Вокруг Света

Журнал «Вокруг Света» №09 за 1980 год

Бамовские экзамены

П рильнув к прохладному стеклу иллюминатора Ан-24, Тарас слушал разговоры Ситного с южанкой, медсестрой Ганной. Эта смуглая девчонка с копешкой выгоревших волос не уставала удивляться разнообразию ландшафта под крылом самолета, ахала над необъятностью тайги, блаженно щурилась от слепящей сини байкальского зеркала. Она то и дело подталкивала Тараса под локоть, требуя каких-то объяснений про прихотливость таежных речек, почему багульник зовется багульником да можно ли с такой высоты разглядеть в тайге медведя. На вопросы Ганны Тарас отвечал вяло, рассеянно, и скоро она переместила огонь своего любопытства на Ситного, начальника лавинного отряда. Ситный же добродушно и с удовольствием пускался в подробные объяснения, приправленные сибирскими байками.

Но как только самолет приземлился в Нижнеангарске, брови Ситного словно бы ощетинились. Начальник стал отвечать односложно и начал смолить папиросу за папиросой. А перед новым деревянным зданием с вывеской «Управление треста «Нижнеангарсктрансстрой» Ситный будто бы окременел — даже не вздрагивали желваки. Перед кабинетом с табличкой «Управляющий Ходаковский» Ситный подобрался, как борец перед ковром... С жалобным скрипом распахнулась дверь, и в коридор вывалился крепкий мужчина с простецкой прической. Увидев пришельцев, управляющий уставился на них озадаченными глазами и потом всех троих затянул в кабинет. Здесь все было приспособлено для деловых разговоров: длинный стол под красным сукном, телефоны в дальнем конце столешницы, два ряда стульев по обе стороны и схема Байкало-Амурской магистрали на стене. Перед ближним торцом стола на линолеуме были вытоптаны рябые квадратики, и Ситный как-то заученно стал на этот пятачок.

— Здравия желаем, Феликс Викентьевич.

— Явился — не запылился, Геннадий Аполлоныч?

— Вот и пополнение с собой прихватил. Студент третьего курса нашего Иркутского политехнического института Тарас Иванович Лучков и будущая хозяйка медчасти Ганна Анатольевна Сокольская. Надеюсь сделать своими союзниками.

Ганна смешливо присела в реверансе, Тарас склонил голову, а Ситный подмигнул обоим.

— Теперь у тебя все есть для успешной сдачи объекта, Геннадий Аполлоныч?

Голос управляющего звучал ровно, но чувствовалось, что он сдерживает гнев.

— Перфоратор нам крайне необходим, — заявил начальник лавинного отряда.

— А последние жилы ты из меня не хочешь вытянуть, друг мой Ситный? — рявкнул Ходаковский.

— Они на Лавинном нам ни к чему, — отбивался Ситный. — Своих достаточно, Феликс Викентьевич!

— Тогда почему же вы тянете резину, — завелся на полные обороты Ходаковский. — Я клюнул на твою лавинную химеру, а теперь... Мне нужно двигать фронт работ, а ты меня держишь за грудки своим Лавинным. И меня повязал, и козырек сбросить не можешь...

— Зато трассу спасем в случае землетрясения, — возразил Ситный, и на его желваках через загар выступили бледные пятнышки.

— Ты своими разговорами о землетрясении даже министра завел, не говоря уже про замов, — вышел на самые полные обороты Ходаковский. — Меня же в области на смех подняли. Твои коллеги считают, что я пошел у тебя на поводу.

— Лавина может сойти и без землетрясения, — ввернул Ситный. — Они здесь малоизученные, но оттого не менее коварны.

— Так вот ты ее и сведи, — перешел вдруг на грозный шепот Ходаковский. — И в самый короткий срок! Иначе мы сами с тобой... загремим.

И подтверждающим сигналом разнесся солидный звонок красного телефона. Ходаковский немо повел руки на звонок, прощально кивнул и метнулся к телефону.

В коридоре Ситный объяснил, что он узрел слабину в проекте. Не учли проектировщики лавиноопасных зон. При здешней сейсмичности могут быть впоследствии большие обвалы. Прямо на полотно дороги. «А под нашим Лавинным гольцом даже крупная станция намечается, — вводил в курс дела новичков начальник. — Я, естественно, поднял тревогу. Вот и занимаюсь каменным скопищем в пожарном порядке. Сдерживаю, как слышали, фронт работ... Действительно, плохо, раз Ходаковскому отказали нервы и он так рассвирепел. Надо поспешать на участок, — сделал вывод главный лавинщик, устремляя озабоченный взгляд на синие зубья гольцов. — Форсировать лавину, чтобы не подставить будущий десант под беду».

Деловая доверительность начальника пришлась до душе Ганне, которая стала расспрашивать Ситного с удвоенным нетерпением. А Тараса встреча в конторе, «Нижнеангарсктрансстроя» заставила задуматься еще глубже над собственным положением. Теперь почти не оставалось сомнений в том, что завербован он человеком, который один шагает в ногу, а остальные вразнобой.

Но пока приходилось держать слово, подчиняться первым приказам начальника и готовиться к отплытию на участок в истоке Верхней Ангары. Ситный же справлял домашние дела, отдавал наказы жене, возился с двумя своими вихрастыми ребятишками. Тарас и Ганна загружали моторную лодку разным походным скарбом. В волнистом плесе отражались по обе стороны свежей насыпи седые дома поселка, приткнувшиеся к ним новые двухэтажки из золотистого бруса и скопище тракторов, автокранов, бульдозеров, самосвалов. Вся обстановка в Нижнеангарске напоминала о скором броске на север. И это наступление сдерживал один человек, который сейчас скакал по своему дворику с меньшим ребятенком на спине.

«И он хочет сделать из нас своих союзников? — размышлял Тарас. — Неужели мы годимся к такой большой игре?!»

А Ситный всерьез доверялся своим новобранцам. Иначе зачем бы он за вечерним чаем при жене и детях вводил их в суть противоборства с собственным начальством?..

Геннадий Аполлонович Ситный родился на колесах: отец был строителем железных дорог, и семья размещалась, сколько помнил себя Генка, в вагонах. Вагоны перемещались по мере наращивания путей; и ребятня с каждым новым перегоном бросалась осваивать ближайшие таежные угодья. Лето начиналось с черемши, потом шла первая ягода — сизая, горьковатая жимолость, созревала голубика на болотах, начинала алеть в увалах брусника, рубиновыми зернами высыпала малина, потом начинался шишкобой, поспевала под самый снег клюква... А сколько речек обошли ребятишки колесных городков! Каких только приемов не узнали! Из темно-зеленых ямин, именуемых в Сибири уловами, вытаскивали на искусственную мушку хариусов, а счастливцам удавалось добыть и зубастого тайменя на блесну или поддельную мышь.

Мать с отцом нахваливали сына-добытчика, но и за сладкой ухой принимались вспоминать свои несравненные белорусские места, из которых попали в Сибирь. «Благодарить должны Сибирь, что приняла как людей!» — в сердцах говорил повзрослевший Геннадий и уходил к Байкалу, который зазывал на последних витках Крутобайкальской дороги прохладными синими бухтами в головокружительных разлетах падей. Парня восхищала старая железная дорога, проходившая по самому берегу великого озера, со всеми своими тоннелями, мостами, каменными выкладками против селей, станционными достройками и волнорезами. Геннадий уже прочитал о том, что уникальную южнобайкальскую дугу строили каторжане под руководством французских инженеров. И такое знала щедрая, широкая, благодарная Сибирь!

Но у Сибири, этой сложной геологической громадины, были свои затаенные свойства, которые она могла проявить самым неожиданным образом. Однажды на глазах у Геннадия случилась катастрофа, потрясшая его на долгие годы.

Ночью их вагон в тупике вдруг закачало, катнуло взад-вперед и сорвало с рельсов. Тяжкий гул разнесся в недрах гольцов, а затем с грохотом и лязгом вспыхнуло зарево над тартой в той стороне, где крутыми петлями рельсы сбегали к Байкалу.

«Матка баска! — запричитала мать. — Вот она, кара небесная».

«Землетрясение, — закряхтел отец. — Как бы давешний товарняк не сошел с рельсов».

Предположение отца подтвердилось наутро. Возбужденной стайкой помчались колесные ребятишки чуть свет по шпалам в сторону сполохов над тайгой. За третьим поворотом по глазам полоснули обугленные, догорающие остовы товарных вагонов. Сам паровоз уткнулся в ручей на дне распадка.

И вдруг вязкая слабость осадила Геннадия на ближний камень. Когда очнулся, на рельсах стояла дрезина и люди в железнодорожных шинелях отгоняли мальчишек от места катастрофы.

«А ну, ребятня, по домам!»

А в этих домах-вагонах все комментировалось, как будто полустанок был связан прямым проводом с местом катастрофы. «Недоучли какую-то там сейсмику». — «Сдали с недоделками» — «Баллы на высоте другие» — «Байкал-батюшка осерчал». — «Теперь заварилась каша». — «Все пути переглядывать будут». — «Как специально наслал кто эту землетрясению». — «А кто ее может учесть?» — «На что ученые?» — «Ученье — одно, а производство — другое...»

В институте Геннадий понял, что в тех примитивных разговорах высказывалась верная мысль о ножницах между требованиями науки и задачами производства. А в крупных сибирских масштабах этот разрыв и бывал по-особому выразительным. «Изучайте дело свое глубоко, — внушал им на лекциях седенький профессор Манилович, сверкая золотой оправой очков. — Кто привыкнет скакать по верхам в институте, тот будет легкомысленным и на производстве. А это значит — масштабный вред окружению, земле, Отечеству».

Геннадий не желал вреда Сибири, он любил ее. На строительстве железнодорожной линии Тайшет — Абакан его участок не числился передовым по темпам, зато при сдаче молодому инженеру была вынесена благодарность за качество и надежность. На трассе Хребтовая — Усть-Илимск, где Геннадий Ситный уже возглавил строительно-монтажный поезд, его имя связывалось с особым порядком, творческой инженерией и высокой степенью ответственности за природу. Геннадий считал, что железная дорога не должна быть бедой и выручкой, она обязана способствовать разумному дренажу, как река, которая очищает тайгу. Связывая одну проблему с другой, он натолкнулся на серьезный недогляд в проекте.

Его строительно-монтажный поезд должен был уложить насыпь через долину таежной речки Тубы. С виду проект был составлен грамотно; утеплить многолетнюю мерзлоту отсыпкой по площади, затем возвести насыпь под железнодорожное полотно. «Дешево и сердито, — констатировал тогда Геннадий. — Только забыли про Усть-Илимское море».

Это искусственное море было надвигающейся реальностью. Оно должно неминуемо подпереть все речки, впадающие в Ангару ниже Братской ГЭС, в том числе и Тубу. «А тогда, — рассудил Геннадий, — вода растопит мерзлоту под нашей насыпью и вся работа провалится в тартарары».

Можно было и не поднимать шума, закончить побыстрее работу и даже получить орден. Но тут всплыла перед взором давняя картина крушения на Кругобайкальской дороге... В один прекрасный день катастрофа могла повториться на Тубе. По его соглашательскому поведению.

Добиваться пересмотра проекта на Тубу было делом весьма нелегким. Но стоило раз дать себе слабинку, как покатишься без остановки, словно оглушенный хариусок в быстрой воде. «Нет, ты будешь сражаться за новое решение, — сказал себе Геннадий. — Раз дано было так далеко увидеть, то соответствуй масштабу, в котором живешь, не мельчи, не дешеви».

Соответствовать было непросто: пришлось доказывать в устном и письменном виде, ездить в район, область, столицу, выступать перед работниками разнообразных сфер и рангов. Иногда охватывало отчаяние: «Да неужели мне больше всех надо?!» Улавливал насмешки соседей, косые взгляды непосредственного начальства и чуял, что становится кандидатом в чудаки. Порой действовал уже по инерции, но линию свою держал. Сбил график всему строительству, а своего добился: проект был пересмотрен, и, по предложению самого Ситного, участок по Тубе поставили на бетонные опоры. После этого Геннадий Аполлонович Ситный стремительно взлетел в сферу руководства «Нижнеангарсктрансстрой», как и его товарищ Феликс Ходаковский, Герой Социалистического Труда.

— Сидеть бы мне в замах да помалкивать, — продолжал рассказывать Ситный перед отплытием, помогая укладывать груз на дно «казанки». — Но лукавый меня опять попутал...

— А я верю, что вас опять ждет повышение, — воскликнула Ганна и подбросила на руках спальный мешок в чехле.

— Опасно мне повышаться, — закряхтел Ситный под ящиком с консервными банками. — Падать больно...

Тарас улыбнулся неопределенной улыбкой, подумав, что последнее замечание вполне может сбыться у такого неспокойного человека. «И мы с этой шустрой девчонкой слабые помощники в твоей суровой игре, товарищ начальник, — добавил он про себя, почувствовал оттенок почтительности в своих соображениях и быстрее стал укладывать мешки на дно лодки, готовя сиденья в дальнюю дорогу. — Но все равно давай лучше поспешим, уважаемый Геннадий Аполлонович!»

А Ситный и сам торопился, словно приказ о прекращении работ на его участке мог настигнуть их на берегу. Как только груз был распределен равномерно по всей моторке, он, метнув пронзительный взгляд на контору, крикнул:

— С богом! Отчаливай!

Верхняя Ангара ревела на шиверах, хлестала волной по стеклянному щитку и пыталась перевернуть лодку мощными водоворотами в устьях притоков.

Но за рулем сидел опытный человек. Даже на порогах Ситный обошелся тремя-четырьмя тычками в камни. И пассажирам оставалось покручивать головами, разглядывая лысые макушки гольцов с лоскутами снега, шрамины тектонических нарушений, свежие борозды оползней, пьяные леса, гигантские стада валунов...

Тараса, выросшего в Предсаянье, трудно было удивить тайгой и гольцовой страной. И он вначале с тоской вспоминал институтскую обстановку. Зачем он поддался Ситному, зачем торопился с экзаменами? Представлял, как сейчас заканчивается лекция по основам природных неравновесий, которую читает смешной старик — профессор Манилович. На этих лекциях обычно читали детективы или перебрасывались записками с девчонками. И только сейчас Тарас ощутил до щемяще-сладкого сердцебиения, что оставил... А вот уже и перемена! Веселым дискантом залился звонок, надо вскакивать и мчаться в буфет за пончиками и газированным напитком...

Тарас даже подался вперед и получил залп холодных брызг. Скорчил гримасу и услышал смех попутчицы. Ганна крутила растрепанной головой во все стороны, восторгаясь дикой красотой реки. И парень не смог долго кукситься. Он увлекся настроением южанки и сам запел вполголоса: «К большой реке я сегодня выйду, а завтра осень кончится...»

— А вот и наша заимка Северомуйская, — объявил Ситный, перекричав рев мотора.

Оба пассажира во все глаза уставились на поселок из нескольких бревенчатых домиков на прибрежной таежной вырубке у подножия крутобокого гольца.

— Будущая станция, — оповестил Ситный и направил лодку к берегу.

Тарас с ходу выпрыгнул на берег и подтащил за собой моторку. К лодке сразу же сбежались собаки, обнюхали борта и радостно замахали хвостами, узнав самого главного в поселке.

— Чем не курорт? — продолжал Ситный, помогая выйти девушке. Окинув рукой долину, начальник направил пятерню в сторону гольца, к подножию которого припал поселок. — А это наш знаменитый голец Лавинный с ползучим делювием!

Тарас замер, позабыв о всех своих печалях: мощная гряда камней заставила призадуматься, переворошить немногие познания о лавинах. Он вспомнил, что на всей трассе установлена служба слежения за снежными гигантами, угрожающими отдельным участкам строительства. Теперь требовалось предсказывать время схода лавин. Неожиданный сход только одной лавины мог нанести железнодорожной магистрали непоправимый вред. Рассказывали, какое страшное впечатление производит двинувшаяся нагорная масса.

Сначала слышен отдаленный гул, потом эхом мощного взрыва проносится над тайгой ураганная волна. В ней — шум стекающего снега, треск деревьев и скрежет камней. Это происходит в считанные мгновения. Грохот еще стоит в ушах, а лавина, сметя все на пути, уже замерла.

Тарас видел на фотоснимках рядом с бамовской насыпью огромные валуны у основания сошедших лавин, искореженные деревья и пропоротые склоны. И сейчас он с нарастающим уважением оглядел человека, который решился на войну с этим чудищем. Тарас ощутил в висках легкое томление, которое появлялось при сдаче трудного зачета или экзамена...

— И как эта грядка поддается взрыву? — спросил Тарас Ситного.

— Плохо, — ответил начальник, — но мы не теряем надежды...

— Направленными взрывами пробовали? — осведомился Тарас.

— Несколько схем испытали, — скривился Ситный, — стоит себе махина.

— Надо порассчитывать по формулам, — заявил Тарас, — с учетом местных условий, естественно.

— Сделай милость, — отвесил полушутливый поклон Ситный. — Сам-то я, видишь, в снабженца превратился, не до формул... А расчетами кому-то надо заняться всерьез: если здесь не остановят, дальше работы хватит. — Ситный махнул в сторону центральных зубцов, убеленных снегом, и начал потрепывать собак, наперебой подставляющих свои лобастые головы. — Северо-Муйский хребет, скажу тебе, это еще тот подарочек.

Сопровождаемый собаками, все трое вышли на куцую улицу между немногими домами, на большинстве из которых красовались доски-вывески с выжженными надписями: «Контора буровзрывного отряда», «Котлопункт», «Мех-мастерская», «Амбулатория»... Поравнявшись с амбулаторией, Ситный широким жестом предложил Ганне последовать в ее апартаменты.

— Ты будешь одна хозяйничать в доме, — пояснил он медхозяйке. — А Тарасу придется начинать сживаться с бригадой в общежитии.

Ситный кивнул на последний дом. Подбросив на спинах рюкзаки, оба тут же направились к общежитию.

Перед крыльцом Ситный объяснил новичку, что здешних жильцов обычно слышно далеко, но сейчас они на гольце «вкалывают, горбатятся, пластаются». Войдя в общежитие, приехавшие некоторое время осматривались, привыкая к полумраку большой избы с маленькими окнами. Торчащая между бревен пакля подчеркивала временный характер жилья. О кочевом образе жизни свидетельствовала железная печка в углу. Посреди стоял самодельный стол топорной работы, на столешнице из лиственничных плах были разбросаны крупные деревяшки с выжженными на них марками домино. Вокруг стола разместились скамейки, за которыми вытянулись пять коек-раскладушек со спальными мешками на них: четыре мешка расправлены, один свернут.

Ситный отступил к двери, не спуская глаз с Тараса, открыл ее и вышел за порог с видом человека, который возлагает на новичка большие надежды.

А Тарасу ничего не оставалось, как осваивать указанный угол. Раскатав на раскладушке спальник, он начал выкладывать книжки из своего объемистого рюкзака на полочки. И тут вновь распахнулась дверь — в общежитие ввалились разгоряченные, шумные жильцы в одинаковых зеленых спецовках и кирзовых сапогах. Увидев Тараса, жильцы в минуту посерьезнели, потом чинно разошлись к своим койкам.

Через несколько дней Тарас вдруг понял, что его все сильнее втягивает задача Ситного, он ломает голову над проблемой спуска лавины...

Ранним утром, когда рассвет едва прорисовал высокий зубчатый горизонт, в поселке лавинщиков было еще темно, как в колодце. В этот предрассветный час под плеск и шум реки из отуманенной тайги осторожно выкрался тощий медведь с седой мордой. Таежный гость принюхался к запахам поселка, направился к котлопункту и начал рыться в отбросах, гремя пустыми банками.

Заслышав шорох и звон на мусорной куче, к медведю с голосистым лаем слетелась орава собак. Оскалив клыки, вздыбив шерсть на загривках, псы набросились на пришельца. Зверь отбивался, как заправский разбойник, но таежные лайки умело вгрызались в бока мишки, и свирепый клубок покатился к общежитию горняков.

— Ав-вы-и-и!..

Тарас первым проснулся от яростного визга собак. Приподнявшись на кровати, он увидел за окном облезлого медведя, который отмахивался от наседающих собак. Первое движение Тараса — сорвать ружье со стены над койкой Паши Чубаря. Второе — забить патроны в стволы. И вот он уже распахивает створки окна и целится в медведя.

— Ув-ва-ва-а-а!..

От шума проснулись все остальные жильцы общежития. Бестолково бросились к Тарасу, стали вырывать у него ружье, пыхтя, отталкивая друг друга локтями, чертыхаясь.

— Дай я!

— Я лучше стреляю!

— А чье ружье?!

— Да забери!

Тарас неожиданно отпустил ружье, но стрелять уже было не в кого — медведь сбежал восвояси.

— Чего рот разевал, студент? — покосился на Тараса Паша.

— На что он сейчас годится? — сплюнул Тарас.

— Слышишь, — кивнул на печь Толя, — первый соскочил, пошустри-ка, студент.

Тарас рассеянно оделся и направился к порогу напряженной походкой.

— Однако, подменю тебя, земеля, — окликнул его Халвашкин.

— Ничего, Халва... Это тут одна мысль пришла по нашей работе — медведь удружил...

В ответ последовало молчание: все лезли под свои одеяла — перед подъемом. И Тарас хлопнул дверью — надо было остаться наедине со своими мыслями. А раздумывал сейчас он над суетой вокруг ружья. Мешали друг другу, забыв о самом медведе, не давая выстрелить первому, не говоря уже о слаженности действий. «Не так ли обстоит дело на нашей лавине? — всплыла мысль. — Каждый видит свой кусок осыпи, а охватить ее всю как единый массив не удосужились».

У крыльца Тарас нашел колун, взвесил его в руке и направился за угол. Но, кроме сучковатого чурбана для колки дров да нескольких целых стволов, здесь ничего не было, Тарас зло сплюнул, воткнул колун в одинокий чурбан и направился к поленнице возле котлопункта.

Набирая в раздумье охапку дров, Тарас не расслышал приближающегося начальника.

— Так вот кто, оказывается, поворовывает столовские дровишки.

Тарас разжал охапку, поленья посыпались под ноги золотистым каскадом.

— Я первый раз, Геннадий Аполлоныч, — забормотал он. — Пиленка кончилась.

— Я тебя в бригадиры прочу... — проговорил с обидой Ситный.

— Да у нас все по дружбе, начальник, — запротестовал Тарас. — Полный контакт, взаимопонимание, и мы одну идею обдумываем, как одним махом свалить всю осыпь в Медвежий распадок...

— Через пятнадцать минут загляну — обсудим вместе, если такое дело.

И Ситный заторопился в котлопункт. А Тарас собрал выпавшие поленья и заспешил в общежитие. Мысль еще витала в облаках — нужна была срочная помощь остальных лавинщиков.

Свалив дрова у печки, Тарас с ходу обратился к парням:

— Ребята, подъем! Надо мысль одну обсудить всем вместе. По осыпи она...

— Сначала печку затопи, — оборвал его кто-то раздраженно.

Заскрипела дверь, и в общежитие вошел Ситный. Пока начальник со свету приглядывался к обстановке, жильцы успели принять благопристойные позы.

— Ну докладывайте, братва, что вы наизобретали.

— Это, наверное, он, — кивнул Халвашкин на Тараса.

— Все мы! — оборвал взрывника Тарас.

Он достал из печки уголек, направился к своему стеллажу и расправил план гольца Лавинного, где щерилась под густой штриховкой зловещая осыпь с поперечными линиями взрывопроходки.

— Это наша родимая осыпь, с которой воюем мы бестолково, — стал объяснять Тарас. — В плане она, как видите, имеет форму кривой напряженной балки, следовательно, согласно элементарным положениям сопромата есть у нее максимальная точка напряжения. — Тарас кружком выделил место предполагаемого наивысшего напряжения. — Надо сосредоточить в этом месте суммарный заряд по врубовой схеме, — он наложил на кружок деревяшку «дубль-шесть», — рвануть, и вся осыпь сползет в соседний распадок! — Тарас угольком прорисовал гуще волнистую линию ручья от вершины гольца. — В общем, вместо того, чтобы бахать по мелочам, надо поискать главную точку напряжения. Чтобы выстрелить наверняка.

За столом все напряжение переместилось к одному человеку — к Ситному. На нем и сосредоточились взгляды горняков. От решения начальника зависело сейчас — поднять на смех новичка или не отстать от дельного предложения.

— Мог бы и сам, наверное, дойти до такой мысли... А тут действительно общий кулак нужен. Один мощный удар! И вы, мальчики мои славные, это лучше меня почувствовали. Выходит, все же не зря собирал я вас по зернышку, по характеру. Так неужели она не слетит от нашего удара? Давайте действуйте, пока я сбегаю в Нижнеангарск... Опять вызывают, вот беда.

На Лавинном, возле шалаша, шла напряженная подготовка к массовому взрыву. Халвашкин с Пашей и Анатолием Тросовым, переходя от заряда к заряду, проверяли стыки шнуров.

Тарас то следил в бинокль за действиями лавинщиков, то направлял объективы на реку, тщательно высматривая нижнее горло долины, откуда появлялась Обычно моторка.

Ганна в белом халате с саквояжем в руке пристально следила за движениями Тараса.

— Непохоже, что Аполлоныч прибудет.

— Открытым текстом передал, — напомнил Тарас. — Ему же надо видеть сход глазами — неисследованное дело... Должен вырваться.

— Пора, однако, начинать! — крикнул Халвашкин бригадиру. — Заряды отсыреют — взрыва не получится.

И в ту же минуту под взглядом друга нетерпеливый взрывник виновато наклонился к шнуру и попробовал ближний узел на прочность. А Тарас снова взялся за бинокль, наставил его на реку и в какой уже раз подкрутил по глазам окуляры.

Но тут Ганна дернула его за рукав, показала на горизонт и знаком попросила прислушаться.

И Тарас явственно услышал звук вертолета. Лавинщики подняли головы, выискивая летучую точку над гольцами.

Вертолет неожиданно вырвался из-за зубчатой вершины соседнего гольца, пролетел низко над Лавинным и вернул свою тонкошеюю тень на рябую россыпь.

Лавинщики замахали руками, приглашая вертолетчиков садиться на плоской седловине водораздела, но вертолет лишь завис над пей. А из открывшейся дверцы вылетела лестница, и на нее ступил сам Ситный с рюкзаком за плечами Начальник с ловкостью обезьяны пересчитал ступеньки, махнул вертолетчикам, и машина взмыла, неистово стрекоча над опасной осыпью

А лавинщики окружили Ситного, и тот поздоровался с каждым.

Тарас с ходу протянул бинокль начальнику и для проформы спросил

— Начинать, Геннадий Аполлоныч?

— Заряды отсыреют — все полетит к чертовой матери, — встрял Халвашкин

— С богом, парни! Ни пуха ни пера!

Тарас махнул остальным, чтобы отходили на безопасное расстояние, за скальные щетки, и сам побрел туда же.

Не успел он еще скрыться за останец, как грохотнул предупредительный заряд.

Наконец раздался и главный взрыв «О-м-м-м!» Над Лавинным взметнулось под солнце каменистое горбатое облако. Кудлатое шумное облако расползалось по склонам, распадкам, карнизам, а под ним брызгами рассыпались в разные стороны обломки, но основная масса делювия со скрежетом сползала в распадок. Создавалось впечатление, что вслед за россыпью начнут разваливаться сами гольцы, и морозец невольно взбегал вместе с земной тряской через ноги до самой макушки. А уже показывалась коренная поверхность опасного водораздела с выступающими зубцами скальных останцов. Медленно разваливаясь, уплыл на глыбах шалашик Лавинщики опасливо переглянулись, не поплывет ли сейчас и укрывший их от взрыва зубец? Но Ситный оторвался от бинокля, успокоил всех широкой улыбкой и показал большой палец.

— Наша взяла!

И тогда притомленные горняки стали спускаться. Все направились к седловине — хотелось прощупать ногами обновленный водораздел Вместо набухшего брюха осыпи перед лавишциками предстал чистый склон гольца, выметенный взрывом до коренных пород. Горняки переглянулись, похлопывая себя по карманам красноречивыми жестами курильщиков

Ситный достал пачку сигарет, поочередно протянул ее своим труженикам, а перед Тарасом рука его замедлилась

— Ты можешь учиться заочно? — вдруг в упор спросил Ситный, и глаза его потеплели

— Скажи, Аполлоныч, а что дальше предстоит отряду?

Ситный повел уголком рта, взметнул брови, словно два вымпела, и устремил взгляд на зубцы главного хребта.

Геннадий Машкин

Город знакомых лиц

В олодя Калинин влетел в комнату, даже забыв поздороваться. И хотя мы были знакомы с ним совсем недавно, я уже убедился, что молодой фрезеровщик с Ленинградского Металлического завода — человек спокойный и рассудительный. И раз он взволнован, значит, на самом деле  что-то произошло.

— Ты что, разве не помнишь, о чем мы вчера договаривались? — выпалил он, привычно отбросив назад свои непослушные светлые вихры. — Если сегодня не посмотрим город, потом просто не будет времени.

Действительно, вечером мы договаривались, что с утра, пока не вступила в силу напряженная фестивальная программа, посмотрим Карл-Маркс-Штадт — столицу V фестиваля дружбы молодежи СССР и ГДР. Но, честно говоря, я не думал, что он зайдет за мной так рано.

— Давай быстрее, ребята уже ждут, — поторапливал Володя. — И Инга пришла.

Чтобы не попасть впросак с нашими, мягко выражаясь, не очень-то блестящими знаниями немецкого языка, мы попросили показать город руководителя немецкого пресс-центра фестиваля Ингу Пардон.

Когда мы вчера ехали в студенческий городок Высшей технической школы, отданной в распоряжение делегатов фестиваля, нам показалось, что от центра города он находится чуть ли не за тридевять земель. Но оказалось, что, когда идешь пешком, центр совсем рядом: минут через десять-пятнадцать мы были на Штрассе-дер-национен, одной из центральных магистралей города Красивые современные здания, многочисленные фонтаны и обилие цветов придают магистрали нарядный, праздничный вид. Ну а со сквером «Розенхов», излюбленным местом отдыха жителей города, вообще мало что может сравниться: тысячи роз, привезенных из столиц социалистических стран и городов-героев, делают этот сквер просто неповторимым

Минуя фонтаны, мы оказались у концертного зала «Штадтхалле», за которым высится здание отеля «Конгресс». Стены концертного зала выглядят необычно: не то соты неправильной формы, не то переплетение кружев. Глядя на всю эту современную красоту, ни за что не подумаешь, что Камениц, а потом Хемниц, как раньше назывался Карл-Маркс-Штадт, был провозглашен имперским городом еще в 1165 году.

— Сами видите, все здесь построено заново, — говорит Инга. — После варварского налета англоамериканской авиации 5 марта 1945 года центр города представлял собой сплошные руины. Погибло тогда около четырех тысяч человек, да и разрушено было более половины жилых зданий. Многие тогда были уверены, что не скоро сумеет город подняться из пепла. Но уже через какие-нибудь месяц-полтора, сразу после вступления советских войск, началось его восстановление.

Вы только представьте себе радость ребятишек, которые уже в октябре 1945 года смогли начать занятия. Никто просто поверить не мог, что такое возможно, ведь из 64 школ города после той страшной бомбежки осталась всего лишь одна. Но в срочном порядке под школы были приспособлены подходящие помещения, восстановлены те, которые можно было отремонтировать...

Конечно же, без помощи советских воинов этот город наверняка не начал бы возрождаться так быстро. Да сами подумайте, если бы не помощь Советского Союза, разве смогли бы в том же году начать работать 1185 предприятий города? А меньше чем через два года были сданы в эксплуатацию первые новостройки. Будущий Карл-Маркс-Штадт начал расти быстро и решительно.

И жители этого современного города, как и весь наш народ, всегда с чувством благодарности будут помнить о том, что сделали для них советские люди.

Мы подходим к памятнику Карлу Марксу, созданному советским скульптором Львом Кербелем. Рядом с монументом — флаги СССР и ГДР, перед ним — трибуна, а сзади, по фасаду здания окружкома СЕПГ, высеченный на камне на пяти языках призыв: «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!»

— Сегодня здесь будет торжественный митинг, — сказала Инга. — Сами видите, город ждет начала фестиваля.

И действительно, все улицы, по которым мы успели пройти, и центр города были украшены многочисленными транспарантами на русском и немецком языках, флагами, плакатами. Приветствия участникам V фестиваля можно было увидеть повсюду — в витринах магазинов, на стенах и окнах домов, на стеклах автомобилей и автобусов. И многочисленные прохожие, завидев красные рубашки членов советской делегации, приветливо махали руками.

Казалось, что большая часть населения города — молодежь. Девчата и парни в синих блузах везде. Стоят на тротуарах, ходят по центру улиц, сидят на бульварах и скверах. Они распевают советские и свои молодежные песни, беззаботно смеются, что-то оживленно обсуждают между собой. Стоит нашей небольшой группе приблизиться к ним, как они начинают скандировать: «Эф-Де-Йот — комсомол!», «Дружба — Фройндшафт!». И кажется, что все они твои старые друзья, с которыми ты не раз встречался.

Тут же завязываются знакомства, берутся и даются автографы, и создается впечатление, что языкового барьера просто не существует. Невольно убеждаешься, что молодежь прекрасно понимает друг друга. Лучшее тому свидетельство — ставшие уже традиционными фестивали советско-германской дружбы. Ведь нынешний праздник юности в Карл-Маркс-Штадте юбилейный: первый такой фестиваль состоялся в Дрездене 10 лет назад.

— Скажите, Инга, а почему город переименовали в Карл-Маркс-Штадт? — поинтересовался Володя, когда мы вышли на Карл-Маркс-аллею. — Разве Маркс жил здесь?

— Нет, но дело не в этом. Хемниц всегда считался пролетарским городом. А имя Карла Маркса Хемницу было присвоено 10 мая 1953 года за богатые традиции рабочего движения.

Да, традиции у этого рабочего города на самом деле богатые. 8 ноября 1918 года в Хемнице был образован Совет рабочих и солдатских депутатов. В городе работали такие вожди рабочего класса, как Клара Цеткин, Фриц Хеккерт и Эрнст Шнеллер. В 1923 году развернулась забастовочная борьба горняков.

Об этом многим из нас приходилось читать раньше. Но только сегодня, увидев в центре города Красную башню, долгое время бывшую тюрьмой, в стенах которой томилось немало представителей немецкого рабочего класса, побродив по старым улицам, которые еще остались в городе, как-то по-новому ощущаешь связь с историей. И то, что еще совсем недавно казалось чем-то далеким, становится более близким, рельефным и понятным.

— Кстати, у Карл-Маркс-Штадта очень богатые традиции дружбы с вашей страной, — продолжила Инга — Сразу же после победы Великой Октябрьской социалистической революции рабочие города выступили в ее поддержку. Под лозунгом «Руки прочь от Советской России!» рабочие Хемница боролись против отправки оружия и боеприпасов польским легионерам. 7 сентября 1921 года 75 тысяч трудящихся города собрались на митинг, чтобы выразить свою солидарность с советскими братьями по классу.

Местные организации Компартии Германии регулярно праздновали такие даты, как день рождения В. И. Ленина и годовщины Октябрьской революции. А в честь 10-летия вашей революции окружной комитет КПГ Хемница призвал зажечь огни на всех вершинах Рудных гор и на самых высоких точках города. Так что, как видите, уже тогда ваши праздники были и нашими праздниками. Рабочий класс Хемница всегда был солидарен с рабочим классом России...

Да, это на самом деле так. Но Инга сказала еще не все. Достаточно представить себе молодое Советское государство в те тяжелые двадцатые годы. Разруха, голод, нищета, беспризорники. Ненамного лучше было тогда и в Германии. И все же многие рабочие не только Хемница, но и других городов округа оставались работать сверхурочно. Все заработанные деньги они отдавали в фонд помощи России, хотя дома их ждали голодные дети.

Когда к власти в стране пришел фашизм, «Союз друзей Советского Союза», как и многие другие организации рабочего класса, вынужден был перейти на нелегальное положение. Тысячи антифашистов, например Фриц Хеккерт, «вели эту борьбу с территории нашей страны, другие же у себя на родине, в глубоком подполье.

Началась Великая Отечественная война. Тысячи советских людей были угнаны на принудительные работы в Германию. Немало советских рабочих попало и в промышленную область Хемница. Когда они организовали «Советский рабочий комитет», члены нелегальных немецких организаций наладили тесную связь как с этим комитетом, так и с группами Сопротивления, возникшими среди советских рабочих и военнопленных.

Сильны традиции германо-советской дружбы и в сегодняшнем Карл-Маркс-Штадте, и, может быть, именно по этим причинам как раз этот город и был выбран столицей проведения V фестиваля дружбы молодежи СССР и ГДР. Я убеждался в этом, когда разговаривал с комсомольцами советской делегации. Кого только нельзя было встретить среди парней и девчат в красных форменных рубашках! Фрезеровщики и повара, токари и парикмахеры, механизатооы и певцы, сварщики и пионервожатые, строители и музыканты... Да разве можно, перечислить все профессии советских участников V фестиваля. Так же невозможно назвать все города и края, откуда они прибыли. Причем очень многие из них приехали в Карл-Маркс-Штадт не только на фестиваль, но и на встречу с друзьями, с которыми они знакомы давно, если не лично, то по переписке.

Вот таков он, Карл-Маркс-Штадт, город-труженик, город больших революционных традиций, город крепкой интернациональной дружбы, столица V фестиваля.

Наша небольшая экскурсия по Карл-Маркс-Штадту прервалась совершенно неожиданно.

— Ребята, нам пора обратно, — сказала Инга, взглянув на часы. — Через час должны вернуться группы комсомольцев, разъехавшиеся по различным округам нашей страны. И тогда вашей делегации передадут символический ключ от студенческого городка Высшей технической школы.

Да, Инга была права, хотя V фестиваль официально открывался только через день, он уже начался.

Разыскать кого-нибудь в фестивальной круговерти было делом нелегким, если не сказать, что почти невозможным. Во всяком случае, довольно скоро я убедился, что встретиться с советским космонавтом Юрием Глазковым и первым космонавтом Германской Демократической Республики Зигмундом Йеном — гостями фестиваля, мне, видимо, не удастся. Выручила Инга.

— Нет, нет, точно я вам ничего не обещаю, — чуть виновато улыбнувшись, сказала она. — Но все-таки постараюсь помочь. Завтра утром вы наверняка будете знать, сможете ли побеседовать с ними или нет.

Я почему-то был уверен, что Инге, уже не раз помогавшей нашим журналистам в сложных ситуациях, повезет и в данном случае. И не ошибся. Не успел я на следующее утро перешагнуть порог пресс-центра, как она в ответ на мой вопросительный взгляд тут же «доложила»:

— Итак, с Йеном я вчера вечером связалась. Он сказал, что они с Юрием Глазковым страшно заняты. Сами понимаете, одних встреч по нескольку в день. Но, узнав, что вы из «Вокруг света», обещал выкроить немного времени. Он даже пошутил, что нельзя оказать почти коллеге — корреспонденту журнала, рассказывающего обо всем земном шаре. Ведь космонавты тоже летают «вокруг света». Сегодня около трех, тут неподалеку, на площади против гостиницы «Москва», их будут снимать для телевидения. После этого... они обещали уделить вам несколько минут.

В половине третьего я уже был на площади. Пробиться сквозь толпу молодежи, плотным кольцом окружавшей огороженное канатами место съемок, стоило немало сил, но все же в конце концов удалось. Космонавты сидели за круглым столом на фоне разукрашенной флагами и транспарантами площади и беседовали с ведущими передачи.

Я начал было прикидывать, как бы подойти к Йену и Глазкову, но тут заметил Ингу.

— Все в порядке, — радостно сообщила она. — Я обо всем договорилась. Побеседовать вы сможете в гостинице «Москва», там приготовили свободное помещение. Но, учтите, я обещала, что вы не займете слишком много времени, а то космонавтам надо ехать в молодежный клуб...

Когда потухли софиты и съемка окончилась, я смело подошел к космонавтам и представился, хотя в глубине души все еще не верил, что получится, как хотелось.

— Да, да, нам о вас говорили, — улыбнулся Йен. — Пойдемте в гостиницу, а то здесь, сами понимаете...

Но это легко было сказать. Стоило Юрию и Зигмунду направиться в сторону гостиницы, как их тут же окружили ребята и девчата. Космонавтам пришлось писать автографы на блокнотах, листах бумаги и даже на платках, которые многие участники фестиваля носили на спине, привязав к погончикам рубах и блуз.

Я прилагал максимум усилий, чтобы освободить Глазкова и Йена из «плена», и наконец-то это удалось. Облегченно вздохнув, мы прошли в отведенную для нас комнату.

— Да, не знаешь, где труднее — в космосе или на Земле, — улыбнулся Йен. — Но сами понимаете, отказать неудобно. Как-никак мы гости фестиваля.

— Ничего, Зигмунд. — Юрий Глазков похлопал Йена по плечу. — Ты же все-таки первый космонавт Германской Демократической Республики. Так что терпи.

— Приходится, — засмеялся Йен, садясь в кресло. — Ну так что же вас интересует? — обратился он ко мне.

— В первую очередь чем был для вас лично космический полет?

— Вопрос, пожалуй, слишком всеобъемлющий... Лично для меня скорее всего это сбывшаяся мечта. Знаете, бывает так, что долго мечтаешь о чем-то, мечтаешь сильно, страстно, и все-таки до последнего момента не веришь, что этому суждено сбыться. Боишься, вдруг что-то неожиданно помешает, вдруг пошлют в космос не тебя, а кого-то другого, который, наверное, заслуживает этого не меньше, но все-таки это будет он, а не ты сам.

Конечно же, услышав о полете Юрия Гагарина, я был рад за него, был счастлив, что первым человеком в космосе стал представитель социалистической страны, сын Советского Союза. И тогда самому очень захотелось стать космонавтом, хотя я не очень верил, что этой затаенной мечте суждено будет сбыться. Но в том и состоит отличительная черта советской программы освоения космоса, что она интернациональна. Мне никогда не забыть, как вызвал нас, летчиков-истребителей, командир и спросил, не хотим ли мы быть космонавтами. Сами понимаете, что ничего другого, кроме «хочу», я ответить не мог. А потом Советский Союз, Звездный, Байконур... И все время мечта, осуществившаяся в августе 1978 года, когда вместе с Валерием Быковским я стартовал на корабле «Союз-31», который затем состыковался со станцией «Салют-6». Мы работали на космической орбите вместе с Владимиром Коваленком и Александром Иванченковым.

За время космического полета мне не раз приходилось менять профессию. Как и другие советские космонавты, побывал я и геологом, и геофизиком, и метеорологом, и океанологом. Да и металлургией заниматься приходилось. Не подумайте, что я оговорился. Сегодня в космосе приходится заниматься и такими древними ремеслами. Ведь, помимо влияния космоса и космонавтики на хозяйственную деятельность на Земле, существуют не менее заманчивые перспективы производства в самом космосе. Это вызывается тем, что земные условия и технологические процессы уже не в состоянии удовлетворить некоторые потребности развития производительных сил.

Сейчас еще трудно предсказывать, на какие рубежи выйдет промышленное производство благодаря созданию орбитальных технологических комплексов. Пройдет немало лет, прежде чем человечество в полной мере сумеет воспользоваться преимуществами и возможностями новой среды и выявить технический потенциал невесомости в сочетании с вакуумом. Но уже сегодня можно быть уверенным, что перенос в условия космоса таких распространенных производственных процессов, как сварка, пайка, плавка, литье, позволит создавать новые материалы с уникальными, невиданными свойствами. Космонавты-«рабочие» могут создавать идеальные сферические формы, полые бесшовные шары, пенистые и слоистые материалы, сверхтонкие мембраны, сверхчистые стекла, кристаллы теоретически любых размеров и многое другое.

Именно поэтому и приходится сегодня космонавтам становиться мастерами, что называется, на все руки. Да иначе и нельзя. Ведь вся работа, которой занимаются космонавты, это лишь небольшое звено в глобальных космических исследованиях, проводимых Советским Союзом и другими социалистическими странами по программе «Интеркосмос».

В том, что ваша страна предложила другим социалистическим государствам участвовать в этой интернациональной программе, нет ничего удивительного. Советский Союз всегда предоставлял нам в помощь свой многолетний опыт в решении политических и экономических задач, а если было необходимо, то оказывал материальную поддержку.

Мне, как человеку, появившемуся на свет в 1937 году, конечно же, в первую очередь вспоминаются послевоенные годы. Я родился здесь, в этом округе. Вам наверняка рассказывали, что представлял он собой после войны. Так разве смогли бы мы восстановить разрушенное хозяйство без вашей помощи? И сейчас наши страны соединены тесными и прочными связями в различных областях.

Еще до своего полета я многое знал по рассказам моих друзей-космонавтов о том, как красива наша планета, если взглянуть на нее из космического пространства. Но только когда сам увидел все это, понял, насколько она хороша. Вся голубая и такая мирная. Да Юра может сказать об этом не хуже меня.

— Все правильно, Зигмунд. Земля наша действительно хороша, а вот насчет мирной... Вернее было бы сказать, что она должна быть таковой. Именно к этому стремятся социалистические страны, именно этого и хотят все люди доброй воли. Но, к сожалению, есть и другие силы. Мне вспоминается, как однажды один западный журналист спросил, известно ли нам, что Соединенные Штаты пытаются использовать космическое пространство не только в мирных целях. Я ответил, что, конечно же, мы об этом хорошо знаем. Следующим его вопросом было, а не собирается ли Советский Союз последовать примеру США? На это я ему сказал, что космос может и должен быть ареной сотрудничества, а не противоборства. И мы никогда не будем использовать космическое пространство в военных, агрессивных целях.

Как раз потому, что мы стремимся к познанию, космонавтам во время полета приходится часто менять профессию. Ведь с орбитальных станций очень удобно вести, скажем, метеорологические наблюдения, следить за чистотой атмосферы и естественных водоемов, за состоянием лесных массивов и даже за временем созревания хлебов, разведывать биологические ресурсы Мирового океана, богатства земных недр...

Юрий Глазков, конечно же, был прав. Основная суть освоения космического пространства состоит не только в познании, но и в практическом использовании уже достигнутого. Мы оказались в состоянии исследовать и «ощупывать» Землю с заатмосферных дистанций, видеть ее в небывалом до сих пор «ракурсе». Все мы сегодня знаем, сколь выгодна и перспективна космическая связь, особенно для государств, располагающих обширной территорией. Спутники как бы выполняют роль колоссальных телевизионных башен высотой около 40 000 километров и этим расширяют зону прямой видимости. Благодаря телевизионной космической связи целые регионы мира получили сегодня доступ к центрам культуры, научно-технической мысли, образования. Скажем, действующая в нашей стране сеть станций «Орбита», принимающая передачи со спутников связи «Молния», стала мощным средством дальнейшего развития районов Крайнего Севера, Сибири, Дальнего Востока, Казахстана.

Или же возьмем изучение и контролирование природных ресурсов и среды из космоса. Это позволяет создать систему строгого научного учета всех естественных процессов на планете и проследить, как влияет на них преобразующая деятельность человека, обнаружить степень загрязненности атмосферы и воды, помогает разумно размещать промышленные объекты, обеспечивать оптимальные условия для градостроительства. А ведь многие ученые считают, что в наше время за проблемой сохранения мира непосредственно следует по важности проблема среды и природных ресурсов. И кто знает, вполне возможно, что изучение Земли из космоса вскоре окажется самым экономичным, а в некоторых аспектах и единственно возможным путем решения этой проблемы.

Сегодня, скажем, появилась возможность издавать более оперативно, чем ранее, и более подробные карты всей планеты. До недавнего времени составление карты земного шара масштаба 1:1 000 000 казалось многим не менее трудным делом, чем высадка человека на Луну. Кроме того, последовательное во времени картографирование одних и тех же участков планеты дает картину не только состояния, но и процессов, происходящих на этих участках.

С помощью спутников, космических кораблей и орбитальных станций стало возможным глобальное изучение геологического строения Земли и распределения полезных ископаемых, исследовать тектонические явления, своевременно предсказать землетрясения и извержения вулканов. Датчики, фотоаппаратура и другие приборы дают из космоса сведения в масштабах всей Земли о почвах, растительности, лесных массивах и очагах лесных пожаров, о состоянии урожая различных культур и распространенности сельскохозяйственных вредителей.

Благодаря все тому же взгляду из космоса ученые могут сегодня лучше следить за жизнью и миграциями диких животных и птиц, определять их роль в системе природы, получать более точные данные о распространенности планктона, о крупных скоплениях рыб в морях и океанах. Кстати, широкое исследование и освоение Мирового океана наступило вслед за активными космическими исследованиями, хотя вроде бы «естественный» порядок должен был быть как раз обратным, ведь океан в общем ближе и доступнее нам, чем космос. Но этот пример лишний раз подтверждает, сколь необходим сегодня космический этап в научном и рациональном подходе к богатствам нашей планеты.

— ...И многие из этих исследований, на мой взгляд, просто немыслимы без тесного сотрудничества народов, — продолжил Юрий Глазков. — Спросите любого из космонавтов, советского ли, из братских социалистических стран или американского, видел ли кто-нибудь из них, многократно облетая нашу Землю, хоть одну государственную границу? Нет, в природе их не существует. Границы между странами начертаны людьми. И все должны помнить, что мы один интернациональный экипаж огромного космического корабля, имя которому ЗЕМЛЯ.

— Полностью согласен с тобой, Юра, — сказал Йен. — Когда летишь над Землей на космическом корабле, то охватываешь взором все разом. Самолеты — это совсем другое, видишь как бы фрагментами. Нет общей картины, не то что из космоса. А что касается границ, то оттуда и я не заметил ни одной из них. Да и разве можно было бы заниматься глобальными метеорологическими, геофизическими, океанографическими и геологическими исследованиями, деля из космоса Землю на границы государств? Природа политике не подчиняется, циклону безразлично, через какое государство он несется, тайфуну — чьи корабли он топит, дождь совершенно не интересует, где он льет, да и геологические пласты не прерываются у пограничных столбов.

Так не лучше ли охранять леса из космического пространства, чем уничтожать их гербицидами, следить за хлебами, чем сжигать их напалмом, заниматься космическими и биологическими исследованиями, чем раздирать землю ядерными взрывами? Ведь в первом случае только общая выгода, только счастье человечества, а во втором лишь разрушение и смерть.

— Скажите, Зигмунд, а что дал вам полет на «Союзе-31» и на «Салюте-6»?

— Как я уже говорил, это было воплощением моей заветной мечты. Полет потребовал от меня напряжения всех сил, всего опыта, и, конечно же, произвел просто неизгладимое впечатление. И сегодня я с удовольствием вспоминаю те трудные и счастливые дни. Сейчас, когда после полета прошло около двух лет, я все лучше осознаю его огромное значение в рамках «Интеркосмоса».

Примеров выгоды можно привести немало. Возьмите хотя бы метеорологию. Космические полеты позволяют сегодня уточнять и совершенствовать долгосрочное и краткосрочное прогнозирование погодных условий, давая возможность уяснить весь механизм погодообразования на планете. Ведь три пятых поверхности земного шара, то есть океаны и моря, до спутников почти не контролировались службой погоды. А в будущем это скорее всего позволит регулировать погоду и климат, что станет убедительнейшей победой человека над силами земной природы в интересах человека. В конце концов все-таки осуществится древняя мечта земледельцев всех стран. Уже сегодня известны случаи, когда метеоспутники в буквальном смысле слова спасают жизнь тысячам людей. Так, например, в США в 1969 году благодаря вовремя полученным сведениям со спутников в штатах Луизиана и Миссисипи были спасены 50 000 человек, которые могли бы погибнуть от урагана «Камилла».

Или же возьмем вопросы навигации. Нередки случаи, когда взгляд из космоса исключает зависимость морского, воздушного и сухопутного транспорта от метеорологических условий и повышает точность определения координат до нескольких метров. Они способны кардинально решить проблемы безопасности движения и могут также давать точные данные о движении айсбергов, о ледовой обстановке в Арктике и Антарктике. Немалую роль во всем этом играет и кооперация работ в рамках программы «Интеркосмос».

— Кстати, Зигмунд, мы, космонавты, прекрасно знаем, какой большой вклад вносит в техническое развитие этой программы ваша страна, — сказал Юрий Глазков. — Расскажи об этом сам.

— Действительно, наши ученые и специалисты создали немало устройств, установок и приборов, применяемых как для космических исследований на Земле, так и на орбите. Известно, например, что спутники постоянно фотографируют нашу планету из космического пространства, но как передать эти снимки на Землю? Ведь по почте их не пошлешь. Вот как раз для приема таких изображений, передаваемых метеорологическими спутниками, в ГДР была сконструирована и изготовлена приемная станция «ВЕС-1», а несколько позже — более совершенная «ВЕС-2». С их помощью мы можем принимать на Земле изображение любой точки земного шара, передаваемое со спутника. Это помогло значительно улучшить анализ и прогноз погоды, дополнить метеорологическую информацию, получаемую традиционными наземными станциями наблюдения. Сегодня такие станции успешно работают в целом ряде стран. Очень хорошо зарекомендовала себя приемная станция «ВЕС-2» и на советских экспедиционных судах, и в суровых условиях Антарктики.

На многих спутниках установлен также изготовленный в ГДР исключительно сложный прибор, обладающий, несмотря на свои небольшие размеры, удивительными качествами. С его помощью можно определить вертикальное распределение температуры в атмосфере и многие другие важные метеорологические данные. Главная часть этого комплексного прибора — спектрометр Фурье. Дополняет его система передачи и обработки данных. Прибор этот был создан нашими специалистами по заданию Гидрометеослужбы СССР и метеорологической службы ГДР.

Есть выпущенные в нашей стране приборы и на пилотируемых космических станциях. Так, например, народным предприятием «Карл-Цейс-Йена» изготовляется знаменитая многоспектральная камера «МКФ-6М». Снимки, полученные с ее помощью, позволили по-иному взглянуть на Землю, проникнуть в новые ее тайны. А возьмите фотокамеры «Пентаконсикс» и «Практика ЕЕ-2», которые помогли космонавтам сделать великолепные космические снимки.

Все эти примеры показывают, сколь плодотворно наше космическое сотрудничество.

— Понятно, что в космическом полете, особенно если он у тебя первый, все удивляет, все запоминается надолго. Но наверняка в вашем полете что-то произвело на вас самое яркое впечатление. Не расскажете, что именно?

— Вы правы, большое впечатление на меня произвело очень многое. Конечно, предстояло решить немало различных задач, провести много экспериментов, и вся научная работа, которую мы выполняли в космосе, была чрезвычайно важной. И все же самым необыкновенным, самым запоминающимся были для меня ощущения именно самого полета со всеми его особенностями и неожиданностями. Да разве смогу я когда-нибудь забыть, как во время вращения вокруг Земли я мог, скажем, наблюдать, что солнце вставало и заходило шестнадцать раз в сутки?

Ну а самым напряженным этапом полета, во время которого нужно действовать наиболее активно, и это знают все космонавты, было приближение к космической станции и стыковка. Пожалуй, при выполнении космической программы это одна из самых сложных задач.

Уже приблизившись к «Салюту-6», мы попали в тень от Земли. Видны нам были только ограничительные и ориентировочные огни станции. Скорость же обоих космических кораблей была немаленькой — 28 000 километров в час. И все же стыковка была проведена с исключительной точностью. От напряженного ожидания мы с Валерием Быковским оба даже вспотели, но были неописуемо счастливы, почувствовав легкий толчок. Ведь это означало, что стыковка прошла удачно и скоро мы сможем приступать к выполнению обширной программы работ на станции.

Перешли на орбитальную станцию. Владимир Коваленок и Александр Иванченков тепло встретили нас. Но поздравляли в первую очередь меня. Ведь для меня-то в отличие от Валерия Быковского это был первый полет, первый космический полет гражданина ГДР.

Сегодня я с глубоким уважением и восхищением вспоминаю экипаж космической станции «Салют-6». Оба космонавта находились в космосе уже 80 дней, когда мы прибыли к ним на станцию. К тому времени они проделали гигантскую работу и наверняка немного устали. И все же приняли они нас исключительно радушно и в течение одной недели нашего пребывания на станции всячески помогали нам при выполнении нашей рабочей программы. Меня поразил их опыт, отзывчивость, умение владеть собой.

Мы смеялись тогда, что непосредственно в космосе воплощаем идеи советско-германской дружбы и сотрудничества наших стран. Сейчас здесь, в Карл-Маркс-Штадте, молодежь наших двух государств, участвуя в V фестивале дружбы, тоже демонстрирует верность этим принципам. Да вы и сами наверняка видели это. Проведение подобных фестивалей еще раз подтверждает то, что отношения между обеими нашими странами, как и между всеми странами социализма, характеризуются взаимной помощью, дружбой и равноправным сотрудничеством.

— Да и вообще я, Зигмунд, думаю, что слова «мир», «дружба», «сотрудничество» должны стать основными в лексиконе человечества навсегда, вытеснив такие, как «война», «вооружение», «империализм», — сказал Юрий Глазков, посмотрев на часы. И я понял, что время у космонавтов на исходе. — Надо, чтобы запускались только космические ракеты и ушли в небытие ракеты с ядерными, нейтронными и другими боеголовками.

— Согласен с тобой, — улыбнулся Йен. — Мне, как и другим космонавтам, посчастливилось наблюдать нашу планету из космоса. И я увидел не только, что она очень красива, но и то, что наша Земля-матушка не так уж и велика, да к тому же еще и очень уязвима. На ней просто нет и не должно быть места для атомных грибов. Нам нужно беречь, сохранять родную планету, стараться сделать ее еще прекраснее, чтобы на ней жилось счастливо всем народам.

Время интервью истекло. Я поднялся и стал прощаться.

— Хочется что-нибудь пожелать на память читателям вашего журнала, — сказал Йен, беря у меня из рук блокнот.

— А ты просто пожелай им счастья, — предложил Юрий Глазков.

Зигмунд Йен что-то написал в блокноте и протянул его Юрию. Тот прочел, согласно кивнул головой, тоже расписался и вернул блокнот мне.

Я вышел на Штрассе-дер-национен, и тут же попал в шумную, поющую толпу уже знакомых мне девчат и парней в фестивальной форме делегаций СССР и ГДР. Там, где еще совсем недавно Зигмунд Йен и Юрий Глазков снимались для телевидения, слышался русский перепляс, а с соседней площади мощные звуки немецкого молодежного духового оркестра. Кто-то, похлопав меня по плечу, жестом предложил поддержать песню. Звучала, пожалуй, самая популярная в эти дни «Дружба — Фройндшафт». Я запел со всеми, и только тут заметил, что до сих пор держу в руках блокнот. Развернув его на последней странице, я увидел надпись:

«Сердечный привет читателям журнала «Вокруг света» с V фестиваля молодежи СССР и ГДР в Карл-Маркс-Штадте».

И тут я осознал, чем стал мне дорог Карл-Маркс-Штадт. Это город знакомых мне лиц...

Геннадий Максимович, наш спец. корр.

Слушание земли

I

Т ри недели минуло, как вышли из Москвы: уже за спиной остались Коломна и Девичье Поле, где был смотр полкам всех княжеств, городов и земель, откликнувшихся на зов Дмитрия Ивановича Московского; и Ока осталась далеко позади, и растворились бесследно в воздухе прощальные рыдания и напутствия. 7 сентября 1380 года, в канун праздника Рождества Богородицы, русское воинство пододвинулось вплотную к донскому берегу, и на пространстве около двух поприщ плотники стали мостить мосты для пехоты, а вершники — подыскивать броды для конницы.

Дон протекал тут в достаточно узком и твердом ложе, изобиловавшем выступами известняка. Особенно много таких выступов светлело на противоположном берегу, более крутом и высоком. Тем, кому предстояло переправляться напротив устья Непрядвы, тот берег виделся прямо-таки горой. Солнце светило как раз в глаза воинам, обливая зловещим глянцем бугристые, поросшие кустарником и деревьями скаты. Резко посверкивало стремя реки с ее мутноватой, какого-то мучнистого оттенка водой. Дон мало был похож на тихие и прозрачные лесные речки московской округи.

Солнце грело почти по-летнему. Была в прикосновении его лучей какая-то убаюкивающая ласка, располагавшая к невольной улыбке, молчанию, мечтательной отрешенности. Такие дни дарит начальная осень, как бы прося у человека прощения за то, что слишком зыбки отпущенные ему на долю радости, и вот уже всему близится конец. И он украдкой смеживает веки и вдыхает полной грудью эту теплынь, слушает дремотный лепет реки, скользящей неведомо куда, ловит сквозь прижмур смутный свет ее стремени…

Крут, костист и раскатист противоположный берег. Конникам и обозникам в один мах не взять его крутизну. Зато оттуда, с гребня, если повалит вниз людская орава, то уж как раз в один мах сверзится прямо в воду. Нет, с такой кручи отступать никак нельзя.

Великий князь знал от разведчиков, что Мамай сейчас находится на расстоянии одного дневного перехода от переправ. Но на всякий случай отдал распоряжение: всем ратным сменить походную одежду на боевую. Теперь каждая жила в человеке натянута, как тетива, десница полагается на оружие, а душа — на други своя.

И еще было одно распоряжение. Когда последняя обозная телега въехала с моста на берег, плотники принялись расколачивать переправы. Мало кто уже и видел это, но знали все, что так будет сделано. Пока перевозились обозники, передовые достигли вершины увала, оттуда открылся вид на просторное необитаемое поле, волнообразные покатости которого освещала боковым  золотистым светом вечерняя заря. Прекрасен был вид этой земли, убранной по краям в парчовые ризы дубрав; кое-где в низинах она воскурялась уже ладанными клубами тумана.

Был час вечерней службы, в походных церквах под открытым небом зазвучал праздничный тропарь:

— Рождество твое, Богородице Дево, радость возвести всей вселенной...

Пели и в великокняжеском шатре, стоя перед шитым деисусом, вывешенным в виде алтарной преграды.

— ...из Тебе бо возсия Солнце правды Христос Бог наш...

Пение ширилось, тропарь подхватывали тысячи голосов, где-то чуть опережали, где-то немного отставали; и по полю, накатываясь друг на друга, струились мерцающие волны звучаний, словно звук исходил от самих этих озлащенных гряд и погруженных в тень долов.

— ...и упразднив смерть, дарова нам живот вечный.

Когда отошла служба, распевшиеся ратники еще долго то там, то здесь зачинали знакомую каждому с детских лет песнь.

Зажглись огни среди обозов, в остывающем воздухе потянуло запахом дымка, душистого варева. Где-то далеко, за невидимым отсюда Доном, дотлевала и покрывалась сизым пеплом заря. А на другой стороне, над потерявшим очертания полем, печально выглянула из мутного зарева луна...

В этот-то час к шатру великого князя тихо подъехал верхом князь и воевода Дмитрий Михайлович Боброк-Волынец. Накануне они уговорились, что с наступлением ночи отправятся вдвоем, никого не предупреждая, на поле, и Волынец покажет своему господину «некие приметы». Это были слова самого Волынца, и что он разумел под ними, Дмитрий Иванович пока не догадывался. Но зная, что о Боброке поговаривают как о ведуне, который-де не только разбирает голоса птиц и зверей, но и саму землю умеет слушать и понимать, он поневоле дивился этому таинственному языческому дарованию волынского князя и без колебаний согласился с ним ехать. Душа его жаждала сейчас всякого доброго знака, пусть косвенного, пусть невнятного, пусть языческого, но хоть чуть-чуть приоткрывающего завесу над тем, что теперь уже не могло не произойти.

Они ехали медленно, почти на ощупь и, как казалось, довольно долго... Затея была нешуточно опасная, в любой миг можно было столкнуться с ордынской конной сторожей, но рядом с молчаливым Боброком Дмитрий Иванович чувствовал себя уверенней и много старше своих тридцати лет... Из них уже лет десять, как великий князь московский знал этого человека. Волынец выехал на московскую службу из дальней Волыни, отчего и получил это свое прозвище. Когда-то одна из самых густозаселенных и богатых земель Киевской Руси, ныне Волынь под властью Литвы сильно запустела. В этих обстоятельствах Дмитрий Михайлович затомился и решил податься в края, где был бы ему, воину, простор для настоящего дела... Боброк сразу пришелся по душе москвичам. Он приехал явно не для того, чтобы подкормиться несколько лет на каком-нибудь спокойном наместничестве и потом податься к иному хозяину. В нем угадывалось желание служить истово и безоглядно, он как бы обрел новый смысл существования и служил не просто великому князю московскому и владимирскому, но чему-то гораздо большему... Истовый боец в любой повадке изобличит себя: в том, как безошибочно, и краем глаза не глядя, просовывает носок сапога в стремя; в том, как царственно, будто на троне, сидит в седле; в том, как невозмутимо ложится спать на холодную землю, укрывшись одним лишь пестро расшитым княжеским корзном — плащом. Не о таких ли сказывается в древних былях, что они под трубами повиты, под шеломами взлелеяны, с конца копья вскормлены? Он умеет по копытным следам исчислить величину вражеского отряда. Он знает травы, от которых кровь тут же перестает сочиться из раны. Он по голосам птиц точно угадывает, есть ли кто чужой в лесу... Сколько княжеств пересек Дмитрий Михайлович, пока добрался в Москву от своей родимой Волыни, сколько переплыл рек, сколько перепрыгнул шляхов, и копытом не чиркнув о песок, а не заблудился ни разу и здесь ездит невозмутимо, будто с детства знает наизусть все русские дороги и русла, тропы и беспутки... Восьмилетней давности поход на Рязань стал первым большим и самостоятельным поручением Москвы Дмитрию Боброку. Под его руку великий князь отрядил тогда несколько воевод. В бою при Скорнищеве москвичи крепко осадили зарвавшегося Олега Рязанского. Позже Дмитрий Иванович посылал своего тезку-воеводу в поход на Булгар, на Брянск и Трубчевск, и всякий раз удача неизменно сопутствовала Волынцу, так что и сам он со временем как бы сделался живой приметой, и поневоле думалось: участвует Боброк в рати — быть победе...

Земля под копытами звучит глухо и выдыхает остатки накопленного за день тепла. Но вот заметно посвежело. По этому, а также по наклону лошадиных спин можно догадаться, что спускаются в низину.

Пересекли неглубокий ручей и стали взбираться наверх, и опять обвеяло им лица едва уловимым дуновением тепла.

Тут они попридержали коней и прислушались. Дмитрий Иванович знал уже, что, пока его полки переправлялись через Дон, ордынцы тоже не стояли на месте. До их ночного становища было сейчас не более восьми-десяти верст. Он затаил дыхание и напряг слух до предела.

Да, то, что он услышал, не вызывало никакого сомнения: перед ними посреди ночи безмерно простиралось скопище живых существ, невнятный гул которых прорезывался скрипом, вскриками, стуком, повизгиванием зурны. Но еще иные звуки добавлялись к этому беспрерывному гомону: слышалось, как волки подвывают в дубравах; справа же, где должна была протекать Непрядва, из сырых оврагов и низин вырывались грай, верещание, клекот и треск птичьих крыл, будто полчища пернатых бились между собой, не поделив кровавой пищи.

Глуховатый голос Боброка вывел Дмитрия Ивановича из оцепенения:

— Княже, обратись на русскую сторону.

То ли они слишком далеко отъехали, то ли угомонились уже на ночь в русском стане, но тихо было на той стороне, лишь в небе раз от разу вздрагивали слабые отблески, словно занималась новая заря, хотя и слишком рано было бы ей заниматься.

— Доброе знамение эти огни, — уверенно произнес Волынец. — Но есть еще у меня и другая примета.

Он спешился и припал всем телом к земле, приложив к ней правое ухо. Долго пролежал так воевода, но Дмитрий Иванович не окликал его и не спрашивал.

Наконец Боброк поднялся.

— Ну, что, брате, скажешь? — не утерпел великий князь.

Тот молча сел на коня и тронул повод. Так они проехали несколько шагов, держа путь к своему стану, и Дмитрий Иванович, обеспокоенный упорным молчанием воеводы, опять спросил:

— Что же ничего не скажешь мне, брате?

— Скажу, — придержал коня Боброк. — Но прошу тебя, княже, сам ты никому этого не передавай. Я перед множеством битв испытывал приметы и не обманывался ни разу... И теперь, когда приложился ухом к земле, слышал два плача, от нее исходящих: с одной стороны будто плачет в великой скорби некая жена, но причитает по-басурмански, и бьется об землю, и стонет, и вопит жалостливо о чадах своих; с другой стороны словно дева некая рыдает свирельным плачевным гласом, в скорби и печали великой; и сам я от того гласа поневоле заплакал было... Так знай же, господине, одолеем ныне ворога, но и воинства твоего христианского великое падет множество.

Дальше они ехали молча, только когда от стана послышались негромкие окрики предупрежденных сторожей, Волынец еще раз попросил:

— Только никому, княже, в полках не говори о моих приметах.

II

Через два-три часа они расстанутся: Дмитрий Боброк вместе с двоюродным братом великого князя Владимиром Андреевичем, князем серпуховским, поведут отборный конный полк в засаду — под укрытие дубравы, подпирающей поле с левой стороны; Дмитрий же Иванович останется с остальной, большей частью войска. Они расстанутся, но каждый еще будет про себя помнить и переживать подробности тайного ночного «слушания земли».

...Сколько ни перечитываю «Сказание о Мамаевом побоище», всякий раз по-особому волнуют строки об этом вещем слушании, да и вообще о преддверии битвы, о ее ночном бессонном кануне. И исток этого читательского волнения, конечно же, в волнении двух всадников, едущих в ночи и сокровенно собеседующих. В самой речи летописца, в ее напряженном, ритме слышатся мне — сквозь многовековую отдаленность — толчки их сердец:

«И сниде с коня и паде на десное ухо, приниче к земли и лежаше на долг час, и вста и абие пониче. Глагола ему князь великий: «что есть, брате Дмитрие, повеждь ми». Дмитрий же не хотяше сказати ему... Князь великий же паче приступи к нему, моля его, дабы сказал ему. Он же прослезися; князь же великий, видев слезы его, начя боятися и глагола к нему: «брате Дмитрие, повеждь ми, понеже болезнует ми сердце зело». Дмитрий же начят утешати его и рече ему: «господине княже, повем ти единому; но ты не повеждь никому же; есть бо две повести, едина тебе на велию радость, а другая на велию скорбь: припадох убо ухом на землю и слышах землю плачющу надвое, горко зело и страшно; едина убо страна, аки не-каа жена напрасно плачющи, дерзающи и кричящи Татарским гласом о чадех своих, бьющися и слезы изливающи, аки реки; а другаа страна земли, аки некаа девица плачющи и воплющи, аки свирел-ным плачевным гласом, в скорби и в печали велице; аз убо множество тех боев и примет испытах на многих битвах, и знаеми мне суть и явни; и уповай на милость Божию, яко одолети имаши над Татары, а воиньства твоего христианьскаго падет острием меча многое множество».

Перед прямотой и напряженностью этой речи бессилен всякий перевод, и, кажется, в самой ее звукописи различимы шорохи, гулы, поскрипывания и стоны пластов земли, растревоженной предчувствием кровавой сечи. Подпочвенные голоса роятся, множатся, то обрываясь вскриком, то ослабевая, переходя в невнятный намек; это целая музыка, великий хорал, верней, тут два хора, два источника текущих, рвущихся, изнемогающих звуков... Можно лишь удивляться тому, что не нашлось еще композитора, который бы записал это все, ни единой даже ноты не додумывая от себя, к тому же и название готово: «Слушание земли»...

Но это была бы уже вторая часть вещи, потому что первая, как помним, предшествовала минуте, когда Боброк сошел с коня и приник к земле:

«...и выехаша на поле Куликово и сташа среди обоих полков. И обратишася на полк Татарский и слышавше кличь и стук велий, аки торжища снимаются, и аки грады зиждуще, и яко трубы гласят; и ззади их волцы выюще страшно велми, по десней же стране бысть во птицах трепет велий, кричаще и крылами бьюще, и враны грающе, и орлы клегчюще по реце Непрядве; и бысть страх велий, яко и птицам бысть битва и драние велие, проявляюще кровопролитие и смерть многим. И глагола Волынець великому князю: «что слышел еси?» Он же рече: «страх и грозу велию слышах». Глагола ему Дмитрей Боброков Волынець: «обратися, княже, на полк Русский». Он же обратихся: и бысть тихость велия. Глагола ему Дмитрей Волынець: «что, господине Княже, слышал еси?» Глагола князь великий: «ничтоже, точию видех от множества огнев снимахуся зори».

Эту музыку и это волнение сквозь века расслышал другой великий русский поэт — певец другого великого сражения:

И вот на поле грозной сечи

Ночная пала тень.

Прилег вздремнуть я у лафета,

И слышно было до рассвета,

Как ликовал француз.

Но тих был наш бивак открытый...

Возможно Лермонтов и не читал «Сказание о Мамаевом побоище», и речь тут идет не о «цитате», не о заимствовании, а о более глубинном, опосредованном переживании сходных состояний перед битвой. Просто в богатейшей родовой памяти поэта среди прочих дарований имелось и это — умение слушать землю, слышать внутреннее состояние людей накануне решающего события их жизни.

Умение слушать землю... А разве не понадобилось оно потомкам куликовских героев в самые новейшие времена? Под свист пуль и осколков распластывались, вжимались в родимую землю всем телом. Потрескивали, попискивали под острием солдатской лопатки жестко сплетшиеся корешки трав, позвякивали камешки, шелестел песок, чавкала глина, рос окоп, сперва в длину, потом в глубину, и стены его дрожали от близких и дальних разрывов, и все-таки не было минуты надежней, чем та, когда, закопавшись в полный рост, прижимался солдат всею спиной к этой земляной дрожи...

И всякий мало-мальски обстрелянный боец знал, как свое имя и отчество: если не успел вырыть окоп, надо добежать и кинуться на дно ближайшей воронки из-под снаряда или бомбы, туда, в то самое место, в ту рваную земную рану уже не попадет.

И всякий необстрелянный житель деревень, задетых фронтом, ведал: хоть самая захудалая погребушка, втрипогибельный подызбок, подпол картофельный, а полжизни при обстреле обеспечено. Помню: в солнечный жаркий полдень, спотыкаясь, бежим с матерью поперек только что вспаханного поля, и она судорожно дергает меня за руку, чтобы не отставал, вот-вот выдернет всю руку из предплечья; от чего мы бежим, до моего детского сознания не доходит, но по ужасу, охватившему маму, догадываюсь, от чего-то погибельного... Нас окликают у соседнего двора, подталкивают куда-то вниз — по лестнице или без лестницы? — в прохладную темень, шевелящуюся живыми телами, и в следующий миг сквозь незакрытую щель погреба я вижу, как небесная голубизна лопается с сухим, ни на что не похожим звуком, и поперек щели летят какие-то стропила и балки, искрящаяся на солнце соломенная труха, и земля под ногами и вокруг ходит ходуном, потрескивает, постанывает, охает, но все-таки не поддается, не выдает нас, и от этого ее движения еще острее пахнет в погребе спокойными домашними запахами укропа, бочковой ржавчины, старых картофелин...

Помню еще: сосновый бор, зима, стужа и в сугробах — берложий парок из отдушины; мы живем в офицерской землянке, тут тепло, несмотря на стужу наверху, и даже по-своему уютно в этой озаренной электричеством, пахнущей смоляными досками, бревнами, дерном, влажной, отопревшей землей. Война закончилась, но домов еще не построили, и мы живем в землянке, отец, мама и я, и нам так славно тут живется, потому что наконец мы вместе, после нескольких лет войны Я часами разглядываю отцовы книжки маленькие, на желтой бумаге, с изображениями солдат, роющих окоп, сначала в длину, потом в глубину, строящих землянку в один, два, три наката, обкладывающих ее сверху дерном, и большую книгу-атлас с изображениями полководцев в шлемах, с красно-синими схемами сражений. В землянке тихо, только в миску капает откуда-то вода, будто тикают ходики, и мне совсем не грустно от этого звука, серебристо-звонкого и мерного, он представляется таким же необходимым, как и все остальные звуки на свете, как голос капели или пересвист птиц, и иногда кажется это поет сама земля.

Много позже я узнаю, что не мы одни жили тогда в землянке, но так же, а то и попроще, без электричества, без «буржуйки», жили в землянках тысячи и тысячи семей, перенесших войну, — в селах и в больших городах. И жили подолгу, многие годы подряд.

И еще узнаю, что землянка — такое же привычное и древнее жилище, как изба, хата или юрта. Не от хорошей, понятно, жизни, но в землянках обитал человек во всякие века, а особенно в после пожарные, послевоенные годы, в годины нашествий и иных общенародных бед. Целые земляночные посады возникали тогда за городскими валами, а многие уходили в глухие места, находили или отрывали заново пещерки на дне оврагов, по берегам рек. И в век Куликовской битвы было так же, и, наверное, не менее половины русского воинства, особенно из посадских людей, вышло на княжеский зов не из хором, не из деревянных срубов, а из земляных простеньких жилищ. Не оттого ли и землю те люди умели как следует слушать, умели внимать ее сокровенной речи?

Но в своем роде воевода Дмитрий Боброк-Волынец был все же среди этих людей исключением. Не зря ведь он говорит о себе великому князю московскому, что «множество примет испытах на многих битвах», и все они ему явны. Он — воин от головы до пят, и потому в первую очередь ему важны и внятны именно воинские приметы. Познания Волынца питаются от воинского предания, уходящего в глубь времен. Вспомним, что древнегреческие и древнеримские полководцы имели привычку гадать о судьбе сражений по различным приметам, в том числе по полету птиц, по их внутренностям и т. д.

Но у Волынца и свой опыт, собственно славянский, и потому он не только внимает звукам вражьего становища, крику зверей и птиц, но и вопрошает землю. Это ведь та самая мать сыра-земля наших былин и песен, которую народное мнение издавна почитало особо, исключительно, до обожествления. Такой уровень и накал почитания мог возникнуть, понятно, лишь у оседлого народа, народа-земледельца, каждое поколение которого с детства и до старости связано с землей неотсыхающей пуповиной труда.

Может быть, и воины-захватчики воспевали землю, дикую степь, тучность ее пастбищ, красоту ее весеннего цветения, но какое им было дело до той земли, которую нужно ежегодно обихаживать, вспахивать и засевать, поливать и удобрять, примеряться к ее норову, прислушиваться к ее голосу, жить при ней постоянно, ступать по ней босыми ногами, устраивать в ней жилища? Разве могли они полюбить и понять такую землю?

И потому на поле Куликово для разрешения полуторавекового спора вышли не просто угнетенные и угнетатели, русские и воинство Мамая, вышли представители двух различных мироукладов, двух типов отношения к земле. Культура укоренения, почвенности, оседлости, служения земле противостала перекатипольному типу существования — вот что, помимо всего прочего, стало очевидно на Куликовом поле утром 8 сентября 1380 года.

В этом смысле слушание земли в канун битвы полнится еще одним дополнительным смыслом. Два русских человека, за полночь выехавшие на средину поля, как бы испрашивают у своей земли благословения перед боем, испытывают ее волю. Известно, что во время сборов в поход великий князь московский Дмитрий Иванович ездил в Троицкий монастырь к игумену Сергию Радонежскому, беседовал о ним и получил благословение на поход против Мамая. То была встреча двух выдающихся современников, в равной степени чающих «воскресения Руси из мертвых». Мудрый старец, один из деятельнейших духовных собирателей земли вокруг Москвы, вооружил тогда молодого князя благим словом о грядущей победе. Но, видимо, это духовное благословение было бы неполным, неокончательным, если бы в ночь на восьмое Дмитрий не получил благословения еще и от самой земли, не услышал бы из уст воеводы-соратника ее голос, плачущий и надеющийся.

Вот почему Слушание Земли в канун Куликовской битвы — для нас не просто один из поэтичнейших эпизодов древнерусской воинской повести, сравнимый по силе лирического чувства со «Словом о полку Игореве», — а еще и символ особой идейной наполненности. Можно сказать, что это своего рода самостоятельный русский отклик на миф об Антее, отклик, отдаленный во времени, но вовсе не вторичный по смыслу.

III

Итак, великий князь московский и его воевода расстались под утро, и вскоре впечатления необычной ночной поездки неумолимо должны были вытесниться из их сознания иными, куда более мощными, ослепительными впечатлениями.

Под глухим туманным пологом завязывалось то утро. Последние приказы и напутствия, последние наряды полкам глохли в сырой мгле. Затем — нежданный ветер, солнце и громада вражеской рати на противоположном конце поля, медленное неумолимое схождение двух живых стен, выезд единоборцев на поединок, бескорыстная жертва Александра Пересвета, положившего душу «за други своя». Наконец, чудовищный треск от столкновения двух воинств. Кажется, никто из них не мог теперь слышать под собою землю, но именно теперь-то она и восстонала, и возрыдала во весь голос, обожженная ручьями горячей крови, отягощенная грудами тел.

Потому что, когда гибнут ее защитники, родимая земля не может не плакать.

Потому что, когда больно им, больно и ей вдвойне.

Из нее они вышли и в нее вернутся, но теперь — между первым и последним — они еще постоят за нее крепко, чтобы не топтало ее вражье копыто, чтобы не плевал на нее чужак.

И так они стояли в тот день — час, и другой, и третий, пока солнце не покатилось на запад и пока ордынцы не покатились с поля, потрясенные ударом засадного полка и всех других русских полков, которые воспрянули духом с появлением засадного.

А земля все рыдала до самой ночи, под вскрики раненых и умирающих, под клики победителей, она все рыдала свирельным своим голосом, хотя в звуках его различались теперь не только скорбь и обида, но также и тихая мелодия надежды, многотрудный вздох облегчения.

Ю.Лощиц

Автограф Пьетро Солари?..

Н аряду со знаменитыми русскими зодчими в строительстве Московского Кремля в XV—XVI веках участвовали и итальянские мастера. Один из них был удостоен особо высокой чести. На Спасской башне сохранилась такая надпись на латинском языке «…их творец Петр Антоний Солари»

Пьетро Антонио Солари вошел в историю древнерусского искусства еще и как строитель Боровицкой и Константино-Еленинской башен Кремля. Завершал он и возведение, а также внутреннее оформление Грановитой палаты, которую начал строить Марко Руффо.

В своем труде советский ученый, доктор искусствоведения Г. Вагнер писал «Если скульптурная деятельность Аристотеля Фиорованти остается достаточно проблематичной, то Солари (ученик великого мастера — Авт.) оставил в этой области определенный след. И, по-видимому, не только в чисто декоративной сфере, но и в сфере изобразительного искусства. О его декоративно пластическом даровании можно судить по весьма изящной белокаменной резьбе, некогда украшавшей грани центрального столба верхнего парадного зала Грановитой палаты»

О существовании этой работы стало известно сравнительно недавно, а предыстория ее открытия такова.

В двадцатые годы нашего века было решено передать экспонаты бывшего Румянцевского музея (ныне первое здание Библиотеки имени В. И. Ленина) Государственному Историческому музею. В качестве эксперта был приглашен Н. Н. Померанцев, ныне заслуженный деятель искусств РСФСР, а тогда еще совсем молодой заведующий отделом Серебра в Оружейной палате, считавшийся знатоком древнерусской живописи и скульптуры. Занимаясь осмотрим произведений искусства в залах и запаснике, он заглянул мельком и под одну из многочисленных лестниц. Там, среди пустых: витрин, ящиков, досок, Померанцев обратил внимание на позолоченные алебастровые рельефы. Интуиция подсказала ученому, что здесь лежит кем-то разобранное произведение. Взяв первый попавшийся ящик, он тут же принялся укладывать на дно фрагменты находки. Это напоминало детскую игру в кубики когда из частей нужно составить целую картину. Только в данном случае в руках Померанцева были звери, животные птицы каждый в своем квадрате. Сложенные воедино они образовали кайму панно с растительным орнаментом, вьющимся вокруг вазона, к подножию которого обращены головы двух дельфинов. Молодой ученый сразу уловил сходство между найденными рельефами и росписью на четырехгранном столбе что стоит посередине Грановитой палаты.

Реставрационные работы, которые в середине шестидесятых годов проводились в Большом Кремлевском дворце, окончательно подтвердите догадку ученого. Когда были сняты рисунки, наложенные в 80-е годы прошлого столетия, под ними открылась белокаменная резьба XV века, кое где обитая, но сохранившая рисунок, задуманный Пьетро Антонио Солари. Не было сомнения, что именно итальянский скульптор украсил грани столба изображениями морского дракона, дельфина, пеликана. И рельефы, обнаруженные Н. Н. Померанцевым, были, несомненно, слепком белокаменной резьбы. Новое украшение столба Грановитой — уже копии находок из Румянцевского музея.

Как правило, при изучении любого старинного памятника возникают загадки. И не на все возникающие вопросы находятся ответы, многое остается погребенным в толще столетий. Это относится уже к другому изображению — скульптуре, высеченной из белого камня и вмурованной в широкий фриз, опоясывающий Грановитую палату.

К сожалению, до наших дней не сохранилась надпись, шедшая по фризу, которую видел зодчий Осип Старцев при реставрации в 1684 году. Очень уж ветхим был фриз. Остался лишь скульптурный портрет неизвестного мужчины, который также не пощадило время. Причем, как полагают, новые повреждения нанес ему осколок артиллерийского снаряда, выпущенного кадетами во время обстрела Кремля в октябрьских боях 1917 года.

Чей же скульптурный портрет, сделанный в XV веке, находится на северной стене Грановитой палаты? Вот что писал по этому поводу доктор искусствоведения Г. Вагнер: «На квадратном блоке камня (0,60X0,68) высечен бюст мужчины в средневековом обмундировании воинского типа. Вряд ли в нем можно видеть заказчика, так как персонаж изображен без шапки — непременного феодального атрибута. В такой, похожей на латы, экипировке и также с длинными до плеч волосами и без шапок изображались молодые персонажи около Мадонны в картинах итальянских мастеров эпохи Возрождения. Но к нашему рельефу подобные сюжеты не имеют отношения. Может быть, правильнее видеть в этом рельефе портрет мастера…»

Хочется думать, что так оно и есть. Но возникает другой вопрос какой же мастер был вознесен на такую высоту? Может быть, «Петр Антоний Солари», имя которого запечатлено на Спасской башне? По крайней мере в Московском Кремле нет другого подобного примера.

Г. Алова

Амазонки Куна

П равильно, очень правильно назвали гигантскую реку Южной Америки Амазонкой, а обширное пространство ее бассейна — Амазонией. Потому что амазонки — примерно в том смысле, в каком употребляли это слово древние греки, — там были и есть. Были — если иметь в виду различные индейские племена с явным уклоном к матриархату, теперь уже либо исчезнувшие, либо перешедшие к другому укладу жизни. Есть — если иметь в виду индейцев куна Правда, расселяется эта народность гораздо севернее Амазонии — на панамских островах Сан-Блас, что лежат в Карибском море. (Впрочем, это не очень меняет суть дела.) С другой стороны, амазонки куна не воинственны, на пришедших не нападают, с материковым народом не воюют и, чтобы удобнее было стрелять из лука, правую грудь не отрезают, как поступали — по древнегреческим преданиям — их мифические предшественницы, да и мужчин не убивают, поскольку те могут пригодиться в хозяйстве. В остальном все правильно. На островах Сан-Блас правят исключительно женщины.

Откуда пошла эта традиция — понятно от древних времен матриархата. А вот почему она сохранилась в наш век относительного паритета сильного и слабого полов — сказать трудно. Это задача для историков и этнографов, окончательного решения пока еще нет.

Но сначала расскажем о самом архипелаге. Он состоит примерно из 350 островов, протянувшихся на огромном расстоянии — от полуострова Сан-Блас до мыса Портоганди. Вообще-то архипелаг на большинстве карт именуется Лас-Мулатас, но у индейцев куна, помимо самоназвания, есть еще название, данное европейцами, — санблас, отсюда и двойственность в наименовании

Первым из европейцев, побывавших на архипелаге, оказался не кто иной, как сам Христофор Колумб. Фатальными стали для него эти места. Именно здесь великий генуэзец понял, что его четвертое, Высшее Плаванье — «Эль Альто Виахе» — безуспешно и найти путь в Индию через какой-нибудь проход не удастся. А ведь до Тихого океана оставалось совсем немного — 40 миль по суше, если считать от того места, где Колумб стал на якорь под новый, 1503 год (сейчас там расположен крупный город, названный в его честь Колоном.) Далее суда пошли к югу вдоль побережья, лавировали между островами Сан-Блас но — увы! Матросы начали роптать. Колумб жестоко страдал от малярии и артрита, и пришлось мореплавателю принять решение отвернуть на север. И два оставшихся его судна, измученные штормами и источенные червями-древоточцами, направились к открытой ранее Ямайке.

А индейцев куна Колумб скорее всего не видел. Для него острова Сан-Блас были безлюдны, а значит, бесполезны. Индейцы появились там много позднее, пока же они селились на побережье, по устьям рек. Началась эпоха конкисты. В Новый Свет явились хищники Кортес, Писарро, Бальбао (именно он первым вышел к Тихому океану сушей и понял, что морского пути в Индию здесь нет, как мы знаем, проход «возник» здесь лишь через четыре сотни лет.) Индейцы уходили в чащобы они страшились моря, откуда приходила смерть и где рыскали жадные до столь обыденного для них золота пришельцы.

Только когда закончились времена конкисты и пиратства, куна освоили острова, ставшие отныне их домом. И домом благодатным плодородная почва, пышная растительность, морской бриз, которого так не хватало в душном тропическом лесу. Одна беда — на островах всегда недоставало питьевой воды, и даже ныне за ней приходится ездить на материк Куна издавна занимались рыбной ловлей и земледелием. Это выработало определенный антропологический тип санбласцев невысокий рост, довольно крупная голова на мощной шее, сильно развитые грудная клетка и плечи, сравнительно короткие ноги и маленькие ступни. Но сие черты физические. В душевном же отношении они издавна славились радушием, кротостью, резко выраженной гордостью своим матриархальным строем и некоторой беспечностью (зачем особенно тужить, когда природа здесь так щедра?) «Славились». А сейчас? Времена меняются. Но об этом несколько позже...

Природа действительно щедра на островах Сан-Блас, но, чтобы ее оценить, туда надо еще добраться. Путь до островов, например, из Панамы короток, но сопряжен с некоторым риском для жизни. Дело в том, что сообщение только авиационное, лететь от аэропорта Токумен до острова Эль-Порвенир — единственного острова архипелага, где есть аэродром, — менее часа, но на пути высокие горы, самолеты там часто попадают в страшные воздушные ямы, а внизу — девственный, совершенно не тронутый человеком тропический лес. Настолько не тронутый, что ни разу здесь не смогли отыскать остатки разбившихся пассажирских самолетов — иголка в стоге сена, а сквозь «стог» не пробиться.

Но когда самолет переваливает через горную цепь и оказывается над полуостровом Сан-Блас, глазам пассажиров открывается удивительная картина цепь зеленых островов, уходящих за горизонт. Сам Эль Порвенир — сравнительно небольшой остров. Те, кто садился на него на самолете, рассказывают, что с небольшой высоты он похож на сито — повсюду вода. Остров рассечен узкими каналами, протоками, усеян пятнами небольших водоемов (как мы знаем, увы, не пресных) Похожи на Эль-Порвенир и прочие основные острова архипелага — Обигантупо (остров Купаний), Пико Фео (остров Туканов), Налу Нега (Дом Пагре*) , Карти Суитипо (Крабий), Нараскантупу Тумад (остров Больших Апельсинов). И везде пальмы, пальмы, пальмы.

*. Пагре — местное название не большой рыбы до 40 сантиметров в длину мясо которой считается деликатесом.

Куна собирают примерно 25 миллионов кокосовых орехов в год — более полутора тысяч штук на каждого из 15 тысяч островитян, включая детей и стариков. Экспорт орехов — в основном в Северную Америку — приносит индейцам главный доход. Не очень большой для каждой семьи, но достаточный, чтобы покупать предметы первой необходимости. Кроме кокосовых пальм, куна выращивают бананы, какао, сахарный тростник, апельсины (как видно из названия одного из островов.) Еще ловят рыбу в открытом море охотятся на игуан и крабов. Жить, в общем, можно. У каждой семьи — своя хижина, свое каноэ, свой клочок земли. Про Сан-Блас часто говорят, что здесь нет ни богатых, ни бедных, в среднем, все небогаты. Туристы, хлынувшие сюда в последние годы, утверждают, что Сан-Блас — «один из последних эдемов на Земле, куда еще не добралась техническая цивилизация, тонкий, чудный — и чистый! — песок пляжей, нежно шелестящие кокосовые рощи, ласковый морской ветер, гостеприимные аборигены...». Оставим сентиментальности туристам и обратимся к самим куна — не тем, что вышли когда-то из континентальных лесов, пересекли узкие проливы и добрались до земли обетованной, — а современным, живущим в XX веке, в период активной эксплуатации Панамского канала (до него от Сан-Блас рукой подать) и американского присутствия в Панаме.

Вот здесь и пора вернуться к матриархату.

Традиции его на Сан-Блас всегда были тверды, незыблемы и суровы. Мужчина, женившись, незамедлительно покидает родной кров и входит в дом супруги. Из новорожденных предпочитают девочек, на мальчиков же смотрят с безразличием. Недаром старинная поговорка гласит: «Имеющий дочь всегда возымеет и сына» Это не иносказание, а прямая констатация факта, что со временем в дом обязательно придет мужчина — супруг дочери. У куна принято, что не женихи подбирают себе невест, а, наоборот, невесты женихов. Едва девушка достигает 14 лет, как она тут же коротко остригает волосы — знак, что пора замуж, — и начинает присматриваться к молодым людям. Наконец выбор сделан. Отец девушки (именно он, мать такими пустяками не занимается) отправляется к родителям избранника и требует — не просит! — руку сына. И попробуй юноша откажись! Его не поймут. Это будет и не куна уже, а какой-то моральный урод!

Брак у индейцев сан-блас свят и нерасторжим. О разводах речи быть не может. О том, чтобы чете тихо, мирно разойтись, тоже. Так сказать, «от венца до могильного конца». Случаи многоженства редки, но бывают что делать, если один юноша понравился сразу нескольким девушкам?! А вот полиандрия практически исключена, если у женщины несколько мужей, то и подруги и соседки будут смотреть на нее косо: «Ишь, сколькими помощниками в хозяйстве обзавелась!»

В принципе все экономические, социальные вопросы куна решают сообща — на собраниях под предводительством вождей — «касиков», эта роль отводится все же мужчинам. Но роль номинальная, хотя по правилам решение считается принятым, если за него высказалось большинство присутствующих. Казалось бы, демократия или хотя бы равенство полов? Нет. Сплошь и рядом куна-амазонки оказывают — и успешно! — давление на собрание. Мужчина высказывается коротко и определенно — так принято. Женщина — например, жена того же касика — может говорить туманно, но часами, — и это тоже принято. Неудивительно, что порой собрание расходится в несколько ошеломленном состоянии как же так, вроде бы все было ясно с самого начала, а проголосовали совсем за другое?

Как распределяются у куна обязанности? Мужчины снабжают семью пропитанием выходят на охоту и рыбную ловлю, работают на плантациях кокосовых пальм, собирают урожаи бананов, какао бобов, рубят сахарный тростник. Далее — заготавливают в лесу древесину на дрова и для строительства хижин, привозят с материка пресную воду, вытесывают каноэ. Однако матриархат куна не означает, что предводительницы островов сидят без дела и помыкают мужчинами. У женщин полно иных хлопот они обрабатывают те же кокосы и бобы какао, выжимают из тростника сладкий сок и выпаривают его на сахар, да еще и хозяйство вести надо, и детей растить. А уж какие они ткачихи и вышивальщицы — известно всей Центральной Америке. Ярко-красные с золотистым орнаментом головные платки с островов Сан Блас пользуются небывалым спросом. Они делают честь экспозициям многих музеев народного искусства. Порой туристы только из-за этих платков и прилетают на Эль-Порвенир.

Стоп, туристы. Вот с них, пожалуй, все и началось.

Традиции куна предписывали строгий регламент поведения мужчин и женщин. Никогда ни один иностранец не смел провести ночь на островах — для этого есть материк. Если же у женщины рождался сын или дочь с нетипичными для куна чертами — пусть это был только намек на связь с иностранцем, — ребенка немедленно уничтожали. Теперь же приезжие днюют и ночуют на Сан-Блас, закон стал более терпим, а мораль оставляет желать лучшего.

Туристы, как правило, люди состоятельные, и индейцы с некоторых пор стали ощущать власть денег. Ах, как хочется заиметь небольшую сумму долларов или сорвать приличный куш в бальбоа! * Тогда можно съездить в Колон и купить что душа пожелает Так коммерция стала резко вторгаться в жизнь индейцев сан-блас.

*.   Бальбоа — денежная единица Панамы.

Иностранцы всегда восхищались сан-бласскими «мола» — женскими хлопчатобумажными блузками, перед которых украшен нашитым куском узорчатой материи с ярким замысловатым орнаментом. В последние годы туристу достаточно только показать пальцем на «мола» и спросить, сколько такая может стоить, как индеанка на базаре сувениров тут же снимает с себя блузку и вручает за приличную мзду покупателю, ничуть не смущаясь публичным раздеванием. И это при здешних строжайших нравах! (Правда, довольно быстро ткачихи разобрались в конъюнктуре и поставили производство «мола» на поток, но перемены в этике оказались все же необратимыми.)

Зачастую жены отрывают мужей от привычной работы и заставляют вырезывать из дерева почти совсем настоящие дротики, копья и стрелы — это тоже ходовой сувенирный товар.

Закон о ночевках чужеземцев на островах — это одна сторона медали. Другая сторона — никогда ни один куна не мог позволить себе провести ночь на материке (для этого существует собственный дом). Однако, когда индейцев стали приглашать работать в зоне канала — в основном в услужении у американцев, — они согласились. Это было нарушением сразу двух правил — о ночевках на материке и о том, что любая услуга куна может быть оказана лишь в обмен на другую, равноценную. Американцы же наниматься к куна, естественно, не собирались.

Традицию обошли не сразу. Хитроумные амазонки посовещались и обратились к могущественным «неле» — шаманам. А те под нажимом вынесли такое соломоново решение: «Хотя установлено, что среди куна за услугу должно быть воздано другой услугой, тем не менее в данном случае ситуация иная, ибо противной стороной являются американцы, а они не куна Следовательно, установленный порядок не имеет силы…»

Давно уже индейцы работают в зоне канала, а возвращаются на архипелаг, разумеется, другими людьми. Людьми, побывавшими «в большом мире».

Неизвестно, сумеет ли техническая цивилизация даровать санбласцам свои блага и при этом сохранить лучшие традиции самобытной патриархальной — простите, уникальной матриархальной — культуры, или же культура эта напрочь исчезнет под натиском цивилизации денежной.

На островах по-прежнему чрезвычайно велико влияние неле. Но не только потому, что куна верят в злых духов, даже оставляют в хижинах на всю ночь гореть масляные лампы, дабы свет отгонял неясные тени и, главное, летучих мышей — воплощение духов, не только потому, что наделяют шаманов магическими силами, способными противостоять злым чарам, а еще и потому, что на архипелаге очень мало врачей, зато неле — опытные врачеватели. Корой местных деревьев останавливают кровотечения, крокодильим жиром лечат ревматизм, с помощью настойки из листьев коки снимают боль.

По прежнему куна относятся к смерти только как к встрече с предками. Умерших хоронят на материке (на островах слишком влажная почва) в общих могилах и укладывают туда предметы, крайне необходимые в дальней дороге в загробный мир обязательно гамак (что такое куна без гамака?!), несколько чистых рубах, приличный головной убор. Скорбь о почивших не в правилах куна, а заговорить о недавно умершем — значит обнаружить удивительно дурное воспитание.

Дети индейцев проходят курс образования в своеобразной родовой школе. Четырехлетний мальчик уже прекрасно плавает, в восемь лет он умеет править каноэ, бить рыбу гарпуном или ловить ее на крючок. В десять лет из уст отца он узнает все о традициях своего народа. Пятнадцатилетний юноша может мастерски вытесать из ствола дерева каноэ с помощью мачете и тесла, а съездив в Колон и взглянув одним глазком на иную жизнь, он получает право участвовать в общих собраниях. И наконец, к этому времени вступивший во взрослую жизнь индеец научается во всем повиноваться женщинам.

Вот такая школа жизни. Для молодых куна необходимая.

И, кстати, поскольку никаких других нет — единственная.

В.Бабенко

Псы Войны

С лучай с похищением Луи Азана, председателя совета директоров фирмы «Фонограмм», одной из ведущих во Франции по производству грампластинок, поначалу казался не слишком-то сложным. Вместе с несколькими коллегами Азана похитили во время совещания директоров фирмы в Париже, однако вскоре злоумышленники отпустили всех, кроме председателя. В задачу полиции входило обеспечить освобождение Азана без выплаты назначенного выкупа в пятнадцать миллионов франков и арестовать преступников. Операция прошла гладко. Двое из них были задержаны семь дней спустя, когда пришли за выкупом на площадь Бастилии. Под видом сотрудников фирмы, которые якобы принесли деньги, их ждали переодетые полицейские. Луи Азан был найден на следующий день связанным, с кляпом во рту, в местечке Трамбле-ле-Вийак в восьмидесяти километрах от Парижа. Затем дело приняло неожиданный оборот.

На первых же допросах финансовый директор фирмы «Фонограмм» Даниель Вернье сознался в сговоре с похитителями. Кроме того, выяснилось, что дом, в котором обнаружили Азана, был снят Жаком Прево, а жил в нем некий Жак Буассе. В полицейском досье Прево значилось, что в свое время он входил в подпольную террористическую организацию ОАС в Алжире и в августе 1962 года участвовал в организации покушения на президента де Голля, которое чуть не кончилось гибелью последнего

Прево, Буассе и третий человек, Мишель Гоббе, состояли членами крайне правой организации «Форс нувель» («Новая сила»). Они успели покинуть дом, где содержался Азан, как раз перед прибытием полиции. Еще один преступник, арестованный в тот момент, когда он пришел за выкупом, оказался казначеем запрещенной фашистской организации «Ордр нуво» («Новый порядок»). Среди похитителей фигурировал и некий Даниель Мочини (Денни-наемник), воевавший в Анголе итальянец, связанный с правыми и террористическими организациями в Италии и Испании.

Важную зацепку следствию дали затем сами преступники. Через два дня после освобождения Азана на одной из парижских стоянок взорвался от подложенной мины грузовик; при этом погиб его единственный пассажир Мишель Гоббе. Когда владельцу грузовика Патрису Комба из Орийака задали вопрос, как он сможет объяснить то, что во взорванной машине находились снаряжение аквалангиста и различные навигационные приборы, последний изобразил полное недоумение. По словам Комба, он дал машину несколько дней назад Жаку Прево для перевозки «какого-то оборудования» в Париж. Однако поиски привели полицию на старую ферму «Табль», совладельцем которой являлся сам Патрис Комба. Ферма была расположена рядом с водохранилищем Сент-Этьенн-Канталес, в двадцати километрах от Орийака, на юге Франции.

Как обнаружилось, эта ферма служила для Прево своего рода перевалочным пунктом во время его поездок из пограничного Базеля, где он жил, во Францию и Испанию. Полиция была очень заинтригована, обнаружив здесь военные карты Уганды, Венесуэлы и других африканских и латиноамериканских стран. Особенный интерес вызвали десантные надувные лодки «Зодиак» и снаряжение аквалангистов. В полиции вспомнили о слухах, будто бы такие лодки использовались ранее в ходе каких-то «военных» учений на побережье Ла-Манша, поблизости от Фекана. Кстати, по странному совпадению, неподалеку от этого места жил и Жак Буассе, один из похитителей директора фирмы «Фонограмм».

Самое главное заключалось в том, что как раз перед тем, как на ферму нагрянула полиция, оттуда поспешно скрылись в неизвестном направлении около десяти человек, последнее время проживавших на ней. Причем пребывание этой группы не было чем-то необычным. Окрестные крестьяне рассказали, что на ферме постоянно находилось от пятнадцати до тридцати человек, которые время от времени сменялись. Целыми днями они ныряли и плавали на лодках по водохранилищу и, когда их спрашивали, чем они здесь занимаются, говорили, что по заданию одной компании изучают загрязненность воды в водохранилище и в реке, впадающей в нее. Местные жители очень удивлялись необычным «исследованиям загрязненности», которые проводились и зимой.

Полиция быстро установила, что никакой компании нет в природе и что они натолкнулись на тайный полигон для подготовки десантно-диверсионных отрядов наемников. Существование таких полигонов во Франции подозревали давно, но обнаружить их никак не удавалось.

Затем в деле о похищении главы фирмы «Фонограмм» появились дополнительные любопытные детали. Припертый к стенке, ее финансовый директор Даниель Вернье показал, что «мозгом» всей операции был некий Уго Брунини, действовавший под прямым руководством Прево, и что за два месяца до этого он подделал подпись Луи Азана на чеке на 3 650 000 франков. Куда девались эти деньги, Вернье не знал. Впрочем, полиция не сомневалась, что так или иначе они ушли на расходы, связанные с вербовкой наемников.

Впрочем, деятельность «фирмы Прево и К°» не ограничивалась одной лишь Анголой. Достаточно сказать, что следы таинственных «исследователей» с фермы «Табль» обнаружились позднее на Ближнем Востоке. Несколько судов, доставлявших оружие левым силам в Ливане, наскочили на подводные мины, установленные диверсантами-аквалангистами, и затонули. Как раз к такого рода операциям и готовились группы Прево на водохранилище Сент-Этьенн-Канталес. Это была работа профессионалов, имеющих за плечами опыт войны в Анголе.

Через шесть месяцев после похищения главы фирмы «Фонограмм» произошел еще один любопытный случай. На сей раз дело шло о злоупотреблении доверием и краже восьми миллионов франков одним из главных бухгалтеров авиационной империи Марселя Дассо. Главному преступнику Жану Кею удалось сбежать вместе с добычей в Ливан к своему старому другу, фалангисгскому лидеру Пьеру Жмайелю. Причем, по мнению «хорошо информированных кругов» во Франции, эти восемь миллионов франков пошли на финансирование попыток фалангистов уничтожить Палестинское движение сопротивления (ПДС) и левые силы в Ливане.

Прево и Кей — расчетливые, профессиональные наемники «конголезского» типа. В свое время Кей дезертировал из французской армии после шести месяцев службы, чтобы вступить в ОАС. Позднее он объявился среди наемников в Йемене, затем в Биафре. Оказавшись не у дел, он отправился в Иорданию с целью проникнуть в ряды ПДС, предварительно предложив свои услуги израильской секретной службе, но потерпел фиаско. Вместе с другими «солдатами удачи» Кей воевал и в Анголе.

Имена людей, подобных Прево и Кею, стали упоминаться тем чаще, чем теснее деятельность ультрареакционных группировок на международной арене переплеталась с откровенно уголовными преступлениями, например, грубым шантажом и банковскими кражами для оплаты наемников.

В ночь с 17 на 18 июня 1976 года во время так называемого «крысиного ограбления» воры проникли в подвал банка «Сосьете женераль» в Ницце и унесли пятьдесят миллионов франков (десять миллионов долларов). Это было одно из самых крупных в мире банковских ограблений.

Через три месяца полиция арестовала некоего Альберта Спаджари — главу банды «канализационных крыс», состоявшей из двадцати человек. На допросах он показал, что готовился к операции в течение двух лет, причем строительство самого туннеля заняло всего два месяца. Спаггиари известен своими крайне правыми взглядами. По его словам, свою долю добычи он отдал «международной группе ультраправых боевиков», известной под названием «Цепь».

В недавнем прошлом наемники использовались главным образом в операциях в «Черной Африке». Однако со второй половины 70-х годов «солдат удачи» стали набирать прежде всего в Ливан и Родезию. Так, весьма показательно, что во время нападения фалангистов на лагерь палестинских беженцев в Тель-Заатаре в списке потерь значились двое наемников — француз Стефан Занеттачи из неофашистской организации «Аксьон жюнес» («Движение молодых») и англичанин Джеральд Таккер.

В своей корреспонденции из находившегося в руках правохристиан порта Джуния журналист Питер Низеванд из лондонской «Гардиан» так описал прибытие туда группы наемников: «С борта маленького судна, пришедшего сюда с Кипра, скромно сошли одиннадцать иностранцев. Нет никаких сомнений в том, что они приехали в Ливан, чтобы воевать. Все они атлетически сложены, коротко подстрижены и одеты в маскировочные куртки и джинсы; у каждого потрепанный армейский ранец. Их встретили представители правой фалангисгской милиции, которые без всяких проволочек провели группу через пропускной пункт. Эти люди говорили по-французски, причем четверо из них. предъявили французские паспорта, хотя внешне двое очень походили на японцев...»

Позднее Низеванд беседовал с австралийцем по имени Келли, предпочитавшим, чтобы его называли просто кличкой Блю — Голубой. «Я думаю, — заявил он, — около сорока французов сражаются сейчас на стороне фалангистов. Большинство из них студенты, принадлежащие к французским ультраправым группам. Они приезжают сюда на три месяца, получают подготовку, участвуют в боях. Потом возвращаются во Францию и ждут момента, когда могут начать действовать там».

Очень многих прогрессивно мыслящих французов весьма беспокоит тот факт, что их соотечественники проходят военную подготовку и сражаются в Ливане. Причем упоминание Блю о правых студентах-боевиках, готовых начать действовать во Франции, вероятно, было связано со слухами о возможных «жестких мерах», которые могут иметь место в случае победы социалистов и коммунистов на парламентских выборах во Франции в 1978 году.

Показателен и другой момент. В газете «Монд» была опубликована небольшая заметка, в которой автор обращал внимание на весьма тревожный факт слияния «крайне правых сил с гангстеризмом». В самых различных преступлениях, начиная от похищения Азана до ограбления банка в Ницце, участвуют наемники, ранее сражавшиеся на стороне контрреволюционных сил в Азии и Африке, или известные сторонники международных неофашистских группировок. Далее он пишет: «Сразу видно, что все эти операции объединяет одна черта: они не были ни сведением политических счетов, ни средством запугивания. Их главная цель — добыть деньги посредством выкупа, ограбления банков, бандитских налетов и шантажа. Сам факт подобного альянса наталкивает на мысль о том, что правые экстремисты во Франции и вообще в Европе готовят «крупный заговор». Причем, несмотря на различия и внутреннее соперничество, продолжает автор, существует стремление к «координации и распространению их деятельности в международном масштабе».

Для полноты картины консолидации международного фашизма следует указать на то, что за спиной наемников стоят весьма могущественные силы, и прежде всего американское ЦРУ. Как писал хорошо информированный журнал «Каунтер-спай» («Контрразведчик»), например, «дикие гуси», сражавшиеся в Анголе, получали новенькие винтовки М-16 и пластиковую взрывчатку почти в неограниченном количестве. Причем доставлялись они «рыболовными судами» из Сан-Диего и других калифорнийских портов. Есть указания на то, что это вооружение поступало со склада морской пехоты США в Сан-Диего, откуда также получают оружие некая правая тайная армейская организация, существующая в этом городе, и правые силы на территории соседней Мексики...

По сравнению с такими сильными организациями, которые руководствуются серьезными политическими мотивами, кустарные операции алчных наемников выглядят почти смешными. Однако было бы ошибкой недооценивать потенциальную опасность этих профессиональных убийц только потому, что они творят свои преступления, так сказать, по собственной инициативе.

В программе английского телевидения приводилось сообщение Скотланд-Ярда о том, что сто тридцать наемников-англичан, воевавших в Анголе, совершили 220 убийств, включая расстрелы «невинных граждан и дружески настроенных африканских солдат». Что касается самих наемников, то тридцать семь было убито, двадцать пропали без вести, а десять угодили под суд. Все эти данные, кроме числа попавших в руки правосудия, явно преуменьшены. В этой же программе вербовщик наемников Джон Бэнкс заявил: «Наши парни убили более тысячи ангольцев. Соотношение убитых составляло один к двадцати». Кстати, в печати сообщалось, что Бэнкс только на одной «операции» в Анголе получил 280 000 долларов от помощника военного атташе США в Лондоне майора Джеймса Бернарда Что касается моральной стороны вопроса и способов достижения такого «соотношения убитых», то в уже упоминавшейся корреспонденции Питера Низеванда приводится весьма красноречивое высказывание австралийского наемника Келли. Имея в виду планы фалангистов уничтожить занимаемый палестинцами район Бейрута Сабра, журналист спросил, не будет ли это чересчур дорогостоящей операцией. На что наемник ответил: «Нет, если делать это методически, здание за зданием по обеим» сторонам улицы. Взрываешь динамитом одно, затем переходишь к следующему. Убивать надо всех: мужчин, женщин, детей, тогда нет проблем».

«Нет проблем»! Именно так действовали «солдаты удачи» в лагере палестинских беженцев в Тель-Заатаре, по крайней мере, что касается убийства всех подряд — мужчин, женщин и детей.

Говоря об английских наемниках и их вербовке на Британских островах, следует подчеркнуть, что ничто не может лучше служить целям поставщиков «солдат удачи», чем то одобрение их опасной деятельности, которое они встречают со стороны армии, если не самого правительства. Часто это старшие офицеры, недавно ушедшие в отставку, которые зарабатывают большие деньги, выступая в роли советников и посредников-вербовщиков для иностранных правительств, дружественных Великобритании, таких, например, как султаны княжеств района Персидского залива, входящих в Объединенные арабские эмираты.

Эти всеми уважаемые англичане имеют хорошие связи не только в военной среде, где могут получить информацию о подходящем «контингенте», но и в парламентских кругах, где есть немало лиц, придерживающихся сходных политических взглядов. В Великобритании это отнюдь не изгои, подобные оасовцу Прево или подвизавшемуся в Испании гитлеровцу Скорцени. Здесь они путешествуют из Вестминстера, во дворцы шейхов и султанов и обратно, не нуждаясь в каких-либо особых предосторожностях. Больше того, такие люди являются неотъемлемой, хотя, может быть, и не очень явной частью британской военной и политической машины. Они, естественно, презирают «кустарей» и «рвачей» типа Бэнкса и весьма довольны тем, что общественное мнение обращено не на них, а на этих «скоморохов».

Англичан, официально или полуофициально имеющих отношение к британским наемникам в районе Персидского залива, можно грубо разделить на три категории.

Первые — это обычно бывшие военные, открыто сражавшиеся в 60-е годы на стороне феодалов против республики в Северном Йемене, поскольку Англия вкупе с Саудовской Аравией, предоставлявшей базы, помогала в обучении войск монархистов и посылала некоторую часть солдат для участия в боевых действиях. К их числу, например, относится Дейвид Стирлинг, создатель САС (САС — Специальная авиационная служба — особое воинское формирование, подразделения которого выполняют диверсионно-террористические и карательные функции в Ольстере, а также широко использовались режимом Смита против зимбабвийского народа.), который позднее выдвинул идею формирования частей командос в Англии на случай, если профсоюзы там «слишком уж поднимут голову».

Другой, более легальный, тип наемников — это уволенные в запас военнослужащие, которые с одобрения британского правительства несут службу в вооруженных силах и войсках безопасности государств района Персидского залива и других странах.

Наиболее вопиющая ситуация сложилась в султанате Оман, где британские наемники «по контракту» с султаном служат в ВВС, а часть из них занимает офицерские должности в армии. Считается, что около 200 британских наемников активно участвуют в военных действиях против партизан в Дофаре с тех пор, как здесь в 1965 году началось революционное движение. Это признал сам министр обороны Великобритании, заявивший в ответ на запрос в парламенте, что «...206 военнослужащих вооруженных сил Ее Величества временно направлены сейчас в войска султана Омана... В нашей практике мы обычно не сообщаем подробностей боевой дислокации наших сил. Могу лишь добавить, что 523 военнослужащих находятся на базе ВВС Ее Величества на острове Масира, а некоторое число являются постоянными сотрудниками британского посольства в Маскате. Жалованье военному персоналу, временно направленному в Оман, выплачивается султанатом, а основной оклад — правительством Ее Величества».

Репортаж Кристофера Ли, опубликованный в газете «Дейли экспресс», существенно дополняет скудное сообщение министра:

«Здесь, в жаркой, пыльной пустыне и негостеприимных горах Омана, «наемник» — грязное слово. Причем трудно провести грань между офицером, находящимся здесь по контракту, и профессиональным наемником, которые со в"ремен Конго предлагают свое оружие и умение тому, кто больше заплатит. Сегодня в Омане насчитывается около 200 британских офицеров, переведенных сюда из своих полков, которые командуют боевыми частями и подразделениями, в том числе и наемниками, в войсках султана. Еще восемьдесят военнослужащих САС находятся в горах, руководя специальными операциями... К тому же во главе вооруженных сил Омана стоит английский генерал-майор, а командиром сражающегося на передовой дофарского полка является английский бригадный генерал».

Вот эти «переведенные» военнослужащие и составляют третий тип официальных британских наемников — в основном офицеров и летчиков, — посылаемых в соответствии с межправительственными соглашениями, причем деньги заинтересованным в них государством выплачиваются непосредственно самому британскому правительству. Около сорока государств в мире имеют с Англией подобные соглашения о наборе по контрактам британских военнослужащих, а поставка ландскнехтов стала одной из постоянных форм экспорта, источником выгодных сделок для британского правительства. При этом Лондону совершенно не важно, что наемники используются для сохранения власти непопулярных политических систем, которые без них никогда бы не выжили. По свидетельству «Санди таймс», например, только одна государственная компания «Миллбэнк текникл сервисис» «обеспечила» посылку за границу по контрактам около четырехсот военных специалистов для «общих вспомогательных операций», которые не исключают возможность их участия в боевых действиях». Не случайно в ответ на запрос в палате общин о том, содействует ли правительство набору бывших военнослужащих «наемниками в вооруженные силы других стран», тот же министр обороны прямо заявил: «В некоторых случаях мы оказываем помощь дружественным правительствам в привлечении для них военнослужащих на основе контрактов».

Этот ответ наглядно объясняет, почему английское правительство отнюдь не спешит принять закон, который бы раз и навсегда запретил вербовку и набор «псов войны» на Британских островах.

Уилфред Бэрчетт, Дерек Робек

Перевел с английского В. Большун

Несостоявшийся переворот

К юго-западу от Цейлона в экваториальных водах Индийского океана узкой цепочкой протянулась на 470 миль с севера на юг россыпь коралловых островов и атоллов. Это Мальдивы — поднимающийся к поверхности океана гребень гигантского подводного хребта. Многие из островов напоминают по форме грибы, словно бы растущие на коралловых «ножках». Их плоские песчаные «шляпки» и составляют территорию Мальдивской республики. Сейчас таких осколков суши насчитывается 1196, из которых лишь 200 обитаемы, но когда-то было значительно больше. Так, один из султанов Мальдивов XVI века именовал себя «властелином 12 тысяч островов».

Впрочем, и то, что осталось, со стратегической точки зрения имеет большую ценность. Ведь Мальдивские острова лежат посреди Индийского океана, как раз на полпути между Аденом и Сингапуром. Не случайно англичане до марта 1976 года упорно удерживали в своих руках военную базу на самом южном мальдивском острове Ган. И сегодня в кабинетах некоторых западных военных ведомств есть высокопоставленные охотники закрепиться на этих атоллах вблизи от экватора. Но, увы, правительство Мальдивской республики во главе с президентом Момуном Абдулой Гаюмом придерживается политики неприсоединения.

Впрочем, все это мало интересовало восьмерых английских туристов, вылетевших 3 февраля нынешнего года из лондонского аэропорта Гатвик в Коломбо, чтобы оттуда проследовать в мальдивскую столицу Мале, о которой, кстати, раньше никто из них даже не слышал. Да и вообще, хотя в чемоданах были упакованы маски, ласты и ружья для подводной охоты, о том, что им предстоит загорать на золотых пляжах Мальдивов, они узнали от старшего группы Роберта Уайза лишь в самолете. Это сообщение было воспринято без всякого удивления. Дело в том, что после возвращения каждому было обещано по 10 тысяч фунтов стерлингов, а где именно «отдыхать», никакой разницы для них не составляло. Как люди опытные и предусмотрительные, «туристы» не забыли захватить с собой, кроме купальных трусиков, еще и такие, казалось бы, абсолютно ненужные для подводного плавания в тропических лагунах вещи, как пуленепробиваемые жилеты. Нет, никто из них не собирался вступать в единоборство с акулами. Просто, раз обещаны большие деньги, значит, поездка наверняка сопряжена с опасностью и лишняя мера предосторожности не помешает. Нюх на подобные вещи у всех был безошибочный, ведь семеро раньше служили сержантами в САС, а один даже в американкой спецгруппе «Дельта» (Группа «Дельта» — специальное подразделение численностью около 200 человек созданное в 1977 году по распоряжению президента Картера которое в апреле предприняло вторжение в Иран.) под командованием полковника Чарльза Бекуита.

Организатором «туристского вояжа» на Мальдивы был Роберт Уайз, один из совладельцев частной фирмы, специализировавшейся в области «обеспечения безопасности». Первоначально он попытался привлечь к операции своих партнеров, сообщив, что речь идет об «охране одного высокопоставленного лица на Востоке». Сам Уайз вылетел 13 января для «предварительной рекогносцировки» и через две недели по возвращении в Лондон сообщил коллегам дополнительные сведения относительно «выгодного контракта» Оказалось, речь идет о том, чтобы всего лишь совершить вооруженный переворот в Мальдивской республике, арестовав президента Гаюма В изложении Уайза дело выглядело до смешного легким предстояло снять трех часовых у арсенала, захватить его, обезоружив тем самым мальдивскую армию из четырехсот человек, а за тем проследовать к резиденции президента, находящейся в полумиле от арсенала, и взять Гаюма под стражу Часовые, утверждал Уайз, не смогут оказать сопротивления, так как в магазинах старых карабинов у них всего по два патрона.

Предложение было весьма заманчивым. И хотя директор фирмы держал в тайне, от кого оно исходило, большая сумма денег в качестве аванса говорила за то, что заказчик достаточно солидный. Однако партнеры Уайза после долгих колебаний отказались участвовать в операции, ибо, с точки зрения коммерции, ни какие деньги не могли оправдать риск нарваться на пулю.

Впрочем отставного сержанта САС это не обескуражило. Он тут же связался со своими бывшими сослуживцами, картотека которых его стараниями велась в фирме, и через несколько дней набрал семерых охотников сорвать приличный куш за простую увеселительную поездку.

Поначалу все шло как нельзя лучше. По прибытии в Коломбо наемники поселились в отеле «Голубая лагуна» и с раннего утра отправлялись на пляж набираться сил и разрабатывать детали предстоящего молниеносного удара по мальдивской столице. Их обсуждение обычно продолжалось за обедом, во время которого выпивалось не меньше пятнадцати бутылок горячительных напитков. Через пять дней администрация отеля попросила слишком громкоголосых гостей подыскать себе другое пристанище, и штаб вторжения был вынужден перебраться в «Жемчужину Востока».

Здесь Уайз наконец то роздал участникам вторжения нарисованные от руки планы Мале и выделил шестерых человек, чтобы снять часовых. Остальные должны были огнем прикрыть группу захвата в случае, если поднимется тревога Хотя Джон Пейс, инструктор рукопашного боя, ручался, что все будет сделано бесшумно, Уайз все таки решил в порядке страховки взять с собой два десятка миниатюрных канистр, замаскированных под банки с пивом, которые были наполнены парализующим газом. «Их хватит, чтобы вывести из строя половину Мале. Если кто-нибудь все же попытается преградить нам дорогу, стреляйте не раздумывая», — закончил он инструктаж своей команды.

Во время часового перелета из Коломбо на Мальдивы бывшие бравые сержанты все еще находились в отличном настроении, предвкушая, как через два дня одним лихим ударом изменят ход истории целого государства. Этот самоуверенный оптимизм начал улетучиваться, когда группа разместилась в бунгало для туристов на крошечном островке Курумба в миле от Мале. От других отдыхающих англичане узнали, что после десяти часов вечера всякое сообщение с Мале прекращается, а иностранцам запрещается показываться в черте города. Оставалось только вплавь добираться через лагуну в столицу, рискуя наткнуться на акул, что, как выяснилось, отнюдь не улыбалось бравым воякам, отличавшимся храбростью лишь во время повальных обысков в католических кварталах Ольстера. Уайзу пришлось пообещать, что он специально наймет рыбацкую лодку якобы для ночной ловли тунца, хотя это и могло насторожить портовую охрану.

Вторая неприятная неожиданность ожидала «туристов» в самом Мале. Во двор арсенала вели железные ворота, закрывавшиеся с наступлением ночи. А часовые, вышагивавшие вдоль внешней стены, были вооружены не устаревшими карабинами, а новенькими автоматами, причем, судя по тому, как врезались в плечи солдат ремни, их рожки вмещали не один десяток патронов. Чтобы проверить догадку, кто то из наемников подошел к часовому, сделав вид, что хочет сфотографироваться в обнимку с ним, и попытался как бы невзначай перехватить оружие. Трудно сказать, чем кончилась бы эта затея, если бы не подоспел Уайз и не приказал «туристам» прекратить ломать комедию.

Когда вечером англичане собрались в своем бунгало, ими овладело уныние. Нечего было и думать пытаться штурмовать арсенал с пистолетами 22-го калибра с глушителями — излюбленным оружием американской мафии, — которые только что доставил на Мальдивы в баллонах для аквалангов Филип Сессарего, девятый член группы. К тому же выяснилось, что в караульном помещении на ночь оставалось не двое дежурных, как считал Уайз, а 25 вооруженных солдат. Ввязываться в бой с ними — значило идти на верную смерть, так и не успев вдоволь погулять на обещанные 10 тысяч фунтов.

Безрезультатно проспорив три часа подряд, наемники улеглись спать, так и не придя ни к какому решению.

Наступило 14 февраля, день св. Валентина, веселый праздник влюбленных, к которому Роберт Уайз приурочил переворот. Однако его подчиненные в один голос заявили, что не шевельнут и пальцем, пока не будет доставлено более солидное оружие, гарантирующее успех задуманной операции. Как ни уговаривал и ни угрожал шеф, наемники не сдавались. К закату сошлись на том, что Уайз вылетит в Европу, чтобы раздобыть несколько базук и организовать их провоз на Мальдивы, где останутся набираться сил и храбрости остальные члены группы, благо оплачивал затянувшийся отдых таинственный работодатель.

На следующий день в мальдивском аэропорту на острове Хулуле Уайза поджидал еще один сюрприз. Стоило англичанину предъявить паспорт, как его тут же попросили пройти в отдельное помещение, где подвергли тщательному обыску. К счастью для заговорщика, никаких улик при нем не обнаружили. После двухчасовой задержки, успев натерпеться страха, он вылетел в Коломбо, откуда послал срочную телеграмму своим сообщникам с приказом немедленно покинуть Мальдивы. Получив ее, «туристы» побросали в воды лагуны так и не понадобившиеся пистолеты с глушителями и поспешили в аэропорт, где пережили немало неприятных минут, пока самолет не поднялся в воздух.

На сей раз намечавшаяся операция наемников обошлась без кровопролития. Хотя своими слишком громкими обсуждениями планов вооруженной операции сначала в цейлонских отелях, а затем и в бунгало на Курумбе они выдали себя е головой еще до ее начала, мальдивское правительство решило не раздувать инцидент, позволив «туристам» убраться восвояси. Однако, когда через некоторое время Уайз, Сессарего и Дэвидсон зарезервировали авиабилеты для повторного визита на Мальдивы, из Мале английским и шриланкийским таможенным властям была направлена просьба не препятствовать «туристам», ибо к ним у мальдивской службы безопасности имеется ряд вопросов.

Трудно сказать, каким образом об этом стало известно Уайзу. Однако вся троица тут же аннулировала свой предварительный заказ.

С. Барсов

«Я всю жизнь плавил железо»

Д ень обещал быть будничным. На моем рабочем столе лежали свежие газеты... Из приемника доносился голос диктора, который, раскатисто грассируя, сообщал местные новости...

Я выглянул в окно. На газоне перед зданием отделения ТАСС в столице Народной Республики Мозамбик появился большой хамелеон. Он сидел рядом с клумбой, на которой росла, декоративная трава фиолетового цвета, поэтому хвост у него тоже был фиолетовый, а туловище зеленое под цвет газона, Я резко махнул в сторону хамелеона, и он стремительно вскарабкался на росшую неподалеку пальму. При этом цвет его мгновенно поменялся на серый, и пресмыкающееся почти слилось со стволом дерева.

Я вернулся к столу и начал читать газету. На одной из полос мне попалось маленькое, в несколько строчек, сообщение: «Столичный сталеплавильный завод «Сифел» начал выплавку металла для специальных жерновов, применяемых при обработке сахарного тростника. Они предназначаются для сахарных фабрик в Маррумеу и Лвабу». Речь шла о недавно взятых под государственный контроль предприятиях иностранной компании «Сена шугар истейтс». Как сообщалось ранее, руководство компании занималось саботажем, вредительством, снижало темпы производства сахара, столь нужного независимому Мозамбику. Очевидцы говорили, что в результате обе фабрики оказались в таком состоянии, будто пережили вражеское нашествие. Теперь вся страна принялась за восстановление предприятий. В это движение включились и столичные рабочие — мапутские сталевары, принявшие обязательства досрочно поставить в Маррумеу и Лвабу необходимый металл.

И я решил отправиться на завод «Сифел» — одно из крупнейших предприятий зарождающейся мозамбикской индустрии. Кстати, в числе первых оно было национализировано после провозглашения не зависимости Мозамбика в июне 1975 года. Побывав у администрации и узнав подробности о жерновах, я попросил разрешения пройти по цехам. В крохотных окошечках было видно, как в печах бушует пламя. Дрожал раскаленный воздух, размывая очертания людей и механизмов... Лились огненные ручьи металла, и взлетали фонтаны ослепительных искр.

Завод строили при португальцах. Теперь здесь работают африканцы. Когда предприятие только-только перешло в руки государства, многие из «бывших» злословили: «А не слабо ли — от мотыги да к печи?» Оказалось, не слабо.

— Хотите познакомиться с Роберту Муррима? — спросил представитель администрации, сопровождавший меня по заводу.

— А кто это?

— Роберту — один из лучших мастеров плавки, к тому же у него в роду все были металлургами.

В моей памяти мелькали отрывочные сведения о древних африканских умельцах, которые издавна успешно плавили железо, изобретя собственную технологию. В местном музее я видел железные наконечники стрел и копий, сделанные мозамбикскими умельцами. Вспомнились древняя Мономотапа; известная из преданий «страна Офир», куда еще царь Соломон посылал за золотом, раскопки древнего Зимбабве, где были найдены многочисленные металлические украшения. Все это история, хранящая массу тайн и загадок. Как же отказаться от знакомства с потомком знаменитых африканских железоделов?

...Роберту Муррима атлетического телосложения. Под черной кожей перекатываются округлые бугры мышц. Широкие мощные плечи. Отблески пламени придают его фигуре необыкновенное величие. У печи он работает уверенно и проворно.

Цех не место для обстоятельного разговора, поэтому мы с Роберту вышли на просторный, заросший высокой желтой травой двор.

— Хотите узнать секреты нашего мастерства? Это и не секреты вовсе. Описание приемов плавки можно найти в любом справочнике. А если говорить о том, как плавили металл раньше... Слышал, но сам никогда этим не занимался. Я вырос на «Сифеле»...

Я почувствовал разочарование. Пожалуй, экскурс в историю не удастся.

Роберту угадал мое настроение.

— Есть одна идея, — вдруг сказал он. — Хотите, познакомлю вас с дедом? Он о металле знает все. Правда, с ним непросто найти общий язык. Во-первых, он не говорит по-португальски. Но это полбеды, я переведу. Во-вторых, старика нужно ублажить. Так принято.

Старый Муррима сидел в углу душного жестяного домика на ветхом стуле. Сидел и полудремал. Порой веки его медленно поднимались, и невидящий взор старика устремлялся куда-то вдаль. Потом Муррима так же медленно закрывал глаза. Роберту тронул его за плечо.

— У нас гость, дед, — сказал он, Муррима пришел в себя и посмотрел на меня с любопытством.

— Пусть сядет, — велел он и указал на соседний стул.

— Он принес тебе подарок, — ритуальным голосом произнес Роберту.

Я вытащил из сумки несколько бутылок пива. Глаза старика оживились. Он взял бутылку и внимательно изучил этикетку, отковырнул пробку. Затем достал из ящика с разной рухлядью картонный стаканчик, наполнил его и немного отпил. Роберту счел, что можно вести разговор дальше.

— Дед, этот человек приехал к нам из далекой страны. Он хочет знать, как ты плавил железо, когда работал далеко отсюда, на севере. Он собирает рассказы о том, как раньше жили люди в Мозамбике.

— Зачем тебе это? — обратился старик ко мне.

— Хочу написать, как в давние времена мозамбикцы плавили металл. И если вы мне расскажете об этом, все еще раз убедятся, что черные люди в Африке сами умели делать это, а не белые научили их.

Старик задумался. Он отпил пива и спросил:

— Ты знаешь, почему я так люблю пиво? Потому что всю жизнь плавил металл. Все у нас, кто плавил металл, пьют много пива. Мы приносили его с собой и пили. Не только потому, что жарко. Пиво приносит удачу.

Старик достал второй стаканчик, налил в него пива и подал мне.

— Выпей, сеньор, — сказал он, — тогда твое дело тоже закончится успехом.

Старик немного помолчал, потом продолжил:

— Меня зовут Мкондези Муррима. Я родился в дистрикте Мозамбик, где столицей город Нампула, в далеком селении Намавуко посреди саванны. Неподалеку от нашей деревни текла река.

Мой отец был металлургом. И дед тоже. Пожалуй, и другие наши предки плавили железо.

Тогда, сеньор, это была не просто работа, как сейчас. Люди боялись жить рядом с нами: считали, что мы умеем заговаривать камни. Только сыну отец-металлург мог доверить тайну извлечения металла. Чему-то другому сына «колдуна» вряд ли кто взялся бы учить. И мы тоже не учили никого из посторонних. Главное у нас — хранить профессиональную тайну.

Наше селение стоит среди холмов. Невысокие, поросшие кустарником и деревьями, они тянутся далеко-далеко, до самого великого озера Ньяса. Горы — значит камни. Часть секрета нашей профессии в этих камнях. «Муррава» — так называется тот камень красноватого цвета, в котором запрятан металл. Ты думаешь, так легко было отыскать его среди других? Нет, сначала муррава нужно было очень попросить, очень-очень, только тогда он являлся перед искателем. «Олана-Эпитоле» — это священная церемония, посвященная муррава. Люди клали на землю большое сито, в котором просеивают породу, и танцевали вокруг, вознося руки к небу. Лишь когда церемония заканчивалась, можно было приступить к поискам камня. Без «Олана-Эпитоле» нельзя рассчитывать на успех.

— Ну а если муррава все-таки не появлялся?

— Тогда плохо. Значит, духи гневаются на железодела и не хотят открыть для него камень. Можно еще купить муррава у торговца, но это дорого, очень дорого. А откуда у нас деньги?

— А когда руду все-таки находили?

— Руду? Ты имеешь в виду муррава? Его бережно клали на специальные носилки — «никула», сделанные из коры дерева, и осторожно несли к печи, что располагалась на берегу реки в укромном месте. Ее строили так, чтобы никто не знал и не мог подсмотреть, как работает металлург. Считалось, что ремесло дано нам богами и только боги — с помощью отца или деда — могут научить ему нового человека.

Обычно металлурги строили печь внутри термитника. Это удобно — не надо выкладывать стены. Но иногда ее строили из камня. Внизу оставляли отверстие — поддувало.

Второй наш секрет, сеньор, — дерево. Думаешь, всякое подойдет для плавки металла? Нет. У нас говорили: дерево и камень должны полюбить друг друга. Тогда получится металл. Если этого не произойдет, толку не будет. Поэтому искали подходящие деревья. Обычно они растут где-нибудь в низине, ближе к реке или ручью. У годной для печи древесины много имен — мукарара, муака, мукала. Она горит жарче, чем любая другая. Вот в раскаленные угли мукарара и клали руду. Но не думай, сеньор, что дерево и камень так быстро находили общий язык. У нас говорили: чтобы двое — камень и дерево — поладили, нужен третий. А третьим был беловатый порошок, который добывали из жилища муравьев, называемых «овексе». Он помогал жаркому огню углей мукарара вытянуть металл из камня. И еще один важный помощник — ветер. Его создавал при помощи шкуры антилопы пала-пала человек, стоявший у поддувала. Ветер запускали внутрь печи через полую бамбуковую палку, соединенную с большим мешком из шкуры. В единственное узкое отверстие и вставляли бамбуковую трубку.

Как ты думаешь, сеньор, сколько времени занимала плавка? Не догадаешься! От восхода и до захода солнца. Только когда солнце скрывалось за верхушками деревьев, внутри печи среди горящих углей образовывался раскаленный добела шар. Это и был металл. Не всегда муррава превращался в такой шар — бывало, распадался на кусочки. Видно, люди плохо попросили камень, и он не захотел превратиться в железо. Но если уж огненный шар лежал на углях, значит, наши мольбы были услышаны. Тогда просмоленными палками железо доставали из печи и несли к воде остужать. Потом шар сплющивали и делили на нужное количество кусков. Тут наша работа заканчивалась, а дальше за дело брались кузнецы. О чем, сеньор, задумался?

— Да нет, Мкондези, ни о чем. Я солгал. Слушая старика, я пытался воскресить в памяти то, что когда-то читал о средневековой культуре юго-востока Африки.

..В 1501 году в порт Софала, расположенный в центральной части Мозамбика, по приказу первооткрывателя Бразилии, португальского мореплавателя Педру Алвариша Кабрала, был направлен некий Санчо де Гавар. Он должен был якобы передать правившему там вождю Юсуфу дары — знак доброго расположения португальской короны. Однако подлинной целью экспедиции была разведка золота. Чтобы установить его наличие, португальцам даже не пришлось организовывать поиск. Ответным даром Юсуфа были золотые бусы тончайшей работы. Местный правитель и не подозревал, что одним махом срубил сук, на котором сидел. Вскоре в районе Софалы уже рыскали жадные до золота португальцы. Они же стали там править.

Но в данном случае речь не об этом. Главное — свидетельство, что еще до прихода колонизаторов африканцы владели техникой работы с металлом. В ходе многочисленных раскопок в районе государства Мономотапа, занимавшего территорию современного Зимбабве и центральной части Мозамбика, были обнаружены многочисленные изделия из металла. А ведь государство Мономотапа существовало в XV—XVII веках нашей эры, то есть зародилось задолго до появления здесь европейцев.

Правда, в научном мире по поводу Мономотапы ведутся споры. Одни ученые считают, что эта культура родилась в самой Африке, другие — что она принесена извне, например, от древних финикийцев. Обе стороны приводят свои доводы, и мы предоставим им искать истину.

Когда я думал обо всем этом, то вдруг четко осознал, что предки старика, который сидел передо мной на стуле и потягивал пиво, наверняка плавили железо для правителей древней Мономотапы, их почитали и одновременно боялись, веря в колдовские силы металлургов.

— Эй, сеньор, ты случайно не уснул?

Старому Мкондези моя задумчивость, видимо, не понравилась.

— Да-да, я слушаю вас.

Старик ничего не сказал, но полез в ящик обшарпанного письменного стола и, порывшись там, достал маленький флажок фронта ФРЕЛИМО (ФРЕЛИМО — Фронт освобождения Мозамбика).

— Видишь? — сказал он. — Это мне подарили много лет назад за хорошую работу.

— Давно?

— Еще при португальцах.

— Как так?!

Мкондези Муррима молча сложил флажок и убрал его в ящик. Вмешался Роберту:

— Дед похвастался, а теперь недоволен собой. Из скромности он нечасто рассказывает об этом событии. А дело было так. Я уже говорил тебе, что он всю жизнь прожил на севере в своей родной деревне. Плавил металл, потом из него делали ножи, мотыги, наконечники для копий и стрел. Тогда вокруг шла война. Жителям селения говорили, что люди, которые прячутся в лесу и стреляют в португальцев, — бандиты и их надо бояться. Но дед этому не верил. Во-первых, про бандитов распространялись белые, а «лесные люди» были африканцами. Во-вторых, они никогда не делали ничего плохого жителям Намавуко.

Однажды ночью деда разбудил сосед. Сказал, что его спрашивают какие-то люди. Они ждали неподалеку от реки. Это были партизаны из ФРЕЛИМО. Они принесли с собой несколько неисправных винтовок. Им были нужны новые детали к затвору, но достать их было негде. Деревенский кузнец обещал помочь. Теперь дело было за металлом. Дед не мог им отказать, хотя знал: если португальцы пронюхают, смерти не миновать.

Всю ночь и все утро дед неистово работал мехами, поддерживая огонь в печи. Боялся, что металл не получится. Как же он был рад, когда увидел через поддувало большой раскаленный шар! Партизаны довольно улыбались. Один из них достал из кармана флажок, протянул деду и сказал:

— Возьми, товарищ. Большое тебе спасибо от всего Фронта освобождения за твою работу и революционную сознательность.

Дед им ничего не сказал, а флажок спрятал...

Мкондези давно уже надоело слушать разговор на чужом языке. Я надеялся, что он добавит еще что-нибудь, но веки старика опустились, и он опять погрузился в дрему. Мы с Роберту потихоньку направились к выходу...

Максим Князьков

Рождение океана

«Крышка люка задраена. Мы, командир экипажа Александр Подражанский, борт-инженер Алексей Рулев и я — наблюдатель Владимир Литвин, — остались в рабочем отсеке «Пайеиса». Размещаемся перед коническими иллюминаторами: мы с Алексеем ложимся на диване, Александр устраивается у центрального иллюминатора, ему придется простоять немало часов на коленях.

На циферблате 8 часов 45 минут, 12 января 1980 года. «Пайсис» идет в глубь Красного моря со скоростью 30 метров в минуту. Мы словно спускаемся в бездонный колодец. В иллюминаторе быстро сгущаются подводные сумерки. Пропала всякая живность: на табло глубомера 100 метров. Вода в иллюминаторах совсем темная, еще через 50 метров включаем светильники. Взрыв яркого света: оказывается, море за иллюминаторами вовсе не безжизненно — это настоящий аквариум, населенный мелкими рыбками, медузами, планктонными рачками. Их прозрачные или слабоокрашенные тельца кажутся белыми, и получается волшебная, перевернутая картина: снег, падающий вверх. Глубина 400 метров. В луче прожектора вспыхивают огоньки. Это живой свет моря — свечение, свойственное некоторым обитателям глубин.

Вижу стаи маленьких рыбешек с блестящими боками. Биологи экспедиции говорили, что это, видимо, миктофиды, а точнее сказать нельзя. Чтобы определить вид, надо непременно отловить рыбешку. Миктофиды обитают на средних и больших глубинах. В верхних слоях их не видно. Любопытно, но с глубиной размеры рыбешек увеличиваются. В двухстах метрах от поверхности они крохотные, сантиметровые, а на пятистах метрах глубины раза в три крупнее.

Вздрогнул от неожиданности, услышав голос командира: «Вижу дно!» Видимость отличная. Прежде всего следует определить, куда мы сели. На глубомере — 1470 метров. Все правильно это и есть начальная точка маршрута. Как на планшете — ровная площадка, окруженная склонами крутизной около 20 градусов. Когда лыжи аппарата коснулись дна, взметнулись белые легкие облака «морского снега», состоящего из мельчайших останков живших в верхних слоях планктонных организмов...

Поверхность дна прямо-таки усеяна небольшими, в десять-пятнадцать сантиметров высотой, холмиками с отверстиями в центре. Это загадочные «дырки», открытые на дне Красного моря еще при первых погружениях из-за них ломают копья геологи и биологи. Геологи говорят, что происхождение «дырочек», конечно же, биологическое — это скорее всего норки каких-нибудь роющих организмов. Биологи кивают на геологов: «Животные здесь ни при чем, ищите причину в геологических процессах. Скорее всего «дырочки» — следы гидротермальной деятельности...» Словом, пока неясно.

Аппарат легко оторвался от дна и поплыл над ним в трех-четырех метрах. Впереди склон, и вот оно, ощутимое преимущество морского геолога перед сухопутным «взбираемся по круче». Внезапно пологий склон кончается, и с западной стороны в мрачную бездну обрывается совершенно вертикальная стена. Опускаемся вдоль нее. Вот выходы шаровых базальтовых лав, напоминающих округлые подушки или трубы гигантского органа полуметрового диаметра. В изломах отчетливо видна радиальная структура лав Стенка во многих местах прорезана вертикальными трещинами. Продолжаем спускаться.

«Вижу другую стенку», — внезапно говорит Алексей. Действительно, метрах в десяти от аппарата проступают очертания противоположной стены ущелья. Осторожно продолжаем спуск Стенки сдвигаются. Очевидно, мы попали в клиновидную трещину — «гьяр».

До дна гьяра метров двадцать. Спуск прекращаем. Помнится, в подобной же трещине в рифтовой долине Срединно-Атлантического хребта застрял американский подводный аппарат «Алвин», и только после невероятных усилий он освободился из подводной западни Мы всплываем из трещины и плывем на запад.

Монотонность чужда подводному ландшафту красноморского рифта: на глубине 1420 метров «Пайсис» наталкивается на острый гребень. Затем довольно крутой склон, пожалуй, градусов в 70. Он рассечен узкой горизонтальной трещиной, и там вырисовывается каскад застывшей лавы, словно оплыла гигантская стеариновая свеча. Склон припорошен слоем осадков, который наш аппарат легко сдувает струями воды от винтов.

Спуск по склону подводной горы похож на скачку с препятствиями. На полукилометровой дистанции мы миновали восемь уходящих в бездну трещин, перемежающихся с выступами разной высоты и формы. Но вот на 1480 метрах — последний обрыв, стенка которого теряется в глубине. Командир принимает решение: не опускаться до дна, а продолжать плыть заданным курсом, прощупывая дорогу локатором. Через 150 метров пути снова натыкаемся на вертикальную стену, у подножия которой зияет глубокая трещина; в скалу «вмонтированы» шаровидные базальты, слегка напоминающие расплющенные пушечные ядра. Поднимаемся вверх, и стена резко переходит в пологий склон, увенчанный острым гребнем. Близ вершины мы увидели лавовое образование, которое участники франко-американской экспедиции в Атлантическом океане (проект ФАМОУС) назвали «стогом». Впрочем, если атлантические «стога» — это каскад перепутанных трубообразных «подушек», то красноморские грубее — просто нагромождение выпуклостей лавы.

Конечная точка нашего маршрута — обозначенная на планшете подводная гора. У бокового уступа ее — выходы базальтовой лавы. Поднявшись на купол ее с отметкой 1460 метров, видим круглую воронку. («Кратер?» Так и есть — кратер диаметром 9 метров и глубиной 4. На стенках жерла, ведущего в зияющую бездну, прямоугольные, плитчатые отдельности базальтов...

Начинаем всплытие. Планктон за бортом «Пайсиса» в лучах прожектора падает вниз как самый что ни на есть нормальный снег.

— Перекур? — неожиданно говорит Подражанский.

Юмор до меня не доходит: курить в тесной гондоле аппарата, где и так душно?! Саша меня успокаивает:

— Это старая шутка подводников. Главное — дело окончено успешно.

В 15 часов 46 минут, пробыв под водой семь часов и «пройдя» по дну Красного моря 1600 метров, мы всплыли на поверхность...»

(Из дневника наблюдателя Владимира Литвина)

Континенты раздвигаются

Погружение подводного обитаемого аппарата «Пайсис» 12 января 1980 года осуществлялось по программе красноморской экспедиции Института океанологии имени П. П. Ширшова Академии наук СССР. Кодовое название экспедиции — ПИКАР — раскрывает главную ее цель: подводное исследование Красноморско-Аденского рифта. В экспедицию входили три научно-исследовательских судна; «Академик Курчатов», для которого это был уже тридцатый экспедиционный рейс, новый — всего в третьем рейсе — «Профессор Штокман» и маленький «Акванавт».

На борту «Академика Курчатова» находился всегда готовый к спуску подводный обитаемый аппарат «Пайсис» и буксируемые аппараты с системами фотографирования, телевизионными передатчиками и геофизическими приборами. Буксируемые подводные аппараты находились также на «Акванавте».

«Пайсис» — это набор из жестко соединенных между собой четырех сфер или шаров, покрытых единым фиберглассовым корпусом. Вся система опирается на лыжи, так что аппарат напоминает аэросани. В самой большой сфере сверху имеется люк, увенчанный рубкой. Здесь размещается экипаж: командир, бортинженер и наблюдатель. Остальные сферы — две носовые и кормовая — выполняют роль балластных цистерн (Подробнее о «Пайсисе» см. материал Е. Мирлина: «Байкал- прикосновение к пульсу планеты» в № 3 «Вокруг света» за 1978 г. (Примеч. ред.) ).

Какие же исследования предстояло нам выполнить в Красном море? Прежде всего работы в красноморском рифте (Термин рифт родился на Африканском континенте. Так поначалу называли огромные разломы в центре Африки, где были обнаружены глубокие долины, обширные озера и действующие вулканы. Рифты известны и на других материках, а теперь в океанах. (Примеч. ред.) ) — одном из интереснейших для науки объектов исследования. Щелевидное Красное море — это новый зарождающийся океан. Точными геодезическими методами установлено, что Аравийский полуостров и Африканский континент удаляются друг от друга со скоростью около сантиметра в год. А в красноморском рифте происходит гигантская созидательная деятельность: из глубины поступает вещество, образующее новое океаническое дно. Во впадинах Красного моря, наполненных «рассолами», накапливаются перспективные металлоносные отложения.

Подводная «металлургия»

Основной район исследований был выбран в центральной части Красного моря. Первым туда отправился «Профессор Штокман». Геологам и геофизикам этого судна предстояло провести детальные работы в заданном районе и получить, в частности, подробные карты рельефа и толщины осадочного покрова. Флагман экспедиции «Академик Курчатов», чтобы попасть в Красное море, должен был на пути из Калининграда обогнуть Европу. 18 декабря 1979 года «Академик Курчатов» вошел в воды Красного моря. Плавание там считают изнурительным. Очень высокая температура воздуха держится и днем и ночью. Правда, в зимние месяцы дышать легче: относительно прохладно, воздух редко нагревается выше 30 градусов. Нам пришлось работать в красноморских тропиках почти шесть недель, и никто от жары не страдал. Но гидронавты, опускавшиеся в «Пайсисе» в самом теплом море планеты, выходили из аппарата мокрые от пота. Феномен Красного моря в том, что оно одинаково теплое и на поверхности, и на глубинах, где температура не падает ниже. Двадцати одного градуса.

22 декабря наш «Курчатов» пришел в район работ экспедиции около 18 градуса северной широты, где встретился с авангардным судном «Профессор Штокман». Его геологи и геофизики уже неделю трудились в Красном море и поднакопили не только карты, характеризующие район исследований, но и поднятые со дна моря образцы — в основном вулканического происхождения. Среди них были породы, свидетельствующие о существовании на дне гидротермальной деятельности, — известняки, пропитанные железистыми растворами.

Как уже говорилось, Красное море — щелевидное узкое море. Но с точки зрения геолога, оно еще уже, и лишь глубоководную его часть шириною не более 60 миль можно назвать настоящим морем. Дело в том, что широкий шельф — это затопленные части аравийской и африканской континентальных плит, обрывающихся к более глубокой центральной части моря так называемыми соляными уступами. Именно на соляных уступах и были осуществлены погружения «Пайсиса» в Красном море.

Интерес к соляной толще, залегающей по обе стороны от желоба Красного моря, очень велик. Считается, что обогащение вод знаменитых красноморских впадин солями происходило и происходит за счет этих отложений, обнажающихся на уступах. А поскольку здесь же залегают обогащенные металлами верные илы, то становится понятным, почему воды красноморских впадин называют «коктейлем из металлов».

Первое же погружение «Пайсиса» у западного соляного склона принесло неожиданный результат. «Посадив» аппарат на ровное илистое дно, гидронавты вышли к вертикальной массивной стенке, о существовании которой даже не догадывались. Они надеялись на данные эхолота, а этот прибор — из-за особенностей отражения от дна и распространения зондирующего импульса — ее никак не смог «увидеть». На стенке гидронавты уже своими глазами рассматривали нависающие над бездной карнизы из плотных известняков. Таких карнизов не наблюдал еще ни один геолог, потому что Красное море особенное: в его водах много растворенного кальция, который активно осаждается на выступах подводного рельефа.

Явных выходов солей под водой в районе наших исследований мы не обнаружили. Однако известно, что соляная толща выходит даже на поверхность некоторых островов эфиопского архипелага Дахлак. На один из них — остров Харат — нам удалось высадиться.

Плоский и пустынный, сложенный ракушечным известняком, он протянулся с севера на юг узкой полоской суши среди зеленоватых вод моря. Северная часть его совсем лишена растительности, на юге есть рощи. Одинокая деревушка, рядом — искусственный водоем... По острову бродят одичавшие козы... Верблюд, неподвижно стоящий на открытом пространстве, где на желто-коричневом песке поблескивают беловатые полосы солончака...

Соляные уступы — это границы между погруженными материковыми плитами Африки и Аравии. Магнитологи экспедиции определили их возраст по магнитным аномалиям — примерно три миллиона лет. Собственно рифтовая зона Красного моря, расположенная между уступами, много моложе, а рельеф осевой части рифта, шириной в 10—12 километров, образовался во времена фараонов или даже позже, чуть ли не в современную нам эпоху.

Перед нашими подводниками стояла важная задача: обнаружить проявления на дне моря гидротермальной деятельности, свойственной для океанических рифтовых зон. С борта «Профессора Штокмана» геологи, используя драгу, нашли породу со следами этой деятельности на склоне одной из гор в центральной части полигона. Но с «Пайсиса» увидеть что-нибудь подобное до времени не удавалось, и акванавту Ю. А. Богданову перед очередным погружением было дано конкретное задание: «Найти гидротерму!» Проблема сложная: ведь обзор под водой ограничен, а гидротермальные проявления имеют обычно локальное распространение. Вначале, работая на склоне горы, подводники видели только дикое нагромождение крупных блоков, разбитых трещинами, выходы базальтовых лав, карбонатные корки и натеки, часто покрытые черной марганцевой пленкой. Но где же гидротерма? Поднялись по склону вверх до выровненной поверхности горы, и... — удача!

На ровном плато, покрытом известковой коркой и присыпанной «морским снегом», возвышалось конусовидное образование темно-серого цвета высотой около 20—25 сантиметров. Первые попытки взять образец не удались. Конус рассыпался. Темная порода потекла вниз по склону. И все же механическая рука справилась с работой. При предварительном осмотре поднятого образца специалисты определили, что часть его, находившаяся внутри конуса, сложена слегка уплотненным, но легко крошащимся материалом, в основном пиритом. В кавернах обнаружен мягкий обводненный черный материал, состоящий преимущественно из сульфидов железа.

Надо подчеркнуть, что гидротермальные образования были найдены в районе, сильно раздробленном системами трещин. Взаимодействуя с окружающими базальтами, нагретые морские воды обогащаются металлами, затем поднимаются из трещин к поверхности дна, и там происходит выпадение металлов из растворов. Подводная «металлургия» работает на полную мощность.

Озеро на дне моря

После завершения работ на основном полигоне в центре Красного моря экспедиция направилась к северу, где лежат уникальные впадины, уже много лет привлекающие океанологов всего мира. В самой большой из этих впадин — «Атлантис-III — вода нагрета до 61 градуса по Цельсию, а соленость ее — 256 граммов на литр. Неудивительно, что такие воды назвали горячими рассолами.

Сейчас в Красном море известны пятнадцать впадин, наполненных рассолами. Все они теснейшим образом связаны с рифтом. Впадины располагаются в местах пересечения рифта с разломами, образуя своеобразные «карманы», где накапливаются металлы. Было удивительно заманчиво посмотреть своими главами, как происходит процесс рождения руд в недрах морского дна. Подсчитано, что только десять верхних метров донных осадков и только в одной впадине «Атлантис-II» содержат руды на три миллиарда долларов, а между тем площадь впадины «Атлантис-III не так уж и велика — 15—18 квадратных километров.

Рекордное погружение подводного аппарата «Пайсис», где находился экипаж в составе командира А. М. Сагалевича, бортинженера А. М. Подражанского и наблюдателя А. С. Монина, произошло 12 февраля 1980 года. Слово «рекордное» здесь стоит не случайно. Ведь для «Пайсиса» глубины порядка двух километров предельны, а верхние горизонты рассольных вод в районах впадин «Атлантис-III и «Чейн», где совершалось погружение, залегают как раз на двухкилометровой глубине.

Итак, погружение. А. С. Монин в своем дневнике записал:

«На глубине 1995 м цвет воды резко изменился и из прозрачного стал мутновато-желтым. Такой цвет воды ранее наблюдался при взмучивании ила во время погружений на основном красноморском полигоне.

Помутнение воды — первый признак того, что аппарат подошел к зоне «рассола», поскольку часть осадка задерживается в более плотной среде рассола и, находясь во взвешенном состоянии, окрашивает его в цвет ила.

«Пайсис», имея отрицательную плавучесть всего 15—20 килограммов, несколько замедлил скорость погружения за счет возросшей плотности, но все же продолжал опускаться...

...Толщина мутного слоя составляла всего полтора-два метра, затем вода стала более прозрачной, но желтоватый оттенок сохранился. Как показали последующие наблюдения, аппарат попал в замутненный слой, образованный между основной массой красноморской воды и рассолом. Движение аппарата вниз продолжалось, и на глубине немногим более 2000 метров он снова вошел в слой замутненной воды. Внезапно буквально в двух метрах под собой мы увидели грунт.

Мутный слой непосредственно над дном свидетельствует о придонном течении. Это подтверждается и существованием на поверхности ила ряби с длиной волны от 30 до 60 сантиметров и высотой 1—2 сантиметра...»

Другими словами, на перемычке между впадинами «Атлантис-II» и «Чейн» на глубине двух километров обнаружен поток более плотной воды — несомненно, рассола, — направленный с севера на юг.

Командир «Пайсиса» решил сесть на дно. Глубина 2005 метров. «Грунт темного цвета — близкий к черному, на гребешках ряби местами выступает ил, образуя желтые полосы...» «Пайсис» подвсплывает и в 3—4 метрах от дна направляется к окраине впадины «Чейн». А вот и лежащая на боку яркокрасная мертвая рыбка, случайно попавшая сюда, в эту бедную жизнью и кислородом среду. Неожиданно характер грунта изменяется: он становится светлее, и на его поверхности появляется мелкая рябь. Удивительно: прибор показывает, что до дна 40 метров, а визуально до него — не более пяти-шести. При попытке сесть грунт исчезает, и аппарат попадает в плотную среду. Она, словно масло, обтекает «Пайсис», «образуя вокруг струящееся марево желтоватого цвета». «Ложное дно! — догадываются гидронавты. — Это, конечно же, поверхность рассола во впадине «Чейн», очень похожая на обычное илистое дно, покрытое мелкой рябью».

«Для того чтобы войти в рассол, — рассказывал А. С. Монин, — двигатели аппарата разворачиваются вертикально и включаются на полный ход. Они развивают тягу в 300 килограммов, и аппарат начинает движение вниз, сильно взвихривая вязкую забортную среду. Температура воды поднялась до 33 с половиной градусов. Аппарат дошел до глубины 2030 метров и остановился: выталкивающая сила уравновесила тягу двигателей...»

Многократно пытались гидронавты проникнуть в толщу рассола, но результат был одним и тем же: аппарат зависал на «заколдованной» глубине 2030 метров — кстати, рекордной для «Пайсиса».

Следующее погружение 14 февраля 1980 года. На этот раз объектом наблюдения выбрана лежащая к востоку от «Атлантис-II» впадина «Вальдивия». Известно было, что рассол в ней не такой горячий, да и верхняя граница лежит значительно выше.

«Перевалив через пологий увал и два уступа, обращенные к западу, «Пайсис» на глубине 1560 метров вошел в рассол впадины «Вальдивия». Вхождение в слой рассолов было сразу отмечено визуально. У всех трех членов экипажа сложилось общее впечатление, что слой воды за иллюминатором струится и переливается, значительно искажая контуры видимых деталей аппарата. На глубине 1565 метров дальнейшее погружение аппарата было остановлено (резкий перепад плотности). Командир сделал три попытки пробиться в рассол, поднимая аппарат на 1560 метров и опускаясь с включенными двигателями, но это оказалось безуспешно... Далее мы приподнялись над рассолом и провели визуальные наблюдения поверхности раздела. С высоты 4—5 метров эта поверхность просматривалась как илистое дно, покрытое легкой рябью. После проведения наблюдений аппарат пересек впадину курсом 180 градусов в сторону склона. Этим курсом мы прошли около двух кабельтовых и дошли до берега соляного «озера», где отлично был виден уровень рассола у спускающегося склона, покрытого светлыми желтоватыми осадками. Поверхность рассола выглядела как клубящийся туман, наползающий на берег, причем было заметно, как струи рассола стекают в «озеро».

Поверхность «озера», по всей видимости, была возмущена работающими двигателями аппарата...»

(Из дневника наблюдателей О. Сарахтина и Е. Плахина)

Спуск во впадину «Вальдивия» стал последним, двадцать девятым по счету, погружением «Пайсиса» в Красное море...

Мы смогли взглянуть глазом фотообъектива — и, главное, человека! — на дно Красного моря, где происходит великая созидательная деятельность сил природы. Где образуются ценные металлы. Где рождается новый океан.

Виталий Войтов

«Чтобы стать настоящим тореро...»

О днажды мой старый мадридский друг художник Хуан Лопес предложил познакомить меня с тореадором.

— Соберешь материал для очерка о корриде, — сказал он.

Разве мыслимо представить себе Испанию без боя быков? В час корриды улицы испанских городов пустеют. Мужчины и женщины, старики и дети устремляются домой к телевизорам; зрелище, ради которого они оставляют на время все другие дела, затмило по популярности и футбол, и хоккей, и самые захватывающие кинофильмы и театральные постановки.

А посмотреть на обладателей билетов на «пласа де торос», когда они торопятся занять места на трибунах! Кто в тени, кто под солнцем — в зависимости от суммы, которую они позволили себе истратить, возбужденные, встревоженные, счастливые, они ждут момента, когда дирижер взмахнет своей палочкой и под звуки пассадобля на арену войдут разодетые в яркие костюмы парни, чьи имена здесь знает каждый ребенок. Потом раскроются ворота, и навстречу людям, которых поначалу воспринимаешь как артистов некоего фольклорного ансамбля, кинется большое красивое животное.

Гарсия Лорка, испанский поэт, писал о корриде: «Это подлинная драма, глядя на которую испанец проливает свои самые искренние слезы и испытывает самую глубокую скорбь...»

Я представил себе все этапы корриды, вплоть до того кульминационного момента — он должен наступить точно в срок, положенный по ритуалу, — когда бык падет, сраженный финальным ударом шпаги. Падет, если жертвой мощного животного не окажется тот, кто вступил с ним в смертельный бой. Так кто же этот человек, что постоянно рискует жизнью, для кого коррида стала профессией? И я решился:

— Ну что ж, если можешь, познакомь меня с таким человеком. Одно условие — он не должен ждать от меня рекламы.

— Считай, что встреча будет, — улыбнулся Хуан. — Недавно я виделся с матадором Пако Камино. И он хотел побеседовать с советским журналистом.

Два дня спустя Пако Камино ждал нас в кафе «Хихон», неподалеку от площади Колумба, там, где старый Мадрид соприкасается с новым, ультрасовременным. Когда мы вошли в кафе, Пако поднялся навстречу и протянул руку мне и моему спутнику. Я сразу узнал Пако его фотографии не сходят со страниц газет и журналов. Сильные руки, загорелое лицо, манера говорить — все выдавало в нем крестьянского парня. Пако показал глазами на стоявшего рядом с ним невысокого, изысканно одетого сеньора:

— Позвольте представить моего хорошего знакомого — писателя Педро Бельтрана. Я человек дела, и этим живу. А он человек слова, посвятил жизнь книгам. И большой знаток тавромахии. Надеюсь, он поможет, если мой собственный язык окажется слишком бедным.

Отмечу сразу: Пако скромничал. За день, проведенный вместе с ним, я убедился, что он не только знает свое дело, но и умеет рассказывать о нем простым и понятным языком. Впрочем, присутствие писателя и художника позволило затронуть такие вопросы, поставить которые сам я скорее всего вряд ли догадался бы.

Мы сели за столик. Хуан заказал всем кофе.

— И по рюмке «магно», — вставил, подмигнув, Пако. — Не возражаешь?

Перейдя на «ты», знаменитый матадор старался быстрее разрушить барьер, неизбежно разделяющий людей в первые минуты знакомства

— Так с чего же ты хочешь начать? — спросил матадор.

— Наверное, с самого начала. Как ты пришел в корриду?

— Ну что ж. Сразу признаюсь, к числу потомственных тореро, таких, как, скажем, Бьенвенида, я не принадлежу. Родился в деревенской семье. Были трудные годы. Только что кончилась гражданская война. Жили мы бедно. Чтобы накормить семью, — кроме меня, подрастало еще четыре голодных рта, — отец нанялся делать бочки для хранения олив. Заработок его был мизерным, и все с нетерпением ждали, когда мы , мальчишки, наконец подрастем и сможем приносить в дом хоть какие-то гроши. Иногда отца приглашали на корриду в качестве бандерильеро. Он должен был, выбежав на арену, всадить в холку быка бандерильи, украшенные разноцветными ленточками.

— Бандерильеро — как бы подсобный рабочий корриды, — поясняет, обращаясь ко мне, писатель. — Он подвергается на арене той же смертельной опасности, что и матадор, но не зарабатывает при этом ни славы, ни больших денег.

— И все же те тридцать две песеты, которые перепадали нашему семейству за каждое выступление отца, никогда не были лишними, — бросает Пако.

— Извини, но можно ли сказать, что ты занялся корридой, чтобы выйти из нужды?

— В известной мере да. Если захочешь, я покажу тебе ферму в Мирамонте. Я купил ее, чтобы прожить, когда не смогу больше выступать на арене. Но это только одна сторона дела. Главное — ты не найдешь в Испании мальчишку, который не мечтал бы стать матадором.

— У детей каждой страны есть своя любимая игра, — включается в разговор Педро Бельтран. — У одних это игра в индейцев, у других — в слова, у третьих — в прятки. Наши дети чуть ли не с младенческого возраста играют в корриду. Их притягивают сила и ловкость матадора, красочность его одежды, музыкальное сопровождение боя. И еще: в других детских играх слава распределяется более или менее поровну между многими. В этой же в центре внимания оказывается один. Он кумир, И, даже став взрослыми и научившись отделять реальность от мишуры, мы , испанцы, не расстаемся со своей детской мечтой. Ведь коррида не что иное, как борьба двух противоположных начал: грубой животной силы и человеческого интеллекта.

Закончив завтрак, выходим на улицу. На небе ни облачка. Ласковое в этот час мадридское солнце гладит своими лучами скверик, дорогу, вереницу машин у тротуара.

— Значит, едем в Мирамонте? — повторяет свой вопрос Пако.

— Что ж, поехали, посмотрим, как живет знаменитый тореадор.

Садимся в «мерседес», Пако за рулем.

— Ты сказал: «тореадор», — повторяет брошенное мной слово Пако.

— Я сказал: «знаменитый тореадор». А разве это не так?

— Дело не в том, знаменитый или незнаменитый. Просто слова «тореадор» в испанском языке не существует.

— ?

— Да, его придумали французы. «То-ре-а-дор»! Звучит красиво, романтично. Но не по-нашему. Мы так не говорим.

— Как же вы говорите?

— По-испански бык — «торо», сражаться с быком — «тореар». А людей моей профессии в Испании называют «тореро». Это понятие собирательное. Далее начинаются тонкости. Во время корриды лишь один из тореро ведет бой от начала и до конца, именно он один должен победить и в конце концов убить быка. Это матадор.

— Значит, тебя можно называть и тореро и матадор?

— Совершенно верно. Но в бою у меня есть помощники, другие тореро. И у каждого четко определенная роль. Вначале на коне выезжает пикадор. Его задача — принять на себя натиск еще не успевшего устать быка. О бандерильеро мы уже говорили. Они выходят на арену в самый разгар корриды. Большую помощь оказывают матадору пеонесы, члены его квадрилии-команды. Нередко они спасают ему жизнь, отвлекая в критический момент на себя разъяренное животное.

Пако поворачивает ключ зажигания и запускает мотор. Машина трогается с места, когда часы показывают ровно десять.

— Соблюдаем запланированный график с точностью до одной минуты, — замечает писатель. — Известно ли тебе, что матадоры — самые точные люди в Испании?

— Да, я начал в этом убеждаться.

— Я, между прочим, не шучу. Можешь так сказать: на свидание со смертью испанцы не опаздывают.

— Надеюсь, нам оно еще не назначено...

Педро смеется:

— К сегодняшней поездке это замечание не относится. Но вообще имей в виду: у нас можно опаздывать на деловую встречу, на собрание, в театр, на дружескую пирушку... никто тебя не упрекнет, все рыцарски закрывают глаза на столь мелкие проступки. Но беда, если матадор позволит себе нарушить правила игры. Ты обязан явиться на арену точно в установленное время, ни минутой позже.

— Иначе?

— Иначе тебя ждет малоприятное объяснение и профессиональная дисквалификация.

— Это во-первых. А что во-вторых?

— Во-вторых, бой проходит в несколько этапов, и для каждого из них установлен свой строгий порядок. Так вот, на десятой минуте последнего этапа бык должен быть убит. Если этого не произошло, матадор получает предупреждение. На двенадцатой минуте неудачника предупреждают еще раз... И это неизбежно скажется на его репутации, а следовательно, и на заработке. По истечении четверти часа оскандалившегося тореро лишают права закончить бой. Его с позором прогоняют. И, возможно, больше он на арену не вернется...

За разговором выехали из Мадрида. Дорога постепенно сужается — справа и слева тянутся холмы. А вот уже и горы, бурые вершины, глубокие зеленые впадины. Серпантин шоссе кружит по склонам, то опускаясь, то взмывая вверх. Но Пако не снижает скорости. Водителя, кажется, не заботят ни перепад высот, ни крутые повороты, ни интенсивный встречный поток.

Мелькает мысль — не столкнемся ли мы с этим потоком? Но за рулем тореро, человек, который привык к опасности, к тому, что она рядом и все же не коснется его. Сто семьдесят километров остаются позади. Вот и Аренас де Сан Педро. Свернув на боковую проселочную дорогу, машина вздымает клубы пыли. Через полчаса подруливаем к деревенской ферме.

Нас встречают друзья матадора, его родные, крестьяне, работающие на ферме. Они наперебой предлагают нам по глотку вина, утолить жажду после далекой дороги. Смуглый босоногий паренек лет двенадцати тащит кожаный сосуд. Мои спутники, не касаясь губами отверстия, подняв сосуд над головой, вливают в рот по доброму стакану прохладной влаги. Мне это удается только после долгой тренировки, когда и лицо и рубашка как будто побывали под дождем.

Посмеявшись, новые знакомые успокаивают меня: для первого раза результат не так уж плох.

Заходим внутрь дома, осматриваем просто обставленные комнаты, заглядываем в хозяйственные постройки. Потом идем на пастбище.

Обращаюсь к Пако:

— Кому принадлежат стадо, земля?

— Мне.

— И все постройки на ней?

— Разумеется.

— Да ты, оказывается, богатей! А прикидывался крестьянином!

— Нет, — смеется Пако. — Я и не думал скрывать, что стал богатым человеком. Но прошу заметить: заработал я это богатство не эксплуатацией чужого труда, а тем, что сам чуть ли не каждый день рискую жизнью.

Я не стал доказывать ему, что, каков бы ни был источник средств, позволивший ему стать собственником этой фермы, отныне он занял иное место на ступенях социальной пирамиды испанского общества, чем то, которое принадлежало когда-то его отцу. Но не удержался от вопроса:

— И что, любой тореро может приобрести такое хозяйство?

Ответ оказался столь же четким, как и быстрым:

— Может, если зарабатывает, как я.

— А много таких?

— По правде говоря, единицы.

По словам Педро, доходы тореро зависят от условий контрактов, которые он заключает с устроителями корриды. Чем известнее матадор, тем больше ему платят. Соответственно дороже и входные билеты на «пласа де торос». Знаменитости нарасхват, а остальные могут рассчитывать на выступления лишь от случая к случаю. Что касается самых неудачливых, они порой месяцами остаются без работы. А потому, естественно, хватаются за любое предложение, даже если оно сделано на заведомо кабальных условиях. Пако с любовью смотрит на своих коров. И я невольно спрашиваю:

— А где же твои быки?

— Нет их у меня, — отвечает он. — Вначале-то я купил бычков. Думал, выращу сам, не буду зависеть от «ганадерос» — поставщиков специальной боевой породы. Человек привязывается к животному, как и оно к нему. Я видел, как подрастали мои бычки, становились красивыми богатырями. И... не мог выйти на них со шпагой. В конце концов распродал их и завел вот это стадо.

— Ты, вижу, слишком щепетилен, — вступает в разговор Хуан, и я не понимаю, шутит он или говорит всерьез. — Разве бык, выращенный другим человеком, не такое же живое существо, как и твой?

— Это другое, — парирует матадор. — Ты вот, например, наверное, любишь хорошее мясо? Но не всякий согласится быть мясником...

— Ловлю тебя на слове, — не унимается художник. — Значит, тореро — тот же мясник?

— Ничего подобного, — начинает кипятиться Пако.

— Но ведь и на арену, и на бойню доставляют живого быка, а с нее — и в одном и в другом случае — вывозят мясо.

— Быка так или иначе ждет смерть. Но на бойне он погибает, не понимая даже, что произошло. А на арене его ждет достойное завершение существования, гибель в бою, ради которого он и был рожден...

Спор остается незавершенным — зовут обедать. Все оживились при виде тарелок с дымящейся паэльей (Паэлья — испанское национальное блюдо из риса с острой приправой, мидиями, креветками и другой морской живностью.). На второе мясо — могло ли оно отсутствовать в доме матадора? За ароматным черным кофе спрашиваю Пако:

— Что, по-твоему, коррида — спорт или искусство?

— Ответ один: искусство. Настоящий тореро — это артист высокого класса. Он играет в драме, посвященной жизни и смерти. Беда, если он плохо выучил свою роль! Конечно, элемент соревнования в бою присутствует. Но это лишь один из элементов. В подлинном соревновании никогда заранее не знаешь, кто завоюет победу, а кого ждет поражение. Иначе это не спорт. Здесь же один из участников драмы-поединка заранее обречен...

— Но случается, что бык ранит и даже убивает человека.

— Значит, поражение потерпели оба. К счастью, это не правило, а исключение. Правда, такого исключения опасается каждый матадор.

— И ты?

— И я. Не верь тому, кто хвастает, будто не боится быка. Надо только, чтобы разум не поддался страху. Это помогает вести бой. Если испытываешь слишком сильный страх, бык как бы вырастает над тобой, становится сильнее. А ты слабеешь. Если же, напротив, легкомысленно полагаешь, что думаешь только ты, а у быка нет в мозгу ни одной извилины, жди неприятностей.

— А в твоей практике они случались?

— Увы, не раз. Особенно запомнился мне урок, преподанный быком в 1961 году, через несколько месяцев после того, как я приобщился к большой корриде. Врачи с трудом вырвали меня из лап смерти.

— И все же продолжаешь рисковать?

— А что делать? Это моя профессия, моя жизнь...

Сейчас, когда я пишу эти строки, в памяти возникает образ еще одного кумира испанцев — Антонио Бьенвенида. Педро Бельтран как-то спросил, не хочу ли я после встречи с «самым храбрым» тореро увидеться с «самым умным» представителем этой профессии. Действительно, я был поражен широтой его кругозора и богатством внутренней культуры Антонио.

А несколько месяцев спустя Антонио Бьенвенида, уже расставшийся с ареной, трагически погиб. Его убил молоденький бычок, когда Бьенвенида демонстрировал приемы тавромахии сзоему сыну.

Но вернемся в Аренас де Сан Педро. Хуан обращается к Пако Камино:

— Где-то читал, что однажды ты поклялся сменить профессию.

— Да, было такое. В 1973 году на «пласа де торос» в Барселоне я оттаскивал быка от родного брата. Я видел, в каких муках он умирал.

И тогда же дал зарок не появляться больше на арене.

— Дал, но не смог сдержать...

— Не смог. Это было сильнее меня.

Пако мрачнеет. Я понимаю, что для него это больной вопрос, и смотрю на Хуана — хорошо бы переменить тему. Но на помощь матадору уже спешит Педро:

— Человеку часто бывает нелегко свернуть с той колеи, на которую он однажды ступил. Матадор Камино не прежний парень, известный лишь своим родным и соседям. Он стал звездой Испании, ее гордостью. Пресса, болельщики, друзья и знакомые — все требовали, чтобы Пако вернулся на арену. И сам он тяжело переживал добровольное захоронение своего «я». Наконец, нельзя сбрасывать со счетов материальные затруднения, а они дают о себе знать сразу же, как только ты оказываешься не у дел...

Пако Камино здесь, рядом, но чувствуется, что его мысли далеко. Хуан вдруг без всякой связи с предыдущим спрашивает:

— Какие качества, по-твоему, нужны, чтобы стать настоящим матадором?

Пако оживляется:

— Прежде всего, я думаю, требуется призвание. У каждого из нас, испанцев, есть в крови что-то от тореро, но далеко не всякий способен сражаться на арене. Но и призвание еще не все. Можно обладать отличными данными для корриды и быть невезучим. Победа достается лишь тому, кто преисполнен решимости ее добиться. Значит, другая важнейшая черта личности настоящего матадора — твердое желание добиться успеха. И, наконец, в-третьих, нужен ум.

— Вероятно, тореро должен обладать и большой физической силой?

— Нет! Атлетом быть необязательно — сильнее быка не станешь!

— Выходит, матадором может стать женщина?

— Может. Но лично я против такого «равноправия» — не женский риск. Алисия Томас, она поняла это. Правда, после того, как не раз пострадала от рогов. Она ушла с арены на эстраду. Слава та же, опасности для жизни никакой.

— А хотел бы ты, чтобы твой сын стал матадором?

— Плохим ни в коем случае. Хорошим — почему бы и нет? Кстати, профессия матадора, на мой взгляд, вырождается. Раньше для простого человека это был один из немногих шансов добиться места под солнцем. Сейчас молодежь имеет более богатый выбор интересных путей в жизни. Может быть, оно и к лучшему?

— Есть ли у тебя друзья среди матадоров? Или мир корриды, как и многие области искусства, полон внутренних противоречий, а порой и соперничества?

— Как правило, матадоры нечасто встречаются за пределами арены. Но это никогда не относилось ко мне, к Диего Пуэрта и некоторым другим нашим тореро. Конечно, когда мы выступаем друг за другом, каждому хочется затмить остальных. Однако после боя мы опять вместе, за одним столом, и друзья у нас общие.

— А ты бываешь на «пласа де торос», когда свободен от выступлений?

— Нет. Не потому, что завидую! Просто страдаю, наблюдая чужую корриду. Кажется, я вел бы себя на арене иначе, вижу чужие ошибки, предугадываю, откуда матадору грозит опасность. Нет, уж лучше действовать самому!

— Ну а какие твои выступления оставили в памяти особый след?

— Любая коррида чем-то отличается от других, чем-то непохожа на предыдущие и последующие. Я убил на арене не одну тысячу быков, и каждый бой неповторим. Но некоторые оставили особые воспоминания... Это случилось в Мадриде. Был бой, в котором я победил — одного за другим — семь быков. Корриду проводили в благотворительных целях, весь кассовый сбор должен был пойти в фонд помощи беспризорным детям. Тогда я в первый и в последний раз вышел на арену в красном костюме, расшитом золотистыми нитями. Назад толпа вынесла меня на руках.

— Говорят, что твой любимый цвет — бордо, — вновь включается в нашу беседу Хуан.

— Это правда. Я почти всегда выступаю в костюме цвета бордо с золотым шитьем. Есть у меня и черный костюм, но, когда я его надевал, всякий раз быки подхватывали меня на рога. После четвертого я убрал этот костюм с глаз долой.

Пако на минуту умолкает, потом бросает взгляд на меня и, улыбнувшись, продолжает:

— А еще был такой любопытный случай. Ты ведь знаешь, французы — большие оригиналы. Так вот, однажды они попросили меня принять участие в... оперном спектакле. Ставили «Кармен». Дело было в Ниме, спектакль шел в развалинах древнеримской арены. В третьем действии на сцену вышел я. Следом туда же выпустили быка. Коррида была проведена по всем правилам. Только не под пассадобль, а под музыку Жоржа Бизе. Я сражался, а мой двойник — Эскамильо пел: «Тореадор, смелее!»

— И часто ты выступаешь за границей?

— Бывает. Это интересно мне самому: для меня спектакль перемещается с арены на трибуны. Реакция публики совершенно непредсказуема. Одни восхищаются корридой, другие ужасаются, но равнодушных не бывает!

— А есть ли страны, куда ты мечтал бы попасть?

— Есть. И первая из них — Советский Союз...

По дороге в Мадрид Пако предложил:

— Заскочим на минутку к ганадеро. Его зовут Мартин Власкес, и он чудесный человек. Его «ганадерия» — бычья ферма — поставляет быков для всей Испании и даже экспортирует за границу.

В местечко Валь-де-Олива, где расположена ферма Мартина Власкеса, мы приехали под вечер. Гостеприимный хозяин, предупрежденный матадором по телефону, встретил нас на пороге своего дома. Он обнял Пако, пожал руку каждому из нас. И предложил, пока светло, осмотреть стада.

Мы пересели в «джип» и двинулись. Первая остановка у изгороди, за которой паслись молодые бычки. Мартин открыл ворота, и мы въехали внутрь. Животные смотрели на нас с недоверием и не торопясь отходили в сторону.

— Это мой молодняк, — пояснил ганадеро. И показал на вторую ограду — за ней разгуливали крупные животные.

— А этим лучше поперек дороги не вставать... Давайте подъедем поближе. К моей машине они привыкли.

Мы приблизились к изгороди, и все стадо повернуло головы в нашу сторону. Мощные фигуры быков фантастически выросли в последних лучах заходящего солнца. Я достал фотоаппарат.

— Ни в коем случае! — схватил меня за руку Мартин. — Услышав щелчок, они разнесут ограду! И «джип» не спасет!

Ганадеро позволил сделать снимок, лишь когда мы удалились на расстояние, с которого животные вроде не могли услышать, как я манипулирую своим «Киевом-10». И все же, едва щелкнул затвор, два или три быка подняли головы и насторожились. Но мы уже выезжали через главные ворота...

Мартин Власкес отпустил нас только после того, как мы осмотрели небольшую арену, специально оснащенную для испытания подрастающих животных на агрессивность.

И вот снова за окном машины горы, долины, огни городков и деревушек, поля и леса. А в голове звучали слова Лорки, повторенные Пако Камино, когда мы отправлялись в обратный путь и он желал — и себе и нам — хорошей дороги: «Карта Испании — это шкура быка, не правда ли?»

Анатолий Красиков

К неведомым берегам. Глеб Голубев

Быстро убывали запасы пресной воды, хотя предусмотрительный капитан принял меры для их пополнения сразу же, как повернули домой. Пошел дождь, и Чириков приказал собирать стекающую с парусов и снастей воду. У нее был горький смоляной привкус, но матросы только причмокивали и посмеивались:

— Ничего! Здоровее будем. Подольше не сгнием.

Но все равно пришлось воду экономить. Того ради ввели строгую норму. А вскоре капитан приказал два дня варить людям кашу лишь на обед и только каждый третий день давать ее, как раньше, и на обед, и на ужин. Тяжело приходилось. И так от нелегкой работы при холодной, дождливой погоде матросы ослабели, истощали. Но никто против обыкновения не ворчал. Все понимали: надо беречь воду.

Хорошо, дров пока хватало. Радовался Чириков, что предусмотрительно взял их в это плавание побольше. Но и дрова следовало беречь, ведь к берегу пристать нельзя...

Они вроде отвернули от земли в океан, пошли домой. Но чаемая Земля Американская, принявшая их так неласково, теперь никак не хотела отпустить. То и дело замечались признаки близкой земли: то чайки появятся или береговые утки, то качается плавучим островком на волнах морская капуста. А то вдали за дождем и туманной дымкой смутно замаячат горы.

Это потому, что плывут они все еще вдоль берега, круто заворачивающего тут на запад полуостровом Аляска, как его потом назовут. Но Чириков и его штурманы еще не знают того. Ведь эти берега пока никем не нанесены на карты.

В последний день июля с борта «Святого Павла» уже отчетливо увидели берег. И Чириков догадался, понял: это все та же Земля Американская, все время плыли они вдоль нее. День за днем все те же крутобереги и на них хвойные леса высокого росту.

Места и тут, хотя заплыли уже гораздо северней, были веселые, богатые всякой непуганой живностью. На скалах грелись моржи, сивучи, морские бобры. А вдоль берега плавали киты. Как жаль, что нельзя пристать и осмотреть эту землю получше. И воды бы набрали пресной — свеженькой, ключевой...

Плыли все дальше вдоль берега, нанося его на карту, мимо бесчисленных островков, которые потом станут излюбленными богатейшими охотничьими угодьями русских промышленников.

Ах, как жалел Чириков, что нельзя исследовать эту землю, выяснить, какие минералы прячут в себе скалы, какие, может, неведомые еще науке растения и травы таятся в дремучих лесах!

Повернули от берега круто в открытый океан. Паруса взяли ветер и понесли их домой, на запад.

Теперь кашу варили через день только на обед. Кормились всухомятку — сухарями с маслом. Наверное, Чириков бы не решился столь жестоко урезать рацион, но потребовали сами матросы:

— А то и вовсе родной земли не увидим.

Утешали себя шуточками:

— Ничего, ребята, горячее едят подьячии.

— Истинно сказано! А голодные едят холодное.

Иногда, как уже без горячего становилось невмоготу, варили солонину в морской воде. Но такое кушанье усиливало жажду. Некоторые исхитрялись, держали во рту свинцовые пули. Уверяли, будто от этого пить меньше хочется.

Увеличили винную порцию, но даже это не радовало. Бывалый боцманмат Трубицын качал головой и вздыхал:

— Грешен, люблю пропустить чарочку, однако согласен лучше по гроб жизни на водопитие...

— Меньшой бы на корабле уже помер с голоду, вечно ему есть хотелось...

— Да, крепко они нас подкузьмили. Кабы не потеряли из-за них обе шлюпки, запаслись бы водичкой, вдоволь пили. Кашу варили, чайком бы грелись...

— Ты что! Как о товарищах говоришь? Грех. Может, их перебили всех, а ты!

— Верно, негоже, братцы.

— А что же с ними все-таки вышло? Куда они подевались?

— Конечно, дикие перебили.

— Всех?! И с первой шлюпки и со второй? А кто же тогда костры жег, сигналил?

— Может, все же кто уцелел, отбился, в горы ушел?

— Далеко не уйдешь. Чужая сторона, все равно в плен возьмут. Тоже несладко.

— Хоть бы узнать, что же с ними случилось. Дома спросят, а что мы скажем?

...Нет ответа на эти вопросы и поныне. Потом будут приходить из-за океана невнятные слухи о том, будто видели у индейцев в тех местах, где бесследно исчезли Дементьев с товарищами, какие-то необычные одежды на лисьем меху, обломок штыка, мушкет явно русской работы... Промышленники Российско-Американской компании станут докладывать, что встречали среди индейцев загадочных «белолицых и русоволосых, почему заключено было, что они потомки штурмана Дементьева...».

Но никто на свете не знает, что же стало с первыми пятнадцатью русскими, высадившимися на американском берегу. Можно только гадать. Самое же удивительное, что Дементьев и его спутники пропали бесследно.

Мы ведь знаем: индейцы были свидетелями их высадки. Потом они подплывали к «Святому Павлу», призывно махали, кричали «Агай! Агай!» (это, видимо, искаженный в передаче Чирикова призыв на языке тлинкитов «агоу!» — «иди сюда!»).

Американские историки и этнографы пробовали опрашивать индейцев в тех местах, где высаживались моряки со «Святого Павла». Но почему-то не обнаружили ни одного достоверного воспоминания, ни единого предания, которые могли бы как-нибудь объяснить, что же произошло с Дементьевым и его товарищами.

А ведь такое событие, как первая встреча с белолицыми чужеземцами, приплывшими неведомо откуда на корабле с огромными парусами, конечно, не могло не запомниться! Рассказы о нем должны были передаваться из поколения в поколение. Народная память очень крепка, особенно у племен, еще не знающих письменности.

Совсем недолго пробыл корабль Беринга «Святой Петр» у острова Каяк, где матросы запасались пресной водой, но индейцы рассказывали об этом и через полвека. Прекрасно запомнили местные жители и встречу с экспедицией великого Лаперуза, проплывавшего вдоль тех же суровых берегов через пятьдесят лет после Чирикова. О встрече их дедов и прадедов с французами индейцы рассказывали с такими подробностями, что даже сто лет спустя историки, по их описаниям, нарисовали для проверки, как выглядели корабли, и убедились: да, никаких сомнений, речь идет именно о фрегатах Лаперуза!

Почему же не сохранилось никаких преданий о том, что произошло с Дементьевым и его товарищами при первой высадке русских на американском берегу?! Вот что самое поразительное и непонятное. И тайна эта еще ждет убедительного объяснения, не дает покоя историкам.

А Чириков ведет корабль все дальше, не подозревая о том, какую нелегкую загадку оставляет потомкам...

Утром девятого сентября капитан решился: велел остановиться возле одного острова, которому еще не успели придумать названия. Ища удобной якорной стоянки, зашли в небольшую бухточку. И тут у них произошла вторая встреча с обитателями Америки. На сей раз это были алеуты.

«9 часов. Штиль. Туман мало прочистился, и оказался нам в 200 саженях расстоянием берег... И оной берег имеет горы высокие, и растет на нем трава великая, от которой и вид имеет зеленой, а лесу на нем не видали Берег моря имеет утесы местами, а подле берега лежит множество наружных и подводных камней и в настоящем 9-м часу увидели мы на берегу двух человек, идущих от северной стороны к южной, которые шли косогором по траве под высокою горою мимо одного текущего с гор водяного ручейка, и чаятельно, что, увидя нас, шли поближе, что рассмотреть могли свободнее судно наше, которым мы кричали русским и камчацким языком, чтоб к нам выехали, и в исходе того ж часа услышали мы голос от людей, которые кричали нам с берегу, токмо людей было не видно и слов за шумом буруна разслышать было невозможно... против чего и от нас к ним в трубу и без трубы многократно голос отдавано и звали их, чтобы к нам выехали »

Судовой журнал — документ деловой, серьезный. При записях в него никакие нежности и восторги не допускаются. И все же прорывается в этой деловой записи и восхищение открытой неведомой землей, любование ее зелеными лужайками и ручейками, и усталость, страстное желание ступить на эту твердую, надежную землю, и надоевшая, застарелая жажда, и радость от встречи с людьми после долгого плаванья — пусть неведомыми, незнакомыми, но ведь братьями! И опасение, что не удастся ближе познакомиться, поговорить с ними.

Но познакомились, поговорили! Вскоре появились из-за мыса семь небольших лодок, подплыли к самому кораблю. Таких лодок никто из участников экспедиции прежде нигде не видал — остроносые, из кожи морских зверей. В кожаной палубе маленький люк, в нем сидит человек с веслом. И весло необычное — с лопастями на обоих концах, так что можно им грести по обе стороны челнока. Одежда на человеке тоже из шкур: рубашка с капюшоном вместо шапки. Можно сказать, составляет человек как бы одно целое со своим челноком. Никакая волна ему не страшна. Даже если перевернется, легко выправится и ни одной капли воды в челнок не зачерпнет.

— Ловко придумали!

— Молодцы!

Чтобы ничего не упустить, Чириков сам заносит в журнал все подробности устройства алеутской байдарки — первое описание замечательного суденышка...

Приблизившись к кораблю, подплывшие начали вдруг вертеться из стороны в сторону и громко кричать «странным образом».

— Чего это они, Алексей Ильич? — спросил Елагин у Чирикова в твердой уверенности, что капитан должен все знать.

— Точно не знаю, ведь народ неизвестный, — задумчиво произнес Чириков. — Но, похоже, колдуют они по-своему, шаманят, на манер как у тунгусов или якутов. Заклинают своих богов, дабы им от нас вреда какого не сделалось. Надо им показать приятный вид, чтобы не опасались, подплывали ближе.

Все стали призывно махать и кланяться. Алеуты перекликались между собой, но подплыть ближе не решались. Делали такие движения, будто натягивают рукой тетиву лука и целятся.

— Опасаются, не заманишь, — желчно усмехнулся Плаутин.

— Опасаются, — вздохнул Чириков.

Он приказал вестовому принести из каюты чашку китайскую расписную и, показав ее алеутам, бросил в воду. Один из гостей ловко подхватил чашку и, даже не рассмотрев, размахнулся, собираясь бросить ее обратно Чирикову. Капитан знаками показал, что просит принять чашку в дар, для того, дескать, и бросил. Но алеут то ли не понял, то ли не захотел подарка — швырнул чашку в воду.

По приказу капитана бросили за борт два лоскута камки. Но их тоже алеуты не взяли: подержали в руках и кинули в воду.

— Черт, как же с ними объясниться? — пробормотал, озираясь по сторонам, Чириков. — Камчацкого языка не знают, а обоих толмачей, может, они бы поняли их наречие, мы лишились.

Подумав, капитан приказал принести образцы всех подарочных вещей, какие взяли они с собой.

— И всем матросам, солдатам уйти с палубы! А то какой крик подняли. Да еще с ружьями. Тут и привычный человек испугается.

— Опасно, Алексей Ильич, — покачал головой Плаутин. — Если увидят, что у нас мало людей, могут на абордаж пойти.

— Не знал, что ты так боязлив стал, Миша, — засмеялся Чириков. — Пятерых челночников испугался.

— Могут еще приплыть, — буркнул штурман и начал поспешно загонять матросов и солдат в трюм, чтобы скрыть свое смущение. Но все же приказал им там быть наготове, ружья держать заряженными.

Оставшиеся на палубе Чириков и Елагин пытались жестами показать: никакой обиды гостям учинено не будет, их просят о помощи — привезти пресной воды. Бросали подарки. Один алеут вроде заинтересовался табаком и трубкой, подплыл совсем близко. Но что делать с бисером или иголками, они, похоже, не представляли. Алеуты явно впервые видели такие вещи. Когда иголка падала в воду, они не подхватывали ее, а с интересом наблюдали, как она тонет.

Некоторые из гостей стали подносить руку ко рту, а другой рукой делать такие движения, будто что-то отрезают, ухватив зубами.

— Ножи просят, — Догадался Чириков. — Так же и камчадалы и якуты мясо едят: возьмут кусок в зубы и ножом возле губ отмахивают, сколько нужно.

Принесли нож, бросили его алеутам. Ножу утонуть не дали. Один ловко ухватил его, другие старались вырвать у него подарок, махали руками, просили еще.

Но подняться на борт корабля опять никто не решился.

Тогда Чириков приказал принести маленький бочонок Алеуты поняли, чего у них просят: показали в ответ пузыри из сивучьих кишок, прикрепленные у каждого к байдарке. Три челнока помчались к берегу и тут же вернулись.

Ухмыляющийся алеут протянул Чирикову пузырь с водой. Капитан дал ему нож, хотел взять пузырь... Но хитрый алеут ловко перебросил пузырь соседу. Теперь тот уже стал требовать за него нож.

Как ни соблазнительно было получить хоть немного свежей воды, Чириков решительно отказался играть в эту унизительную игру. Все же удалось «для знания» выменять на сухари несколько корешков, которые алеуты, вытаскивая из дырочек в ноздре, демонстративно жевали, показывая, что они съедобны; несколько стрел, головной убор, сделанный из тонких березовых желобков разного цвета и разукрашенный перьями, а также какой-то минерал, завернутый в пучок травы. Потом Чириков сам изучил его и нашел, что это «антимонием крудум» — сурьма.

Так что им удалось, не имея возможности объясниться и высадиться на берег, даже раздобыть образцы растений и минералов, какие тут встречаются.

Но свежей воды они так и не получили. Начинало смеркаться, и все байдарки направились к берегу.

Чириков решил все-таки подождать, не уходить от этого острова. На следующий день алеуты приплыли снова — целая флотилия, четырнадцать байдарок. Но ни разговора, ни обмена на сей раз не получилось вовсе, байдарки держались слишком далеко. Может, их напугало то, что на палубе толпилось слишком много людей. Томить больше матросов и солдат в трюме Чириков не велел.

Значит, придется плыть дальше без воды. Приуныли.

— Ветер повевает, Алексей Ильич, надо бы уходить, — озабоченно сказал Чихачев.

— Да, Иван Львович, ты прав, — вздохнул капитан. — Нечего нам в этой бухточке делать. Надо выбираться, пока не поздно. Нужно бы только сначала им посигналить, чтобы плыли к берегу.

— Нашли о ком заботиться, — проворчал Плаутин. — Дай бог самим отсюда выбраться. Вон туман поднимается.

В самом деле, узкое горло бухты начали коварно затягивать полосы тумана. А вскоре пошел дождь. Пелена его совсем закрыла выход. Бухта могла стать смертельной ловушкой. Чириков приказал побыстрее готовиться к отплытию. Стали уже выбирать якорь, но не успели. С гористого берега вдруг налетел сильный шквал. Якорь не смог удержать корабль. Их потащило прямо на ревущие и кипящие белой пеной прибрежные буруны.

— Руби якорь! — не растерялся капитан. — Все парусы ставить! Все наверх!

Оставив у негостеприимного берега якорь и едва не задев за клыки торчавших из воды скал, «Святой Павел», кренясь на правый борт, каким-то чудом нашел выход и под всеми парусами вырвался из бухты уже почти в полной тьме, перемешанной с дождем и туманом.

Неужели им суждено погибнуть в океане от жажды?!

Матросы так исхудали и обессилели, что на вахте уже не могли стоять у руля, падали. И Чириков скрепя сердце пошел на вопиющее нарушение Морского Устава. Приказал вынести на палубу скамеечку. Рулевые на ней сидели, вцепившись коченеющими руками в штурвал. И все равно так выматывались за вахту, что порой уже не могли сами подняться со скамейки. Их уводили вниз и укладывали отдыхать товарищи, кто еще не столь ослаб.

Сам Чириков мог ходить по палубе, только держась за что-нибудь, хватаясь то за мачту, то за ванты. И он старался ходить поменьше, чтобы матросы не заметили его слабости. Часами сидел он на скамейке рядом с рулевым, нахохлившись, как старый больной орел.

Он и в самом деле постарел лет на десять, не меньше, за это плаванье.

Началась цинга. Многие уже были отягчены болезнью. Сначала люди слабели, их постоянно клонило в сон. Потом они начали пухнуть, лица у них желтели. Кровоточили десны, и шатались, выпадали зубы. Больных одолевало чувство непонятного страха и тоски. Стоило кому-нибудь крикнуть погромче на палубе или уронить доску, как больных охватывала безотчетная паника.

Цинга тогда считалась болезнью заразной. Верили, будто она передается по воздуху. За больными ухаживать боялись. На это требовались не только доброта и сочувствие, но и мужество.

Давно этого ожидал, страшился Чириков, и вот случилось. Утром шестнадцатого сентября он скорбно отметил в журнале первую смерть на борту: «9 часов. Служивой из сильных (Видимо, надо читать из ссыльных. прим. ред. ), который был в числе парусника, Михаило Усачев, цинготного болезнью умре, которого бросили в море».

Штурман Елагин вечером в этот день сделал еще несколько записей. Аккуратно отметил, что склонение солнца 1.31 южное, и потому ширина места, где они находятся, — 52.07 северная. А потом приписал:

«Господин капитан Чириков, лейтенант Чихачев очень больны, также и все служители от недовольного с воды пропитания и от долговременного на море труда изнемогают, однако ж еще трудятца».

При каждом маневре с парусами было ощутимо, какой урон они понесли, лишившись пятнадцати товарищей. Да вот уже два матроса умерли. Людей не хватает. Даже просто чтобы подобрать рифы, приходится Елагину свистать наверх всех еще способных держаться на ногах, вахта не справляется.

«25 сентября 1741 года в 12 часов полудни (То есть в полночь.). Вдруг стал быть великой шторм, и дождь, погода, с великою трудостью».

Давно уже выдают каждому только по пять чарок воды на день и сухари, а каш никаких не варят.

Кончаются и дрова, хотя взяли в этот раз их шестнадцать сажен, а не шесть, как в первое плавание в 1728 году. Приходится беречь каждое полено.

«Господин капитан Чириков, лейтенанты Чихачев, Плаутин очень больны и рядовых б человек, а все цинготного болезнью, тако жи все служители от долговременной кампании утрудились и водою недовольны, насилу могут ходить наверх исправлять все верховые работы, а воды при судне пресной только 7 бочек...»

Теперь Елагин несет бессменные вахты круглые сутки все дни напролет — один за всех офицеров. И Чириков как-то сказал ему со слабой улыбкой:

— Ну что, Ваня, настоишься теперь на вахте на всю жизнь досыта.

Чириков не может надивиться, откуда Елагин силы берет. Исхудал, истощал в щепку, шея тонкая, цыплячья. Совсем мальчишка на вид. А лицо старика. Глаза зоркие, мудрые, бесконечно усталые, красные от бессонницы и постоянного пребывания на ветру, и прорезались навсегда возле рта глубокие, скорбные складки. Но губы стали тонкими, жесткими, рот властный, как у старого командира, и подбородок у недавнего мальчика упрямый, твердый.

Не сомневается в нем капитан. Восхищается его рвением. Умрет на палубе, у руля, но доведет корабль до гавани. Гордится своим воспитанником Чириков. Даже для него открытие, какой судоводитель воистину, божьей милостью таился в мичмане Иване Елагине...

Сам Чириков уже находился в отчаянии жизни, стал так плох, что судовой иеромонах решил его по обычаю приготовить к смерти — причастил святых тайн. Поп тоже еле держался на ногах, от качки то и дело валился на капитана. От мокрой свалявшейся бороды его воняло псиной.

Лежит капитан пластом, слушает, как переминается на палубе с ноги на ногу, притопывает озябший рулевой, как завывает ветер. К счастью, Чириков, хотя и не может встать, все еще в памяти и в рассудке. Когда удается, Елагин берет высоту солнца, прикидывает, сколько прошли за сутки с учетом волнения и сноса ветром, где они обретаются. Чириков помогает ему определить координаты и едва слышным голосом приказывает, какой держать курс.

И все-таки они возвращаются с победой! Уже не пустой лист бумаги лежит на столике перед Елагиным, а карта — новая, рождающаяся с каждым днем у него на глазах, под их руками. Впервые на нее нанесен большой отрезок американского берега и открытые ими острова.

Они еще без названий. Некогда давать им имена, да и слишком скромен и сдержан Алексей Ильич Чириков. Сейчас у него одна забота: доставить эту карту на берег, довезти ее...

А долгожданный родной берег все не показывается. Двадцать первого сентября под вечер увидели впереди невысокие горы без снега на вершинах и возликовали:

— Камчатка!

Но радость была преждевременной. Оказался остров неизвестный.

А погода все портилась. Дело шло к зиме. Крепко холодало. Сколько точно было градусов, узнать не представлялось возможным: сбивая с толку, каждый из двадцати термометров академика Делиля показывал разное...

Начинало штормить. Небо плотно закрыли набрякшие дождем тучи, не каждый день удавалось определиться. И ночью не проглядывали звезды. Не видны ни Большой Медведь, ни Лось, ни Телега.

Чувствовал Чириков, что ошибаются они, видимо, в счислении. Давно пора было, по их расчетам, появиться камчатскому берегу, а его все нет.

Но Елагина успокаивал:

— Ничего, дойдем. Попробуй сегодня поточнее определиться. Может, ночью звезды проглянут.

Тот кивнул и направился к двери, но капитан, вдруг остановил его:

— Подожди, Иван Фомич. Помоги-ка мне встать.

— Зачем? Лежите, Алексей Ильич.

— Надо. Помоги.

Встать Чирикову не удалось. Он смог только кое-как сесть на койке. И, задыхаясь, с трудом переводя дыхание, непривычным, торжественным голосом сказал:

— Штюрман из мичманов... Иван Фомич Елагин... За неусыпное рачение... и ревность к службе похвальную... Властью, предоставленной мне государыней... произвожу вас в Российского флота лейтенанты.

Елагин замер, вытянувшись по стойке «смирно», хотя низкий подволок заставлял его клонить голову набок, не давал выпрямиться. Он неловко приложил руку к обтрепавшейся треуголке и молчал, не зная, что ответить.

— Иди, — прошептал Чириков и упал на подушку. — Помни: вся надежда на тебя. Не подкачай. И пуще всего каждого матроса береги. А то пропадем, ежли некому будет паруса ставить. Не забывай: не море топит корабли, а злые ветры.

Воды осталось пять бочек. Но когда осматривали их, одну матросы от слабости уронили. Обручи на ней треснули, и вся вода вытекла. Осталось лишь четыре бочки...

К счастью, через два дня пошел сильный дождь. Елагин приказал поскорее выставить на палубу все свободные ведра, котлы, кастрюли с камбуза. Запасли дождевой водицы еще ведер семь.

А на следующий день шибко похолодало, и повалил снег густой. И все еще никаких признаков земли...

С треском лопаются сгнившие топенанты. А матросы не могут даже сменить изорвавшиеся в клочья паруса. Нет сил у людей забраться на мачту. И Елагин боится их посылать: свалятся, разобьются.

Но в остальном новожалованный лейтенант следит за порядком строго. Отмечает в журнале: «Воды в судне 5 дюймов, которую, вылив, оставили на 2 дюйма». Вселяя в людей бодрость, днем и ночью деловито стучат насосы, приводимые в движение ветром. Через день: «Воды в судне 2 дюйма». Уж от течи в трюме они не утонут, это точно...

Спутники у Чирикова таяли, покидали его один за другим. Вечером шестого октября умирает лейтенант Иван Чихачев, в ночь на восьмое уходит за ним и Михаил Плаутин. Немного не дожили до счастливой минуты; утром торопливо запишет в шканечном журнале Елагин:

«В 7 часов пополуночи увидели землю, горы высокие, покрыть все снегами и по мнению места оных гор надлежит быть берегу от из Сопа до Вауа на N, но токмо еще за туманом подлинно познать невозможно».

Боится поверить, что это камчатский берег, сдерживает свою радость штурман Елагин.

Но с каждой милей исчезают сомнения: да, родная земля, знакомый, свой берег!

И к вечеру на следующий день уже открывается горбатый мыс Вауа приветливым огоньком маяка. От него они все эти трудные месяцы вели отсчет пройденным милям. Только обогнуть мыс — и вот она, бухта Авача, долгожданный причал, надежная гавань Петропавловская!

Однако лейтенант Елагин поворачивает в открытое море. Ночь опускается, и ветер противный, встречный. Надо обождать до утра. Этого еще не хватало, чтобы разбиться в темноте о скалы родной земли!

Наверное, это была самая длинная ночь за все время их плавания...

Но все-таки и она кончилась. Рассвело, пошли к берегу. Весь день пытались войти в гавань, а ветер мешал, противился, как назло, вконец изматывал обессиленных моряков.

Уже опять стало смеркаться. Зажегся на вершине мыса маячный огонь. Неужели снова уходить в море и ждать еще целую ночь?!

Экое несчастье бедственное! Не доживет до утра Чириков. И Елагин уже в полной, кромешной тьме — буквально ощупью, припоминая каждый выступ береговых скал, заводит корабль в гавань.

Бросает якорь дагликс, палят радостно из пушки — и все заваливаются спать. Даже Елагин спит как мертвый.

Не спит только Чириков. Лежит на койке в своей холодной каюте, прислушивается к завыванию ветра, всплескам волны и скрежету якорной цепи, смотрит в темноту. Один за всех несет последнюю вахту. Вспоминает день за днем трудное плавание, пропавших без вести товарищей.

Разные мысли одолевают в эту бессонную ночь капитана — и кто бы смог о них рассказать? Нераздельно перемешаны в них и радость, и гордость, и скорбь о погибших. И не дает покоя судьба исчезнувших без следа...

Так он лежит и думает, пока за слюдяными окошками с частым, словно решетка, переплетом тускло не забрезжит холодный рассвет.

«10 октября 1741 года. 9 часов. Ветр малой, небо облачно и холодно, прибыл из гавани на шлюпке к нам прапорщик Левашев и объявил, что капитан командор на пакет-боте Св. Петра еще с моря в гавань не бывал...»

Где же Беринг? Где товарищи, ушедшие вместе с ним навстречу неведомому на «Святом Петре»? Неужели так же бесследно пропали, сгинули, как Дементьев с матросами?

Эти тревожные мысли отравляют радость возвращения, встречи с друзьями.

И смерть продолжает хозяйничать на корабле. В десять часов утра умирает, так и не протрезвившись, астрономии профессор Делиль де ла Кройер..

Все опасаются, как бы столь же горькая участь не постигла и капитана. И Елагин спешит переправить впавшего в беспамятство Чирикова на берег. С трудом сносят его на руках матросы в шлюпку. И так — на руках — везут к берегу.

А Елагин не покидает корабль, пока не наведет полный порядок и не сделает в журнале последнюю запись: «Поставили пакетбот на место, на котором ему надлежит и зиму стоять, с правой стороны с носу положили дагликс якорь с кормы той якорь и с левой стороны с носу и с кормы закрепили перлини на берег и зачали растакалиживать».

Вот теперь можно и на берег. Можно и отдохнуть, отоспаться длинными зимними ночами, узнать новости, обсудить их. А новостей накопилось много, пока они плавали. Оказывается, давно уже в стране не императрица, а император. Анна Иоанновна преставилась еще прошлым летом и наследником провозгласила двухмесячного младенца Иоанна Антоновича. Чудны дела твои, господи! От его имени правит мамаша — Анна Леопольдовна.

Они еще не знают, что и эти новости уже устарели. Пока они приходят в себя после трудного плавания, младенца-императора в ноябре 1741 года свергает дочь Петра I Елизавета. Но вести об этом дойдут на Камчатку, на край земли, еще не скоро...

Не умер, выходили друзья, переборол болезнь Алексей Ильич Чириков!

Как только немного отдышался, пришел в себя, начал потихоньку вставать, первым делом отправил в Адмиралтейств-коллегию подробный рапорт о нелегком плавании. Все написал: и как открыли Америку, и как потерял на чужом берегу пятнадцать человек, пропавших неведомо почему, и с каким трудом возвращались обратно.

Ничего не утаил, все описал, как было. Никого не забыл, всем воздал должное капитан. Особенно он отметил заслугу Ивана Елагина:

«Которому я по ево достоинству за искусство и всегдашнюю трезвость и, дабы одобрить при объявленном многотрудии, дал удостоинство от флота в лейтенанты, понеже он не токмо лейтенантскую должность исправлял, но и всего судна правление на нем лежало».

К рапорту приложил Чириков вахтенный журнал и новую карту.

Через несколько десятилетий точность ее отметит капитан Джеймс Кук. А нынешние знатоки картографии и морской навигации дадут работе Чирикова и Елагина такую оценку: «Широты, определенные на судне, учитывая инструменты и способы определения того времени, надо признать исключительно точными. Ошибка заключена в пределах ±5, что иногда допускается и в современных условиях».

Весной, как пригрело солнце и растопило наметенные за зиму сугробы, приказал Чириков готовить корабль к новому плаванию. Решил снова отправиться к чаемой Земле Американской. Ведь теперь дорога туда известна. До ближайшего мысу всего около тысячи верст. А там поплывут вдоль берега, он же теперь известен, нанесен на карту. Потихоньку дойдут до тех мест, где товарищей потеряли. Может, живы еще, ждут хоть некоторые, может, удастся их спасти, выкупить, выручить.

А Беринга и его спутников искать в бескрайнем океане бесполезно. Единственная надежда — если еще остался кто из них жив, сами, может, доберутся до родных берегов...

Двадцать восьмого мая 1742 года поднимают они потрепанные и кое-как залатанные паруса и снова выходят в Великий океан.

Чириков еще не оправился от болезни. Зубы шатаются, и с ног цинготные пятна не сошли. Штурман у него всего один — лейтенант Елагин, тоже еле ходит. Взял Чириков еще из местных шкипера Коростелева, но каков он моряк, пока не знает, не может на него положиться. И матросов неполный комплект, да и тех половина больны, истощены.

Даже шлюпку они смогли раздобыть лишь одну. А теперь хорошо знают, как нужны шлюпки у чужого берега...

Но плывут, «улуча способные ветры»! И плывут так уверенно по своей собственной карте, так удачно, что уже девятого июня открывается впереди земля. Знакомый остров. Они видели его уже в прошлом году, узнают!

Теперь можно его исследовать, дать ему имя. Но погода портится. Опять, как в прошлом году, наползает туман, зарядил дождь. Блуждать в непогоду среди неведомых отмелей и подводных скал опасно.

Елагин стал опытным моряком, словно водит корабли уже не один десяток лет. Спокоен, нетороплив, все замечает. Еще бы, такая школа. И Коростелев оказался шкипером неплохим. Но вот матросов не хватает, каждому приходится трудиться за двоих, устают сильно.

— Нельзя уходить далеко, погубим судно, — говорит Чирикову Елагин.

Он прав. Переоценили они свои силы. Непогоду, видно, не переждешь. А бесценное время — они оба теперь прекрасно знают! — зря тратить нельзя.

И, посоветовавшись с Елагиным и Коростелевым, капитан решает возвращаться домой, понеже он, как сам записал в протоколе консилиума, «в опасные случаи принужден был многие ночи пробыть без сна несходно с палубы, пришел в такую слабость, что уже насилу ходил, а обстоятельного помощника толко имел у себя одново, упоминаемого мичмана Елагина, да и оной также в здоровье не тверд, и ежели б я пришел в конечное, как случилось прошлой 741 компании, изнеможание, то одному б Елагину во управлении и хранении судна чрез долгое время труда не снесть, а потом могло бы всему судну воспоследовать несчастие».

На обратном пути увидели вечером двадцать второго июня еще какой-то неведомый остров. Берег был пустынным, диким. Плыли вдоль него всю ночь. На рассвете видели среди камней великое множество котов морских

Нанесли остров на карту. И в пять часов утра пошли прочь от него, любуясь, как скрывается он постепенно в розовой дымке, тает в лучах восходящего солнца...

И не знали, не подозревали, что на другом берегу этого острова лежат в промозглых землянках их товарищи, забылись в крепком тяжелом сне — кто остался в живых из команды Берингат «Святой Петр» потерпел катастрофу возле этого островка, здесь и пришлось зимовать спасшимся морякам (О сегодняшних раскопках на острове Беринга где проходила печальная зимовка экипажа «Святого Петра» рассказывалось в очерке Бориса Метелева «Пять дней из экспедиции к Берингу». См. «Вокруг света», № 3 за 1980 год.).

Сколотив из обломков своего корабля небольшое суденышко, немногие из экипажа «Святого Петра» вернутся в Петропавловск только в августе 1742 года, но Чирикова там уже не застанут. Алексей Ильич, еще ничего не зная о судьбе командора, уехал зимовать в Якутск, работает там над отчетом о своих плаваниях.

От пережитых невзгод сам Чириков писать не может. Рука не слушается. Все донесения и письма аккуратным почерком выводит писарь Иван Редин, а Чириков только с трудом добавляет последнюю фразу и подписывается Маленькая деталь, но как о многом говорит она.

И как аттестует Чирикова то, что не забыл он отметить даже заслуги скромного писаря Мы бы наверняка имени его не знали. Но специально напишет об Иване Редине капитан «Будучи долгое время при главных делах Камчатской экспедиции исправлял, что надлежало бы исправлять доброму секретарю со всяким прилежанием и неусыпным трудом беспорочно, о чем и от меня ему дана надлежащая по доброй совести моей рекомендация пока же иного награждения за многие его труды учинить силы не имею...»

Нет, не ожесточила чувствительного сердца Чирикова суровая морская служба, правильно было сказано в его послужном аттестате.

За такое внимание и заботливость и любили беззаветно и преданно своего капитана все его спутники, готовы были пойти с Чириковым на край света и даже дальше!

Гордый, торжествующий, заслуженно ожидающий новых назначений и плаваний, увозит Иван Елагин рапорт Чирикова в Петербург — и новенькую уточненную карту открытых за эти два плавания островов и побережья Америки.

А первый курьер, отправленный год назад, еще только-только доскакал до столицы...

В Петербурге с жадным любопытством изучает карту Михайло Васильевич Ломоносов, сочиняет торжественную оду в честь отважных мореплавателей:

В Камчатский порт, веселья полны...

Уже Американски волны

К тебе от веточных стран спешат, —

обращается он с надеждой к Елизавете.

Однако новая императрица не разделяет его восторга. Она приказывает Великую Северную экспедицию прекратить. Одним небрежным росчерком пера дочь Петра похоронила великие замыслы своего отца...

Но, к счастью, уже не вычеркнуть того, что сделано! А сделано много. Совершен великий подвиг во славу родины и науки.

Чириков в далеком Якутске еще не знает о решении императрицы. Он уверен: экспедиция будет продолжена. Но уже чувствует: не осталось сил участвовать в ней. Двадцать лет он странствует в этих суровых краях. Он безмерно устал. И диктует верному экспедиционному писарю Ивану Редину прошение императрице:

«И от природы я был некрепок, а от вышеупомянутой болезни еще и ныне совершенно не освободился и с ног знаки цинготный не сошли, также и зубы не все укрепились, ибо как был в самой тяжести той болезни, то все зубы тряслись, и чюдь держались от чего ныне наибольшую чювствую в себе слабость и за тем впредь в экспедиции быть веема неспособен.

За долговременную бытностию маю в экспедиции дом и деревни, которые имею, хотя неболшие, без призрения, раззоряются и ежели еще удержан буду в экспедиции, то вконец разорятся и впредь уже приехать будет не к чему и жить мне и жене моей и детям будет негде и пропитатся не от чего.

И дабы высочайшим Вашего Императорского Величества указом повелено было меня, нижайшего, за долговремянную мою в Камчацкой экспедиции бытность и за слабостию здоровья и для исправления разоряемого за непризрением домишка моего, а наипаче для многолетнего Вашего Императорского Величества здравия вседражайшего из экспедиции уволить.

Всемилостивейшая государыня прошу Вашего Императорского Величества о сем моем челобитье решение учинить».

Без ответа на это прошение Чирикова еще несколько лет продержали в Енисейске. Весной 1746 года ему наконец разрешили приехать в Петербург и назначили директором Морской академии. Но прожил он после этого недолго. Умер в конце 1748 года, так и не выбившись из нужды. Еще много лет после его смерти вдова и дети Чирикова не могли расплатиться с долгами.

Мы даже не знаем точно, когда умер Чириков: предположительно в конце ноября 1748 года. И где похоронен Алексей Ильич, тоже никто не знает. Не сохранилось ни одного его портрета.

Деяния Чирикова незаслуженно померкли в сиянии посмертной славы Беринга. Лишь мудрый Ломоносов решительно заявит: Чириков в этой великой экспедиции «был главным и прошел далее, что надобно для чести нашей».

Только через сто лет, в середине прошлого века, когда впервые опубликуют карту с маршрутом плавания Чирикова и открытыми им землями, известный морской историк А. Соколов даст его трудам должную оценку:

«Плавание Чирикова есть истинное торжество морского искусства, торжество воли человека над случайностями.

...Открыв Американский берег полуторами сутками ранее Беринга, в долготе одиннадцатью градусами далее; осмотрев его на протяжений трех градусов к северу и оставив пятью днями позже, Чириков возвратился в Камчатку — восемь градусов западнее Берингова пристанища — целым месяцем ранее; сделав те же на пути открытия Алеутских островов; во все это время не убирая парусов и ни разу не наливаясь водой; тоже претерпевая бури, лишения, болезни и смертность, более, впрочем, павшую у него на офицеров, чем на нижних чинов. Превосходство во всех отношениях разительное!»

Таррафал — никогда снова!

Они обнимаются взволнованно и крепко, словно не видели друг друга много лет, хотя на прошлой неделе оба участвовали в заседании Союза борцов антифашистского сопротивления. Там и было решено, что именно они — Франсишку Мигел и Мануэл Алпедринья — вылетят в Республику Островов Зеленого Мыса, чтобы доставить оттуда в Лиссабон останки португальских патриотов, замученных фашистами в Таррафале.

Они обнимаются, похлопывая друг друга по плечам, а вокруг почтительно молчат представители правительства молодой республики, столичного комитета партии ПАИГК, ветераны национально-освободительного движения островов, антифашисты, журналисты, собравшиеся в этот жаркий февральский день семьдесят восьмого года в столичном аэропорту

В Таррафал, поселок на северном берегу острова Сантьягу, в семидесяти километрах от столицы республики города Прая, сразу же поехать не удалось. Португальских гостей приглашают на обед в маленькую гостиницу на берегу океана Кабовердианос (так называют себя граждане этой республики) помогут отправить в Португалию останки ее славных сынов. И мы, два советских журналиста, прилетевшие из Лиссабона, знакомимся с ними тоже.

Рядом за столом сидит Линеу Миранда, высокий, смуглый, с лысеющим лбом, седыми висками. О чем бы он ни говорил, его взгляд, лукаво проскальзывающий поверх стареньких очков, светится улыбкой.

Линеу был самым последним заключенным кабовердиано, выпущенным из Таррафала.

— Двадцать пятого апреля 1974 года нас построили на вечернюю поверку. Вдруг появляется начальник лагеря, встает перед строем, оглядывает нас и говорит: «Сегодня в Лиссабоне произошли важные события. Вооруженные силы сместили правительство. Я официально сообщаю вам об этом. И еще сообщаю, что жду инструкций из Лиссабона». «Инструкции» пришли уже через несколько часов «Освободить всех!» Всех и освободили. Кроме меня. Меня начальник лагеря считал особо опасным преступником. И решил еще раз посоветоваться с новой властью. Я вышел из лагеря последним. Было это Первого мая семьдесят четвертого года, в два часа дня.

Линеу закуривает и, окутавшись сизым дымом, словно уходит...

— Кофе? — спрашивает официант у Линеу, возвращая его в зал

Пьем кофе, Франсиско нервно поглядывает на часы, Алпедринья шепчет, что пора бы и выезжать Машины готовы вот они шелестят за окном по гравию

Сначала путь идет через городок Прая, а потом — через весь остров — к Таррафалу.

Удивительно, что эти края до сих пор не открыты еще для съемок фантастических кинофильмов. Вряд ли где-либо еще на нашей планете найдется столь подходящая натура для съемки любых космических — лунных ли, марсианских — ландшафтов. Поэтическое имя архипелага — Острова Зеленого Мыса — вовсе ни при чем: здесь нет и намека на какую бы то ни было зелень. Всюду, куда ни посмотришь, только черный цвет. Камни черные, пыль черная. Черная, застывшая после какого-то доисторического извержения пемза вулканической лавы.

Линеу говорит, что последние дожди прошли здесь десять лет назад. Десять лет без дождя! В субтропиках! Неудивительно, что даже привыкшие к любому зною агавы, сиротливо торчащие по обочинам дороги, превратились в рахитичные желтые соломинки.

Черная равнина, за ней серые, черные и иссиня-черные горы.

И вдруг при въезде в долину речки, сбегающей по отрогам холмов к морю, в лицо бьет свежесть, а глаза ослепляет пронзительная зелень пальм. Машина останавливается. Выходим, изумленные трансформацией марсианского пейзажа в сады Эдема.

— Когда-то и здесь были камни и песок, — говорит Линеу. — Но работавший на острове португальский инженер Алмейда Энрикеш обнаружил глубоко под землей артезианские воды. Энрикеш утаил свое открытие и начал потихоньку прибирать к рукам эту долину: за мизерную плату брал крестьянские наделы «в аренду» до двухтысячного года. Поскольку земля здесь была практически бесплодна, крестьяне без особых сожалений расставались с ней. А там, где возникали проблемы, на помощь Энрикешу приходили колониальные власти или даже ПИДЕ. Когда у него в руках оказалась вся долина, он выписал оборудование, пробил скважины и превратил свое поместье в оазис. Да еще и нанял за гроши тех, кто раньше владел этой землей. После 25 апреля мы выслали его в Лиссабон.

За первым же поворотом дороги сады Эдема исчезают. Словно их никогда и не было. Словно они нам почудились, как мираж в черной пустыне. Опять камни, опять горы, сухие агавы и голодные, костлявые козы, бредущие вдоль дороги.

Через час с небольшим впереди показывается коричневая гора. Дорога уходит от побережья, спускается в долину, пересекает русло высохшего ручья Полуодетые и совсем голые ребятишки радостно кидаются к нашим машинам. Еще через несколько минут мы оказываемся в поселке. Это и есть Таррафал.

Маленькие домики стоят на самом берегу океана у подножия коричневой горы с нежным именем Грасиоза — Стройная. Она похожа на приникшего к воде плезиозавра: туловище массивное, неповоротливое, узкая длинная шейка и маленькая головка. На этом мысу-«головке», дополняя сходство с древним зверем, горит в вечернем тумане глаз маяка.

Франсишку и Мануэл решают отправиться в лагерь. Очень хотелось бы снять момент, когда оба они, бывшие узники Таррафала, спустя четверть века впервые войдут на его территорию уже свободными людьми. Но уже темно, на съемку нет надежды. И мы просто идем вместе с ними, чтобы присутствовать при этом, без преувеличения говоря, историческом событии.

Мы оказались у ворот Таррафала в тот день и в тот миг, когда в них входили первый и последний из португальских узников этого лагеря.

Мануэл Алпедринья — человек, который вместе со ста сорока девятью другими узниками вошел в Таррафал в день его открытия: 29 октября 1936 года. А вышел только двенадцать лет спустя. И Франсишку Мигел, пробывший в лагере девять лет и последним из португальцев покинувший Таррафал 26 января 1954 года. Ни тот, ни другой с тех пор не были здесь.

...Уже совсем ночь, но ярко светит луна. Мы едем в «джипе» по неровно мощенной булыжником дороге. В свете фар мелькают силуэты людей на обочине — возвращаются из поселка по своим горным селениям кабовердианос.

Справа от дороги показалась серая в лунном свете стена. «Джип» поворачивает к ней, мы проезжаем арку с поднятым шлагбаумом и еще метров через сто останавливаемся у ворот.

«Тот, кто входит в эти ворота, теряет все свои права. У него остаются только обязанности», — философски изрек первый комендант лагеря Мануэль дос Рейс, обращаясь в октябре 1936 года к первой группе доставленных сюда заключенных. Фашист, склонный к афоризмам, взял на вооружение еще одно изречение: «Кто прибывает в Таррафал, прибывает, чтобы здесь умереть». Эта мысль очень понравилась и лагерному врачу Эшмералду Пайш Прата, любившему повторять заключенным: «Я здесь не для того, чтобы лечить вас, а для того, чтобы выписывать свидетельства о смерти».

Но это было сорок с лишним лет назад. А сейчас мы смотрим, как Франсишку и Мануэл подходят к воротам и юный парнишка с красной повязкой дежурного офицера отдает им честь. По ту сторону стены слышны звонкие мальчишечьи голоса. Мы уже знаем, что в бывшем лагере смерти разместился теперь учебный центр вооруженных сил республики. Сейчас у ребят личное время — час отдыха перед сном. Франсишку и Мануэл проходят мимо часового на территорию, и их окружает шумная разноголосая толпа парней, самому старшему из которых не дашь и двадцати. Скорбность встречи смягчена волной доброжелательности.

А эти двое, кажется забыв обо всем, идут между бараками, спешат, оглядываются, узнавая и не узнавая, споря и жестикулируя.

— Там, где сейчас солдатская кухня, я сидел в пятьдесят четвертом, — говорит Франсишку Мигел, хватая Мануэла за рукав.

— А ты помнишь, как мы сажали эти деревья? — тащит его в другую сторону Мануэл. — И никто не верил, что они выживут и вырастут.

— А фрижидейра? Где же фрижидейра?

«Фрижидейра» означает «жаровня». Все мы, бредущие нестройной группой за Франсишку и Мануэлом, переглядываемся, пытаясь понять, о чем идет речь. Линеу поясняет, что «жаровней» именовался карцер, бетонный куб небольших размеров, куда набивали провинившихся заключенных. От тропического зноя карцер раскалялся так, что узники действительно чувствовали себя там, внутри, как в жаровне.

О том, как жили люди в этом лагере, рассказывает книга воспоминаний «Таррафал. Свидетельства». Если бы не существовало никаких иных свидетельств преступлений фашизма, одной этой книги было бы достаточно, чтобы вынести самые тяжелые приговоры не только надсмотрщикам, палачам, охранникам, работавшим в этом лагере смерти, но и главарям режима, узаконившего эту изощренную и безжалостную систему унижения человеческого достоинства, изуверского физического уничтожения борцов за свободу.

Рисунки, открывающие книгу «Таррафал» и воспроизводящие облик лагеря тридцать шестого года, уже сами по себе дают наглядное представление о «нормальных условиях функционирования» этого лагеря смерти, ничем не уступающего, если не считать количества заключенных и отсутствие газовых камер, Майданеку, Треблинке или Освенциму.

Из книги «Таррафал. Свидетельства»:

«Черная пустыня. Обнесенный колючей проволокой прямоугольник размером двести на сто пятьдесят метров. Двадцать бараков из брезента. Не существовало тогда ни больницы, ни медпункта, ни столовой.

Воду доставали из колодца метрах в семистах от лагеря. У колодца собирались женщины и дети. Они приходили с бидонами издалека, брали воду и возвращались в свои деревни. Колодец был неглубокий. Вода, которую доставали в ведрах, вытаскивая их веревкой, выливалась, струилась по ногам женщин, обезображенным язвами, и вновь падала в колодец. Он был к тому же загрязнен экскрементами коз и ослов, которые приходили к колодцу на водопой. Когда шли дожди, потоки, несущиеся с гор, несли с собой трупы дохлых собак, крыс. Колодец находился на пути этих потоков, и вместе с его водой мы пили всю эту грязь, сбегавшую с гор к океану»

«Лагерь просыпался в пять часов утра Часовой у ворот десять раз ударял по куску рельса, подвешенному на проволоке. Еще не успевали затихнуть звуки металла, а второй часовой уже обходил бараки, стуча в двери

— Подъем! Поживее!

Мы прыгали с кроватей, натягивали брюки, обували башмаки — у кого они были — и спешили в туалет. Мылись тряпками, которые служили нам и полотенцами.

В пять тридцать снова гремели удары в рельс. Это был сигнал на завтрак.

В шесть часов раздавалась команда на первое построение. Перед нами появлялся начальник караула, окруженный охранниками.

— Головные уборы долой!

Так приветствовали не только коменданта лагеря, начальника караула, но и часовых, офицеров и солдат.

Мы сопротивлялись. Мы чувствовали себя униженными. Когда настали самые тяжелые времена, даже отказ снять соломенную шляпу означал много дней «жаровни», которая тут же назначалась охранником.

Когда по дороге на работу колонна встречалась с ослом, кто-нибудь из нас командовал;

— Головные уборы долой! Осел тоже человек!

И смеялись, когда осел ревел, словно отвечая нам.

После построения и приветствия охранников начиналось распределение по бригадам.

— Бригада в каменоломню!

— Бригада за водой!

—    Бригада на дорогу!»

—

...Я видел эту каменоломню километрах в полутора от лагеря. Мы пришли туда с Франсишку Мигелом и Мануэлом Алпедринья на следующий день. В их глазах стояли трагичные картины прошлого. Зной. Солнце, от которого нет спасения. Худые как скелеты, доведенные до последней стадии изнеможения люди вяло взмахивали мотыгами. «Бодрей! Бодрей!» — покрикивает покуривающий сигарету охранник. Песок скрипит на зубах. Пот выедает глаза. Сил уже нет. Есть только одно желание — выжить. Дотянуть до вечера. Хотя бы до сегодняшнего вечера. Кто-то падает, харкая кровью.

— А ну, вставай, лодырь!

Приклад безжалостно бьет больного по голове.

Человек поднимается и снова падает, пытаясь нагнуться за оброненным ломом. Товарищи протягивают руки.

— По местам!

Он снова встает. И снова удары ломом о камень. Тупые, безнадежные удары. И солнце над головой. Солнце, от которого некуда деться.

Книга «Таррафал. Свидетельства» рассказывает.

«После охранников и москитов клопы были самыми жестокими врагами. Никаких химикатов у нас не было, мы проглаживали тряпье и одежду горячими утюгами.

Другим врагом были блошки, они въедались в ноги, отчего возникали фурункулы. Они причиняли нестерпимый зуд, и чтобы вырвать такой фурункул вместе с поселившейся внутри блошкой, приходилось вырезать и кусок здоровых тканей. Если не вырезать, возникало нагноение, что вело к ампутации пальца или даже ноги. Таких инвалидов на острове было много.

Суббота проходила в борьбе с клопами, стирке, мытье.

В воскресенье подъем объявлялся, как обычно, в пять часов. И если ничего не случалось, мы отводили воскресенье для чтения и занятий. Беседовали о политике.

Так было только вначале. Режим ужесточался. В тридцать седьмом году комендант решает отрыть вокруг лагеря ров 20 августа заключенных выстраивают на плацу, «Врач» Эсмералдо Пайс начинает «осмотр».

Из шестидесяти узников, у которых к тому времени появились симптомы малярии, только пятеро были освобождены от работы.

Мы протестовали, но напрасно. Нас построили в шеренгу, и работа началась. Августовское солнце нестерпимо жгло, земля раскалилась, и те, у кого не было обуви, переступали, подпрыгивали, чтобы не обжечь ноги. И ни ветерка. Ни тени.

Мануэль дос Рейс требовал от охранников, чтобы они заставляли нас работать во всю силу, но каждый день все больше и больше узников заболевали малярией.

Начался один из самых трудных периодов в истории Таррафала. Мы называли его «тяжелое время» Погибли первые товарищи.

Каждое утро охранники врывались в бараки, чтобы определить, кто еще в силах идти рыть ров, а кто — по их мнению — притворяется больным.

— Подъем! Шагом марш на работу!

Потом начались дожди. Потоки воды, упав на горячую землю, поднимались жарким паром, окутывали нас липкой влагой. Ливни прервали работы во рву. Но, как только небо очистилось, мы снова копали землю, задыхаясь от зноя.

Во рву оставалось все меньше и меньше узников.

— На работу! Нечего притворяться! — орали охранники, хотя каждое утро, появившись в бараках, они видели следы рвоты, видели наших товарищей, еще здоровых, спешащих к больным с жестянками.

Узники погибали один за другим. И в «медпункте» раздраженно позевывавший Эшмералду Пайш выписывал очередное свидетельство о смерти. На анкете появлялся кривой росчерк: «Умер».

Тело укладывали в гроб, за которым приезжал из поселка грузовик. Караульный солдат садился в кабину рядом с водителем. В кузов поднимались десять самых близких товарищей погибшего. На плацу выстраивались в две шеренги узники. Грузовик медленно ехал между нами, и товарищи обнажали головы, отдавая последнюю и единственную возможную почесть погибшему. В воротах грузовик останавливался для проверки. И в этот момент в лагере наступала абсолютная тишина. Неподвижные, похожие на скелеты, изголодавшиеся, исстрадавшиеся, измученные малярией и желтухой люди в тряпье и обносках провожали взглядом грузовик, исчезающий за забором

А потом был недолгий путь до кладбища Ашада, где не было салютов, цветов и речей. Лишь два негра-могильщика на краю вырытой могилы, ожидающей гроб.

Падала земля на крышку, мы сжимали кулаки, прощаясь с погибшим, и шептали для него и для нас самих:

— Борьба продолжается, товарищи!»

Да, борьба продолжалась! В этих чудовищных условиях они не сдавались, продолжали жить и учиться, готовиться к будущей революционной работе, к которой намеревались вернуться после освобождения.

Книга «Таррафал. Свидетельства» рассказывает:

«...Каждый заключенный как человек и как борец-антифашист обязан учиться. Одно из первых наших требований, предъявленных комиссии лагеря, было право на чтение и учебу. И так как нам постоянно отказывали в этом праве либо не полностью удовлетворяли наши требования, мы вынуждены были любыми путями добиваться поставленной цели, стремясь перехитрить бдительных надзирателей.

При первых обысках часть книг спасли. Их прятали в соломе матрацев, на крыше бараков или в огороде, словом, в любом месте, где можно было устроить надежный тайник. Периодически в бараках появлялись охранники и командовали:

— Все книги — на стол!

— Запрещено писать!

— Отдать чернила, бумагу и книги!

Обыски повторялись, но у нас всегда были книги, чернила, бумага. Откуда?

Карандаши мы делали из угля. Чернила изготовляли из раствора, вынесенного из медпункта, и краски из плотницкой мастерской. Обрывки бумажных мешков, в которых завозили цемент, резали и использовали для копирования наших немногих книг. Переписывали их по ночам.

Света не было, но мы смастерили небольшие керосиновые светильники из пустых флаконов от медикаментов, которые посылали нам родственники. Протыкали пробки, через дырочки пропускали фитилек и накладывали сверху маленькую алюминиевую крышку от тюбика с таблетками. Оставалось залить керосин, который в лагере удавалось достать, и светильник готов.

Свет он давал слабый, но все равно часовой мог его заметить. Поэтому пользовались светильником очень осторожно. Так мы и работали, копируя книги с сотнями страниц. Для этого выбирали товарищей с самым разборчивым почерком. Ручки и перья тоже мастерили сами.

Перевели с французского учебники математики, физики, других предметов. Это был учебный материал для уроков.

Организовали учебу. Более грамотные обучали тех, кто не имел образования.

Газет в лагере не было. И поэтому, отправляясь за водой, мы всегда внимательно следили за валявшимися на земле бумажками, обрывками газет, принесенными ветром. Таща бачки с водой, мы глядели вокруг во все глаза. Когда замечали клочок газеты, раздавался сигнал:

— Внимание!

Мы ставили бачки якобы для того, чтобы отдохнуть, сменить руки, и один из нас так, чтобы караульный не видел, подхватывал бумажку и прятал ее в карман. Вернувшись в лагерь, мы с нетерпением доставали находку. Иногда оказывалось, что это обрывок страницы с коммерческой рекламой, и, значит, риск был напрасен. Но порой везло. Мы передавали эти листки товарищам, которые копировали газетную информацию и распространяли ее между заключенными».

Узники Таррафала шли на любые ухищрения, чтобы поддерживать связь с родиной, с партией. Попробовали сконструировать коротковолновый приемник. Не получилось: слишком плохими оказались детали, которые удалось раздобыть. Пытались читать между строк письма родных, подвергавшиеся строгой цензуре. Выведывали новости у часовых о том, что происходит в стране и в мире.

Когда началась вторая мировая война, условия жизни в лагере еще больше ужесточились. Главари фашистского режима уже видели грядущую мировую фашистскую империю и с еще большей яростью бросились искоренять «коммунистическую заразу». Но узники Таррафала тоже не сидели сложа руки и продолжали улучшать каналы получения информации.

И снова «Таррафал. Свидетельства»:

«И так как благодаря совершенствованию нашего подпольного аппарата новости стали поступать все чаще и чаще, мы решили обзавестись картой Европы, по которой можно было бы следить за ходом военных действий против нацистской Германии. Группа товарищей сконструировала деревянный пантограф, позволявший скопировать и увеличить карту континента из маленького атласа, припрятанного от охранников. Целый месяц эта группа рисовала карту, которую потом хранили в одном из бараков.

Бенто Гонсалвеш (Бенто Гонсалвеш — Генеральный секретарь Португальской компартии Погиб в Таррафале 11 сентября 1942 года.) говорил:

— Вот теперь, товарищи, мы увидим, какая сталь крепче: рурская или уральская.

И настал день, когда мы получили сообщение о том, что сотни тысяч фашистов окружены под Сталинградом

На нашей карте появились красные стрелы, обозначающие наступление советских войск.

Каждый день булавки накалывались все дальше на запад, словно подталкивая и отгоняя нацистов.

И чем больше мы радовались, тем заметнее было уныние тюремщиков. Они даже подходили к нам, пытаясь объяснить:

— Я был, понимаешь, безработным.

— Я никогда никому не причинил зла.

В нашей тюремной жизни политическая работа играла главную роль. Мы были антифашистами и именно поэтому находились в заключении. И считали обязательной задачей не прекращать борьбу.

Таррафал, как и многие другие политические тюрьмы, стал школой кадров.

Учебными группами руководили самые опытные и политически подготовленные товарищи. И результаты были налицо. Мы даже устраивали экзамены, заключавшиеся в подготовке работ о революционных событиях, отмечавшихся узниками лагеря: дни рождения Маркса, Энгельса, Ленина, даты 7 ноября, 1 Мая...»

Узники даже умудрялись утолять живущую в каждом человеке жажду прекрасного, мастеря из того, что было под руками, игрушки, незатейливые вещицы, скрашивающие жизнь и радующие глаз.

Спустя сорок лет некоторые из этих вещей удалось собрать. Я видел их на выставке, посвященной истории Таррафала, в Лиссабоне в те дни, когда Франсишку Мигел и Мануэл Алпедринья доставили в столицу останки узников Таррафала. Книги, переписанные от руки. Маленький компас, сделанный Бенту Гонсалвешем за несколько дней до гибели. Его рукописи. Крошечные статуэтки, выпиленные из костей, оставшихся от обеда. Шахматы. Деревянные куколки и шкатулки с тайниками, в которых отправлялись в Лиссабон записки заключенных.

Из книги «Таррафал. Свидетельства»:

«Эта работа по подготовке кадров никогда не прерывалась. И до сих пор вспоминаем мы наших учителей: Бенту Гонсалвеша, Альберта Араужу, Альфреда Калдейра, Мануэла Родригеша да Силва, Милитан, Бесса Рибейру, Педру Суареша, Жулью Фогаша, Франсишку Мигела, Мануэла Алпедринья — нашего преподавателя философии. И других.

Нас окружили колючей проволокой, морем, многими стенами изоляции, но все эти стены мы сокрушили и вышли победителями в этой борьбе.

Каждый год на рассвете первого мая, рискуя быть избитыми, оказаться в «жаровне», мы выстраивались у бараков, ожидая появления солнца. Оно всходило над лагерем, — мы подымали сжатые кулаки в знак приветствия. Приветствия солнцу, которое когда-нибудь должно было взойти и над нашей освобожденной родиной».

...Вернувшись из каменоломни, мы едем на кладбище. В дальнем от входа углу участок, где захоронены узники Таррафала. У каждой могилы уже стоит деревянная урна, в которую поместят останки героя.

Эта работа продолжается два дня. Сменяя друг друга, Мануэль и Франсиско не уходят с кладбища до тех пор, пока не закрыта последняя Урна.

Вечером мы ужинаем в кафе «Эспланада» на берегу океана. Когда-то здесь отдыхали лиссабонские инспектора, навещавшие лагерь.

Легкий бриз с океана приносит прохладу. Молодая негритянка Эпозенда раскладывает по тарелкам нечто напоминающее шашлык, но из козьего мяса. Мы принимаемся за еду, а Эпозенда присаживается за соседний столик и раскрывает тетрадку. Вид у нее крайне сосредоточенный. Она внимательно читает, напряженно шевеля губами. Я заглядываю через ее плечо. В тетрадке таблица умножения.

— Моя Эпозенда учится, — с гордостью говорит рослый негр за стойкой. — Она уже умеет читать и писать. А теперь осваивает арифметику.

—  А если бы не пришла народная власть? — спрашиваетАлпедринья.

— Она занималась бы тем же, чем в детстве: пасла коз. Но теперь она вступила в коммунистический молодежный союз и хочет учиться.

Эпозенда улыбается и поправляет на груди комсомольский значок, который я подарил ей вчера.

На следующий день у стен лагеря проходит торжественная церемония прощания с останками жертв Таррафала. Из Праи приезжают члены правительства. На земляном плацу, тщательно политом с утра водой, чтобы хоть немного избавиться от пыли, выстраивается почетный караул.

Краткие речи. Сухой треск ружейного салюта. Парад. Парни в форме четко печатают шаг. Урны погружают в автобус, и длинный кортеж направляется в Праю.

Потом перелет через океан. Гражданская панихида в зале Академии художеств в Лиссабоне, где выставлены урны, затем траурное шествие, провожающее прах героев через весь город на кладбище Сан-Жоан, где сооружен мавзолей жертв Таррафала.

Никогда еще португальская столица не видела столь величественной и грандиозной народной демонстрации. Почти три часа продолжается траурное шествие. В суровом молчании идут сотни тысяч людей с гвоздиками в руках. Впереди колонны транспарант: «Таррафал не повторится! Фашизм — никогда снова!»

Последние речи на кладбище у подножия величественного монумента. Герои вернулись на родину, которая вечно будет помнить их имена. Будет помнить всех, кто погиб за то, чтобы фашизм никогда не повторился снова.

Игорь Фесуненко

Древнеримская ГАИ

В мире нет ни одного большого города, который не сталкивался бы с транспортной проблемой. Однако вопреки широко распространенному мнению возникла она вовсе не с началом массового производства автомобилей. Например, проблемы уличных пробок и мест для стоянки остро давали себя знать еще... в Древнем Риме. И первым, кто взялся за их решение, был Юлий Цезарь. Традиционно он считается лишь выдающимся полководцем, государственным деятелем и писателем. Но мало кто знает, что именно Юлий Цезарь ввел в действие древнеримские правила дорожного движения. При всем своем несовершенстве они уже тогда включали ряд положений, которые используются и сейчас, чтобы обуздать транспортное половодье, затопляющее современные города. Так, для предотвращения заторов были введены улицы с односторонним движением. Кроме того, проезд частных колесниц, повозок и экипажей по Риму был запрещен с восхода солнца до конца «рабочего дня», что приблизительно соответствовало двум часам до его захода. Еще более строгие ограничения действовали в отношении иногородних владельцев транспортных средств любого вида, которые были обязаны оставлять их за чертой города и могли передвигаться по улицам только пешком или на «такси», то есть в наемных паланкинах.

Естественно, что контроль за соблюдением этих правил потребовал и создания специальной службы, куда набирались в основном вольноотпущенники, ранее выполнявшие функции пожарных. Главная задача древнеримских регулировщиков заключалась в том, чтобы не допускать нежелательных инцидентов между «водителями» колесниц и повозок, которые зачастую были склонны решать вопрос о преимущественном праве проезда с помощью кулаков.

С другой стороны, поскольку светофоры в Древнем Риме еще не были изобретены, а немногочисленные «инспектора ГАИ» с ростом транспортных потоков оказались не в силах обеспечить повсеместный порядок, знатные вельможи и богатые негоцианты нашли собственный способ решения проблемы нерегулируемых перекрестков: они высылали впереди себя скороходов, которые на перекрестках перекрывали движение, обеспечивая беспрепятственный проезд колесниц хозяев.

Рисунок В. Чижикова

Последний козырь. Реймонд Хоухи, Роджер Бинэм

Доктор Пол Макэлрой, первый из ученых в списке Нейдельмана, опаздывал на пятьдесят минут Неудивительно, подумал Честертон Дорожные завалы, контрольные пункты, неожиданные забастовки на транспорте — все это заставляло людей опаздывать. Хотя  у машины, на которой ехал Макэлрой с военного аэродрома на базе  Эндрюс, и был специальный пропуск, ее не пропустили в двух местах. В одной из-за того, что там работали саперы, обезвреживавшие мины, а в Петуорте, как сообщил по радиотелефону водитель, шла перестрелка, и машине пришлось пробираться к Уолтер-Риду с запада.

До приезда Макэлроя оставалось еще минут десять, и психолог раскрыл его досье с крупной надписью: «Совершенно секретно».

Хотя теперь Макэлрой и был руководителем биохимической лаборатории в Массачусетском технологическом, он окончил Гарвард как физик. Сразу же после окончания института поступил в аспирантуру, где занялся проблемой производства аэрозолей, и за успехи был направлен в Англию, в Кембридж. Там-то он и заинтересовался биологическим применением своей темы. Возвратившись в США, Макэлрой поступил в заочную докторантуру в Массачусетском технологическом институте и начал вплотную заниматься биофизикой, а восемнадцать месяцев тому назад его пригласили работать в специальной группе министерства обороны. Именно там, понял Честертон, Макэлрой и познакомился с советником президента по науке Нейдельманом.

Все более и более увлекаясь биологией, Макэлрой наконец посвятил себя сравнительно малоисследованной области — человеческой памяти, Честертон в свое время читал статью, в которой ученый рассуждал о накоплении памяти в длинноцепных молекулах. Пожалуй, Макэлрой подбирался к чему-то большому, и не было сомнений в том, что сегодня он был одним из наиболее блестящих и пользующихся успехом представителей научной общественности.

Честертон заглянул в конец досье. Семейные отношения Макэлроя были охарактеризованы как стабильные. «Ну что за идиоты сидят в ФБР? — подумал психолог. — Ведь необязательно изменять, можно просто тихо ненавидеть друг друга». Он уже был готов продиктовать для памяти это замечание, когда секретарша объявила о прибытии биохимика.

Макэлрой был гораздо выше ростом, чем показалось Честертону по фотографии. У него было выразительное лицо с широкой квадратной челюстью и прямым носом. Небольшой шрам на верхней губе, который Честертон едва разглядел на загорелой коже лица, делал улыбку вновь прибывшего слегка кривой, но более приятной

Честертон предложил ему жесткий стул и сам сел напротив. Он знал, что проникнуть за линию психологической обороны ученого будет нелегко Естественно, что работа в области функций мозга давала Макэлрою знание многих приемов в той игре, которая называлась оценкой личности

Честертон сделал первый ход с целью выяснения политической позиции испытуемого.

— Сожалею, что вы добирались сюда с некоторыми сложностями,

Помимо препятствий, с которыми Макэлрой столкнулся в самом городе, из-за забастовки пилотов авиакомпаний ему пришлось лететь в Вашингтон на военном транспортнике.

Макэлрой пожал плечами.

— Если бы была возможность, я всегда летал бы самолетами ВВС.

— А как дела обстоят в Бостоне? У вас, пожалуй, поспокойнее, чем везде.

— Пожалуй, — согласился Макэлрой после небольшой паузы. — Хотя на окраинах стреляют...

— Ну а как, по-вашему, чем же это все в конце концов кончится?

Макэлрой печально покачал головой.

— Не знаю. Может быть, бесполезным и жестоким кровопролитием.

«Для начала неплохо», — подумал Честертон. Он не верил в людей, которые стояли за политическое решение кризиса, даже если они и сохраняли лояльность по отношению к правительству.

— Ну что ж, — протянул Честертон, как будто с неохотой прерывая приятную беседу. — Пожалуй, пора заняться нашим делом. Вам известны несколько необычные условия, связанные с предстоящей работой?

— Известны.

«Неплохое самообладание. Любой другой попытался бы узнать какие-нибудь подробности», — отметил про себя психолог.

— Ну, доктор Макэлрой, — заулыбался Честертон, — если вы не возражаете, нам пора перейти к главному вопросу, стоящему на повестке дня.

Он подвел биохимика к черной кожаной кушетке, стоявшей в углу комнаты. В изголовье лежали две подушки, покрытые бумажным полотенцем, а напротив, на стене, была укреплена лампочка от карманного фонаря. Рядом на столике находились два магнитофона, небольшой динамик, контрольная кнопка на длинном проводе и загадочный черный ящик. Честертон включил лампочку.

— Вы, без сомнения, знакомы со всем этим?

— Аутогипноз?

— Именно. С небольшой дозой амитала он позволяет пациенту отвечать на задаваемые вопросы без излишней скромности.

Макэлрой понимающе улыбнулся, снял пиджак и стал закатывать левый рукав рубашки. Честертон выключил яркий свет и начал приготовления к уколу.

Вернувшись к дивану, на котором уже лежал Макэлрой, психолог присел рядом со шприцем в руке

— Расслабьтесь полностью, смотрите на лампочку и слушайте меня спокойно. Постарайтесь сосредоточиться именно на лампочке.

Он сделал укол и включил магнитофон, вложив предварительно в руку Макэлроя кнопку дистанционного управления.

«Слушайте меня, — донесся из динамика слегка приглушенный, спокойный голос Честертона. — Слушайте меня. Сосредоточьте внимание на лампочке... Не отводите от нее взгляда. Не напрягайтесь и не старайтесь сразу заснуть. Это придет само. Как только почувствуете, что засыпаете, нажмите кнопку. Смотреть на свет утомительно Ваши глаза устают... Ваши глаза устают... Вам хочется их закрыть. Вам хочется их закрыть…»

Макэлрою действительно очень захотелось спать, мягкие волны убаюкивали его, и, чувствуя, что через секунду он не сможет нажать кнопку, Макэлрой сжал пальцы. Откуда-то издалека он услышал, как Честертон о чем-то спрашивает его, но отвечать очень не хотелось, и, глубоко вздохнув, Макэлрой погрузился в сон.

Честертон поправил микрофон, пододвинув его поближе, включил на запись и обратился к пациенту.

— А теперь, Пол, — спокойно начал он, — я хочу, чтобы ты вспомнил то время, когда тебе было шесть лет...

Честертон приближался к завершению своей работы. В течение десяти дней он отобрал двенадцать из тринадцати ученых по списку Нейдельмана. Вечером одиннадцатого дня, попрощавшись с секретаршей и оставив только настольный свет, он принялся за проблему доктора Мэри Андерсон.

Выбор Нейдельманом ученых для «Последнего козыря» оказался даже лучше, чем мог предполагать психолог. Например, из троих потенциальных кандидатов-биохимиков можно было выбирать любого, и лишь невротическая потребность Макэлроя постоянно добиваться похвалы давала ему некоторое преимущество перед двумя другими кандидатурами.

Самой сложной для Честертона оказалась последняя группа — генетики. Он должен был начать с доктора Мэри Андерсон, но за день до отлета в Вашингтон у дверей ее лаборатории в Калифорнийском университете в Беркли взорвалась бомба. Андерсон почти не пострадала — небольшая трещина ключицы и царапины от осколков стекла, но была глубоко травмирована. На ее глазах были убиты пять студентов, несколько человек ранено

Поэтому психологический тест доктора Андерсон пришлось проводить в последнюю очередь.

Что касается двух других кандидатур, то они не проходили потому, что один из ученых был скрытым алкоголиком и дураки из ФБР прозевали это, а второй находился на грани открытой шизофрении. Оставалась лишь надежда на доктора Андерсон

Налив себе кофе из термоса и раскрыв папку, Честертон углубился в размышления.

Для психолога Андерсон представляла большой интерес. Эмоциональная сторона ее жизни казалась удивительно бедной. До двадцати четырех лет жила с родителями, затем стала жить одна, но не для того, чтобы иметь больше личной свободы, а потому, как она выразилась сама, «жизнь с родителями была слишком легкой». Андерсон вела уединенный образ жизни, что в такой привлекательной молодой женщине, обладавшей горячим темпераментом, было непонятно.

Раздумья психолога были прерваны телефонным звонком. Звонил Нейдельман. Честертон включил защитное устройство от подслушивания и собрался было начать разговор, как его внимание привлекло подрагивание стекол в окнах от каких-то тяжелых ударов на улице.

— Неужели армия начала обстреливать Брайтвуд из орудий?

— Вполне возможно, — отозвался Нейдельман. — От президента упорно добивались подобного разрешения, когда я виделся с ним сегодня днем Наверное, взять этих негодяев измором не удалось. Как ваши дела?

— Вы о Мэри Андерсон?

— Не только. Я решил, что нам понадобятся двое вирусологов, поэтому выбрал Педлара и Зелински.

— Что? — ахнул Честертон. — Да если в Европе узнают, что у нас находится бывший врач из Треблинки, скрывающийся где-то в Парагвае да еще к тому же работающий на нас, его выдачи потребуют в тот же день...

— Вот именно. Поэтому-то он и будет работать не только за совесть, но и за страх!

— Но Педлар!

— Ну и что? Подумаешь, один-два укола героина в месяц.

— Один-два укола?! Да он принимает по десятой грамма ежедневно, с тех пор как побывал с нашими химическими войсками во Вьетнаме!

— Но специалист ведь он непревзойденный.

— Я отказываюсь вас понимать Мы отводим Кантрелла потому, что он алкоголик, а берем отпетого наркомана и бывшего нацистского преступника. Значит, все, что я делал в течение последних десяти дней, абсолютно никому не нужно!

— Педлар и Зелински — особое дело, и я беру их под личную ответственность. А что с Андерсон?

— В таком случае ничего. Если она нужна вам, пожалуйста, берите! — Честертон все еще был обижен на Нейдельмана за то, что тот принял решение, не посчитавшись с ним. — У меня есть возражения, но вы можете не обращать на них внимания.

— Что вы имеете против нее?

— Она все еще остается загадкой. Сеанс наркогипноза не удалось провести. Особенность этой молодой женщины в том, что она слишком ориентирована на свою работу и ставит перед собой крайне труднодостижимые цели, а это подсознательное подавление существующих у нее агрессивных сил.

— Ну это не так уж плохо.

— С одной стороны. Но это палка о двух концах. Пока ей все удается потому, что она не щадит себя для достижения поставленной цели. А если цель не будет достигнута? Вот тогда, по моему мнению, может наступить разочарование настолько сильное, что вызовет огромную психическую депрессию, которая, прежде чем обернуться внутрь, так сказать, нанесет огромный ущерб всему тому, что находится вокруг нее.

— Это окончательный диагноз?

— Еще нет, и я приду к окончательному выводу только после того, как закончу ее исследование.

— Она хочет получить эту работу?

— Очень.

— Это решает дело. Дадим ей попробовать.

Честертон хотел возразить, что проект «Последний козырь» отнюдь не относится к разряду работ, на которых можно пробовать человека, а потом отказаться от него, но Нейдельман уже повесил трубку. Психолог недоуменно пожал плечами, погасил лампу и вышел из кабинета, включив сигнальную систему.

Билл Барринджер поправил подмышечную кобуру с пистолетом и выскользнул из черного «плимута» на стоянке у аэровокзала. Это был крупный, с хорошо развитой мускулатурой человек, гордящийся как своей наблюдательностью, так и физической силой, быстротой реакции. Перейдя дорогу, он начал пробираться к условленному месту, ловко и быстро лавируя среди многочисленных пассажиров, заполнивших зал ожидания Бывший полицейский, он немедленно составил словесный портрет молодой женщины, которую ему было поручено встретить и за которой он наблюдал, пробираясь через толпу. Портрет полностью совпадал с цветной фотографией, показанной ему час назад Женщина была одета в безукоризненный кремовый брючный костюм, блузку цвета ровного загара, хорошо дополнявшуюся ниткой крупного янтаря на шее. У ее ног стояли два чемодана. Барринджер с удовольствием отметил, что она была не только хороша собой и одета со вкусом, но и то, что все эти вещи стоили приличных денег.

— Доктор Андерсон? — вежливо справился он, прикасаясь к шляпе. — Барринджер. К вашим услугам, мадам. Простите, что заставил вас дожидаться. Пришлось переждать очередную демонстрацию. Как долетели?

Молодая женщина пожала плечами, как бы желая сказать, что могло быть и хуже.

— Куда мы едем? — спросила она вполголоса, чтобы следовавший за ними носильщик с тележкой, на которой стояли ее чемоданы, не услышал

— Я расскажу вам по дороге, а пока нам надо отсюда поскорее выбираться Как мне сообщили, обнаружена очередная бомба и нас мажет задержать оцепление

Уложив чемоданы в багажник, Барринджер легко скользнул за руль и, выключив сигнал левого поворота, стал ждать удобного момента, чтобы влиться в поток автомашин, проносящихся мимо стоянки. Так и не дождавшись перерыва в движении, он печально покачал головой и нажал кнопку на приборной доске. Откуда-то из-под переднего бампера раздался леденящий душу вой полицейской сирены, и движение замерло. Черный «плимут» мощным рывком влился в образовавшийся промежуток, и тогда Барринджер выключил сирену. Вынув из специального гнезда небольшой микрофон, он сказал.

— «Валькирия» вызывает «Валгаллу» Машина двенадцать и груз следуют к месту назначения. Время — семнадцать тридцать. Все.

Мэри Андерсон не могла удержаться от смеха.

— Мне кажется, мистер Барринджер, это одно из самых неудачно сформулированных радиосообщений.

Барринджер смущенно пожал плечами, но ничего не ответил.

— Вы все еще не сказали мне, куда же мы едем, — продолжала она.

— Форт Детерик, — ответил он коротко.

— Форт Детерик?! Вы уверены?— Она была крайне удивлена.

— Абсолютно, мадам.

Мэри повернулась к окну, пытаясь вспомнить все, что знала, слышала или читала об этом месте. В течение двадцати пяти лет форт Детерик был военным центром, где проводились исследования для ведения бактериологической войны. Именно там ученые впервые выделили токсин ботулина, четыре унции которого могли уничтожить все население Соединенных Штагов. Она вспомнила также, что когда-то читала статью о том, что в середине шестидесятых годов в этом центре были случаи заражения ученых туляремией, бруцеллезом, пситтакозом, вирусом конского энцефалита и другими тяжелейшими болезнями. То, что в 1971 году форт Детерик стал центром по исследованию рака, совсем не исключало неприятных ассоциаций, которые вызывало у нее это название. Остальные сорок пять миль она промолчала, глядя в окно на уже потерявшие листву деревья и размышляя над тем, чем же ей придется заниматься.

Подъехав к будке часового, Барринджер опустил стекло. Проверка была тщательной. Полицейский проверил документы, сверяя их с какими-то образцами, сравнил фото Андерсон на документах с оригиналом и с фотографией, которая была у него, а также проверил документы и у Барринджера, с которым, как показалось Мэри, он виделся не в первый раз Возвратив документы, полицейский нажал кнопку в будке, и тяжелые ворота в красно-белую полоску, уползя в толстый забор, открыли въезд.

Через несколько минут они подъехали к одноэтажному зданию с островерхой крышей, на котором белела вывеска «Штаб форта Детерик». Как и другие дома, оно казалось покинутым и нуждавшимся в покраске Барринджер выключил мотор. И они с Мэри вместе вышли из машины. Двери им открыл еще один солдат военной полиции, и они вошли в помещение, разительно отличавшееся от внешнего вида здания. Мягкий и ровный свет, теплые тона стен, комфортабельная мебель, абстрактные картины — все создавало впечатление приемной первоклассного рекламного агентства. Толстый ковер устилал пол перед большим с великолепной мраморной столешницей столом, за которым сидела молодая женщина, похожая на манекенщицу, сошедшую со страниц самого последнего модного журнала.

— Доктор Андерсон! — воскликнула она, как будто появление Мэри было тем самым событием, которого она дожидалась весь день, томясь в безделье. — Добро пожаловать в форт Детерик!

Мэри, ошарашенная такой сердечностью, только молча кивнула в ответ.

— Позвольте взять ваши ключи от чемоданов, мадам, — обратился к Мери Барринджер — Мы только сэкономим время, пока вы будете.

— Вы хотите проверить мои чемоданы. Но зачем?

— Это простая формальность, — вмешалась женщина.

Она отвела Мэри в комнату, напоминавшую приемный покой дорогой клиники. Из-за стола навстречу поднялся средних лет мужчина, одетый в белый халат.

— Я был бы рад, если бы мог помочь вам избежать этих формальностей. Но что делать, порядок есть порядок, — сказал он.

— Но что же, наконец, это за формальности, о которых мне постоянно твердят?

— Отпечатки пальцев, голосограмма, анализ кожи и всякое прочее.

Мэри казалась озадаченной.

— Но это все со мной уже делали, когда я согласилась принять участие в проекте. Зачем же все снова?

— Как бы получше вам объяснить? — сказал человек в белом халате. — Надеюсь, вы не обидитесь, но в таком сверхсекретном деле мы должны быть абсолютно уверены, что вы — это вы, и единственный способ удостовериться в этом — сравнение ранее полученных данных, когда вы проходили проверку, с настоящими. Вам это может показаться смешным, но мы должны убедиться, что вас не похитили и не подменили кем-нибудь очень похожим, что, признайтесь, в данной ситуации было бы крайне нежелательным. А подобные вещи случались, поверьте.

Через некоторое время Мэри Андерсон вновь очутилась перед шикарным столом в холле и была встречена еще более обворожительной улыбкой. Из ящика стола «манекенщица» достала прикрепленную к зажиму глянцевитую карточку с фотографией Мэри, электронный сигнализатор, который должен был попискивать, если Мэри кто-нибудь вызывал, и серебристую папку с надписью «Правила внутреннего распорядка».

— Ваша карточка-ключ будет готова только завтра утром, а пока возьмите это, — сказала женщина, протягивая Мэри папку и все остальное. — И, пожалуйста, распишитесь за них.

Мэри молча расписалась Барринджер, листавший номер «Плейбоя» за журнальным столиком, легко поднялся.

— Мистер Барринджер, — продолжала «манекенщица», — отвезет вас в ваш дом. В холодильнике найдете все для того, чтобы перекусить с дороги, хотя мне кажется, что мы немного выбились из расписания, — она выразительно посмотрела в сторону Барринджера, — но думаю, ничего страшного не произойдет, если доктор Андерсон чуть-чуть опоздает на прием.

— Все будет о"кэй, — заверил Барринджер.

Барринджер отпер дверь квартиры, предназначенной для Мэри Андерсон, и щелкнул выключателем. Хотя однокомнатная квартира, в которую они вошли, и была больше той, которую Мэри занимала в Лос-Анджелесе, она была декорирована и обставлена почти идентично Обои, картины американских примитивистов, которых собирала Мэри, стеганый кожаный диван викторианской эпохи, голландский стол работы Миса ван дер Роэ — все было таким же, как у нее дома, только несколько крупнее, чтобы не нарушать пропорций.

— Да кто же... — изумленно промолвила Мэри и недоуменно повернулась к Барринджеру. Но того в комнате не было, он устраивал в передней ее чемоданы в стенной шкаф

— Что-нибудь не так? — Барринджер заглянул в комнату. Мэри молча качнула головой и как зачарованная подошла к мраморному шахматному столику, на котором стояли тридцать две изысканные фигуры слоновой кости. Только один столик, без фигур, догадалась она, должен был бы стоить не менее трех тысяч долларов! Тот, кто обставлял комнату, не только знал ее квартиру, но и знал, что она хотела иметь, если бы могла себе позволить.

Когда в девять тридцать Барринджер вновь заехал за ней, шел дождь. Проехав не более двухсот метров, он вылез из машины и, раскрыв зонт, проводил Мэри в дом для приемов. В мягко освещенной комнате, разбившись на группы, находились около дюжины мужчин и одна женщина средних лет в очках. Четверых из присутствующих Мэри узнала.

Рядом с Саймоном Честертоном стоял человек с короткой стрижкой — Марк Вейнер, специалист по космонавтике. Год назад о нем только и говорили. Еще бы! Ведь ему удалось вернуть на Землю потерпевший аварию космический корабль. Справа от него, очень напоминая провинциального галантерейщика в альпаковом пиджаке, с пенсне на носу, стоял цитолог Дэниэл Джонсон. Рядом с Джонсоном находился профессор из Калифорнийского технологического Филип Бенедикт, специалист по сплавам.

Заметив Мэри, Честертон направился к ней, широко улыбаясь:

— А вот и вы наконец! Добро пожаловать! Возьмите себе что-нибудь выпить, а потом представлю ваших коллег.

С подноса, предложенного ей неизвестно откуда взявшимся официантом, Мэри взяла бокал шампанского и, держа его осторожно, чтобы не расплескать вино на дорогой ковер, последовала за Честертоном, увлекшим ее к общей группе.

— Доктор Пакстон! Джентльмены! — Психолог быстро взглянул на часы над дверью. — Позвольте познакомить вас с последним членом нашей группы. Доктор Мэри Андерсон, генетик из Беркли.

Никто не двинулся, не сказал ни слова. В углу рта Честертона, растянутого в непринужденной улыбке, задергался нерв.

— Доктор Андерсон, позвольте представить доктора Пола Макэлроя. С ним вам придется наиболее тесно сотрудничать в течение ближайших месяцев.

Макэлрой и Мэри обменялись рукопожатиями.

Затем Честертон подвел Мэри к Вейнеру и Джонсону, а потом к очень старому человеку с печальными водянистыми глазами. Честертону пришлось объяснять ему дважды, на английском и немецком, кто такая Мэри Андерсон и откуда она, пока старикан энергично не закивал головой. Объяснив Мэри, что доктор Зелински — вирусолог, Честертон подвел ее к стоящему рядом бледному человеку с острым лицом и редеющими волосами цвета соломы.

— Это доктор Педлар, который имеет единственное преимущество перед вами; он уже работал здесь, — быстро сказал Честертон, увлекая Мэри к человеку с пушистой рыжей бородой. — Доктор Каванаг — доктор Андерсон. — Каванаг сунул дымящуюся трубку в карман твидового пиджака и энергично потряс руку Мэри. — Вы, наверное, знаете, что доктор Каванаг — профессор молекулярной биологии в Рокфеллеровском институте? А вот доктор Питер Кохальский, невропатолог из Корнелла.

— Сначала биохимик, потом специалист по космонавтике, цитолог, два вирусолога, профессор молекулярной биологии, а теперь еще и невропатолог? — недоуменно спросила Мэри.

Кохальский угрюмо пожал плечами:

— Я сам ничего не понимаю.

— Все в свое время, все в свое время, — заторопился Честертон. Он представлял Мэри Филипу Бенедикту, когда дверь распахнулась и в комнату ворвался Нейдельман. За ним, но менее поспешно вошли еще два человека: один из них походил на бывшего полузащитника футбольной команды, который хорошо устроился в торговле недвижимостью, а второй, казалось, был его адвокатом. Официант, разносивший напитки, вышел из комнаты, заперев за собой дверь.

— Извините, мадам, — сказал Честертон Мэри, — с остальными участниками проекта вам придется знакомиться в процессе работы. — Он вопросительно посмотрел на Нейдельмана. — Начнем, пожалуй?

Нейдельман коротко кивнул, и Честертон начал рассаживать ученых на трех рядах стульев, расставленных в дальнем конце комнаты. На противоположной стене развернули экран, перед ним стоял стол, за который уселись Нейдельман и двое пришедших с ним. Дождавшись, когда все рассядутся, Честертон, подойдя к столу, начал:

— Позвольте вначале представить мистера Фрэнка Нейпера и мистера Генри Джерома. Мистер Нейпер является начальником службы безопасности, а мистер Джером главным администратором проекта. Если вам понадобится какое-то новое оборудование, обращайтесь к мистеру Джерому, а если это оборудование начнет загадочно исчезать, — он слегка улыбнулся, — тогда уж к Фрэнку Нейперу. А теперь разрешите начать с самого начала, — и он опять слегка улыбнулся.

В течение получаса психолог рассказывал собравшимся о том, как была составлена специальная группа по изучению главной проблемы и какие задачи перед ней стояли. Время от времени на экране появлялись диаграммы, графики и схемы, иногда кинокадры хроники, карта страны, пронзенная стрелами и заштрихованными районами беспорядков.

— После очень тщательного анализа всех аспектов проблемы, — перешел к заключению Честертон, — группа по изучению создавшейся ситуации пришла к единодушному выводу, что Соединенные Штаты, разделенные на многие враждебные группировки, нуждаются в восстановлении социального единства и что оно может быть восстановлено, если нам будет угрожать враг, одинаково опасный для каждого в отдельности и для всех вместе, независимо от убеждений, цвета кожи и политических мотивов.

Наступила минутная тишина, которую нарушало только едва слышное жужжание — это работали скрытые кинокамеры, снимавшие аудиторию для того, чтобы потом Честертон мог судить о реакции каждого из участников совещания.

— Леди и джентльмены, — начал Нейдельман голосом даже несколько мрачным. — На нашу долю как раз и выпала задача создать этого опасного для всех врага. В течение последующих восьми месяцев мы должны произвести, именно произвести, доказательство, что вся планета, и США в частности, находится под угрозой нападения более развитой цивилизации из космоса. — Не обращая внимания на заметно оживившиеся ряды, он продолжал:— Мы создадим космический корабль, создадим его экипаж, вооружим его несмертельным патогеническим оружием и доставим в Лос-Анджелес, где будет смоделирована картина его гибели во время разведывательного полета. А для того чтобы угроза показалась реальной, воздействию патогена будет подвергнуто не менее десяти тысяч человек...

Голос советника президента утонул в хоре выкриков.

— Как известно доктору Бенедикту, я не принадлежу к категории людей, склонных к тому, чтобы устраивать розыгрыши, тем более коллективные, — продолжал Нейдельман, как только несколько поутих возбужденный шум в аудитории. — И в отличие от того, что утверждает доктор Вейнер, не сошел с ума.

— Значит, это произошло с другими, — сказал человек справа от Мэри Андерсон. — Как только мы начнем работать над подобным проектом, нас просто привлекут к уголовной ответственности. Кто, черт побери, додумался дать на него санкцию?

Нейдельман невозмутимо подождал, пока очередной взрыв голосов не утихнет, и тогда произнес:

— В ответ на вопрос полковника Лоуренса скажу: это решение принято президентом Соединенных Штатов.

— Вы говорили о несмертельном патогене, — раздался голос Макэлроя.

— Который на некоторое время поразит людей, но не убьет, — кивнул Нейдельман.

— Но вы хотите невозможного, — продолжал Макэлрой, оборачиваясь к Педлару за поддержкой, но тот промолчал.

— По-моему, я догадываюсь, что имеет в виду доктор Макэлрой. — Нейдельман был рад, что разговор принимал научный характер. — Я не собираюсь притворяться и согласен, что в некоторых случаях, скажем при хроническом заболевании бронхов или легких, патоген может оказаться критическим. Однако одна из первых задач, которая будет стоять перед доктором Шарлоттой Пакстон, — исчерпывающий статистический анализ всех заболеваний, существующих в данном районе, и количество людей, которые могут пострадать. А главная задача докторов Педлара и Зелински — создать такой патоген, фатальный исход от применения которого будет минимальным.

Поднялся полный молодой человек с лицом школьника.

— Д-даже если только один-единственный ч-человек умрет, — начал он заикаясь, — самое меньшее, в чем нас обвинят, т-так это в заговоре с целью убийства.

— Может, у доктора Нейдельмана в кармане уже лежит помилование для каждого из нас, — язвительно бросил Кохальский.

Нейдельман игнорировал его замечание и смех, который за ним последовал.

— Доктор Дарроу, — обратился он к молодому человеку, — риск данного предприятия, поверьте, много меньше того, который выпадает на долю простого солдата, участвующего в подавлении нынешних беспорядков, а результат несравнимо больше.

— Я в этом не участвую, — сказал Вейнер и, оттолкнув кресло, направился к двери.

Нейдельман, казалось, не обратил на него никакого внимания.

— Мы совсем не собираемся заставлять кого-либо работать против его желания, — невозмутимо продолжал он. — Но я имею право и воспользуюсь им, чтобы помешать ему покинуть территорию форта. — Вейнер остановился на полдороге. — Понимая ваше беспокойство, я пока могу сказать, что нигде в Соединенных Штатах вы не будете в такой полной безопасности, как здесь. И гарантирую, — тут голос Нейдельмана стал твердым, — что ни один из вас не будет участником фиаско, подобного Уотергейту.

Вейнер стыдливо возвратился на место.

Нейдельман снял неожиданно запотевшие очки и, протирая их, продолжал:

— Конечно, Детерик не курорт, а меры безопасности делают условия работы еще сложнее, но существуют два момента, которые, мне кажется, в некоторой степени компенсируют неудобства, а именно: у вас будет самое лучшее оборудование, которое вообще существует в мире, и горизонты ваших научных исследований неограниченны.

Честертон внимательно следил за выражением лиц и поведением присутствующих. Первым заинтересовался Макэлрой, затем Бенедикт, Дарроу, Кохальский и Каванаг. Вейнер сидел, положив локти на спинку впереди стоящего кресла, Педлар заложил сомкнутые ладони за голову, другие в разных позах сидели в своих креслах, и на лице каждого было написано раздумье. Нейдельман победил, научный крючок сработал.

Макэлрой поднялся со своего стула.

— Я бы хотел получить заверения в том, что, если положение в стране улучшится, наш проект будет отменен.

— Охотно даю такое заверение. Президент намерен продолжать действия, направленные на достижение урегулирования обычными способами в надежде не прибегать к критическому средству, то есть к проекту «Последний козырь».

— А почему именно Лос-Анджелес избран ареной катастрофы? — Спросил Кохальский.

— По двум причинам. Мы хотим избежать какого-либо этнического превосходства в той группе, которая будет поражена патогеном, чтобы не допускать расовых столкновений в период между взрывом и установлением факта, что нападение грозит со стороны космических пришельцев. Именно поэтому и был выбран Лос-Анджелес как район, в котором присутствуют практически все расы. Вторая причина — климат. Для того чтобы патогенный агент был максимально контролируемым, нам необходимы стабильные климатические условия с минимальным движением воздуха, а все это есть в Лос-Анджелесе. А теперь поговорим о самом трудном — о создании космического корабля и его экипажа. Начну с биохимии. Как все вы, очевидно, знаете, несколько известных ученых высказали предположение, что в других условиях, отличных от существующих на нашей планете, жизнь могла возникнуть не только на углеродной основе. Силикон, например, оказался бы самым подходящим в условиях более низкой температуры, отсутствия воды и повышенного ультрафиолетового облучения. Я не сомневаюсь в том, что могут существовать различные формы и виды жизни, но хочу предупредить вас: другое нам не подходит. Углерод, водород, кислород и азот являются самыми распространенными элементами в космосе, и живая форма, основанная на углероде, гарантирует более гибкую, стабильную и более способную к выживанию систему.

Нейдельман замолчал, налил себе воды, выпил. Честертон с облегчением заметил, что все терпеливо ждут, когда Нейдельман будет продолжать. Обсуждая с советником президента всю процедуру подачи основной идеи, психолог тогда посоветовал: «Дайте их мозгам ухватиться за что-нибудь, заставьте думать. И изо всех сил старайтесь создать атмосферу военного совещания, а не академического семинара».

— Мне нужно, — продолжил Нейдельман, — чтобы вы создали высокоорганизованную форму жизни на углеродной основе. Уверен, что этого можно достичь, и эта задача поручается группе молекулярной биологии, которую возглавит доктор Макэлрой и в которую войдут доктора Андерсон, Джонсон, Каванаг и Кохальский.

Что же касается космического корабля, то я попрошу вас, доктор Бенедикт, а также докторов Вейнера, Конрада и Дарроу заняться этой проблемой. Но сначала позвольте несколько завершающих штрихов к нашему сценарию.

Предположим, что инопланетяне прибыли с умирающей планеты, во многом похожей на Землю Обитатели этой планеты запустили в космос корабль-матку, на котором находился по меньшей мере один разведывательный модуль с экипажем. Корабль-матка входит в атмосферу Земли и отправляет разведчика, но над Лос-Анджелесом с ним происходит авария, он падает и взрывается.

А что же происходит с кораблем-маткой? Мы не знаем. Может быть, он имеет на борту еще один разведывательный корабль и остается в пределах земной атмосферы с намерением направить еще одну разведывательную группу, а может быть, продолжает облет Галактики, «рассеивая» по ней своих обитателей. Для вашей работы, доктор Бенедикт, важно помнить, что «матка» существует. При этом предположении вы избегаете многих проблем, связанных со снаряжением разведчика. Итак, нам нужен небольшой разведывательный космический корабль, способный выполнить ограниченную задачу.

Доктора Вейнер и Дарроу уже участвовали в осуществлении космических программ. Я тоже. Нам известно, из чего и как делается космический корабль. Именно этого нам и следует избегать в первую очередь. Если возникнет хоть малейшее подозрение на то, что корабль имеет земное происхождение наша игра проиграна.

Доктору Конраду как специалисту по космической медицине предстоит привести в соответствие материалы, из которых будет сделан корабль, с биологической формой «инопланетян».

Доктор Педлар и доктор Зелински займутся производством подходящего патогена. Можете быть уверены, что возможности здесь для работы подобного рода превосходны, и вы заметите, доктор Педлар, что с тех пор как работали здесь, оборудование стало еще лучше. Выбор типа патогена, который вы изобретете, я оставляю вам, но он должен отвечать следующему требованию: в современной медицине ему не должно быть аналогов.

Доктор Пакстон, на вас возлагается обязанность оказания любой помощи всем участникам нашего проекта по части вычислительной техники.

В Лос Анджелесе выбраны несколько домов в качестве возможного места приземления космического корабля и последующего взрыва. Окончательный выбор остается за вами, полковник Лоуренс.

И наконец, последние два момента. Естественно, вам предстоит выполнять основную работу, вся черновая будет осуществляться специальным персоналом, который, я хочу особенно подчеркнуть, незнаком с истинным содержанием нашего проекта. Помимо оказания помощи вам, этот персонал будет выполнять работу по своей отдельной программе, которая послужит прикрытием нашей деятельности.

Теперь о сроках. Авария космического корабля должна произойти приблизительно третьего декабря. За шесть недель до этой даты вы начнете работу на месте, полковник Лоуренс. Каждому из вас будут розданы графики производства работ, и мы будем регулярно проводить совещания, чтобы координировать действия. А теперь я готов ответить на ваши вопросы

Первым заговорил доктор Кавана!

— Как быть со свидетелями падения космического корабля? Такое небесное тело обязательно должно быть замечено и людьми и приборами.

— Ну, во первых, взрыв произойдет глубокой ночью. То, что корабль не увидят радары, можно будет объяснить небольшой высотой и скрытностью его полета. И, наконец, исходя из простого жизненного опыта, мы уверены, что, как только станет известно о взрыве межпланетного корабля, недостатка в очевидцах не будет. Уверен, что найдется куда больше дюжины свидетелей в Техасе, Айдахо, Аризоне, да где хотите.

— У меня такой вопрос, господин советник, — встал с места полковник Лоуренс. — Пока ваши меры по обеспечению секретности проекта кажутся впечатляющими. Но как вам удастся сохранить секрет после того, как мы выйдем отсюда?

— На этот вопрос, — сказал Нейдельман, — вам ответит наш начальник службы безопасности.

Фрэнк Нейпер не спеша поднялся и облокотился о спинку стула.

— Дело обстоит следующим образом. На каждого из нас, включая меня и доктора Нейдельмана, составлена история болезни, ложная конечно, в которой указано, что данное лицо находилось на излечении в психиатрической больнице в течение всего срока нашей работы. Если кому-нибудь из нас придет мысль написать, скажем, книгу о том, что происходило, подобное действие будет рассмотрено как симптом возвращения психического заболевания, а значит, необходимости продолжения лечения. Ну а потом, — Нейпер коротко улыбнулся, — кто поверит? Здоровому и то вряд ли, а уж больному…

Честертон был прав, когда предположил, что все участники проекта в той или иной степени будут заинтересованы, чтобы об их работе никто не знал. Каждый из них боялся разоблачения и возможных дальнейших последствий. Придумав ход с фальшивыми историями болезни, он надеялся, что тем самым успокоит всех, и теперь с тревогой ожидал, не переборщил ли. Очевидно, нет, так как с этого момента вопросы начали носить сугубо научный характер.

Макэлроя интересовал вопрос — нужно ли вообще снабжать корабль экипажем, нельзя ли обойтись роботами?

— Нет, — решительно покачал головой Нейдельман. — Необходимо создать такой комплекс убедительных доказательств, чтобы те, кто будет вести расследование взрыва, пришли к неоспоримому выводу о внеземном происхождении корабля. Значит, он ДОЛЖЕН БЫТЬ ВНЕЗЕМНЫМ. Корабль с роботами не проходит по сценарию агрессивной колонизации из космоса, а в нашей головоломке все детали должны точно совпадать и одна за другой подводить к единственному выводу. Что же касается роботов, то даже сама идея слишком земная.

Затем последовали вопросы все более и более технического содержания, обсуждение которых вылилось в споры между участниками соответствующих направлений разработки.

В половине двенадцатого ночи Нейдельман закрыл совещание, и все разошлись, продолжая оживленно обсуждать свои дела.

Фрэнк Нейпер подождал, пока за последним ученым закроется дверь, и двинулся по комнате, тщательно подбирая с пола мельчайшие бумажки и проверяя каждую пепельницу, складывая все в плотный бумажный мешок. Войдя в блок службы безопасности, он опустил мусор в специальную печь, предназначенную для сжигания секретных материалов, и, убедившись, что все сгорело, перешел в комнату, где перед стеной из телевизионных экранов за пультом, помигивавшим разноцветными лампочками, сидел дежурный офицер. Нейпер дождался, пока не вспыхнула последняя красная лампочка, означавшая, что все участники совещания вошли в свои квартиры, тогда он отправился спать

Продолжение следует. Сокращенный перевод с английского О. Касимова

Солнце на наковальне

Ж елезный прут калился в печи, наливаясь малиновым цветом. Ионас щипцами вынул его из пекла и опустил на наковальню. Молот он перехватил правой рукой примерно посередине рукояти и с размаху бросил его на прут. Наковальня, инструменты вокруг ото звались железным лязгом. Кузнец  поднимал и опускал свое орудие, поворачивая прут левой рукой, и вскоре расплющенный конец металлического стержня обрел форму листа...

Садовод и агроном по профессии, Йонас Пранинскас, став кузнецом и народным мастером, остался верен любви к природе. Десять лет упорного труда сделали свое дело — художник может теперь выковать в металле те же нежные лепестки, что были у выращенных им когда-то роз. В детстве, прошедшем в Кедайнском районе, Йонас помогал в кузнице, сам ковал подковы, оси для телег, сельский инвентарь. Спустя сорок с лишним лет, когда понял, что должен заставить металл перенять образы, рождавшиеся в его сознании, руки вспомнили давний навык. Поначалу в примитивной кузнице, устроенной в старом гараже, а теперь, вот уже несколько лет, в построенном своими руками доме-мастерской на окраине Вильнюса — тереме из сказки — работает Йонас Пранинскас. На его наковальне рождаются подсвечники, оправы для зеркал и «солнышки», так называют в Литве ажурные железные навершия — народную архитектуру малых форм. «Солнышки» — потому что главный мотив их всегда дневное светило. Часто ему сопутствуют луна, звезды, фигуры геометрического или растительного орнамента.

Неистощимая фантазия народных мастеров-кузнецов создавала бесконечное разнообразие «солнышек», украшавших придорожные деревянные ритуальные столбы, часовни, костелы.

Ставить у дороги высокие, покрытые замысловатой резьбой деревянные столбы здесь было принято с древнейших языческих времен: родился человек — поставь столб, умер человек — тоже поставь; столбы эти продолжают еще более древний литовский обычай — делать деревянные надгробные доски в форме животных, птиц, небесных тел. На Куршской косе, в Неринге, где река времени течет медленнее и не смывает на своем пути этнографические раритеты, до сих пор сохранился обычай ставить подобные доски.

Первое кованое «солнышко» взошло в Литве приблизительно в конце XVIII века, положив начало уникальному виду народного искусства, в котором христианская символика нашла столь изысканное декоративное воплощение в... языческих образах! Ведь и небесные светила, и святые рощи, и ужи — символы плодородия, украшающие «солнышки», — все это отголоски пантеистических культов далекого прошлого.

Но не только знаком памяти об ушедших стало кованое «солнышко». Это в то же время и гимн жизни, солнцу, природе. Прощание — угадывающийся в форме «солнышка» крест, а символ плодоношения — раздваивающиеся лепестки его перекладин.

Вот почему, наверное, «солнышки» столь любимы в народе, вот почему неизменно обращаются к ним народные художники и мастера, когда настает день запечатлеть в людской памяти самые сильные, самые сокровенные мысли, чувства свои, когда гремит набатом народная скорбь или катится по земле радостный праздник. Так было в 1975 году, когда в Литве готовились отмечать столетие со дня рождения великого музыканта и художника Микалоюса Чюрлениса: по всей пятидесятикилометровой дороге из Варены в Друскининкай встали деревянные столбы с «солнышками» наверху. Четыре «солнышка» вышли из кузницы Пранинскаса.

Со всей республики съехались тогда в летний лагерь в Перлое народные мастера — столяры, учителя, инженеры, кузнецы. Две недели безвозмездно работали они от зари до зари, высекая из могучих дубов памятники-столбы. Дорога Чюрлениса стала подлинным музеем деревянной народной скульптуры. Лучшее творение ее — триптих при въезде в Друскининкай, где прошла юность художника и где открыт его мемориальный музей. Триптих — философский венец дороги: столб-колокольня олицетворяет музыку, другой столб — звук и палитру одновременно, третий — с фигурами старца, юноши и ребенка — мысли художника о сути бытия.

Так было и тогда, когда собрались лучшие народные скульпторы, чтобы создать мемориал в Аблинге — деревне, уничтоженной фашистами в первые дни войны. Все расстрелянные и сожженные жители деревни восстали на холме черными опаленными фигурами, будто стволы деревьев после пронесшегося пожара... Ионас Пранинскас защищал землю родины в минувшую войну, он украшает ее своими работами в мирные дни.

...Гулко стучит молот в его мастерской. На полу разложены большие листы ватмана с эскизами люстр, бра, красивых дверных скоб, решеток и будущих «солнышек». Которое из них кует он сегодня? Вот это, с тонкими и острыми лучами, исходящими из большого овала? Или это, со сложными ажурными переплетениями, которое могло бы стать геральдическим знаком Рыцаря Вечного Солнца? А может быть, руки мастера неподвластны сейчас линиям заготовленных эскизов, намеченным формам, а творят что-то только еще возникающее в творческом воображении? Я спрашиваю об этом Пранинскаса. — Я еще не знаю, каким я его сделаю, но хочу, чтобы от моего «солнышка» исходило много света и тепла. И еще добра, — добавляет кузнец.

Александр Миловский

Content

Вокруг Света Журнал «Вокруг Света» №09 за 1980 год

Бамовские экзамены

Город знакомых лиц

Слушание земли

Автограф Пьетро Солари?..

Амазонки Куна

Псы Войны

Несостоявшийся переворот

«Я всю жизнь плавил железо»

Рождение океана

«Чтобы стать настоящим тореро...»

К неведомым берегам. Глеб Голубев

Таррафал — никогда снова!

Древнеримская ГАИ

Последний козырь. Реймонд Хоухи, Роджер Бинэм

Солнце на наковальне