятельнице администратор в отеле, немолодая и, видимо, набожная женщина. — Наш пастор, который сорок лет крестил детей, причащал и исповедовал, недавно заявил мне: «Христа никогда не было» А потом, утешая мою знакомую над могилой ее супруга, сказал: «К сожалению, милая, никто еще не восставал из гроба». Вы представляете себе!..

Формально почти все немцы христиане, — продолжала администратор отеля, — но большинство из нас думает о боге лишь тогда, когда начинает бояться старости, одиночества, смерти. Но с истинным христианством эта вера имеет мало общего...

Я много слышал и читал о состоянии религии в ФРГ. Несмотря на неуклонный рост доходов церкви (один так называемый «церковный налог» вырос с 3,5 миллиарда марок в 1968 году до 8 миллиардов), несмотря на строительство новых, самых современных с точки зрения архитектуры церквей, с каждым годом в них все больше пустующих мест, все меньше среди паствы молодежи. Ученики средних школ отказываются посещать уроки закона божьего и курсы теологии; даже студенты католических высших учебных заведений не верят в авторитет церкви и со скепсисом относятся к священным книгам.

В центре Бремена, на Рыночной площади, которая никогда не отдыхает от толп туристов, напротив собора святого Петра, бывшей резиденции бременского архиепископа, стоит статуя легендарного Роланда. Экскурсоводы называют его защитником вольностей купеческих, своего рода символом «гражданского непослушания». Лицом он обращен к собору, за спиной его — ратуша. На фоне угрюмой готики собора она со своим живописным орнаментом и изящной венецианской колоннадой выглядит маленькой, воздушной и фривольной. Вековое социальное противоборство церкви и города отобразилось и застыло в этом архитектурном противостоянии...

Здесь кто-то тронул меня за рукав, и нежный голосок произнес:

— Пожертвуйте для христианской организации молодежи.

Я обернулся. Передо мной стояла молоденькая девушка, стройная, симпатичная, с серыми ласковыми глазами.

— Пожертвуйте, сколько можете,— повторила она, протягивая деревянную копилку-кружку.

Много таких вот девушек бродит возле церквей, собирая подаяние у туристов. Стереотипная кротость в глазах, заученные движения, монотонное «да воздаст вам господь», едва монетка звякнет на дне кружки.

— Вам, должно быть, очень одиноко и скучно в этом мире, — задумчиво произнесла она.

— С чего вы взяли?

— Пойдемте с нами, и вам станет легче. Вы обретете покой и познаете истинное счастье, — серьезно продолжала девушка, глядя на меня ласковыми глазами.

— С кем это «с вами»?

— Мы называем себя «детьми бога».

«Дети бога» — религиозная секта, созданная неким проходимцем, американцем по происхождению, который именует себя Дэвидом Мозесом и которого уже несколько лет безуспешно разыскивает полиция за совращение малолетних, изнасилования и шантаж.

«Каждый член секты должен выполнять ежедневную норму сбора подаяний, превышающую 50 марок. Деньги сдаются пастырю, который пересылает их по инстанции. В конечном итоге они поступают в цюрихский или женевский банки. По оценкам, годовой оборот секты в Западной Германии в 1976 году превысил 10 миллионов марок, а состояние Дэвида Мозеса достигает 20 миллионов марок», — вспоминал я заметку в одном из журналов.

— Мы живем в колонии христианской молодежи неподалеку от Бремена, — между тем говорила девушка. — Люди у нас исключительно приятные, любящие друг друга и Иисуса. Мы живем полной, свободной жизнью, вдалеке от грязных компромиссов политических деятелей, князьков церкви и профсоюзов. Все наши помыслы направлены на то, чтобы творить добро...

Таких «колоний» в ФРГ насчитывается около шестидесяти. Живут в них группами по десять человек. Во главе группы — «духовный наставник», а точнее — надсмотрщик, которому беспрекословно подчиняются все «колонисты». Молодой человек, завербованный в минуту душевного кризиса в секту и чудом оттуда потом вырвавшийся, рассказывал: «Телефонные разговоры только с разрешения пастыря, да и они записываются на магнитофон. Письма перлюстрируются. Все личные деньги отбираются, так что даже газету купить не на что. По телевизору разрешается смотреть только те передачи, которые одобрил наставник. Вскоре я уже не знал, что происходит в мире...»

— ...Иисус. Во имя него мы должны бороться против любого зла в этом мире. Мы отказываемся от всего и начинаем творить новую жизнь...

Империя Мозеса широко разветвлена. Например, неподалеку от Флоренции полиция обнаружила огромное поместье, где специально отобранные красивые девушки обучались занятию «божьих рабынь любви». Сам же Дэвид Мозес в недавнее время обитал на фешенебельном португальском курорте Эсторил в роскошной вилле с театральным залом и оттуда слал послания в сорок стран, где имеются отделения его секты.

Я терпеливо слушал девицу. Лишь когда она, сочтя мое молчание за искренний интерес, предложила тотчас же отправиться в «колонию», возразил:

— Но я же не верю в бога.

— Вы и не можете в него верить! — радостно воскликнула она. — Разве можно верить в какого-то бездушного идола? — указала она на собор. — Мы откроем вам истинного Иисуса! Вы непременно в него поверите!

— Да нет, спасибо... Я уезжаю. Я иностранец.

— Это прекрасно! Наша организация открыта для всех народов и рас. Мы своего рода Ноев ковчег, который...

— Послушайте! Я коммунист. Из Советского Союза. Из Москвы. Понимаете?

Девушка осеклась. Лицо ее дернулось, в глазах вспыхнул ядовитый огонек.

— Ах вот оно что! Надо было сразу сказать, а то морочил мне голову! — злобно произнесла она и, нецензурно выругавшись, пошла прочь.

«Люди у нас исключительно приятные, любящие друг друга», — вспомнил я.

«Когоутек! Сдай нам свою комету!»

Ни один гид не скажет: «Добро пожаловать в Бремен». Нет — «Вольный Ганзейский город Бремен». Современная вольность Гамбурга и Бремена, по сути, сводится к тому, что оба эти города входят в федерацию на правах земель, то есть имеют собственные конституции и собственные парламенты. В этом смысле особой разницы между многонаселенной Баварией и сравнительно небольшим Бременом нет. Гамбуржцы и бременцы в шутку называют свои парламенты «файер-абенд-парламент, то есть «парламент выходного дня», ибо все его депутаты осуществляют свои функции, так сказать, без отрыва от производства: в субботу или в будни с 16.00 до 20.00. Вот, пожалуй, и вся «вольность».

На Шпиталерштрассе я увидел у витрины с наиновейшей стереофонической аппаратурой... старенькую раскладушку. На ней поверх одеяла возлежали два одетых молодых человека. Рядом стоял картонный щит, на котором было начертано углем: «Когоутек! Сдай нам свою комету!» — и чуть ниже: «Двое отчаявшихся студентов (студенты тоже люди!) ищут комнату. Согласны на любые условия!»

Заметив, что я остановился рядом, один приподнялся на локте:

— Имеете нам что-нибудь предложить? Нет? Ну и идите своей дорогой! — с раздражением произнес он. — Бездомные студенты? Знакомо,— задумчиво произнес Норберт Лаушнер, студент экономического факультета Гамбургского университета, сын преуспевающего врача, к которому я однажды был приглашен в гости. — В Гамбурге еще ничего, а вот в маленьких университетских городках — в Тюбингене, например, где на семьдесят тысяч жителей около двадцати тысяч студентов, — с жильем особенно трудно. Кстати, половина студентов, бросающих учебу, делают это из-за того, что им негде жить. Вообще-то пустые квартиры есть, но большинству учащихся они не по карману: такое жилье стоит семьсот марок и выше, а стипендия — не больше пятисот семидесяти. Летом студенты спят на надувных матрасах в палатках в туристских пунктах, а зимой ночуют в автоприцепах на городских стоянках... Не знаю, может быть, это даже полезно — провести студенческие годы, как один мой знакомый, — в деревянной будочке на берегу Эльбы? Без электричества, без водопровода и прочих удобств. Носить воду издалека, готовить обед на маленькой дровяной печурке, заниматься при свечах...

Вот моя подруга, — продолжает Норберт. — Отец ее зарабатывает всего три тысячи в месяц, трое других детей учатся... За квартиру она платит триста марок, двести уходят на очень скромное питание. Она беспрестанно где-то подрабатывает, приходит на занятия сонная... Жениться? Вы шутите. А на какие средства, спрашивается, я буду содержать семью?! Комета Когоутека, говорите? Остроумно! — помолчав, усмехнулся Норберт. — Почему Когоутека? Так он же сотрудник гамбургской метеорологической обсерватории. Тот самый Лубос Когоутек, который в 1973 году открыл новую комету...

Когда часом позже я снова проходил по Шпиталерштрассе, раскладушки с бездомными студентами уже не было. Едва ли им предложили жилье. Скорее всего подошел полицейский и велел свертывать свои манатки подобру-поздорову...

Учитель-булочник

После Гамбурга, в котором многодневный пожар 1943 года почти не оставил памятников древней архитектуры, Любек поражает своей средневековой грандиозностью и цельностью. Рядом с ним меркнет даже заботливо отреставрированный и воссозданный Бремен. В Бремене ганзейскую первозданность сохранили лишь два отстоящих друг от друга района, а тут — целый старинный город, с крепостными воротами, многими десятками древних улочек, над которыми парят исполинские соборы...

В воскресный день по узеньким улочкам Любека едет на велосипеде, лавируя между машинами, молодой человек. К широкому багажнику над передним колесом у него привязана корзина, а в ней — ржаные булочки, испеченные по особому рецепту, который булочник держит в тайне. Хлебцы пользуются успехом — как правило, за несколько минут корзина пустеет, и тогда булочник возвращается за следующей партией.

— Я не булочник, а учитель, — отвечает Дитер Бауэр своим знакомым. — Булками же торгую потому, что мне надо как-то кормить себя и свою семью. Но я не теряю надежды, что со временем нам удастся сделать наше общество хотя бы чуть демократичнее и я снова смогу работать по специальности.

До 26 лет Дитер Бауэр преподавал в школе. Но однажды его вызвал директор и строго спросил:

— Господин Бауэр, вы коммунист?

Дитер знал, что ему грозит, но лгать не желал, хотя бы потому, что учил детей всегда говорить правду:

— Да, я коммунист, господин директор.

— Не спешите с ответом, господин Бауэр. В принадлежности к компартии вас пока обвиняет анонимное письмо. Так что подумайте хорошенько и завтра утром официально ответьте на мой вопрос.

— Я уже обо всем хорошо подумал три года назад, когда вступил в Германскую коммунистическую партию, — сказал учитель.

Через две недели его уволили из школы.

В ФРГ это стало обычной историей с тех пор, когда ввели так называемый «запрет на профессию», или «закон об экстремистах». Собственно, его даже законом нельзя назвать, так как исходным пунктом для запретов было совместное заявление федерального канцлера и глав земельных правительств от 1972 года, согласно которому «принятие на государственную службу предполагает, что кандидат гарантирует, что он всегда и везде будет хранить верность основному либеральному и демократическому порядку в соответствии с конституцией. Если на этот счет существуют сомнения, то они в общем и целом оправдывают отклонение кандидатуры...».

На основании такого рода «сомнений» соответствующий орган, ведомство по охране конституции (читай: секретная политическая полиция), завел досье на всех, кто добивается места на государственной службе; проверке «на благонадежность» подверглись более двух миллионов граждан.

— Можно безбоязненно рассказывать детям о «подвигах» гитлеровских генералов, — говорит Дитер Бауэр,— можно при встрече обмениваться нацистскими приветствиями, можно распевать в казармах нацистские гимны, как это делали танкисты бундесвера в Мюнстере. Оказывается, это не противоречит «основному либеральному и демократическому порядку». Но когда наш товарищ Петер Кубиту стал распространять газету ГКП вблизи одной из казарм, он был разжалован из лейтенантов в рядовые за нарушение принципов «свободно-демократического строя». Лучше быть «экстремально» правым, но только не левым, только не «красным»...

Одну девушку объявили «коммунисткой» на том основании, что в школьные годы она сотрудничала в стенной газете «Красная башня», названной так потому, что рядом с лицеем, в котором она училась, находилась башня из красного кирпича. Целых два года ей пришлось объяснять в различных инстанциях про эту башню, пока ее не восстановили на работе. И ведь мы не подпольная группировка, а легальная представительная партия. На законном основании участвуем в выборах, имеем официальные печатные издания, а значит, должны пользоваться теми же правами, что и другие политические партии Западной Германии. На практике же выходит, что многие формально записанные в конституции положения, призванные гарантировать гражданские права и свободы, честь и достоинство людей, на нас как бы не. распространяются...

Дитер Бауэр говорил мне знакомые вещи. Я знал об увольнениях западногерманских коммунистов, знал и то, что в последнее время секретная полиция установила слежку и за рабочими, за профсоюзными активистами. Она, например, ведет систематическую проверку производственных советов, тайно знакомится со списками вновь избранных их членов, а с 1978 года и со списками доверенных лиц молодежи. Ведомство по охране конституции имеет список на 13 тысяч фамилий с указанием адресов и занимаемых должностей. Правительственные чиновники уверяют, что это ничем не грозит: ведь закон запрещает ведомству по охране конституции передавать сведения третьим лицам. Но на самом деле оно уже давно сообщает профсоюзам — как, впрочем, и объединениям предпринимателей, — кто из их Функционеров состоит в левых организациях. Далее — по привычной схеме: травля, увольнение, безработица...

Дитеру Бауэру еще повезло: он нашел себе новую работу, пусть не по призванию, зато способную прокормить его семью. Но ведь не каждый из тысяч уволенных обладает талантом пекаря.

— ...Обратите внимание на эту надпись на портале ратуши, — сказала экскурсовод. — Для тех, кто не понимает по-латыни, переведу. Она гласит: «Свободу, которую с таким трудом завоевали предки, да хранит с достоинством молодежь».

«Дом кофе»

На одной из улочек старого Бремена есть небольшой двухэтажный дом. Перед ним маленький фонтанчик, окруженный деревянными скамейками, а над входом вывеска — «Дом кофе».

День был холодный, ветреный, и я зашел внутрь. Звякнул колокольчик. Я очутился в лавке, которая до потолка была заставлена ящиками, коробочками, пакетиками с кофе, кофейными сервизами, кофеварками. Решив, что ошибся, приняв лавку за кафе, я повернулся к двери.

— Постойте, уважаемый господин! Может быть, я сумею вам помочь? — остановил меня хозяин лавки, невысокого роста старичок весьма приветливой наружности.

— Я хотел выпить чашку кофе, но...

Хозяин провел меня в глубь магазинчика, где в уютном закутке стояло несколько столиков.

— Какой желаете кофе?

— Черный, пожалуйста, с сахаром.

— Я вижу, уважаемый господин, что вы не слишком большой знаток кофе. Позвольте, я сделаю вам кенийский кофе, заваренный по-мексикански.

Словоохотливый хозяин сварил прекрасный кофе, разлил его по чашкам и устроился рядом за столиком. Через пять минут я уже знал, что Бремен «самый кофейный» из всех западногерманских городов, что лучшие кофейные зерна «имеют светлое брюшко», что хозяина лавки зовут Вальтером Нетцером и его не надо путать со знаменитым западногерманским футболистом Нетцером. С кофе и футболиста Нетцера разговор перешел на историю ганзейских городов, на то, дескать, что они все время стремились к миру, а воевали, только защищая себя, и поэтому недаром на главных воротах Любека золотыми буквами написано: «Наша жизнь будет прекрасна, если в мире — мир, а в доме — согласие».

— Ну хорошо, — не утерпел я, — оставим древнюю историю, хотя и тогда Ганза, на мой взгляд, была не такой уж мирной. Ну, а вторая мировая война? Что, тоже воевали, лишь защищая себя?

Хозяин лавки серьезно посмотрел на меня и сказал:

— Теперь я понял, откуда вы. Вы русский, не так ли?

— Да, русский, из Москвы.

— Видите ли, — помолчав, ответил Нетцер, — ту войну развязали не мы, не ганзейцы. Ее породила ужасная смесь баварского экстремистского духа с прусской военной машиной. А мы...

— А вы строили для этой машины военный флот, самолеты, растили солдат, — вставил я.

— Послушайте, не надо об этой войне! — с досадой произнес хозяин и замолчал. Я поднялся из-за стола. Нетцер тоже встал.

— Да, это было ужасное, трагическое время, — задумчиво проговорил он. — Важно, чтобы современное поколение о нем помнило. Чтобы не забыли. Чтобы не дали им забыть...

Я пошел к выходу, Нетцер вдруг взял меня за руку:

— Знаете, и все-таки я уверен: большинство немцев помнит и не желает повторения. Не так давно у нас по телевизору показывали четырехсерийный американский фильм «Холокост» об истреблении евреев в нацистской Германии. Страшный фильм! И хотя определенные круги всеми силами пытались помешать его закупке, хотя была долгая и ожесточенная дискуссия, показывать или нет, хотя и отвели для него третий канал и показывали в девять часов вечера, но все-таки продемонстрировали все четыре серии. После каждой части устраивали обсуждение, а один из очевидцев на вопрос, действительно ли все было так ужасно, ответил миллионам телезрителей: «Было гораздо ужаснее». Семнадцатилетняя школьница наг; Гамбурга написала в журнал письмо: «Я плакала, плакала, плакала...» И письмо это опубликовали! Да как его можно было не публиковать! — воскликнул старик, точно возражая самому себе. — Уже сегодня во многих городах существуют разветвленные фашистские организации! А мой знакомый еврей, бывший узник концлагеря, регулярно получает к Новому году открытки с надписью: «С Новым годом в газовой камере! НСДАП».

У самых дверей Нетцер сказал:

— У меня погибли отец и два брата. Сам я был летчиком. Меня сбили, и я три с половиной года пробыл в плену. Но я никогда не был нацистом!

Через несколько дней после этого разговора по телевидению показывали фильм-репортаж о суде в Кельне над тремя нацистами, которые отправляли еврейских детей из оккупированной Франции в немецкие концлагеря Тон передачи был как бы объективистский. Мол, смотрите, какие различные точки зрения существуют в народе: одни ужасаются совершенными злодеяниями, другие заявляют, что знать ничего не знали, не знают и не хотят знать, третьи требуют, чтобы «прекратили все это издевательство» и оставили в покое «пожилых, уважаемых людей» (один из преступников был бургомистром в небольшом баварском городке). Но, судя по тем вопросам, которые журналисты задавали участникам фильма, по той настойчивости, с которой пытались они привлечь внимание общественности к событиям почти сорокалетней давности, по тем страшным фотографиям, которые они показывали, можно было понять: едва ли создатели телефильма принадлежали к числу тех, кто призывает прекратить преследование нацистов и забыть об их преступлениях.

«Вильком-Хёфт»

Километрах в двадцати от Гамбурга, вниз по Эльбе, есть городок Шулау. Место это называется «Вильком-Хёфт». Под разноцветными зонтиками гамбуржцы и туристы сидят за столиками прямо на набережной, за чашкой кофе или кружкой пива, и приветствуют корабли различных стран. Это летом.

Когда я приехал в Шулау, пристань была пустынной. Густой туман с ночи осел на Гамбург, срезал островерхие конусы его соборов, растворил очертания берегов Альстера, холодной испариной выступил на траве и листьях деревьев.

Ежась от холода, я клял себя за то, что отправился в это неприветливое место.

Время было неуютным во многих отношениях. Определенные круги в Западной Германии развернули антисоветскую кампанию, правая шпрингеровская печать, большей частью обосновавшаяся именно в Гамбурге, чуть ли не ежедневно публиковала провокационные материалы, призывавшие западных немцев поддержать «твердую линию президента Картера», требовавшие от социал-демократического правительства «дать решительный отпор агрессивной политике Советов», бойкотировать Олимпийские игры в Москве. Над ФРГ уже маячили зловещие контуры крылатых ракет с нейтронными боеголовками, которые в декабре прошлого года НАТО решило разместить на территории Западной Европы.

В полупустом ресторане, куда я зашел пообедать, за одним из столиков расположилась компания молодых людей. Их разговор сразу привлек мое внимание

— А я тебе говорю, что это глупо! — громко говорил один из них. — Разве может Москва оценить иначе, чем вызов, размещение американских ракет поблизости от своих жизненно важных центров?! Ты думаешь, Пауль, что русские будут спокойно на это реагировать? Или, может, это заставит их сократить собственное вооружение? Чепуха!

— Черт возьми, я наконец хочу чувствовать себя в безопасности, — горячился Пауль. — Не надо все-таки забывать, что Германия — великая держава. Экономически она намного сильнее Франции или Англии. Так почему же в военной области мы должны быть хлюпиками? Почему французы или англичане могут чувствовать себя спокойнее, чем мы, немцы? Короче, я за американские ракеты. Пока они размещены на нашей территории, я могу быть спокоен, что к нам никто не сунется.

— Как раз наоборот! Неужели ты не понимаешь, что присутствие на нашей земле этих ракет не защищает нас, а может притянуть ядерную войну в Германию? Наши шансы выжить в таком случае будут практически равны нулю. Американцам же плевать на нас и на то, чего мы достигли. Они неоднократно заявляли, что готовы пожертвовать территорией своих союзников, лишь бы не была затронута их собственная страна.

— Ты что, хочешь играть с русскими в разрядку? Да что у нас может быть с ними общего?! — возмущался Пауль. — У них плановая экономика, у нас, слава богу, свободная. Какие выгоды мы можем извлечь из сотрудничества с ними?

— Тысячи рабочих мест, например, — возразил ему оппонент.

— Чего?

— Если мы перестанем торговать с Востоком, тысячи немецких рабочих останутся без работы. Да и потом, откуда ты взял, что у них там так уж плохо? Ты что, был на Востоке?

— Нет, не был. Но я умею читать и каждый день, между прочим, читаю газеты.

— Про «вампира из Заксенхаузена», который пил кровь у школьниц?

Речь шла об очередной скандальной «сенсации», сфабрикованной шпрингеровской газетой «Бильд», которая целую неделю занимала первые ее полосы.

— Ты рассуждаешь как коммунист, — гневно объявил Пауль, используя, видимо, последний «довод».

— Какой я коммунист?! Просто я не хочу верить газетам, тем более таким, которые читаешь ты.

— А я хочу, чтобы Германия поддержала призыв Картера и прекратила отношения с русскими, чтобы немецкие спортсмены...

Конца фразы я не расслышал, так как за окном зазвучала громкая музыка. Я был поражен. Не может быть! Гимн Советского Союза?!

Я выбежал на пристань. Первое, что я увидел, был красный стяг на флагштоке. А там, в тумане, на Эльбе медленно росло и надвигалось что-то громадное, могучее, бесшумное...

В Гамбургский порт входил советский танкер.

«Уважаемые советские гости! Добро пожаловать в вольный ганзейский город Гамбург!..» — на русском языке начал читать диктор.

Я вспомнил, что нахожусь в Вильком-Хёфте — месте, где встречают корабли...

Юрий Симонов

Моя золотая тайга

О сенняя поездка прошлого года по Алтаю осталась меня в памяти как беспрерывный, перетекающий изо дня в день спор. Два моих спутника спорили в вагоне поезда и в самолете, на пыльных алтайских проселках, продираясь сквозь бурелом горно-таежного бездорожья, на лесосеках, в тихих вечерних кабинетах, где сизым облаком плыл табачный дым. Они говорили, говорили, говорили — и все об одном, о кедре. Рубить ли кедр, и где и как рубить, как вывозить, использовать, перерабатывать... Впрочем, рубить ли — решено давным-давно. Рубить, конечно же, рубить — зачем такому «кубатуристому» дереву, если оно уже не плодоносит, сохнуть, вываливаться в бурелом и захламлять тайгу гниющими стволами, когда страна нуждается в хорошей древесине? Спорят сегодня о методах эксплуатации кедровников. Пытаясь вникнуть в смысл лесной терминологии, в узкопрофессиональные, казалось бы, вопросы, не вдруг поймешь, что разговор в конечном счете идет о совести, человечности, о государственном подходе к делу.

— «Узкие ленты» везде признаны как прогрессивный способ рубки. Объем древесины, получаемой с гектара, прежний, но при этом сохраняется нетронутым подрост и молодняк...

— Какой смысл в этих полосах? Мы вырубаем сплошь все взрослые деревья и очень сильно изменяем световой и тепловой режим участка леса. Мелкий подрост не может приспособиться к резкому осветлению и гибнет. А молодняк в возрасте шестидесяти-восьмидесяти лет вываливается и захламляет лесосеку. Всю эту мелочь надо убирать, вдавливать в землю тракторами — на перегной. По чистой вырубке легче вести культурные посадки.

— Да ведь в том-то и дело, что технология «узких лент» предусматривает максимальное сохранение среды и режима, в которых молодняк не гибнет и подрост развивается совершенно нормально.

— А зачем нам естественное лесовозобновление, когда мы ежегодно сажаем больше, чем вырубаем?

— Затем, что денег это стоит, и немалых. А сохранив подрост, можно вдвое, как минимум, снизить затраты на искусственные посадки. В ряде случаев можно и вовсе обойтись без них. Что же касается молодняка, то его сохранение может на несколько десятилетий сократить сроки лесовосстановления.

— В лесных масштабах несколько десятилетий — срок несущественный. Зато в культурных насаждениях мы получаем одновозрастный, чистый от примесей кедрач, что наиболее удобно для его последующей эксплуатации.

— Для следующей вырубки, вы хотите сказать? А для эксплуатации отнюдь не безразлично, через какое время кедр, подрастающий на вырубках, начнет давать орех — через пятьдесят лет или через сто и когда в этих ваших посадках станут снова жить звери и птицы, расти ягоды и грибы...

— Наше дело — давать стране лес, а не орешки собирать и не за белками гоняться.

— Значит, по-вашему, вполне логично и даже выгодно уничтожать без всякой пользы молодые крепкие деревья — и лишь для того, чтобы на их месте посадить двух-трехлетние саженцы, требующие на первых порах присмотра и ухода?

Сегодня они спорили на равных — два генерала лесной службы. Ответственный работник министерства и один из «лесных хозяев» территории, равной иному небольшому государству. А двадцать лет назад «лесной хозяин» спорил — и тоже о кедре — с выпускником лесотехнического вуза, рядовым инженером, в рядовом, казалось бы, маломощном хозяйстве. Спорил всерьез, бросая на весы всю тяжесть власти и авторитета, и вот итог: не убедил, не переспорил.

Хозяйство то именовалось Кедроградом. А рядового инженера звали Виталием Парфеновым. Он был тогда комсоргом Кедрограда.

Виталий Парфенов убежден, что кедр — дерево уникальное и, право, стоит того, чтобы из-за него скрещивались пики спорящих. Вот его слова:

«Кедровые леса Сибири славятся обилием произрастающих в них ценных растений, широко используемых в различных отраслях народного хозяйства. Свойство кедра дарить вкусный и питательный орех, содержащий много ценных витаминов, разнообразит и уплотняет животный мир кедровников, что позволяет эффективно использовать их в качестве охотничьих угодий. Произрастая преимущественно в горных районах, кедровые леса выполняют почвозащитные и водоохранные функции в бассейнах крупных сибирских рек».

Мне вспоминается, как пятнадцать лет назад судьба забросила меня в охотничью избушку, стоявшую на берегу реки Большая Кара-су, невдалеке от Телецкого озера. Шел конец октября, над урочищем, задевая макушки деревьев, проплывали тяжелые, обещавшие снег облака. Сырая, сумрачная, неприютная, ждала морозов прителецкая тайга, в знаменитых ее кедрачах было пусто и тихо, как в заброшенном доме. Год выдался неурожайный — кедры не обеспечили тайгу орехами... Не заготовив на зиму запасов, схлынула куда-то белка, исчез коричневый алтайский соболь, пропала боровая птица.

На увалах по берегам реки было несколько оживленнее. В кедрачах, еще не тронутых пилой, вызрели шишки, и хоть не так, как в «добрые года», но дали все-таки орех. И здесь еще держалась белка и попадался соболь, на тропинках, уводящих в бурелом, встречались свежие следы медведя, отпечатки миниатюрных копыт кабарги. Сюда из окрестной тайги постепенно сбредались охотники, вышедшие на зимний промысел, — здесь хоть какая-то была охота.

Однажды вечером под окнами охотничьей избушки взорвался вдруг многоголосый лай, испуганно заржала лошадь, кто-то выскочил на крыльцо и закричал, отгоняя собак. Открылась дверь, в избушку вошли трое: два работника краевого управления лесного хозяйства в сопровождении проводника. Они приехали верхом на лошадях береговыми тропами из Иогача, где размещался Горно-Алтайский опытный лесокомбинат.

Приняли их, как полагается в тайге: позвали к ужину и напоили чаем. После чего осведомились как бы невзначай о цели путешествия.

— Цель деловая: осмотреть леса, — сказал один из гостей. — Будем здесь отводить участки в рубку.

Среди охотников прошло движение, кто-то поежился, кто-то скрипнул скамьей, кто-то сплюнул с досады.

— И в кедрачах? — спросили приезжего.

— Ну... в том числе и в кедрачах.

Повисло тяжкое молчание. Кто-то промолвил в тишине:

— Отбелковали, стало быть, на Кара-су. На ту осень и здесь делать нечего будет.

Все сразу вдруг зашевелились, стали вставать и выходить из-за стола, у всех нашлись какие-то дела — глянуть собак, проверить ружья. Гости остались за столом втроем...

Среди собравшихся в те дни на Кара-су был и алтаец Алексей. С детства он охотился в телецкой тайге, знал ее, как горожанин свой микрорайон. Я упросил его взять меня на денек-другой в стажеры и показать, как белкуют алтайские профессионалы.

Мы ушли затемно на следующий день, добыли соболя и полтора десятка белок, но забрались в такую глушь и даль, что возвращаться не имело смысла. Вечером сидели у костра, щипали рябчиков, подстреленных на ужин, и пили чай. В ночь накануне выпал первый снег, вдоль по ущелью задувал холодный ветер, и мы устроились в затишье, нарезав пихтового лапника и уложив его к могучему стволу поваленного бурей кедра.

Говорили мало, понимая друг друга без слов, когда дело касалось нехитрого нашего обихода. Вообще Алексей был на редкость немногословен, он откликался на вопросы взмахом руки, кивком, улыбкой, взглядом. Только один вопрос задел его, как видно, за живое, и он ответил. Я спросил, что же будет с охотой, когда здесь загремят трактора, заревут лесовозы и полягут под бензопилой кедрачи... Он помолчал, тронул морщинистой рукой кору огромного ствола, отливавшую в свете костра темной бронзой, медленно оглядел шумевшие над нами кроны кедров и с грустью в голосе сказал:

— Кедра — вся тайга отец... Кедра не будет — ничего не будет. Птица не будет, зверь не будет. Охотник тоже не будет.

В этих словах все о кедре. И добавить, пожалуй, нечего.

Уже какой час трясемся мы по алтайским дорогам. Виталий Парфенов задумал проехать по местам, памятным ему (и мне, добавлю, тоже), чтобы посмотреть, как рубят лес.

Мы едем из Горно-Алтайска до Кара-Кокши и далее до Телецкого озера. Тянутся вдоль дороги плавными волнами алтайские хребты, сверкая золотом осени, слепящим багрянцем и зеленью хвои. Время от времени Парфенов останавливает машину, и, чертыхаясь про себя, мы лезем вслед за ним в тайгу где по пояс, а где и по плечи в траве, спотыкаясь о пни, застревая в валежнике, продираясь через кусты и карабкаясь по завалам из замшелых стволов, вздымающих к небу черные переплетения вывернутых корневищ.

Идти иной раз приходилось долго, и создавалось впечатление, что мы блуждаем по тайге, забыв о цели, потеряв дорогу... Но Парфенов шел уверенно и в конце концов выводил нас туда, куда вел, — на какую-нибудь заброшенную лесосеку. Казалось, он задался целью собрать коллекцию алтайских вырубок — не столько для себя (он-то все это уже видел), сколько для своего «оппонента».

— Видите лысый склон, Семен Васильевич? — говорил Парфенов, выбравшись на опушку или поляну. — Сплошная рубка, пятьдесят девятый год. Уничтожен весь подрост, мешающий трелевке. Естественное возобновление почти исключено. Культурные посадки из-за крутизны механизировать невозможно, сажать вручную долго, дорого и трудоемко. Результат в комментариях не нуждается...

Под Кара-Кокшей он затащил нас на болото, густо поросшее молодым лиственным лесом, в котором часто попадались совсем молоденькие хвойные деревья — кедр и пихта.

— Раньше здесь был великолепный хвойный лес. В сорок восьмом году его прошли сплошными рубками...

Лес здесь когда-то занимал обширный пойменный участок, заливавшийся по весне половодьем. Пока работал мощный испаритель — сотни и тысячи деревьев, — почва к началу лета подсыхала, лес продолжал нормально жить. Потом лес вырубили, почву искромсали гусеницами, и лесосека быстро заболотилась — нечему стало испарять избыток влаги. А на болоте очень трудно вырастить новый лес. Трудно даже природе, а человеку почти невозможно.

— Возобновление, как видите, все же пошло, поскольку почву здесь не смыло. Но сколько времени потеряно... Молодым деревцам сейчас лет по десять-пятнадцать. Значит пятнадцать-двадцать лет прошли впустую.

В верховьях речки Иогач «газик» остановился возле вырубки, начинавшейся прямо за кюветом. На оголенном склоне торчали там и сям деревья — черные, высохшие, клонящиеся к земле.

— Вот характернейший пейзаж, создаваемый сплошными рубками,— сказал Парфенов. — Можно читать как по учебнику... Склон относительно пологий, трелевка здесь производилась тракторами. Подрост полностью уничтожен. Молодняк кое-где оставлен. Не потому, что его хотели оставить, просто, видимо, поленились спилить.

— Сам вывалится, что его пилить, — проворчал шофер «газика», протиравший ветровое стекло.

— Конечно, вывалится! А почему?

— Резкое осветление, — сказал Семен Васильевич. — Кедр этого не терпит. Нечего было их и оставлять.

— Ну, разумеется. Деревья вырваны из родной экологической среды и оставлены в чистом поле, а вокруг ни кустарника, ни даже травы... И все же это не единственная и далеко не главная причина, это они еще смогли бы пережить.

— В чем же, по-вашему, причина?

— В технологии. Здесь нужно было применять «узкие ленты». Слой плодородной почвы на этом склоне невелик, всего пятнадцать-двадцать сантиметров. Корневая система молодняка расположена неглубоко, близко к поверхности. Теперь смотрите, как ходили трактора: почва взрыта чуть ли не на полметра. Как же деревья могут выжить, если у них порваны корни?

Наконец в таежной котловине блеснуло зеркало воды, серо-стальное, с темной просинью в желто-зеленых берегах. «Газик» прогрохотал колесами по деревянному мосту через Бию, вырывавшуюся из Телецкого озера, и, завывая на подъеме, въехал в поселок Иогач — здесь находилась главная контора Горно-Алтайского опытного лесокомбината, называвшегося некогда Кедроградом.

В 1959 году в центре прителецкой тайги по проекту группы выпускников Ленинградской лесотехнической академии было создано небольшое хозяйство. Здесь комсомольцы собирались провести уникальный эксперимент по комплексному использованию богатств кедровой тайги. Молодые кедроградцы, бывало, спорили ночами напролет о лучших способах лесоповала и добывания живицы, о сборе кедрового ореха и производстве пихтового масла, о разведении маралов и высокопородных лаек, о пчеловодстве, об охоте, о собирании целебных трав, о научных основах хозяйствования в богатой алтайской тайге. Здесь самоотреченно дрались с консерватизмом, косностью, ведомственным подходом к делу всенародного масштаба, а зачастую и с откровенным стяжательством, едва прикрытым фразами об интересах государства. Сюда мешками приходили письма со всей страны, и в любом из них можно было прочесть: «служу танкистом, с любым трактором поладить сумею»; «можем работать каменщиками, малярами, штукатурами, везем с собой инструмент, кроме того, будем выполнять любую работу»; «народ у нас крепкий, направим к вам самых достойных». Очень многие из этих писем были адресованы лично Виталию Парфенову, главному инженеру Кедрограда. Его уже знали,

...В один из солнечных апрельских дней 1960 года над поселком Уймень появился Ан-2 и стал курсировать над поймой реки Уймень, На следующий день снова прилетел, снова летал над лесом — и так четыре дня подряд. Время от времени за самолетом желтым дымком тянулся легкий шлейф: лес, очевидно, чем-то опыляли. Кедроградцы с недоумением наблюдали за непонятным мероприятием — смысла в нем с точки зрения лесной науки не было. Но одно они видели ясно: кто-то хозяйничает в отведенных им лесных угодьях. Кто-то бесцеремонно вмешивается в их эксперимент.

Первым поднял тревогу пасечник, прибежавший из урочища Ирбута, где кедроградцы разместили свою пасеку, с сообщением, прозвучавшим как гром с ясного неба: погибли пчелы, шестьдесят пять семей. Потом вернувшиеся из тайги охотники принесли дохлых рябчиков и глухаря. И только тут кедроградцы сообразили, что за дымок стелился вслед за самолетом — ДДТ! В голове это попросту не укладывалось... Ведь они так надеялись на эти угодья, на охотничий промысел, запланированный как одна из обязательных отраслей их комплексного хозяйства.

Комсомольское собрание, состоявшееся стихийно, постановило: срочно звонить в Москву — Кедроград подчинялся непосредственно Главлесхозу РСФСР. Кому идти? Идти комсоргу.

Юность не знает меры своих сил. Сказано просто и решительно: звонить в Москву! Но до ближайшего пункта, откуда можно это сделать, поселка Чоя, семьдесят два километра таежного бездорожья и весенней распутицы. И нет машины, да машина и не пройдет. Нет даже лошади.

Виталий вышел из Уймени рано утром, заночевал на полпути в Кара-Кокше, к вечеру следующего дня добрался до Чои.

— Составьте акт, — донесся голос из Москвы. — Немедленно привезите его в Москву. Судить за это надо!

Комсорг вернулся в Кедроград, отшагав за четыре дня почти сто пятьдесят километров. Акт написали ночью. А утром он опять ушел, снарядившись теперь уже до Москвы. Переночевав в третий раз в Кара-Кокше у знакомого охотника-алтайца, он встал ночью и двинулся дальше, невзирая на уговоры хозяина, чуть ли не силой заставлявшего его остаться, снять сапоги, дать отдых болевшим ногам.

...И вот сейчас он сидел на берегу грозно ревущей Сары-Кокши и проклинал оказавшиеся не железными ноги. А впереди был трудный брод и еще тридцать пять километров до шоссе, соединяющего Чоюс Горно-Алтайском.

Реку Виталий перешел благополучно. Но, уже выбираясь на берег, поскользнулся и окунулся по пояс. Брюки на утреннем морозе сразу же обледенели, в голенищах плескалась вода. Он был не новичком в тайге и знал, что нужно развести костер и обсушиться, любыми средствами содрать с опухших ног проклятые резиновые сапоги и намотать сухие, свежие портянки. Но знал и то, что должен торопиться, чтобы успеть пройти как можно больше до восхода солнца по плотному зернистому «чарыму» — так на Алтае называют крепкий наст, выдерживающий пробежку лося. Взойдет солнце, и под его лучами наст очень быстро станет хрупким, начнет проваливаться под ногами, а старый зимник потечет ручьем, вязким и медленным, как ледяная патока. Виталий вынул было спички, но тут же сунул их в карман и побежал, срезая напрямик петли извилистого зимника.

Он шел без остановки почти весь день, меся резиновыми сапогами мокрый снег. Из накалившихся под жгучим солнцем голенищ при каждом шаге вырывались струйки пара... Пот заливал осунувшееся лицо, он машинально слизывал его с растрескавшихся губ и отстраненно удивлялся: пот был пресным, как дождевая вода. В конце концов Виталий все-таки упал. Но упал в километре от цели. С невысокого перевала уже видна была дорога, ведущая в Горно-Алтайск, он даже видел промелькнувшую по ней машину.

Этот последний километр Виталий шел в бреду. Падал, полз, вскакивал, бежал и снова падал. В тридцати метрах от шоссе он потерял сознание.

Его нашел шофер грузовика, ехавшего из Чои в Паспаул, от которого до Горно-Алтайска оставалось шестьдесят километров.

— Тебя в больницу? — спросил он пришедшего в себя Виталия.

— Отвезешь меня в Горно-Алтайск, — сказал тот. Не попросил — просто сказал, констатируя факт.

Шофер подумал и кивнул. Через два с половиной часа он на себе втащил Виталия в горно-алтайскую гостиницу.

В номере пожилая женщина, дежурная по этажу, вспорола ножницами сапоги, стянула брюки, взглянула на ноги и ахнула. Смотреть на них и в самом деле было страшно...

— В больницу. Срочно! — приказал вызванный врач.

— В Москву. — Виталий вытащил бумажник и протянул дежурной деньги: — Будьте добры, купите сапоги. Только кирзовые.

— Дело ваше, — сказал ему врач. — Но костыли я вам гарантирую.

Ноги забинтовали эластичными бинтами. Виталий кое-как доковылял до автостанции и сел в автобус, уходивший в Бийск. Из Бийска поездом уехал в Барнаул. А оттуда в Москву...

Долго болел после этого Парфенов. Но не уехал из Кедрограда, не бросил дело. И, едва поправившись, снова отправился в тайгу...

Впрочем, страницы биографии Виталия Парфенова, связанные с Кедроградом, история эксперимента, жизнь и борьба кедроградцев хорошо известны по страстным выступлениям Владимира Чивилихина, по его повести «Шуми, тайга, шуми!».

Двадцать лет спустя после создания Кедрограда Парфенов напишет книгу «Комплекс в кедровом лесу», в которой обобщит многолетний опыт научной и практической деятельности первого в стране кедрового комплексного предприятия. За этот труд Виталий Феодосьевич Парфенов удостоен звания лауреата премии Ленинского комсомола. Его мечта с годами обрела фундамент трезвого экономического расчета и превратилась в строго обоснованную теорию передового лесопользования в кедровниках, а сам Парфенов стал заместителем начальника Главного управления лесовосстановления Минлесхоза РСФСР и кандидатом сельскохозяйственных наук. Теперь он борется не за единственный конкретный Кедроград, а за его природную основу — сибирский кедр. Ибо знает: будет кедр, значит, будут и кедрограды и кедросады.

Ночью мы пили чай в номере маленькой бревенчатой гостиницы поселка Иогач. Вязко давила на плечи усталость, хотелось спать, а говорить и спорить не хотелось, но спор все-таки возник...

— Ну, убедились наконец, Семен Васильевич? — спросил Парфенов.

Семен Васильевич не торопясь тянул свой чай, явно пытаясь отмолчаться, но Парфенов смотрел на него в упор, и ответить пришлось:

— В чем вы хотите убедить меня, Виталий Феодосьевич? В том, что технология «узких лент» прогрессивна? Я и не возражаю — прогрессивна. Может быть, даже идеальна. Для равнинных лесов. Но на Алтае, в горах, повторяю еще раз, неприемлема.

— Для кого неприемлема?

— В первую очередь для лесорубов. Хлеб у них, сами знаете, и без того нелегкий. Зачем же усложнять им жизнь?

Вот уж этого Семен Васильевич мог бы, пожалуй, и не говорить. Ведь он не мог не знать, что на Алтае есть и были лесорубы и даже целые бригады, не боявшиеся «усложнять себе жизнь».

Хотя в одном он был, конечно, прав: хлеб лесоруба в самом деле нелегкий. Помню, как осенью 1965 года молодой инженер Горно-Алтайского опытного лесокомбината Виталий Парфенов сказал мне, приезжему журналисту, пожелавшему поработать на лесосеке:

— Неделю выдержишь — можешь считать себя настоящим мужчиной.

...Мы поднимались в шесть утра, торопливо умывались и спешили в столовую, хлюпая кирзовыми сапогами по раскисшей осенней земле.

В семь от столовой уходил автобус, развозивший рабочих по лесосекам. В восемь мы приступали к работе — разносился оглушительный треск «пускачей», заводились моторы, трактора уходили в тайгу.

На широком сиденье С-100 мы свободно помещались втроем: тракторист Василий Терентьев — бригадир нашей «малой комплексной бригады», вальщик Вениамин с бензопилой на коленях и я, начинающий чокеровщик. Машина с ревом лезла вверх по склону, над капотом мы видели небо да макушки деревьев. Тракторист поднимался с сиденья и орудовал рычагами, стоя на полусогнутых ногах.

На лесосеку, разрабатывавшуюся способом сплошной рубки, с непривычки было страшно смотреть: в щепки разбитые древесные стволы, пни с торчащими вверх перепутанными корнями; кучи сучьев, хвои и листвы, перемешанных с мхами и травой; вспоротая, беззащитно обнаженная земля...

И здесь нам предстояло работать.

Технику безопасности ребята в шутку называли наукой «вовремя оглянуться». Я постигал ее азы на практике: хлыст — дерево, отделенное бензопилой от пня, — тяжело тащился за трактором; вдруг он задел комлем рябину, пышно светившуюся огненной листвой и оранжевыми гроздьями, ствол ее толщиной в мужскую руку неуловимо ринулся к земле и хлестко врезал мне по шее... Очнулся я в какой-то яме, на дне которой, так уж повезло, грудой лежал пихтовый лапник.

— В прошлом году убило чокеровщика, — сказал Терентьев, вытащив меня из ямы. — Под сухару попал...

Сухара — сухостойное дерево с осыпающейся корой и омертвевшими корнями, плохо держащимися в почве. Сухары падают иной раз просто так, без всякой видимой причины. А в дни, когда разыгрывается сильный ветер, они вываливаются десятками и сотнями. Треск идет по тайге, грозный треск, прерываемый тяжкими и глухими ударами, — умирают деревья, завершившие жизненный цикл. В такие дни на лесосеках не работают.

— По-хорошему-то, — продолжил Терентьев, — чокеровщику на лесосеке и делать бы нечего. Что зря башкой-то рисковать?

Я удивился: кто же захлестнет тросом спиленное дерево, прицепит на буксир к трактору?

Терентьев только усмехнулся:

— Да по-хорошему-то там и трактористу делать нечего, — голова-то тоже, не чужая... Ну а главное, конечно, не в этом. Главное, что мы с лесом делаем. Видел, на что похожа лесосека?

— Видел. Но по неопытности полагал, что так оно и должно быть и что иначе невозможно.

— Возможно, — хмуро возразил Терентьев. — Можно брать лес по-человечески, не уродовать и сохранять весь подрост. Главное, опыт есть, мы таким способом уже рубили.

Так я впервые услыхал о рубках способом «узких лент».

Способ прост, остроумен и поразителен по результатам. Территорию лесосеки разбивают на длинные ленты в тридцать — тридцать пять метров шириной. Между лентами прокладывают просеки-волока, с которых убирается все, вплоть до кустарника. В ленте работает только вальщик, и лишь изредка ему кто-нибудь помогает. Спиленные деревья валятся от середины ленты на обе стороны по типу «елочки» под углом к направлению волока. Длины хлыстов как раз хватает для того, чтобы вершины их легли на волок, где работают чокеровщик и тракторист. Трактор ходит только по волоку, собирая хлысты и вытаскивая их с лесосеки. В этом случае тяжелый комель ползет по лесной почве срезом назад, не причиняя ей вреда. Лес остается чистым, ветви, обламывающиеся с крон, устилают волок. Гусеницы трактора вдавливают их в землю, предохраняя ее от размыва дождевыми ручьями. Вот, собственно, и вся не слишком хитрая механика, не требующая ни сверхъестественных усилий, ни дополнительных затрат.

Кедроградцы испытывали этот способ на экспериментальных лесосеках начиная с 1963 года — в урочищах Богатырев лог, Капсан и Часта Уйменского лесничества, в урочищах Сатон Пыжинского лесничества, в урочищах Юрток и Верхний Устюгеч Иогачского лесничества, техноруком которого был в то время Станислав Алексеев, друг и единомышленник Виталия Парфенова.

Позже об этих рубках восторженно писал В. Чивилихин в очерке «О чем шумят русские леса?».

На протяжении всех последующих лет Виталий Парфенов не уставая продолжал доказывать преимущества «узких лент», убеждать в человеческом отношении к лесу, за которое природа оплатит сторицей... И вот теперь, в этой поездке, Виталий бросил несговорчивому Семену Васильевичу последний, самый убедительный козырь.

— Поедем на Верхний Устюгеч. Мы рубили там в 66-м. Я после этого в урочище не был, — сказал Парфенов. — Поедем и посмотрим, как обстоят там дела.

...Без Виталия мы едва ли нашли бы эту заброшенную опытную лесосеку — недаром в свое время он исходил пешком всю здешнюю тайгу. Поворот с магистральной дороги на лесовозную, ведущую в урочище, зарос густым кустарником ольхи. Здесь много лет уже не ездили, и от дороги остались чуть заметные следы — посередине сглаженной годами и скрытой травами широкой колеи змеилась длинная промоина. Но скоро исчезли и следы, ушли под каменную россыпь. Бурные вешние потоки подмыли где-то скальный выход и натащили на дорогу огромные булыжники. Здесь мы и оставили свой «газик». И с полчаса еще ломились вслед за Парфеновым сквозь цепкие кусты по довольно отлогому, к счастью, склону.

Первое, что сказал Семен Васильевич, когда мы вышли наконец на лесосеку, было началом нового спора:

— Слушайте, это же посадки!

Мне показалось, что он прав. Очень уж дружно поднимался молодой кедрач на обширном пространстве среди пней с потемневшими, замшелыми срезами.

— Семен Васильевич, — сказал Парфенов с ноткой раздражения, — мне, что ли, вас учить, что в посадках все деревья одного возраста? А это, вы же сами видите, самый обычный разновозрастный подрост. Вот вам нормальное естественное возобновление после вырубки способом «узких лент».

А вот вам и наглядное свидетельство. — Парфенов наклонился и выдернул пяток однолетних кедренышей, дружным кустиком выглядывавших из травы, осторожно стряс с корней землю и положил деревца на ладонь.

Мы подошли поближе и увидели: на нежных спутавшихся корешках висели черные скорлупки кедровых орехов.

— Чем мы ведем сейчас посадки? Саженцами, выращенными в питомниках. А не орехами, заметьте... — Парфенов глянул на Семена Васильевича, тот отвернулся. — Это кедровка постаралась, птичка, которой мы когда-нибудь поставим памятник. А она, как вы знаете, прячет свои запасы под лесную подстилку, в напочвенный слой. Что еще нужно говорить о значении максимального сохранения естественного почвенного покрова на лесосеках?..

В иллюминаторе медленно уплывал назад Алтай, весь золотой, как всхолмленное поле пышно цветущего подсолнечника. А впереди по курсу самолета клубились, ползли навстречу и закрывали землю облака. Отгорало и меркло таежное бабье лето...

Я вспоминал нашу поездку, и меня подмывало задать Виталию один, последний, вопрос.

— Слушай, Виталий, одного я не пойму... Идея вроде бы бесспорна, и логика элементарна: сохранить тридцати-сорокалетнее дерево вместо того, чтобы свалить его и бросить, не используя, а потом посадить на его месте двухлетний саженец. Что тут неясного, о чем спорить?

— Чего ты хочешь? — Парфенов неохотно оторвался от газеты. — Чтобы любая новая идея воспринималась без противодействия? А помнишь, сколько было споров, когда мы создавали Кедроград? Идея тоже ведь была простой...

Да, идея была простой и светлой. Но прошло много лет, прежде чем Парфенов в своей итоговой книге «Комплекс в кедровом лесу» написал: «Таким образом, наиболее приемлемой и эффективной для кедровых лесов является комплексная форма ведения хозяйства, которая позволяет целесообразно сочетать различные виды производств и ликвидировать параллелизм в использовании их сырьевых ресурсов».

— Знаешь, что во всем этом главное? — спросил Виталий и сам ответил: — Дело-то сделано. Сейчас в стране пять Кедроградов: Горно-Алтайский, Горячегорский в Красноярском крае, Бичурский в Бурятии, Тоджинский и Каа-Хемский в Туве. Пять спецлесхозов по комплексному использованию кедровой тайги — и это только начало! Дело двинулось, и обратного хода не будет.

Л. Филимонов, наш спец. корр.

Возвращение рыси

Л етом 1971 года сотрудники зоопарка в Базеле (Швейцария) бережно сняли с грузовика несколько больших клеток, прикрытых материей. Судя по обратному адресу в накладной, они прибыли самолетом из Чехословакии.

В этом зоопарке, одном из лучших в мире, где ухоженные звери и птицы живут в условиях, максимально приближенных к естественным, принимать такие грузы было не внове. Однако взглянуть на обитателей клеток явились все — начиная с директора и кончая служителями.

Брезент с одной из клеток осторожно приподняли, и все увидели в ней крупную пятнистую кошку с кисточками на концах ушей, сильными широкими лапами и коротким, словно обрубленным хвостом. Припав всем телом к полу, оскалив зубы, она готова была дорого продать свою жизнь, на которую, впрочем, никто и не покушался. Точно такие же кошки сидели и в остальных клетках.

Директор зоопарка остался доволен осмотром.

— Сделать им прививки против бешенства, — распорядился он. — И на карантин!

Привезенных из Чехословакии зверей — а это были молодые рыси — не посадили в вольеры для обозрения посетителями. Их ждала иная, завидная для прочих обитателей зоопарка судьба.

В маленькой Швейцарии водится немало дичи. Даже близ Женевы с ее шумным аэродромом можно, например, увидеть семейство косуль. Примчавшись откуда-то по меже, они одним грациозным скачком буквально перелетают через шоссе перед самым носом оторопелого водителя и скрываются в лесу. С началом сезона вокруг Женевы не умолкает пальба — это в окрестных лесах идет охота на зайцев. Местные охотничьи общества даже покупают зайцев в Венгрии и Австрии, чтобы выпустить на волю у себя, и осенью охотники всласть гоняются за ними. Но косые хитрецы нередко удирают на территорию соседней Франции.

На Бернском нагорье в кантоне Граубюнден, самом сердце Швейцарии, можно встретить почти всех представителей фауны средней Европы. Но особенно богат зверьем кантон Валлис. Одна из его долин, Валь-де-Бань, изобилует дикими копытными. С горного массива Дьяблерё часто спускаются косули, чтобы полизать в низинах соленые камни. А барсуки, выбираясь по ночам из местных заповедников, совершают разбойничьи набеги на крестьянские поля.

По всей стране на залитых солнцем альпийских лугах пересвистываются жирные сурки, а за ними ведут охоту лисы.

И тем не менее здешние зоологи давно уже озабочены тем, что дикие животные часто болеют, теряют природные силы, выносливость и осторожность. Нередко случаются эпидемии, ведущие к массовой гибели животных и птиц.

Почему же неблагополучно со здоровьем зверей в Швейцарии?

Когда в конце XVIII века великий немецкий поэт Гёте проезжал по Валлису, то в одной из гостиниц его угощали жарким из медвежьего мяса. Медведи в ту пору водились по всей стране. Но уже в середине прошлого века в кантоне Граубюнден был убит последний косолапый. Волки были изведены и того раньше. Сейчас они лишь изредка забегают из соседней Австрии. В начале XX века была застрелена последняя рысь. Крупных хищных зверей — этих естественных санитаров леса — в Швейцарии не осталось. Некому стало держать диких копытных в «спортивной форме», разрежать поголовье грызунов, подбирать по лесам больных и старых животных и птиц. Нарушено было равновесие в природе, и это обернулось большой бедой.

В конце 60-х годов швейцарская Лига защиты природы предложила вновь заселить леса страны рысью — сравнительно небольшим и, вообще говоря, неопасным для человека хищником. Между прочим, эта Лига, насчитывающая в своих рядах сто тысяч членов, была основана в 1909 году. Благодаря ее усилиям: создан великолепный заповедник — Национальный парк в Граубюндене. Но инициативу Лиги кое-где встретили «в штыки», особенно охотники и часть крестьян. С тех пор как в 1902 году была убита последняя рысь, мало кто в Швейцарии вспоминал об этой большой и сильной кошке. Словно она никогда и не водилась в здешних лесах! Но тут охотники решили, что рысь истребит все живое и на их долю ничего не останется. А крестьяне опасались, что стоит только выпустить рысь, как она начнет опустошать их курятники и крольчатники.

Многим вспомнились старинные леденящие душу истории об огромной свирепой рыси — лу сервье, которая терзала диких и Домашних животных и не боялась даже человека. Тем более, что как раз в это время по французскому телевидению не однажды передавали фильм о рыси-людоеде, которая в середине прошлого века якобы загрызла в одной из деревень Франции несколько детей.

Поэтому Лиге, перед тем как осуществить запланированную операцию с рысью, пришлось провести разъяснительную кампанию в прессе, по радио и телевидению. Специалисты растолковывали скептикам, что рысь не представляет никакой угрозы для домашних животных, тем более для человека. При этом приводились статистические данные о рационе рыси, установленные в таких странах, как, например, Чехословакия. А входят в ее рацион зайцы (15 процентов), птицы (15 процентов), грызуны (15 процентов), сурки, еноты, белки и лисы (30 процентов), косули, олени и козы (25 процентов). И, что особенно важно, рысь выбирает среди них слабых, больных. Поэтому в лесах будет больше дичи!

В конце концов общественное мнение было успокоено. И в 1971—1972 годах грузовичок из Базельского зоопарка дважды забирался в чащобы кантона Унтервададен, где редко бывают туристы и лесорубы. На выбранных учеными местах служители зоопарка открывали дверцы клеток, и рыси со всех ног удирали в лес, бесшумно пропадая среди деревьев.

По данным Лиги защиты природы, в 1973 году еще одна, пара рысей была Выпущена в Национальном парке Граубюнден, где развелось слишком много оленей. А между 1974 и 1975 годами зажили на свободе две пары рысей в кантоне Невшатель — в самой дикой части невшательской Юры. Наконец, в 1976 году две пары этих животных выпустили в кантоне Во, о чем Лига заранее оповестила местное население.

В ряде кантонов, где так и не удалось сломить недоверие населения к рысям, Лиге пришлось выпускать их втихомолку. Всего же в Швейцарии было выпущено на свободу десять-двенадцать пар. Если учесть, что охотничья территория каждого животного должна составлять около 50 квадратных километров — рысь бегать не любит, но зато она неутомимый ходок, — то это было уже довольно плотное заселение.

С тех пор отношение к рыси изменилось к лучшему. Все признали, что она ведет себя очень скромно и ничем не напоминает о себе. Никто ни разу не видел это животное, даже егеря охотничьих угодий. И понятно почему, ведь рысь выходит из логова всегда в темное время суток и охотится только по ночам. Эта дикая кошка всячески избегает встреч с человеком и никогда не приближается к его жилищу. От этого хищника пока не погибло ни одно домашнее животное, а охотники, как и прежде, возвращаются из леса с добычей.

Словом, это был большой успех Лиги защиты природы.

Конечно, было бы неверно представлять себе рысь этаким безобидным зверьком. Это хищник, которому требуется мясо — около килограмма в день. Летом, как уже говорилось, рысь ловит зайцев, грызунов, лис, птицу. А зимой, когда становится туго с мелкой дичью, она нападает на косуль и оленей, в случае удачи обеспечивая себя пищей на много дней. Когда же голод донимает слишком сильно, рысь начинает гоняться даже за сернами и дикими козами. Впрочем, охота на всех этих животных нелегкое дело, так как они отличные бегуны. Одиночному охотнику-рыси не всегда просто загнать их в западню.

Подобно гепарду, рысь не любит долго преследовать избранную жертву и очень скоро прекращает погоню. В лапы ей, как правило, попадают ослабленные животные и птицы, и тем самым рысь способствует восстановлению необходимого равновесия в популяциях. Распугивая оленей и косуль, рысь заставляет их больше перемещаться с места на место, отчего снижается опасность эпизоотии и слишком близкого кровного родства.

Немаловажно и то, что рысь препятствует чрезмерному размножению лис. Это происходит как раз в тех странах, где волки и другие крупные хищники истреблены человеком. В Швейцарии, как и во Франции, среди лис в последние годы свирепствует эпидемия бешенства, что привело к их массовому уничтожению. Их травят в норах с помощью ядовитого газа.

Инициаторы операции «Рысь» надеялись, что выпущенная на свободу хищница вскоре начнет выполнять роль, отведенную ей самой природой. И рысь как будто бы прижилась в здешних лесах, начала размножаться. Об этом говорит, например, такой факт. В 1974 году на лесной дороге в кантоне Унтервальден нашли мертвого рысенка, который попал под колеса автомобиля. Отпечатки лап молодых рысей были замечены и в других кантонах.

Рассчитывать на быстрый рост популяции рыси не приходится. Самка мечет раз в год всего двух или трех котят, четыре рысенка уже редкость. И трудно найти более слабого и уязвимого детеныша, чем рысенок, который полностью зависит от родителей в течение всего первого года своей жизни: до восьми месяцев у него сохраняются молочные зубы, а когти не успевают окрепнуть.

В наше время инициативы такого рода кажутся особенно своевременными. Столько форм уже безвозвратно исчезло на нашей Земле! А сколько животных и птиц находится на грани вымирания!

Примеру Швейцарии собираются последовать и другие страны. Недавно несколько пар рысей были выпущены в безлюдном, диком массиве Гарца (ФРГ). Во Франции тоже решили сделать рысь санитаром лесных угодий в департаментах Эльзас и Верхний Рейн. В апреле 1975 года этот вопрос уже обсуждали в городе Мюлузе. Первые пары рысей были выпущены на свободу во Франции, по-видимому, в 1977 году.

В результате принятых мер положение с рысью — этим полезным хищником — в ближайшие годы, очевидно, изменится к лучшему. И от Карпат до Французских Альп рысь вновь заселит те места, где она искони проживала до того, как ее истребил человек.

В. Крашенинников

В перекрестии прицела

Э ту револьверную гильзу я подобрал в узком ущелье неподалеку от городка Форт-Коллинс в американском штате Колорадо. Гильза как гильза: тусклые блики на серебристом корпусе, крошечный капсюль, пробитый остроконечным бойком. На полке она едва видна среди заокеанских сувениров. Но именно эта стреляная гильза в последнее время чаще всего наводит на размышления. Иной раз и сам удивляешься, о скольком способен напомнить безымянный предмет. Впрочем, безымянный ли?

В тот солнечный воскресный день в Скалистых горах со всех сторон доносилась частая стрельба. Оставив на обочинах извилистого шоссе автомобили, люди разных возрастов с ружьями через плечо или наперевес карабкались по склонам, покрытым прошлогодней жухлой травой. Останавливались они наверху, на ровных лужайках. Там, деловито сняв амуницию, любители стрельбы расставляли мишени и открывали огонь из всех калибров. Гулкое эхо разносило по окрестностям отзвуки резких винтовочных выстрелов, сухих пистолетных щелчков, раскатистых автоматных очередей.

— Что поделаешь, спорт, — снисходительно махнул рукой хозяин крохотного придорожного бара, где запотевшие пивные банки подавались вместе с красочными видовыми открытками.

— Ничего страшного, обычный уик-энд, — заверил и следующий человек, встретившийся нам на пути. Это был управляющий небольшого рыбного хозяйства, которое неожиданно возникло за поворотом. Низко надвинув козырек кепки и все-таки щурясь под яркими лучами солнца, наш новый знакомый невозмутимо водил сачком в густой искрящейся массе форели, выбирая рыбин покрупнее, и неторопливо рассуждал насчет массового увлечения стрельбой: надо же людям сбросить нервную нагрузку, в конце-то концов!

— Вы и в самом деле не удивляйтесь, здесь пальба — дело обычное, — проронил после одного из залпов наш добродушный гид Дейв Вэнсил, аспирант местного университета. Уверенно крутя баранку потертого микроавтобуса, он чутьем опытного водителя предугадывал каверзные сюрпризы горной дороги.

«Обычное дело», «спорт», «ничего страшного»? Может быть, в какой-то степени и так. И все же природу отнюдь не украшали ни россыпи пустых гильз, ни мишени, прислоненные к стволам сосен. В углу каждой из этих картонок четкая надпись: «Национальная стрелковая ассоциация США».

В американских справочниках вы непременно найдете упоминание об этой негосударственной организации, опекаемой весьма влиятельными патронами. Сотни складов с оружием и обмундированием, списанным армейскими интендантами; сеть военизированных клубов; отлаженный в общенациональных масштабах учет тех, кто умеет стрелять без промаха. Не так уж все это безобидно, если принять во внимание недавнее решение администрации Картера возобновить регистрацию резервистов обоих полов.

Здесь, в Скалистых горах, мне вспомнилось, что неделей раньше в Вашингтоне нас поселили совсем рядом со штаб-квартирой упомянутой ассоциации — в отеле «Экзекъютив» на площади Скотта. Однажды утром мы наблюдали из гостиничного вестибюля, как к соседнему зданию съезжались в блестящих лимузинах важные шишки. Швейцары угодливо распахивали перед ними массивные двери. Портье, стоявший рядом с нами, мрачно пробурчал:

— Эти запросто зарубят любой законопроект, об ограничении продажи оружия.

Бронзовый всадник, застывший посреди площади на гранитном постаменте, склонил голову словно в знак, сочувствия к американцам последней четверти XX века, вынужденным вооружаться без конца. Он, наверное, несказанно удивился бы, узнав, что потомкам первых пионеров, как будто бы полновластным хозяевам страны, потребуются только для личного пользования 90 миллионов единиц стрелкового оружия!

…Исколесив по горным колорадским кряжам не один десяток километров, мы вернулись в Форт-Коллинс. Дейв Вэнсил загнал микроавтобус в гараж и пригласил нас к себе в гости. Пока его совсем еще молоденькая жена готовила ужин, Дейв решил показать нам свою комнату. И здесь первое, что бросилось в глаза, было оружие: два довольно-таки внушительных ружья. Одно из них когда-то принадлежало кому-то из первых поселенцев этого края. Другое — не такое уж старинное: его привезли из Европы в годы первой мировой войны.

— А мне оно досталось совсем недавно на аукционе, — сказал Дейв, поглаживая, вороненый ствол. — Вы только не подумайте, что я страстный стрелок. Вовсе нет. Просто у нас принято иметь дома оружие. Не забывайте, мы ведь на Среднем Западе...

Вечером в маленьком номере местного мотеля мы включили телевизор. Заглушив мерный рокот кондиционера, он наполнил комнату навязчивым ритмом очередного шоу. После развлекательной программы диктор передал слово студенту-физику, самостоятельно создавшему оригинальный проект... атомной бомбы. Следуя американскому правилу: «Кип смайлинг!» — «Всегда улыбайтесь!», улыбающийся парень увлеченно рекламировал поражающие факторы своего детища. Формулы смерти звучали в его устах как стихи. И от этого на душе становилось тоскливо.

На следующее утро мы отправились в кампус местного отделения колорадского университета. Это современный, хорошо спланированный студенческий городок с большими стоянками для велосипедов: двухколесное средство передвижения сейчас все настойчивее оттесняет автомобили.

На втором этаже учебного корпуса исторического факультета нас встретил профессор Роберт Лоренс. Средних лет, но без седин, с острым живым взглядом, он произвел впечатление не только ученого, но и делового человека, не привыкшего терять время даром.

— Приглашаю на семинар по национальной безопасности, — сказал профессор Лоренс и, проведя нас в аудиторию, усадил за парты на «Камчатке», чтобы можно было лучше наблюдать за ходом обсуждения.

Для начала я осмотрелся. Все вокруг — от лакированной поверхности парт, испещренной какими-то слэнговыми словечками, до ламп дневного освещения — напоминало комнаты здания МГИМО в Николо-Щеповском переулке, что рядом с Москвой-рекой, на Варгунихе. Только вот такого предмета — «национальная безопасность» — у нас не было. А в американских университетах он, оказывается, изучается повсеместно. Смысл введения сей дисциплины сводится к тому, чтобы студент на несколько минут мог представить себя если не президентом страны, то хотя бы членом Совета национальной безопасности, короче говоря, ответственным за защиту государственных интересов от пресловутых «козней Москвы». Устраивая своим подопечным подобные тесты, американские политологи под весьма патриотичным предлогом вырабатывают в будущих чиновниках, журналистах, коммерсантах четкий антикоммунистический рефлекс, агрессивность, увлеченность глобальными авантюрами.

Роберт Лоренс приступил к вводному слову. По-видимому, оно было рассчитано не столько на самих студентов, сколько на нас.

— Итак, — с интригующей интонацией произнес он, — представим себе, что Советский Союз направил острие своей экспансии в район Персидского залива с целью овладеть его нефтяными ресурсами и транспортными коммуникациями. Какие бы меры вы предприняли в этом случае, Джордж?

Веснушчатый парень, на которого пал выбор, робко поднялся и, немного поразмыслив, ответил:

— Я бы сделал самое серьезное предупреждение русским, объявил всеобщую мобилизацию. А еще перебросил бы наш флот из Средиземного моря в Аравийское.

— Хорошо ли ты подумал, Джордж? — спрашивает его профессор.

— Вроде бы да, сэр...

— А если Советы на следующий день нанесут свой удар на Балканском театре, ты направишь корабли обратно через Суэц? Так и будешь гонять эскадры из конца в конец?

— Не знаю, сэр...

Студенты еще поупражнялись некоторое время в глобальной стратегии, а потом Роберт Лоренс подвел итоги дискуссии, опять-таки поясняя ее смысл не столько участникам семинара, сколько гостям из СССР:

— Видите ли, на мой взгляд, самую разумную, больше того, самую гуманную концепцию национальной безопасности предлагает Герман Кан. Во-первых, его доводы реалистичны, ведь он прямо признает, что и впредь в американо-советских отношениях будет сложно избегать конфликтных, даже взрывоопасных ситуаций. Во-вторых, из этого делается вполне логичный вывод: коль скоро соперничество станет периодически накаляться, то уж лучше всякий раз доводить конфронтацию до определенного уровня, но не выше. Конечно, для такого регулирования нужны подлинное искусство дипломатии, отработанный «до микронов» механизм игры на нервах, умение усиливать и, наоборот, ослаблять противостояние.

Нельзя сказать, чтобы мы пришли в восторг от «гуманизма» Германа Кана. Получив ответное слово, один из нас обратился к аудитории:

— Допустим, что в случаях обострения двусторонних отношений конфронтация не будет превышать определенного военного, политического, психологического предела, то есть дело не дойдет до войны. Но ведь один и тот же уровень военных приготовлений завтра обойдется народам дороже, чем сегодня, хотя бы из-за развития техники. То, что сегодня стоит миллионы, завтра может «вытянуть» миллиарды из бюджета обеих стран. Где же логика?

— Простите, но в соперничество без приступов яростной вражды просто невозможно поверить, — резко бросил в ответ Роберт Лоренс. Взглядом он словно искал поддержки у студентов. Судя по бурной реакции, было видно, что многие согласны с ним. Но нашлись и такие, кто не стал тянуть руку и не упрашивал профессора дать возможность контратаковать нас.

Пытаясь доказать, что советские взгляды утопичны, наши оппоненты то и дело указывали на политическую карту мира, висевшую на стене: дескать, сама география, не говоря уже о политике, велит нам враждовать.

Между тем планета, разверстанная на два полушария, была такой прекрасной! Нежная голубизна океанов охватывала сушу, поражавшую богатством своего спектра — от алого до охристого, от изумрудно-зеленого до темно-коричневого. Пересекаясь, экватор и Гринвичский меридиан как бы усиливали впечатление планетарной симметрии. И казалось столь нелепым, что молодые люди, наши сверстники, вглядывались в точку пересечения этих линий, словно в перекрестие прицела.

Вернувшись в мотель, я поднял с подоконника подобранную накануне гильзу. Она показалась мне нестерпимо холодной.

Пляжи калифорнийского городка Ньюпорт-бэй — одного из районов большого Лос-Анджелеса — непохожи на колорадский пейзаж. Сказывается океанский простор, нежное дыхание бриза.

Местный муниципалитет любезно предоставил советским гостям прогулочную яхту. Взобравшись на уставленную шезлонгами крышу каюты, мы любовались панорамой десятков больших и маленьких каналов, сдавленных Широкими дамбами с разноцветными домиками. Все вокруг слилось воедино: клекот чаек, шум прибоя, мерное урчание дизеля. Благолепие прервал шуточный, но не случайный вопрос нашего сопровождающего.

— Эй, Билли! — окликнул он штурвального. — Может, рванем отсюда прямо до Панамского канала?

— А что, запросто. Канал наш, мы еще постоим за него. Много развелось охотников до наших владений, отвадить бы их...

Я невольно представил этого загорелого, просоленного океанскими ветрами парня в форме морского пехотинца, с автоматической винтовкой наперевес. А может быть, к сегодняшнему дню он уже пополнил ряды «джи-ай»(«Джи-ай» — прозвище американских солдат, образованное от слов «гавернментал исью» — «правительственного выпуска») и защищает интересы «западной цивилизации» вдали от родных берегов? Все может быть.

...Эхо воскресной стрельбы в Скалистых горах неожиданно вспомнилось уже перед отъездом из США, в Нью-Йорке, на «проказнице сорок второй» (Сорок вторая улица Нью-Йорка пользуется сомнительной славой скопища злачных мест). Пройдя мимо группки самозваных йогов, завернутых в простыни с плохо замазанными ярлычками «Вулворта» («Вулворт» — общенациональная сеть сравнительно дешевых универмагов, рассчитанных на низкооплачиваемых американцев), мы вдруг оказались перед опущенным бортом грузовика.

В открытом кузове стоял раскладной столик с диапроектором. Рядом висел небольшой экран, на котором мелькали слайды с видами тех уголков земли, где наращивается американское военное присутствие. А рядом с экраном — плакат с аршинными буквами: «Вступайте в вооруженные силы, и вы увидите мир».

Вербовка проходила среди моря беснующихся огней, за клубами искусственного дыма. Он шел изо рта лучезарного блондина, нарисованного на рекламном щите. Что ж, американцы привыкли к рекламной пестроте, она не отвлекает их от дел. Но кое-кто в тот вечер подходил с серьезными расспросами к армейскому грузовику в центре Манхэттена.

Я собирал чемодан, готовясь ехать в аэропорт «Дж. Ф. Кеннеди», когда с экрана гостиничного телевизора донеслась пальба. Стрелял нарисованный мультипликатором волк... в краснозвездной фуражке. Еще один отголосок той Америки, которая не расстается с кольтом ни в обычном, бытовом, ни в глубинном, политическом смысле этих слов. Той Америки, которая хронически больна антисоветизмом.

Разумеется, есть и другая Америка, чему жизнь дает немало веских подтверждений. Будущее за ней, а не за маньяками, пытающимися вести молодежь от безобидной, казалось бы, стрельбы на лужайке к международным авантюрам. Но пока сила и власть в их руках, гильза из Скалистых гор выглядит как суровое напоминание.

П. Богомолов

Нимал — коричный мастер

За Цейлоном издавна утвердилась слава «чайного острова» благодаря отменным вкусовым качествам тамошнего чая. Однако с не меньшим основанием Шри Ланку можно назвать и «коричным островом». Ведь именно там разводят Cinammum zeylanicum, одну из двух разновидностей тропического дерева из семейства лавровых, дающую самую ценную «цейлонскую корицу». Впрочем, и на самом Цейлоне это привередливое дерево признает лишь влажную прибрежную равнину в Южной провинции. В отличие от кокосовой пальмы и гевеи выращивают его не на плантациях, а на небольших крестьянских наделах. Дело в том, что, хотя коричное дерево не требует особого ухода, процесс получения пряности довольно сложен, и при крупном плантационном хозяйстве понадобилось бы слишком много рабочих рук, так как механизировать его, увы, невозможно.

...Нималу Амарасингаму пошел только десятый год, но в деревне Кантапура его и сверстников уважительно называют «коричными мастерами». И не зря, ибо самую ответственную операцию на домашних «фабриках пряностей» выполняют именно они. Коричное дерево растет быстро. Посадишь черенок, через два года уже пора срезать верхушку, чтобы деревцо не тянулось вверх, а обильно кустилось. «Урожай» долго ждать себя не заставляет. Не успеешь оглянуться, как ствол скрылся в пышной шапке молодых побегов. Если их вовремя не срезать, кора огрубеет и станет непригодной для переработки. Поэтому Амарасингам-старший сам каждый день обходит участок, присматривая подходящие ветви.

Накануне обрезки он обильно поливает выбранные деревца. А рано утром, пока еще не наступила жара и корни гонят к листьям сок, отец срезает большую охапку метровых ветвей и аккуратно, чтобы не повредить кору, складывает в тени под навесом. Теперь все зависит от Нимала: за день он должен успеть изготовить из этого сырья полноценные «полуфабрикаты», иначе ветви пересохнут и превратятся в обычный хворост.

Орудия производства у «коричного мастера» самые простые — маленький металлический прут, острый нож да собственные проворные руки. Причем и прут и нож обязательно должны быть медные: кора коричных деревьев содержит много дубильных веществ, и от соприкосновения со сталью или железом она моментально чернеет. В старину, правда, пользовались еще и костяными ножами, но сейчас их можно найти разве что в лавках антикваров, да и то за большие деньги.

Начинает Нимал с того, что осторожно обдирает с ветки плотный верхний слой коры. Когда под ним обнажится зеленый слой луба, маленький мастер приступает к «холодной прокатке»: одной рукой быстро вращает ветку, другой плавно, словно смычком, водит медным прутом по лубу, чтобы тот отстал от древесных волокон. «Горячий» способ — прогреть ветку над чаном с кипящей водой — конечно, проще, но Нимал не пользуется им. С паром из верхнего, зеленого, слоя улетучивается часть ароматических веществ, сохнет он потом хуже, да и времени при этом уходит больше, а у «коричного мастера» и без того каждая минута на счету.

Затем наступает самый ответственный момент, где требуется, пожалуй, не меньшая виртуозность, чем при хирургической операции. Ведь толщина луба всего полмиллиметра, а снять его нужно так, чтобы он нигде не разорвался.

Крепко сжав конец ветки, Нимал точным, быстрым движением разрезает луб по всей длине, а потом кончиком ножа миллиметр за миллиметром отделяет его от древесины. И вот уже в руках у него почти прозрачная зеленая трубочка. К концу рабочего дня, когда полуфабрикатов набирается целая связка, отец относит их в сушильню, где они пройдут «термическую обработку» на медленном огне. Оттуда аккуратные связки цейлонской корицы начнут свое путешествие по всему миру.

Когда-то, задолго до того, как были выяснены все полезные свойства корицы, она высоко ценилась в качестве растительного консерванта, предохраняющего продукты от порчи. В наши дни гораздо дешевле хранить их в холодильниках, чем расходовать на это ароматическую кору Cinammum zeylanicum. Тем более что корица нужна не только кулинарам и кондитерам, но и в парфюмерной промышленности, и в медицине.

Кстати, на деревенских «фабриках пряностей» отходов не бывает. Верхний, грубый слой коры используется как удобрение. Кожистые листья варятся в закрытых котлах, чтобы путем дистилляции извлечь из них коричное масло. Ну а ветви идут на топку печей. Но все это происходит после того, как выполнит главную работу «коричный мастер» Нимал.

С. Барсов

К неведомым берегам. Глеб Голубев

2. Чаемая земля

Утро, как по молитвам, выдалось чудесное. Солнце поднималось все выше, в его лучах растаяли последние облачка. «Сияние солнца» отметили даже в вахтенном журнале.

И все, столпившись у борта, смотрели на чаемую Землю Американскую. Высокие горы, скалистые обрывистые берега. Де высадишься, даже близко не подойдешь — повсюду торчат из воды отдельные скалы-отпрядыши, пенистые буруны выдают, что и под водой прячутся камни.

Скалы сплошь покрыты темным хвойным лесом. И нигде ни дымка, никаких признаков жилья. В самом деле заветная, вольная, райская страна!

— Как вы полагаете, господин профессор, — спросил капитан Делиля, — похожи эти места на те, что вы в бытность свою в Канаде видали?

Француз воздел руки и восторженно замычал, но сказать ничего не успел.

— Такие виды у нас и на Балтике есть, — насмешливо вставил Плаутин.

— Ну не скажи, Михаил Гаврилович, — вступился Дементьев. — Ах, красота какая! Надо бы окрестить этот берег, дать ему прозвание, Алексей Ильич.

— Успеется, — ответил капитан. — Надо сначала проведать как следует, материк это или остров какой большой.

— Пошлем бот? — спросил Чихачев. — Вроде вон залива подходящая. Пусть промерят, можно ли туда зайти, встать на якорь.

— Пожалуй, — кивнул Чириков и задумался: кого послать обследовать берег? Одного из молодых, — Дементьева или Елагина?

Нет, можно офицеров не посылать. Ведь высаживаться на берег не будут.

— Пошлем Трубицына, — сказал Чириков. — Пусть готовит бот. А матросов с ним человек семь-восемь, не боле. Кто пожелает.

Чириков строго-настрого приказал к берегу не приставать. Только осмотреть вход в залив, смерить глубину, какое дно, по возможности выяснить, сможет ли корабль зайти в бухту и стать там на якорь, укрывшись от ветров.

— Следи за сигналами, какие флагом подавать станем, — наказывал Трубицыну Чириков, свесившись через борт. — А ежели из пушки стрельнем, немедля возвращаться! Понял? И к берегу даже близко не подходить!

Гребцы дружно взмахнули веслами. Бот стал быстро удаляться.

Видели, как входил он в бухточку. Потом скрылся из глаз. Все, притихнув, ждали.

Прошел час, другой, третий.

Погода была все такой же солнечной, приветливой, тихой.

Чириков, ссутулясь, заложив за спину руки с подзорной трубой, ходил взад-вперед по палубе. Часто останавливался, смотрел в трубу на берег. Нахмурившись, начинал ходить снова.

В шесть часов он приказал поднять на мачте сигнал о возвращении и пилить из пушек. Эхо от скалистых берегов ответило целой канонадой.

Теперь минуты казались еще длиннее. Время словно остановилось.

И все обрадовались, оживились, облегченно зашумели, когда с фор-марса вахтенный крикнул:

— Идут! Ворочаются!

Шлюпка подошла к борту, когда солнце уже спустилось к самой воде. Трубицын торопливо поднялся по штормтрапу, доложил;

— Залива открытая, ваше высокоблагородие, защиты в ней от вестовых и зюйдовых ветров нет. Только с осту скалы прикрывают.

— А глубина?

— Мерили при входе в заливу, глубина живет подходящая — сорок сажен.

— На берегу что видели?

— На берегу лес растет большой — еловый, сосновый, вроде пихтовый.

— А людей не видели?

— Нет, пусто все. Ни людей, ни жилья неприметно.

Тут не выдержал и, нарушая субординацию, восторженно подал голос из шлюпки Иван Панов:

— Морских зверей много видели, господин капитан! Морских котов, бобров, сивучей. Лежат на камнях, греются. Не пуганные никем, как в раю, ваше высокоблагородие. Смотреть — душа радуется!

Все заулыбались. Если звери непуганые, значит, им тут привольно. Хорошая, видать, землица. И людей опасных поблизости, похоже, нету.

Все ждали, что скажет капитан. А он задумчиво смотрел на берег, уже начавший скрываться в вечерней дымке.

Ночь наступает. Бухта защиты от ветров не имеет. Решил Чириков не рисковать:

— Шлюпку на борт, крепить по-походному.

Подняли паруса и отошли на ночь подальше от берега.

И скоро все убедились, что опыт и предчувствие снова не подвели командира. К часу ночи ветер засвежел, а к утру уже разыгрался настоящий шторм. Хорошо, застал не у берега! Легли курсом на север и пошли на всех парусах...

Утром, как посветлело, подошли опять к берегу поближе. Но его скрывал поднявшийся туман. Заметили только три небольших островка. На них гнездились во множестве птицы, вроде юрики и ару, какие живут и на Камчатке (Ару — кайры. Юрики — один из видов северных гагарок).

Определяясь, заметили, что еще подгоняет на север сильное течение. Стали делать на него поправку. И все время мешали ветер и туман, не попадалось удобной бухты, чтоб встать на якорь. Берега были все такие же высокие, крутые, щетинились хвойным лесом. Отдельные горные пики вздымались под облака.

И нигде ни дымка, ни лодок не заметно, никаких признаков жилья. А зверья всякого много. Даже не в зрительную трубу, простым глазом можно рассмотреть на камнях сивучей, моржей. Киты плавают, выбрасывают, словно приветствуя корабль, сверкающие на солнце водяные фонтаны.

Спокойны звери, непуганы. И чайки тучами кружат над скалами, окликают гостей скрипучими голосами.

— Когда же пристанем?!

Многие начали украдкой ворчать, сердито поглядывать на капитана. Сколько же можно плыть мимо такой благодати? Надо же наконец ступить ногой на землю. Все соскучились по суше, по шелесту листвы, запаху трав.

А погода портится. То туман плотно закроет берег, то дождь зарядит — мелкий, надоедный.

Чириков долго рассматривает скалы в подзорную трубу. Вот это явно вулкан, как на Камчатке. Такой же красноватый, словно обожженный, конус. Ни одного деревца на вершине.

Июль, а на горах снег лежит, не тает. Вроде его даже больше становится. И не диво: нынче, семнадцатого, зашли уже севернее пятьдесят восьмой параллели. Так, гляди, все хорошие места пройдем, окажемся в краях слишком холодных. Надо все же где-то встать на якорь, разведать Землю Американскую, хоть она и крутоберега.

И вода питьевая нехороша стала, да и мало ее, может не хватить на обратный путь. Придется послать шлюпку на берег, обновить, пополнить запасы воды.

Это довод решающий. И в час дня семнадцатого июля 1741 года, хотя погода скверная — облачна, и туман, и дождь, и ветер налетел марселевой со шквалами, — Чириков, посоветовавшись с офицерами, приказывает поворот оверштаг, чтобы подойти, сколь можно, поближе к берегу.

Матросы кидаются готовить к спуску лонг-бот, а капитан опять решает нелегкую задачу: кого послать? Смотрит на Плаутина, на Аврама Дементьева. Так и рвется молодой штурман вперед. Все же он поопытней Елагина.

— Вы пойдете, Аврам Михайлович, — хмуро говорит ему Чириков.

— Слушаюсь, господин капитан! — И, не удержавшись, Дементьев горячо добавляет: — Спасибо, Алексей Ильич! Приложу все тщание, не сомневайтесь,

— Готовьте людей, отберите, кто поопытней, — кивает Чириков.

Прислушиваясь к суете сборов на палубе, он сидит у себя в каюте, сочиняет, как того требует Морской Устав, подробнейшую инструкцию для Дементьева — письменный «ордер» из одиннадцати параграфов:

«Ежели жителей увидите, то являть к ним приятность и дарить подарками неболшими, — торопливо пишет Чириков, упорно игнорируя мягкий знак в середине слов, — чего ради изволите принять от прапорщика Чоглокова один котел медной, один котел железной, двести королков, три бакчи шару, один тюнь китайки, одну пятиланную камку, пять гомз (Корольки — бусы; шар — кирпичный чай (имеются в виду три пачки); китайка и камка — бумажная и шелковая ткань; гомза (правильное — гамза) — якутская курительная трубка с длинным чубуком.) и бумашку игол...»

Подумав, капитан приписал:

«Да от меня поручается вам десять рублевиков, которые, лаская здешним народом, по рассуждению вашему, давать и между тем у них спрашивать, — ежели, паче чаяния, посылающейся с вами коряцкого языка толмачь может с ними говорить, то через него, а ежель языка никто не будет знать, то хотя признаками, — какая это земля и люди под чьею властью и звать их несколко человек, чтоб побывали у нас на судне...»

Слышно, как весело, радостно командует на палубе Дементьев, кого-то распекает Плаутин. Чириков, поразмыслив, продолжает писать:

«7) ежели жители будут обращатся неприятелски, то от них оборонятся и, как возможно скоряе, на судно возвращатся, а самому никакого озлобления им не делать и служителей до того не допускать; 8) всеми силами старатся, чтоб, осмотря вышеписанное, ничего не мешкав, возвратится к судну тогож дня, а по крайней мере, — на другой день; ежели ж, от чего сохрани боже, будут великие туманы, что судно не видеть будет, то в такое время не выходить, или жестокая погода, то и такую погоду промешкать, чего ради взять вам со служителями на неделю провианта».

Чириков продумал и систему сигналов, какие должен подавать Дементьев: «Как бог принесет на берег, то для ведома нам пустить ракету, также, как же берегу выдете на море, то пустить же ракету; и на берегу будучи, роскласть болшей огонь, ежели увидите, что нам оной можно видеть будет, а особливо ночью, а в день хотя дым можем увидеть».

Кроме двух сигнальных ракет, капитан решил дать Дементьеву медную пушчонку. Из нее следовало выпалить, ежели бот почему-либо пристать к берегу не сможет, будет вынужден возвратиться ни с чем. По этому сигналу корабль поспешит навстречу.

Ну вот, кажется, предусмотрено все. Чириков, шевеля губами, внимательно перечитал ордер и, помедлив, приписал внизу: «Во всем поступать как верному и доброму слуге Ея императорского величества», — и подписался.

Заскрипели тали. Легкая волна подхватила спущенный бот и качнула, стукнув о борт корабля.

Дементьев выстроил свою команду. Чириков прошел вдоль строя, посмотрел на Дементьева. Молодец, как на парад собрался: выбрит, парик напудрен, ботфорты начищены, пуговицы на шинели так и сверкают. И все матросы в порядке.

— Ну с богом, — сказал капитан.

Матросы, притихшие, строгие, не отвечая на шуточки товарищей, один за другим начали спускаться по Штормтрапу. На носу бота уже устроился везде поспевающий Михайло Меньшой. На весла сели Григорий Зубов, Иван Ошмарин и Яков Асамалов. Квартирмейстер Петр Татилов поаккуратнее устраивал кладь.

Солдаты сидели серьезные, деловые, держа наготове мушкеты и ружья с примкнутыми багинетами. Решили взять обоих толмачей — и Панова и Шарахова, чтобы уж наверняка объясниться с местными жителями, ежели встретятся.

На руль сел сам Дементьев.

— Иван, парочку русалок привези, а то зазябли! — крикнул Панову кто-то, и все облегченно загоготали.

Панов из шлюпки что-то весело ответил, не расслышали.

Когда бот уже отвалил, Чириков крикнул вдогонку:

— Смотрите у меня: никакого озлобления жителям не чинить! Взыщу строго. Плохую погоду перемешкать на берегу, в тумане и возвращаться!

То взлетая на гребни волн, то исчезая из глаз, лонг-бот направился к незнакомому берегу. Последним шлюпку видел в подзорную трубу капитан — как обогнула она скалистый мыс и скрылась за ним, вошла в залив.

Стали томиться, ждать.

Прошел час — ракеты нет. Два часа минуло — нет ракеты, сколько ни всматривались до рези в глазах. Не смогли высадиться, возвращаются? Почему? Но и условленного на сей случай пушечного выстрела нет. Уж его бы непременно услышали. Все на корабле притаили дыхание, слушают.

Только скрипят тали, и плещет волна в борт. Чайка закричит, все вздрагивают, машут шапками, отпугивают ее, чтобы не мешала слушать.

Но больше ни звука — ни пушечного, ни ружейных выстрелов. Мертвая тишина.

Прошло три часа, четыре.

Устали прислушиваться. Начали высматривать костер на скалах. Должны его непременно запалить, если хоть кто-то добрался до берега.

Нет костра. А уж начало смеркаться, непременно увидели бы огонь! Но молчат матросы, гроздьями повиснув на вантах, чтобы получше сверху видеть берег.

Берег все так же пустынен, тих, приветлив, загадочен. Ни огонька, ни дыма, ни крика, ни выстрела.

Пьяный Делиль что-то бормочет о коварстве и кровожадности дикарей, делая выпады воображаемой шпагой:

— Канальи! En garde! (Фехтовальный термин: «Защищайтесь!» (франц.) ) О канальи...

— Предупреждал я... — желчно бурчит Плаутин. — Не верь, говорят, речи людской да тишине морской.

— Берег сомнительный, — качает головой и задумчиво посапывает погасшей трубкой Чихачев. — Может, в сулой попали? Вон как нас течение водит.

Еще больше сутулясь, Чириков ходит по шканцам. Остановится, пристально рассматривает прячущийся в наползающей темноте берег, опустит зрительную трубу, долго стоит задумавшись. Что могло с ними случиться? Напали местные при высадке? Но ведь все одиннадцать хорошо вооружены. Даже пушка есть. Отстрелялись бы, ушли, вернулись. И выстрелы бы наверняка услышали на корабле.

Может, это не залив, а пролив? Может, в самом деле тут возникают сулои — опасные водовороты от столкновения встречных течений в узких проливах? Вероятная вещь, берег весьма на сей счет подозрителен, Чихачев прав. Надо было его послать или Плаутина. Но ведь и Дементьев моряк опытный, хоть и молод. Не полезет в сулой. Да и шлюпка у них крепкая. А ежели, не дай бог, разбилась, затонула, хоть кто-нибудь должен спастись и подать сигнал!

Подобные мысли наверняка одолевают многих. Но никто не решается нарушить тишину, заговорить с командиром.

На океан спускается ночь, затягивает сумраком по-прежнему пустынный берег.

— Надо отходить, Алексей Ильич, — говорит Чихачев. — Опасное место. Вон как нас таскает.

Чириков приказывает ставить паруса.

Всю ночь крейсируют вдоль берега. Всю ночь не спит Чириков, стоит возле рулевого, сам командует, как менять курс, чтобы не уйти слишком далеко. Рядом стоят его офицеры.

А ветер крепчает, то и дело меняется — то марселевой, то брам-селевой. Все время приходится менять паруса.

Мало кто спит в эту ночь. Вылезают на палубу, всматриваются в темноту. А темнота не уходит.

Чириков идет в каюту Кройера. Астроном густо храпит, уткнувшись, одетый, носом в подушку. Но часы завести не забыл. Они громко тикают вразнобой. И все показывают разное время. На одних три часа, на других без. двадцати четыре, на третьих уже пятый час.

Почему не светает? Когда же кончится эта проклятая ночь? Чириков поднимается на палубу и наконец понимает, почему так темно.

Солнце, конечно, давно взошло. Только его не видно. Плотной серой стеной окружил корабль туман. Густой, непроглядный. Даже не угадаешь, в какой стороне солнце, где уж там увидеть берег.

— Как накликал, как накликал, — качая головой, сокрушенно бормочет Чириков, вспоминая, что специально указал в ордере: «Ежели ж, от чего сохрани боже, будут великие туманы...»

Разрывая, рассекая бушпритом, волоча за собой проклятый туман» все же пытаются подойти, как возможно, к берегу, рискуя каждую минуту напороться на подводные камни.

Всматриваются, вслушиваются, но все закрывает серая пелена. Ничего сквозь нее не видно и не слышно. Даже плеск волны в борта глохнет, как в вате. И чайки перестали кричать, исчезли.

Бросили лот — дна не достали. На якорь не встанешь. Хорошо хоть ветер убился, совсем стих. Можно лечь в дрейф и ждать. Ждать. Ждать. Ждать.

Стиснуть зубы и ждать. Уповать на бога всемогущего.

«В исходе часа поворотили оверштаг на правый галс и взяли у марселей по 2 рифа, понеже пришел шквал с дождем... Все приметные места и пеленги закрыты туманом великим».

А потом начался дождь и лил не переставая четыре дня и четыре ночи.

На ночь отойдут подальше от невидимого берега — утром ощупью, как слепые, упрямо возвращаются, вслушиваются, всматриваются.

Ничего не видно. И тем тревожнее кажется каждый слабый звук, порой глухо доносящийся из серой мглы. Тревожнее и непонятней. Некоторым уже начинает чудиться — то глас чей-то услышат, будто зовут, кричат, то выстрелы, то огонь пылает. Хотя какой огонь можно углядеть при таком дожде и тумане?

Чириков ни днем ни ночью не уходит с палубы. Вынесли ему скамеечку, сидит возле рулевого в насквозь промокшем плаще с поднятым капюшоном. Сюда, на палубу, ему и пищу горячую приносят, черный крепчайший чай в оловянной кружке.

Командир машинально пьет, ест и вдруг замрет с поднятой ко рту ложкой, начинает прислушиваться, откинув поскорей капюшон.

Нет, померещилось.

Иногда он ненадолго засыпает сидя. Рулевой тогда старается не глядеть на его исхудавшее, бледное лицо. Страшно смотреть: сечет это запрокинутое к небу лицо холодный дождь, а командир ничего не чувствует, не шелохнется, не открывает глаз. Может, умер?!

И когда он во сне застонет, рулевой радуется: слава богу! Значит, не умер капитан, жив.

Двадцать первого вскоре после полудня погода подразнила. Туман вдруг начал расходиться, засияло солнце! Увидели вдали берег, совсем незнакомый.

Чириков сам быстро взял высоту солнца, прикинул: отошли они в тумане от того места, где Дементьева с товарищами высаживали, миль на тридцать. Приказал быстро изменить курс.

К вечеру снова начался дождь и поднялся туман густой. Стали почаще менять галсы, чтобы опять в сторону не уйти.

В час дня двадцать второго записали в журнале: «Ветер малой, туман великой с мокротою; шли в причале у берега, и по чаянию можно быть близь того места, куды послан бот на берег, но токмо за великим туманом обстоятельно берега и признатных мест не видать».

Все же Чириков решил подать сигнал, приказал выпалить из двух пушек, чтобы знали, если живы: не ушли, не покинули их на чужом берегу.

И пушечные выстрелы словно прорвали пелену тумана! К четырем часам ветер стих, дождь перестал, и начал сквозь тающий туман постепенно проступать берег. Высыхающие паруса совсем по-домашнему приятно пахли чистым, только что постиранным бельем.

— Точно вышли, Алексей Ильич» — обрадовался Елагин. — Вон те пеленги, что брали, сопка круглая лесная и под нею густой лес на белом яру черно-зеленый, а левее сопка поменьше. Место приметное. Признаете?

— Похоже, оно, — согласился Чириков. — Но проверить нелишне

И тут марсовый заорал во все горло сверху.

— Дым на берегу! Вижу дым!

Чириков приник к зрительной трубе:

— Запиши, — начал он диктовать Елагину: — «Увидели в берегу дым от нас на ост-норд-четверть-ост, расстоянием...» — капитан на миг замолчал, прикидывая, — «расстоянием пять минут». Проставь время.

— Наши, Алексей Ильич? — спросил сияющий Елагин. — Ведь наши?

— Думаю, наши, — кивнул Чириков. — Кому тут кроме быть?

Это был первый живой огонь, что увидели они после выхода из Петропавловска.

«...И по чаянию, тот огонь держат служители, посланные от нас на бот, понеже только мы подле земли не шли, нигде жилых мест не видали и ни огня на берегу, ни судов плавающих».

«23 июля 1741 года, с полудни

7 часов (Числа в документах и письмах иногда расходятся с выписками из шканечного журнала. Это потому, что при заполнении журналов моряки в те времена еще пользовались астрономическим счислением: новые сутки начинались не с полуночи, а с 12 часов предыдущего дня обычного гражданского календаря. В данном случае фактически это было вечером 22 июля.). Ветр самой малой, и воздух от тумана прочистился, и приметные места берега низменного и гор, куды послан бот, очень открылись, а огонь горел у самой той губы, куды послан от нас бот, и мы чая, что всеконечно оной содержат служители, посланные от нас, для позыву им палили из пушек чрез несколько время 7 раз, только бот не вышел, а погода к гребу очень была способна, токмо как выпалят от нас из пушки, они тотчас огня прибавят...»

Офицеры собрались на шканцах вокруг капитана, смотрят на берег.

— Чего же они не плывут? — нетерпеливо спрашивает Елагин. — Ведь видят нас, слышат, как палим, раз огонь то убавят, то прибавят. Сигналят! А почему не плывут?

— Может, их дикие съели, а теперь нас заманивают, — мрачно басит Плаутин.

Чириков болезненно морщится.

— Вечно у тебя, Михаил, какие-то кляузы на уме, — сердито говорит он. — Раз сигналят, как было условлено, значит, наши. Значит, целы, живы.

— Конечно, — радостно подхватывает Елагин. — Откуда бы диким про условленный сигнал узнать?

Плаутин что-то глухо ворчит, но возразить ему явно нечего. Делиль вдруг сразу на двух языках вперемежку начинает восхвалять рыцарские обычаи индейцев, — тех самых, которых клял за коварство.

— Значит, с ботом что-то приключилось, — озабоченно прерывает его Чихачев. — Не могут вернуться. Надо на выручку вторую шлюпку посылать.

— Она у нас последняя, — говорит Плаутин.

Все выжидательно смотрят на капитана. Чириков молчит, думает. Решать ему одному.

Ночью никуда уходить не стали. Крутились у берега. На кормовом флагштоке подняли кованый фонарь поярче, чтобы на берегу видели и знали: их сигнал заметили, не покидают товарищей. И чтоб могли найти корабль в темноте, подойти к нему, если все же сумеют починить бот и выйдут в море.

Но, как ни прислушивались, ни вглядывались в темноту, никто не приплыл. Однако костер горел на берегу всю ночь, только к утру угас.

Что там случилось?!

Все облегченно вздохнули, когда в половине девятого утра снова увидели дымок, лениво поднимающийся над вершинами сосен и елей. Живы, целы! Надо выручать.

В половине первого капитан приказал спустить на воду малую шлюпку. Значит, решился.

Но все равно, как требовал Морской Устав, Чириков созвал к себе в каюту на консилиум всех обер- и унтер-офицеров, чтобы решить, как быть, что делать. Каюта маленькая, тесно — все стояли. Начал капитан опрашивать, как положено, с младших по чину и возрасту.

Все объявили единодушно:

— Лодку послать, товарищей выручить!

— Кто пойдет? — выстроив на палубе матросов, спросил капитан.

— Я!

— Я!

— Дозвольте мне, ваше высокоблагородие!

Чириков отобрал четверых. Старшим назначил боцмана Савельева — мужик опытный, пожилой, осмотрительный. С ним решил послать плотника Полковникова и конопатчика Елистрата Горяна, чтобы помогли побыстрее лонг-бот починить. Да еще матроса второй статьи Фадеева выбрал: сильный, ловкий, сноровистый.

Собирались в путь весело, радостно. Погрузили в лодку солидный запас провианту:

— Чай, заголодались там ребята.

— Ха-ха! Особенно Мишка Меньшой. Ох и здоров жрать!

— Голод не тетка, пусть поправляются.

Тем временем Чириков у себя в каюте снова сочинял ордер — подробную инструкцию боцману Савельеву: «...когда прибудешь ты близ берега, то, не приставая к оному, осмотреть, не имеетца ль неприятелских людей, и если увидишь, что опасности никакой нет, к тому ж и оного Дементьева и служителей кого увидишь, то пристать тебе к берегу. И если тот бот повредило, а оной можно починить, то его велеть починивать посланному с тобою плотнику Полковникову и посланным с ним Дементьевым служителям, а самому тебе ехать на судно и взять с собою за флоцкого мастера Дементьева и служителей сколко будет можно, только оставить людей там у боту, сколко надлежит для починки того бота, если оной в состоянии будет починять. И если починять невозможно, то взять людей столко, что б неугрузить ялбота; а по других послано будет и в другой раз. И по прибытии твоем на берег, если как люди, так и бот, в добром здоровье, то велеть для известия нам раскласть два огня, чтоб в день было видно дым, а ночью огонь. Если поврежден бот и можно починить, то раскласть три огня, а если так бот поврежден, что его и починить невозможно, то раскладывать четыре огня. И что б те огни были в росстоянии один от другого не в близости, а самому тебе ехать к пакетботу и его Дементьева привесть с собою и служителей столько, что б ялбот неугрузить. А если ты от берега поедешь с вечеру или ночью, раскласть тебе огней больше как возможно».

Алексей Ильич внимательно все перечитал, прибавил внизу: «Подлинной ордер за рукою капитана Чирикова июля 23 дня, 1741 году», — и твердо, решительно подписался.

— Ну с богом, — сказал он, вставая и подавая ордер Савельеву.

Поднялись на палубу. Боцман спустился в шлюпку, и она отчалила.

Все молча смотрели, как маленький ялбот, ныряя в волнах, быстро плывет к берегу.

А берег был все так же пустынен и тих. Ярко сияли солнце.

И все повторилось, как в ночном кошмаре, в дурном сне.

Ялбот подплыл к берегу, скрылся за мысом и пропал без следа.

Ждали, ждали — нет, ни одной лодки не видно. Не возвращаются ни первая, ни вторая. И никаких сигналов не подают, хоть все глаза прогляди. Ни одного костра на берегу, ни дымка над лесом. Пусто.

Уже начинало смеркаться. Подошли к самому берегу. Совсем рядом торчали из воды оскаленными клыками губительные каменья, и зловеще играл на них бурун.

Нет, никаких огней не видно.

Приказал Чириков отойти от берега, но недалеко.

«Место, в которое послан наш бот и лодка, на NO 3/4 O, расстоянием 3 минуты, и выпалили призывания их из одной пушки, понеже ветр самой малой и ходу судна почти ничего нет и по такой тихой погоде можно им к нам с берегу ехать, и как выпалили из пушки, то видно было в то время на берегу якобы выпалено из ружья, токмо звуку никакого было не слышно, а в ответ показавшегося на берегу огня выпалили от нас из другой пушки в 9 часов, показался на берегу огонь».

Повесили на мачтах два фонаря — один с флагштока, другой с гафеля. С берега их явно заметили, тоже стали сигналить — то явится огонь, то исчезнет, словно прикроют его. И снова вспыхнет вроде уже на новом месте. Но что мог означать этот сигнал, непонятно. Не договаривались о таком.

И тут Чириков с горечью подумал, что, пожалуй, дали они промашку, не все, кажется, предусмотрели. И когда первую шлюпку посылал и вторую, не договорились они ни о каком сигнале на случай опасности. Только насчет того, удалось пристать или нет. А если напали на них? Или как сообщить, что со шлюпкой случилось? Не предусмотрели таких сигналов.

Вот сигналят кострами с берега — значит, пристали, высадились, живы. А почему назад не плывут? Первая шлюпка повреждена? Но куда вторая подевалась? И что означали выстрелы из ружья? А этот огонь, который то явится, то исчезнет? Вроде он вспыхивает в разных местах. Почему? Если обе лодки так повреждены, что назад вернуться не могут, почему не запалят четыре костра, как приказано боцману Савельеву?

Хотя чем они им тогда помочь могут? Ведь ни одной шлюпки на корабле не осталось. Раскачиваются, жалобно скрипят на ветру пустые тали...

Около часу ночи огонь на берегу вдруг снова ярко вспыхнул и погас.

Ночь выдалась ясная, с блистанием звезд. Через все небо протянулась сияющая Молочная дорога.

В три часа приказал Чириков стрелять из пушки. И в четыре, как светать стало, снова палили.

Рассвет пришел тихий, нежный, безоблачный. Солнце поднялось над берегом и засверкало в зеркале еще дремлющего океана.

Пуст берег, и никто не подает никаких сигналов.

— Съели их твои рыцари, господин Делиль, — мрачно говорит французу Плаутин. Помолчав, многозначительно добавляет: — Я же предупреждал.

Стоящий рядом Елагин косится на него, потом тревожно смотрит на Чирикова. Не ровен час, на капитана донос напишет, от этого изветчика можно ждать всего. Недаром любит с усмешечкой говорить Плаутин, будто в море глубины, а в людях правды не изведаешь...

Но Чириков словно и не слышит Плаутина, смотрит на берег. Да и, наверное, вправду ничего не слышит, не замечает вокруг, думает только о пропавших так загадочно матросах. Как им помочь?

— О канальи! — рычит, размахивая руками, Делиль. — Атаковать этих мерзавцев! Уничтожить! — И делает выпад: — En garde! Послать солдат! Я сам их поведу.

— Правда, Алексей Ильич, пропадут товарищи, — не выдерживает Елагин. — Надо им сикурс оказать!

— Солдат-то у нас хватает, — обрывает его Плаутин. — Да на чем их на берег-то переправить?

— Чего больше ждать, Алексей Ильич, — негромко говорит капитану Чихачев. — Уж давно бы вернулись или сигнал подали. Надо уходить. Ветер поднимается, а мы у самого берега.

Чириков молчит. Потом коротко отвечает:

— Подождем еще.

В полдень раздали винную порцию, пообедали.

И вдруг всех поднял на ноги, бросил к бортам неистовый радостный крик марсового:

— Идут! Наши идут! Обе лодки назад выгребают!

Чириков поспешил на шканцы, на ходу приказывая выбирать фалы, чтобы хоть слабенький ветерок поймать и пойти поскорее своим навстречу.

Поднялся на шканцы, приник к зрительной трубе, так и впился...

И вдруг потемнел лицом:

— Не наши. Две лодки, точно, одна большая, другая поменьше, но не наши. И корпусом больно остры, и гребля не распашная. Весла вроде гребков.

Ликующие голоса смолкли. Теперь уже и простым глазом видно всем: чужие лодки. Людей в них рассмотреть нельзя. Но вроде какие-то перья на шапках. Один, что в передней лодке сидит на корме, похоже, в красном платье. Скорей бы подплывали, чего-то скажут...

Но обе лодки вдруг остановились, в передней трое вскочили па ноги и, приложив ладони ко рту, дважды громко прокричали:

— Агай! Агай! — и махали руками завлекающе: дескать, идите сюда.

И тотчас поворотили — обе лодки помчались к берегу.

— Вот черт, ведь не понимают, что нам ветер нужен! — вскрикнул Чириков и, схватив переговорную трубу, громко приказал: — Ребята, махайте платками, у кого есть! И руками машите, кланяйтесь приветливо, улыбайтесь, чтобы не боялись, подплыли к нам.

Но лодки не вернулись, уже скрылись за мысом, ушли в залив, где так непонятно пропали обе шлюпки.

«Тогда мы утвердились, что посланные от нас служители все — конечно в нещастии, понеже флоцкому мастеру как объявлен уже настали осьмые сутки и было довольно времени способного к возврату и мы к тому месту ходили в самой близости, токмо он не возвратился, а по отправлении бопмана мы от сего места не отлучались, и погода была все тихая, и ежели б нещастие какого им не случилось, то б по настоящее время уже к нам возвратились, и можно чаять? потому что американцы к нашему пакетботу не смели подъехать, что с посланными от нас людьми от них на берегу поступлено по неприятельски, или их побили или задержали, однако ж мы еще до вечера близ того места ходили, поджидая своих судов, токмо ночью для опасения от берегу поудалились...»

А с полуночи поднялся сильный ветер марселевой, и началось великое волнение. Все двадцать семь барометров, развешанных по стенкам каютки Делиля, дружно грозили штормом.

Всю ночь лавировали, меняли галсы, швыряло корабль как щепку на бушующих волнах.

Как рассвело, все-таки подошли снова к берегу. Но уже ничего не увидели — ни огня, ни дыма, никаких признаков живой души. Пуст был берег и дик, неприветлив.

Тихим, бесконечно усталым голосом велел Чириков штурману Елагину взять еще раз пеленг на вход в проклятый залив и начать от него прерванное счисление заново.

Капитан приказал пересчитать, сколько бочек с пресной водой еще осталось в трюме, а сам сел в каюте составлять скорбный список:

«Реэстр

Служителем пакетбота Святого Павла, кто имяны остались с оного на американском берегу в неизвестном несчастье «1741» году в июля месяце...»

Ниже он лист бумаги аккуратно разделил на три графы. Две узеньких, в них проставил месяц — июль и числа: 17 и 23. А в третьей, широкой графе стал выписывать ранги и имена пропавших:

«За флотского мастера Штюрман Аврам Дементьев

Из матроз «1» статьи За квартирмейстера Петр Татилов

Кананер «1» статьи Григорий Зубов».

Перечислил всех, подвел черту и написал внизу:

«Итого по сему регистру «15» человек».

И долго сидел молча, закрыв глаза.

«Подняв парусы марсель и фок, пошли курсом норд-вест-вест вдоль берега со скоростью в два с половиной узла...» А берег был сказочно красив: горы со снежными вершинами одна выше другой, с них белыми, сверкающими на солнце лентами ползут ледники. У подножия гор темная зелень хвойных лесов, не теряющих красоты ни зимой, ни летом. И, наверно, текут там в лесах ручьи с холодной, чистой водой, бьют кристальные родники.

А высадиться на берег нельзя, нет больше шлюпок. И невозможно узнать получше, что же это за Земля Американская...

Двадцать шестого июля около двух часов пополудни созвал капитан всех старших офицеров на консилиум насчет дальнейшего плавания. И решили они, как один.

Писарь составил протокол, и все его подписали:

«Капитан Чириков с нижеподписавшимися офицеры согласно определили, чтоб за приключившимся несчастьем, а именно: что потерян ялбот и малая лодка с флоцким мастером Дементьевым и при нем служителей четырнадцать человек, далее свой путь не продолжать, а возвратитца настоящего числа к Авачи, понеже при пакетботе никакого судна не имеется. И не токмо разведывание какое чинить можно, но и воды в прибавок получать не можно, а на пакетботе воды по счислению токмо сорок пять бочек из которых, может быть, несколько и вытекло. А в расстоянии до Авачи обретаемся близ двух тысяч минут (Имеется в виду долгота, отсчитываемая, как уже говорилось, от мыса Вауа у входа в Авачинскую бухту возле Петропавловска-Камчатского.). И на такое дальное расстояние имеющейся воды не очень довольно. Понеже какие будут стоять ветры не известно, того ради и определили возвратиться, дабы за неимением воды не воспоследовало крайнее бедствие всему судну.

Подлинное определение за руками капитана Чирикова.

Лейтенанта Ивана Чихачева.

Лейтенанта Михаила Плаутина.

Штюрмана Ивана Елагина».

Сразу после окончания консилиума повернули на запад, домой.

Но все смотрели в другую сторону — за корму, на восток. Как постепенно скрывается в туманной дымке чаемая Земля Американская.

И не было на берегу, ни на воде никаких примет, ни малейших следов того, что всего десятью днями раньше плыли здесь и смотрели на те же леса и горы их товарищи со «Святого Петра»... Не остается следов в океане.

Смотрели моряки и не могли напоследок налюбоваться на горы невиданные. Вершина одной из них вздымалась в самое небо. Это была одна из самых высоких вершин Аляски, потом ее назовут горой Святого Ильи.

И все думали об одном: что же случилось с нашими на том незнаемом берегу? Ветер надувал паруса. Плескались волны о борт. И горы оставшейся такой загадочной земли постепенно скрывались вдали, таяли как воск...

Окончание следует Рис П. Павлинова

Конец истории королевства Морская Земля

В отличие от Вильгельма Завоевателя, не забывшего среди приготовлений к захвату Англии зарезервировать в своей ладье место для придворного летописца, Рой Бэйтс пренебрег будущими историками...

А может, просто моторная лодка, на которой он с друзьями выплыл из английского порта Саутэнд-он-Си, была слишком мала, потому забота о потомках показалась ему непростительной роскошью? Не исключено также и то, что бурное прошлое Бэйтса привило ему отвращение к лишним свидетелям...

...Рафс Тауэр был построен во время последней войны в семи милях от побережья Великобритании как база противовоздушной обороны: две мощные бетонные колонны держат на себе металлическую площадку. В одной из колонн помещалась во время войны казарма на двести человек.

Городские власти Саутэнда-он-Си потребовали от его величества Роя I освободить остров. Король подал в суд, где судьи подтвердили претензии династии Бэйтс. Основание: Рафс Тауэр вычеркнут из реестров британского адмиралтейства, находится ныне вне пределов трехмильной зоны территориальных вод и согласно прецеденту от 1234 года остров, как всякое бесхозное имущество, принадлежит тому, кто в настоящий момент является его владельцем».

Так одиннадцать лет назад начали мы повествование о возникновении королевства Морская Земля и о похождениях его завоевателя и основателя Роя Бэйтса, вошедшего в историю государства как Рой Первый.

Впрочем, теперь можно с уверенностью назвать его и Последним, ибо недолгая и бурная история королевства завершилась.

Если истоки ее действительно покрыты мраком (Бэйтс завоевывал Рафс Тауэр поздно ночью и без свидетелей), то остальной десяток с небольшим лет Силэнд — Морская Земля был под столь пристальным вниманием репортеров, что скрыть ничего не удавалось.

...А ведь как славно все начиналось! Бэйтс провозгласил себя королем Роем I, своего приятеля (или лучше сказать — сообщника?) Александра Эченбека назначил премьер-министром. Правда, черная кошка легкой тенью уже тогда пробежала между ними. Рой I пожаловал Эченбеку титул барона, в то время как премьер видел себя герцогом. Однако согласитесь, что в королевстве столь малых размеров, как Силэнд, трудно выделить герцогство даже для важного сановника. К тому же Рой I не до конца был уверен, что недружная семья сохранившихся монархов признает его королем, и собирался в крайнем случае стать герцогом. А посему он предложил премьеру титул графа. Эченбек согласился, но неудовольствие в душе затаил.

Граб Эченбек засел за составление конституции. Она начиналась словами: «Человеческое достоинство священно на всей территории королевства Силэнд...» Приятель короля — пианист Тони Эльснер сложил гимн: «О Силэнд! Будь могуч, как мощный ствол дубовый!» Учреждены были ордена: Морской жемчужины I, II и III степени, Морского льва (для августейших особ) и Лазурная медаль.

Словом, все было как в приличных королевствах. Дело, казалось, было за малым: требовалось международное признание. Рой I и граф Эченбек засыпали Организацию Объединенных Наций своими посланиями. ООН безмолвствовала.

Тем временем нашлись вполне солидные люди в разных углах мира, которые достаточно серьезно отнеслись к королевству. В Силэнде предполагалась отмена налогов, а это сулило немалые выгоды всем, кто испытывает неприязнь к их уплате в родном краю и способен внести приличную сумму за предоставление силэндского подданства.

В разных крупных городах мира появились совсем непохожие на сумасшедших люди, визитную карточку которых украшала дворянская корона и звание «генеральный консул королевства Морская Земля».

В бывшей небольшой казарме британской ПВО на Рафс Тауэр оборудовали жилые помещения на 180 человек, больницу, казино и кинозал Августейшая резиденция разместилась в бомбоубежище. Все это, конечно, напоминало бы анекдот из тех, что помещают в газетах в разделе

«Копилка курьезов», если бы не одно обстоятельство... Доподлинно известно, что наличный капитал Роя I в «Ночь Завоевания» (Государственный праздник королевства. Кроме него, установлены были «День провозглашения монархии» и «День рождения Е. В. Роя I, короля». (Примеч. ред.) ) составлял девятьсот фунтов и в его владении находились также четыре револьвера, два спасательных жилета и подержанная моторная лодка.

Кто-то финансировал его сумасбродные начинания, изготовление орденов, оборудование жилья. Но люди эти предпочитали оставаться в тени. Имена их останутся неизвестными хотя бы потому, что история королевства завершилась.

Весной 1978 года Е. В. Рой I обвинил графа Эченбека в том, что тот больше заботится о собственном кармане, нежели о благе отечества. Граф отверг обвинения монарха в крайне непарламентской форме. Король в ответ обнародовал рескрипт, лишающий Эченбека всех должностей, титулов и силэндского подданства. И, кроме того, начал переговоры с неким международным консорциумом о продаже государства для устройства в нем игорного заведения за два миллиона долларов и двадцать процентов годового дохода.

Экс-премьер провозгласил мобилизацию, для чего нанял на материке несколько способных (на все) ребят, погрузил их в лодку и отправился свергать тирана. Монарх тоже пригласил не менее способных парней, произвел их в генералы и отбил атаку заговорщиков.

Гражданская война за год происходила пять раз.

Тем временем у королевства Морская Земля появился новый враг: ржавчина завелась в силэндском королевстве. Она изъела металлическую плиту до такой степени, что оставаться на ней стало опасным. А ремонтировать королевство было не на что, так как поступления денег прекратились: затея оказалась пустой, и о международном признании даже не приходилось и мечтать

Эченбек отказался от прав на посты и должности в Силэнде, но сохранил титул графа. По последним сообщениям, его вызывали в полицию в британском городе Гарвич и предупредили, что самовольное использование несуществующих титулов карается законом.

Королевская семья проживает пока в бомбоубежище, но, поговаривают, если средства позволят, снимет недорогую квартиру на Британских островах.

Плита проржавела насквозь, и недалек день, когда она рухнет в море, поставив окончательную точку в доподлинной истории королевства Морская Земля.

Л.Минц

Сила и меткость

М ногие олимпийские виды спорта — бег, прыжки, метание копья — восходят к древнему охотничьему ремеслу, к приемам тренировки молодых охотников. Настоящий охотник — обязательно спортсмен. Мы говорим об истинном охотнике, который кормится своим трудом, потому что это дело — основа хозяйства его народа. Арктический охотник, наверное, самый разносторонний спортсмен.

Предки эскимосов добывали оленей и овцебыков. Охота эта освоена была людьми еще в палеолите. Однако она не очень надежна и не так уж продуктивна. Перейдя на тюленей, моржей и китов, эскимосы смогли обеспечить себе оседлую и налаженную жизнь на самых холодных, самых бесплодных островах и побережьях арктической Америки. Но хозяйство, основанное на такой охоте, предъявляет и самые жесткие требования к силе, закалке и сноровке людей. Одно дело — мчаться налегке по ровной степи и совсем другое — бежать в тяжелой глухой одежде через торосы от полыньи к полынье да еще тащить на голове байдарку со всем снаряжением Нелегко незаметно подкрасться к пасущемуся африканскому страусу или австралийскому кенгуру, но куда труднее, скорчившись на жестоком морозе, часами поджидать тюленя у маленькой продушины во льду. Затем, не видя животного, а лишь угадывая его приближение под водой, метнуть гарпун. После долгой борьбы за каждый сантиметр гарпунного ремня вытянуть на лед раненого, но еще полного сил десятипудового тюленя.

Не случайно эскимосские народные спортивные упражнения и игры поражают нас тяжестью нагрузки, приходящейся на участников. Самое среди них популярное — перетягивание. Мальчики перетягивают друг друга, сидя и сцепившись согнутыми указательными или средними пальцами руки. Еще чаще меряются силой, зажав в зубах по концу короткого ремня. У этой игры ясный практический смысл: ведь иногда в единоборстве с загарпуненным животным могут понадобиться обе руки, и тогда обязательно нужно удержать гарпунный линь зубами...

Любимое соревнование женщин — перетягивание ремня командами Эскимоскам приходится в повседневной жизни тянуть лямку в буквальном смысле слова: когда охотники возвращаются с китом, вытягивать многотонную тушу на берег собирается весь поселок — и женщины и дети.

Когда я работал среди эскимосов у нас на Чукотке, мне доводилось охотиться на мелких тюленей и водоплавающую дичь с лодки и с берега. На собственном опыте я убедился, как важно уметь вовремя, быстро, метко и далеко бросить закидушку — деревянную грушу с острыми крючьями на длинном и тонком лине. Ею зацепляют подстреленную добычу, пока волны и течение не унесли ее куда-нибудь под льдины или под скалы, откуда потом никак не достать. Этот навык — бросать закидушку — и другой — бичом направлять собачью упряжку, запряженную широким веером или вытянутую в длинную цепочку, — породили вид спорта, называемый «ипираутакурник».

Это слово, которое, как и многие другие эскимосские слова, поспорит по длине с любой собачьей упряжкой, означает метко ударить длинным бичом по нужному месту». Под «нужным местом» в ипираутакурнике подразумевается пятка противника. Но попадать бичом по самой пятке, хоть она и надежно защищена торбасом из толстой лахтачьей шкуры, запрещено. В подошву торбаса воткнута заостренная спичка: ее-то и нужно выбить бичом. Промахнулся — теряешь очко, огрел противника по ноге — проиграл целых два. Длина бича и дистанция броска в ипираутакурнике не регламентированы, они зависят от класса спортсменов. Но мастер не выйдет с бичом короче десяти метров.

Еще одну игру — «налукатак» — чаще всего видят люди, посещающие эскимосские поселки, поэтому о ней часто и пишут 1. Это обычные прыжки в высоту на батуте. Батутом служит растянутая моржовая шкура, которую держит тридцать человек. И у этой игры корни сугубо практические: там, где берег плоский и рядом с поселком нет высоких скал, нужно было подпрыгнуть как можно выше, чтобы увидеть — не показались ли на горизонте фонтаны китовых стад.

Соревнуются эскимосы и в беге, но только бежать с их точки зрения — слишком легко и просто. Пробежать стометровку, ухватив в охапку камень весом этак килограммов в сорок-пятьдесят, это еще куда ни шло, хотя, в общем, тоже достаточно примитивно и не замысловато: эка невидаль, бежать на ногах, ухватив камень руками... На играх Северных территорий в Уайтхорсе на Юконе в 1972 году эскимос студент Роджер Куньях пропрыгал пятнадцать метров на четвереньках, опираясь на большие пальцы ног и согнутые фаланги пальцев рук, правда, без груза. Его однокурсник пробежал эту же дистанцию на ногах, но с грузом в восемь килограммов, подвешенным на веревке, завязанной вокруг правого уха»

Это, впрочем, было новомодным усложнением. Обычно эскимосы предпочитают «икусиммиак» — скоростную ходьбу на четвереньках. Спортсмен опирается на носки ног и локти; кисти рук при этом прижаты к ушам. Охотникам, которые должны были обмануть бдительность зверя среди плоской белой равнины, зачастую приходилось стремительно передвигаться на четвереньках.

По сравнению с этими упражнениями «акраорак» — прыжки в высоту — выглядит почти олимпийским видом легкой атлетики. Подпрыгнув с места, надо ударить носком ноги подвешенный к планке мячик. Мировой рекорд в акраораке принадлежит Мики Гордону, охотнику из канадского поселка Инувик: 249 сантиметров. Учтите, что рост спортсмена всего метр пятьдесят восемь.

Многие из тех, кто приезжает посмотреть на эскимосские соревнования, пытаются принять в них участие. И всегда неудачно. Даже тренированному спортсмену не удается потягаться со средним эскимосом.

Недаром антропологи установили, что эскимосы — не очень высокого роста люди — самые атлетически сложенные среди всех народов Земли...

В первую осень после войны

Мы заканчивали обычное задание: разбрасывали предвыборные материалы и почту по зимовкам на арктических островах. А когда от острова Уединение взяли курс на мыс Желания, на борт поступила радиограмма с грифом «Экватор», то есть сверхмолния: «Борт самолета Н-362 Сырокваше зпт Аккуратову тчк 13 ноября выполняя рейс юго-восточной части Карского моря вследствие отказа трех моторов на участке Ямал — Амдерма Титлов произвел вынужденную посадку на самолете «Кондор» Н-400 тчк Немедленно приступить к поискам тчк Оказанию спасательных работ подключены также другие самолеты тчк Безопасность зпт порядок полетов на малых высотах условиях непогоды зпт полярной ночи согласуйте диспетчерской службой Амдермы тчк Ясность подтвердите тчк Мазурук» — А, черт, — вырвалось у Сырокваши, он испытующе обвел нас глазами, — ну как? Пошли с ходу?

— Только так, нельзя терять ни минуты, благо горючего еще на семь часов, — сказал я.

Радиограмма мгновенно сняла усталость. Страшно даже было подумать, что где-то в этом хаосе льдов и непогоды, на поверхности остылого океана сел, а может быть, и упал четырехмоторный гигант, на борту которого вместе с экипажем Титлова возвращались в Москву экипаж Крузе и экспедиция ученых ..

Титлов считался опытным и вдумчивым летчиком, мастером «слепых» полетов. Он не раз доказывал, что умеет выходить из самых сложных, казалось бы, безвыходных положений. Это он спас свой экипаж, когда над озером Чаны, в Сибири, на самолет спикировал орел, разрушил пилотскую кабину. Полуослепленный, не понимая, что произошло, он все же посадил машину на косу озера. А сколько самолетов Титлов перегнал с Аляски в Москву для нужд фронта! Да что и говорить, Илья Павлович Мазурук — начальник полярной авиации умел подбирать кадры.

«Но где же люди? — думал я. — Ведь весь район предполагаемой посадки уже исхожен поисковыми самолетами. Мы не одни их ищем... Может быть, кто-то с Титловым наладил связь, а мы не знаем? На «Кондоре», помимо бортовой рации, есть и аварийная, с автономным питанием...» В голову лезли самые разные предположения, как вдруг я замер: где-то далеко ночную черноту прорезала зеленая полоса, рассыпавшаяся веером ярких звезд.

— Ракета! Там, сзади, сигналят. Разворот на сто восемьдесят! — крикнул я, врываясь в пилотскую, и, схватив ракетницу, одну за другой выпустил три зеленых.

— Ты не ошибся? — круто кладя машину на крыло, недоверчиво спросил Сырокваша.

— Нет! Ниже, еще ниже. Наши ракеты уходят в облака, их могут не заметить. Смотреть левее под тридцать градусов.

В подтверждение моих слов впереди взвилась ответная зеленая ракета.

— Они, они! Засекаю курс... триста сорок! — радостно крикнул Сырокваша, направляя самолет в сторону показавшегося костра.

— Видимо, жгут масло с бензином, значит, машина не утонула, — закричал бортмеханик, соскребая транспортиром лед с внутренней стороны стекла кабины.

Вскоре мы пронеслись над льдиной и в свете фар увидели контуры огромного самолета, беспомощно лежащего на брюхе, с помятыми крыльями и оторванным крайним левым мотором. В смешанном свете ослепительно голубых лучей фар и кроваво-багровых отблесков пламени костра на фоне сверкающе-белых льдов картина была неправдоподобной, фантастической...

— Запроси, что им надо в первую очередь, — не оборачиваясь ко мне, сказал Сырокваша и заложил машину в пологий круг. — И о состоянии людей... Соберите все, что у нас есть из продуктов питания, теплой одежды. Выбросить все, включая спальные мешки.

Чтобы не попасть грузом в людей и не разбрасывать его на большой дистанции, мы снизились до двадцати—двадцати пяти метров. И вдруг, когда пошли на очередной сброс, неожиданно заглох левый мотор. В свете фар было видно, как замерли фигуры людей с поднятыми руками, выражая удивление и растерянность...

— Левому флюгер! — спокойно подал команду Николай Лукьянович бортмеханику и, форсируя правый мотор, вышел на горизонтальный полет.

Широкие лопасти винта остановившегося мотора автоматически развернулись ребрами вперед, что сразу снизило лобовое сопротивление. Самолет осторожно, как бы нехотя, набрал высоту и вошел в облака.

— Парфенюк, что же с левым? — спросил бортмеханика Сырокваша.

— Ничего не понимаю. Все контрольные приборы — давления бензина, масла, температуры головок цилиндров, оборотов, — все до момента остановки мотора показывали нормально.

— А это что?.. Смотри, почему кнопка выключения движка вдавлена? Ты выключил?

— Да нет же... Мотор работал нормально, — с обидой в голосе сказал бортмеханик.

— Значит, кто-то нечаянно в суматохе нажал на кнопку, спутав ее с кнопкой сигнала начала сброса. Все ясно... Давай запускай.

— Вывожу из флюгера левый! Даю запуск! — крикнул бортмеханик.

Фыркнув, мотор резко взял обороты. Замелькали лопасти ожившего винта. Стрелка приборной скорости со стапятидесяти прыгнула к двумстам.

— Все в порядке. Штурман, курс обратно к лагерю. Осмотрим состояние льда, нельзя ли у них сесть поближе.

— Сесть? Ты что, командир, позавидовал «Кондору»? — еще полный возбуждения от случая с мотором зло крикнул Парфенюк.

— Ты лучше за кнопками следи...

— Всем занять свои места, а с мотором разберемся после посадки. Радист, вызывай Титлова, будем говорить с ним.

Машина легла в круг над лагерем. Под самолетом мелькнул догорающий костер. В его багряных отблесках вяло, как при замедленной съемке, двигались фигуры людей.

— Командир, говорите, Титлов у микрофона, — доложил радист.

— «Кондор», я — Н-362. Сообщите, кто ранен. В чем нуждаетесь... В каком секторе рекомендуете осмотреть льды для выбора посадочной площадки? Прием.

— Н-362, говорит Титлов. Серьезно раненных нет, больных четверо. Нуждаемся в продуктах, средствах отопления, клипер-ботах. Как вы видели, к западу от нас в четырехстах метрах открытое море. К востоку — сильно всторошенный припай. Опасаемся, что при усилении восточных ветров оторвет нашу льдину и вынесет в море. Для вашего типа пригодных льдин для посадки нет. Прием.

— Михаил Алексеевич, вас понял. Сейчас все-таки посмотрим льды. Может быть, что-нибудь в четырех-шести километрах найдем у острова Литке. Топливо, продукты и клипер-боты доставим в ближайшее время. Каковы повреждения вашего самолета? Прием.

— Николай Лукьянович, вас понял. Самолет полностью разбит, ремонту не подлежит. Переволновались за вас. Что у вас-то с мотором? Прием.

— Хуже не придумаешь... растяпство. Выключили сами, спутали кнопки... Михаил Алексеевич, слушай, значит, мы уходим, уходим через Литке, а то вот-вот закроют Амдерму... Главное — поддерживайте радиосвязь. Без дачи пеленгов для радиокомпасов вас в такую погоду не найти.

И снова в свете фар, иссеченном струями снега, замелькали вздыбленные хребты торосов. Тонкие линии разводий черными молниями рассекали белые поля льда.

— Смотри, что делается, — повернулся ко мне командир, — припай начало рвать ветром.

— Вижу, — говорю, — если ветер не изменится, все поле вынесет в открытое море. На таком льду площадки для посадки нам не найти.

— Ясно. Набираю эшелон.

Подрагивая мелкой дрожью, словно конь в ознобе, самолет набирал высоту. С опасением прислушиваемся к резким ударам осколков льда, срывающегося с лопастей винтов под действием спирта антиобледенительной системы. Самолет, вырвавшись из липкой массы промозглой облачности, теперь шел над ее верхней границей, серой и однообразной. Ритмично и успокоительно гудели моторы. В тесной кабине оба пилота молча вглядывались в россыпь звезд, в тонкие штрихи сполохов, вспыхивающих на далеком горизонте. Штрихи ширились, застилая все небо, глуша блеск звезд. Казалось, машина несется сквозь пламя горевшего неба и вот-вот вспыхнет, растворится. По лобовым стеклам кабины струились искристые, золотые полосы, а оба винта пылали огненным колесом.

— Колдовство какое-то, — вырвалось у меня, — жуткая, нечеловеческая красота...

— Кому красота, а у меня из-за этого нет связи, в эфире треск, ничего и никого не слышно, — вяло заметил радист.

— А как же выйдем на аэродром? — озабоченно спросил Сырокваша.

— Подойдем поближе по звездному астрокомпасу, а там заберут и радиокомпасы.

— Амдерма на связи, — крикнул Богданов, — дублирую погоду: «...облачность десять баллов, высота сто, видимость тысяча. Поземка, ветер северо-восточный, пятнадцать метров, вас принимаем на береговой косе».

До полосы оставалось двадцать минут. Я передал командиру бланк с расчетами захода на посадку. Он внимательно просмотрел цифры и согласно кивнул мне. Самолет продолжал снижаться, и только появились световые и звуковые сигналы ближнего радиомаяка, как я доложил, что вижу огни подхода, полоса точно на курсе...

Машина мягко зашуршала колесами по заснеженной полосе. Слева стремительно замелькали пограничные огни летного поля, все медленнее и медленнее проплывая мимо, пока самолет не остановился...

Вскоре в снежной кутерьме замаячили огни фар. «Газик», развернувшись перед носом самолета, покатил вперед. Урча моторами, машина шла за ним, то теряя, то вновь нагоняя красные огни «газика». Здание аэровокзала, срубленное из леса, вынырнуло из белой тьмы неожиданно: одноэтажное, с невысокой командной вышкой, утыканной прогнувшимися от тяжести наросшего льда антеннами, оно было завалено сугробами по самую крышу. И все же от него веяло теплом и уютом.

— Ну вот, теперь мы можем сказать, что дома. — Сырокваша выключил моторы и отстегнул привязные ремни...

Пока заправляли самолет горючим, мы с командиром, закрывая лица меховыми рукавицами от жгучего ветра, зашагали к аэровокзалу. На командной вышке было людно и тесно. Заметив в сизом табачном дыму среди сидящих начальника полярной авиации генерала Мазурука, Сырокваша вытянулся и четко доложил:

— Товарищ командующий, ваше задание выполнено. Экипаж здоров, самолет исправен. Подробности доложит штурман...

Обстановка и характер доклада были все еще военными, будто мы вернулись с боевого задания... На какие-то секунды внутри у меня защемило, и тревожное напряжение пробежало по мышцам, как бывало между боевыми вылетами, когда мы снова и снова уходили в небо на стратегических бомбардировщиках на самые отдаленные фашистские объекты. Уходили молча и сосредоточенно...

— Отлично, Николай Лукьянович, спасибо вашему экипажу. На несколько минут вас задержу, послушаем Валентина Ивановича, а потом идите отдыхать. Завтра, — он взглянул на часы, — нет, сегодня вам предстоит большая работа.

Выслушав короткий доклад, Мазурук долго смотрел на карту района, где находился «Кондор». Он прикинул циркулем расстояние от лагеря Титлова до Усть-Кары, Амдермы и Архангельска, а потом сказал:

— Нашли — это полдела. Как вытащить людей? Вызывать ледокол из Архангельска? Но на это нужна неделя. А что, если попробовать на По-2?

Мы тоже синхронно прикидывали и понимали, что аэронавигационное оборудование По-2 не позволит найти лагерь в море. Ведь сейчас полярная ночь, да и погода не та: пурга, обледенение. А ледокол... пока он придет, лагерь может оторвать и унести в море. Кроме того, там, где сел Титлов, глубины настолько малы, что ледоколу к ним не подойти. К лагерю же По-2 должны сопровождать большие самолеты.

— По-2 из Нарьян-Мара могли бы за сутки доставить в разобранном виде транспортными машинами. Пока остановимся на этом, почти авантюрном, варианте, а сейчас всем спать. Если кто найдет лучший вариант, завтра поделитесь, — заключил генерал.

Разбудил нас сам Илья Павлович Мазурук:

— Па-ды-май-ся! Тра-ктор пришел!

Это был всем знакомый возглас. Так когда-то будил нас на острове Рудольфа начальник зимовки Яша Либин. Тогда мы готовились к высадке Ивана Дмитриевича на полюс.

— А сегодня еще сегодня или уже вчера? — быстро вскакивая, не без лукавства спросил Сырокваша.

— Илья Павлович, нам надо успеть к Титлову к моменту верхней кульминации солнца, точнее зари. В серый полдень будет виднее, — вслух рассуждал я.

— Ясно, штурман...

Наш самолет уже был готов. Оставалось только позавтракать — и в полет. Мы знали, что с лагерем Титлова установлена регулярная радиосвязь. Радисты Амдермы, Усть-Кары и Маре-Сале слушают их непрерывно. Погода сносная, как говорил Черевичный, в «полоску» — то снег, то туман... Мы быстро погрузились на вездеход — и в столовую...

Через час мы ушли в небо. Оно было непроглядно-черным, с россыпью тревожно мерцающих звезд. Далеко слева, куда убегали невидимые меридианы к физически не существующей точке, придуманной древними картографами, догорали последние, еле уловимые мазки сполохов. Справа на горизонте, где еще совсем недавно показывалось солнце, пусть скупо и невысоко, была такая же темень, мрачная и холодная. Внизу, под самолетом, рваной облачностью плыли редкие небольшие ледяные поля. Мазурук, который летел с нами, долго и внимательно всматривался то в море, то в небо, а потом, словно не соглашаясь с чем-то, покачал головой.

Пять часов назад за самолетами По-2 вылетели экипажи Котова, Черевичного и Бахтинова. К нашему возвращению в Амдерму они, возможно, будут доставлены. Тогда мы сможем быстро собрать их, облетать, а завтра начать операцию по вывозу людей со льдины.

Все наши помыслы и разговоры сводились в основном к вариантам спасения людей, ожидавших нас на льдине. Рассуждали мы о возможных переменах ветра, думали, может, параллельно организовать и наземную операцию: нужно было использовать все средства, но людей спасти. Я просмотрел по карте и просчитал курс по припайному льду от лагеря Титлова к острову Литке и дальше от Литке до берега полуострова Ямал. Ведь там рядом полярная станция Маре-Сале, и оттуда могла прийти собачья упряжка. Думали и прикидывали: участки пути по морскому льду обозначим бочками из-под бензина, сброшенными с самолета. Этот вариант мы оставляли на случай, если из-за пурги или еще по какой-либо причине посадить По-2 на льдину не удастся... В оживленном разговоре время летело быстро, начинался рассвет... Даже и это извечное явление природы здесь происходило иначе, чем в «нормальных» широтах Земли. Заря занялась не на востоке, а на юге. Узкая багровая полоса была бессильна разогнать черноту ночи. Все же стало светлее, но звезды колюче и холодно мерцали на бархате неба.

— Связь с Титловым установлена. Место для сброса груза обозначили костром. Можете говорить с ними, — доложил радист.

— Сколько до лагеря? — включая радиотелефон, спросил Мазурук.

— Десять минут, — сказал я.

— По курсу вижу огонь! — тут же крикнул Сырокваша и взял на себя управление.

— Ну, мастера, — похвалил Илья Павлович, — вышли на точку без радиопеленгов.

До лагеря оставалось десять километров, а его было уже видно. Так что погода стояла отличная. Хотя каждый из нас знал и на себе не раз испытал ее изменчивость и непостоянство на этих просторах Арктики. Если на нашу долю выпали бы три таких дня, операция закончилась бы удачно...

— Внимание! Титлов у микрофона, — вклинился в молчание бортрадист.

— Говорит Титлов, вас видим. Идите прямо на нас.

— Здравствуй, Михаил Алексеевич! Приветствую весь ваш замечательный экипаж. Держитесь молодцами. Сбросим вам продовольствие, спальные мешки, палатки и клипер-боты. А потом подробно изучим ледовую обстановку, чтобы решить, каким способом вас вытаскивать.

— Илья Павлович, тяжелый самолет у нас не сядет. Все льды всторошены. Максимальный размер полей не более ста пятидесяти метров. Восточный ветер взломал припай и выносит в море. Это самое неприятное в нашем положении, а в остальном все нормально.

— Вас понял. Вероятно, будем вас эвакуировать легкими самолетами или собачьими упряжками на Маре-Сале. Кроме того, готовится ледокол. А сейчас принимайте грузы...

После удачного сброса грузов, который выполнялся без парашютов с бреющего полета, экипаж более двух часов бороздил над льдами, изучал их состояние. Но, увы, весь ледовый покров к северу, востоку и югу от места вынужденной посадки самолета «Кондор» представлял собой месиво застывшего льда, искореженного торосами и ропаками. А к западу, в трехстах метрах от лагеря, пенилось открытое море. Небольшие куски льда, отрываемые волнами, уходили в темноту ночи. Единственно, что смягчало тревогу за жизнь людей, — это отсутствие сквозных трещин на льдине лагеря. Подробно разъяснив Титлову состояние ледовой обстановки и сбросив им вымпел с ледовой картой, самолет вернулся в Амдерму.

К началу новых суток погода испортилась. Глубокий циклон пришел со стороны Гренландии, обрушился ураганным ветром на Карское море. К счастью, восточный ветер изменился на северо-западный, но положение оставалось тревожным. Ждать милости от погоды мы не могли, а потому вылетели в Нарьян-Мар, откуда Черевичный, Котов, Бахтинов со штурманом Зубовым пытались на двух самолетах По-2 добраться до Амдермы, но непогода и полярная ночь заставили их вернуться обратно. После неудачи было принято решение эти самолеты разобрать и переправить в Амдерму.

Через несколько дней, сразу же после доставки и выгрузки самолетов, наш экипаж вместе с механиками Нарьян-Мара и Амдермы приступил к сборке По-2. Эта нелегкая работа выполнялась на открытом воздухе, в мороз и метель, при свете прожекторов. Вскоре из Москвы прилетел командир московского авиаотряда особого назначения Пущинский. В тот же день мы с Мазуруком вылетели в лагерь Титлова, сбросили две бочки бензина на топливо и пустыми бочками обозначили путь к острову Литке. Промер расстояния от ледового лагеря до кромки открытого моря усилил нашу тревогу. До воды оставалось двести метров тонкого, сильно всторошенного льда. В разговоре по радиотелефону Титлов уверил, что, пока дует северо-западный ветер, кромка льда удержится и за них опасаться не следует.

На следующий день мы вновь летали в лагерь, детально исследовали окружающий ледяной массив. Затем взяли курс на полярную станцию Маре-Сале, где пытались найти с воздуха площадку, пригодную под аэродром для тяжелых самолетов. Но, увы, в этой темени ничего подходящего не обнаружили. По радио дали зимовщикам задание подыскать для нас кусок тундры, годной для приема самолетов.

Погода испортилась. Туман и пурга. Кругом серая непроглядная мгла. Мы снова вернулись к Литке и подробно обследовали остров, припайный лед вокруг него, но ничего пригодного для посадочной полосы не нашли. После долгих полетов взяли курс на Амдерму, где начали испытание собранных По-2. А через два часа Пущинский со штурманом Зубовым на транспортном самолете Н-369 уже сопровождал По-2 Бахтинова в лагерь Титлова. Второй же самолет из-за неисправности остался на земле. Выйдя в море, машины попали в полосу шквального ветра. Бахтинов повернул свой самолет обратно и по пути совершил вынужденную посадку. Но через час и Бахтинов, и второй По-2, уже исправленный, благополучно прибыли в Усть-Кару...

Именно в это время Титлов передал, что полоса для принятия По-2 готова и чтобы мы торопились — до воды оставалось сто пятьдесят метров.

Идя курсом на Литке, откуда наш самолет должен был лететь на перехват уже вылетевших из Усть-Кары двух «малюток», неожиданно на фоне льда увидели темное пятно, медленно передвигающееся вдоль цепочки вех-бочек.

— Собачья упряжка! — крикнул Сырокваша, снижаясь до бреющего полета, чтобы рассмотреть это чудо.

Неизвестный каюр бежал впереди нарт, огибая гряды торосов. Мы с великим уважением смотрели на этого человека... Сообщив по радио в лагерь, что к ним идет собачья упряжка, радист попросил обозначить свое местопребывание ракетами. Сделали круг над остановившейся упряжкой и, кладя самолет с крыла на крыло, взяли курс на лагерь, как бы подтверждая правильность направления нарт. Вскоре в условной точке встречи с По-2 мы увидели ходовые огни: два красных и два зеленых. На наше мигание фарами они отвечали световой морзянкой: просили идти вперед. Из-за большой разницы в скорости нам приходилось делать широкие круги. Через сорок минут оба самолетика благополучно сели на льдине Титлова. А еще через полчаса они взлетели и взяли курс на материк.

Первыми пассажирами были больные: двое мужчин и беременная женщина. Титлов сообщил по радио, что каюр собачьей упряжки Геркулей смог взять с собой только одного пассажира, так как путь от них на Маре-Сале настолько тяжел, что собаки могут тянуть только нарты, а человеку надо бежать рядом. Воздушный мост Усть-Кара — ледовый лагерь — задействовал. В этот день вывезли еще семь человек. На нашей трассе появились еще два По-2. Их пригнали из Воркуты летчики Имерик и Ситников. К сожалению, один из воркутинских самолетов разбился при посадке: замаскированный снегом ропак срезал лыжу. Пилот остался невредимым. Второй же пошел на вынужденную посадку, сел на льдину из-за мотора. Приступили было к его поискам, но он прилетел сам в Усть-Кару. Пилот рассказал, что на льдине быстро нашел неисправность, ликвидировал ее и пошел в лагерь Титлова, но из-за тумана вернулся обратно.

На третьи сутки после начала вывоза людей на льдине остались только Титлов, его бортрадист Шмаков и бортмеханик Громов. За ними вылетели самолеты Черевичного и Котова.

Погода стояла серенькая и далеко не подходила к категории «летной», но ждать дальше было нельзя: сильный, порывистый ветер задул с востока. В лагере, как сообщил по радио Шмаков, уже слышен шум прибоя, взламывающего льды. А маленькие теперь уже, после войны, учебные самолеты, не оборудованные для полетов в Арктике, тем более в полярной ночи, без радиостанций, каждую минуту сами могли попасть в беду... Что вскоре на самом последнем заходе подтвердилось. Чтобы не столкнуться из-за плохой видимости, две машины летели с интервалом, не видя друг друга, и вдруг Котов услышал, как мотор начал давать перебои. Это поняли и пассажиры: Титлов и Шмаков. Внизу чернело море, а до материка было далеко.

— Иду обратно! — крикнул он. — Дойдем до лагеря.

— Там есть где приткнуться, — перегнувшись к Котову, сказал Титлов, всматриваясь вперед. — Вижу. И костер оставленный вижу.

Мотор надрывно и болезненно чихнул в последний раз, и винт остановился. Стало непривычно тихо, но под самолетом уже белел лед. Котов с ходу подвел свою машину к границе ледового аэродрома. Пробежав не более семидесяти метров, самолет встал...

Осмотр мотора был безрадостным. Помимо прогара клапана, полетел поршень второго цилиндра. Для ремонта требовались мастерские и запасные части. Но, по счастливому совпадению, рядом лежал разбитый воркутинский самолет. С него и решили снять мотор целиком.

Трудно, очень трудно было без талей и специального инструмента переставлять тяжелый мотор. Темная, морозная и пуржистая ночь. Кругом зияли трещины и стоял дикий вой ветра. Казалось, все встало против людей.

В полдень, когда на юге чуть-чуть посерело и экипажи в десятый раз запрашивали погоду на поиски самолета Котова, неожиданно из потоков снегопада вывалился По-2 и с ходу сел на посадочную полосу. Из него вышли трое. Замасленные, с обмороженными лицами, покрытыми заиндевевшей щетиной, они счастливо улыбались...

Валентин Аккуратов

Землетрясения могло и не быть

Верблюд посмотрел на Петросяна и равнодушно отвернулся. Очевидно, он не знал, что Саша Петросян — кандидат физико-математических наук, исхитрившийся выучить несколько языков, среди них древнегреческий и латынь. Сочетание классических языков с математикой делало Петросяна особо ценным для нашей экспедиции. Петросян тоже не удостоил дромадера своим вниманием. За несколько месяцев в Ливии верблюды успели ему порядком надоесть.

Петросян прошелся по обочине, размялся и залез обратно в «уазик» читать Геродота. Это входило в его служебные обязанности.

Планы

В нашем маленьком отряде Петросян отвечал за античный период истории. Отряд входил в состав большой научной экспедиции, исследовавшей сейсмичность района будущего строительства в Ливии атомной электростанции и опреснительного комплекса. Задачи экспедиции были сложны и многообразны. Цель именно нашего отряда состояла в проведении макросейсмических исследований. Выражаясь более понятно, мы разыскивали исторические и литературные источники, сообщающие о землетрясениях в Ливии за последние три тысячи лет, и по сведениям, содержащимся в них, восстанавливали картину давно прошедших землетрясений. Потом, исходя из множества собранных единичных фактов, руководитель отряда, сотрудник Института физики Земли АН СССР Игорь Владимирович Ананьин пытался установить балльность происшедшей некогда катастрофы. Так определяли, какой силы подземные удары надо ждать в районе будущей атомной станции, а следовательно, правильно рассчитать необходимую прочность ее фундамента.

Впервые я узнал о возможности предсказывать землетрясение и даже угадывать его силу таким способом от Игоря Владимировича еще в Москве. Он буквально поразил меня своей напористостью и уверенностью в необходимости, полезности и даже величии своего дела, о котором мог безостановочно говорить целыми часами.

— Там есть источники на арабском языке, где все говорится. Мы доберемся до них. Мы все узнаем. — Голос Ананьина уводил меня в далекую Сахару, где сокрыта правда о давно прошедших подземных бурях, звал к столу, заваленному рукописями, повествующими о бедах человеческих: что разрушено, сколько, когда и почему?

Я представлял себе Игоря Владимировича сейсмическим Шерлоком Холмсом, способным по свалившемуся две тысячи лет тому назад сосуду восстановить панораму бедствий. Злополучная миска или ваза действительно может рассказать кое-что о землетрясении: если узнать площадь ее основания и вес, то можно приблизительно прикинуть и силу толчка, сбросившего ее на пол. Я говорю, разумеется, крайне упрощенно, но идея в принципе выглядит именно так. Важно только добраться до этой амфоры или бутылки.

Последнее оказалось намного сложнее.

Многое можно почерпнуть из бесед с очевидцами землетрясения. Отвечая на самые невинные вопросы: где был? стоял? сидел? упал или устоял на ногах? вылилась ли вода из чашки? — ничего не подозревающие очевидцы порой расскажут больше, чем дадут показания приборов. В Ливии Игорь Владимирович планировал побеседовать таким образом с очевидцами сильного землетрясения 1935 года. Для этой цели он составил вопросник, который начинался специальным тестом для проверки памяти говорящего. Естественно, для этой цели ему требовался переводчик.

Отряд наш состоял из четырех человек: Игоря Владимировича, Саши Петросяна; третьим был арабист, аспирант Института востоковедения Миша Рощин, а четвертым я.

Две недели ушли на разные формальности в Триполи, а потом мы вылетели в Бенгази...

Огни Бенгази

В Ливии все дороги начинаются и кончаются или в Триполи, или в Бенгази. На любом столбике-указателе можно прочесть, сколько километров осталось до одной из двух ливийских столиц. Официальная столица в стране одна — миллионный Триполи. Но Бенгази, десятилетиями считавшийся королевской столицей страны, не собирается отказываться от престижа. О чем бы ни вели разговор бенгазийцы, они всегда находят повод похвалить свой город.

Бенгази — город немаленький и по ливийским, да и по африканским масштабам — свыше полумиллиона жителей. Стоит он на восточном берегу залива Сидра (Триполи расположен на западном берегу — как раз напротив своего соперника). Впрочем, сказать, что он стоит на берегу, не совсем правильно. Бенгази сливается с морем, сотворившим в центре города целое озеро, отрезанное от морских волн узкой дамбой, по которой проходит старое шоссе. Слева от дороги через морское озеро перепрыгивает красивый легкий мост, который особенно хорош вечером, освещенный сотнями лампочек, горящих вдоль его пролетов.

Чтобы добраться от нашего дома до центра Бенгази, нужно было пересечь потрескавшийся асфальт дамбы и пройти вдоль забетонированного берега залива, глубоко врезавшегося в город. Отсюда центр и его набережная были видны так, словно приближаешься к городу со стороны моря. Парадная набережная города коротка. На ней всего несколько домов, в основном гостиницы. Здания в Бенгази построены лесенкой, и город от такой архитектуры вытягивается, становится выше, стройнее. Немножко фантазии, и — особенно в вечернее время — отель «Омар Хайям» с обступившими его домами превращается в таинственный замок. Однако за «крепостными стенами» мирно разгуливают приехавшие в Ливию иностранные специалисты: туристов здесь почти не встретишь. Ливийцам не до праздных гостей.

Страна нагоняет время. Размах этой погони чувствуется во всем: в светлых кварталах, возникающих рядом с рассыпающимися от времени хижинами, в новеньких школах, на площадках, перед которыми детвора занимается утренней гимнастикой, наконец, в многочисленных табличках с надписью «машруу» — «проект», — рассеянных по всей ливийской земле. «Машруу» сельскохозяйственного кооператива в городке Бу Нжеме, «машруу» инженерного факультета университета Гар-Юнис, «машруу» атомной станции. Вся Ливия, по существу, один большой «машруу»...

Главная улица города — шари"Наср — улица Насера. Она протянулась на несколько километров от конечной остановки бенгазийских автобусов около кинотеатра «Хиляль» и оттуда, лишенная нормальных тротуаров, разбитых машинами, постепенно набирая силу, идет к центру. В Бенгази просто невозможно попасть куда бы то ни было без того, чтобы не пересечь улицу Насера или не пройти по ней. В центре, в сквере напротив Морского клуба, стоит высокий белый барельеф того, чьим именем названа главная улица города. К покойному президенту Египта, ко всему, что связано с его деятельностью, в Ливии относятся с большим уважением.

Вторая центральная улица города — имени Омара Мухтара, национального героя ливийского народа, долго и успешно боровшегося против итальянцев. Ему было уже далеко за семьдесят, когда европейская техника и многократное численное превосходство колонизаторов перевесили отчаянное мужество горстки полуголодных храбрецов. Захваченный в плен, их руководитель был публично казнен. Это случилось 17 сентября 1931 года. Прошли десятилетия, и в Бенгази построили мавзолей Омара Мухтара — большой многоугольник с цветными витражами, вечерами освещенный разноцветными лампочками. За ним начинается старый Бенгази с глинобитными домишками и слякотными в дождливую погоду кривыми улочками. В старом Бенгази стоит старейшая городская мечеть Джами-аль-Кабир, построенная в XIV веке. Наверное, к тому же времени относится и бенгазийский маяк — огромная желтая башня, похожая на детскую пирамиду из трех кубиков. В башне мигает сильный, уверенный огонь. Не знаю, как с моря, а из города маяк виден прекрасно, и по вечерам его свет настойчиво манит к себе.

Прогулки по асфальтированному берегу морского залива-озера вскоре вошли у нас в привычку. Фланируя по набережной, мы вели долгие неспешные беседы, подводя ежедневные итоги поисков. Часто мы ловили на себе любопытные взоры влюбленных, прятавшихся от суровых законов шариата в автомобилях Неторопливо пересекали мы мост и направляли свои стопы к дому, где предстоял утомительный обряд изготовления ужина.

За мостом начинается район Джулианы, известный своими пляжами. Назван он так по имени прежней итальянской владелицы этих земель, и, пожалуй, это единственное, что напоминает о том времени. На Джулиане мы и жили. Пляж начинался чуть ли не от дверей дома, где для нас была снята квартира.

Таинственная каша

Нашего хозяина звали Хадж Мухаммед аль-Гадамси. Ему было уже за шестьдесят. Он успел послужить во французской армии у генерала Дарлана, повоевать с итальянцами, немцами. Принял он участие в революции 1 сентября 1969 года. Хадж Мухаммед — человек с немалым влиянием в городе: он возглавляет народный комитет района Джулианы.

Хадж Мухаммед любит поговорить о политике. Рассуждает со вкусом, не спеша, подробно излагая свои взгляды на ту или иную проблему. В нашем лице он нашел благодарных слушателей. Иногда, правда, возникали споры, в основном когда речь заходила о равноправии полов. Наш гостеприимный хозяин упорно отстаивал разумность и справедливость полигамии, чего мы в целом не одобряли. У самого Шейха — как мы прозвали между собой Хадж Мухаммада — было три жены и множество детей.

Кстати, на первых порах вопросы этики и нравственности являлись в известной степени практическими. Сразу после нашего приезда выяснилось, что квартира по условиям контракта может быть заселена только семьей. Хадж Мухаммад — отец взрослых дочерей — был весьма озабочен появлением в его доме четырех одиноких мужчин. Однако вскоре своим непритязательным поведением мы заслужили его полное доверие. А на мусульманский праздник Аид аль-Кабир мы устроили маленькое совместное пиршество. Хадж Мухаммад принес баранину, а мы предложили нашему Шейху гречневую кашу, доселе ему неведомую.

— Ну как? — спросил Петросян.

— Куайес, куайес — хорошо, хорошо, — часто закивал Хадж Мухаммад, стремясь незаметно отодвинуть от себя посеребренную тарелочку с таинственным кушаньем. Оно не произвело на Хадж Мухаммеда выгодного впечатления. Может быть, потому, что каша подгорела. Вежливая похвала сама собой переросла в удивление тому, что мужчины вынуждены сами стряпать. Поговорили немного о проблемах семьи. Шейх в этом вопросе занимал крайние позиции. Впрочем, скоро выяснилось, что на деле он не столь уж ортодоксален в своих убеждениях — мы встречали его на улице, когда он — муж трех жен, отец многих детей — сам тащил сумки с продуктами.

По следу землятресений

В соответствия с соглашением между руководством экспедиции и ливийской администрацией мы получили разрешение заниматься в библиотеке бенгазийского университета Гар-Юнис. За два месяца нам предстояло изучить литературу, имеющую хоть какое-то отношение к землетрясениям.

Утром мы просматривали газеты, журналы, и Ананьин с восторгом взирал на фотографии каких-то рухнувших стен. Днем погружались в средневековые хроники, где историки, путешественники, философы, купцы и даже парикмахеры писали о том, что видели они при землетрясении или что узнали о нем от знакомых.

Я читаю «Упорядоченный свод по истории владык и народов» Абу аль-Фараджа Абд ар-Рахмана ибн аль-Джаузи.

Перелистываю страницы «Совершенного свода по истории» Изз ад-Дина Абу аль-Хасана ибн Мухаммеда ибн Аль-Асира.

«...Тогда эмир Мухаммед ибн Аб-даллах оставил своих жен и детей и двинулся, одетый и подпоясанный мечом, навстречу неверным...» Не то.

«Однако младшая жена везиря, черноокая Салиха, увидя бедствия теснившегося во дворце халифа, вошла в покои повелителя правоверных…» Опять не то. Похождения Салихи в покоях халифа вряд ли связаны с сейсмической активностью.

«…И увидели в том году много страшного люди Дамаска, Халеба, Хомса, Кафр-Таба, Триполи. А дым окутывал минареты и вздымался над головами правоверных». О! Это уже любопытно. Нет дыма без огня, огня без пожаров, а пожары слишком часто связаны с землетрясениями. Кстати, вреда от пожаров бывает зачастую больше, чем от самих землетрясений. Осталось выяснить — тот ли это Триполи? Ведь города с таким названием встречаются на карте Средиземноморья нередко. Выясняю. Увы, Триполи, упомянутый историком, причислен им к христианским городам. А Триполи в Ливии был чисто мусульманским.

Макросейсмика требует точности. Требовал ее и Игорь Владимирович. Пришлось пересмотреть уйму арабских сочинений, прежде чем наш дотошный сейсмолог лично убедился в том, что землетрясения в левантийском Триполи никак не относилось к Триполи ливийскому.

Ананьин, который буквально кипел идеями, постоянно приставал к нам с заковыристыми вопросами.

Однажды, сообщая ему о деталях статьи английского археолога Гудчайлда, посвященной раскопкам цивилизации гарамантов в Зинкекре, я обронил, что среди развалин хижины (она развалилась приблизительно в III веке н. э.) ученые нашли несгоревший кусок топлива — попался им кизяк.

Восторг Ананьина было трудно описать.

— Это очень важная деталь, — заговорил он. — Вы даже не можете представить себе, какое значение может иметь кизяк.

Его фантазия заработала, и открылась мне жуткая картина: ночь, темень, несчастный гарамант — так назывался представитель славного народа, построившего эту хижину и многие другие сооружения в глубине Сахары, — хочет разжечь свой очаг, чтобы сварить лопатку антилопы. Берет он шершавой ладонью кизяк и вдруг...

— Да, да, именно землетрясение! — хлестнул меня возглас сейсмолога. — Именно оно вырвало кизяк из рук несчастного и выгнало его наружу. Потом все рухнуло, а кизяк остался. Это же вещественное доказательство!

Секунду поразмыслив, я в принципе согласился, но надо было подумать и о других вариантах.

— А может быть, его убили копьем ворвавшиеся внезапно кочевники? И землетрясение здесь ни при чем?

— А насчет кочевников — это уже ваша забота. Вы историк: были они здесь или нет?

Игорь Владимирович был прав. Я вздохнул и побрел выяснять, не мог ли пасть владелец кизяка от рук пустынных разбойников.

Потом на сцене появились бусы из ракушек.

Если есть ракушки, значит, была река, а если она была, то куда делась? Игорь Владимирович объявил, что причина ее исчезновения — землетрясение.

О существовании в центре Сахары реки уже давно поговаривают. На некоторых картах она даже отмечена. «Третий Нил» есть, например, у знаменитого арабского географа XII века Идриси. Но пока с этой рекой дело темное...

— А как насчет изображений антилоп, жирафов? Ведь водились же звери здесь, в Сахаре, Сахара-то была раньше саванной. Климат им благоприятствовал. И все из-за реки. А землетрясение ее погубило.

Смелая гипотеза. Не все с ней согласны. Но все же одно дело не соглашаться, а другое — опровергнуть.

Между тем задача наша была весьма скромной. Нам предстояло доказать, что не было на земле ливийской такого землетрясения, которое могло бы разрушить долгие усилия строителей. А для того предстояло перерыть десятки томов исторических сочинений, проехать тысячи километров, осмотреть руины городов, побеседовать с очевидцами земных катастроф, чтобы потом с чистым сердцем сказать одно только слово: «Ничего».

Ничего мы так и не нашли. Но ведь отсутствие результатов и есть результат. В нашем случае — самый лучший.

Временами казалось, что для Ананьина цель жизни — найти катастрофическое землетрясение в Ливии. В каждой книге, в каждой поездке он искал свидетельства того, что землетрясение в Ливии было, что именно этот факт должен оказать решающее воздействие на проект атомной станции.

Но его подстерегали разочарования...

С дотошностью следователя выяснял Ананьин у сторожа библиотеки Национального музея в Триполи Мухаммеда, где находился он во время землетрясения 1935 года и что при этом случилось.

— ...Как раскачивались осветительные приборы в помещении?

— Они раскачивались.

— А как?

— Сильно. А что такое осветительные приборы?

— ?

— Что они освещают?

— Осветительные приборы — это лампочки.

— Ах, лампочки! Нет, они не качались. Их у меня тогда не было.

— Падала ли мебель?

— Нет, хотя стул вот упал. Посуда с полок посыпалась.

— Какая посуда?

— Я спрошу у жены.

Из таких вопросов-ответов Ананьин как мозаику складывал картину землетрясения.

Сторож не поддавался. Его память оказалась нескончаемым лабиринтом историй и случаев, которые пересекались, прерывались и попадали в тупики склероза. Ананьин боролся за свое землетрясение как лев. Скоро он ориентировался в событиях 1935 года лучше самого очевидца. Ему было уже почти все ясно, но он продолжал свой разговор, добросовестно стараясь уяснить, можно ли положиться на память собеседника. Увы, старый Мухаммед точно не помнил даже год своего рождения. Я развел руками. Игорь Владимирович не унимался. Он утверждал, что человек, не помнящий дат, гораздо лучше запоминает бытовые детали.

— Вообще-то ничего страшного тогда не происходило.

— А до этого что-нибудь страшное происходило?

— Нет. Настоящий мужчина не боится ни легкого трясения земли, ни слабого шума из-под нее.

— Шум все-таки был?

— Очень слабый. То есть его почти не было.

Картина землетрясения, нарисованная сторожем скудными красками, не давала Игорю Владимировичу повода для фантазии. В конце концов наш шеф с грустью вздохнул и констатировал, что по собранным в результате беседы с Мухаммедом косвенным материалам такое землетрясение не могло сильно ощущаться на интересующей нас территории.

А день меж тем был прожит не зря. У Ананьина появилось еще одно доказательство (пусть маленькое) того, что самое крупное в Ливии землетрясение 1935 года в районе будущей стройплощадки «зарекомендовало себя с самой лучшей стороны».

Незаметно бежали дни в Гар-Юнисе. Петросян с утра погружался в античность. Миша исследовал причины трагической гибели цивилизации гарамантов, неизвестно откуда пришедших в VII веке н. э. в плодородную Сахару и — главное — неведомо куда исчезнувших. Фанатично преданному своей науке Ананьину было ясно и это: конечно, гарамантов погубило землетрясение. Миша не соглашался. Шли дискуссии со ссылками на источники.

Тем временем наступил ноябрь и началась не то осень, не то зима. Дул резкий ветер, случалось, шел дождь, и вечерами я влезал в старую куртку. Морское озеро серело, по нему бежала неприятная острая зыбь, как будто вода подрагивала от непривычного холода. Потускнели звезды, и дюжина вечно толкавшихся на западной стороне рейда кораблей сбивалась в кучу — точно им было холодно в открытом море.

Молчаливые развалины

Именно в такое вот пасмурное утро мы отправились из Бенгази в Кирену — один из крупнейших городов античного мира.

Поездка туда была предпринята отнюдь не с развлекательной целью. Отделение департамента античности, под эгидой которого в Кирене функционирует богатый музей и центр по реставрации античных памятников, обладает прекрасной библиотекой, в которой содержатся столь интересующие нас данные о землетрясениях в античный период истории. Кроме того, некоторый материал мог дать и осмотр руин Кирены, также пострадавшей от подземных толчков.

От Бенгази до Шаххата — так сейчас называется арабский городок, раскинувшийся прямо на развалинах древней Кирены, — больше двухсот километров. Полчаса от Бенгази, и «уазик» не спеша поднимается по серпантину, ведущему на горное плато Джебель аль-Ахдар — Зеленые горы, где вел свои последние сражения Омар Мухтар. Зеленые горы действительно зелены: они сплошь покрыты кустарником и невысокими деревьями. Видишь всю эту зелень и с трудом представляешь себе, что с трех сторон окружает ее самая большая пустыня на земле.

Когда поднялись на плато, тучи раздвинулись, выглянуло нежаркое солнце, и окрестные горы окрасились в два цвета — зеленый и голубой. Но у того и у другого было столько оттенков, что и земля и небо стали пестрыми.

Из дымки появлялись белые стройные минареты мечетей. Их силуэты, слегка расплывавшиеся в солнечном воздухе, казались миражами, и ощущение это не пропадало даже при приближении. Прозрачность и эфемерность мечетям придавали тончайшие архитектурные узоры. Орнамент мечетей был настолько сложен и замысловат, что в нем виделась изящная вязь арабских букв. Хотелось читать стены мечетей и минаретов как белые страницы книги сказок.

Кирена-Шаххат лежит в нескольких километрах в стороне от дороги. Арабский Шаххат действительно появился на месте античного города. Греки-дорийцы появились в этих местах около 630 года до н. э. Приплыв с острова Фера, они с помощью проводников из числа местных жителей перевалили через гряду прибрежных гор, прошли по каменистой равнине и поднялись на склоны Джебель аль-Ахдара. Селение назвали Кирена. Много династий правило в Кирене за двенадцать веков ее существования. Знал город и тиранию и демократию. В IV веке до н. э. Киренаика попала к Птолемеям. Затем в I веке до н. э. здесь утвердилась власть Рима... В середине VII века н. э. сюда пришли арабы. И все что-то ломали и строили. Разумеется, самое солидное наследство оставили греки.

Древняя Кирена протянулась с севера на юг километра на четыре, спускаясь вниз по склонам Джебель аль-Ахдара. Слева от шоссе — центр греческого города. Он невелик, но в нем уместились и алтарь, и три ряда колонн храма Аполлона, и тонкая мозаика банных полов, и амфитеатр, поднимающийся прямо над обрывом. Обрыв уходит вниз на сотни метров, и с него открывается вид на равнину, уходящую к морю, на гряду невысоких гор у самого берега и само море, похожее на тяжелую сине-фиолетовую тучу.

Дорога делает еще несколько петель. Греческий город остается позади. На обрыве пристроилось кладбище. Прямоугольные камни, саркофаги, даже небольшие мавзолеи. Кладбище тоже как город — свои улицы, дома. На краю пахнущей кедровником горы ветер шевелит траву, и каменные могилы выглядят живее, чем раскопанные и реставрированные храмы и дворцы.

Библиотека и впрямь оказалась богатой. Заместитель директора Салех Уанис, обаятельный сорокалетний человек, исследует античную историю Ливии. Он один из тех, кто стремился сохранить античное наследие для арабской Ливии, для всего человечества. Немного сутуловатый, по-домашнему одетый человек — он живет здесь неподалеку, — Салех само олицетворение единства мировой культуры: араб-мусульманин, стоящий на страже античных ценностей. О греках, об их погибшей культуре Салех говорил с такой неподдельной грустью, что, казалось, речь идет о его собственном разрушенном доме…

Киренские развалины нам много не дали: слишком уж часто завоеватели нарушали их покой.

В поисках следов землетрясения мы отправились на римские развалины в местечке Гирза, сильно пострадавшие в 1935 году.

Побродив среди полуразрушенных могильников, кажется, III века н. э. — они напомнили мне миниатюрные античные храмы — и прочих развалин, мы обнаружили, что их стены упали на один бок. Это подтвердило мнение специалистов о том, что они рухнули под ударами землетрясений, и помогло сделать вывод о направлении ударной волны. Отсутствие отрицательных результатов в других местах и слабость землетрясения 1935 года подтвердили главное — станцию можно строить. На этом кончилась деятельность нашего макросейсмического отряда.

Снедаемый неуемной энергией, заболел Ананьин. Начальство отняло у нас Петросяна; где-то он потребовался в качестве физико-математика. Я оказался за пределами музеев и библиотек в скромной кабине «уазика». Моими попутчиками стали геологи и сейсморазведчики. Мы ездили по Сахаре, брали пробы грунта, отыскивали подходящую площадку, делали замеры.

Когда нет ветра, в Сахаре стоит тишина. Сахарская тишина... Трудно найти место на земле, где было бы так же тихо. Голова кружится от тишины. Голос, не успев взлететь, пропадает, словно в комнате с мягкой мебелью...

Тишина, где прошли и канули в вечность цивилизации и народы этой земли, погруженной в тысячелетний сон.

Земли, которая начала пробуждаться...

А. Малашенко, кандидат исторических наук

Пробежавший под радугой

У Гупты прыгают чертики в узких глазах, и лицо у него лукавое, круглое, и сам он крепкий, с неслышной поступью жителя гор. С этим молодым непальцем я познакомился в одной семье в Дели. Ему было любопытно узнать о нашей стране, с которой он знаком лишь понаслышке.

Гупта молча качал головой — соглашался вроде, а недоверчивое выражение лица говорило, что он никак не может понять многие простые истины нашей жизни

Когда Гупта вспоминает о своей деревне Куанча у подножия Гималаев, смешливые искорки в глазах гаснут, и лицо становится печальным. Его родина далеко в Непале, туда из Дели надо ехать не один день поездом, потом автобусом, а там уже рукой подать — всего то два дня пешком знакомыми тропами.

Его дом из дикого камня, крытый рисовой соломой, стоит недалеко от реки Сетианчал. С порога видны снежные вершины Гималаев, спрятанные по утрам в пухлые облака. Проснувшись, Гупта первым делом торопится к реке. Вода в Сетианчале быстрая, холодная — бежит с гор Он набирает полный кувшин прозрачной (не то что из мутного Ганга) воды для чая. В медный чайник кладет заварку из одиннадцати трав, собранных его бабкой в лесу и предгорных лугах. Чай сладкий, согревает грудь, можно теперь отправляться на ловлю рыбы. Не успеешь забросить сеть, как она тяжелеет, и вот уже на берегу бьется серебристая живая груда.

День Гупты долог. Еще до рыбной ловли он открывает ворота и выгоняет овец со двора на пастбище. У многочисленной семьи Бахадуров хоть несколько овец есть. Не у всех в деревне собственный скот, а у них еще свой огород, где растут картошка и овощи, зреют бананы, манго, папайя. Но сегодня Гупта помогает братьям и сестрам чистить канавки для подвода воды к рисовому участку. Мокрый, перемазавшийся в глине, он с разбегу бросается в чистые воды реки. Вода холодная, окунулся и сразу назад, а в голове проносятся грустные мысли, что кончается его привольная жизнь в деревне Гупту решили послать в школу...

К вечеру, когда солнце склоняется к горизонту и спадает дневной жар, Гупта с друзьями мчится наперегонки за деревню. Там, в поле, врытые в землю, возвышаются четыре бамбуковых ствола, связанных попарно крест накрест. На этом перекрестии между стволами укреплена перекладина, укутанная в солому, с которой свисают веревки качелей. Гупта с разгону прыгает босыми ногами на доску, цепко впивается в веревки, что было сил приседает, набирая скорость. И вот уже гигантским маятником он летит над землей, вровень с вершинами гор, а внизу восхищенно смотрят девочки и мелькают крыши домов

В день отъезда в школу через реку перекинулся высокий свод радуги. Гупта побежал на берег постоять под ним, мать говорит, что это приносит человеку счастье.

Гупте все казалось, что его счастье еще впереди. Однако стать ученым человеком, окончить школу ему не удалось. Семье не прокормиться деревенским огородом, требуются на покупки деньги, значит, нужно идти в город на заработки. Да еще за время учебы Гупту сосватали.

Эту девочку по имени Динаути он и раньше встречал на деревенских улицах по утрам, когда выгонял скот, или в поле, где молотили снопы.

Свата выбрали из дальних родственников, уважаемого в деревне человека.

— Он умел много и хорошо говорить, знал свое дело, — сказал мне Гупта.

Сват свел для разговора родителей двух сторон. Тогда еще был жив отец Гупты. Во время первого разговора следовало выяснить все возможности такого брака, обсудить достоинства и недостатки будущей пары. Невеста была из большой семьи. Это не значит, что в семье просто много народу.

— Это когда все родственники — бабушки, отцы, сестры, связанные друг с другом родством по мужской линии, — живут под одной крышей, — рассказывает Гупта. — Домом руководит глава рода, старейший. Он распоряжается деньгами — все заработки родственников складывает вместе, оплачивает расходы. В такой семье всегда найдутся няньки малышам, она опекает старых и больных; словом, трудности и беды преодолевают сообща. Лениться в семье не удается никому она быстро выявляет лентяев и наказывает их. Тут можно не беспокоиться; всем в деревне было известно, что моя Динаути старательна и трудолюбива.

Родители долго обсуждали качества жениха и невесты: умеет ли Гупта стричь овец и возделывать землю, хорошо ли Динаути печет хлеб и красиво ли вышивает. Но, главное, подходят ли они друг для друга, а это должен определить по звездам астролог в ближайшем городке. Наконец, выяснив возможность такого брака, назначили день свадьбы...

Так Гупта Бахадур женился и, чтобы кормить семью, бросил школу и уехал на заработки в Индию. Ему повезло — устроился поваром в состоятельной семье. Вот уже год он не видел свою молодую жену с маленьким Сыном и часто достает из сундучка карточку, где сняты все вместе в родной деревне. Вечерами он смотрит подолгу на глянцевый картон и мечтает о том дне, когда накопит побольше денег и вернется обратно в деревню Куанча у подножия Гималаев..

В. Александров

Последний козырь. Реймонд Хоухи, Роджер Бинэм

О т взрывной волны задребезжали стекла в окнах Белого дома и закачались хрустальные подвески люстры в спальне. Веки президента дрогнули, и в этот момент раздался телефонный звонок. Не открывая глаз, президент нащупал телефон и снял трубку.

— Извините, сэр, снова беспокою вас, — раздался голос дежурного, уже дважды будившего президента этой ночью. — Они взорвали мемориал Линкольна.

Президент оперся на локоть, протирая глаза.

— Что?!

— Похоже, им удалось прокопать туннель.

— Атомная бомба?

— Боюсь, да, сэр

— Господи Иисусе! — Сон у президента как рукой сняло. — Надеюсь, бомба была чистой?

— Мы так думаем, сэр. Они заложили ее достаточно глубоко, и она была небольшой — не более одной восьмой килотонны, судя по показаниям сейсмографов. Ровно столько, чтобы дать понять, что они не шутят.

— И без опасения, что получат сдачи, — простонал президент.

В дверь постучали. Вошел камердинер с подносом, поставил его на столик возле кровати и, подойдя к окнам, поднял тяжелые занавеси. Сразу стали слышны далекие сирены машин полиции и «Скорой помощи».

— Есть жертвы? — президент продолжал говорить по телефону.

— Боюсь, что в живых остались только экипажи танков. Остальные…

Президент следил за тем, как камердинер наливал кофе и разворачивал салфетку.

— Я вылетаю в Кливленд через, — президент посмотрел на часы, — через два часа и до отлета хочу получить полный доклад о происшедшем! — Он положил трубку.

Именно угроза вот такой бомбы заставила его заблаговременно подумать о создании научной группы, которая бы исследовала волну гражданских беспорядков, прокатившуюся по Соединенным Штатам. Возглавить ее он попросил доктора Ричарда Нейдельмана, своего советника по науке.

Для обсуждения проблемы они встретились поздним январским вечером в Овальном кабинете. Рукой, держащей бокал с коктейлем, президент указал на листы отчетов и памятных записок, разбросанные по всей комнате, лежащие даже на полу, и сказал Нейдельману.

— Я хочу, чтобы вы тщательно и дотошно рассмотрели все, что здесь написано, и сказали мне, к чьим советам я должен прислушаться, если вообще есть кого слушать Мне не нужны лирические отступления и всякая ерунда об исторической неизбежности. Мне необходимо знать, что ДЕЛАТЬ! Если и дальше все будет продолжаться, как сейчас, то увязнет не только коготок, но и вся наша птичка. Заняться этим. Должны очень надежные люди и не болтуны.

Ожидая ответа Нейдельмана, президент смешал себе третий, если не четвертый, коктейль. Будь здесь вместо Нейдельмана кто-нибудь другой, он бы воздержался от этого, поскольку и без того ходили разговоры, что он компьютер, схемы которого залиты алкоголем.

При Нейдельмане же он не стеснялся этот в отличие от многих других приближенных болтать не будет, этот был лоялен. Нейдельман не был подхалимом и не стал бы лизать ничью задницу, как того требовал от своих подчиненных президент Джонсон. Лояльность Нейдельмана была другой, чем он и был ценен. Он не только видел лес за деревьями, но и был готов сказать правду в глаза, несмотря ни на какие последствия.

— Для выполнения поставленной вами задачи, — ответил советник по науке, — мне необходимы социолог, этнограф, затем, конечно, психолог,— есть такой, первоклассный, в Уолтер-Риде, — потом специалисты по военным играм и по системному анализу и историк.

Президент и Нейдельман проговорили до самого рассвета.

— И последнее, — сказал президент, провожая гостя до двери. — Я не хочу, чтобы вы или кто-нибудь из ваших людей обращались за необходимой информацией в министерство внутренних дел или в министерство обороны. Если вам что-нибудь понадобится, обращайтесь только ко мне. Доклад отпечатайте сами. Никаких стенографисток и машинисток, никаких копирок и, ради бога, не подпускайте никого к множительной машине

Группа Нейдельмана работала в расположении штаб-квартиры Агентства национальной безопасности в Форт-Миде и имела в своем распоряжении самые секретные и важные документы. На подготовку доклада ушел месяц, и он был вручен президенту лишь за день до описываемых событий.

Как он и ожидал, ученые блестяще проанализировали ситуацию, точнейшим образом вскрыв корни существующего кризиса, и, хотя доклад осторожно избегал попыток оценивать деятельность правительства, президент с радостью отметил, что в нем не содержалось указаний на ошибки в его собственной деятельности или в деятельности кого-либо из членов кабинета.

Однако приложение к докладу чуть было не нокаутировало президента. Оно было подготовлено Нейдельманом с помощью Саймона Честертона, психолога из Уолтер Рида. В нем излагался план ликвидации существующего кризиса, условно названный «Последний козырь». Президенту пришлось несколько раз перечитать приложение, дабы убедиться, что все это ему не мерещится Взбешенный, он отбросил листки, решив, что это бред сумасшедшего и что на следующий день он всыплет Нейдельману как следует. Но наутро, узнав о взрыве, президент первым делом вспомнил об этом документе и растерялся.

Приняв две таблетки успокоительного и запив их остывшим кофе, президент принялся за сводку ночных событий, составленную его советником по вопросам внутренней безопасности.

В целом ряде крупных американских городов вновь были вспышки беспорядков, но самые жестокие схватки по-прежнему происходили в Сент-Луисе. Сорок восемь часов назад он передал национальную гвардию штата Миссури в ведение федерального правительства и разрешил использовать в мятежном городе армейских десантников. До своего отъезда в Кливленд ему предстояло принять решение, объявлять ли Сент-Луис главной ареной беспорядков. Сводка заканчивалась словами «Помимо событий, о которых сообщалось выше, беспорядки продолжаются по всей стране».

Отбросив бумаги и игнорируя обзор новостей, подготовленный специально для него, президент погрузился в кипу газет, лежащих на столе. Сегодня он впервые почти за год выезжал из Вашингтона, и все газеты посвящали передовицы этой поездке, за исключением «Сент-Луис пост диспетч». Он знал, что многие из них будут звучать как некрологи, пусть и замаскированные, но все-таки некрологи. И тон в этом задавали «Вашингтон пост» и «Нью-Йорк таймс».

Его внимание привлекла карикатура в «Денвер пост». Вообще-то высокая фигура президента и весь весьма привлекательный облик делали его довольно трудной мишенью для карикатуристов.

Здесь же художник изобразил президента в виде капитана колесного парохода, из тех, что ходили когда-то по Миссисипи. Пароход терпел крушение в звезднополосатом море, кишащем акулами, на которых было написано «ку-клукс-клан», «маоисты», «анархисты», а он, капитан, лил на бушующие волны масло из бочонка с надписью «Законодательная программа».

Президент отбросил газеты и откинул одеяло. Приняв душ и одевшись, он подошел к двери спальни «первой леди» и, тихонько приоткрыв ее, заглянул в комнату.

Его жена, сидя в постели, пила кофе и читала письмо. Они обменялись поцелуями, и он присел на краешек кровати.

— Когда же ты лег? — спросила она, внимательно взглянув на утомленное лицо мужа.

— Да где-то после часа. Ты знаешь о мемориале Линкольна?

Она кивнула.

— Дорогой, я обещала не заговаривать о Кливленде. — Жена сняла очки и держала их, наставив на него дужки, словно устрашающие рога.

— Но? — Он иронически улыбнулся.

— Уж если ты так решил, то позволь мне хоть проводить тебя до аэропорта. И почему именно аэропорт имени Даллеса? Не проще ли и не безопаснее добраться отсюда на вертолете до авиабазы Эндрюс и оттуда?

— И ты тоже? — Он вздохнул. — Мне и так уже надоели своими лекциями о безопасности парни из охраны.

— Ты просто ненормальный. Рисковать жизнью ради того, чтобы открыть какую-то водоочистительную систему!

Он пожал плечами.

— Я должен поехать хотя бы для того, чтобы создать впечатление стабильности положения в стране и твердости правительства. Особенно после сегодняшнего взрыва. — Президент посмотрел на часы. — Мне, пожалуй, пора, — сказал он, неохотно поднимаясь.

Выйдя из лифта, он решил пройти до своего кабинета в Западном крыле через розарий. Когда-то Тафт назвал Белый дом самым уединенным местом в мире, но для президента как раз и стало постоянной проблемой, как бы хоть немного побыть одному. Вокруг него все время были люди, с самого первого дня, как только он пришел к власти. А теперь, с началом осенних беспорядков, охрана была удвоена, причем ее усилили еще ротой морских пехотинцев.

Ощущая спиной двух охранников, следовавших за ним по пятам, президент спустился по ступеням Южного портика. Солнце, встававшее из-за полосы тумана, лежащего над Потомаком, зажгло радугу поливочных фонтанчиков в середине приусадебного парка, и она слегка колебалась под дуновением легкого утреннего ветерка. Если бы не блеск стальной проволоки, окружавшей забор, сторожевые вышки и прожектора, вооруженные охранники и огневые точки, пейзаж этот вполне мог вдохновить какого-нибудь художника девятнадцатого века.

Войдя в Овальный кабинет, он сел за свой письменный стол из белого пластика и нержавеющей стали и занялся бумагами. Поморщившись, он придвинул к себе папку, в которой находились письма с соболезнования ми родственникам солдат, погибших в стычках с бунтовщиками. Их было пятьдесят. Год назад президент решил, что будет каждое из них писать сам. Теперь их писали за него, а он только подписывал и с неудовольствием думал, что, если дело пойдет так и дальше, и письма и его подпись придется печатать типографским способом.

Президент включил диктофон и углубился в дипломатические телеграммы, отчеты и прочие документы, которые требовали его внимания. Он почти покончил с ними, когда услышал голос секретарши из селектора:

— Вы можете принять доктора Нейдельмана, сэр?

— Какого черта ему надо? — недовольно осведомился президент.

— Вы хотели его видеть, сэр. Ему назначено на 7.50.

Ладони президента взмокли от пота. Он не только напрочь забыл о встрече, но, видно, специально, хотя и не отдавая себе в этом отчета, заработался так, что времени на беседу с Нейдельманом не оставалось.

— Но через пять минут я выезжаю.

— Вы хотите перенести встречу на другой день?

Ему хотелось вообще отменить ее, но в то же время она была необходима

— Ладно, — сказал президент устало. — Я поговорю с ним. Сообщите, пожалуйста, службе безопасности, что Нейдельман поедет со мной в аэропорт. Им придется сделать кое-какие перестановки, я хочу поговорить с ним наедине. Да, и выясните, что произошло с докладом о взрыве мемориала Линкольна. Я же приказал приготовить его!

Выйдя из-под колоннады Западного крыла, президент поправил солнцезащитные очки и неторопливо направился к машине. Следом за ним, отстав на полшага, шел офицер-связист с двенадцатикилограммовым металлическим, обтянутым черной кожей чемоданчиком. Куда бы президент ни отправлялся, чемоданчик неотступно следовал за ним, и, как всем давно было известно, содержал программы команд, необходимых для нанесения ответного ядерного удара на случай нападения извне, а совсем недавно телевизионный комментатор Дуглас Уолкросфт сообщил телезрителям, что теперь в чемоданчике находился и секретный план на случай, если в Соединенных Штатах вспыхнет революция.

Появился запыхавшийся Нейдельман и, неуклюже вскарабкавшись в машину, сел рядом с президентом, отдуваясь и умещая на коленях портфель, упрямо соскальзывавший с выпирающего живота. Толстый подбородок и складки кожи на шее скрывали смявшийся ворот рубашки. Глаза, нос и рот Нейдельмана казались маленькими и как-то слишком тесно посаженными друг к другу. Сняв очки в стальной оправе, которые оставили красноватые следы на висках и у переносицы, он тщательно вытер потное лицо смятым носовым платком.

— Не знаю, откуда они достают плутоний, — произнес он голосом, неподобающе тонким для его фигуры, — но, как им пользоваться, учить их не приходится.

Президент молча смотрел, как один из охранников, Хэл Бота, разворачивал два флажка, государственный и президентский, на крыльях бронированного «линкольн-континенталя».

— А вы представляете, что это значит? — продолжал Нейдельман, проводя ладонью по своей почти безволосой макушке. — Это значит, что в один прекрасный день они запихнут бомбу мощностью в железнодорожный состав тринитротолуола во что-нибудь похожее на это. — Он кивнул на атташе-кейс черной кожи, лежащий на откидном столике перед президентом.

Бота занял место рядом с шофером, взял в руки микрофон и оглянулся, проверяя, все ли готово. Убедившись, что кавалькада машин чинно вытянулась за президентским «линкольном», а мотоциклисты полицейского эскорта выстроились по бокам, он кивнул шоферу, и все тронулось с места.

Сняв солнцезащитные очки и сунув их в карман пиджака, президент открыл свой атташе-кейс и достал доклад Нейдельмана, на белой обложке которого четко чернела надпись «Только для президента». Задумчиво листая его страницы, президент сказал:

— Я буду откровенен с вами, Дик. За время президентства мне не раз приходилось испытывать страх, но это... — он раздраженно хлопнул ладонью по обложке, — это, пожалуй, напугало меня по-настоящему.

— Мы в беде, мистер президент,— ответил Нейдельман. — Мы сползаем в гражданскую войну. Вот это,— он коснулся толстым пальцем папки в руках президента, — возможно, спасет нас от нее.

Президент с недоверием уставился на Нейдельмана.

— Вы хотите, чтобы я разрешил предумышленное убийство американских граждан, но лишь допускаете возможность, что это спасет нас?

Нейдельман подышал на очки и протер их полой пиджака.

— Если вам нужна убедительная аргументация, то загляните на двести двадцать восьмую страницу, там выводы и заключения.

Президент нашел страницу и начал читать вслух:

— «...Мнение настоящей комиссии заключается в том, что воссоединение Соединенных Штатов может быть наилучшим образом достигнуто способом, политически и экономически приемлемым...»

Президент взглянул на Нейдельмана:

— А что вы называете «последним козырем»?

Советник по вопросам науки задумчиво взглянул в окно.

— Сейчас это выражение используется специалистами по теории игр, особенно военными, когда они имеют в виду непредсказуемый по своим последствиям фактор, способный принести далеко идущие результаты в самом конце игры.

Кавалькада выехала на Пенсильвания-авеню и вынуждена была сбавить скорость до трех миль в час, так как приходилось ехать по «гребенке» — ступенчато уложенному асфальту, заставлявшему замедлять ход перед контрольно-пропускным пунктом. За ним уже ожидал тяжелый бронеавтомобиль, готовый пристроиться сбоку, как только кавалькада снова наберет скорость. Из откинутых люков выглядывали автоматчики, внимательно осматривавшие крыши близлежащих домов на случай появления снайперов.

Нейдельман видел стены домов со следами пуль, окрашенные до второго этажа в черный цвет, чтобы ночью сделать армейские патрули менее заметными на их фоне; окна, заложенные мешками с песком; кольца колючей проволоки в проездах и подворотнях; надписи, предупреждающие, что оставленные без присмотра автомобили будут подорваны службой безопасности. Смотрел и думал, какой аргумент может убедить президента в том, что необходимы более решительные меры, а не игра в войну, чтобы спасти страну от ран, которые она наносит сама себе.

Президент продолжил чтение.

— «Следует иметь в виду, что умышленное убийство американских граждан по численности будет лишь небольшой долей тех потерь, которые понесет народ в случае всеобщего вооруженного восстания». Вы же требуете убийства американцев!

— Чтобы спасти американцев. Разве не к этому мы все стремимся?

Президент бросил доклад Нейдельмана на колени.

— К тому же это будет слишком дорого стоить.

— Мы пожертвовали пятьюдесятью тысячами американских жизней во Вьетнаме, — возразил Нейдельман,— и ста восемью миллиардами долларов в патетической вере, что...

— О, господи, Дик, вы, наверное, могли бы придумать прецедент получше, чем Вьетнам!

— Я не говорю о прецедентах, — возразил Нейдельман. — Были они у Трумэна, когда он решал, применять ли атомную бомбу или нет?

— Есть один прекрасный прецедент не поступать так, как вы предлагаете, — Уотергейт.

— Любительская работа, — пожал презрительно плечами Нейдельман. — Я говорю о...

— Ну хорошо, хорошо, — поморщился президент. — Допустим, мы начнем. Но какие объяснения мы дадим международной комиссии по расследованию всего этого? Ведь придется посвящать во все ООН, если мы захотим выйти сухими из мокрого дела. И сколько это будет стоить? Ведь мои фонды на дополнительные ассигнования небезграничны, и потом, как быть с оглаской, ведь все должно осуществляться в строжайшей тайне. На кого положиться и кто это сделает? Если об этом узнают, меня же на куски разорвут в сенате, не в переносном, а в буквальном смысле!

— Скрытность, — согласился Нейдельман, — действительно является проблемой, но вполне разрешимой. Что же касается денег, то их можно получить под прикрытием какого-нибудь ложного проекта или программы. — Он странно посмотрел на президента. — Разве вы прочли не все? На эти вопросы даются ответы от двести девяносто шестой до триста семнадцатой страницы. Вы спрашиваете, что может обнаружить компетентная комиссия, если займется расследованием? Да вряд ли обнаружит что-нибудь.

Полицейские на мотоциклах включили сирены. Далеко впереди засверкали на солнце стеклами контрольная вышка и здание вокзала международного аэропорта имени Даллеса.

Президент бросил доклад в атташе-кейс и захлопнул крышку.

— Дик, — медленно сказал он, поворачивая диски наборного замка,— придумано хитро, чертовски хитро, но я не могу пойти на это. Просто не могу!

Свита президента начала занимать места в автосалоне, который должен был доставить всех к самолету, стоящему в миле от аэровокзала. Агенты охраны проводили президента и Нейдельмана через весь салон и усадили сразу же за кабиной водителя подальше от окон и поближе к аварийному выходу.

«Если мое предложение отвергается, то зачем тогда президент хочет, чтобы я ехал с ним к самолету?» — спрашивал себя Нейдельман. И он решил, что президента еще можно уговорить: тот еще не отказался от его проекта окончательно.

— Мистер президент, — повернулся Нейдельман к собеседнику. — Я весьма сожалею, поверьте. — Он говорил тихо и спокойно, понимая, что в их затылки упираются десятки любопытных глаз. — Я могу лишь только представить вам диагноз и рекомендовать хирургическое лечение. Вы законный попечитель пациента, и вам решать, какие меры необходимо предпринять: прибегнуть к пересадке сердца или продолжать ставить пиявки. Вдруг зашипели тормоза, и машина начала останавливаться. Хэл Бота, агент секретной службы, находящийся вблизи президента, встревоженно оглянулся, а кто-то в самом конце салона раздраженно воскликнул: «Какого черта!..» В водительской кабине заговорил громкоговоритель, это что-то сообщали с контрольной вышки. Хотя слов никто не мог разобрать, в голосе говорящего явно слышалась паника. Бота бросился к кабине водителя и замер на месте — навстречу двигался другой автобус. Как только он поравнялся с президентским, в его окнах показались вооруженные люди, одетые в белые комбинезоны обслуживающего персонала авиакомпании «Трансуорлд эйрлайнз». Выбив стекла, они открыли огонь. Треск выстрелов был оглушающим. Одна очередь прошила водительскую кабину и повредила мотор, вторая разнесла в клочья покрышки колес с правой стороны, и президентский автобус, описывая медленную кривую, завалился набок, бросив пассажиров друг на друга. Откуда-то пополз дым. Следующая очередь обдала всех брызгами разбитого стекла, раздались крики боли и испуга. Одна из пуль ударила в оконную стойку и, срикошетировав с жутким визгом, сплющенная и потерявшая половину своей скорости, попала в Боту, оторвав ему нижнюю челюсть и отбросив к стенке кабины. Он заскользил вниз, заливая грудь кровью.

Агенты секретной службы предпринимали отчаянные усилия, чтобы вырваться из клубка свалившихся на них тел.

— Где автоматы?! — крикнул один.

Двое из охранников, безжалостно наступая на руки, головы, лица, выбрались наконец из груды тел и пробрались к аварийному выходу.

— Ложись! — крикнул охранник, валя выкарабкавшегося из-под Нейдельмана президента на пол, пока другой охранник открывал аварийный выход. Оба агента выпрыгнули из автобуса, с трудом удерживая равновесие на скользком от вытекшего из мотора масла бетоне, и заняли позиции сзади и спереди машины. Укрываясь за пробитыми пулями шинами, они изготовились к стрельбе. Через долю секунды сухо треснули почти одновременно два выстрела, и двое с автоматами во вражеском автобусе исчезли из окон, как будто их дернули за ноги. Воспользовавшись заминкой среди противника, один из агентов, вскочив, стремительно бросился к автобусу. Не успел он покрыть и половины расстояния, как в окне появился негр с гранатометом в руках. Лежащий за колесом агент выстрелил, и негр исчез. Еще двое появились в окнах, в разных концах автобуса — белый и снова негр. Прикрывавший бегущего среагировал на долю секунды быстрее. Он выстрелил, но раздался только щелчок, второй выстрелил на бегу, услышав предупреждающий крик товарища, но и у негра кончились патроны. На секунду охранник замешкался, и это решило его судьбу. Негр вскинул автомат, и остановленный очередью агент, раскинув руки, распластался на бетоне. Залп оправившейся президентской охраны смел появившиеся было фигуры в белом в противоположном автобусе, он медленно оседал на простреленных шинах. Стреляя на бегу из автоматических крупнокалиберных винтовок, к нему бежали несколько агентов секретной службы, и кто-то, сорвав кольцо у гранаты со слезоточивым газом, метко швырнул ее внутрь.

К тому времени, когда президент, прихрамывая из-за ушибленного колена, выбрался из автобуса, обе машины были окружены плотным кольцом полицейских машин, бронетранспортеров, пожарных машин и машин «Скорой помощи». Неподалеку врачи хлопотали около дышащего со свистом Боты и затем осторожно погрузили его в машину.

Ступая по битому стеклу и стреляным гильзам, президент направился к Нейдельману, который беспомощно сидел на земле, прислонившись к пробитому пулей колесу. Нейдельман без очков рассеянно шарил по карманам в безуспешных поисках носового платка, судорожно зажатого в левой руке и испачканного в чей-то крови. Президент машинально полез в карман за солнечными очками и отдернул руку, уколовшись б сломанную оправу.

— Вы знаете, Дик, — сказал он, протягивая Нейдельману свой носовой платок, — мне кажется, что нам придется предпринять что-то крайне решительное.

Дуглас Уолкрофт, которого журнал «Тайм» назвал как-то «величайшим виртуозом первой страницы электронной газеты со времен Уолтера Кронкайта», был высок ростом, широкоплеч, а его грубо высеченное лицо было не лишено приятности.

Он только что закончил завтрак на террасе своего дома в Лонг-Айленде, когда услышал звон бьющейся посуды, как будто кто-то грохнул целый поднос фарфора на пол. Уолкрофт со стоном закрыл глаза. Завтрак почему-то всегда был временем, когда происходили домашние кризисы, и теперь он ждал неизбежных громких голосов и не ошибся.

— Мистер Уолкрофт! О, боже мой, мистер Уолкрофт! — истерически кричала горничная из кухни. — Мистер Уолкрофт, они убили президента!!

Позднее он долго обсуждал со своим психоаналитиком, почему он в тот момент подумал, что горничная имела в виду президента телевизионной компании, в которой Уолкрофт работал и вел комментарий ежедневных событий под названием «Отсчет времени».

Пять вечеров в неделю Уолкрофт беседовал с двадцатичетырехмиллионной аудиторией. Практически каждый вечер он был в эфире.

Уолкрофт распахнул кухонную дверь как раз в тот момент, когда его четырехлетняя дочь переключила телевизионный канал и на экране плясала коробочка с кукурузными хлопьями.

Он повернулся к горничной. Она дрожала как в лихорадке, глядя на телевизионный экран так, как будто он должен был взорваться.

— Дебби! — гаркнул он. — Что тут происходит?

Горничная вдруг разразилась слезами. Прижав фартук к глазам, она выбежала во двор и там истерически разрыдалась.

Уолкрофт было двинулся за ней, но замер на месте, услышав голос диктора: «Мы прерываем нашу передачу, чтобы сообщить вам важные срочные новости».

Споткнувшись о поднос, Уолкрофт сгреб телевизор, но недостаточно быстро — его дочь опять успела переключить канал. Не обращая внимания на ее возмущенный рев, он прибавил звук и переключился на последние известия. Диктор читал, как догадался Уолкрофт, «молнию», срочное сообщение, только что снятое с телетайпа, которое, по мнению ведущего передачу редактора, не могло ждать.

— «…Автобус, в котором президент и члены персонала Белого дома ехали к самолету, был обстрелян полчаса тому назад в полумиле от здания аэровокзала аэропорта имени Даллеса Президент вместе с премьер-министром Канады должен был присутствовать на открытии атомной водоочистительной системы на озере Эри сегодня во второй половине дня. Очевидцы сообщают, что имеются раненые, но неизвестно, есть ли пострадавшие из президентской группы».

Пораженный Уолкрофт пытался вспомнить, посылали ли кого-нибудь из «Отсчета времени» на аэродром. Наверное, нет, решил он. Кливленд — вот где ожидались главные события и даже, может быть, покушение на президента, там были его операторы и корреспонденты.

Сорвав трубку настенного телефона и всунув в аппарат карточку многократного вызова, он с надеждой ждал ответа, но услышал непривычный пульсирующий гудок. Уолкрофт пытался дозвониться снова и снова, но безрезультатно Он растерянно уставился на телефон, и в этот момент на кухне появилась жена

— Дуглас! Объясни мне, пожалуйста, что, по-твоему, ты делаешь? — потребовала она, подхватывая ревущего ребенка на руки. В промежутках между рыданиями дочь начала излагать свою версию происшедшего. Закрыв одно ухо рукой, Уолкрофт пытался определить, что за звук раздается из телефона, и неожиданно понял: он уже слышал его раньше, тогда, когда был убит Джон Кеннеди, и означал он полную перегрузку коммутатора.

— Ты обидел Розмери и бог знает как обошелся с Дебби! Если ты забыл, то напомню, что сегодня вечером к нам на обед придут твои родители, и, если Дебби уйдет, тебе самому придется объясняться.

— Помолчи! — рявкнул Уолкрофт. — На, — он сунул ей телефон, — попробуй дозвониться, звони в мою редакцию и не давай им разъединяться. Я попытаюсь связаться с ними по радиотелефону из машины.

Не тратя времени на объяснения с женой, Уолкрофт вскочил в машину и повернул ключ зажигания. Мощная «ламборджини» прыгнула вперед, выбросив из-под задних колес фонтаны гравия.

Вырвавшись на шоссе, Уолкрофт снял трубку радиотелефона, за ремонт которого он только вчера заплатил тридцать долларов, но тот безнадежно молчал.

Первая задержка ожидала его у контрольного пункта на мосту. С реки в машину ветер доносил зловоние гниющих отбросов» запах гари, дым и частички сажи из все еще горящего Гарлема. Сажа начала залеплять стекло, и Уолкрофт, вооружившись тряпкой, хотел его протереть, но едва он открыл дверцу и высунул ногу наружу, как услышал предупреждающий окрик полицейского, вооруженного автоматической винтовкой: «Эй, там! Засунь задницу обратно в свою телегу, слышишь?!» Наконец полицейские, привычно обшарив его машину, не найдя неразрешенного оружия, взрывчатки или какой-нибудь подрывной литературы и проверив его документы, разрешили ехать.

Очутившись в пределах действия своего приемника-передатчика, Уолкрофт наконец смог связаться с редакцией. Отозвался дневной редактор Рассел Горман.

— Расе, что происходит?

— Это вы лучше скажите мне, что происходит. Где вы, шеф?

— В Куинсборо. Так какие новости?

— Никто ничего толком не знает. Нам только передали, что на Уоллстрит все закрылось, но из аэропорта никаких сообщений не поступало. Мы послали туда группу. Подождите минутку... Вы слушаете, шеф? Си-би-си только что показала маленький ролик с президентом, покидающим аэропорт. Он слегка прихрамывает, но в остальном с ним все в порядке.

— Как по-вашему, это плохие или хорошие новости?

— Во всяком случае, шеф, Кливленд накрылся.

Уолкрофт на минуту задумался.

— Может быть, как раз сегодня и следует, черт побери, показать Генералу то, что мы откопали?

Президент вышел из-за стола, налил себе виски и перешел к небольшой софе у камина. Было почти семь часов. Он включил четыре находившихся в кабинете телевизора, чтобы узнать вечерние новости. И как будто открыл электронный ящик Пандоры.

По четвертому каналу передавали фильм, снятый каким-то уличным зевакой. Оба автобуса, накренившись набок, как парусники в море, палили друг в друга. «Заработал состояние», — подумал президент об удачливом кинолюбителе.

По седьмому каналу шел фильм о парашютистах. На экране погибал десантник, охваченный пламенем напалма.

По двадцать шестому показывали солдат в антирадиационных костюмах, разбиравших руины мемориала Линкольна.

По девятому каналу Дуглас Уолкрофт беззвучно открывал и закрывал рот на фоне фотографии статуи Свободы, чья голова и поднятая рука были повреждены бомбой террориста.

Президент хотел было включить звук и послушать, о чем говорил Уолкрофт, но тот уже исчез с экрана, и тогда президент повернул ручку громкости четвертого канала с любительским фильмом

— «…Один человек из охраны президента и пятеро до зубов вооруженных террористов были убиты во время семиминутной перестрелки. Возникает вопрос, как террористы получили доступ в тщательно охраняемый…»

«Резонный вопрос», — подумал президент, переключая звук на двадцать шестой канал, на экране которого теперь появилась женщина-диктор, незнакомая президенту, и он включил звук

— «В Питсбурге на сталелитейных заводах начали гасить печи из-за предстоящей забастовки, которую объявил объединенный профсоюз рабочих сталелитейной промышленности. Сегодня также докеры Мексиканского залива и Восточного побережья объявили о готовности к новой забастовке, в то время как лидеры профсоюза вылетели в Вашингтон в последней попытке…»

Президент печально покачал головой и переключил звук на седьмой канал, увидя свою фотографию на экране.

— «Институт Гэллапа сегодня опубликовал данные опроса общественного мнения, которые свидетельствуют, что популярность президента упала до самого низкого уровня. Восемь из десяти американцев сегодня считают, что...»

Надеясь хоть на минуту отдохнуть от неприятных известий, президент переключился на четвертый канал, по которому показывали свадьбу.

— «Восемнадцатилетняя стенографистка, потерявшая обе ноги и руку во время прошлогоднего взрыва в танцзале в Балтиморе, сегодня вышла замуж...»

На экране снова появился Уолкрофт, и президент выключил остальные телевизоры.

— Сегодня, — начал Уолкрофт, — мы предлагаем вашему вниманию специальную передачу, посвященную анализу событий, приведших к взрыву мемориала Линкольна и к покушению на жизнь президента Происходящие события поставили США перед наиболее серьезным внутренним кризисом с тех самых времен, когда в 1861 году войска конфедератов открыли огонь по форту Самтер

За плечами Уолкрофта появилась увеличенная фотография председателя объединенного комитета начальников штабов.

— Высокопоставленные источники в Вашингтоне, — продолжал Уолкрофт, — предсказывают неминуемую отставку генерала Джеймса Хиншоу, председателя объединенного комитета начальников штабов. Еще неизвестно, что кроется за этим решением пятидесятивосьмилетнего генерала, но предполагают, что причиной является подслушивание его телефона вместе с телефонами других руководящих деятелей армии и ВВС пока не выясненной правительственной организацией...

Ругнувшись, президент схватил телефонную трубку и нажал кнопку номера своего пресс-секретаря.

— Откуда, черт возьми, Уолкрофт узнал об отставке Хиншоу? — рявкнул он.

— Очевидно, от самого Хиншоу,— ответил пресс-секретарь. — Кто-то сообщил Уолкрофту о подслушивании телефона генерала, а Уолкрофт сказал об этом Хиншоу при условии, что «Отсчет времени» сообщит о его отставке первым.

— Какое подслушивание? — переспросил президент. — Мне никто ничего не говорил!

— Не говорили? — в голосе пресс-секретаря послышалось явное смущение. — А мне казалось, что генеральный прокурор...

Не слушая дальше, президент снова взглянул на экран.

— Генерал Хиншоу, — продолжал Уолкрофт, — не делает секрета из своего растущего недовольства теми робкими попытками президента, при помощи которых он пытается справиться с внутренним положением. Именно президент в ответ на требования генерала, чтобы конгресс объявил по всей стране состояние гражданской войны, заявил во всеуслышание в телепередаче, которая транслировалась от побережья до побережья, — в этот момент позади Уолкрофта пошел кусок видеозаписи выступления президента, — что «пусть никто не сомневается, у нас нет войны. Мы только лечим болезнь. Болезнь демократии. Я твердо решил применять силу не более того, чем необходимо для обеспечения сохранения закона и осуществления законодательной программы нынешней администрации. Поступить иначе — значит нарушить те права, которые я, как ваш президент, обязан укреплять и защищать.

— Решит ли генерал бросить свою перчатку соперникам, — продолжал Уолкрофт, — выступив в качестве кандидата в президенты, еще неизвестно, но сам факт его решения уйти в отставку и причины принятия такого решения значительно осложняют и без того затруднительное положение администрации. А сейчас мы объявляем небольшой перерыв, после которого наша программа предлагает вашему вниманию передачу «Анатомия кризиса».

Насупившись, президент вызвал кабинет генерального прокурора и, услышав, что того нет на месте, помрачнел еще больше.

— Найдите его, и пусть немедленно позвонит мне, — приказал он.

Дрожа от ярости, президент сел и опять стал смотреть на экран, где мелькали знакомые кадры из любительского фильма, запечатлевшего момент убийства Джона Кеннеди. Президент отвернулся и налил себе еще виски

На телефонном пульте замигала лампочка, и президент снял трубку.

— Генеральный прокурор у телефона, сэр, — послышался голос его секретаря.

— Соедините, и десять минут я никому не буду отвечать.

После небольшой паузы он услышал голос генерального прокурора.

— Вы откуда говорите?

— Из Бетесдской больницы. Моя жена…

— Да, да, я знаю. Новость слышали?

— Да, но я…

— Потрудитесь доставить сюда свою персону, и поскорее. — Он хотел уже положить трубку, как услышал свое имя. — Ну что еще?

— Мистер президент, клянусь вам, что это было сделано без моего ведома или согласия. Виновные были серьезно наказаны...

— Оставьте это для суда присяжных, — мрачно отозвался президент. — Мы старые друзья. Но, если вы втянули меня в новый Уотергейт, голову сниму!

Президент положил трубку и сидел, массируя ушибленное на аэродроме колено и думая о разговоре, который этим утром был у него с Нейдельманом Незаконное подслушивание телефона председателя объединенного комитета начальников штабов было, конечно, делом скандальным, но, узнай кто о том, что президент обсуждал планы, подобные «Последнему козырю», разразится такая катастрофа, что ее последствия невозможно предсказать. И он вполне отдавал себе в этом отчет.

А на экране тем временем мелькали кадры его предвыборных выступлений, принятия присяги на ступенях Капитолия. Затем размахивающую американскими флагами и приветствующую президента толпу сменили сцены уличных беспорядков.

Президент потянулся к кнопке дистанционного управления, выключил телевизор и решительно снял трубку телефона.

— Соедините меня с Нейдельманом, — приказал он секретарю.

Несмотря на то, что доктор Саймон Честертон был знаком с Нейдельманом почти десять лет, сегодня его впервые пригласили в дом, который в вашингтонских научных кругах называли «Домом Эшера».

Саймон Честертон был старшим консультантом-психиатром медицинского центра американской армии в Уолтер-Риде и специальным советником различных правительственных и юридических организаций.

Подъехав под проливным дождем к дому Нейдельмана, Честертон поднял воротник пиджака и, держа в одной руке электрический фонарь, а другой придерживая брюки, чтобы не забрызгать, в два прыжка преодолел лужу и оказался на крыльце. Он потянул за старинную ручку звонка, и за дверью раздался звук, похожий на звон кандалов. Прошло довольно много времени, пока он услышал из динамика над дверью голос Нейдельмана:

— Кто там?

— Граф Дракула, — отозвался Честертон зловеще.

— Очень смешно, — сказал Нейдельман, но улыбки в его голосе Честертон не услышал.

— Ради бога, Дик, открывайте скорее, а, то я весь промокну!

Замок щелкнул, и дверь открылась, пропуская гостя в абсолютно темный холл, пахнувший сыростью, как в пещере. Включив фонарь, Честертон медленно обвел лучом вокруг. Стены холла были оклеены дорогими обоями, висевшими местами клочьями, и увешаны большими гравюрами в рамах На гравюрах были сплошь изображены печальные коровы, освещенные лунным светом. Справа от Честертона наверх поднималась широкая лестница, в начале перил стояла бронзовая фигура Пана, держащая канделябр; Напротив Пана была дверь, по бокам которой стояли два кресла, украшенные оленьими рогами.

— Дик! — неуверенно позвал Честертон.

Никакого ответа.

Он двинулся было к двери, но почувствовал, как что-то живое, мягко коснулось ноги. Посветив вниз, Честертон увидел двух кошек. Выгнув спины и посверкивая желтыми глазами, они явно выказывали ему свое расположение. Он и так терпеть не мог кошек, а у этих к тому же головы были покрыты чем-то похожим на гипс, отчего они казались еще неприятнее.

Неожиданно канделябр в руках Пана вспыхнул ярким светом. «Вот они где!» — весело воскликнул Нейдельман сверху. В руках у него было нечто вроде небольшого радиоаппарата, применяемого для дистанционного управления летающими моделями. Он покрутил ручки, и обе кошки, сначала пестрая, а за ней и черная, мягко завалились на спину, громко мурлыкая. Нейдельман снова крутанул ручки, и кошки моментально оказались на одном из кресел, свернулись калачиком и заснули.

— Мозговая имплантация, — объяснил Нейдельман. — Кошки гораздо удобнее собак и не менее опасны, если полностью стимулировать их агрессивные центры. Альфа, это черная, на днях чуть было не выцарапала глаза какому-то залезшему в дом воришке. Поднимайтесь же, Саймон!

Честертон последовал за хозяином через плохо освещенный переход, заваленный книгами, всякими ненужными вещами и разрозненной мебелью. Наконец они вошли, как догадался Честертон, в комнату, которая когда-то была залом для танцев, а теперь походила на склад. Она была забита поломанной дорогой мебелью, неповешенными картинами, чучелами птиц и животных, какими-то приборами и, наконец, книгами. Их были тысячи, они валялись повсюду, на полу, на мебели, на камине, на подоконниках, поднимались горками вдоль стен.

Смахнув тома «Истории природы» Вуда с кожаного кресла и сдув пыль, Нейдельман кивнул на него Честертону. Покопавшись затем на столе среди многочисленных бумаг, графиков и журналов, он вернулся к гостю с бутылкой коньяка и, наполнив бокалы, протянул один.

— Саймон, мы пускаем в ход «Последний козырь»!

Честертон аккуратно поставил бокал на столик.

— Ради бога, Дик, какой последний козырь?

— Президент дал о"кэй! — Нейдельман довольно потер руки. — Он приказал приступить к операции «Последний козырь» немедленно!

Честертон удивленно посмотрел на Нейдельмана. Неужели переутомление и одиночество сделали свое дело и бедняга свихнулся?

— Послушайте, Дик, если вы вытащили меня из дома в такую погоду для того, чтобы...

Он осушил свой бокал и встал, надеясь, что тем самым как-то вернет Нейдельмана к реальности. К своему удивлению, он заметил, что Нейдельман смотрит на него, как будто это он, Саймон, был не в себе. Тогда Честертон сел. Нейдельман вновь наполнил его бокал.

— Постойте, Дик. Но ведь наша группа занималась. — Честертон поискал подходящее слово, — теоретическим изучением проблемы, чисто интеллектуально, так сказать Подобного рода академическими играми, особенно военно-политического плана, правительственные учреждения занимаются сплошь и рядом. Ведь никто не собирался приступить к практическому выполнению этого проекта! И к тому же, — он улыбнулся, — где взять ученых, которые бы смогли осуществить что-либо подобное «Последнему козырю»?

Нейдельман, схватив толстыми грязными пальцами пригоршню печенья из стоявшей на краю стола плетеной корзинки и подтолкнув ее к собеседнику, возразил, энергично жуя:

— Ну, не очень-то пришлось хлопотать, чтобы найти тех, кто состряпал нейтронную бомбу, а? А кто придумал нервный газ и превратил в оружие бруцеллез, энцефаломиелит, чуму и прочие заразные и незаразные штучки? Специалисты по безалкогольным напиткам?

— Но позвольте, Дик, — возразил Честертон, — атомная бомба, да и все другое, были сделаны на случай войны.

Нейдельман перегнулся через подлокотник кресла и выдернул из-под миски с кошачьей едой вчерашний номер «Вашингтон пост».

— А это, по-вашему, не война? «Двести человек погибло в результате взрыва бомбы», — прочел он один из заголовков. — Вы входили в состав нашей группы и изучали положение. Вы помните доклады нашей контрразведки, в которых говорится, что мы на грани гражданской войны? А я вам скажу, что не на грани, — она уже идет!

— Да удастся ли вам набрать группу ученых, которые смогли бы, вернее, захотели бы заняться таким «пустячком», как «Последний козырь»? Да они вполне обоснованно поставят вам диагноз сумасшедшего!

Нейдельман устало вздохнул и поморщился.

— Физер, тот самый, который изобрел напалм, руководил тремя группами, работавшими в Гарварде, Массачусетском технологическом институте и в Калифорнийском университете в течение двух лет во время второй мировой, разрабатывая проблему, как вооружить летучих мышей миниатюрными зажигательными бомбами. В конце концов эти летающие стервы спалили двухмиллионной стоимости ангар в Нью-Мексико задолго до того, как отменили проект!

— Это все — другое дело! Даже если проект оснащения летучих мышей зажигательными бомбами был и неосуществим, он не затрагивал этического аспекта. И атомная бомба ничто по сравнению с «Последним козырем», вы что, разве не видите разницы? Все предыдущее делалось в рамках законов США, с одобрения США и против врагов США!

— Ну хорошо, это будет нелегко, но ведь не невозможно!

Честертон покачал головой. Конечно, подумал он, все возможно. То, что Нейдельман уговорил президента на это безрассудство, было очевидно, но если он хочет и его сделать участником этого чудовищного плана?

— Дик, вы ненормальный. Надеюсь, вы не собираетесь и меня втянуть в этот кошмар?

— Вы сами втянулись в это дело, когда получили пятьдесят тысяч за то, что работали в нашей группе. Сейчас нам необходимо, чтобы вы сказали, кто из того небольшого списка ученых, который я вам покажу, психологически способен работать по этому проекту.

— Как же я это сделаю?

— Оценкой их мотиваций Мы проверили их обычную жизнь — семью, друзей, научную работу, финансовое положение. И все говорит за то, что они подходят.

Нейдельман положил на столик стопку синих папок. Каждая была помечена штампом: «Совершенно секретно». Честертон, взяв одну наугад, стал листать убористо напечатанные страницы.

— Что они знают? — спросил он, не глядя на Нейдельмана.

Нейдельман опять налил коньяк в бокалы.

— Им сказали, что они будут работать над неким проектом, необходимым для внутренней безопасности, и что работа по условиям совершенной секретности потребует их изоляции в течение приблизительно восьми месяцев. Им также известно, что им очень хорошо будут платить и что об их семьях мы будем заботиться, пока они будут отсутствовать.

— И они все согласились? Даже самые знаменитые, даже суперзвезды?

— Все.

— Они ненормальные. Абсолютно ненормальные! — Честертон со вздохом протянул папки Нейдельману

Нейдельман равнодушно пожал плечами, как будто это касалось его меньше всего.

— Сколько времени вы мне даете? — спросил Честертон. — Даже эти папки, — он пренебрежительно кивнул на стопку, — вряд ли с легкостью расскажут, что у ваших кандидатов на уме

— Две недели.

Откинув голову, Честертон захохотал.

— Ну теперь я точно знаю, что вы шутите, Дик! Даже если бы я отложил все свои другие дела, это невозможно.

— Я не шучу, — серьезно посмотрел на него Нейдельман. — Это должно быть сделано. Мне наплевать, какой дурью мучаются все эти типы, но я должен знать, можно на них положиться или нет.

Продолжение следует. Сокращенный перевод с английского О. Касимова

Долгие тропы

Х утор готовился к празднику, веселыми заплатами светились в пообветшавпшх за зиму оградах и крылечках свежие доски; дырявились ведра под дымокуры, у которых под белесый чад корья и трутовиков присядут соседки перекинуться словечком, на обочине единственной улицы увядали вырубленные лопатами лопухи. Только хата Василия Александровича Анохина, старого егеря и волчатника, встречала весну необновленной: хозяин собирался на охоту.

— Мы уж немало сидели вместе за этим столом, — говорит Анохин, — а гляжу, не вытанцовывается еще на бумаге волчье жизнеописание. Да ведь на то он и волк. — Голос егеря мягчает. — Лобастая умница!

Василий Александрович достает из комода знакомую мне папку с документами, вырезками из газет и журналов, открывает ее, не без лукавства поглядывая в мою сторону. Дескать, доставать, что обо мне написано, или за простым разговором вечерок скоротаем?

Глубокие борозды у рта изломали тугое прежде лицо Василия Александровича, и теперь редкая улыбка не увязнет в них. Но в верхней части лица в сеточку морщин оправлены ясные глаза, как два осколочка пронзительно-чистого, теплого еще неба предзимья...

— Вообще-то написанное и через решето не протечет, — не гася улыбки, неожиданно заявляет егерь. — Потерпим со чтением. Дай с разговором повременим. Пошли к Хопру.

Низами хуторских огородов выходим к пойме заповедной речки. Через мокрые низины ее, через тальник долго добираемся до Хопра. Устраиваемся на комле выбеленной последним ледоходом ветлы. Разговор заходит о волке.

— Сразу после войны, — начал Василий Александрович, — в наших негустых лесах да логах волка страсть сколько было. Видно, бок столкнули серого с места. А после стал он редеть. Частью откочевала прежние места, частью был выбит. После войны-то тяжело приходилось, каждая овечка на строжайшем учете в хозяйстве была. На волка поэтому и с самолетов охотились, и так, пешим порядком. Подыстребили серого. Это позднее у него защитники нашлись. Побогаче жить стали, волчий прижим и поослаб. Дело до того дошло, что соседский парнишка-школьник как-то подошел на улице, спросил: «В районке писали, что вы двести пятьдесят волков убили?» — «Убил», — говорю. А он мне горько так. «И не стыдно вам, дяденька Василий?» А сам чуть не плачет. Так ему этого зверя жалко. Парнишку понимаю. Я ведь и сам на волков зла не таю. Обидно только за крайности, в которые впадают из-за них люди. Я вот почти сорок лет на волчьей, что называется, работе. В бумажках из центра да и в разговорах хуторских за это время разное было: то «охраняйте», то «истребляйте». Парнишку одна из таких волн и накрыла.

Василий Александрович достал из бокового кармана пиджака плотный пакетик бумаги, аккуратно развернул его на бревнышке. На сдвоенном листе, вырванном из школьной тетради, был вычерчен график, а под ним в потертостях и сгибах угадывались записи каких-то расчетов.

— Я тут вот после разговора с парнишкой над бумагой не один вечер скоротал. Подсчитал, что от пары волков может за десять лет распространиться три тысячи четыреста двадцать серолобых. А подсчеты свои довел я до двадцатилетнего срока. Показываю нашим сотрудникам, а они только посмеиваются: «Кому что, а Александрычу волки снятся».

Старый егерь склоняется над листком, подчеркивает ногтем запись — «40%».

— Вот столько я дал при расчетах на естественный отход. Но, верно, с большим превышением. Ведь павшего волка в природе мне не довелось увидеть ни разу. Стойкий зверь, цепкий, живучий. Цифры мои, конечно, можно качнуть и в ту, и в другую сторону. Но куда бы ни качнули — соглашусь. Для меня ведь важно главное — подходящую численность волка точно определить и строго контролировать ее...

Прозябнув на свежих хоперских ветрах, мы молча возвращались к дому. А сверху, сквозь зеленые дымы пойменных талов, падали в сумерках на обильные озера шалые селезни. Ударится такой красавец неподалеку — не скрадут мокрые кусты шелеста волны из-под птицы. И кажется, закипает под разгоряченным самцом темная холстина воды.

Дома старый егерь приносит из кухоньки чайник. Достает сотовый мед. Ломает восковые плиты над глубокой тарелкой: будто окна в летние луга распахиваются...

— Нашенский, хоперский. Душистый, — говорит Анохин. — Рамки от первого взятка еще в старой колоде держу. И чуть озяб или по лету соскучился — лечусь.

Василий Александрович начал вспоминать, как принял участие в первой своей охотничьей вылазке.

...Когда в анохинском хозяйстве волки разорвали лошадь и зарезали телку — давно это было, — отец отдал свое второе ружье старшему сыну. Но помост над волчьей тропой сделал Василий — меньший сын. Вскоре взрослые уехали на свадьбу в соседнюю деревню. Мальчишка снял со стены ружье и отправился в засаду. Под деревом, на котором устроил помост Василий, зашуршали листья. Мальчишка повел стволами в сторону зыбкой тени. Припал к ружью, затаился, замер. И просидел до тех пор, пока под деревом... не замычал теленок. Василий с облегчением вздохнул, спустился и отогнал заплутавшую соседскую Зорьку и ее теленка к дому. Следующим же вечером он вновь забрался на дерево. И при луне убил волка. Кое-как сполз вниз и припустил домой. Утром приехал со свадьбы отец, притащил волка — и в тот же день младший сын стал владельцем ружья.

Более сорока лет назад приехал Василий Александрович в Хоперский заповедник. Была раньше такая должность — егерь-волчатник, на нее и претендовал Анохин. Щупловатый на вид парень в кургузом пиджачке переминался у высокого крыльца. Ни коня, ни арапника, ни своры собак. С недоумением глянул на него главбух и захохотал:

— Этого серые заедят.

И ушел в помещение. Потом сказал, что нужно подыскивать другого волчатника.

А новый егерь, забравшись с охотниками в одну из лесных урем, которая изобиловала волчьими перелазами и крепями (где волки — поди разберись), вытянул руку в сторону и сказал:

— Волки там. На этой руке отзовутся.

Подвыл егерь. Серые отозвались — целый выводок с переярками и матерыми. Удивлению охотников не было предела. О новом егере заговорили: «гроза», «волчья смерть», А объяснение было простым: егерь до этого сделал многокилометровый круг по лесу, отметил волчьи тропы, разобрался в них. Волчьи следы к этому времени он читал легко.

Как-то в недалеком, но тихом месте приметил Анохин волчье логово. Но трогать серую семейку не стал. Купил в райцентре стопку школьных тетрадей и стал наблюдать за скрытной жизнью обитателей логова. Положит под фуфайку ломоть хлеба с солью, пару яблок — и в лес. На подвывку. Чуть погода изменится — он голос подает. Волки отзовутся — егерь за карандаш: запишет погоду, время, голоса. Увлекся. Хлеб и яблоки часто нетронутыми приносил назад.

Уже тогда егерю стало ясно, что волков можно вабить, то есть подвывать, почти в любую пору и в любое время суток. Неожиданно оказалось, что, вопреки поговорке «воет как волк на ясную луну», перекликаться с серыми труднее всего было при большой луне. А вот после дождя, когда на ветвях висит еще бисер капель, когда задеть деревце или куст — оборвать нить с тугими тяжелыми бусинками, волк вовсе не откликается на голос.

— Золотые мои месяцы август да сентябрь, — грустно роняет егерь. — И дело здесь, конечно, не в одном только волке. Кажется, что вся природа, ну как бабонька какая, отстряпалась или дело какое завершила. Отхлопоталась. И теперь любуется делом и отдыхом наслаждается... А молодняк в эту пору чудит, — продолжает егерь. — Учится, конечно, но и чудит. Неуклюжие еще, неосторожные зверята, то и дело на глаза попадаются. То барсучок над ворохом листвы замер, то лисенка на тропу любопытство выгонит, то волчишка мышкует. Посмотришь на такого — Трезор дурашливый. Но через годка два заматереет «трезорка», ума-разума наберется в степных набегах да в лесных разбоях. Изворотлив становится — страсть...

Лет семь назад Василий Александрович с другом решили поохотиться.

— Чуем — идет, — рассказывает Анохин. — Голос, я те дам. Крепкий. Вой — жуть. С непривычки колено дрогнет, за полчаса не уймешь. Подошел. Голос совсем близко подал, Волчака. Вблизи, конечно, волк может различить голос и понять, что на мякину его наводят. Кончаю вабить. Затих. И ягнаком начинаю дребезжать. Дескать, овечка от стада отбилась. Волк тоже, чую, стих. Время какое прошло. Слышу сиплый бараний голос. Пригляделись, а этот баран-то в волчьей шкуре! Ружьишки у нас хоть и наготове были, выстрелить не успели. Проудивлялись.

В заповеднике можно услышать и «о чудачествах» Анохина. К примеру, прежде чем вабить в сумерках или ночью, жжет он бумагу, светит на все стороны фонарем, разговаривает сам с собой, чтобы не напугать кого поблизости. Да ведь и ружье у человека в страхе само может выстрелить. Волчий вой людей-то крепко стращает.

Летом в Хоперский заповедник приезжают экскурсанты. От шумной толпы прячется все живое. Экскурсоводу приходится не столько показывать, сколько рассказывать и отвечать на вопросы. Один из них неизменен: «А волки в заповеднике есть?» Волки, конечно, есть, а вот увидеть их удается редко. Экскурсовод и Анохин переговорили между собой и решили, что в данном случае лучше один раз услышать... Экскурсия шла в пойму, а Василий Александрович садился на велосипед и уезжал километра за два к реке. В подходящий момент вабил. Если поблизости оказывались волки, получался небольшой лесной концерт. Но однажды егерь не стал забираться в глушь (спешил за выходные дни отремонтировать сарай) и поднес к губам ламповое стекло в полукилометре от экскурсионной тропы. Тридцать студентов побежали в панике к хутору. Администрация заповедника после этого случая категорически запретила «художественную самодеятельность» на туристских тропах.

На разные лесные голоса может петь егерь. Но чаще всего приходится пищать мышью.

— До мышей охотников в природе много, — говорит егерь, — лиса мышкует, как молодуха в медовый месяц перину взбивает — споро, резво, весело. Волки мышкуют. Сам видел, много раз. Кабан мышку между делом на зубок кладет. Сам сову, на спор, ловил на мышиный писк...

Василий Александрович закусил краешек нижней губы, потянул воздух в себя сквозь узкую щель. Запищала мышь. Коротко, наскоро.

— Больно. Шрам на губе, — объяснил егерь. — Операцию делали. Оттого, что мышью много пищал, синяк образовался на губе. Годы берут свое, но и я изворачиваюсь понемногу. Вот достал свистульку.

Василий Александрович идет к тумбочке. Неспешно копается в ее темных недрах. На стол ложатся похожий на утиный, клюв манок, резиновый мишка со свистулькой, байка, сработанная из бычьего хвоста и заячьей косточки. Егерь берет эти предметы, подносит к губам. И вот в доме жалкует журавль, блеет барашек, по первому льду гибнет на озере утиный подранок, трогательно бьет в овсах перепел, плачет раненый заяц, ухает сова.

— Не так немножко получается. Пальцы хуже стали чувствовать, — без грусти, как о чем-то постороннем, говорит егерь.

Василий Александрович достает картонную с жестяными ободками шпульку из-под ниток. Прячет ее в кулак и подносит к губам. Рождается звук, — вначале неясный, тягучий. Дворняжка, до этого трусцой петлявшая под окнами, после первых же окрепших звуков поджимает в страхе хвост и, вздымая дорожную пыль, уносится за соседние постройки. Комнату до краев наполняет леденящий, тоскливый вой матерого волка. Когда он немного мягчает, Василий Александрович отнимает шпульку ото рта:

— Так собирает выводок волчица. Переярки поют веселее... Раньше я вабил через стекло семилинейной лампы. Кажется, и мертвого волка мог поднять версты за полторы. Теперь вот воздуха только на эту штуковину хватает, — говорит Василий Александрович, разжимая кулак со шпулькой.

Немало случаев, связанных с волком, припомнил старый егерь, немало слов сказал об этом осторожном, смелом и сильном звере. И ни одного гневливого. Месяцами колесил он на велосипеде по районам, выискивая волчьи выводки, организуя облавы на их стаи. И не переставал удивляться жизни, повадкам, хитрости и благородству своего противника. Человек шел за волком. Путь этот, длиной более чем в полвека, вобрал в себя почти всю жизнь известного охотника. Но и сейчас сокрушается он из-за тех двух-трех охот, на которых волкам удавалось перехитрить его. О волке говорит всегда серьезно. Если история не про серого, может разулыбаться.

— Появилась в лесу енотовидная собака, и тетеревов не стало. А вот собак енотовидных волки крепко шерстят. — И разведет руками егерь: — Опять волки в разговор встряли. Да и что тут поделаешь, вечный волчатник. Ведь с фронта вернулся когда, выспаться не успел, блинов поесть, а тут нарочный от охотников: «На охоту, Александрыч, собирайся». Не пошел я тогда на охоту. Не потому, что, мол, с дороги или не хотел. Одежонки не было. Потом и одежонку собрал, и патроны набил, да и о волках рассказы послушал. А они, нужно сказать, после войны тут такое вытворяли: под овчарни подкапывались, через крыши лезли за скотиной. Случалось, и на людей нападали. А кое-кто свои хозяйственные промашки решил ими прикрыть: «Какое, мол, тут животноводство, когда волки крутом?» Из района к нам в заповедник бумага приходит: «Уничтожить немедленно». А кому уничтожать-то? Ребятишки да старички — вот и все охотники.

Голос у меня в ту пору зычный был. Поставленный, — вспоминает Василий Александрович. — Волки и днем на него отзывались. Все свое воинство я проинструктировал, расставил в нужных местах. Подвыл. Отозвались серые. Только слышу, сороки по косогору через некоторое время: чи-чи-чи-чи. Дело ясное — волки в гору ушли. На следующий день та же самая картина. После долгих мытарств понял, что волки из-под кашля уходят. На номерах-то старые люди стояли. Пока всех проинструктируешь, они кашлем-то и изойдут. Но тринадцать серых и с этой командой извел. Три волка случайно ушли. Двое забились в заповедные крепи, а третий все у заповедника крутился, но под выстрелы не шел. Распустил я по домам своих старых и малых. Начал выслеживать зверя один, подстраиваться под него. Подвывал терпеливо, и волк всегда отзывался рядом. А после замолкал, кружил вокруг меня, но, наткнувшись на след, уходил. В общем, вел себя как матерый волчище. Не по возрасту умен был этот переярок. Однажды вечером переправился я через реку, прокрался берегом вниз по течению и стал вабить через Хопер. Ближе к ночи откликнулся волк. Походил по берегу, человечьего следа не нашел и поплыл через реку к песчаной косе, за которой рос мелкий осинник. Оттуда я и звал его.

...Ветер дробил полотно воды. Лепечущие осинки оставляли на песке дырявые тени. Все было неясным и зыбким. Когда у берегов на светлой песчаной косе появилось что-то темное, егерь выстрелил. Проверяя свою догадку, подошел к волку. В темноте потрогал мокрую его голову, нащупал изломанное в нескольких местах ухо и тугие шрамы вокруг него, оставленные дробью. Волк был под выстрелами еще раньше. Его ранили в ухо. Оп плохо слышал и поэтому отзывался на подвывку только с близкого расстояния. Но, выходя на пока еще неясный для него зов, успевал заметить след человека.

За свою долгую жизнь старший егерь Василий Александрович Анохин получал почетные грамоты за кольцевание водоплавающей птицы, содержание выхухоли, отстрел волка, за все то, чем так неизбывно богата жизнь заповедника и к чему прикладывал он свои мастеровитые руки. Сейчас Василий Александрович ушел на пенсию. Но когда приезжают в заповедник гости или заглядывают туристы, частенько идут они прямо к домику старого волчатника. Стучат в окошко и просят рассказать о заповеднике, о волках.

— А ведь бывает так, что всего о волке и рассказывать-то нельзя, — вдруг озадачивает своим признанием Василий Александрович. — Я тут одну штуку придумал. Новый метод охоты на волка, но рассказывать об этом не буду. Брат приезжал днями, и ему не рассказал — больно добычливая охота. Всех враз изведут, если дознаются.

Старый волчатник долго и многозначительно молчит, ходит по дому, пьет воду. Секретничает. Но не выдерживает строгостей. И, присев к столу, говорит:

— Ладно, расскажу. Но чтобы между нами умерло.

В. Ситников

Content

Вокруг Света Журнал «Вокруг Света» №08 за 1980 год

Голубой московской дорогой

Люди гор

Ганзейские калейдоскопы

Моя золотая тайга

Возвращение рыси

В перекрестии прицела

Нимал — коричный мастер

К неведомым берегам. Глеб Голубев

Конец истории королевства Морская Земля

Сила и меткость

В первую осень после войны

Землетрясения могло и не быть

Пробежавший под радугой

Последний козырь. Реймонд Хоухи, Роджер Бинэм

Долгие тропы