Вокруг Света

Журнал «Вокруг Света» №12 за 1980 год

Пока ждет «Одиссей»

В северной Атлантике день за днем не стихает ветер. Низко над мачтами «Одиссея» бегут рваные серые облака, длинные волны зыби мерно раскачивают судно, но погода вполне сносная для работы научно-поискового судна. И работа идет. Рейс наш не совсем обычен: в специальном ангаре «Одиссея» ждет своего часа глубоководный аппарат «Север-2». Все чаще и чаще поглядываем в нетерпении на серое небо, на поверхность океана, изучаем синоптические карты, пока, наконец, не слышим по судовой трансляции голос капитана:

— Экипажу занять свои места! Приготовить судно к спуску аппарата.

Все приходит в движение. Гидронавты Михаил Кравченко и Владимир Неретин делают последнюю проверку механизмов «Севера-2». С легким волнением идем на медицинский осмотр. Закончив положенные формальности, влезаем в люк «и занимаем свои места.

В аппарате нас пятеро: командир, бортинженер и три гидронавта-исследователя. Процедура подготовки к спуску давно отработана. Один за другим включаются механизмы, аппарат постепенно оживает. Спуско-подъемное устройство поднимает «Север-2» и плавно опускает за борт. Голубая атлантическая вода, посеребренная пузырьками воздуха, заливает иллюминаторы. Лязг металла — и отсоединяется подвеска. Это последний звук снаружи. «Север-2» и его носитель — «Одиссей» совершают маневр расхождения. Теперь мы свободны и действуем самостоятельно.

Тихо жужжат механизмы, за иллюминаторами темнеет: видны плывущие навстречу рыбки, медузы, маленькие рачки. Среди них — ярко-красные медузы с длинными усами. Идет погружение, а сотни метров водной толщи над нами никак внутри аппарата не ощущаются.

— До грунта 50 метров, — объявляет командир. — Наблюдатели, внимание!

Включаю все прожектора и сосредоточенно вглядываюсь в сероватую туманную бездну. Проходит несколько минут, и вдруг рассеянный свет становится желтоватым, появляются еле различимые контуры дна океана.

— Вижу грунт! — докладываю командиру и чувствую, как в голосе прорываются какие-то петушиные нотки.

Прослушивая магнитофонные записи погружений, легко заметить, что слова «Вижу грунт!» наблюдатель всегда говорит громче, чем нужно. И пусть ты произносил эти слова уже десятки раз, и все под водой тебе привычно, и ты абсолютно спокоен, а все-таки голос выдает скрытое волнение, потому что нельзя быть равнодушным при виде океанского дна — этой неведомой земли на нашей планете. Что знаем мы о нем? То же, что знали бы о суше, если бы изучали ее с дирижабля, летящего над плотными облаками. И поэтому доклад «Вижу грунт!» звучит, как крик «Земля!» колумбова матроса.

На первый взгляд, дно океана не очень привлекательно: ровная поверхность, покрытая песком и гравием, изредка попадаются камни, отдельные кустики кораллов, морские ежи с длинными иглами... «Север-2» зависает неподвижно в нескольких метрах над грунтом, затем начинает двигаться вперед. Лучи прожекторов выхватывают из тьмы мутную поверхность — впечатление такое, будто едешь ночью в густом тумане на машине с зажженными фарами. Неизвестно, что вынырнет из тумана в следующую секунду. Но пора начинать работу.

— Командир, время 12.35, начало режима наблюдений!

— Понял, начало режима. Курс 210, скорость ноль семь, как идем над грунтом?

— Высоко идем, плохо видно, спустись чуть пониже! Вот теперь нормально, так держать!

Теперь командиру предстоит довольно однообразная работа — удерживать постоянный курс, скорость и высоту над грунтом. В это время мы будем вести подсчет рыб, описывать характер грунта, короче — вести непрерывный «репортаж» обо всем, что появляется в поле видимости. Все это будет записано на магнитофон, а потом преобразовано в цифры, таблицы и графики. А сейчас надо говорить и говорить в микрофон, называть всех возникающих из тумана рыб и донных животных — бентос, успевать делать фотоснимки, да еще следить, чтобы не ткнуться носом во что-нибудь. Ровность морского дна часто оказывается обманчивой.

Внезапно пейзаж за иллюминатором меняется.

— Миша, впереди камни, уклон вверх крутой, градусов 45, стоп! Поднимайся на ВДК! Так, хорошо, идем по склону, малый вперед!

Гудят винты ВДК — вертикального движительного комплекса. «Север-2» поднимается по каменистому склону, заросшему кораллами. Между камнями затаились красные морские окуни. Их много. Как брусника на мурманских сопках — нам, северянам, сразу приходит на ум именно такое сравнение.

Подъем кончается, опять идем над сравнительно ровным местом, но недолго. Дно вдруг исчезает — мы над крутым обрывом. На краю обрыва огромный красный коралловый куст, дальше голубоватая бездна, освещаемая нашими прожекторами. Над бездной вертикальный призрачный силуэт рыбы: это застыла в толще воды рыба-сабля, будто ее подвесили на невидимой нитке.

Нащупываем эхолотом дно и спускаемся. И снова тянется холмистая песчаная равнина, продолжается подсчет встреченных рыб.

От долгого сидения у иллюминатора затекают ноги. Меняемся местами: я сажусь в стоящее сзади кресло, из которого ничего не видно, а на моем месте устраивается инженер Геннадий Попков. Через некоторое время мне предстоит сменить третьего наблюдателя, ихтиолога Валерия Кузнецова. А пока относительный отдых — переключение на другую работу. Теперь я должен снимать отсчеты с приборов, вести киносъемку через оптическую трубу, перезаряжать фотоаппараты. Мы, наблюдатели, не очень любим эти периоды «отдыха»: здесь отсутствует живое общение с морем, нет ощущения полета над дном, парения в тумане, как бывает, когда сидишь у иллюминатора...

Подводные исследования — сравнительно новый метод изучения океана и его обитателей, еще не вполне освоенный, но многообещающий. Личное присутствие исследователя вблизи изучаемых объектов во многом изменило наши представления о подводном мире. Оказалось, что тралы ловят далеко не всех рыб, обитающих в глубинах, а пробы, взятые опускаемыми с судна приборами, дают неполную картину донного ландшафта. Многие исследовательские работы вообще стали возможными только с применением подводной техники. По-видимому, подводные аппараты должны сыграть в океанологии и промысловой ихтиологии такую же роль, как ускорители частиц в физике, электронные микроскопы в биологии, радиоизотопные методы в археологии.

Но пока еще подводные исследования держатся в основном на энтузиазме их участников. Приходится преодолевать много трудностей. И дело тут не в технике — отечественная промышленность построила отличные подводные аппараты, хотя бы этот же «Север-2». Трудно наладить их нормальную эксплуатацию, и здесь главное препятствие — своеобразный «психологический барьер», вызванный необычностью метода. Как же, под водой — люди, и не профессиональные водолазы, а ученые. А вдруг случится что?

Конечно, подводные погружения — работа повышенной опасности. Но ведь наша техника на то и рассчитана, чтобы уберечь гидронавтов от опасности. Например, «Север-2» имеет пять независимых систем аварийного всплытия и очень эффективную противопожарную систему.

Я вспоминаю одно из первых на «Севере» погружений — на 580 метров. Сначала все шло нормально. Наблюдатели, как у нас говорится, «размазались по иллюминаторам». Слева я, на обычном своем месте; справа Марина Соболева, гидробиолог, имевшая опыт погружений в гидростате «Север-1». Ихтиолог Валерий Шлейник, первый раз под водой, нетерпеливо ждал очереди. На двухстах метрах перегорели предохранители. Командир Владимир Неретин и бортинженер Эдуард Луговцев отправились в машинный отсек, я пересел к пульту управления. Аппарат медленно погружался, но опасности пока не было: замена предохранителя — дело минутное. Но когда выяснилось, что основные системы аппарата запустить не удается, стало очевидным, что пора подниматься. Нет, страха не было. Мы были совершенно уверены в технике. Но действовать надо было быстро и точно: аппарат медленно падал в толще воды, как осенний лист. А наблюдатели, увлекшиеся обитателями океана, не обращали на нас внимания, и, как оказалось, даже не знали об аварии...

Лента эхолота показывала близость дна. Теперь нас волновал грунт. Если твердый, то можно лечь на него и попытаться отремонтироваться, если илистый — нельзя, засосет. Определить это надо мгновенно, с первого взгляда. «Вижу дно!» — крикнула Марина. Я быстро подошел к иллюминатору: в 20 метрах под нами расстилалась равнина, дно было илистым... «Отдаю гайдроп!» — спокойно сказал Неретин. Под аппаратом глухо лязгнуло, и тяжёлый якорь-гайдроп упал на дно, облегчая аппарат. Потом оказалось, что его веса не хватило на самую малость, мы уже почти касались грунта. «Отдаю твердый балласт!» — решительно произнес Неретин. Сильный хлопок раздался прямо под наблюдательным отсеком. «Ой!» — подпрыгнула Марина и тут же, увидев, что аппарат быстро пошел вверх, напустилась на Неретина: «Почему так мало были на дне? Ничего не успела рассмотреть!» Тут всем стало весело.

Луговцев взял микрофон подводной связи: «Одиссей», я «Север». Аварийное всплытие. Отойдите в сторону, следите за нами». Не знаю, что думал в этот момент капитан «Одиссея», но его совет: «Всплывайте осторожно!» развеселил нас еще больше. Какое там «осторожно», когда аппарат несет вверх полутонная сила плавучести... Все закончилось благополучно.

Мне довелось много работать в разных подводных аппаратах и могу утверждать, что при хорошей подготовке гидронавтов и правильном выполнении инструкций степень риска здесь не больше, чем в других морских работах...

А сейчас я снова занимаю место у иллюминатора, устраиваюсь поудобнее, проверяю подключение фотоаппарата к импульсному светильнику. Ждать объекта съемки долго не приходится. Белокорый палтус размером с письменный стол легко проносится мимо нас. За ним еще один, и еще, и еще. Да их тут много! А в наши тралы эти хорошие пловцы попадают редко. Очевидно, ловить их надо как-то по-другому. Но как? Над этим надо нам еще поработать.

Большой красный краб, бредущий куда-то по своим делам, заметил надвигающееся на него что-то большое, темное, испускающее яркие лучи света. Но краба не испугаешь, как рыбу. Он поднимается на задние ноги и угрожающе замахивается клешнями на подводный аппарат. Не успеваю сделать снимок, а останавливаться нельзя, режим наблюдений еще не окончен. Интересно, что и маленькие баренцевоморские крабы — хиасы при встрече с «Севером-2» ведут себя так же храбро. Ровные, слабонаклонные участки песчаного дна временами сменяются крутыми уступами, покрытыми камнями, кое-где видны выходы коренных скальных пород. Похоже, что мы спускаемся вниз по гигантской лестнице со ступенями в сотни метров шириной. Материковый склон уводит в манящие глубины. Эта бездна вполне нам по силам, но запасы энергии не безграничны — пора наверх.

Перед подъемом надо еще взять образцы камней и донных животных. Снова пересадка. Сажусь к манипулятору, командир переходит к носовому пульту управления. Остальным разрешается только смотреть через наши головы и сопеть не слишком громко. Работа манипулятором — дело серьезное.

— Миша, вперед и вправо, там камушки...

Кравченко колдует на пульте, двигая «Север-2» в нужном направлении. Начинаю процедуру вывода манипулятора — вроде запуска ракеты.

— Питание!

— Есть питание!

— Отсечка!

— Есть отсечка!

— Вывожу выносное!

Забортный агрегат манипулятора появляется в поле зрения. Агрегат поднимается в рабочее положение, от него отделяется суставчатая «рука» и повисает над дном.

— Реле!

«Рука» делает судорожное движение и застывает. Теперь она будет в точности повторять движения моей правой руки, а левой, пощелкивая тумблерами, я буду передвигать весь агрегат, куда потребуется

Беру камни, складываю в контейнер. С расстояния нескольких метров за нами внимательно следит красивая темно-коричневая рыба — гладкоголов. Совсем близко проползает краб. Несколько быстрых движений — краб схвачен за ногу и водворен в контейнер.

Время под водой летит незаметно. Не хочется кончать работу, но командир непреклонен, нельзя дальше разряжать аккумуляторы, да и в самом деле, это ж позор, если наверху придется буксировать аппарат к «Одиссею» вместо того, чтобы подходить своим ходом.

Стучит насос, откачивая воду. Последний взгляд на дно, исчезающее в дымке рассеянного света.

М. Заферман, кандидат технических наук

Фото В. Неретина, Г. Попкова и Автора

Гитара и пончо Виктора Хары

В сентябре после облачной и дождливой зимы в Сантьяго приходит весна. Небо над заснеженными вершинами Анд, у подножия которых раскинулся город, становится глубоким и синим. Зацветает мимоза, нежным ароматом тянет с персиковых деревьев на которых распускаются белые, как жемчуг, соцветия. Но в сентябре 1973 года в весеннем воздухе Сантьяго плыли запахи гари. На улицах пылали костры из книг. Обуглены стены многих домов народных организаций. Испещрены автоматными и пулеметными очередями массивные металлические двери и решетки правительственных зданий в центре Сантьяго.

Минула уже неделя, как власть в Чили захватили фашисты, но советские журналисты, аккредитованные при правительстве Народного единства, все еще оставались в Сантьяго. С наступлением темноты в окна моей квартиры отчетливо доносятся тяжелый топот солдатских ботинок, команды офицеров, руководящих непрекращающимися облавами, глухие автоматные очереди.

Выходить на улицу опасно. Поэтому, чтобы хоть как-то следить за событиями, сижу у телевизора. По всем каналам явно с целью запугать людей продолжают показывать «доблесть» мятежников солдаты с примкнутыми штыками врываются на завод, заставляют рабочих лечь на землю лицом вниз и держать руки на затылке. Стоит кому-нибудь пошевелиться, и его тут же бьют прикладом.

Программа новостей уже подходила к концу, когда диктор зачитал коротенькое сообщение, прозвучавшее словно оглушающий удар «Умер известный певец-фольклорист Виктор Хара…» На фотографии, которая в этот момент появилась на экране, он выглядел моложе своих тридцати пяти лет Виктор смотрел с экрана, полный жизни спадавшие на лоб густые темные волосы, мужественное лицо, лучившиеся добротой ясные, широко открытые глаза. На нем было серое пончо с черно-белой окантовкой, и я вспомнил, как после одного из митингов подошел к Харе, с которым давно был знаком.

— Виктор, мы хотим снять для Советского телевидения специальную программу о новой чилийской песне. Надеемся на твою помощь.

— В конце сентября я выезжаю с фольклорной группой в северные районы. Приглашаю присоединиться к нам. У вас будет прекрасная возможность увидеть, как поет народ...

До конца сентября Виктор не дожил.

Но как и где убили Виктора Хару? Скупые, отрывочные сведения об этом я услышал перед самым отъездом из Сантьяго от друзей, участвовавших в похоронах «всемирного чилийца» Пабло Неруды. На кладбище пришла и Джоан Хара — вдова Виктора. Глаза у нее покраснели от слез, голос дрожал. Джоан рассказала, что ей помогли отыскать Виктора среди множества других тел в городском морге. Грудь его была изрешечена пулями, руки раздроблены. К плечу лейкопластырем была прикреплена бирка с пометкой. «Неизвестный. Подобран на улице».

Как я узнал, Виктора расстреляли на том же самом крытом стадионе «Чили», после военного переворота превращенном хунтой во временный концлагерь, где четыре года назад он пережил свой звездный час — победу на первом фестивале новой чилийской песни. Тогда Виктору был вручен Золотой диплом за ставшую впоследствии широко известной песню «Призыв к труженику», в которой были пророческие слова: «Да будет так на этом свете защитой слабых станешь ты!».

Куэка — душа чилийца

От Сантьяго до селения Лонкен, где Виктор провел часть своего детства, часа два на автомобиле. Дорога идет то под чеканной листвой эвкалиптов, то под плотными кронами тополей. Иногда в стороне прямо посреди поля торчат голыми скелетами стволы кактусов, на которых весной вспыхивают красными фонарями крупные цветы. На шоссе, прижимаясь к асфальту, ящерицами скользят сверкающие лаком лимузины, с грозным ревом мчатся многотонные грузовики. Теснясь к самому краю обочины, со скрипом катят высокие двухколесные телеги, запряженные неторопливыми быками, и восседающие наверху крестьяне молчаливо взирают на этот вечно куда-то спешащий, чуждый им мир. Сворачиваешь с автострады к Лонкену, и все больше встречается таких повозок, только теперь на правах хозяев, едущих уже по дорожному полотну. Селение вроде бы и недалеко от столицы, но ощущение такое, будто попал на другую планету. Вокруг зеленые холмы, виноградники, кукурузные поля, огороды, а в центре россыпь неказистых глинобитных домишек крестьян. Земля и богатство здесь переходят по наследству, бедность — тоже. Впрочем, как и она, в крестьянских семьях из поколения в поколение передаются еще старинные песни и танцы.

...Виктор едет в Лонкен, окрыленный первым успехом в Сантьяго. Еще бы, ведь его приняли в столичный фольклорный ансамбль «Кункумен», который собирал старинные народные песни и танцы центральных районов Чили и воскрешал их для новой жизни! Впрочем, в «Кункумене» считали, что повезло им. Этот невысокий, хорошо сложенный парень с крестьянской непосредственностью в манерах был не просто «человеком от земли», а талантливым самородком, настоящей находкой для ансамбля. Хара тонко, как собственное сердце, чувствовал струны гитары, легко и красиво танцевал деревенские танцы, знал много старинных крестьянских песен. А главное, у него был свободно льющийся, чистый звенящий голос.

Когда Виктор впервые вышел на сцену в коротком узком пиджаке, похожем на жилетку с длинными рукавами, перетянутый широким цветным поясом, в узких черных брюках поверх сапог с позванивавшими шпорами, он чувствовал себя стесненно в этом праздничном костюме чилийского уасо. Когда-то индейцы называли так белых поселенцев, пахавших землю на лошади. Постепенно пришельцы смешались с коренными обитателями. Имя уасо закрепилось за потомками-метисами, имевшими свой надел и лошадь, а потом оно стало нарицательным для чилийского крестьянина.

Виктор вспоминал отца, вся жизнь которого прошла на земле, что ему не принадлежала. И никогда не было у Мануэля живописного одеяния уасо — только грубошерстное пончо. Немало горя пришлось на долю отца. Вместе с семьей он кочевал из селения в селение, и везде издольщика ждала одна и та же участь: работай от зари до зари, а половину урожая отдай помещику за клочок тощей земли. Маленькому Виктору очень нравилось наблюдать, как пахал его отец, напевая протяжные, грустные песни. Да только слишком рано кончились эти первые «музыкальные уроки»: доведенный до отчаяния беспросветной нуждой, Мануэль снова решил поискать счастья в другом месте, да так и пропал. С тех пор о нем ничего не слышали. Наверное, где-нибудь заболел и умер.

Все заботы о детях — а их было шестеро братьев и сестер — легли на хрупкие плечи матери, которая годами носила одно платье, штопая и латая его, лишь бы ее дети были одеты не хуже других. Но как бы тяжело ни приходилось крестьянке Аманде, никогда не расставалась она с песней, а на самом почетном месте в доме всегда висела гитара. Мать пела, когда готовила обед, стирала, работала в поле. Она славилась пением по всей округе, и поэтому без нее не обходился ни один деревенский праздник. Приглашали Аманду и на веселую свадьбу, и на печальный обряд «велорио», чтобы оплакать грустными песнями смерть маленького ребенка. И повсюду, держась для смелости за старенькую, выгоревшую юбку, шел за голосистой крестьянкой похожий на цыганенка мальчуган. Это был самый младший в семье — Виктор.

...Хотя прошло немало времени, в Лонкене Виктора признали за своего.

— А, приехал сын доньи Аман-ды, нашей канторы (Кантора — сельская певица (испан.). Смотрите, каким красавцем стал, настоящий уасо. Вот бы мать порадовалась, — говорили одни.

— Как она пела, — вздыхали другие, — жаль, что рано умерла. Это все город виноват. Зачем было уезжать туда?

На следующее утро Хара пораньше направился к энрамаде — месту традиционных гуляний в чилийских селениях, где должен был проходить «Фиестас патриас» («Фиестас патриас» — «Праздник родины» — национальные торжества по случаю Дня независимости 18 сентября). Делают энрамаду повсюду одинаково, ставят столбы, на них укрепляют навес из плотных свежих ветвей, защищающих от солнца, и деревенский «зеленый театр» готов. В этот день на энрамаде собралось столько народа, что там было не протолкнуться, и много празднично принарядившихся мужчин и женщин толпились вокруг. Были среди них и в костюмах уасо, и в обычной одежде, но каждый второй в пончо.

Праздник начался выступлениями лучших кантор. Виктор вслушивался в мелодии песен, многие из которых знал еще от матери, и не переставал удивляться тому, как точно соответствуют они характеру чилийского крестьянина: обстоятельного, неторопливого и в то же время готового вспыхнуть, как пожар. Живуч, оказывается, старый обычай: на деревенских праздниках развлекают людей своим пением непременно канторы, а мужчины должны показать себя, танцуя вместе с дамой куэку, «ла рейна де энрамада» — «королеву энрамады».

В Чили это самая любимая народная песня и танец, как самбо у бразильцев или танго у аргентинцев. Танцуют ее обязательно под песню. Но есть куэки, которые только поют. Без куэки нет чилийца, и потому без нее не обходится ни одно торжество, свадьба или день рождения. Недаром чилийцы говорят: «Пусть даже случится землетрясение, все равно станцуем куэку». Она может выражать самые разные оттенки человеческих чувств. Ее мелодия и слова бывают радостными и печальными, лирическими и гневными, а все тексты, в большинстве своем сочиненные безвестными авторами из народа, не перечесть. Ведь куэкой чилиец откликается на все, с чем сталкивается в повседневной жизни. Есть, например, даже «Профсоюзная куэка», а после военного переворота появилась зовущая к борьбе куэка «Сальвадор Альенде».

Но не одни только фольклорные записи интересовали Виктора Хару во время поездок по отдаленным деревням и селениям. Он стремился глубже понять мысли и чаяния тех, кто живет в них, чтобы рассказать об этом в своих песнях. «На сцене должен быть не просто артист, услаждающий зрителей своим голосом, а настоящий крестьянин, знающий цену хлебу, которому бы они верили, сопереживали...», — считал он.

Поэтому-то, отказавшись от броского костюма уасо, Хара стал петь на сцене обязательно в пончо, истинной одежде латиноамериканских сельских тружеников, которая кажется европейцам столь экзотичной. Тяжелое пончо на плечах, какое носили еще деды и прадеды, заменяет крестьянину и, пиджак и пальто, а частенько и одеяло. Виктор, например, хорошо помнил, как в детстве мать укрывала их, малышей, в постели широким отцовским пончо. По цвету и по тому, как соткано оно, чилиец безошибочно может сказать, откуда родом его владелец. Если пончо длиннополое, как плащ, из толстой черной шерсти, значит, человек приехал с острова пронзительных морских ветров Чилоэ; грубошерстное, песочного цвета — из Пуэрто-Монта; расшитое цветным орнаментом носят в центральных районах; пестрое, из шерсти ламы, делают в горах Северного Чили. Знатоки утверждают, что в расцветке пончо есть все краски родных мест — рек, гор, долин, пампы, пустынь. Индейцы, например, вкрапливают в нее яркие цвета, чтобы такой же радостной была жизнь у того, кто его носит. Словом, пончо само уже целая фольклорная поэма. Не зря чилийские крестьяне, когда хотят узнать, что у человека на душе, спрашивают: «Что прячешь ты под пончо?»

Хара предпочитал однотонное, серое или темное, пончо, ибо не такой уж радостной была жизнь трудового люда, о которой он рассказывал в своих песнях. В нем он ездил по всей стране в составе артистической группы «Чили смеется и поет», в которой собрались выдающиеся представители новой чилийской песни. Среди них была «фиалка» национального фольклора Виолетта Парра — духовная наставница Виктора в искусстве.

Когда группа приехала в крестьянский кооператив в местечке Кебрада де лос Камаронес на севере Чили, пришлось выступать под открытым небом, без всякой сцены.

В заключение концерта Виктор пел свою новую песню «Плуг». Крестьяне слушали молча, словно погруженные в свои думы, и лишь когда прозвучали завершающие аккорды, радостно зашумели. Это было равносильно буре оваций в обычном концертном зале.

Затем ведущий объявил, что концерт окончен, но люди не расходились. Хара опять взял в руки гитару и еще раз спел «Плуг» на столь необычный, беззвучный «бис», а потом подошел к ним. Пожилой крестьянин выступил вперед и обратился к певцу:

— Ты что же, сам-то будешь от земли?

— Да, из крестьян.

— Вот я и смотрю, песня-то такая...

— Какая такая?

— А как обо мне или моем брате...

О большей похвале Виктор не смел и мечтать.

«Человек всегда пел, — сказал Виктор в одном телевизионном выступлении, — и до сего времени пение неотрывно от укрепления духа людей в борьбе со злом, с враждебными силами, которые его угнетают. Человек пел, чтобы урожай был хороший и чтобы подбодрить себя на удачную охоту. Пением он наивно стремился вызвать дождь и отвести бурю. Древние инки звуками тростниковой флейты «кены» успокаивали и собирали отару в тиши андского плоскогорья. В долинах Венесуэлы индейцы пели во время сбора кукурузы, а когда мололи початки, под ритм мелодии двигались их тело и руки. В Чили арауканы созывали народ на праздник «нгуильятун» и пели хором, чтобы земля была плодородной. В настоящее время песня-протест возникает как могучий импульс, придающий трепетность основным свойствам пения. Люди восстают с песней против угнетения».

Выстрелы в Пуэрто-Монте

Пуэрто-Монт — небольшой городок и порт на юге Чили, где кончается железнодорожная линия. Дальше, до самого Мыса Горн, вдоль тихоокеанского побережья тянутся острова и островки, проливы и фиорды, переплетающиеся в причудливый лабиринт. В Пуэрто-Монте Виктору нравилось бывать в приморском квартале Анхельмо — месте паломничества чилийских художников, для которых словно специально природа приготовила живописную натуру: невысокие светлые домики под красными черепичными крышами на зеленых холмах вокруг тихой бухточки, забитой рыбацкими шхунами, лодками, парусниками. Но главная достопримечательность Анхельмо — пестрый базар со своими знаменитыми «океанскими рядами», где играют всеми красками дары моря — зеленые, круглые, как шары, морские ежи и свежие устрицы в плоских раковинах; крабы и кальмары; сушеные моллюски, как грибы, нанизанные на палочки; груды свежей и вяленой рыбы; связки толстых сухих водорослей для супа.

Однажды на рынке Анхельмо к Харе подошел бедно одетый парень, назвавшийся коренным жителем Пуэрто-Монта. Он сказал, что накануне слушал, как пел Виктор, и добавил: «Вам ведь нравится Пуэрто-Монт. Может, сочините песню о нем?» Певец только улыбнулся. Не ответил тогда ни «да» ни «нет». Но случилось так, что Хара все же сочинил песню о Пуэрто-Монте, только не о красивом городе на зеленых холмах.

...10 марта 1969 года, раскрыв газету «Сигло», Виктор прочитал сообщение о кровавой расправе в Пуэрто-Монте. «Восемь человек убито, шестьдесят ранено!» — кричал заголовок. Сенатор-социалист Сальвадор Альенде и сенатор-коммунистка Хульетта Кампусано срочно вылетели на место трагических событий. Возвратившись, они выступили на чрезвычайной сессии сената, осудив правительство и главного виновника расправы — министра внутренних дел Переса Суховича. И хотя сам Хара не был в далеком порту, он отчетливо представил, что произошло там.

Около ста бездомных семей, доведенных до отчаяния отказом муниципалитета выделить участки под строительство лачуг, захватили на окраине Пуэрто-Монта пустовавшие земли богатого семейства Иригоина. За одну ночь на пустыре выросли сбитые из досок, фанеры, кусков жести жилища. На следующий день прибыли полицейские патрули, осмотрели «грибной поселок» и, ни слова не сказав, уехали. В напряженном молчании провожали их бедняки, предчувствуя что-то недоброе. Тут же приняли решение: «Если даже нас будут сгонять силой, не уйдем».

9 марта, когда холодные лучи рассвета едва забрезжили со стороны гор, в «грибной поселок» ворвались карабинеры и сразу наткнулись на самодельные сигналы тревоги, установленные поселенцами. Разноголосо забренчали жестяные банки, привязанные к проволоке. Разбуженные шумом люди выбегали из своих лачуг, которые карабинеры уже начали разносить ударами прикладов. Часть мужчин, встав цепью, попыталась преградить дорогу карабинерам. Раздались глухие разрывы гранат со слезоточивым газом. Задыхаясь в облаках ядовитого тумана, поселенцы в ответ пустили в ход камни. Но что могли сделать безоружные люди против озверевшей солдатни? По команде офицера затрещали автоматы. Под прикрытием их огня карабинеры медленно продвигались к центру поселка, обливая лачуги бензином и поджигая их. Среди языков пламени, плача детей, криков женщин, стонов раненых метались обезумевшие люди. «Это был сущий ад...» — писали газеты.

Сама собой в душе Виктора рождалась драматически напряженная мелодия и энергичные, чеканные слова песни: «Пуэрто-Монт, о Пуэрто-Монт! Вы должны ответить, сеньор Перес Сухович, за то, что против беззащитных людей направили пули...» Пожалуй, не было другой песни, которую бы Виктор сочинил так быстро. Он пел ее уже на первых манифестациях и митингах протеста против расправы над бездомными семьями. По горячим следам событий Хара записывает пластинку в Дискотеке народной песни, созданной Союзом коммунистической молодежи Чили.

В то время мятежные настроения все больше охватывали чилийскую молодежь. Брожение проникло даже в привилегированный колледж Сент-Джордж, в котором учились сыновья Переса Суховича. Оппозиционно настроенные студенты пригласили Хару выступить у них на вечере. Певца предупредили: «Только вы должны быть готовы ко всему. У вас здесь немало недругов...» Да и сами «недруги» накануне концерта пытались запугать Виктора, недвусмысленно пригрозив, что «не отвечают за последствия, если он осмелится переступить порог колледжа».

Певец принял вызов, решив дать бой песней в зале, где будут сидеть сынки виновников кровавой расправы в Пуэрто-Монте.

Столько раз Виктор проезжал по широкой, мощенной булыжником улице Педро де Вальдивия мимо большого здания колледжа, окидывая взглядом этажи с широкими окнами. Но никогда не думал, что ему доведется побывать там, внутри, и даже выступать со своим репертуаром. Как меняется время!

Знакомые студенты встретили Виктора у входа и провели на сцену. Настраивая гитару, он спокойно изучал лица молодых людей, битком набившихся в просторный зал. В одних глазах — нескрываемая враждебность, в других — любопытство, в третьих — дружеское расположение. Когда Хара запел народные песни, зал встретил их спокойно. Но вот зазвучали социальные песни, и атмосфера сразу же стала накаляться. Послышались шиканье, топот ног, сердитые выкрики. И тогда Виктор решается на рискованный шаг. Вскинув голову, он ударил пальцами по струнам гитары и громко запел: «Пуэрто-Монт, о Пуэрто-Монт!..»

В зале заскрипели, зашумели, засвистели. Кто-то злобно завопил «Хватит сеять ненависть!», и, словно по команде, разъяренные юнцы принялись швырять в Хару все, что было в карманах: монеты, ручки... Некоторые рвались на сцену. Певца окружили пригласившие его студенты и проводили до выхода...

И песни Виктора Хары победили вместе с Народным единством. Певец был очень взволнован, когда министр жилищного строительства Карлос Кортес в январе 1971 года передал новые дома вдовам рабочих, расстрелянных на окраине Пуэрто-Монта при прежнем правительстве.

Но с первых же дней своего существования правительство Народного единства столкнулось с серьезными проблемами, как оставленными им в наследство прежними режимами, так и новыми. Виктор принимал близко к сердцу, что их было столько у демократической власти. Особенно в напряженные дни, когда «мумии» — так в Чили называли реакционеров — пытались парализовать экономику страны забастовкой владельцев грузовиков.

Тогда я приехал на железнодорожные склады Сантьяго, где скопились мешки и ящики с продуктами. Около широких, распахнутых настежь дверей стоял молодой шофер с красным флажком в петлице, на котором было написано: «Я работаю для Чили». Он был в стальной каске. Объяснил, что это для защиты от нападений в пути. И показал на свою машину с разбитым стеклом и следами пуль.

— Видите, запугивают водителей, которые хотят работать. Что еще можно ожидать от фашистов.

Его машина была уже нагружена. Он ожидал, пока загрузят другую, чтобы ехать вместе.

— А кто здесь работает?

— Студенты Технического университета, с ними есть и профессора. Виктор Хара тоже здесь.

Внутри склада я увидел его на горе мешков. Обнаженный до пояса, со слипшимися волосами, он смахивал пот с лица. Кивком головы Виктор ответил на мое приветствие.

— Готовлю репортаж о добровольных работах, — сказал я.

— Прекрасная тема, я и сам ею увлекся, — засмеялся он.

— А гитара с тобой? — невольно вырвалось у меня.

— Сегодня моя музыка вот, — показал Виктор на мешки.

Когда я уже уходил со склада, Виктор продолжал перетаскивать увесистые мешки. Сразу было видно, что его сильные руки умеют держать не только гитару. И не случайно песни Хары, созданные в годы Народного единства, пронизаны пафосом трудовых усилий народа. «Я иду на работу», «Добровольные работы», «Гимн рабочих-строителей»...

Чилийская журналистка Лихея Бальядарес рассказала мне, что за три дня до переворота, 8 сентября 1973 года, она беседовала с Виктором у микрофона коммунистической радиостанции «Магальянес». На этот раз он не пел, а говорил. В конце Лихея спросила:

— Виктор, ты артист, имеющий большие возможности заработать много денег и жить припеваючи, путешествовать по другим странам. Почему ты так бескорыстно, так самоотверженно, не думая о своих личных выгодах, отдаешься трудному делу Народного единства?

— Я думаю, — ответил Виктор, — что артист — это частица народа, и, когда у него есть это ощущение, он раскрывается по-настоящему. Я хочу, чтобы все наши юноши имели возможность развиваться, сочиняют ли они музыку, добывают ли руду, выращивают ли хлеб. Именно такие возможности открывает правительство Народного единства. При нем народ получил право определять судьбу своей страны. Изменения, в которых мы участвуем, — это лучшее из того, что может происходить на моей родине...

Факел песни

10 сентября, за день до военного переворота, мне позвонила председатель Чилийского комитета защиты мира профессор Ольга Поблетте.

— Завтра в Техническом университете открывается выставка «За жизнь, против фашизма». Будет выступать Сальвадор Альенде. Будет петь Виктор Хара. Приглашаем советских журналистов.

Накануне я видел большой плакат, сделанный для выставки. На нем — мать, кормящая грудью ребенка, и тень обоих, залитая кровью. Это был кричащий в своем молчании призыв защитить жизнь от фашизма. Виктор тоже хотел организовать агитационную поездку по стране, чтобы предостеречь народ. Началом и должна была стать антифашистская выставка в Техническом университете.

11 сентября выставка не открылась. Сальвадор Альенде выступил в этот день, но не в университетском зале «Греческий форум», а из осажденного путчистами дворца «Ла Монеда» с последним обращением к народу. Виктор же рано приехал в университет. И петь ему пришлось не со сцены, а расхаживая с гитарой среди студентов и подбадривая их. Воздух вокруг здания уже разрывали автоматные очереди. Виктор позвонил домой, где остались жена Джоан и дочки Мануэла и Аманда.

— Не выходите из дома. Попозже я еще позвоню.

Второй раз Виктор позвонил уже к вечеру.

— Мне еще нужно остаться здесь на какое-то время с товарищами. Не волнуйтесь. Ждите меня. Я обязательно вернусь.

Но университет уже окружали танки и солдаты на бронетранспортерах. Всю ночь готовились к атаке, как будто перед ними была военная крепость. Когда после массированного обстрела солдаты ворвались в здание, они стали избивать прикладами безоружных студентов. Кинооператор Уго Арайа, которому не пришлось снять открытие выставки, навел камеру на торжествующих «победителей». Его тотчас сразила пуля. Виктора вместе с другими студентами швырнули на пол, заставив лечь лицом вниз.

— Пристрелим каждого, кто пошевелится! — кричали офицеры.

Несколько часов солдаты топтали сапогами лежавших людей, не позволяя им подняться, пока не пришел приказ о переводе «военнопленных», захваченных в Техническом университете, на стадион «Чили». Как и Национальный стадион, он уже принимал первых узников.

...Прошло время, и журналистские дороги привели меня в Мексику, где я встретил человека, который провел рядом с Виктором Харой последние дни жизни певца на стадионе «Чили». Это был личный врач Сальвадора Альенде Данило Бартулин (внук югославских переселенцев, отсюда славянские имя и фамилия). Ему чудом удалось выжить и вырваться из Чили.

Вот его рассказ:

«После ареста меня привезли на стадион «Чили». Это было во второй половине дня 12 сентября. Там уже скопилась огромная масса заключенных. Меня вместе с другими «новичками» построили в шеренгу и приказали закинуть руки за голову. Вдруг один офицер узнал меня.

— Так это же врач Чичо (так в народе называли Сальвадора Альенде).

Комендант концлагеря майор Манрике — о, какой это был ярый фашист! — подошел ко мне, достал из расстегнутой кобуры пистолет и приставил к моей голове со словами:

— Ну вот и настал твой час...

И уже обращаясь к солдатам:

— Отделите его от остальных и оставьте мне.

Меня отвели в сторону и сбили с ног. Я увидел, как под дулами автоматов ввели большую группу молодых людей. Коменданту доложили:

— Это из Технического университета.

Их тоже выстроили в шеренгу. Майор Манрике обошел их и ткнул пальцем в одного узника:

— Этого тоже оставьте.

Я не сразу поверил своим глазам. Рядом со мной был Виктор Хара. Некоторые солдаты оживились, увидев его: «Здесь певец Хара...». Но офицер обрезал их:

— Он не тот, за кого себя выдает. Это вожак экстремистов.

Такой квалификации было достаточно, чтобы оправдать убийство.

Нас с Виктором отделили от остальных заключенных и поместили в какой-то холодный проход. С семи вечера нас несколько часов избивали. Мы лежали распростертые на полу, не в силах пошевелиться. Лицо Виктора было в кровоподтеках, один глаз заплыл совсем...

Три дня пробыли мы вместе с Виктором на стадионе «Чили». Нас почти не кормили. Чувство голода мы заглушали водой. Мы переговорили с ним о многом за это время. Виктор столько рассказывал о своей семье, жене, дочках, которых очень любил. О новых песнях, которые мечтал создать... На фестивале, проходившем на этом же самом стадионе, ему аплодировали как победителю конкурса новой чилийской песни, а теперь мы были здесь узниками. Виктор вел себя мужественно, с достоинством, он не просил пощады у тех, кто его истязал. Он оставался самим собой, хотя тревожное предчувствие надвигавшейся расправы не покидало его.

Стадион вместимостью в пять тысяч человек был переполнен. Чтобы предотвратить взрыв, заключенных в ночное время ослепляли лучами мощных прожекторов. Вертевшиеся на турелях крупнокалиберные пулеметы были постоянно нацелены на переполненные трибуны, чтобы запугать узников.

И вот заключенных стали срочно перевозить на Национальный стадион, где военным было легче контролировать положение. В последней группе, построенной перед отправкой туда, оказались и мы с Виктором. Всего в группе было человек пятьдесят. Вдруг появился комендант Манрике. Он обошел строй и приказал вывести из него Виктора Хару, известного юриста-коммуниста Литера Кирогу и меня.

— Отведите их вниз, — приказал он.

Я знал, что отправить «вниз» означало смерть. Там была одна раздевалка с туалетами, приспособленная под специальную камеру пыток. Многих наших товарищей уводили туда, но оттуда никто не возвращался. Как-то меня вели мимо на допрос, и я увидел груду растерзанных и расчлененных тел. Потом их вывозили на грузовиках и выбрасывали прямо на улицах.

«Внизу» нас с Виктором поместили в туалет. В соседнем находился Литер Кирога. Мы с Виктором решили, что теперь нам не спастись; ведь мы были последними заключенными на стадионе «Чили». Но неожиданно раздалась команда, чтобы я вышел. Молча, одними взглядами мы попрощались с Виктором. Меня отвели к бронированному грузовику с уже заведенным мотором, впихнули внутрь и захлопнули дверцу. Машина была набита заключенными. Так я попал на Национальный стадион. И лишь там понял, почему меня не оставили в «раздевалке смертников» вместе с Виктором Харой. Увидев меня среди «новичков», полковник карабинеров сказал:

— Это он. Надо, чтобы сообщил всю информацию об Альенде.

Начались непрерывные допросы и пытки. Меня хотели вынудить сделать некие «признания» для дискредитации жизни и личности народного президента. Трижды я пережил жуткие инсценировки расстрела...

Потом я узнал, что тело Виктора нашли около кладбища «Метрополитано», а Литера Кироги — на одной из улиц Сантьяго. Конечно, военные той же ночью расправились с оставшимися на стадионе «Чили» двумя последними узниками, а затем бросили их тела в городе, как будто эти люди погибли в ночной перестрелке...»

Данило Бартулин закончил свой рассказ, и мне вспомнилось: я еще находился в Сантьяго, когда приспешники хунты распространили в столице версию о том, что певец якобы с автоматом в руках напал на улице на военный патруль, который, обороняясь, и убил Виктора Хару.

Но оружием Виктора всегда была гитара. И пусть со стадиона «Чили» дошли отличающиеся друг от друга рассказы о том, как расстреливали певца, одно в них совпадает. Измученный пытками, изможденный голодом и недосыпанием, Виктор собрал все свои силы и бросил вызов палачам, наводившим на него дула автоматов. Он запел. Одни утверждают, что это был гимн Народного единства «Мы победим». Другие говорят, что это была его песня «Народ-созидатель». Но разве имеет значение, что именно он пел! Он пел песню революции, когда грянули залпы, оборвавшие его жизнь.

...В мае нынешнего года я встретился с находившейся проездом в Москве Ортенсией Бусси де Альенде, вдовой погибшего президента Чили Сальвадора Альенде. Я сказал ей, что все эти годы собираю материалы о Викторе Харе. А когда вспоминаю манифестации и митинги Народного единства, перед глазами сразу же встает, как выступал на них Сальвадор Альенде и пел Виктор Хара.

— Как относился к певцу ваш муж? — спросил я.

— Сальвадор Альенде восхищался песнями Виктора Хары, — ответила Ортенсия Бусси де Альенде. — Особенно ему нравился «Призыв к труженику», получивший первую премию на фестивале в Сантьяго, и песня о погибшем рабочем «Я помню тебя, Аманда». Сальвадор Альенде считал, что в песнях Виктора Хары выражается дух происходящего в Чили процесса, народные устремления. Образ Виктора навсегда остался в сознании нашего народа. Его песни — как горящий факел, который никогда нельзя погасить. Их и сегодня поет наша молодежь, борющаяся против фашизма.

Леонард Косичев

Четыре красавицы

«Коморские острова — четыре красавицы. У каждой прекрасная фигура, чудесные глаза, но все они не похожи друг на друга», — начинается этими словами, звучащими словно восточная сказка, путеводитель по Коморам.

Острова эти, изумрудным мостом перекинувшиеся между Африкой и Мадагаскаром через Мозамбикский пролив, действительно красивы Гранд-Комор, увенчанный гигантским кратером огнедышащего вулкана Картала. Зеленый Анжуан, покрытый зарослями жасмина, иланг-иланга, муската... Майотта, где узкие улочки деревень и древние пушки на набережных хранят память о романтическом средневековье... И наконец, крохотный Мохели, вобравший в себя колорит Африки и Азии... Сравнение с красавицами, впрочем, настораживает многих мужчин на Коморах, в представлении которых чуть ли не  все трудности истории их островов связаны с женщинами. Дело в том, что здешней политикой часто заправляли во время оно женщины.

Так, по мнению коморцев, было на Анжуане, где королева еще в XVII веке приглашала для борьбы с соседними султанами французских моряков, а в XIX веке, памятуя об этой помощи, ее потомки признали протекторат Франции. Так было на острове Мохели, где принцесса вышла замуж за французского офицера и признала, став королевой в 1886 году, сюзеренитет его страны над своей родиной.

Но, говорят коморцы, особенно это стало заметно в наши дни. Возьмите, к примеру, Майотту и ее сепаратистов. Даже не сепаратистов, а сепаратисток.

Махорэ Майотты

Майотта запомнилась мне своим мальгашским колоритом, резко контрастировавшим с мусульманским обликом других островов, где преобладают метисы арабов и африканцев. На Майотте живут потомки мальгашского племени сакалава, принявшие самоназвание махорэ. Здесь же господствует римско-католическая церковь.

В 1841 году капитан французского корабля «Превуаян» предложил султану Майотты уступить ему остров за 5000 франков. Тот согласился. Майотта превратилась в первую и долгое время самую важную французскую базу у берегов Восточной Африки. Долгое время на Майотте, а вернее на расположенном в 800 метрах от нее скалистом островке Паманзи, находилась столица всего протектората — Дзаудзи. Здесь квартировали французские моряки и солдаты, участвовавшие в колониальных войнах в Африке и на Мадагаскаре.

А поскольку и те и другие находились все больше вне острова, то в услужение в их дома, где оставались лишь жены и дети, брали, как правило, женщин-махорэ. И влияние французов распространялось в первую очередь среди этих женщин. Затем на Майотту с Реюньона прибыли полтора десятка монахинь. Они создали монастырь и повели наступление на мусульманские обычаи. Ислам не разрешал женщине переступать порог мечети и отстранял ее от участия в общественной жизни, а в собор священник ее приглашал. Это повысило престиж церкви в глазах женщин и сделало их ревностными католичками.

Первое время мужчины роптали. Их недовольство усилилось особенно после того, как церковь взяла под свою защиту пережиток матриархата «магнахуале» — нечто вроде института нераздельной коллективной собственности на землю, о которой решают на Коморах женщины. На других островах, где восторжествовал коран, мужчины успешно справились с этим анахронизмом. Но на Майотте, где изворотливый падре вел с дальним прицелом битву за умы прихожанок, этого сделать не удалось. Магнахуале становилось все более серьезным тормозом земледелия, поскольку мужчины, хотя и вели хозяйство, не могли распоряжаться землей. Товарные культуры, которые завоевывали все больше и больше площадей на Гранд-Коморе, Анжуане и Мохели, не внедрялись на Майотте, поскольку женщины объявили их «фади» — запретными. Так Майопа превратилась в самую бедную из четырех коморских красавиц. Теперь два раза в неделю на взлетно-посадочной полосе Майотты приземляется старый самолет ДС-4, и все женщины под руководством монахинь направляются к нему. На самолете доставляют рис и овощи для населения.

В 1961 году, когда французские власти решили перенести свою столицу с расположенного на отшибе Паманзи в центр архипелага, на его самый большой остров Гранд-Комор, мужчины Майотты на время воспряли духом. Они надеялись, что вслед за колониальными чиновниками, военными и их женами с острова уедет и падре со своими монахинями. С покосившихся минаретов уже начали кричать муэдзины, и кое-где крестьяне, не считаясь с требованиями магнахуйле, взялись за распашку земли.

Однако падре и не думал уезжать с Майотты. На своих воскресных проповедях он внушал прихожанкам мысль о том, что если они не сплотятся вокруг алтаря, то грандкоморцы вновь заставят их носить черные покрывала — буи-буи, упразднят женскую собственность и лишат всех других прав и привилегий.

И островитянки сплотились. На крохотной Майотте появилась своя партия — «Движение народа тжахорэ». Руководит ею, правда, мужчина с французской фамилией — Марсель Анри, выходец с Реюньона, бывший французский советник по экономическим и социальным вопросам, тесно связанный с крупными европейскими плантаторами и землевладельцами острова. Но всем известно, что всеми делами в партии вершит дама — г-жа Мересс, верующая католичка и франкофилка. Она заявляет, что Майотта не имеет ничего общего с Коморами, и требует укрепления «традиционных связей с Францией, скрепленных договором от 1841 года».

Когда в 1968 году между Парижем и Морони была достигнута договоренность о предоставлении Коморам внутреннего самоуправления, «батальоны выступавших против этого нововведения женщин, вооруженных палками, пришли в столкновение со службой охраны порядка», — сообщала газета «Фигаро». В 1974 году, опираясь на дамское войско, Марсель Анри и мадам Мересс склонили в свою пользу чашу весов на референдуме о независимости Комор. На трех других островах архипелага девяносто пять процентов жителей высказались за независимость, а на Майотте больше половины — против. Накануне выборов во всех соборах острова была проведена внеочередная месса. Прихожанки голосовали так, как им советовал падре...

6 июля 1975 года коморская палата депутатов провозгласила независимость архипелага. Бывшая метрополия тут же отказалась признать принадлежность Майотты к молодому государству. А «Движение народа махорэ», поддержанное церковью и крупными плантаторами, объявило своей главной целью присоединение к Франции. На помощь им в Дзаудзи были переброшены дополнительные подразделения французского иностранного легиона. Так была создана «проблема сепаратизма Майотты», вот уже несколько лет не сходящая с повестки дня Организации африканского единства.

У подножия Карталы

Гранд-Комор появляется на горизонте как-то сразу — обрамленный бирюзой Индийского океана остров, над которым возвышается постоянно затянутая дымом вершина. Это знаменитая Картала, один из наиболее грозных вулканов мира. В последний раз он извергался в 1977 году, оставив без крова и средств к существованию десять тысяч коморцев.

Когда Картала успокаивается, по тропинке, прорубленной в зарослях пальм, можно подняться на край ее кальдеры. Внизу лежит второй по величине кратер земли, уступающий по своим размерам лишь знаменитому танзанийскому Нгоронгоро. В его гигантской — в три километра диаметром — чаше, прямо из зеленых тропических дебрей поднимаются языки подземного огня. А дальше, насколько хватает глаз, тянутся кратеры и вулканические пики Гриль, обширные лавовые поля, глубокие цирки и крутые долины, усеянные грудами красных туфов и черных базальтов, огромные загадочные пещеры. Как рассказывают легенды, где-то в них джинны мудрого царя Соломона спрятали трон царицы Савской.

— Неземной пейзаж, — с трудом отрывая взгляд от этой картины, сказал я своему попутчику Ибрагиму Бакару. — Быть может, именно поэтому средневековые арабы дали этому архипелагу название «Лунных островов».

— «Лунных островов»? — усмехнувшись, повторил он. — Современный мир настолько мало знает об этом архипелаге, что одного созвучия слова «камар», по-арабски — «луна», и названия «Коморы» стало достаточно для того, чтобы распустить небылицу: «Вулканические пейзажи архипелага вызывали у древних арабов ассоциации с безжизненными ландшафтами ночного светила и поэтому они назвали островами лунными»...

— Но разве это не так? — удивился я.

— А разве это буйство зелени вызывает у вас ассоциации с безжизненными ландшафтами? — удивился он. — Да и откуда древним арабам, не имевшим телескопов, могла прийти на ум аналогия между лунными цирками и земными кратерами?

Доводы были весомыми, и я поинтересовался у Бакару местной версией происхождения названия архипелага.

— Задолго до прихода арабов на наших островах, равно как и на Мадагаскаре, появились люди меланезийско-индонезийского происхождения. Потомков их, что сегодня живут в горах Анжуана, мы называем «ойматсаха». Логичнее всего вспомнить, что словом «комр» арабы в древности называли Мадагаскар, — говорит он. — Тогда нетрудно сделать вывод, что название «Джезаир эль Комр», которым арабы называли и наш архипелаг и Мадагаскар, это не что иное, как «Острова мальгашей». Очень, наверное, арабы удивились, когда увидели у берегов черной Африки людей монголоидной расы и поняли, что выходцы из далекого индонезийского мира уже давно освоили океан, который сами арабы называли Зендж — «морем черных».

У подножия огнедышащей Карталы, на узкой полосе черных, покрытых вулканическими туфами пляжей, расположена коморская столица Морони. Это по-южному жаркий и шумный портовый городок, во многом напоминающий древние арабские и суахилийские поселения на восточно-африканском побережье. Здесь много старых мечетей, уходящих в небо стрельчатых минаретов и белых плосковерхих домов из коралла. Даже современные здания копируют в Морони древние образцы мавританской архитектуры. Таков дворец бывшего султана Гранд-Комора, таково же и новое здание почт и телеграфа — самое большое здание архипелага, предмет гордости жителей столицы.

Но не все моронийцы живут, конечно, в сверкающих белизной под тропическим солнцем каменных домах. Всего лишь в одном-двух километрах от центра Морони начинаются кварталы, жители которых довольствуются хижиной из тростника или папоротника, крытой травой. Здесь не увидишь расшитых серебряным галуном жилеток-кизибау, в которых любят пощеголять зажиточные коморцы. Мужчины облачены в длиннющие, до пят, рубахи-галабеи. Кое у кого через плечо переброшен зеленый шарф, и я, решив, что он своего рода коморское дополнение к арабской галабее, спросил об этом у Бакару.

Но тот, прежде чем ответить, опять усмехнулся.

— За этим шарфом скрывается большая, по коморским масштабам, политика, — проговорил он. — Раньше, до независимости, в местной политической жизни господствовали две политические партии — Демократическое объединение коморского народа, склонное требовать независимости у Франции, и Демократический союз Коморских островов, выступавший за «эволюционное развитие» отношений с метрополией. Первую партию называли «белой», а вторую — «зеленой».

— За этими символами что-нибудь стояло? — поинтересовался я.

— Формально только то, что вы и сейчас видите на улице. Сторонники «белых» носили белые галабеи, а их политические соперники дополняли наряд зеленым шарфом. Но на деле, однако, все обстояло гораздо сложнее. Ведь жизнь на Гранд-Коморе — это цепь обязательных религиозных и социальных актов, главными звеньями которой являются хадж — путешествие в Мекку и большая свадьба — харусси. Только после них грандкоморец может занять достойное положение в обществе и носить зеленый шарф — знак правоверного и благородного. Сами понимаете, хадж и харусси — дело дорогостоящее.

— До Мекки, конечно, добраться нелегко, — прервал я своего собеседника. — Но свадьбу-то сыграть каждый может.

Ироническая усмешка вновь скользнула по лицу Бакару.

— Чтобы получить право носить зеленый шарф, на Коморах надо сыграть две свадьбы, — продолжает Бакару. — Первая — малая свадьба — дает право жениху и невесте начать совместную жизнь. А большую можно сыграть и через десять лет после первой, когда муж накопит нужную сумму Денег. Харусси, если хотите, это не обычай, а подлинный социальный институт, пронизывающий всю жизнь на Коморах.

Из дальнейшего рассказа Бакару я выяснил, что любой гранд-коморец, стремящийся занять более или менее видное место в социальной жизни острова, должен сыграть хотя бы одну харусси с одной из своих четырех жен. Вез этого он будет парией, изгоем среди правоверных и никогда не сможет войти в круг тех, кто уже перебросил через плечо зеленую тряпицу. В некоторых горных районах Гранд-Комора мужчина, не сыгравший харусси до 30 лет, лишается своего имени, на других островах теряет право голоса при решении общинных дел. Ростовщики отказывают ему в кредите как человеку, доказавшему свою полную нежизнеспособность, а старейшины не разрешают присутствовать на заседаниях совета общины. Зато мужчина, справивший харусси, сразу же возносится по социальной лестнице, а его семья начинает пользоваться всевозможными привилегиями.

В обеспеченных семьях с социальными амбициями подготовка к харусси начинается задолго до того, как будущий обладатель зеленого шарфа сам задумывается о женитьбе. Обычно вопрос о большой свадьбе решается на расширенном семейном совете. Когда все его влиятельные участники договариваются о кандидатуре невесты, отец и дядя жениха направляются в семью девушки просить ее руки. Не беда, что ей может быть лет пять. Различных церемоний впереди хоть отбавляй, да и денег накопить надо так много, что к тому времени, когда наступают основные траты, девочка как раз превратится в девушку на выданье.

Если родители невесты одобряют предлагаемый им союз, который будет скреплен лет через двенадцать, обе семьи обращаются за разрешением к своим семейным мвалиму — духовным наставникам. Если разрешение дается сразу, проблем не возникает. Если же кто-нибудь из мвалиму хочет подзаработать, и, ссылаясь на гороскоп одного из будущих супругов, чинит препятствия, та сторона, которая больше заинтересована в браке, начинает делать ему подарки. В конце концов оба мвалиму встречаются и объявляют: «Звезды разрешили союз молодых».

Затем начинается обмен подарками между семьями жениха и невесты, растягивающийся на несколько лет. Первый такой подарок посылает семья юноши семье невесты. В городских семьях теперь это подарки полезные: швейные машинки, холодильники, велосипеды. Но традиция предписывает, чтобы обязательно были среди подарков золотые изделия. На Майотте есть целая деревня ювелиров — Сада, где делают женские украшения к харусси. Ближайшие друзья жениха ездят туда за кольцами, серьгами и ожерельями, а затем отвозят невесте, расхваливая достоинства подарков и того, кто их прислал.

Друзья возвращаются к жениху тоже не с пустыми руками. Однако традиция предписывает, чтобы  ответный дар был в десять раз дешевле.

Родственники жениха отнюдь не бескорыстны. Если юноша принадлежит к небогатой семье, то все время, предшествующее свадьбе, он в поте лица трудится на поле своих дядьев, отрабатывая им деньги на эти подарки и пытаясь скопить хоть что-то для покупки приданого, которое преподнесет невесте. Зачастую приданое стоит сто, а то и полтораста тысяч франков. Месячная же зарплата рабочего или мелкого чиновника на Коморах редко превышает несколько тысяч франков. Поэтому, как правило, заработать всю необходимую сумму юноша не может и влезает в долги или берет кабальные обязательства возместить расходы родственников отработками.

День подношения приданого превращается в большой праздник, в котором участвуют все жители деревни или городского квартала. И всем им семья жениха ставит обильное угощение. Затем с перерывом в 5—6 месяцев организуются новые обряды и новые праздники. Забивают десять быков, и их мясо распределяют среди гостей.

Наконец, лет через десять после встречи мвалиму и при условии, что жених не надорвался на заработках, а их семьи не превратились в коморских Монтекки и Капулетти, наступает день большой свадьбы. Она начинается обычно в пятницу и длится три дня. Стойте, да ведь сегодня же пятница!

Мы объехали несколько мечетей, где всегда осведомлены об очередных харусси.

— Самая интересная и богатая харусси проходит в Джальсе, — сказал Бакару. — Заедем на базар, купим в подарок барана — и айда.

...Джальсу еще не было видно в зарослях, а надрывные звуки флейт и перезвон десятков бубнов неслись с гор, созывая всех, кто их услышит, пожаловать на большое торжество. Гостей набралось человек семьсот, потому что все жители Джальсы пригласили к себе в гости всех своих родственников и знакомых, и не только с Гранд-Комора, и даже не только с трех других островов, но и с Мадагаскара.

Вечером, когда все съехались и сошлись, начался праздник. Шумный кортеж обошел деревню и направился к дому родителей невесты. Ее подруги обнесли присутствующих огромными блюдами с рисом и мясом, а затем и с фруктами. С полсотни музыкантов, созванных со всех соседних деревень, затянули протяжную мелодию, и все пустились в пляс.

Это было зрелище! Нигде в Африке, кажется, не одеваются так ярко и красочно, как на Коморах. Женщины в одеяниях, разукрашенных броскими орнаментами всех цветов радуги, мужчины в разноцветных шароварах и ярко-зеленых рубашках, старцы в белых галабеях и почтенные бабки в черных буибуи до утра кружились в танце.

В субботу состоялось новое угощение, но на сей раз в новом доме будущих супругов, который строят на средства семьи невесты. И опять, лишь немного отдохнув в полдень, собралась на танцы вся деревня. Всю ночь разносила молодежь по деревне огромные блюда с угощениями, заходя даже в те хижины, обитатели которых решили набраться сил перед главным, третьим днем харусси.

Воскресенье началось шествием всех гостей в дом родителей жениха. Впереди праздничного кортежа шел молодой человек, на голове — поднос с украшениями: подарок невесте от жениха. Это была последняя, но зато самая большая трата, которой требовала от него харусси. После того как невеста надела все ожерелья, браслеты и кольца, а родители молодоженов произнесли напутственные речи, состоялась церемония бракосочетания, где мвалиму и кади — мусульманский судья — произнесли речи.

Гости продолжают танцевать, но молодожены теперь могут покинуть их и уединиться в новом жилище. Девять дней супруга не выйдет из него. А когда выйдет, то вслед за ней из двери дома покажется и супруг, впервые получивший право перекинуть себе через шею зеленый шарф...

Импортная вода

На этом умытом тропическими ливнями зеленом архипелаге случаи смерти людей от жажды не менее редки, чем в обезвоженной самой природой пустыне. Во внутренних районах островов существуют породы скота, который отучился пить и довольствуется влагой, содержащейся в кожуре бананов. Скот настолько отвык от вида воды, что, когда овцам дают попить из колоды, они шарахаются, пугаясь водяных бликов.

Нехватка пресной воды — фон жизни на Коморах. На островах нет не то что ни одной реки, но даже ни одного подземного ключа, поскольку пористые вулканические туфы, словно губка, впитывают воду, не давая ей возможности задержаться на поверхности. В последнее время коморцы строят искусственные водохранилища в горах, а у своих домов сооружают бетонные емкости для дождевой воды. Но ее, как правило, оказывается мало. И поэтому Коморы — единственная страна влажных тропиков, которая, подобно пустынным эмиратам Персидского залива, вынуждена импортировать воду.

Меня поразил рынок Морони — яркий, шумный и пряный, заваленный грудами перца и гвоздики, манго и папайи, дуриана и авокадо, ананасов и бананов, но полностью лишенный прозаических овощей. Оказалось, что по вине все тех же туфов, не задерживающих влагу, на тропических Коморах невозможно выращивать овощи. Их тоже привозят на зеленые острова, где могут давать хорошие урожаи лишь растения с корневой системой, способной либо выкачивать влагу из глубины, либо улавливать ее из атмосферы. 125 тонн ванили, 150 тонн мускатного ореха, немного какао, гвоздики и копры — вот, в сущности, и все, что производят Коморы. Все сто процентов риса, пищевые жиры, соль и многое другое ввозят из-за границы.

Эти красочные острова с реликтовыми лесами, песчаными пляжами, удивительным подводным миром и красочными традициями разноплеменного населения, казалось бы, самой природой созданы быть приманкой для туристов. Но в колониальные времена французы держали «четырех красавиц» под крепким запором. Когда же пришла независимость, оказалось, что в стране нет ни портов, способных принимать современные пассажирские суда, ни аэродромов для трансконтинентальных самолетов, а в гостиницах туристам могут предложить всего лишь сто шестьдесят коек.

Но даже тем немногим туристам, что добираются до Комор, удается посмотреть и узнать очень немногое, поскольку общая протяженность дорог на трех островах вместе не превышает двухсот пятидесяти километров, а на Мохели их нет вовсе. Вряд ли есть еще в мире столица, подобная Морони, где нет водопровода, а оборванные мальчишки продают единственную коморскую газету — «Ла масс увриер коморьен», которую издают в Марселе. В 1964 году в Морони состоялось открытие первой улицы с электрическим освещением. Это событие превратилось в народный праздник: взрослые и дети всю ночь разгуливали по этой улице. Однако производство электроэнергии остается настолько мизерным, что не в силах способствовать развитию промышленности.

Земли не хватает вообще, да и семьдесят ее процентов держат в своих руках два десятка крупных феодалов — потомков арабских султанов.

Поэтому люди умирают на Коморах не только от жажды, но и от недоедания, протеинового голодания, авитаминоза. Простой коморец ест один раз в день — вечером: немного риса, маниок, несколько бананов, кусочек сушеной рыбы. Конечно, пищу можно было бы разнообразить, однако догмы корана в сочетании с мальгашскими запретами-фади изымают из рациона коморцев множество доступных и дешевых в условиях тропиков продуктов. Запрещается есть не только свинину, но и мясо кроликов, которые прекрасно акклиматизируются на островах. Рыбаки выбрасывают обратно в океан лангустов, в изобилии плодящихся в коморских водах. На Майотте и Анжуане обычаи требуют варить говядину так долго, что в ней разрушаются все витамины. А потребление немыслимого количества ямайского перца, которым сдабривают некалорийную растительную пищу, приводит к многочисленным заболеваниям. Специалисты называют ямайский перец чуть ли не главным врагом коморцев, причиной широкого распространения на островах желудочных заболеваний.

Дожить не то что до старости, но даже до средних лет мало кому удается, и поэтому почти половину населения Комор составляют дети, не достигшие пятнадцати лет. По удельному весу безработных среди трудоспособного населения Коморы занимают первое место в мире, а по доходам на душу населения — последнее.

Нашлись, однако, на Коморах силы, которые понимали, что приход к власти в стране феодалов, паразитирующих на архаических порядках и традициях, сохранение неравноправных отношений с метрополией, поддерживающей эти силы, — национальная катастрофа. Вот почему 3 августа 1975 года в Морони произошел государственный переворот: был свергнут тогдашний президент — феодал Ахмед Абдалла. За этим стоял Национальный единый фронт Коморских островов, в состав которого вошло Движение за национальное освобождение Коморских островов (МОЛИНАКО), с 1961 года возглавлявшее борьбу коморцев за независимость, и некоторые другие патриотические организации. Впервые за долгие столетия на островах была предпринята попытка помешать стрелкам истории на Коморах двигаться вспять.

Сформированный этими организациями Национальный совет революции провозгласил курс на развитие Комор по пути социалистической ориентации. 23 апреля 1977 года была принята новая конституция, заложившая основы демократического коморского государства. Была провозглашена национализация всего имущества, принадлежавшего Франции и частным компаниям, и объявлена подлинная война социально-экономическим позициям феодалов.

Одним из первых шагов революционного правительства было решение об отмене института харусси. Крупная земельная собственность наследников султанов и других крупных феодалов подлежала экспроприации, каждый гражданин в соответствии с законом получил право на земельный участок для ведения хозяйства.

Юноши, задавленные харусси, крестьянские парни, не имевшие права голоса и вынужденные гнуть спину перед мусульманскими сановниками и вождями, выпускники школ, лишенные перспективы найти работу и мечтавшие убежать с Комор от унижающих человеческое достоинство обычаев, девушки Гранд-Комора, Анжуана и Мохели, скинувшие чадру и почувствовавшие себя равноправными членами нового общества, стали главной опорой революционного режима. Повсюду начали возникать «молодежные деревни»: их создавали юноши и девушки, которые, стремясь порвать с влиянием стариков, с косными традициями, покидали родные дома, уходили в горы и там принимались за освоение новых земель, новых методов ведения хозяйства, запрещавшихся до этого фади.

Пираты новых времен

Утром 13 мая 1978 года, когда столица еще спала, на рейде Морони появился небольшой траулер. На спущенных с него резиновых плотах полсотни бородатых верзил, одетых в черную форму и увешанных гранатами и карабинами, высадились на берег. Перебив ничего не подозревавших солдат молодежной гвардии, охранявших правительственные здания, они арестовали президента республики Суалиха и членов его кабинета. Через несколько дней было объявлено, что Али Суалих был убит «при попытке к бегству»...

Верзилы были наемниками, а руководил ими печально известный Боб Денар, возникший на африканской сцене еще в шестидесятых годах, во времена конголезских событий, а затем появлявшийся всякий раз, когда империалистам надо было чужими руками осуществлять очередную грязную авантюру — в Алжире, Индокитае, Биафре, Йемене, Анголе.

Боб Денар намеревался действовать в соответствии с уже имевшими место на островах историческими прецедентами. Первым долгом он женился на именитой коморской даме, перешед в ислам и принял имя Сайда Мустафы Махджу. Затем Динар-Махджу назначил себя главнокомандующим армии и полицейских сил и повел себя так, словно уже стал коморским султаном. Его молодцы творили на островах произвол и насилие. Народ роптал, никто в Африке не собирался признавать государство наемников. В конце сентября 1978 года новоиспеченный мусульманин, оставив в Морони жену, с которой он даже не успел сыграть большую свадьбу, отбыл в Европу со всеми своими людьми.

На смену наемникам прибыли французские офицеры, вставшие во главе коморской армии. Под их присмотром через месяц на Коморах состоялись президентские выборы и был проведен референдум по вопросу об очередной, пронизанной религиозными догмами конституции, отменявшей конституцию народного государства. Главой государства вновь стал Ахмед Абдалла, и одним из первых его решений стало возрождение харусси.

Вопрос о Майотте так и не разрешен.

Но на зеленом коморском флаге по-прежнему изображены четыре звезды — четыре красавицы в океане...

Сергей Кулик

Пироги на орбите

Еле заметный след от гусениц вездехода почти сравнялся с кочковатой поверхностью тундры. Он да еще редкие деревянные вешки — наши ориентиры, по которым держим курс к островерхим сопкам, к истоку чукотской реки Чантальвеергин. Вершины сопок — день только нарождается — окрашены выкатившимся из-за горизонта солнцем в бледно-розовый цвет. Вокруг на десятки километров — белое безмолвие...

На крутом берегу реки останавливаемся, поджидаем автоколонну.

Олег Суслов с непокрытой головой, в промасленном комбинезоне, выскакивает из кабины ГАЗ-71 на мороз. Он быстро орудует тяжелым молотком, вбивая в траки гусениц металлические «пальцы». Через несколько минут, закоченевший, с белесым инеем в волосах, залезает на свое водительское место.

— Морозец-то под сорок. Вот тебе и чукотская весна... Дней десять назад, когда искали дорогу на Водораздельный, намного теплее было.

Олег внимательно разглядывает через оттаявший «глазок» лобового стекла четкую линию далеких сопок.

— Тогда мы всю округу исколесили в поисках удобного пути для зимника, — продолжает он. — Одних только речек пересекли, пожалуй, более двадцати. И в каждой бурки делали — толщину льда проверяли. Наледи обследовали, осматривали проходы в каменистых осыпях. Дорогу наметили, да не из легких она. А другой, увы, нет...

Из поселка Эгвекинот автоколонна вышла ранним утром. Руководители Восточно-Чукотской геологоразведочной экспедиции напутствовали: «Рейс предстоит трудный. Для оперативности передвижения и для наблюдения за всей колонной выделяем вездеход. Следите внимательно, чтобы машины не растягивались по тундре, а шли компактной группой. В экстренных случаях помощь оказывать друг другу обязательно. Если появится туман или налетит пурга, действовать по обстановке, но лучше остановиться и переждать непогоду. В первой и последней автомашинах есть ракетницы. Старшим автопоезда назначается Михаил Серафимович Харьков — опытный шофер. По всем вопросам обращайтесь к нему. Как только прибудете на место, немедленно сообщите по рации».

Десять транспортных единиц, груженных «под завязку», направлялись по бездорожью в глубь Чукотского полуострова. Они должны были доставить более сотни тонн груза для вновь создаваемой геологопоисковой партии. До цели — около четырехсот километров нехоженой тундры...

В тех местах долгое время был скрыт ключ к одной из геологических тайн Чукотки.

В 1933 году на мысе Северном (ныне мыс Шмидта) высадилась экспедиция Всесоюзного арктического института в составе геолога В. И. Серпухова и коллектора Д. Ф. Бойкова.

...Признаки наступающей осени чувствовались во всем: ночи стали длиннее, по утрам иней покрывал пожухлую тундровую растительность. Передвигаться по осклизлым каменистым осыпям стало невероятно трудно. Если вдруг случится беда, им отсюда не выбраться — и Серпухов и Бойков это прекрасно понимали.

А спешить надо. Надо во что бы то ни стало добраться до охотничьего зимовья на реке Эквиатап, там можно будет отдохнуть, починить одежду, запастись продуктами, а уж оттуда, собрав силы, совершить последний бросок напрямую к Ледовитому океану, к крошечному поселочку «полярки», конечному пункту их мытарств.

На ночевку остановились на галечном берегу шумливого ручейка. Скинули с плеч рюкзаки, рядом положили ружья, бинокли, Огляделись и разошлись в разные стороны в поисках топлива. Через полчаса возле небольшой, чиненной во многих местах палатки горел костерок, высвечивая фигуры измученных людей. Если бы не образцы горных пород в рюкзаках да не геологический инструмент, можно было подумать, что на ночлег расположились бродяги-золотишники.

Вскоре в прокопченном котелке закипела вода. Серпухов покопался в мешочке, извлек из него горсть пшена, щепотку соли. Ели не спеша, молча. Чай пили, заваренный на листочках брусничника и засушенных цветках полярной ромашки.

Серпухов сходил к ручью, пучком сухой травы помыл ложки и котелок, сполоснул кружки. Заглянул в палатку — Дмитрий спал. Чтобы согреться, побегал взад-вперед. Затем достал из нагрудного кармана куртки измятую карту, вынул из полевой сумки линейку и карандаш и начал прокладывать пройденный за последние сутки маршрут. Карта была вся испещрена условными значками, линиями, пунктирами. Особые пометки, обнаруженные рудопроявления меди, олова, никеля, сурьмяных блеклых руд. Да, работы здесь предстоят грандиозные... Покончив с картой, Владимир достал дневник. Поставил дату и четко вывел первую фразу: «Положение наше критическое, трудное».

Остановился, подумал, перечеркнул написанное. Потом карандаш безостановочно заскользил по листу: «Работаем без всякого отдыха. Исследовали бассейны рек Этэквунь, Вивытгыр, Эмувеем, Нетинейвеем, Чанталвеергын (названия устаревшие. — Авт.). На большой площади проделана маршрутная глазомерная съемка. Собрано много материала. Находки весьма перспективны, Особенно последняя. В среднем течении реки Баранихи, правого притока реки Телекай, в 12 километрах от устья, в делювиальной россыпи на склоне левобережного увала встречены глыбы мятого кварца с касситеритом. Кристаллы касситерита крупные (до двух сантиметров). Месторождение расположено в мощной зоне разломов, пересекающей Чукотский полуостров в широтном направлении». Тогда, в тундре, на берегу безымянного ручья, делая эту запись в потрепанной записной книжке, Владимир Серпухов еще не знал, что в Ленинграде анализ покажет нежданно богатое содержание олова в доставленных ими образцах. И произойдет это ровно за год до того, как исследователи, обрабатывая материалы экспедиции С. В. Обручева, обнаружат олово в находках, сделанных на берегах Чаунской губы.

«Одиссея» В. И. Серпухова и Д. Ф. Бойкова завершилась успешно. Обессилевшие, изморенные, но не потерявшие присутствия духа, добрели они до спасительного зимовья, провели здесь несколько дней, окрепли. С помощью охотника, имя которого, к сожалению, не сохранила история, они благополучно добрались до полярной станции мыса Северного.

В последующие годы геологи Чукотской экспедиции настойчиво пытались найти «точки Серпухова». Но безрезультатно. Видимо, единственный астрономический пункт, определенный В. И. Серпуховым и его товарищем, не мог послужить основой точной глазомерной съемки во время путешествия. Карт же тех мест тогда не было. «Белое пятно на карте, которое фактически занимали Центральные горы, оказалось орешком не по зубам тому времени. Пройдет еще немало лет, аэрофотосъемка даст геологам точнейшую карту, и другие люди с более мощной техникой раскроют богатства этого района». Этими словами Михаил Николаевич Каминский, один из старейших авиаторов Чукотки, бывший со своим У-2 незаменимым помощником поисковиков в то время, подвел итоги поискам «точек Серпухова» в тридцатые годы.

Лишь в середине пятидесятых годов, когда началась подробная геологическая съемка всей территории Чукотки, в этот район была направлена партия под руководством Анатолия Ивановича Кыштымова. «Основной задачей партии, — писал Кыштымов, — было уточнение геологического строения района и комплексные поиски полезных ископаемых, в том числе и олова. Рудные точки с последним металлом ранее отмечались здесь В. И. Серпуховым».

Издали наша колонна похожа на цепочку алыпинистов, соединенных прочной связкой, осторожно и медленно прокладывающих дорогу по снежной целине. Кажется, ничто не сможет нарушить заданного ритма движения... Машины, окутанные плотными облаками выхлопных газов, с напряжением крушат белое покрывало тундры, оставляя позади себя глубокую колею. Считаем: две, четыре, шесть, семь... Стоп. Так и есть, двух недостает. Неужели ЧП? Вездеход круто разворачивается и мчит в обратном направлении.

За пригорком, с которого открывается взору широкая панорама, видим вдалеке темные силуэты. Поравнявшись с застывшими на ветру машинами, узнаем, что автоприцеп одной из них, оказывается, сильно перегрузили углем. Мотор, естественно, перегревается, не тянет.

Посовещавшись, водители решают: невзирая ни на что, дотянуть злополучный прицеп до середины пути и там оставить. Тем более что на том месте предполагается построить базу отдыха шоферов — профилакторий, и топливо в будущем, безусловно, понадобится.

Ночевать останавливаемся возле старательского дощатого балочка. Его мы достигли глубокой ночью, преодолев третью часть маршрута. На внутренней стенке двери приколота записка: «Дорогие товарищи проезжие. Спички и сухари лежат на верхней полке, солярка — в бочке за дверью. Пусть у вас будет доброе сердце, берегите балок от пожара».

— Видать, дошлый старатель, хитер бродяга. Ишь как на чувства давит, — смеется Шаров, — а впрочем, правильно додумался... Есть еще людишки, которые могут так, ради забавы, стрелять в железные печурки...

Александр Дмитриевич Шаров (однофамилец автора), второй наставник шоферов, объездил Чукотку вдоль и поперек и знает цену таким приютам, разбросанным по тундре. Ему приходилось замерзать в пургу, тонуть в бурных потоках паводковых рек. А разве забудется весенний месяц, когда он тринадцать суток провел на крошечном островке, отрезанный вешними водами, и его почти в бессознательном состоянии сняли вертолетчики, спасли от неминуемой гибели. Тогда Шаров решил расстаться с Чукоткой. Уехал на юг. Но через два года бросил все, купил билет на Анадырь. И снова колесит по Чукотке...

— Правильно говоришь, Саша, — поддержал Шарова Харьков. — Попадись мне такой прохвост, душу бы из него вынул. Нет им дороги в тундру.

Серафимыч, как все называют Михаила Серафимовича Харькова, старшего колонны, человек уравновешенный, покладистый. Пятнадцать лет работает Харьков на Севере... Помчится, в первый же день он удивил нас своим видом — одет не по-зимнему, на ногах легкие сапоги. «Не холодно?» — спрашиваем Серафимыча. «Зато удобно, паря, ноги не соскальзывают с педалей. А на всякий случай унты меховые припасены. Стреляного воробья не проведешь».

Утром спидометр снова отсчитывает километр за километром. Минуем бесконечные снежные заносы, каменистые осыпи, скалистые каньоны, парящие наледи.

К полудню налетел резвый ветер, закрутил поземку. Видимость уменьшилась. Машины с включенными фарами еще больше приблизились друг к другу.

Во главе колонны идет ярко-красный автозаправщик из двух цистерн. Ведет его веселый парень Лева Саркисов. Восемь лет работает он в экспедиции и по праву считается первооткрывателем многих зимников. Ему предлагали перейти в Эгвекинотскую автобазу — не согласился.

— Хорошие ребята там работают, — говорит он. — Но вот маршруты у них раз и навсегда определены: Эгвекинот — Иультин, Восточный, Мыс Шмидта, Светлый. Все по трассе, хожеными-перехожеными путями. Конечно, и у них свои трудности, но меня лично новизна привлекает. Да и приятно знать, что геологи всегда ждут тебя. Случается, когда к ним прорываешься, такого натерпишься, что белый свет не мил. А пролезешь к стану полевиков сквозь непогоду и увидишь, что твой приезд словно маленький праздник. Тогда про все свои собственные неурядицы забываешь...

Пурга стихла так же внезапно, как и началась. На обед останавливаемся на берегу промерзшей реки. Галечный берег обрамлен зарослями, на низких кустах — кружева изморози. Снег испятнан вокруг следами куропаток и зайцев.

Сколько ни ездишь по Чукотке, не перестаешь удивляться изобретательности шоферов. Вот и сейчас... Считанные минуты — и столовая готова. Машины ставят в круг, в центре — затишье. К одному из скатов грузовика (приспосабливают железный лом, другой конец его закрепляют на высоком валуне, подвешивают эмалированное ведро, а к срокам пристраивают три паяльные лампы. У кого-то из запасливых находится даже складной столик. Горячий обед, крепко заваренный чай, веселые байки взбадривают, снимают усталость. Можно двигаться дальше.

К вечеру преодолели самый тяжелый участок пути: склон крутобокой сопки, с которого ветер сорвал весь снежный покров. Обнажились стылый кочкарник, обломки глыб. Наклон рельефа заставлял быть особенно осторожным. Машины кренились так, что дух захватывало. В особо опасных местах водители выходили из кабин, внимательно осматривали путь — чуть ли не руками прощупывали. Подобная предусмотрительность оправдала себя — участок проскочили без аварий. После кто-то скажет: «Все, ребята, больше нет сил крутить баранку. В глазах плывет, и руки дрожат». Но это будет потом...

Снег впитывает, словно губка, капли горючего, и темное пятно расползается вширь. Цистерна Саркисова пустеет: идет дозаправка вездехода и других машин.

Собравшись в кружок, держим совет. Наконец общими усилиями выработали план. Он выглядит так. Шоферы, которых крутизна вымотала до предела, остаются тут на ночевку. Мы на вездеходе Олега Суслова постараемся дотянуть до Водораздельного. Утром, пока колонна движется, сажаем геологоразведчиков в ГАЗ-71 и доставляем к месту разгрузки машин. Суть плана вполне рациональна: экономим время плюс привезем уставшим людям подмогу и горячую пищу.

...Хорошо, уютно в теплой кабине. Через ветровое стекло наблюдаешь за проплывающей тундрой. Вдруг замечаешь мелькнувший, будто стрелу выпустили, рыжий хвост лисицы, юркнувшей в кусты. Доверчивые куропатки — нахохлившиеся не то от испуга, не то от удивления — подпускают грохочущее чудовище почти вплотную. Мысленно радуешься, что неодинок среди этого белого безмолвия, что и здесь идет своя жизнь.

Дальняя дорога располагает к размышлениям. Мысль возвращается к экспедиции Кыштымова, к поискам загадочных ««точек Серпухова»...

Самолет проскользил по льду озера, поднимая фонтаны выступившей на поверхность воды, и, с трудом оторвавшись от ненадежной взлетной полосы, набрал высоту. Сделал круг, прощально покачал крыльями и, провожаемый десятью парами глаз, вскоре слился с очертаниями недалеких сопок. Они остались одни. Посреди тундры с по-весеннему осевшим снежным настом и грязно-бурыми прогалинами. Палатка, установленная на сухом, возвышенном месте, да несколько больших куч неразобранного снаряжения — так выглядела база Лево-Телекайской партии в июне 1956 года. Кыштымов развернул карту. Остальные окружили его тесным кольцом.

— Мы находимся здесь, — палец Анатолия показал на точку с надписью «Роща чозении», — но почему-то деревьев не видно...

— На карте все правильно, — со вздохом произнес кто-то, — ты уж прости нас, Толя, не хотели тебя сразу расстраивать. Дело в том, что реликтовая роща километрах в двадцати отсюда, а место, где мы находимся, — это устье Телекая, но только не Левого, а Малого. Да и груз наш здесь не весь, еще в добром десятке мест разбросан. Затянули мы с выходом в поле, начальник, тундра вскрылась, приходилось по разным точкам разгружаться, где только Ан-2 мог сесть...

В мае тяжелая оплошная облачность на целый месяц повисла над окружающими Залив Креста горными вершинами. Сиротливо стояли на своих местах «аннушки», прижимаемые к земле ветром и облаками. В такую погоду даже асы на все просьбы Кыштымова: «Ветерок-то, кажется, стихает» — разводили руками: «Это только кажется. Рискнешь — и без машины останешься, а то и без головы». Геологи понимали пилотов, но от этого легче на душе не становилось.

В начале июня установилась, наконец, хорошая погода. Но солнце, которого ждали с таким нетерпением, превратилось вдруг в злейшего врага — днем напрочь раскисала взлетно-посадочная полоса. Какие уж тут полеты на самолетах с лыжами. Да, впрочем, и колесные не покидали стоянок. И началась работа». Короткими ночами отводили с полосы воду, подвозили свежий снег из распадков, делали искусственную дорожку, длины которой едва-едва хватало на разбег Ан-2. И ранним утром удавалось сделать один рейс в район будущих исследований. Так неудачно начинался для них этот поисковый сезон.

— Ну, что притихли? — прервал молчание Кыштымов. — Коль большая часть груза здесь, сам бот велел организовать тут основную базу. Сюда же перенесем и то, что по тундре авиация разбросала...

«Геологические исследования начались поздно — в начале июля. В конце полевого сезона из-за поломки аппаратуры работали в две смены. Редкий случай, но действительно так было. По возвращении из маршрута аппаратура передавалась тому, кто шел в маршрут.

Изучение района было начато с участков, прилегающих к базе. В этом был расчет. Во-первых, позволяло нам постепенно «втягиваться» в работу, а во-вторых, одновременно вести подготовку (переносить продовольствие, инструмент и т. д.) к отработке более отдаленных участков. В этот период было выявлено месторождение Водораздельное. Незначительная его удаленность от базы позволила нам провести детальное изучение, отобрать и обработать необходимое количество проб, вес каждой из которых составлял от 2 до 5 килограммов. Все это впоследствии позволило оценить это месторождение».

(Из письма А. И. Кыштымова авторам.)

...Поздней осенью водители двух грузовиков, следовавших по трассе из Иультина в Эгвекинот, остановились, пораженные необычным зрелищем — десять мужчин в поношенных штормовках, обнявшись за плечи, танцевали какой-то немыслимый танец вокруг костра, разложенного прямо на дороге.

— Эй, друзья, вы что? Откуда вы?

— С Водораздельного, — охотно ответил шоферу парень в прожженной армейской ушанке. — Это недалеко отсюда, километров двести.

— На чем же добрались до дороги?

— На своих двоих, — засмеялись полевики. — Да еще по пути попурговали, искупались в речках...

— Ну хватит травить, — обратился к своим человек с рюкзаком в руках, и по тому, как притихли геологи, водители поняли, что он старший. — Вы нас до первого подбросите? (По установившейся традиции на Иультинской автотрассе поселки называют по километрам, на которых они стоят. В данном случае первый — это поселок Эгвекинот.)

— Какой разговор, с попутчиками и ехать веселее...

И вот погружены в кузова нехитрые пожитки, разместились на грузе геологи. Машины тронулись.

— А рюкзачок что не забросил наверх? — поинтересовался шофер, рядом с которым устроился Кыштымов. — Или ценное что? Может, золотишко нашли?

Анатолий улыбнулся.

— Ты прав — ценное, хотя и не золото. Олово! Смотришь, через несколько лет, где сегодня мы мерили тундру пешком, будет проложена дорога, новый комбинат возникнет...

— Ну это ты, парень, загнул... — Водитель покосился на своего попутчика и осекся.

Пригревшись в утепленной кабине, тот спал, откинув голову на жесткую заднюю стенку. «Стальные мужики, однако», — подумал парень и повел ЗИС дальше, аккуратно притормаживая на выбоинах, чтобы не потревожить усталого пассажира.

В силу ряда обстоятельств, в первую очередь связанных с удаленностью Водораздельного от основной базы Восточно-Чукотской экспедиции — поселка Эгвекинот, мечта Кыштымова и его товарищей Начала сбываться только в начале семидесятых годов. Именно в это время геологи вновь приступили к работам на этом месторождении. В марте 1979 года здесь была создана круглогодичная поисково-разведочная партия, заменившая сезонный поисковый отряд. Приоткрылась новая страница жизни «точек Серпухова», как магнит притягивавших к себе взоры поисковиков-исследователей разных поколений.

Зимний день угасал. Оранжевый диск солнца коснулся голых вершин сопок, похожих на спины замерзших гигантских мамонтов, и начал плавно опускаться за линию горизонта. Плотные сиреневые сумерки окутали долину реки Чантальвеергин. Когда же на землю спустилась ночь, мы увидели впереди слабо мерцающие огни: наконец-то добрались до Водораздельного.

Десяток утепленных палаток, склад и приземистая банька — весь полевой стан. Мы подруливаем к самой большой палатке, над которой высятся мачты антенн.

Палатка из прочного брезента довольно просторная. В ней размещаются контора, камералка и спальня одновременно. По углам деревянные нары, между ними широкий, грубой работы стол, на нем ворох газет и стопки деловых бумаг. Рядом — графики, калька, образцы горных пород. У окна — рация. В стакане веточки с распустившимися листочками. Зелень в глубине Чукотки — поразительно! Изумрудные листочки и ледяная накипь на полузамерзших крохотных оконцах... Хозяева предлагают нам свои койки и спальные мешки. Спасибо за предупредительность, ни к каким разговорам мы сейчас не расположены. Засыпаем мгновенно...

— Сорок шестой, я «Эр-ка-знак-е». Сорок шестой, я «Эр-ка-энак-е». Отвечайте, как слышите, прием.

Каждые пять минут Алексей Иванович Гришин, начальник партии, произносит эти «слова как заклинание и с надеждой смотрит на микротелефонную трубку. Но лишь эфирные шумы доносятся из нее. База экспедиции не слышит. Проверив в какой уже раз аппаратуру, пощелкав тумблерами и убедившись, что все в порядке, Гришин вновь принимается вызывать Эгвекинот. И когда казалось, что сообщить о приходе автоколонны уже не удастся, когда мы помянули недобрым словом и полярное сияние, и неисправный движок для подзарядки аккумуляторов, и отсутствие постоянного радиста в партии, внезапно, как бы услышав наши сетования, в эфире прорезался голос радистки экспедиции. Она бодро поздоровалась, приняла радиограмму, запросила сводку погоды, пожелала нам благополучного возвращения. Затем переключилась на работу с другими отрядами...

Так началось утро в поселочке геологов. Алексей Иванович занимался множеством дел: подписывал бумаги, толковал с рабочими, горным мастером. Ни разу не повысил голоса, отдавая распоряжения на сегодняшний день, связанный с разгрузкой машин. Чувствовалось во всем, что Гришин тут не просто начальник, он у себя дома. Был он собран, подтянут, его сухопарую, тренированную фигуру плотно облегал аккуратный рабочий костюм.

Наконец все хозяйственные дела решены. Появляется возможность поговорить.

...На выбор жизненного пути омича Алексея Гришина в немалой степени повлиял фейерверк геологических открытий начала шестидесятых годов в соседней Тюмени. Возможно, пришлось бы ему прокладывать маршруты неподалеку от своих родных мест, но к 1964 году, когда Алексей заканчивал техникум в Кузбассе, тюменский меридиан показался ему слишком обжитым. Ему предложили ехать на Чукотку, и он согласился не задумываясь.

Четырнадцать лет работает в Восточно-Чукотской экспедиции. Пожалуй, нет такого объекта, нет такой партии, где бы за это время не пришлось потрудиться Алексею Ивановичу.

— Понимаете, обязанности техника практически везде одинаковы. А для становления молодого специалиста как изыскателя нужна не только практика, но и своеобразный скачок в его собственном сознании, — неторопливо рассуждал, беседуя с нами, Гришин. — Для меня таким импульсом, с которого, собственно, следует вести отсчет моего становления как геолога, была самостоятельная работа, выполненная в партии Глеба Ивановича Богомолова под руководством старшего геолога Владимира Ивановича Плясунова. Три года я на Водораздельном, в минувшем сезоне был начальником поискового отряда и, честное слово, сроднился с этими местами. Очень хочется, чтобы прогнозные оценки оправдались. Новый горно-обогатительный комбинат, который здесь возникнет, станет памятником первопроходцам Чукотки. И правильно будет, если его назовут именем Серпухова... Сейчас, конечно, по приметам Серпухова едва ли можно обнаружить место находок его экспедиции. Да этого и не требуется. Достаточно того, что поиски «точек Серпухова» привели к открытиям многих месторождений на территории Центральной и Восточной Чукотки, а геологами третьего поколения фактически доказана и оловоносность «планеты», отмеченной старым геологом.

— У нас сейчас горячие будни, — продолжал Гришин. — Укатать зимник, забросить грузы, перевезти буровые станки, подготовить все необходимое для детальной и планомерной разведки, построить жилье. К концу пятилетки надо охарактеризовать запасы Верхне-Чантальского оловорудного района. Костяк партии уже подобрался. Думаю, что справимся...

Водораздельный находится высоко в горах в сильно пересеченной местности. Машинам туда не добраться. Вот почему главная перевалочная база партии будет располагаться в пяти километрах от стана геологоразведчиков. Место выбрано удачно. Оно очень живописно: рядом полноводная река, много кустарника, вокруг простор, ширь, раздолье...

Подъезжаем к будущей базе почти одновременно с колонной. Не мешкая, включаемся в разгрузочные работы. Солярка сливается в емкости, бочки с бензином укладываются штабелями, поодаль сгружаются пиломатериалы, растет на глазах гора угля...

Через несколько часов нам предстоит обратный четырехсоткилометровый путь по зимнику.

Дмитрий Власов, Александр Шаров

Пальмовый дом

В тени гопурама

Сахарная голова храма Капалисвара манила уже издали, когда автобус, свернув от Бенгальского залива направо с Марина Драйв, въехал в старейший район Мадраса. В узких, путаных улочках Майлапура следы отшумевших столетий ощущались и на стертых плитах тротуаров; и на резьбе по камню, прятавшейся за листвой деревьев в маленьких двориках; и на украшениях потемневших от времени домов. Сквозь верхушки пальм в ярко-синем небе снова выглянул белоснежной трапецией гопурам, словно вырезанный из слоновой кости.

...Мы медленно продвигаемся под навесом из пальмовых листьев, ведущим ко входу в храм, сквозь строй торговцев. Предлагаются амулеты от разных напастей и злых сил, разноцветные женские браслеты для рук и ног, серьги для носа, фигурки слонов, вырезанные из розового дерева, и — из кости и бронзы — кобры. А вот они собственной персоной: перед нами — легким частоколом из плетеных корзин дрессировщиков — выросли кобры, предостерегающе раздувая свои капюшоны. Стараясь не прислушиваться к их тонкому свисту, боком протискиваемся вперед, а в голове невольно проносятся мысли о смертоносности яда этой опасной змеи — от укуса ее ежегодно гибнут в стране сотни людей. Против укуса королевской кобры бессильна сыворотка (очень большая доза яда), а черношеяя кобра может даже выплюнуть яд на несколько метров.

Внезапно на нашем пути возник невысокий седой человек Мы даже отшатнулись — его смуглый торс обвивала пестрая лента, а над плечом раскачивалась чуткая головка змеи, быстро выбрасывающей раздвоенный язычок Мужчина нагнулся и взял на руки девочку. Когда гладкие и холодные кольца скользнули к голому тельцу ребенка, очевидно, дочки дрессировщика, стало как-то не по себе.

Толпа заволновалась, мальчишки загалдели и кинулись правее ворот гопурама, откуда из улочки показалась под грохот барабанов и завыванье труб яркая процессия.

Прежде всего, конечно, в глаза бросалась серая ушастая громада слона. Опасливо передвигаясь в толпе, он точно подхватывал хоботом любые подачки — ни разу не уронив, — будь то мелкая монетка-пайса или кусок сахара. Монеты он препровождал на верхний этаж погонщику, а лакомства отправлял себе в рот. Индийцы рассказывали, что лучше всех понимают слонов и управляют ими маленькие люди из горного племени курумба. Издавна в этом племени передается по наследству искусство дрессировки умных животных, незаменимых помощников в любом тяжелом труде. Стоит посмотреть, как ловко слон обдирает хоботом листья с веток, наступив на них ногой; как мастерски перетаскивает неимоверно тяжелые стволы деревьев; как бережно относится к человеку, аккуратно отставляя в сторону попавшихся на дороге детишек.

Но важно выступавший слон во главе процессии совсем был непохож на рабочего собрата. Его голова и хобот были раскрашены в разные цвета, бивни позолочены, а на лбу сиял медный знак. Выше бархатной попоны и свисавших по бокам разноцветных полосок ткани, ближе к голове, разместился погонщик Он услужливо подносил к хоботу ветки из большой зеленой охапки, привязанной к шее слона. Разукрашенное животное снисходительно принимало все почести и заботы, как и полагается настоящему храмовому слону.

Шумный, пестрый клубок процессии подкатывается все ближе, и мы согласно традиции оставляем свои сандалеты у мальчишек — хранителей обуви — и отступаем в ворота гопурама, стараясь уйти с дороги толпы…

Храмовая архитектура и скульптура Индии, создававшаяся столетиями, уходит корнями в повседневную жизнь и быт людей, связана с древними верованиями, фольклором, а подчас, как гопурам, имела чисто прикладное значение в крестьянской жизни. Гопурам когда-то был частью крепостной стены, ограждавшей селение от набегов. Через такую башню с воротами отходили внутрь крепости жители, спасаясь от врага, неся на себе весь свой нехитрый скарб, загоняя овец и коров. Возможно, поэтому само слово «гопурам» переводится как «коровья крепость». Вот такая-то обязательная деталь крепостного сооружения неожиданно привлекается в арсенал храмовой архитектуры. Со временем гопурамы становятся заметной и содержательной частью южноиндийских храмов, являя собой выдающиеся произведения искусства и отличаясь от строгой архитектуры мусульманских строений богатой отделкой.

Возвышающаяся над нами многоступенчатая пирамида со срезанной вершиной издали казалась окутанной кружевной тканью: по уступчатым ее стенам сплошным орнаментом шли одна за другой сцены из древних эпосов «Рамаяны» и «Махабхараты». Скульптуры героев и богов перемежались с изображениями почитаемых животных, представляя подлинную летопись жизни народа. Вызванные к жизни резцом художника, все эти фигуры шествовали, танцевали в вечном хороводе вокруг гопурама.

Неожиданно для нас — никто не предупредил, что процессия направляется в храм, — слон, окруженный толпой, сворачивает в ворота гопурама. Едва успеваю прижаться к стене, как рядом опускается серая колонна слоновьей ноги. Подняв голову, я встречаюсь с усталым взглядом животного, равнодушно скользящим по головам беснующихся людей. Проплывает пахнущий жаром цементный бок слона, следом в ворота гопурама в грохоте звуков, летящих от каменного свода, вваливается толпа верующих. Идут в одних набедренных повязках, мотая косматыми головами, садху — вечные пилигримы, тела которых раскрашены самыми невероятными узорами, вобравшими в себя все цвета радуги: выполняя данные богу обеты, они не стригут, не моют и не расчесывают волосы. С достоинством выступают во всем оранжевом, перебирая четки, санияси — ученые мужи, посвятившие свою жизнь богам и изучению священных книг, которые не могут представить, чтобы без их участия мог пройти хоть один молебен — пуджа. А за ними валом валит люд попроще: мужчины в застиранных дхоти и же

нщины в простеньких сари, украшенные гирляндами желтых, пряно пахнущих цветов.

Мы видели в окрестностях индийских городов, как растут эти цветы, — их желтые и голубые венчики, похожие издали на кувшинки, плавали целыми, островами на поверхности водоемов.

Верующие несут корзинки, блюда с фруктами, украшенные мишурой, — дары богам. А в храме все спешат к божествам-покровителям, чтобы расположить их к себе посильными жертвоприношениями. К ногам богов складывают бананы и сласти, в руки вкладывают цветы. В буквальном смысле богов здесь умасливают кокосовым молоком и топленым маслом из плошек так обильно, что ноги скользят по плитам. Плоды кокосовой пальмы, которая кормит и одевает индийцев, приносят в храм особенно часто. Щедрость приношений каждого определяется его достатком: некоторые дарят драгоценные камни. В отношении верующих с небожителями ясно проступают элементы земного реализма: размер подношения определяет и важность просьбы.

Такая деловитость в отношении с богами особенно заметна у людей труда. Так, у деревень, как грибы, вырастают игрушечные храмики, где может подчас разместиться лишь один божок — глиняный, зато пестро разукрашенный. За это крестьяне ждут от своих благодетелей на небе хорошей погоды, богатого урожая и покровительства во всех личных делах.

Не случайно и обожествление многих животных. Вот просто одетые паломники кладут мисочки с фруктами у подогнутой ноги каменного бычка Нанди, лукаво взирающего на все эти церемонии. Причины поклонения с давних времен животным, в частности быку Нанди, понятны в таком сельскохозяйственном крае, как Индия. Какие только работы не выполняют быки: они вспахивают поле, возят урожай, молотят зерно, добывают воду. Даже его помет, лепешки которого сушатся на многих оградах и в самом Мадрасе, используется как ценнейшее топливо для очага.

Пожалуй, отсюда же идет уважение ко всему живому и в верованиях джайнов. В их храме мы видели женщин, закрывающих свой рот темным платком, чтоб, не дай бог, не залетел случайно москит. Самые правоверные джайны во время ходьбы, говорят, метут перед собой метелочкой, убирая с пути все живое, чтобы не причинить никому вреда.

Но, может быть, некоторые любят бычка Нанди за то, что на нем, как гласит предание, ездил верхом Шива? Ведь старейший храм Капалисвара, под сводами которого приносятся сейчас дары богам, посвящен Шиве. Даже на этом каменном бычке три параллельные белые линии — отличительный знак шиваитов (кстати, они были и на лбу слона). А вот и фигурка самого Шивы, жирно блестевшая в неверном мельканье пламени светильников от пролитого на нее масла.

В Мадрасском музее искусств имеется богатейшее собрание бронзовых скульптур, найденных на раскопках в разных уголках страны. Есть там также изображение Шивы, взметнувшего в легком танце четыре руки — признак необычной мощи. Одной рукой он бьет в барабанчик, утверждая новое, другой поднимает огонь, сжигая все злое, а нога его придавила извивающегося демона — уродца Равана — символа невежества и коварства. Многорукий Шива, схваченный огненным кольцом, создает из хаоса Землю. Чтобы оживить Землю, Шива помог спуститься с неба прекрасной и доброй богине Ганге, сжалившейся над людьми, принесшей им воду и хлеб. Ганга стекла вниз по длинным кудрям Шивы, чем вызвала гнев его ревнивой супруги.

Уже какой век здесь, в храме, застыл в нескончаемом танце Шива, взметнувший руки, словно грозя ими брахманам, бормочущим свои гимны. Он попирает невежество, а брахманы тщательно хранят втайне от всех тонкости и премудрости обрядов, утративших всякий смысл, держат в повиновении людей молитвами, пугая их непонятными священными текстами.

Незадолго перед пуджами съезжаются брахманы к храму Капалисвара на велорикшах. Величаво сходят с колясок, небрежно бросая монеты кланяющимся рикшам, и, надменно держа голову с тремя параллельными линиями на лбу, идут в ворота гопурама, никого не замечая, особенно калек и нищих. Они — высшая каста, и эти суетящиеся несчастные людишки, ждущие у храма милостей от своих богов, недостойны их внимания.

Если в давние времена, кроме брахманов — служителей культа, — выделялись касты воинов и правителей — кшатрии, торговцев и ремесленников — вайшии, слуг — шудры, то нынче, когда касты еще разделились на кастовые группы, их насчитывается около трех тысяч, так или иначе влезающих в четыре группы. Все стоящие вне четырех каст относились к неприкасаемым.

Как ни стирает время перегородки, и сейчас истый брахман смотрит мимо неприкасаемого, ибо даже вид его оскорбителен для высокой особы дважды рожденного. Брахманы требуют к себе особого уважения. Именно брахманам доверено быть представителями богов на Земле. Именно дважды рожденные общаются с богами, снисходительно принимая подношения от бедного люда и почтительно — ценные дары от себе подобных. Это им предоставлено высокое право разбивать кокосы у танцующего Шивы и обильно поливать его маслом, отбирая последние пайсы из скудного заработка бедняков. Поэтому консервативно настроенные брахманы особенно цепко держатся за свои привилегии, стараясь сохранить старые, бесчеловечные традиции, хотя касты в Индии отменены конституцией.

Кастовые законы требуют, к примеру, чтобы молодой человек женился на девушке своей касты.

Брат моего знакомого, механика-водителя из Дели, давно любил девушку другой касты. Когда они тайно поженились, молодоженам срочно пришлось скрыться от гнева родственников невесты. Молодой муж даже прятался в другом городе, боясь мести. Но, опасаясь за жизнь родителей, брата, он отказался продолжать борьбу за свое счастье. Молодая семья распалась.

Тяжела еще жизнь неприкасаемых — хариджанов, как назвал их Ганди, «детей бога», которых в стране несколько десятков миллионов. Я разговаривал с одним из них, Доби Джограмом, деревенским хариджаном, который нанимается в городе убирать дома. Из соседних деревень ходили на заработки гончары, земледельцы, плотники, а их деревня испокон веков поставляла подметальщиков и золотарей. Этим зарабатывали себе на пропитание дед и отец Доби, этим же трудом занимается он сам. Но Доби уже не желает мириться со своей судьбой.

— До сих пор правительство борется с неравноправным положением низших каст и неприкасаемых в обществе, — горячо говорит Доби, устало сложив руки на коленях. — Хотя сегодня хариджаны уже занимаются политической деятельностью, имеют важные административные посты, борются за свои права, но каждый год специальный департамент насчитывает тысячи случаев жестокого обращения с неприкасаемыми.

Доби твердо верит, что его сынишку Балджида ожидает другая, более светлая доля.

Отжившие традиции, за которые цепляется индуистская общинная реакция, позволяют имущим сохранять свое положение в обществе. Поэтому так истово служат брахманы молебны в храме Шивы, поучают неграмотного рикшу или крестьянина, стараясь остаться в их глазах связующим звеном с богами. А те несут им свое последнее достояние: каждый ожидает удачи, надеется, что именно к нему божество повернет свое милостивое лицо, — они еще простодушно верят, что счастье приносят боги…

Напротив дворца Низама

Среди рыжей долины в зеленых заплатках рисовых полей с виднеющимися вдалеке купами деревьев из жаркого марева выплывает обожженная солнцем вершина Опоясанная не раз многокилометровой высокой стеной и рвами, она издали и сейчас смотрится неприступной — это крепость, имя которой прозвучало в веках. Голконда — столица древнего государства и синоним несметных сокровищ, золота и алмазов, — означает в переводе всего-навсего «пастуший холм».

Только подойдя к Триумфальным воротам, замечаешь, как подряхлела крепость: часть зубцов стены и башен осыпалась, завалив рвы. Дорога здесь делает крутой поворот, чтобы слон не смог разбежаться и высадить массивные деревянные ворота, топорщащиеся наружу железными шипами. Пробираясь улочками Нижнего Форта, видишь, как все тут было рассчитано на длительную осаду: от богатых арсеналов, где еще теперь ржавеют ядра и длинные пищали, до небольших участков с рисом. В конце XVII века в крепостных стенах было осаждено целое войско — десятки тысяч солдат — армией Великого Могола Аурангзеба. Крепость была так хорошо защищена, а стойкость воинов так велика, что девять месяцев умирали сипаи Великого Могола от голода и болезней под стенами Голконды.

Главные ворота крепости открыло, как это часто случалось в истории, предательство одного из подкупленных военачальников. А последний защитник крепости — простой солдат по имени Абдул Рзак Ляри, укрывшись на вершине холма, не сдался врагу, даже получив смертельное ранение. «Хочу жить и умереть свободным», — были его последние слова. Так гласит предание...

Поднимаясь к вершине по бесконечной череде каменных ступеней, площадок, через ворота в крепостных стенах, проходишь мимо осанистых домов, солдатских казарм, храмов, складов. Хотя все делалось основательно, даже из гранитных глыб, но со временем пришло в полнейшее запустение. Ни души, лишь в дальних закоулках под стропилами, как груши, висят летучие лисицы. Бесконечная лестница выводит к Бала Хисару — Верхнему Форту, где наподобие крымского Ласточкина гнезда прилепилось на скале ажурное строение дворца.

Здесь правители принимали послов и вызывали на скорый суд своих подданных, а с крыши дворца любовались выступлениями артистов, вкушая редкие яства и смакуя вина.

Глядя на мертвый, выжженный солнцем город, трудно поверить, что тут когда-то кипела жизнь. О владыках Голконды напоминают теперь лишь купола мавзолеев внизу за крепостными стенами: пышные сооружения из арок, карнизов, галерей, приподнятые на высоких основаниях-платформах.

...Но вот человек в чалме с верхней площадки над крышей дворца сделал знак рукой, и от Нижних ворот, за несколько сотен метров, до нас донеслись хлопки. Так часовые предупреждали об опасности. Сразу что-то переменилось вокруг, грозными вдруг стали молчаливые пушки на зубцах стен, словно мы перенеслись в прежние времена. Зазвучала перекличка стражи в крепостных башнях, из соседнего дворца-гарема послышались переборы струн и пение. Во дворах забили фонтаны и зацвели сады. Зашумели толпы торговцев и ремесленников на базарах. Даже яснее стали видны сверху очертания ирригационной системы, поднимавшей в водоемы и колодцы крепости воду из соседнего озера. Именно в этих сложных сооружениях, в гармонии пропорций и строгой красоте зданий и самой крепости оставили свой след безвестные мастера и тем сохранили по себе память. А шумная слава и богатство властителей Голконды канули в Лету.

За шпилями мавзолеев забытых правителей в жаркой полуденной дымке проступают силуэты мечетей и домов просторного города, раскинувшегося по берегам реки Муси. Жители не забывают, пожалуй, лишь мавзолея одного из Кутб Шахов Голконды и даже устраивают в его честь празднества. Это основатель Хайдарабада Мухаммед Кули Кутб Шах. После себя он оставил не только прекрасный город, утопающий в садах, но и стихи. О них мы узнали в хайдарабадском музее Салар Джанга, князя-наваба, собравшего обширную коллекцию картин, оружия, изделий знаменитых мастеров, в том числе уникальную библиотеку рукописей, среди которых находятся редчайшие произведения поэтов и писателей древности. Стихи Мухаммеда, написанные на телугу — языке своей матери, а не на персидском, как было принято в те времена, понятны и сейчас, особенно когда они живописуют природу родного края или рисуют картины жизни города. Но не меньший интерес для изучения традиций, обычаев прошлого индийцев представляют изделия искусных ремесленников: ковры, резьба по кости и дереву, инкрустация, богатейшая коллекция бидри.

Аудеш Гур, возившая нас по городу, повела меня в кварталы ремесленников.

Как свиток старинной рукописи, разворачиваются перед нами улицы старого города, где за толстыми высокими стенами с остатками башен в манговых садах скрываются хавели — целые поместья бывших владетелей княжества Хайдарабад, а рядом домишки бедноты.

— Княжеством правил низам-уль-мульк, что означает «устроитель государства». Возникло оно на развалинах Голконды, а прекратило свое существование в 1947 году, войдя в состав республики как штат Андхра-Прадеш, — объясняет Аудеш Гур. — Вы представляете, если один Салар Джанг, главный министр низама, смог собрать в свой дворец, занимающий целый квартал, ценнейшую коллекцию со всех частей света, то какими несметными сокровищами владели низамы, дочиста обиравшие крестьян и ремесленников Андхры. Жестокие и коварные, они не раз предавали интересы своего народа, помогая англичанам завоевывать Южную Индию. Последний низам был так богат, что размеры его состояния не могли оценить европейские финансисты даже за огромную мзду. Несмотря на сопротивление, правительство лишило низама его власти, и, обидевшись, он засел в своем дворце, охраняя награбленное добро и «существуя» на пенсию всего в несколько миллионов рупий. Еще сравнительно недавно можно было видеть на улицах Хайдарабада большую машину, где в поношенном сюртуке и шлепанцах восседал низам, о скупости которого по городу ходили анекдоты. Впрочем, давайте лучше любоваться изделиями знаменитых хайдарабадских ремесленников, за чей счет обогащался низам...

Торговые ряды на улицах Старого города кажутся бесконечными: в лавках нижних этажей, где на коврах и белых простынях ожидают покупателей купцы, идет бойкая торговля, а наверху и за домами — мастерские портных, гончаров, ювелиров. С рассвета до темноты звякают молоточки о крошечные наковальни, тихо жужжат гончарные круги, стрекочут машинки, стучат ткацкие станки. Длинен и труден рабочий день ремесленника. Зато на прилавках можно найти все: от восточных, с загнутыми носками, туфель и огромного раскрашенного сундука до свадебного наряда...

В витрине матово отсвечивает храм, идеально выточенный до самой незаметной скульптурки на гопураме, до последнего завитка на колонне. А за ним, в глубине комнаты, согнулись перед крошечными верстачками молчаливые люди: режут кость десятками резцов, ножей, пилочек, шлифуют и полируют узоры всевозможными способами.

Рядом в лавке грудами лежат браслеты, в которых дробятся лучи солнца. Здесь могут изготовить любой браслет: худые руки мастера мнут глину над раскаленными угольями и ловко лепят глиняные полоски к стеклянным ободкам; затем их украшают бусинками разных цветов, выводя на глине затейливые узоры.

Хотя и знамениты ажурные изделия из бело-молочного хайдарабадского серебра, из которого здесь же, на глазах, могут сделать оправу для жемчужины любой формы и цвета, но привлекают взгляд в торговых рядах своей пестротой прежде всего ткани. У торговца, важно сидящего на подушках под раскрашенным изображением богини Лакшми, приносящей удачу, можно купить любую ткань: от муслина и ярчайшего бархата до бенаресской шелковой парчи, переливающейся серебром и золотом, и тончайшей кашмирской шали, которую невозмутимый приказчик пропускает с ловкостью фокусника через кольца

Многие изделия индийских ремесленников — подлинные произведения искусства. В самом богатом магазине, где некоторые вещи не имеют цены — просто не продаются, я видел на стене небольшой ковер ручной работы. Рисунок на ковре — типичный растительный орнамент, а в центре — большая ваза с огромным букетом. Узкогорлая ваза с цветами парит в воздухе, хочется сказать, будто живая. Словно ее только что вставили в ковер. Вытканная выпукло, она смотрится объемно, и каждый цветок — астры, ционы, хризантемы — сияет крупными драгоценными камнями: дымчатыми топазами, сиреневыми аметистами, зелеными изумрудами, бордовыми гранатами, россыпью разноцветных агатов, а в центре букета — солнечный топаз, светящийся необычно глубоким светом...

Пока мы идем к реке Муси, делящей Хайдарабад на Старый и Новый город, Аудеш Гур рассказывает, как приучают к нелегкому труду, разбивая художественный вкус, способности мальчиков в школах художественных ремесел.

— Государство обеспечивает учащихся стипендией, предоставляет все необходимые материалы для ремесла. Дольше всего в школах обучаются ювелиры, поменьше — резчики по дереву. Школа не только дает навыки той или иной профессии, но и имеет свой магазин, где торгует поделками учеников. Многие ребята хотят попасть в школу. Да вы можете сами на них посмотреть в мастерской «Мумтаз Бидри», куда мы направляемся...

В канцелярии мастерской знакомимся с инженером Сайедом Джалилем, который отводит меня в закопченную сараюшку, где начинается рождение известных по всему свету изделий бидри, чье название, вероятно, пошло от города Бидара — родины этого промысла.

В крошечной литейной рабочий подкладывает угли в небольшой очажок, где в углублении стоит тигель с плавящимся металлом. Посреди комнатушки худой парнишка, ученик, готовит две половинки формы из красной глины, посыпая их белым порошком изнутри. От порошка иссиня-черные волосы парнишки кажутся припудренными. Он насыпает в формы землю, трамбует ее босыми ногами и складывает половинки. Мастер подхватывает с углей тигель и льет тонкой струйкой красный металл в щель между формами. Пока отливка стынет, я расспрашиваю мастера.

— Как давно в Индии существует этот промысел?

— О! Несколько веков уже. Когда-то его завезли к нам странники из Аравии. Но у них узор высекался на меди или стали. В Бидаре тоже свои особенности изготовления бидри.

— А вы что за металл заливаете в форму?

— Обычно сплав цинка с медью...

По одному ему ведомым признакам парнишка видит, когда остывает отливка. Он отрывает половинку формы и вытряхивает заготовку на землю.

В другой длинной комнате мастер у станка берет грубую заготовку и, выбирая лежащие у ног напильники, скребки, рашпили, начинает ее чистить и полировать. Литейщик опытен, заготовка чистая, и труда тут надо немного. Одна за другой отполированные заготовки передаются в угол, где парень в майке раздувает горн у кучи угля. Он берет невзрачные, бесцветные заготовки, нагревает их и мажет какой-то коричневой жидкостью, после чего поверхность металла затуманивается и быстро темнеет.

Теперь за дело берется художник. Тонким стальным шилом он прочерчивает на боках отливки почти невидимый рисунок и вручает ее опытнейшим мастерам.

Наступает важнейший этап, решается судьба изделия: будет ли оно произведением искусства или ремесленнической поделкой.

Мастер тихонько постукивает молоточком по легонькой стамесочке, тонко прорезая рисунок, и загоняет в нанесенные художником линия серебряную проволоку. Она лежит у его ног блестящим клубком, и ученик выпрямляет ее, рубя на куски.

Под драночным потолком комнаты вяло перебирает лопастями вентилятор, не в силах разогнать духоту полудня. Полураздетые парни показывают красные от бетеля зубы, выводя заунывный мотив.

Лишь мастер, отрешенный от окружающей суеты, твердо прижимает металл к колену, точно нанося крошечные бороздки: сотни похожих черточек, одну за другой, на одинаковом расстоянии. Только бы не дрогнула рука, не изменило бы чувство рисунка.

Удар следует за ударом, тысячи ударов, и в прорезях остается серебряный след проволоки, обозначая рисунок.

Только сейчас я различаю в заготовках части изделия: изогнутые носик и ручка, сам длинношеий сосуд. На станке все эти детали подгоняются друг к другу, припаиваются. Изделие прогревается целиком, чтобы серебряная проволока стала с ним единым целым. Мастер бережно проводит по нему тряпкой, смоченной той же бурой жидкостью, и перед глазами, будто птица феникс, возникает тонкогорлый кувшин с носиком-клювом и ручкой-хвостом. Нежные серебряные цветы распустились по вороненым бокам сосуда.

Определения состава жидкости, заставляющей темнеть металл, я нигде не нашел. Называют ее «особым химическим раствором», «смесью селитры и земли», причем земля вроде бы добывается в бидарском форту.

Инженер Сайед Джалиль сжалился и сказал, что чернят металл сульфатом аммония, но тоже не совсем внятно говорил о какой-то смеси. Словом, секрет. Так, может быть, лучше, если эта тайна и не будет здесь раскрыта. Пусть она накладывает отпечаток загадочности на изделия бидри...

Вторая дверь из мастерской выводила прямо на высокий берег Муси. Под сверкающим солнцем женщины в ярких сари расстилали вымытые белые простыни на горячих камнях. Муси струилась безобидным ручейком в зеленых берегах, словно и не несется она бешеным потоком в период муссонов, затопляя на пути тысячи домов и унося с собой многие человеческие жизни. Об этом хранит память лишь самый древний мост через Муси — Пурана пул (Старый мост), ведущий уже вот три с лишним века к Голконде. Слышит он все три века, как раздается легкий звонкий стук молоточков мастеров над рекой. Доносятся они до обветшавшей хавели низама Кингкотхи — Дворца короля, что напротив мастерских, на другом берегу Муси. Только низам не слышит этого веселого перестука — его уже нет, а наследники все прячут жалкие остатки награбленного, лишенные новыми законами всех привилегий и сокровищ.

В одном из парков Индии я увидел большую купу деревьев, раскинувшуюся посреди поляны высоким шатром. «Это называется «Palm House», — объяснили мне. У подножия пальм — вечных кормилиц индийского народа — буйно рос тропический кустарник, сквозь шипы тянулись яркие цветы, а по стволам питонами ползли толстые лианы, словно стараясь пригнуть их к земле. Но наперекор всему сильные стройные пальмы ракетами рвались в голубую безоблачную высь, словно символ стремления Индия к новой жизни. Когда меня расспрашивают о многообразных явлениях этой удивительной страны, я вспоминаю прекрасный зеленый шатер — «Пальмовый дом».

В. Лебедев, наш спец. корр.

Тайга не космос

Известие на Байконур пришло в пять часов вечера. В информации поисковой группы сообщалось: «Корабль обнаружен по радиосигналам в северовосточном направлении, в 180 километрах от Перми. Эвакуация пока невозможна. Принимаем меры». Из другого источника Сергей Павлович Королев узнал, что космонавтов будто бы уже и видели, и руки им жали...

— Где же истина? — ломал голову Двадцатый (позывной С. П. Королева). Он был человеком точных наук и поэтому неясностей не терпел. Такое сообщение, а тем более такое разночтение его совершенно не устраивало.

Главный сидел вполоборота за письменным столом. Чуть привалившись к спинке кресла, он упрямо глядел в одну точку. Его преследовала навязчивая, неприятная мысль: «В космосе все обошлось. Но тайга... Тайга — не космос». Королев резко повернулся к телефонам. Поднял одну из множества трубок.

— Соедините меня по оперативной с начальником группы поиска, — попросил он.

А в городке отмечали очередную победу в космосе. Все только еще начиналось, как к Беляеву вдруг постучали. На пороге стоял оперативный дежурный: «Королев срочно просит к себе».

К Главному Владимиру Сергеевичу попасть не удалось. Шло заседание комиссии. Задание он получил от его заместителя Шабанова:

— С. П. просил срочно, очень просил и очень срочно, отбыть в район приземления «Восхода-2». Все необходимое для экспедиции уже приготовлено, я распорядился. Возьмите с собой еще человека четыре. С. П. назначил вас старшим. Летчики команду получили. Они готовят самолет.

Как никогда Владимиру Сергеевичу все показалось понятным и ясным — прилететь на место приземления и доложить, что там происходит. Беляев не задал ни одного вопроса.

В самолете, который вылетел из Байконура в двенадцатом часу ночи, немного придя в себя, Беляев серьезно задумался над заданием. «С. П. очень просил», — пронеслось в голове. «Просил, просил...» Не было еще, сколько помнит Беляев себя под началом Главного, чтобы кто-то не выполнил его просьбы. Вместе с Беляевым летели Артемов, Волков, Шаповалов, Лыгин.

Зима шестьдесят пятого на Севере была снежной и холодной. В марте еще стояли пятнадцатиградусные морозы. Густой высокий лес сомкнул кроны над обгорелым аппаратом.

Двойной купол парашюта с широкими ярко-оранжевыми полосами накрыл с десяток сосен и елей, а белоснежные стропы, словно паутина, связали их между собой. Картина полнилась — загляденье! Подобного тайга никогда не видела.

Корабль мягко опустился в почти полутораметровый снег и оказался зажатым между сосной и березой. Сначала под его тяжестью треснула береза, затем и сосна повалилась набок. Люк, через который можно было выйти, оказался у самого ствола березы, и открыть его полностью поначалу не удавалось. Несмотря на это, «пришельцы из космоса» не пали духом. Павел, как всегда, серьезен, внимателен ко всему, Алексей — мотор, пружина Он не терял присутствия духа ни в каких обстоятельствах. Не пасовал и Павел

Раскачивали, раскачивали космонавты крышку люка, пока наконец не сдвинули ее с опорных болтов и она неслышно нырнула в глубокий снег. Второй, запасной, люк зажали надломленная сосна, и об открытии его речи быть не могло.

На край обреза выбрался сначала Павел. Он спрыгнул я вслед за люком утонул в снегу. Кругом лес: ни конца, ни края, непроходимая тайга. «Был ли кто-нибудь в этих местах?» — подумал Беляев и огляделся. Тишина. Лишь поскрипывают от легкого ветра сухие ветви, да «Комар» (приводная радиостанция) попискивает, передавая невидимым ловцам сигналы в эфир.

Алексей почему-то застрял в корабле. Беляев, барахтаясь в сугробе в жестком, неудобном для таких «прогулок» скафандре, позвал Леонова:

— Давай, Леша, вылезай. НАЗ (носимый аварийный запас) тащи с собой.

— Помоги, Паша, не могу один. Ногу креслом зажало.

Павел как заботливый «марсианин», чуть перегнувшись через обрез люка, начал дергать Алексея за ногу. Леонову же в корабле без всякой теперь невесомости мешал ранец автономной системы жизнеобеспечения. Дергались, дергались они, как нога вдруг выскочила из ловушки, и Леонов завалился между креслом и стенкой корабля. Попробовал подняться — ни в какую. Зовет снова Беляева.

— Помоги, Пашенька, один с собой я не справлюсь, сил нет, — простонал он жалобно, в шутку, конечно. Хотя силы действительно убывали.

Павел, решивший было расчистить руками немного снег у корабля, притоптать его, повернулся к Леонову, взял снова его за ногу и начал:

— Раз, два — взяли, еще раз — взяли, потащили... Еще раз.

Алексей достал секстант, начал замерять местонахождение.

— Где-то между Обью и Енисеем, наверное, мы, — высказал он догадку, а потом съязвил: — К-р-е-п-и-с-ь, Паша! Месяца через два приедут за нами на собаках. Во экзамен! На выживаемость.

Координаты свои космонавты определили минут через двадцать. Им потребовался для этого второй замер по солнцу. А вскоре заиграла поземка, началась пурга и загнала людей в корабль. Павел открыл НАЗ, пососали из тюбиков холодного борща, по котлетке съели да по кусочку черного хлеба. Теплее стало, как-то даже уютнее в этом круглом, обгоревшем со всех сторон «домике».

В пятом часу пополудни над лесом зарокотал самолет. Погудел, погудел, походил кругами над местом приземления и улетел, оставив людям добрую надежду.

— Ил-14, — определил Беляев.

— Угу, он, — поддержал Алексей.

Совсем стемнело, как над головой снова послышался, на этот раз глухой, протяжный, даже заунывный гул. Он то удалялся от космонавтов, то приближался

— А это Ту, — ежась в скафандре от холода, сказал Леонов. Беляев зашевелился, достал пистолет.

— Леша, надо пальнуть, может, услышат?

— Давай.

Павел вытянул правую руку в люк и дважды бабахнул поверх сосен...

Кресло Павла — у открытого люка, следующее — Леонова. Беляев вскоре уснул. Забылся и Алексей. Крепко, видно, вздремнул. Потому и не чувствовал, как начали застывать руки. Проснулся ночью, когда все тело проняло холодом.

— Паша, Паш, — толкнул локтем Беляева.

— Ну чего, Леша? — сонно спросил он.

— Замерз я, руки окоченели.

— Подуй хорошо на них, подыши, — заерзал Павел в кресле.

— А я дышу одним холодом. — В голосе Леонова появилась обнадеживающая, ироническая нотка.

— Надо спать, скорее время пройдет, — посоветовал друг. — Непоседа же ты, Леша.

А Алексей снова за свое:

— Паша, так холодно ведь, может, утеплимся, а?

Павел зашевелился, спросил у Леонова:

— Чем ты утеплишься? Что ты в этой тайге найдешь?

— А корабль теперь для чего? — не унимался Леонов.

Космонавты содрали в корабле дедерон, нарезали лент из парашютных строп, а затем, помогая друг другу, сняли до пояса скафандры. Они обернулись дедероном, привязав ткань лентами, а потом снова натянули все на себя.

С трудом залезли в корабль. Опять в том же порядке легли в кресла: у обреза люка Беляев, за ним — Леонов. Павел уснул быстро — то ли нервная система у него была покрепче, то ли усталость одолела его больше. Алексей подремывал, глубокий сон не шел. Мороз все крепчал. Зато утих ветер, и пурга медленно оседала на хвою.

У Леонова руки совсем окоченели. Он уже не мог шевельнуть пальцами и почти не чувствовал их. Где-то в снегу валялись его перчатки, забытые во время «переодевания». Он начал толкать Павла в бок.

— Паша! А, Паша!

— Ну? — буркнул Павел.

— Я замерз. Руки окоченели, пусти меня, я перчатки поищу.

— Только заснул, а ты тут. — Он нехотя поднялся с ложемента, а Леонов быстро и пружинисто, как тигр, выпрыгнул из шара. Перчатки лежали на припорошенном снегом гермошлеме.

Надев холоднющие, задубевшие на морозе, но все же спасительные космические краги, Алексей задрал вверх голову и долго смотрел на купол парашюта, хлопая перчатками по бедрам, чтобы скорее согрелись руки. Идея пришла ему блестящая. Он протаранил грудью несколько метров глубокого снега и ухватился за парашютную стропу. Повисая на ней, Леонов стягивал потихоньку шелковистую скользкую ткань.

Алексей хорошо разогрелся. У его ног собралась целая копна строп. Подпрыгнув в сотый, быть может, раз, он завалился на них и затих. Разбудил его гул самолета. Павел тоже проснулся. Над ними снова кружил «туполев». Часы в корабле показывали пять.

— Все летают, — недовольно проворчал спросонья Беляев. — Летают, хотя бы поесть чего-нибудь скинули. Леша, Алексей, — громко позвал он Леонова.

— Я здесь, в стропах, ночую, — откликнулся тот и начал выпутываться из шелкового клубка...

Королёвская бригада «разведки», так они себя потом поименуют, в пять утра пересаживалась в аэропорту Перми из большого самолета в обыкновенный вертолет. Владимир ничего не стал записывать на космодроме. Он все запомнил. Сначала Пермь — аэропорт. Затем Мертвая деревня — 160 километров. Еще несколько километров — место без названия, просто координаты: долгота, широта.

Через четыре часа после того, как обугленный шар с двумя космонавтами коснулся стерильно чистого и искристо-белого снега, десятки, может быть, сотни людей, коим положено было, узнали об этих координатах. И для них они оказались неожиданными. Как можно было подготовить оперативную эвакуацию космонавтов за те два с небольшим часа, когда Двадцатому стало известно об отказе автоматической системы посадки корабля? Где Кустанай, а где Пермь».

Королев после короткого совета распорядился:

— Вам разрешена ручная посадка на восемнадцатом витке. Все будет хорошо. Мы вам верим.

Группа поиска, люди других служб, самолет с журналистами, кино- и телеоператорами в это время летели в сторону Кустаная, а корабль мчался к... Перми.

Телетайпы, радиостанции, телефонные провода переориентировали ответственных за эвакуацию космонавтов, приземлившихся в совершенно не предусмотренном, труднодоступном и труднопроходимом лесном районе.

Журналисты из Кустаная в Пермь не полетели. От Москвы сюда гораздо ближе. Для освещения события сколотили новую группу.

На небольшом аэродроме в Мертвой деревне Владимир Беляев увидел многих знакомых. В давно покинутую людьми деревушку прилетели вертолетчики, приехали специалисты на вездеходах, были здесь полярники, работники Гражданского воздушного флота. Лыжи, пилы, топоры, бухты каната, сложенные прямо на снегу, говорили сами за себя — вот-вот, еле забрезжит рассвет, спасатели ринутся в путь, несмотря ни на какие трудности... «Но сколько же понадобится времени? — подумал Беляев. — До ребят ни много ни мало восемнадцать километров. Надо действовать, действовать немедленно!» «Королев просил», — вспомнил он слова его заместителя Шабанова.

Специалисты объяснили: можем опускать людей с вертолета, если лес не выше двадцати метров, а там все сорок. Но в этом был определенный риск. Пришлось дать отбой. По рации с самолета как раз сообщили, что космонавты там, в лесу, уже костер развели

— Лыжный отряд выходит минут через двадцать, — сказал он. — Три-четыре часа — и будет у цели. Медики пойдут первыми.

Беляев ни на чем не настаивал. Он прекрасно ориентировался в обстановке и понимал все с полуслова. Многие его знали, знали и то, что Двадцатый волнуется: несколько раз от него запрашивали обстановку. А Владимир, в свою очередь, видел, что меры принимаются самые энергичные. Беляеву сказали, что руководство по спасению космонавтов наряду с группой поиска взял на себя и Пермский обком партии, поэтому один из его секретарей со вчерашнего дня находится в Мертвой деревне.

Ми-1 полярной авиации стоял в сторонке. Беляев увидел его, когда совсем рассвело, и решительно направился к пилоту. Он так же решительно спросил, подойдя вплотную к нему.

— Бросишь к ребятам? Хоть до полпути, а?

— Не имею права, — резко сказал вертолетчик.

— А что, поблизости нет низкого леса? — не обращая внимания на резкость, уточнил Владимир.

— Есть. Я летал туда вчера, — снизив тон, сказал парень одного почти с Беляевым возраста. — Березы там и ели. Можно выброситься.

— Ну так чего ты? — не унимался Владимир — Мерзнут парни, понимаешь?

— Я-то понимаю, а начальство? Оно по головке не погладит.

— Кто твое начальство?

— Если ты от Анохина 1 или... — Он не успел договорить.

— От Анохина, — не моргнув карими глазами, сказал Беляев.

— А как его имя? — спросил пилот

— Сергей Николаевич.

— Тогда летим, — сказал парень и полез на сиденье

— Артемов, Волков, сюда давай, сюда, — чуть отбежав от вертолета, позвал своих помощников Беляев.

Отбрасывая по сторонам закипающие вихри снега, Ми-1 поднялся в серое, туманное небо.

Высадка началась минут через двадцать. Вниз полетела веревочная лестница. Сначала Беляев сбросил лыжи, пилу, топор, а затем спрыгнул сам Пелена снега, словно волна, накрыла его. За ним последовали Волков и Артемов

Вертолет улетел. Беляев сориентировался по компасу и подал команду.

— На лыжи! Быстрее, хлопцы, быстрее!

Но быстрее не получалось...

Алексей Леонов, притерпевшись к холоду, мороза почти не чувствовал. Он подошел к люку корабля:

— Я здесь, Паша. Чего звал?

— У нас там кофе, кажется, остался. Не выпить ли?

Леонов полез в НАЗ и вытащил большую тубу кофе.

— Последняя, — сообщил он. — Холодный будем пить.

Беляев высунул голову, поежился: разогреть бы…

— Попробую, Пашенька Я для тебя на все готов. — И Леонов повернулся к Беляеву «вспухшей» от дедерона спиной. У березы, поваленной кораблем, Алексей нагреб мелких тонких хворостинок, березовой коры содрал — для распала. А потом начал, чуть подпрыгивая, цепляться за сухие ветки.

Маленький, жиденький костерок он все же развел. Таявший снег никак не давал разойтись огню. Потом, когда протаяло до мха, дело пошло живей. В багряный цвет окрасился снег, густые тени деревьев обступили костер. Леонов нашел ветку потолще, уложил ее поближе к огню, а к ней приставил тубу. И сам подсел, погрелся, а потом начал звать Беляева:

— Паша, иди сюда, здесь тепло, хорошо так!

— Когда кофе согреется, тогда и приду, — ответил командир корабля.

— А может, зарядочку перед кофеечком? — не унимался Алексей. — Давай, Паша, давай попрыгаем. — Он поднялся от костра и пошел тропкой, протоптанной к кораблю. За спиной у него что-то зашипело. Разогревшись н дав трещину внизу, туба, словно ракета, полетела к вершинам сосен, разбрызгивая вокруг остатки кофе.

— Ну как, — спросил с усмешкой Леонов, — горячий кофе будем пить или холодный?

— Я люблю горячий, — ответил Беляев и рассмеялся. Они потом до самой своей эвакуации уточняли: «Так какой кофе ты любишь больше: холодный или горячий?»

Владимир Беляев шел первым. За ним Владислав Волков, потом Сергей Артемов. Первые шаги, первые взмахи лыжных палок и первые провалы у молоденьких елок. Они оказались главным препятствием. На всем пути елочки создали сотни почти невидимых ниш. Лыжники через метр-другой влетали в них и, падая, захлебывались в снегу. Видел бы кто сверху, что творилось с людьми. Этот «тайный» наблюдатель вряд ли поверил бы, что все трое — перворазрядники по лыжному спорту. Вставал на лыжи один, падал другой, поднимался Волков, нырял в снег Артемов. За полчаса группа не преодолела и двухсот метров. Владислав, поднимаясь в который раз, надевая лыжи на свои унты, на которых они держались хуже, чем на сапогах, предостерег друзей:

— В этих местах водятся рыси. Их здесь много.

— Ну и что? — уточнил Артемов

— А то, что они прыгают человеку на спину, грызут шею, так что подними воротник, Серега, — посоветовал Волков.

Артемов послушался. А Беляев махнул рукой. Он понял, что втроем им не дойти; успел моргнуть Артемову, увидев, как Владислав, да и Сергей, — они оба были в унтах, меховых брюках и меховых куртках — вымокли с ног до головы.

— Заблудились! Стоп! — громко сказал Беляев, дожидаясь, пока Владислав выберется из ловушки-ниши и встанет на лыжи. — Дальше хода нет. Возвращайтесь по следу назад, а я разведаю. Поставь компас, Сережа, — посоветовал Владимир Артемову и шепнул: — Я к ребятам, а вы отдохните — и потихоньку... по моему следу.

Беляев скрылся за очередной елкой. Лыжи он хорошо пригнал к своим сапогам, крепко затянув парусиновые ремни. Владимир несколько раз разгонялся, надеясь проскочить ниши у елочек, но не вышло — падал. Снег набивался за воротник куртки, в нос, уши, рот. Избрал другую тактику: стал объезжать ловушки. Двигаясь медленно, обходил и огромные участки поваленных деревьев, и чащи, сквозь которые даже с пилой и топором пути не было. На снегу оставались восьмерки, круги, всякие кривые; Беляев шел то на восток (именно туда ему было надо), то на север, то на юг. Досаднее всего становилось, когда с невероятным трудом пройденные двести-триста метров возвращали его назад, на собственный след.

Давно болтается у пояса меховая куртка, шапка съехала на затылок и еле держится, потемнела от пота спина. А он все идет, продираясь сквозь заросли, делает зигзаги, обходя завалы, и идет, не едет, нет; лыжи ему нужны, лишь чтобы не проваливаться по грудь в снег.

На потной левой руке часы сползли к запястью, болтаются. Поначалу он возвращал их на старое место, теперь не стал, забыл о времени. От подбородка на шнурке свисает до живота компас. На него Беляев часто посматривает. Иногда закрадывается мысль: «Неужели промахнулся?» И следом самовнушение: «Вертолетчик не мог ошибиться. Он же говорил: «Видел белое с оранжевым — парашют».

Владимир потерял счет времени. Позади него по-прежнему оставались круги да восьмерки, которые он выписывал на снегу пятый час подряд. И вдруг Беляев услышал отдаленные, приглушенные расстоянием выстрелы, потом меж стволов сосен увидел шевелящихся людей. Их движения показались ему замедленными. Он ускорил шаг. Люди исчезли — померещилось? Снова послышались выстрелы. «Ребята стреляют, — обрадовался посланец Главного. — Это там, на востоке. Значит, уже скоро».

Встреча была неожиданной. Павел Беляев сидел верхом на аппарате и выразительно высказывался в адрес тех, кто летал над ними на самолете. Владимир стянул его за ногу на землю, тот не поверил глазам своим, ощупал невесть откуда взявшегося лыжника, узнал и удивленно произнес:

— Ты что, с неба свалился?!

Григорий Резниченко

Пожар над волнами

Надежда на процветание

Года два назад в Лондоне вышла книжка о будущем Северного моря. На фоне нефтяных вышек с обложки улыбался пухленький младенец, символизировавший процветание недавно зародившейся североморской нефтедобывающей промышленности. А всего каких-нибудь полтора десятка лет назад один из авторитетов нефтяной геологии, отвечая на вопрос о перспективности акватории Северного моря, громогласно заявил «Я готов лично выпить всю нефть, которую там найдут». Несостоятельность заявления выяснилась очень быстро.

С тех пор как в 1969 году почти в географическом центре моря было разведано нефтяное месторождение Экуфиск, могущественные нефтяные концерны «Эксон», «Мобил», «Бритиш петролеум», «Стандард ойл», «Тексако», «Шелл» изрешетили голубую гладь карты клеточками застолбленных участков Невидимый, но прочный барьер разделил акваторию Северного моря между приморскими государствами. Три четверти площади дна Северного моря, самой перспективной, достались Великобритании и Норвегии. Нефтедобывающие компании, чтобы добиться у правительства разрешения на эксплуатацию подводных месторождений, сулили процветание «медвежьим углам» на побережье Северного моря в условиях постоянно повышающихся цен на жидкое топливо.

На севере Шотландии, по берегам залива Кромарти-Ферт зеленеют холмы Истер-Росс. Это самые скудные земли во всей Великобритании. Население немногочисленное незаметные городишки, заглохшие деревни. Когда сюда докатился нефтяной бум, в глубоководном заливе и на его берегах за пять-десять лет выросли нефтепорт и нефтехранилища, завод по переработке нефти. Появилась работа.

Похоже складывалась и судьба Лох-Кисхорна, типичного для северо-западной Шотландии «медвежьего угла». Издавна его жители, едва сводившие концы с концами на пришедших в упадок фермах, отправлялись в большие города на заработки. Местный священник Аллен Макартур вспоминает: «Каждый понедельник, еще затемно, видел я, как наши парни вереницей тянутся к автобусу. Я провожал их взглядом. Автобус уходил, и деревушка пустела до пятницы».

Но вот глубокий залив Лох-Кисхорн был выбран для строительства гигантской платформы — «Кисхорнского монстра», предназначенной для месторождения Ниниан. Сооружение шестисоттонной махины принесло в Кисхорн оживление. Улицы деревушки заполнились грузовиками. Деловая спешка взбудоражила вековую дрему одноэтажных улочек.

...Оживление охватило на первых порах и скандинавский берег «морского Техаса». Но монополии никогда не были расположены сорить миллионами во имя процветания «медвежьих углов». Прибыль, прибыль, прибыль — многократная и как можно скорее. Какой ценой? Любой. И не в деньгах выраженной.

Если учесть огромные затраты на производство и технику, можно понять, почему нефть «морского Техаса» в несколько раз дороже ближневосточной.

И все же монополисты были не внакладе, подсчитывая полученные и грядущие барыши, довольны были правительства североморских стран и некоторая часть населения, получившая квалификацию и работу. Пока не наступил «самый черный день в жизни», как назвали первую катастрофу на месторождении Экуфиск.

Черный день Экуфиска

Несчастье произошло поздним вечером 22 апреля 1977 года. На одной из эксплуатационных платформ Экуфиска — «Браво» — был допущен открытый выброс. Нефть стала просачиваться в море.

Но отвлечемся на время от технических подробностей. Работа нефтяника и на суше сложна и тяжела. А в море, где риск возрастает, где даже самые простые операции требуют повышенного внимания, где часто приходится осваивать новую технику, новые методы работы, быть первооткрывателем в своей области, — там трудности во много раз увеличиваются. Если же вспомнить, что буровикам приходится проводить долгие недели в отрыве от привычной обстановки за сотни и тысячи миль от дома и семьи, то не покажется, пожалуй, странным недостаток квалифицированных специалистов. Как на всяком «клондайке», здесь силен приток людей, склонных к приключениям и, несмотря на высокую оплату, не всегда должным образом профессионально и психологически подготовленных. Не всякой компании и не всегда удается укомплектовать экипажи буровых платформ опытными работниками. Но нужно торопиться, иначе тебя обскачут другие компании.

Считают, что на «Браво» слишком поторопились исправить оплошность. Но даже при этом они действовали небрежно. Так или иначе, а аварию быстро ликвидировать не удалось.

В. А. Робертс, вице-президент компании «Филипс», которой принадлежала аварийная платформа, вынужден был признать: «Да, мы несем ответственность за случившееся...»

А пока правительства, главы компаний, газетчики на суше искали виновных, громоздили обвинения, в море лилась нефть. Пока собрался мало-мальски эффективный флот кораблей-нефтесборщиков, североморские ветры и волны подхватили и разнесли десятки тысяч тонн нефти.

Газонефтяная смесь вырывалась на поверхность моря со скоростью 360 километров в час с глубины в два с половиной километра. Далеко разносился рев грозного фонтана. Подошедшие корабли мощными струями воды обдавали аварийную платформу. От пожара скважину уберечь удалось. Ни один из ста двадцати находившихся на платформе нефтяников не получил серьезных увечий. А вот нефтяное пятно на поверхности моря постоянно увеличивалось в размерах: 25 апреля — десять миль в длину и две в ширину, сутки спустя — двадцать миль в длину и пять в ширину.

Воздушные наблюдатели установили, что пятно движется на восток, к побережью Ютландского полуострова. Угроза гигантской экологической катастрофы нависла над наиболее богатыми районами датского рыболовства. Нефть подбиралась и к прибрежным мелководьям. Отравление угрожало камбале, треске, пикше, североморской селедке, чайкам, глупышам. Химический щит мог угрожать планктону и на долгие годы воспрепятствовать восстановлению биологического богатства моря. А ведь в этих странах немалый процент населения зарабатывает на жизнь рыболовством или обработкой рыбы. К счастью, скоро ветер переменился, и нефтяное пятно вернулось к месторождению. Прибрежные районы, самые чувствительные к нефтяному загрязнению, были спасены...

На промысле между тем пытались остановить извержение. Нефть выходила, нагретая до восьмидесяти градусов. Фонтан над «Браво» поднимался на высоту пятнадцатиэтажного дома и падал горячим нефтяным дождем.

Когда аварийная бригада предприняла первую попытку поставить заглушку, воздух был настолько насыщен нефтяными парами, что без масок работать было нельзя. Не радовали прогнозом и метеостанции — приближался шторм. Вторая попытка, третья, четвертая. Наконец отверстие скважины на платформе перекрыли предохранительным клапаном. Но... оказалось, в спешке клапан установили вверх дном. В таком положении он не смог выдержать превысившее 300 атмосфер давление в устье скважины. Фонтан действовал с прежней силой.

Компания обратилась за помощью к известному специалисту по борьбе с нефтяными катастрофами Полю Адэру, не впервой работавшему в Северном море. В 1968—1969 годах он ликвидировал здесь утечки нефти и газа и тоже на скважинах, принадлежавших компании «Филипс». Бригаде Адэра удалось закрепить болтами перевернутый клапан. Потом устье скважины было перекрыто специальным противовыбросовым устройством. А наверху, на палубе платформы, поставили вторую линию защиты — четырехтонный металлический колпак. Наконец с заякоренного поблизости от буровой судна в скважину закачали специальный раствор. Только через 181 час после выброса нефтяной фонтан удалось подавить.

А в море свидетельством катастрофы — из-за пренебрежения техникой безопасности — осталось огромное нефтяное пятно. Согласно подсчетам в море попало около двенадцати тысяч тонн нефти. За неделю было собрано всего 750 тонн. Нефтяное пятно делилось на две части более густой слой бурого цвета покрывал площадь около семисот квадратных километров, его окружала тонкая синеватая поверхностная пленка. Флот из двадцати нефтеочистительных судов непрерывно находился в районе катастрофы, но только небольшая часть загрязненной акватории была покрыта достаточно толстым слоем нефти. Вне бурого пятна нефтеочистители не могли эффективно работать. Здесь большая часть нефти испарилась или рассеялась под ударами волн.

Надежды не оправдались

Скандал на Экуфиске против воли нефтедобывающих монополий приподнял туман над прямым следствием их хищнического вторжения в неподкупную сферу экологии.

Северное море — один из самых освоенных человеком водоемов. Морское дно пересечено нитками трубопроводов. Оживленное движение царит и на морских трассах. Со всевозможных судов и платформ без оглядки выбрасывают любые отходы во все более нечистое море. Не один раз такой подарочек рвал рыбацкие сети и тралы.

Бросают традиционные занятия рыболовы и фермеры. Матросская жизнь на принадлежащих нефтяным компаниям вспомогательных судах куда доходнее нелегкой рыбацкой доли. Тот же магнит оттягивает молодежь от фермерских хозяйств, от местной промышленности.

Многим норвежцам нефть пришлась не по сердцу вовсе не по ностальгическим причинам. Характерно мнение простого горожанина, электрика с трамвайной станции в Осло: «Нефть вредит рыбе, а рыба — это питание. Нефтью-то сыт не будешь».

До открытия нефтяных залежей безработных в Норвегии было около одного процента трудоспособного населения Нефтяная лихорадка одному Ставангеру дала восемь тысяч новых рабочих мест. Столица сардин и селедки начала превращаться в центр нефтяной промышленности.

Казалось бы... Но свободные рабочие места достались в основном не местным жителям.

В норвежских фьордах появились парни из Оклахомы, Луизианы, Техаса Выросли новые районы — особый мир со специфическим укладом жизни. И приток иностранцев отнюдь не улучшил отношение прибрежных жителей к нефтедобыче.

Аналогичная картина сложилась и на британском побережье. Питерхед был когда-то маленьким рыбацким городком. Идеальная естественная гавань и близость конечных пунктов трубопроводов привлекли к нему нефтяные компании. Казалось бы, наступит эра процветания... Однако молодые шотландцы жалуются: «Никак не могу устроиться на работу», «Все хорошие места заняли приезжие». В тон им высказывается пожилая женщина в пекарне: «Мой муж и мой сын, как сотни других, по-прежнему уходят в море рыбачить. А нефть мешает рыбе. Процветание на нефти — это не для нас».

В городишке Алнесс население за десяток лет удвоилось, однако смешение новичков и «аборигенов» происходит далеко не безболезненно. Нравы «Клондайка конца XX века» захлестнули провинциальное захолустье: пьянство, драки на улицах, «ничейные» дети, разрушенные семьи.

На Шетландских островах провинциальный уклад еще держится. На маленьких фермах течет размеренная жизнь: мужчины ловят рыбу или пасут овец, женщины сажают картошку и овес, коротают вечера за вязанием да молятся за ушедших в море мужчин. На сельских праздниках островитяне еще кружатся в вихревом риле, степенно рассуждают об овцах.

Но нефтяные компании нашли, что шетландские «во» — узкие и глубокие фьордообразные заливы — как нельзя лучше подходят для дислокации здесь нефтепортов и нефтехранилищ. Совет Островов передал под порт пустовавшую военно-морскую базу в Саллом-Во, потребовав взамен ежегодную плату «за нарушение». Компании вынуждены частично возмещать убытки, причиненные строительством и эксплуатацией нефтепроводов и емкостей, возможными катастрофами танкеров. Для монополий плата невелика (от двух до шести миллионов долларов в год), но, временно пополнив скудный бюджет островов этой подачкой, нефтекомпании развязывают себе руки. И начисто снимают с себя ответственность за куда более крупные потери. Потери, которые не оценить деньгами.

Стальная гробница

В неприветливых североморских просторах, в трехстах двадцати километрах от шотландского побережья и в трехстах пятидесяти от датского, расположились рядышком две буровые платформы. Одна из них, «Эдна», как и положено, выкачивала нефть из подземного резервуара. Другая, «Александер Кьелланн», использовалась под жилое помещение, хотя и она строилась как эксплуатационная платформа. Здесь даже оставили восьмидесятиметровую буровую вышку, совершенно бесполезную для морской гостиницы «Эдна» заякорена на грунте. Полупогруженный «Кьелланн» способен автономно передвигаться. При хорошей погоде нефтяники пользовались стометровыми переходными мостками между платформами.

27 марта 1980 года море штормило. Ветер достигал скорости пятьдесят пять узлов Десятиметровой высоты валы обрушивались на металлические основания платформ «Эдне» они большого вреда не причинили, а вот «Кьелланн» в двадцать тысяч тонн вздрагивал на своих пяти полых стальных ногах, опиравшихся на глубоко погруженные понтоны.

В 18.45 по Гринвичу мощный удар подломил одну из ног, как раз ту, что находилась под буровой вышкой. Сместился центр тяжести, и платформа стала крениться. За несколько минут крен увеличился до 45 градусов. Новые толчки волн быстро докончили дело — платформа рухнула набок и перевернулась. Капитан успел дать сигнал тревоги, однако для многих он прозвучал слишком поздно.

Всего за четыре с половиной часа до катастрофы предыдущая смена закончила двухнедельную вахту и отбыла в Ставангер. Ее сменила новая команда.

Как полагают, на «Кьелланне» в тот день находилось 228 человек, в основном норвежцы. Кроме них, в экипаже были британцы, финны, португалец, испанец. В момент катастрофы около четверти экипажа находилось в кинозале. От трагической смерти спаслись только те, кому удалось в недолгие мгновения преодолеть сплетение коридоров, площадок, трапов и вырваться на палубу. Одним из спасшихся был Тони Сильвестер. Он успел добраться до шлюпки и после трехчасовой болтанки в штормовом море вместе с шестью счастливчиками был спасен вертолетчиками.

Норвежец Улаф Скоттхейм смотрел вместе с другими ковбойский фильм. «Вдруг все мы почувствовали страшный удар под днище надстройки. Палуба накренилась. Меня буквально вышвырнуло в раскрывшуюся дверь. Я было ринулся в каюту за спасательным жилетом, но железная палуба стала дыбом. Я понял, что надо прыгать... До «Эдны» неполная сотня метров, но мне показалось, что я плыл вечность»

Первыми на место катастрофы прибыли вертолеты. Летчикам открылась страшная картина: из морской кипени сиротливо вздымались к низким темно-серым тучам четыре ноги опрокинутой платформы. Вокруг плавали уцелевшие люди с «Кьелланна»: на шлюпках, на пневматических плотиках, некоторые держались на плаву благодаря спасательным жилетам. Немедленно приступили к спасательным работам. По словам одного из пилотов, горизонтальная видимость не превышала ста метров. Нижняя граница облаков проходила всего в тридцати метрах от воды. Часа через два к гесту катастрофы прибыло несколько торговых судов. Из Ставангера послали специальный медицинский отряд.

Наступила темнота и прервала спасательные работы. Ночь пережили немногие. Утром самолеты, два десятка вертолетов, 47 кораблей обыскивали с воздуха и с воды район катастрофы. В мрачно-серых североморских водах, постепенно успокаивающихся после шторма, сиротливо торчали ярко-оранжевые опорные понтоны перевернувшейся платформы да качались пустые резиновые плотики. Надежды спасателей с каждым часом таяли. В итоге удалось спасти восемьдесят девять человек и выловить тела сорока двух погибших. Восемьдесят пять буровиков пошли на дно, видимо, замурованные во внутренних помещениях надстройки.

Не в первый раз в холодных водах Северного моря обрывалась жизнь работников нефтепромыслов.

Летом 1973 года авария вертолета на трассе Ставангер — Экуфиск стоила жизни четырем буровикам.

В ноябре 1975 года вспыхнул пожар на скважине «Альфа» месторождения Экуфиск. Шестеро нефтяников погибли в спасательной шлюпке: она сорвалась с большой высоты в море

Водолазов Питера Уолша и Питера Карсона засосало в трубу при работах по прокладке нефтепровода вблизи Оркнейских островов, а Пир Скипмэс и Роберт Смит погибли, когда неожиданно всплыл на поверхность водолазный колокол.

В марте 1976 года при буксировке в штормовую погоду посадили на мель вблизи Бергена буровую платформу. Шесть членов ее экипажа утонули, пытаясь добраться до берега на шлюпках.

В октябре 1977 года во время пожара на норвежской платформе «Мэрск-Иксплоре» погиб водолаз.

В феврале 1978 года загорелась платформа на месторождении Статфьюр, пятеро рабочих погибли.

За несколько недель до гибели «Кьелланна» едва предотвратили выброс нефти на платформе «Хокон Магнус». На платформе «Весч-Венче» такелаж пришел в критическое состояние. Норвежский нефтяной директорат — высшая контрольная инстанция отрасли — узнал про два последних случая... из газет!

31 марта, пятый день после трагедии на «Александере Кьелланне», Норвегия объявила днем национального траура. Правительство обещало сделать все возможное для выяснения причин катастрофы. Это важно не только для норвежской нефтяной промышленности: ведь в одном Северном море плавбазы типа погибшей платформы дают убежище пяти тысячам нефтяников.

«Александер Кьелланн», как и десяток подобных платформ-близнецов, построен в 1976 году французской компанией КФЭМ из Дюнкерка. Представитель компании утверждает, что платформы этого типа строились с учетом жестоких североморских зимних штормов. Они могут выдерживать ярость волн двадцати-тридцатиметровой высоты.

Прежде всего подумали, что повреждена подводная часть пятой опоры в результате незарегистрированного столкновения с каким-нибудь судном. Такой удар мог сыграть роковую роль при штормовом ветре. Наутро, однако, оказалось, что эта опора плавает неповрежденная у перевернутой платформы.

Но почему платформа завалилась набок после утраты только одной опоры? Ведь строители приводят расчеты, доказывающие, что платформа теоретически вполне остойчива и на четырех ногах?

Если эти расчеты верны, то в катастрофе виновны эксплуатационники — «Филипс петролеум компани». В погоне за максимальной прибылью правление компании торопилось начать разработку месторождения. Предполагается, что еще при постановке платформы сделали ложный маневр, и в результате якорные цепи с одного борта были натянуты как струна, а с другого провисали. При резком толчке штормовой волны удерживающие цепи оборвались и платформа накренилась.

По мнению экспертов из французской компании, поставившей одиннадцать вышек такого типа на промыслы всего мира, роковую роль сыграла четырехпалубная надстройка, в которой разместился плавучий «отель». Вполне возможно, что из-за буровой вышки и надстройки сместился центр тяжести платформы. Несомненно, любопытен еще один факт. Оказывается, плавучую гостиницу собирались заменить в ближайшее время. В Ставангере уже была приготовлена к буксировке платформа «Генрик Ибсен».

Может быть, неполадка в пятой опоре уже была обнаружена? Тем не менее компания не слишком торопилась с заменой: с самой-то платформы добыча не велась, а замена должна была обойтись в 50 миллионов долларов. Либо специалисты компании уступали в профессиональной подготовке специалистам других фирм, либо правление компании осознанно игнорировало правила безопасности на буровых.

Вопросы безопасности стали предметом бурных обсуждений в норвежском стортинге. Председатель парламентской промышленной комиссии Финн Кристенсен осудил безалаберное отношение нефтяных монополий к технике безопасности: «При определении темпов развития нефтедобычи на первое место должна встать безопасность нефтяников». Немало горьких слов было высказано и другими парламентариями.

Но все это говорилось ПОСЛЕ катастрофы. Задним числом выяснили, что правительственный аппарат не в состоянии следить за многими гранями деятельности нефтедобывающих компаний, и в их числе — за обеспечением безопасности.

И уж совсем не вспоминали об экологических и социальных последствиях как бесконтрольного роста нефтедобычи на Северном море, так и катастроф, ставших здесь статистически неизбежными. Повис в воздухе запрос группы депутатов о полном закрытии североморских промыслов хотя бы до окончания расследования событий на «Кьелланне».

Мнение европейской общественности выразила коммунистическая и рабочая печать:

«Со своеволием монополий пора кончать, морские промыслы необходимо поставить под контроль государства, всего общества».

Конечно же, технический прогресс остановить нельзя. Человечеству нужны богатства морского дна, и оно будет их разрабатывать. Это насущная проблема нашей цивилизации.

Но разве может освоение осуществляться за счет природной среды и тем более оплачиваться человеческими жизнями?..

А. Москвин

Шифровка «Сорро»

Надеюсь, вас не обидит эта маленькая формальность? — Светловолосый американец затушил сигарету в пепельнице и поднялся из кресла. — Такую проверку проходят все каши агенты.

От вежливости первых встреч осталось только (испанское обращение на «вы». Тон стал хозяйским. Николас с детства научился узнавать эту интонацию за напускной вежливостью. Так часто разговаривали с ним еще в колледже.

— Не возражаете? — блондин взял Николаса под руку. — Вы, наверное, слышали кое-что о «детекторе лжи»?

Николас неопределенно пожал плечами. Нужно было выиграть время и подумать. По тому, как вел себя американец, он понял, что отказ от проверки может привести к провалу. Его готовили тщательно, но именно сегодня встречи с «детектором» Николас не ожидал. Значит, надо будет выкручиваться за счет легенды. Николас поймал себя на том, что думает о себе в третьем лице, и невольно улыбнулся.

— Сейчас начнем, соберитесь, — холодно сказал блондин.

Николас почувствовал, что закипает от злости.

«Если меня раскроют, схвачу одного из этих молодчиков и прыгну с ним в окно. Пусть попробуют тогда объяснить, как вывалились с двенадцатого этажа сразу два человека...»

Решение было принято, и с ним пришло спокойствие. Он смотрел в окно на серое, затянутое облаками лондонское небо, такое непохожее на небосвод над его Гаваной, и отвечал на вопросы...

Николас Сиргадо прошел испытание на «детекторе лжи» и был зачислен в штат агентов ЦРУ. С этого дня он стал «Сорро» — «Лисой» американской разведки. Началась работа, длившаяся десять лет...

Впервые о Николасе Сиргадо я услышал, как и все, в 1976 году. Товарищ Фидель Кастро, выступая на траурном митинге, посвященном гибели кубинского самолета над Барбадосом 1 огласил последнее задание ЦРУ своему агенту «Сорро». (К этому выступлению мы еще вернемся.) Потом я видел Николаса на XI фестивале молодежи и студентов в Гаване. Он выступал как свидетель на Международном трибунале, судившем империализм. И вот теперь я получил возможность встретиться с ним. Он должен был прийти ко мне домой в Гаване, где я работал.

Сначала пришел Николас. Мы провели вместе целый день. К вечеру приехала его жена Мария-Антуанетта. Мы разговаривали, пили кофе по-кубински, приготовленный Марией-Антуанеттой, и ели пельмени по-сибирски. Разговор шел о том, как жил и работал все эти нелегкие годы Николас Сиргадо, один из миллионов кубинцев, которые приняли революцию и защищали ее.

Николас родился в бедной рабочей семье. Впрочем, слово «бедность» можно понимать по-разному. А на Кубе градаций ее было так много, что лучше сказать «в пролетарской семье», так говорил сам Николас. Отец и мать образования не имели, но делали все, чтобы дети учились. Николас пошел в Одну из школ «народного образования» — «настоящим несчастьем» называли эти заведения кубинцы. Мальчик учился в школе для бедных, пока дед не решил, что пора помочь внуку. На его деньги Николаса устроили в протестантский колледж, который финансировали американцы. Нетрудно понять чувства мальчишки из бедной семьи, попавшего в школу для богатых. Сколько маленьких столкновений, сколько незаметных, но глубоких ран остается в душе ребенка!

Николас проявил характер. Он завоевал свое собственное место в колледже. Отлично учился, занимался спортом, играл в популярный на Кубе бейсбол... Сиргадо заметили. Скоро его начали показывать приезжавшим на Кубу американским попечителям колледжа, приглашали на встречи с особо важными деятелями. На выпускном вечере именно ему поручили произнести перед хозяевами благодарственную речь. По окончании колледжа Николас пошел на работу в банк «Траст компани». Работал и учился в вечернем институте экономики.

Шел пятьдесят третий год. Батиста уже пришел к власти. И не было, наверное, ни одного настоящего кубинца, который не ненавидел бы тирана, его палачей, наемных убийц, взяточников, воров, плотным кольцом окруживших диктатора.

Николас принимал участие в выступлениях студентов, потом, работая в банке, познакомился с участниками движения «26 июля», стал профсоюзным организатором.

— Тогда я был далек от марксизма, — рассказывает Николас. — И уж тем более не мог называть себя революционером. Ведь я не понимал, что бороться нужно против всей системы. Думал: конечная цель нашей борьбы — возврат свобод, которые отнял у кубинцев Батиста.

Победу революции Сиргадо встретил как большой радостный праздник. Николас решил, что эта революция завершилась. Теперь он вспоминает об этом с улыбкой.

Требовались образованные, преданные делу люди. Николаса назначили руководителем одного из крупных предприятий по производству железобетона. Вопреки его ожиданиям наступили тяжелые времена. По мере осуществления реформ классовая борьба обострялась.

— Я верил Фиделю безгранично, — рассказывал Николас. — Эта вера помогла занять правильные позиции...

В шестидесятом году Сиргадо узнал, что его старший брат (в нашем разговоре Николас называл его «этот гражданин») примкнул к врагам новой Кубы. Брат женился на богатой девице и решил уехать в США, чтобы оттуда руководить контрреволюционной деятельностью. Перед отъездом состоялся откровенный разговор. Переубедить «этого гражданина» Николасу не удалось.

— Когда поймешь, что я прав, — бросил беглец на прощанье, — дай знать...

Поляризация сил шла быстро. Контрреволюция перешла к действиям: горели склады с продовольствием, поля сахарного тростника, ломались машины, с таким трудом приобретенные на народные деньги. Николас хорошо знал, какой ценой давался каждый шаг революции. Под его руководством было производство железобетона, «из которого строились новые школы, жилье для рабочих, больницы. Вместе с товарищами он после работы дежурил, охранял покой и мирный труд кубинцев. Ведь старое не уходило без боя: ночные рейды пиратских самолетов, обстрелы побережья с быстроходных катеров, бомбежки городов и, наконец, высадка контрреволюционеров на Плайя-Хирон...

Бой на Плайя-Хирон стал поворотным пунктом в судьбе многих кубинцев: именно здесь они защищали не только свободу Кубы — они защищали социализм.

...В старой Гаване, в порту, стоит памятник кораблю «Ла Кубр». Трудно разобраться, какая часть изуродованного взрывом судна выставлена там у дороги. Но смысл памятника ясен всем: он напоминает о подлости, предательстве и жестокости врагов Кубы. «Ла Кубр» был взорван в 1960 году.

Революция только что победила. И все на Кубе знали, что американцы, именно американцы (тогда еще не думали о наемниках), попытаются лишить народ его победы. Сколько раз так было и на Кубе, и рядом — в Гватемале, в Доминиканской Республике... В общем, ждали вторжения. А оружия не было. За ним послали в Европу. О том, что большая партия оружия будет доставлена в Гавану на «Ла Кубре», знали только руководители революции и еще специальный отряд разгрузки, ожидавший корабль в порту. Николас был в этом отряде.

Разгружали корабль с той же отчаянной радостью, с какой, наверное, строили баррикады коммунары Парижа. И вдруг взрыв. К порту бежал весь город. На «Ла Кубре» тушили пожар, горели, гибли в огне люди, на смену раненым и погибшим вставали новые спасатели. И вдруг раздался второй, еще более мощный взрыв. Оружия не стало. Тогда кубинцы обратились за помощью к Советскому Союзу. Отпор десанту наемников на Плайя-Хирон 16 апреля 1961 года они дали с помощью нашего оружия.

— События на Плайя-Хирон, — рассказывает Николас, — застали меня в Сантьяго-де-Куба. Мы собрались на стадионе, где нам предстояло вооружиться. Второй десант мог быть высажен как раз здесь, в провинции Орьенте, тем более что американская база Гуантанамо рядом. Я был командиром небольшого соединения и, когда пришли грузовики с оружием, следил за тем, чтобы все мои бойцы хорошо вооружились. В горячке не заметил, как мне достался всего лишь пистолет...

Возмущенный Николас подошел к товарищу, распределявшему оружие. «Что вы мне дали?» — почти прокричал он. «А что бы вы хотели?» — «Автомат», — твердо сказал Николас. «Зачем тебе автомат?» — переходя на дружеское «ты», пытался успокоить Николаса товарищ. «Защищать революцию!» — ответил Сиргадо, полагая, что теперь аргументов для отказа не будет. «С автоматом ты в траншею полезешь, врагов стрелять, — был ответ, — а тебе о людях думать надо. Твое оружие — голова».

— Я не ожидал такого поворота, — говорит Николас. — И эти слова запомнились надолго.

Вскоре Николас начал работать «директором предприятия».

Однажды директору сообщили, что с ним хочет побеседовать его «старый знакомый». Николас согласился на встречу. «Знакомый» напомнил Сиргадо об учебе в колледже, заговорил о прекрасных временах, когда Кубой заправляли американцы, о том, что революция якобы изменила курс. Прощупав настроение Николаса, он предложил ему стать участником контрреволюционной организации МРР — «Движение за реконструкцию революции». Николас рассказал об этом предложении органам безопасности.

На Кубе в то время действовали десятки контрреволюционных организаций. Поддерживаемые ЦРУ, они проводили многочисленные диверсионные акты, терроризировали население, убивали активистов. Николасу поручили внедриться в МРР, установить его связи с зарубежными центрами и сетью агентов на Кубе. Когда были выявлены связи МРР с заграницей, адреса, имена членов организации, органы государственной безопасности провели операцию по разгрому МРР.

К этому времени в Вашингтоне поняли, что планы свержения правительства Кубы с помощью внутренних сил провалились. И ЦРУ начинает готовить покушения на лидеров кубинской революции.

Главари кубинских организаций на территории США уже знали о Николасе и интересовались им.

— Позже выяснилось, что начали меня изучать и в ЦРУ, — рассказывал Николас. — Изучали довольно долго. Чтобы подхлестнуть их интерес, был создан миф о моем высоком положении в государственном аппарате и якобы имеющихся у меня возможностях влиять на принятие серьезных решений.

В конце концов в ЦРУ, видимо, решили, что я достоин их внимания. Первый контакт со мной они установили в Канаде. Там же мы условились, что встретимся в Лондоне, куда я должен был поехать по делам «службы». В качестве пароля я назвал одну иностранную фирму. Приглашение на переговоры от ее имени должно было означать, что меня вызывают на встречу с представителями ЦРУ. В Лондоне мне позвонили...

Встреча состоялась в обычном номере одной из гостиниц. На ней присутствовали четыре американца. Один из их назвал себя полковником Харольдом Бенсоном, предъявил документ.

Встреча длилась пять часов. Бенсон играл роль человека широких демократических взглядов. Николас — антикоммуниста, националиста, недовольного Фиделем, но отстаивающего некоторые свободы, завоеванные революцией. Он убеждал американцев, что после смены власти на Кубе не следует возвращаться к прошлому. Собеседник великодушно соглашался.

Бенсон расписывал преимущества работы на ЦРУ: она, мол, на будет долгой: год, два максимум. А потом, после переворота, Николас сможет вместе с семьей переселиться в США, получить там хорошую работу, дом. Предложили ставку. Николас отказывался, говорил, что если он и согласится на сотрудничество, то только по идеологическим соображениям. А деньги у него и так есть. Наконец Николас «дал себя убедить». Тогда-то и пришла пора «детектора лжи», а затем Сиргадо предложили подписать определенный документ, и начались тренировки — обучение шпионским приемам.

Присутствовавшие на беседах с Бенсоном американцы оказались специалистами ЦРУ. Они учили Николаса изготавливать микрофильмы, составлять словесный портрет, получать и обрабатывать (информацию, пользоваться радиостанцией. Впрочем, этим видом связи Сиргадо пользоваться не пришлось. Его слишком высоко ценили. Новые «хозяева» постоянно учили, что он не должен рисковать. Агенту такого класса не следует торопиться. Указания из ЦРУ он будет получать шифровкой по обычному радио, а добытые сведения отправлять тайнописным письмом, открыткой или передавать во время командировок за рубеж.

— Их интересовали экономические показатели развития Кубы, сведения о торговле, перспективы установления дипломатических отношений с другими странами, — рассказывал Николас. — Особое внимание я должен был уделять отношениям Кубы с Советским Союзом. Меня постоянно настраивали против Советского Союза, Спрашивали: как с продовольствием? Я говорил: плохо — блокада. Такая работа велась со мной постоянно. От мелких уколов переходили к серьезным, долгим разговорам. Рассчитывали на то, что я использую полученные в этих беседах аргументы в моей работе советника правительства. Ведь меня постепенно «повышали» в должности. Через несколько лет я сообщил американцам, что уже работаю под непосредственным руководством одного из ответственных товарищей.

— Николас, — опросил я, — наверное, за десять лет случались и непредвиденные ситуации?..

Сиргадо откинулся в кресле-качалке и некоторое время с любопытством рассматривал меня так, будто увидел только что. Потом улыбнулся и сказал:

— Я не считаю, что работа разведчика опасней, например, той, что выполняет рабочий-строитель, поднявшийся на леса выше третьего этажа. Цена неверного движения для него и для меня — жизнь. Но в моем случае вместе с жизнью проваливается еще и дело, над которым долгие годы работают десятки, а то и сотни людей, моих товарищей. Вот об этом и приходится всегда думать.

Естественно, что «информация», которую я передавал ЦРУ, составлялась особенно тщательно. Ведь игра велась несколько лет, и каждое сообщение могли проверить. С той же тщательностью разрабатывалась и линия моего поведения, реакция на различные возможные предложения.

ЦРУ — жесткая организация. Наблюдение за агентом ведется постоянно. Я должен был докладывать обо всем, что со мной происходило, в том числе и о событиях в моей семье. Так, однажды я доложил, что мой старший сын вступил в Союз молодых коммунистов. Скрыть этот факт я не мог. Меня упрекнули в том, что я плохо воспитываю своих детей и они растут коммунистами.

Я сказал, что в этом есть и их вина, американцев. Два обещанных года работы давно прошли...

Тогда мне предложили готовить семью к отправке в США. Через некоторое время сообщили, что готовится операция по похищению моих детей, еще раз поинтересовались, согласен ли я. Я ответил утвердительно, но предупредил, что вместе с семьей придется уйти и мне. Конечно, со мной играли. Как они могли отказаться от услуг такого агента? Но риск был. Поэтому на Кубе приняли контрмеры на тот случай, если бы они все-таки решились на похищение.

Вот одно из поручений, которые я должен был выполнить по указанию ЦРУ История его выполнения, кстати, и будет примером того, что не все шло гладко в моей работе...

Впервые об этом необычном задании Николасу сообщили, когда он находился в командировке в Европе. Предстояла операция по установке подслушивающей аппаратуры в кабинете члена правительства Кубы. Для обсуждения подробностей задания и изучения аппаратуры «Сорро» должен был вылететь в одну из западноевропейских стран. Он сообщил об этом в Гавану. «Не волнуйся, инструкции получишь перед встречей с сотрудниками ЦРУ от нашего связного», — был ответ.

Но в назначенный час связной не пришел. Положение Николаса сразу стало критическим. ЦРУ могло и без его звонка узнать, что он прибыл в город, и тогда приглашение последует немедленно. Может быть, в отеле его уже ждет записка или человек? На всякий случай он продумал несколько вариантов поведения. Первое — заявить, что задание слишком опасно и он не собирается рисковать головой. Второе — разыграть обиженного недоверием. Это тоже отказ. Третье — принять условия и сказать, что в его положении все возможно. Четвертое — описать трудности выполнения задания и согласиться попробовать...

В отеле его никто не ждал, и Николас решил рискнуть. В центр ЦРУ он не позвонил. Разбросал в номере лекарства, притворился больным и лег в постель. Заснуть он не мог. Снова и снова обдумывал варианты...

Выполнение задания об установке подслушивающего устройства Николас затянул на два года. За это время миниатюрный аппарат — новинку шпионской техники — разобрали, изучили, изготовили его точную копию. Приборчик автоматически включался, записывая разговоры, шифровал их и по радио передавал на приемное устройство. Наконец центр решил, что дальше оттягивать установку аппарата опасно: в ЦРУ были «недовольны промедлением. Николас наконец установил подслушивающий аппарат и сообщил об этом. В органах безопасности знали, что мощность прибора обеспечивает надежный прием сигнала в радиусе двухсот метров. В связи с этим были приняты меры предосторожности. Через некоторое время ЦРУ сообщило «Сорро», что принять сигнал не могут, поэтому в ближайшее время переправят ему дополнительную аппаратуру. Это позволило затянуть игру еще на какое-то время.

Но тут карьера агента ЦРУ «Сорро» была прервана. Как говорилось ранее, последнее задание, которое он получил от своих американских шефов, огласил на траурном митинге товарищ Фидель Кастро: «Сорро» предписывалось внимательнейшим образом следить за перемещениями руководителя кубинской революции, сообщать о планах его поездок в другие страны, возможные маршруты...

Руководимые ЦРУ контрреволюционные организации демонстрировали все большую агрессивность. За короткий срок они предприняли попытку взорвать кубинский самолет на Ямайке; подложили бомбы в отделения агентства «Кубана де авиасьон» в Колумбии и Панаме, в помещение кубинской дипломатической миссии в Португалии, в консульство в Мехико; были похищены и, видимо, убиты два кубинских дипломата в Аргентине; взорван кубинский самолет над Барбадосом... Последняя шифровка «Сорро» показывала, что ЦРУ планирует замкнуть цепь диверсионных актов покушением на руководителя кубинской революции Фиделя Кастро.

К протестам правительства Кубы присоединилась мировая общественность. Неопровержимые доказательства участия ЦРУ в подготовке покушений на членов правительства Кубы вынудили сенат США заняться расследованием деятельности американской разведки. Администрация Картера заявила, что подобного рода акции не будут санкционироваться...

— Николас, — сказал я, — выступая свидетелем трибунала, судившего империализм, ты показывал часы, подаренные тебе за заслуги в ЦРУ от имени Киссинджера. Насколько хорошо знал он о твоей деятельности агента и мог ли он иметь представление о всех операциях, готовившихся Центральным разведывательным управлением против Кубы? Судя по документам, опубликованным комиссией сената по расследованию деятельности ЦРУ, серьезных доказательств прямого участия госдепартамента и администрации Белого дома в планировании этих операций найдено не было. Дело представили так, что ЦРУ просто вышло из-под контроля и зарвалось.

— Я удивился бы, если бы комиссия сената нашла такие доказательства, — ответил Сиргадо. — С самого начала было ясно, что расследование затеяли для успокоения общественного мнения. ЦРУ слишком могущественная организация, чтобы позволить даже влиятельным сенаторам вмешиваться в ее дела. Как мог не знать Киссинджер, например, об операциях, которые готовились в расчете на мою «информацию», если после каждого удачного доклада я получал от него приветы, благодарности и традиционный подарок — бутылку виски «Чивас Ригвл»?! Я ведь слыл знатоком крепких напитков...

Ты знаешь, вспомнился ещё один случай, когда я чуть не вышел из образа, — сказал Николас. — Это произошло перед X фестивалем молодежи в Берлине. Моего старшего сына выбрали делегатом на фестиваль, и он был очень горд этим доверием. Перед отъездом мы разговаривали. Я по долгу отца решил рассказать ему, как достойно он должен вести себя за рубежом. У меня вежливый сын. Он выслушал все и сказал: «Хорошо бы, папа, чтобы некоторые из этих советов ты использовал в своей собственной жизни...» Я почувствовал тогда, что вот-вот сорвусь. Но дети не знали о моей работе, и я ничего не мог объяснить ему.

В семьдесят шестом перед митингом, на котором должны были прочитать последнюю шифровку «Сорро», нас всех пригласил мой руководитель по разведке. В комнате собрались оба моих сына, жена и мой отец, он тогда ещё был жив. Им рассказали о моей деятельности за последние годы и объявили, что сегодня эта работа заканчивается. Я смотрел, конечно, на старшего. Его лицо невозможно было описать, как невозможно описать краски восхода солнца...

Было далеко за полночь. Я проводил Николаса и Марию-Антуанетту до машины. Они уехали, а я остался стоять на улице. Город спал, пахло морем, было тепло, тихо и безлюдно. Только перед домом напротив, под яркой лампой у входа сидели двое. Там находился ночной пост комитета защиты революции нашего квартала. Эти двое несли свою вахту. Двое из тысяч других дежурных, которые так же — каждый на своем посту — охраняли Революцию.

В. Весенский

Ищу кибитку

Хорошо было путешествовать в XIX веке! Всенациональные традиции и обычаи, все предметы народного быта любознательный странник мог видеть каждый день в их естественной среде... И не надо было обладать гениальностью Пушкина, чтобы заметить мимоходом: «На днях посетил я калмыцкую кибитку (клетчатый плетень, обтянутый белым войлоком)». Попробуйте посетить этот «плетень» сегодня!

Сейчас на всей территории Калмыкии, в ее степях и на берегах озер, на барханах Черных земель и побережье Каспия отыскать старую добрую кибитку почти невозможно. Переход к оседлому образу жизни, начавшийся еще в прошлом веке, постепенно уничтожил мир кочевого быта с его привычками и обрядами, одеждой и жилищем. До нынешних дней дошло немногое, и, чтобы отыскать сохранившиеся приметы кочевья, надо самому превратиться в кочевника и неторопливо пересечь вдоль и поперек землю, равную по размерам среднему европейскому государству. И когда обострится слух и станет по-степному зорким взгляд, тогда с резким свистящим ветром донесутся до тебя звуки протяжных песен...

Протяжная песня без сопровождения — «утдун» — наследие древней калмыцкой культуры, отголосок мира кибитки. Едет всадник по степи и поет. И так поет, что стали калмыки измерять землю песней. Это не метафора. Существовала в Калмыкии такая мера длины — «дуна газр», что в переводе означает «расстояние голоса». Путь кибитки, шаг коня — все становилось песней, и песня становилась мерилом. Сейчас, естественно, пространство воспринимается иначе, исчисляемое привычным течением километров. Но протяжные песни возвращают порой то состояние, в котором нет другой жизни, кроме дороги, и другого крова, кроме кибитки кочевника. Такой была «Песня о серой лошади», которую я услышала на севере республики, в Городовикове, от Татьяны Петровны Елешевой.

Пела старая русская женщина, прожившая всю жизнь в Калмыкии, и велико было, очевидно, воздействие этой самобытной культуры, если ее песня действительно мерила расстояния и каждый ее звук возрождал ощущение прожитой дороги. Она пела, словно выйдя на порог кибитки и окидывая, как взглядом, голосом окружающий мир. Голос поднимался орлиным взмахом и долго держался на одной ноте, протяжной и томительной, как бесконечная дорога. Почти нет переходов, модуляций — это не просто пение, это удивительное слияние слуха и голоса со зрением, не находящим высот и ложбин, плавно скользящим к отдаленной ровной линии горизонта...

Песня эта, несущая с собой целый мир вековых кочевий, продолжала звучать в моих поездках по Калмыкии, как проводник в поисках кибитки. Образ кибитки живет, даже когда исчезает само жилище. Его можно уловить в праздниках, он связан с плетью в руках всадника, с упряжью для коня и с тем, как запрягают верблюда в телегу. Дробные части этого образа, как детали кибитки, разбросаны по пространствам степи.

В поисках кибитки, как в поисках утраченного времени, растекаются дороги на юго-запад, на запад, на север, на восток... Мой путь лежит на север — к тем местам, где, по мнению некоторых ученых, когда-то находилось русло Волги, отразившееся сегодня в зеркалах Сарпинских озер. Еще до революции существовал водный путь по этой озерной системе, и не кажется невероятным предположение, что именно здесь, на Сарпе, стояла столица Хазарского каганата. В Калмыкии трудно забыть об истории: но и эта память — память пути. Путь воинов Святослава, шедших к победе над хазарами, проложен тоже здесь. Следы перемещений войск и народов — по ним ступают кони нынешней Калмыкии, для которых мастерит сбрую Саранг Буватинович Копнеков, живущий в Цаган-Нуре, на Сарпинских озерах.

Седла и поводья, сделанные руками старого табунщика, хранят законы кочевья, хранят запах кибитки и шелест тонких кожаных ремней, которыми скреплялись «терме» — решетки кибитки. И законы ремесла остаются теми же, и так же разрезается кожа крупного животного на три больших полосы, из которых обычно делают семь ремней, уже потом превращая их в «хазар» — уздечки, «ногто» — недоуздки, «жола» — поводья... Вслушайтесь в звучания «хазарин», «хазар», особенно когда звучат они в тех местах, где могла находиться хазарская столица, — и прозрачной станет связь истории человеческих скитаний, битв и походов с народной культурой. Эпос преодоления пространства запечатлен в коже, выделанной руками Копнекова.

И пожалуй, только об одном жалеет семидесятилетний мастер, всю жизнь свою проведший возле лошадей и на Дону, и в Калмыкии, что не может сегодня украсить сбрую традиционными металлическими бляшками, придававшими когда-то такое мужественное своеобразие фигуре калмыцкого всадника. Сейчас разве что в музее увидишь тяжелые кожаные, украшенные серебром мужские пояса, которые перекликались с украшением лошадиной сбруи. Без этого строгого блеска трудно представить себе конника в степи, как и без старинной плети — «маля», оружия охоты и укрощения.

Как делают эти плети, мне показывал другой мастер — народный поэт Калмыкии Константин Эрендженович Эрендженов. И тут выяснились любопытные подробности. Рассказывают, дерево, из которого изготовляют рукоятку лучших маля — сандал, — может отпугивать вредных насекомых. А шерсть овечьих шкур, из которых вырезаются ремни для плети, спасает от укусов скорпиона... Что же касается изготовления маля для охоты на волка, то это предмет особого разговора. Такая плеть имеет четырехгранную форму, и плетут ее по-особенному — «елочкой». С этой плетью калмыцкий охотник скакал по степи за волком, пока тот не обессилевал и не падал Всадник соскакивал с коня и шел навстречу хищнику. Когда их разделяло несколько шагов, волк бросался на человека — и в этот момент плеть должна была рассечь воздух, перебить зверю нос... Уже позже, где-то в дороге, мне рассказали о более безопасном способе охоты, когда волка доставали плетью, не слезая с коня. Но в любом случае качество владения этим холодным оружием было доведено до совершенства...

Кожу на такую плеть берут с трехлетней овцы. Ее замачивают на несколько суток в кадке, где до этого бродило кислое молоко. Очищенную от шерсти и грязи кожу сушат в холодном месте, потом режут на ремни. Чтобы полоски ее были ровными, их пропускают через специальный деревянный брус с выемкой посредине, где лишнее срезается. Эрендженов заметил, что для такой плети берут только размягченную кожу, предварительно выбитую специальными колотушками. Для придания достаточной мягкости необходимо от тысячи до полутора тысяч ударов...

В квартире Эрендженова плети висели на стене, но их количество было обманчивым — вполне возможно, что перед моими глазами в тот момент находились все современные маля, существующие в республике. А когда-то у каждого всадника, каждого обитателя кибитки была своя маля... Пел всадник, разглядывая верную плеть:

Так сжимала нагайку рука,

Что выступил из нагайки сок.

Из шкуры трехлетнего быка

Сердцевина ее сплетена...

Эти слова из калмыцкого национального эпоса «Джангар», который рассказывает о победах и странствиях богатырей. Эпос этот складывался веками и дошел до нас почти неизменным.

Искусство джангарчи, народных сказителей, требовало хороших учителей. «Джангар» не повторяют слово в слово — его переживают заново каждый раз, с новыми подробностями, обогащая тем самым древнюю форму эпического сказания. Высокий, седоусый, с быстрыми темными глазами, джангарчи Леонтий Васильевич Адудов родился в 1908 году и еще помнил легендарных мастеров этого жанра устного народного творчества. Никто не может рассказать весь эпос — объем его громаден, вариации бесконечны.

На это не хватит ни времени слушателя, ни жизни сказителя. Мой собеседник был настоящим джангарчи, он буквально растворялся в ритме сказания...

Сам процесс исполнения одной песни из эпоса длится более одного часа. Леонтий Васильевич поет о приключениях самого Джангара и о подвигах богатыря Савра тяжелорукого, о том, как были уведены табуны красавцев коней от их грозных хозяев в страну счастья — Бумбу, о поединках богатырей... Каждая новая строфа — это перепад времени, возвращение к миру кочевий и кибиток. Удивительно слуху, привыкшему к распеву былины или мерной строфике «Калевалы», воспринимать речитатив «Джангара», где меняются интонации, скороговорка переламывается набежавшей мелодией, где странная система рифм и созвучий. Это стихи, которые можно исполнять в дороге и на пороге кибитки, во время стоянки. Я слушала их на ходу — мы шли с джангарчи по улице районного центра, весенняя распутица сбивала шаг, но бодро идущий Леонтий Васильевич по пути импровизировал подвиги Джангара, богатыря, властителя волшебной страны Бумбы.

Потом мы разговаривали в степи, где строфы эпоса словно обретали эхо, разносясь поднявшимся ветром...

Но «Джангар», я знала, надо слушать не так. Когда окончится путь и на легкие решетки ляжет войлок, когда распрягут коней и сквозь отверстия в крышах кибиток поднимется теплый дым еды и человеческого жилья, тогда посредине круга, образованного кибитками, соберутся вокруг сказителя взрослые и дети и будут переживать вместе с джангарчи приключения героев. Или должен быть праздник — из тех праздников, которыми входило время вращения Земли в жизнь древних скотоводческих племен, отмечая пору нового цикла в течении кочевья. Тогда бы боролись богатыри, догоняли друг друга всадники, состязалась в играх молодежь — и состязались в лучшем исполнении эпоса джангарчи из разных улусов, собравшиеся в тени кибитки...

«Джангар» еще можно услышать и сегодня — национальные эпические сказания никогда не умирают в народе, даже будучи воплощены на бумаге. Но совершенно своеобразное произведение устного народного творчества Калмыкии — «яс кемэлгын», состязание в красноречии на 25-м позвонке овцы, — услышать сейчас довольно трудно. Само создание этой полуигры, полусерьезного состязания определялось пространством степей. Старики рассказывали мне: жили два друга — море тогда было лужицей, а сандаловое дерево — кустом; и разделяло друзей расстояние «от ергеневской балки до Каспия»... Встречаясь, они словно делились всем, что видели в пути. Поэтому и нужен был именно 25-й овечий позвонок, тот, что у хвоста, — своеобразие его формы наталкивало на самые свободные ассоциации. Играющие переворачивали позвонок в строгой последовательности, и каждая грань давала новый поворот образа степи. В десять вопросов, которые задавали друг другу соревнующиеся, должен был войти весь мир, окружавший калмыка в кочевье, — представление о хорошей жене, о крыле беркута, верном коне, природе степи и кибитке. Условно говоря, это соревнование определялось одним вопросом: «Что на что похоже?», но любой ответ был связан с той жизнью, образом и символом которой давно стала кочевая кибитка.

Слушать яс кемэлгын не просто интересно, но и заразительно. Потом ловишь себя на поисках сходства с 25-м овечьим позвонком дальнего холма или силуэта лошади и, спохватываясь, жалеешь об отсутствии этой игры в своей дороге. Раньше состязания яс кемэлгын происходили на свадьбах между двумя самыми красноречивыми со стороны жениха и невесты, и проигравший мог расплатиться целым табуном — так высоко ценилось калмыками умение передать тот мир, который их окружал.

В «Джангаре», как и в соревновании на овечьем позвонке, поражает емкость слова, впитавшего в себя без преувеличения всю степь. Поэтому трудно вне Калмыкии понять значение сказаний и других жанров устного народного творчества, как трудно оценить ремесло старого мастера в Цаган-Нуре, не видя степи, по которой бродят табуны коней... Привязанность человека не просто к своему крову, но ко всему, что входит в видимый и слышимый мир, сформировала понимание кочевой кибитки, которая для калмыка вбирала в себя все окружающее и сама становилась органической частью простора. Кибиткой были ковыль и пастушья сумка, орел и сайгак, конь и верблюд, небо и земля. В вечном движении рождалось своеобразное, с элементами театра и фантастики, народное творчество, о котором Гоголь писал: «Калмык способен верить чудесному и охотник до сказок... Рассказчики водятся мастера своего дела и сопровождают, где следует, пением, музыкой, телодвижением, где нужно — подражанием голосу животных».

Жизнь обитателей степи органично входила в быт и искусство калмыков. В «Джангаре» упоминается облава на сайгаков, которую проводили охотники на конях. На восток от Элисты, в государственном заказнике «Степной», я видела новорожденных сайгачат. Крохотные детеныши реликтовых животных, современников мамонтов, лежали в траве на Черных землях, где раньше зимой на просторах бесснежных пастбищ ставились кибитки со всей Калмыкии. Теперь там не ставят их ни зимой, ни весной — но весной лировидные глаза сайгачат здесь в первый раз видят степь, гнездо жаворонка в траве и высоко в небе черного коршуна, кружащего над Черными землями. Недалеко от исчезающих в мареве степи стад сайгаков, на Ялмтинских лиманах и Камышовых озерах, взлетают крупные лебеди; стоят или бродят, брезгливо поднимая длинные ноги и поглядывая сверху вниз, цапли; важною походкой прохаживаются журавли-красавки... Идея движения одушевляет все живое, и даже новорожденный сайгак, с еще мокрой шерсткой, через два часа после своего появления на свет вскакивает на тонких ногах и мчится по барханам. Идея движения вложена в эпос битв и странствий и в свист плети, рассекающей воздух. Идея движения создала танец «чичирдыг» — танец тряски, всадника, дороги, кибитки.

Еще в 1834 году писал путешественник о чичирдыге: «Пляска калмыков состоит не только в движении ног и рук, но, можно сказать, всех мускулов, потрясаемых каждым звуком музыки, словно электрическою силою». Я видела, как танцевали чичирдыг мастера из ансамбля народного творчества в Городовикове, и танец этот тоже был кибиткой. Движения рук словно восстанавливали дрожь жердей — «унйнов», которые в пути, в повозке сталкивались друг с другом. Память кочевья жила в каждом жесте, в каждом повороте танца.

В узоры расшитых «цегдегов» — верхней женской одежды — равномерными волнами вливается степь. Ломаная линия очерчивает контур кибитки. «Ночью шила, без очков, как мать моя шила, — рассказывала Деляш Учуровна Улядурова, глава танцевального ансамбля, — днем работаешь, ночью вышиваешь. Ничего. Без такой одежды нельзя. И себе сделала, и подругам сделала. Вижу, может, уже и не так, а память есть... Потом в Москву приехали — всем нравилось...»

Калмыцкая вышивка нарядна. Красный цвет означает радость, белый — чистоту и невинность, голубой — небо, вечность, любовь, желтый — праведность; и в противовес этому насыщенному сиянию возникает черный, как бы подчеркивая яркость общего впечатления.

Нашитые блестки слагаются в узор на темных шапочках — «тамшах», отражаясь в сиянии темных узких глаз на смуглых лицах. «Конечно, не молодые мы, — говорила Деляш Учуровна, пока, запыхавшись, отдыхали от танца ее пожилые коллеги. — Только как бы там сердце не болело, дома сидеть плохо... Пока ноги ходят — буду сюда ходить». Вечная неусидчивость, как какая-то дополнительная молекула в крови, была в этом ответе.

Народное искусство — это, безусловно, передача традиции от поколения к поколению. На детях словно проверяется истинность традиции, и естественность восприятия и исполнения старой песни, танца — еще один показатель того, как важно сохранить культуру народа, культуру кибитки, сложившуюся в процессе преодоления пространства. Движение в пространстве, измерение своей жизни с помощью «дуна газр» — и сейчас основа понимания особенностей этой страны, где на один квадратный километр в среднем приходится 2,5 человека.

В полынной степи в Ульдючинах, что на полпути от Элисты к Городовикову, танцевали чичирдыг школьники. Они исполняли и старинные свадебные пляски, и танец чаш, который в своей завершенной чистоте движений стал для меня символом гостеприимства калмыцкого народа. Все же есть какая-то древняя и прочная связь между тем, как жил народ, и как танцевал... Танец для этих школьников был не только отдыхом, но, похоже, еще и своеобразным критерием верности ощущения своего тела в пространстве. Я глядела на девушек, вплывающих в журавлиный клин старинной медленной мелодии, слушала звуки домбры и вспоминала, что раньше подростки в Калмыкии считались достигшими совершеннолетия только тогда, когда могли участвовать в «няре» — молодежном гулянии, где знание танцев было обязательным.

В Ульдючинах мне сорвали белый неприметный цветок — «тахья тырц» — «белая душа». Он был так же трудно различим в травах, этот свет души степи, как труднонаходимы были на просторах Калмыкии люди, хранящие в себе память кибитки. Поэты и табунщики, мастера обработки кожи и певцы, танцоры и джангарчи — кажется, так много! Но надо было исколесить почти всю страну, чтобы из разных встреч сложился древний облик кибитки, вобравший в себя многовековую культуру народа. И каждая остановка в пути была встречей под шатром утерянного жилища. Словно след кочевых стоянок навечно впечатался в почву степи, где рождается все живое — от сайгака до поэтического слова.

Инна Клемент

Незаменимая тыква

Со стены комнаты улыбается большая круглая африканская маска. Обычно они свирепы на вид, ведь чаще всего их назначение — отпугивать злых духов. Эта маска улыбается всем своим круглым желтым выпуклым лицом, покрытым орнаментом

Все, кто впервые видит маску, обязательно спрашивают, из чего она сделана? Не глина, не кожа — это точно. Дерево? Но деревянная маска такого размера, даже если сделать ее столь же тонкой, будет гораздо тяжелее. Похоже на скорлупу ореха, но каким же должен быть орех, если сегмент его в поперечнике чуть ли не полметра? И мало кто догадывается, что маска эта из тыквы.

В Африке растет много сортов этой огородной, бахчевой, как пишут в справочниках, культуры. Есть сорта, дающие вкусные, сладкие плоды их, естественно, употребляют в пищу. Но у некоторых видов тыквы мякоть горькая, есть ее нельзя. Зато если такую тыкву вычистить, выскоблить, вымыть и хорошенько просушить, то получится калебас.

Калебасы бывают большими и совсем крошечными, круглыми, овальными и длинными, похожими на гранату и на змею, проглотившую футбольный мяч. Тыкву можно разрезать пополам, и тогда в зависимости от ее формы будет калебас чаша или калебас, напоминающий пирогу. Если отрезать тыкве макушку, то калебас будет походить на шар или бутылку. Кстати, французское слово «калебас» в переводе как раз и означает «тыквенная бутылка». Африканцы в странах, где распространен французский язык перенесли это название почти на все изделия из тыквы.

Вне зависимости от формы калебасы легки, тонки, прочны, плотны и снаружи глянцевиты. Эти качества и обусловили самое разнообразное их использование.

Пожалуй без двух вещей невозможно представить жизни африканцев — без калебаса и без барабана. Но и тут калебас, если можно так выразиться, обскакал барабан, потому как из калебасов тамтамы делают, а вот из барабана воду пить никто не станет.

Самый простой тамтам делают из большой круглой тыквы. Ее вычищают через маленькое отверстие и сушат. Теперь, если ударить по ней костяшками пальцев, раздастся резкий, гулкий звук. Можно встретить и такой тамтам — в половину большого калебаса с водой бросают два-три маленьких пустых калебаса шарика. При ударе по ним деревянной палочкой получают трескучие щелчки. Ни один африканский оркестр не обойдется без трещоток — на небольшие, вроде пузатых бутылок калебасы натягивают нитки с ракушками каури. Другие погремушки и вовсе просты — калебас с сухим горохом. Так что ударные в африканском оркестре представлены деревянными и калебасными барабанами, погремушками и трещотками из калебасов, из металла делают лишь кастаньеты и стержни, по которым бьют медными палочками.

Калебасы прекрасно резонируют, и потому из них изготовляют детали музыкальных инструментов — ксилофонов, струнных инструментов, рожков, дудок. Иной рожок сделан из длинного, с перехватами калебаса, а порой калебас-резонатор прикрепляют к антилопьему или буйволиному рогу.

Но это все о музыке, о духовной пище. Что же касается пищи в прямом значении слова, то трудно представить, из чего бы африканцы ели и пили, если бы кто-то когда-то не изобрел калебас. Калебас — краеугольный камень африканской столовой и кухонной посуды. Его вот только на огонь поставить нельзя, но тут его заменяют глиняные горшки и металлические сковороды. А тазы и чаны, чаши и чашечки всевозможные миски, кувшины, бутыли делают из тыкв.

Деревянная ступа, пест и несколько калебасов — без них ни одна хозяйка не сможем приготовить из кукурузы, сорго, проса, ямса, маниоки «пат» — основу основ африканской кухни. Принцип таков — замочить зерна или коренья в калебасе, перетолочь их в ступе и снова высыпать в калебас с водой. Эту смесь надо отфильтровать и дать отстояться (опять же в калебасах) — полученный осадок и есть пат, беловатый, пресный, крутой кисель. Калебас здесь незаменим: тыквенная посуда не окисляется, не ржавеет, не имеет запаха, легка. Стоят калебасы дешевле глиняных горшков или эмалированных тазов. Едят пат тоже из калебасов: его всегда приправляют равными острыми соусами, и тут без тыквенной миски не обойтись.

Похожим на изготовление пата способом готовят пиво и что-то вроде кваса. Пьют их, зачерпывая из калебаса-бадьи маленькими калебасами-пиалами. В далекую дорогу не уходят без калебаса-бутыли на перевязи за плечом. Гостю, вошедшему в дом, первым делом подносят в калебасе воду.

Находит калебас применение и при добыче пищи — рыбаки используют большие шары-калебасы как поплавки, к которым крепят верши или сети.

Технический прогресс вносит в жизнь изменения — расширяется и применение калебасов. В африканских городах жертвами дорожно-транспортных происшествий чаще всего становятся велосипедисты и мопедисты во-первых, потому что их очень много, а во-вторых — любят они прокатиться с ветерком. Во многих странах приняты законы, запрещающие ездить на мопедах и велосипедах без защитных шлемов. Быстрые на выдумку дельцы смекнули, что прочные, тяжелые, но дорогие шлемы не всем по карману, и наделали шлемов из тыквы. Все в этих шлемах соответствовало стандартам — размер, окраска, даже ремешок под подбородком. Если быстро ехать, то ни один полицейский не отличит такой шлем от настоящего. Увы, различия выявлялись во время удара... и спрос на тыквенные шлемы стал падать.

Но во всех прочих традиционных ролях калебас по-прежнему популярен и любим в Африке. В быту пользуются простыми калебасами — новые, они поблескивают своими глянцевитыми, светло-желтыми боками, со временем и употреблением темнеют и тускнеют. Делают и нарядные калебасы — покрывают их тонкой резьбой или раскрашивают яркими орнаментами. На любом африканском рынке рядом с мясными, овощными, гончарными рядами обязательно увидишь ряды калебасные, где всегда толпятся покупатели посуда-то нужна всем.

Маски же из калебасов — вроде моей — продают только в сувенирных лавках африканцам они ни к чему. Для них калебас — вещь утилитарная, тем и хороша.

Н. Баратова

Через грозовой фронт

Это случилось 9 октября 1944 года

..Майор Водяник, штурман экипажа гвардии майора Пискарева, ежеминутно поглядывает на часы — ожидает встречу с синоптиками. За последние дни летчики порядком изнервничались: гидросамолеты, которые они должны перегнать из Америки, ждут на фронте, они нужны для поисков гитлеровских подводных лодок, ждут и самих летчиков, но вылет затягивается...

Прогноз, который дали синоптики, не обрадовал: фронты с сильной грозовой деятельностью. Майор Пискарев и майор Водяник тщательно проанализировали метеоданные: если прогноз составлен правильно, размышляли они, то можно перелететь через грозовой фронт во фланговой его части на большой высоте. Все ливни и грозы останутся внизу.

«Добро» на вылет получено. Командир экипажа опробует моторы на всех режимах. Работают идеально. Пора взлетать. Летающая лодка набрала скорость, вышла на редан, но еще долгов время из-за сильной перегрузки не могла оторваться от воды. Еще бы, бензин залили под самые пробки. Лететь предстояло над Атлантикой...

Наконец самолет медленно, словно нехотя, поднялся в воздух. Глаза летчика невольно задержались на шкалах приборов, указывающих температуры масла и головок цилиндров. Они явно выше нормы. Перегрев. «Ничего страшного, сейчас моторы обдует воздухом — и все будет в порядке!» — успокаивает себя командир экипажа.

Настроение у всех приподнятое: домой! Штурман возится с картой и старается проложить курс так, чтобы он был хоть на милю короче. Радист липший раз проверяет аппаратуру. Борттехник следит за моторами — ему кажется, что от того, как он наблюдает за ними, зависит скорость полета. Второй пилот, лейтенант Дорофеев, думает о том, как бы самому взяться за штурвал: когда ведешь машину, время летит намного быстрее.

В пилотскую кабину зашел майор Водяник, смотрит на командира, улыбается и сразу ставит на магнитном задатчике новый курс. Улыбка Водяника означает, что все идет хорошо.

Командир и штурман наблюдают, как под самолетом уходят огни чужого города, гидроаэродрома. Впереди же по курсу стоит непроницаемая темнота.

Ровный, ласковый гул моторов, застывшие стрелки многочисленных приборов — все это действует успокаивающе. Понемногу напряжение отпускает летчиков. Начинает казаться, что и дальше полет будет проходить так же нормально.

С набором высоты летающая лодка вошла в облачность. Парируя болтанку, командир обратил внимание, что свет в пилотской кабине стал каким-то странным. Если раньше кабину освещали тусклые синие лампы, то сейчас на стенах полыхало многоцветье. Свет лился снаружи. За стеклом кабины прямо по курсу самолета вместо непроглядной тьмы появились сполохи — яркие цветовые спектры самых разнообразных сочетаний. Казалось, горел самолет. Стараясь не выдавать волнения, майор Пискарев пытается разобраться в незнакомом явлении.

Подброшенную природой задачку на сообразительность командир решил довольно скоро. Все дело было в аэронавигационных огнях Они многократно отражались в облаках, как в параллельных зеркалах, и от этого самолет стал похож на пылающий факел. Хотя причина явления прояснилась, но вся эта иллюминация действовала на нервы, и в глубине души летчик ждал очередной каверзы. К тому же игра огней порядком утомляла зрение. Приказ командира — и один за другим гаснут бортовые огни. В наушниках раздается голос радиста, младшего лейтенанта Макарова:

— Связь с аэродромом установлена. Работе мешают сильные грозовые разряды!

Меж тем болтанка стала усиливаться. Чтобы ослабить напряжение, включили автопилот. Пришло время определиться. Командиру вспомнилась шутка знакомого моряка: «Лучший способ определиться — это опросить местных жителей!» Но штурману Водянику не до шуток. По его расчетам, луна уже должна быть над горизонтом, и, ожидая ее, он «загорает» в астролюке. Минуты идут, стрелки альтиметра перешли за 3 тысячи метров, но облачность пробить никак не удается. Штурман сомневается в курсе — вроде бы ветерок снес в сторону, надо бы поправку определить. Но какую? Видимо, пока надо держаться прежнего курса.

Водяник появляется в пилотской кабине. Пискарев спрашивает:

— Как дела, штурман? Удалось за луну зацепиться?

— Пока нет. Но поправку определили по радиопеленгам. Нас немного снесло вправо. Хотя, — Водяник замялся, — в этой поправке я не очень уверен. Мне бы небо со звездами...

Чтобы успокоить Водяника, командир обещает ему «найти луну или, на худой конец, парочку звезд, да пожирней».

Альтиметр уже показывает 4 тысячи метров, а чистого неба все нет и нет. Серая вата облаков по-прежнему обволакивает самолет. Неожиданно Водяник срывается с кресла и бросается в астролюк. В наушниках слышится его торжествующий голос:

— Режим! Режим!

Командир не сразу заметил, что в разрыве облаков на мгновение показалась луна. «Режим так режим», Гидросамолет в умелых руках вдет точно по горизонту, не меняя скорости, без малейшего крена.

— Готово! — радостно докладывает Водяник. — Теперь определимся как на своем аэродроме,

Командир переводит машину снова в набор высоты, но облачность не убавляется. Впереди по курсу стали поблескивать молнии. Грозовой фронт поднимается все выше и выше, Командиру вспомнилось, как Чкалов рассказывал, что при перелете через Северный полюс такой же фронт загнал их машину на 6 тысяч метров, но пробиться к чистому небу так и не удалось. Неужели и здесь предстоит такое же?

Между тем самолет все чаще попадает во власть мощных воздушных потоков. Стрелки приборов нервно подергиваются. Держать машину в горизонтальном положении становится труднее. Похоже, где-то совсем рядом находится самое пекло — центр метеорологического фронта. Командир пытается набрать высоту, но тщетно. Машина больше не идет вверх — не хватает мощности двигателей. Теперь уже ясно, что пролететь над грозовым фронтом не удастся. Вспышки молний, чем-то напоминающие разрывы снарядов, становятся все ближе. Они полыхают то спереди, то слева, то справа. От близких разрядов самолет подбрасывает вверх, да так, что экипаж вдавливает в сиденья, или вдруг резко бросает вниз, отчего каждый испытывает неприятное чувство невесомости.

Командиру пришли на память недавние боевые полеты на бомбардировку военно-морской базы гитлеровцев. Тогда над целью, в окружении разрывов зенитных снарядов, так же напряженно приходилось держать штурвал и педали. Зато, когда бомбы шли вниз, применяли противозенитный маневр. От снарядов можно было уклониться. Их полет подчиняется математической логике. А как уйти от грозового разряда? Размышления командира прерывает резкий бросок машины, при этом его голова чувствительно ударяется о верхнюю часть фонаря.

— Николай! — обращается командир ко второму пилоту. — Посмотри за управлением, перетяну ремни.

Устроившись поудобнее в кресле, лейтенант Дорофеев взял на себя управление, Но не успел командир выбрать слабину привязных ремней, как второй пилот закричал:

— Автопилот! Автомат!

Бросок страшной силы лишил летающую лодку автопилота, причем в самое нужное время: с каждой минутой самолет подходил к центру грозы. Теперь летчикам придется рассчитывать только на себя.

Вокруг гидросамолета молнии, извиваясь, затеяли огненную пляску. Мало того что каждая из них таит в себе гибель, но они еще и слепят глаза. После вспышки нельзя различить показания приборов, Кабину задернули черными занавесками — так же, как на фронте, когда во время бомбардировок слепят вражеские прожектора. Но спереди кабину закрыть нечем... Близкий разряд сильно сотрясает самолет. Несмотря на то, что оба летчика разогрелись от физической нагрузки, от близкого соседства с молнией, их охватывает озноб. Бортрадист Макаров доложил о выходе из строя радиостанции.

— Исправляйте быстрее! — раздался голос командира

Радиосвязь в дальнем полете все — без нее нельзя ни пеленговаться, ни быть самим запеленгованными. По магнитным же компасам, судорожно вздрагивающим при всякой вспышке молнии, держать курс очень трудно. На счастье летчиков, есть гирокомпас, показания которого более или менее стабильны.

— Заменил блок. Радиосвязь восстановлена, но работать из-за помех трудно, — доложил радист.

Летающая лодка идет на высоте 5 тысяч метров, но чистого неба над ней все еще нет. Люди начинают испытывать недостаток кислорода. Командир принимает решение: идти ниже.

Сбавлены обороты моторов, машина начала снижаться. Дышать стало легче, но зато и разряды молний внизу оказались гораздо мощней. На высоте тысячи метров гидросамолет попал в сильнейший тропический ливень. Потоки воды лупили изо всей силы по фюзеляжу лодки и крыльям, проникали внутрь через невидимые отверстия. Вода просачивалась даже через резиновые прокладки, положенные между лобовым стеклом и рамой фонаря пилотской кабины.

— Радиостанция снова вышла из строя, — сквозь треск помех в переговорном устройстве донесся голос радиста.

— Исправляйте! — успел лишь произнести командир, как нос гидросамолета пошел вверх и планка авиагоризонта исчезла за рамкой прибора.

Машина, вибрируя от непонятных ударов, встала на хвост. Командир вместе с Дорофеевым отжимают от себя штурвал, до предела опуская рули глубины. Но послушная прежде машина продолжает лезть вверх, словно в нее вселился дьявол. Скорость по прибору упала мгновенно, причем больше чем в два раза. Пискарев дал моторам полный газ, но выровнять машину никак не удается. Мелькнула мысль: как бы, грешным делом, не сорваться в штопор! Глаза впились в приборы. Большая стрелка альтиметра резво бегала по шкале, описывая круг за кругом, С управлением, взятым на пикирование, летающая лодка стремительно мчалась вверх. Сильный восходящий поток грозового облака поднимал машину с такой скоростью, какую не мог предусмотреть ни один авиаконструктор.

Так гидросамолет может рассыпаться от перегрузки. Оба летчика прилагают все усилия, чтобы вырваться из восходящего потока. Штурвал полностью отжали от себя, двигатели работают на форсированном режиме. Понемногу нос гидросамолета стал опускаться, и на приборе показалась горизонтальная планка авиагоризонта.

Наступило несколько спокойных минут, во время которых летчики смогли осмыслить, что их машина шла под углом 60 градусов к горизонту. Невероятное положение! После передышки машина попадает в очередной воздушный поток, который стал класть самолет то на одно крыло, то на другое. Чтобы не перевернуться, командир убавляет газ одному мотору и прибавляет другому. Вместе со вторым пилотом он манипулирует элеронами и триммерами. И только было удалось задержать машину в горизонтальном положении, как она попадает в следующий восходящий поток и снарядом летит в небо. За несколько секунд летающая лодка проскочила 700 метров.

Высота опять около пяти километров!

От невероятной болтанки и разрежения воздуха тела летчиков словно налились свинцом, глаза еле различают показания приборов.

Снова приходится отжимать от себя штурвал. По всем законам аэродинамики и здравого смысла самолет должен резко, с увеличением скорости, мчаться вниз, а он продолжает ползти вверх, и прибор показывает не увеличение, а катастрофическое падение скорости. Все ухищрения летчиков, предпринятые для изменения положения машины, оказались тщетными.

Моторы работали на полном газу, штурвал был полностью выбран от себя, но нос летающей лодки не опускался. Грозовой фронт оказался сильнее всех расчетов…

Мощнейший воздушный поток резким динамическим толчком бросил самолет теперь уже вниз. Это было худшее из всего пережитого экипажем. Переход машины из режима кабрирования в отвесное пикирование дал большую отрицательную нагрузку. Летчиков стало отрывать от сидений. От сильного прилива крови потемнело в глазах. Радиста Макарова выкинуло с его места за передатчиком.

Почти мгновенно командир со вторым пилотом проделали все действия, обратные тем, когда самолет был в восходящем потоке. Убрав газ моторам, оба летчика тянули штурвал на себя. Но скорость продолжала угрожающе нарастать. Стрелки стали зашкаливать за красную риску. Сильно вибрировали крылья, фюзеляж, словно по ним пробегали судороги. От резкого перепада атмосферного давления в ушах появилась боль, усиливающаяся с каждым мгновением.

— Никак падаем? — запросил по переговорному устройству подполковник Терциев, летевший на борту в качестве пассажира.

— Пока еще нет, — ответил командир. — Пикируем! Давайте быстро в хвост, заодно тащите туда и весь груз.

Пролетев вниз меньше чем за минуту почти два с половиной километра, летающая лодка стала выходить из пикирования. Первым это ощутил майор Пискарев, позвоночник которого стал чувствительным ко всякого рода перегрузкам после одного из налетов на Киркенес.

Привести самолет в горизонт было теперь делом нескольких секунд.

После всех передряг, пережитых в этом полете, обычные сильные броски уже казались пустяком. И хотя в кабину по-прежнему проникала дождевая вода, и где-то неподалеку молнии полосовали небо ломаными линиями, и скрежетали от перегрузки крылья, фюзеляж и центроплан — все облегченно вздохнули. Главное — самолет спокойно шел по горизонту. Машину трясло все меньше, экипаж понял, что все страхи и трудности на сей раз остались позади. С грозой пришлось повоевать ни много ни мало целых шесть часов. И можно было понять радость людей, когда впереди показался черный бархат неба, густо усеянный звездами. Под летающей лодкой плыли слоистые облака, слева и сзади светила яркая луна.

— Как дела, Макаров? — спросил Пискарев, передавая управление Дорофееву.

— Сейчас все будет готово...

— Дай-ка нам Москву послушать, чего там новенького сообщают?

С того памятного полета прошло больше трех десятков лет. Николаю Федоровичу Пискареву многое пришлось пережить в жизни: авиакатастрофы, ранения, но те шесть часов полета через грозовой фронт он считает самым значительным эпизодом своей летной биографии. Кстати, это было на участке океана, ограниченном Бермудскими островами, Пуэрто-Рико и Майами, как раз в том месте, которое получило название Бермудский треугольник. Советские морские летчики побывали в этом загадочном треугольнике задолго до того, как о нем разошлись по миру слухи, легенды, факты...

Теперь, когда Николая Федоровича спрашивают, почему там пропадают самолеты, он отвечает:

— Для тех широт характерны частые грозы. А при встрече с ними надо быть готовым к любой неожиданности.

Анатолий Григорьев

Последний козырь. Реймонд Xоуxи, Роджер Бинэм

За неделю до взрыва группа, работавшая над «Последним козырем», осталась без телевидения. Ученым сказали, что неподалеку от форта Детерик террористы вывели из строй ретрансляционную антенну. Лишенная газет и радио, большая часть сотрудников потребовала от администрации сделать все возможное, чтобы они могли следить по телевизору за событиями, которые должны были последовать после катастрофы в Лос-Анджелесе.

В понедельник днем два работника службы Нейпера привезли индивидуальную телевизионную антенну и установили ее на крыше здания, в котором помещались комнаты для игр, общая гостиная и бар.

К шести часам вечера ученые собрались в гостиной. Изображение на экране оставляло желать лучшего, но самым удивительным было то, что никаких срочных сообщений из Лос-Анджелеса не передавали.

Попивая кофе, вся группа смотрела программу мультфильмов, пока Кохальский в семь часов не переключил телевизор на программу новостей.

Первое сообщение касалось общенациональной забастовки заключенных, требовавших улучшения условий в переполненных тюрьмах. За ним последовали материал об усиливающемся долларовом кризисе и рассказ о полицейском, обезвредившем бомбу, заложенную в танкер с шестьюдесятью тысячами тонн бензина. Во время второго рекламного перерыва изображение начало мигать, а потом и вовсе пропало, остался только звук. Раздался общий стон разочарования. Кохальский начал крутить ручки настройки, но экран оставался темным.

— Ради бога, Дарроу, — взмолился он, обращаясь к специалисту по электронике, — оторвитесь от кресла и возьмитесь за отвертку!

Дарроу подошел к телевизору и стукнул по крышке кулаком. По экрану пробежал сноп разноцветных снежинок, но изображение не появилось

— Для этого не нужно быть электронщиком, — проворчал Кохальский.

Дарроу и Вейнер затеяли громкий спор о том, что могло вызвать исчезновение изображения, но вдруг Шарлотта Пакстон, сидевшая ближе всех к телевизору, подняла руку:

— Слушайте!

— «Как полагают, вспышка азиатского гриппа парализовала часть делового района Лос-Анджелеса сегодня рано утром, — говорил диктор — Хотя эта вспышка и не считается серьезной, руководители здравоохранения округа предложили горожанам оставаться дома до тех пор, пока не будет определен вирус и не получена вакцина.

В столице генеральный прокурор Пайнс согласился приступить к обсуждению условий перемирия с посредниками, представляющими одну из террористических организаций...»

— Как вам это нравится?! — вскричал обескураженный Бенедикт. — Мы надрывались, а в результате всего несколько слов в вечерних новостях!

— Успокойтесь, — положил ему руку на плечо Нейдельман. — Пройдет, по крайней мере, неделя, пока об этом широко заговорят.

На экране вновь появилось изображение, и большая часть группы осталась, чтобы посмотреть программу «Панорама». Главной темой было восстание трех тысяч вооруженных членов «Движения американских индейцев» в резервации племени сиу в Пайн-Ридже. Программа закончилась, так ничего и не сообщив о трагедии в Лос-Анджелесе.

Вечерние программы часто прерывались срочными сообщениями о событиях в резервации.

В десять пятнадцать Нейдельман вернулся в гостиную и убавил звук в телевизоре

— Доктор Пакстон, джентльмены, — обратился он несколько торжественно ко всем, — я только что говорил с президентом, и он попросил меня передать его благодарность и поздравления. Первая фаза операции «Последний козырь» прошла очень успешно. Все получилось даже лучше, чем я ожидал. В настоящий момент лосанджелесцы, может быть, и злоупотребляют аспирином, но еще никто от вируса не умер. Пресса еще не установила связи между взрывом на Доти-авеню и эпидемией, Полицейское управление Лос-Анджелеса, не справившись с расследованием, пригласило ФБР, а оно, в свою очередь, обратилось за помощью к Управлению по астронавтике.

Несколько минут Нейдельман отвечал на вопросы, а потом, сославшись на срочные дела, покинул гостиную.

Дождавшись, пока все разойдутся, Нейпер поднял телефонную трубку и позвонил Джо Мацусиме в подвал блока службы безопасности.

В прошлый понедельник Мацусима, когда-то служивший в электронном отделе ЦРУ, переключил телевизионный кабель к себе в подвал и записал на видеоленту все программы этого дня. Туда он вклеил срочные сообщения, взятые из передач за всю неделю. Кусок об эпидемии в Лос-Анджелесе, который ученые слышали, но не видели, он записал сам. Когда все собрались в гостиной, Мацусима включил видеомагнитофон и передал всю «программу» обманутым зрителям. Совершенно отрезанные от внешнего мира, ученые увидели то, что телезрители за стенами форта наблюдали несколько дней тому назад.

За всей этой лос-анджелесской историей, считал Уолкрофт, должен стоять кто-то связанный с армией. Тот факт, что ему еще не удалось найти подтверждения своей теории, ничуть не повлиял на его намерение использовать все-таки этот мотив в своем обзоре. Он помнил известный афоризм: «Новости — это то, что кто-то где-то не хочет видеть напечатанным».

Четвертого декабря к двум часам дня программа, которая должна была выйти в эфир вечером, уже практически была готова»

И все же Уолкрофту не хватало самого последнего штриха, какой-нибудь сенсации, пусть самой незначительной, но которая бы придала «Отсчету времени» еще большую остроту.

— Давайте пройдем все еще раз, — обратился он к своим помощникам, готовившим программу. — Утренняя пресс-конференция не дала ничего путного, Одна болтовня. Куклуксклановцу, который там выступил с утверждениями, что его организация могла бы прибегнуть к химическому оружию, никто не поверит. Они баловались химическим оружием с шестидесятых годов. Ну и что? Почему никто из них не прибегнул к нему раньше? И почему, если это были они, выбрали именно Доти-авеню? Если бы это был Уатс, я бы еще согласился, как-никак негритянский квартал, а они расисты. Но почему именно Доти-авеню?

Уолкрофт повернулся к заведующей своего исследовательского бюро.

— Мисс Раттенбэри, есть что-либо новое относительно истинного владельца дома?

— Боюсь, что нет, — она пожала плечами. — Одна из моих девушек разговаривала с полицейским, который хорошо знает район. Он помнит, что за несколько недель до взрыва в доме проводились ремонтные работы.

— Какие именно?

— Перестройка, меняли трубы... Он сам толком не знает. Но помнит, что видел там людей в комбинезонах и слышал шум работы. Таскали они там что-то...

— А что?

— Доски, лестницы, цемент. Что еще могут таскать строительные рабочие?

— Если они таскали всякие доски, лестницы и трубы, то они должны были это все на чем-то привезти, — проворчал Уолкрофт. — А на грузовике должна была быть надпись с названием строительной конторы

— Так оно и было, шеф, — сказала Раттенбэри, — но полицейский не помнит названия фирмы. Я обзвонила все строительные и ремонтные компании, числящиеся в городском справочнике, но никто из них не производил никаких работ на Доти-авеню в течение этого года.

— А не удалось найти кого-нибудь из родственников тех, кто жил на этой улице? — поинтересовался Уолкрофт.

— Нашли кое-кого, но толку от них мало.

Уолкрофт собирался задать следующий вопрос, но в этот момент зазвонил телефон. Трубку сняла мисс Раттенбэри, послушала минуту и передала телефон Уолкрофту:

— Это Майк звонит из Пасадены. Он нашел что-то касающееся Доти-авеню.

— Майк, это я. Что там у тебя? Прекрасно, держись за них и никого не подпускай. Заплати, если нужно... Дай адрес Джеки, и я немедленно высылаю туда группу.

Очень возбужденный, Уолкрофт повернулся к присутствовавшим, внимательно и заинтересованно слушавшим этот разговор.

— Майк только что откопал дочь людей, которые жили по соседству с домом № 1400! Эта девица нашла письмо своей матери. Кто-то купил дом в начале года и переехал туда из Вашингтона восемь недель тому назад! И знаете что? Владелец-то — доцент кафедры МИКРОБИОЛОГИИ!

В течение последующих трех часов группа Уолкрофта выяснила, что владельца дома № 1400 по Доти-авеню звали Ральф Шелдон. Он был белый, в возрасте около сорока лет, кандидат биологических наук, когда-то преподававший в Принстонском университете. Был замечен в симпатиях к левым. Потом на год его следы терялись, а затем он работал в Управлении по астронавтике в течение двух лет, но его контракт был прерван. Еще на год его следы опять терялись, и выплыл он на свет божий в отделе микробиологии Управления по продовольствию и напиткам в Вашингтоне. Через пять лет он поступил в Калифорнийский университет, прямо с середины семестра, а за два дня до взрыва сообщил, что заболел, и с тех пор о нем ничего не было известно,

Лос-анджелесская история подняла Уолкрофта и всех его помощников на самую вершину журналистской славы.

На следующий день после сообщения Уолкрофта о том, что дом на Доти-авеню принадлежал Ральфу Шелдону, был издан федеральный приказ, обвинявший Шелдона в укрывательстве от юрисдикции своего штата в другом, чтобы избежать уголовного преследования за убийство. Через тридцать шесть часов Шелдон был арестован в чикагском универсальном магазине.

Но большая удача ожидала Уолкрофта на следующий день после нашумевшей передачи, когда к нему в кабинет вошел человек небольшого роста и с легким бостонским акцентом сказал:

— Добрый день, весьма признателен, что вы приняли меня без проволочек.

Уолкробт заглянул в анкету, которую визитер заполнил в приемной,

— Доктор Бамберг?

— Бломберг. Ирвинг Бломберг.

— Извините, доктор, плохо разглядел ваш убористый почерк,

К анкете была подколота записка секретарши приемной: «Посетитель сообщил, что он астрофизик из Годдарского космического центра и утверждает, что знает что-то важное, связанное с Лос-Анджелесом. Впрочем, может быть, просто сумасброд».

Уолкрофт внимательно рассмотрел, посетителя. Ничего примечательного, Не высок, но и не мал, не толст, но и не худ, не молод, но и не стар и совсем не подходил под сложившееся у Уолкрофта мнение, каким должен быть ученый. Сначала Уолкрофт не собирался даже пригласить его сесть, но манеры, с которыми визитер держался, заставили журналиста не только помочь ему снять пальто, но даже пригласить присесть у небольшого бара и предложить посетителю сигарету.

Бломберг поставил свой «дипломат» рядом с креслом, достал золоченую зажигалку из жилетного кармана, дал прикурить Уолкрофту и прикурил сам.

— Полагаю, что вам известно от той молодой леди в приемной, что я астрофизик и работаю в Годдарском центре космических полетов. Вам также, без сомнения, известно, что нам приходится иметь дело с теоретическими исследованиями звездной механики. Девять дней назад я был приглашен, — он аккуратно стряхнул пепел в пепельницу, — к моему большому удивлению, присоединиться к работе исследовательской группы, которая изучала физические явления на месте происшествия в Лос-Анджелесе. Умышленно подчеркиваю — «к удивлению». Сначала я даже подумал, что они имели в виду другого Бломберга, так как моя работа ничего общего с этим не имеет, Оказалось, им нужен был именно я. То, с чем я столкнулся, застало меня совершенно врасплох.

Бломберг поднял с пола свой «дипломат».

— Понимаю: тем, что сейчас сделаю, я нанесу серьезный вред себе и своим близким, последствия могут быть печальными, но моя совесть не позволяет поступить иначе. — Он грустно улыбнулся, как бы извиняясь за неудобство, которое причинял своим появлением.

Уолкрофт молчал, опасаясь нарушить тот слабый контакт, который возник между ними.

— Я должен честно предупредить вас, мистер Уолкрофт, что не имею права предлагать прочесть документы, которые вам передаю. Если же вы предадите их огласке, то это может быть рассмотрено как нарушение национальной безопасности

— Если эти документы хоть наполовину стоят ваших предупреждений, я все равно готов рискнуть, — ответил, улыбаясь, Уолкрофт, принимая довольно толстую папку. — Позвольте мне задать вопрос, — спросил он, не открывая ее. — Что толкнуло вас на этот шаг?

— Я ведь уже объяснил...

— По-моему, еще нет, доктор Бломберг.

— Видите ли, — Бломберг немного замялся, — все дело в Ральфе...

— Шелдоне? — подсказал Уолкрофт.

— Да, Причиной послужило обвинение Ральфа Шелдона. Если бы этого не случилось, не знаю, как бы я поступил, но делать козла отпущения из несчастного человека в одном из наиболее чудовищных, другого слова не подберу, заговоров является непростительным преступлением!

Уолкрофт начал быстро просматривать страницы скопированных на ксероксе документов, Первая часть состояла в основном из переписки по поводу того, кому заниматься расследованием на Доти-авеню: лос-анджелесской полиции, ФБР или какому-нибудь другому правительственному учреждению. Но вторая часть поистине была сенсацией, На двадцати четырех страницах секретной памятной записки заседания специальной группы Совета национальной безопасности, которое состоялось в минувшую среду в Белом доме, сообщались итоги изучения взрыва на Доти-авеню. Хотя документ был полон технических подробностей, из которых Уолкрофт мало чего понял, он сообразил, что группа, производившая расследование взрыва, пришла к заключению о том, что межзвездный корабль, низко пролетавший над Лос-Анджелесом для того, чтобы избежать радарного обнаружения, потерпел аварию и упал на Доти-авеню из-за неисправности в двигателе,

Представитель группы по расследованию подвергся очень тщательному опросу со стороны директора ЦРУ и некоторых членов объединенного комитета начальников штабов,  но все в конце концов согласились с выводом комиссии о том, что обломки были «по меньшей мере не человеческого изготовления» Совещание, проходившее под председательством главного научного советника президента, приняло весьма откровенную резолюцию: «Поскольку в настоящее время опубликовать результаты работы группы по расследованию происшествия не представляется возможным, не остается никакой другой альтернативы, кроме как сослаться на более рациональную причину имевшего место события». Совещание было закончено в шесть пятнадцать, то есть, как заметил Уолкрофт, за три часа до того, как Ральф Шелдон был арестован в Чикаго.

Рывком поднявшись с места, Уолкрофт подошел к селектору и одним движением ладони нажал все тумблеры.

— Все ко мне! Срочно!

Президент выключил телевизор в Желтой Овальной комнате, когда пошли титры, завершающие программу «Отсчет времени».

— Итак, — улыбнулся он, — Уолкрофт проглотил все: наживку, поплавок и леску.

— Неудивительно, — ответил Нейдельман, снимая очки и протирая их. — Шелдон и Бломберг прекрасно поработали. Что теперь будем с ними делать?

Президент взял из коробки сигару, осторожно снял обертку и золоченой машинкой для обрезания сигар откусил кончик длинной «гаваны».

— Все в порядке, — ответил он, раскуривая сигару — Они ведь работали «под крышей» с самого окончания университета. Прекрасную вещь все-таки сделал старина Гувер: внедрил своих людей во все главные отрасли. Как это он любил говорить: «Держать свой палец на пульсе», а? — Президент со смаком затянулся. — Шелдсн может хорошо заработать, если найдет себе хитрого адвоката и возбудит дело против чикагской полиции. А Бломберг? Отсидит два года. Нам ведь придется завести против него дело, но, учитывая шумиху, ничего не будет стоить затерять его где-нибудь между радиаторами отопления в министерстве юстиции.

— А что там известно? — улыбнулся Нейдельман.

— Почти ничего, — небрежно ответил президент. — Но не забывайте, что эти ребята — профессионалы. В их работу входит видеть не больше того, чем нужно. Что они могут раскопать о Шелдоне? Все правда, а то, что он купил дом и решил его перестроить, так разве это преступление? То же самое и с Бломбергом, за исключением одного: не он взял папку, ему ее дали! — Президент подошел к телефону. — А теперь я думаю, мне пора устроить скандал по поводу того, кто виноват в том, что история с «летающей тарелкой» получила огласку.

— Но до того, как вы начнете его, — улыбнулся вместе с президентом Нейдельман, — я хочу вам кое-что сказать. Никто в Детерике, за исключением Зелински и Педлара, не знает, что мы применили смертельный вирус.

— Никто не знает?! — Президент замер на месте.

— В этом не было никакого смысла, мы бы от этого ничего не выиграли, а если бы ученые возражали, то провалился бы весь проект.

— Значит, нам придется подумать, как избавиться от них вместе с прочими уликами? Здесь мне не обойтись без вашей помощи, Дик.

Нейдельман вынул из глаза часовую лупу и расчистил на верстаке место для своего черного кожаного «дипломата».

В течение минувших сорока восьми часов он делал бомбу, которая должна была уничтожить всех, кто работал с ним в форте Детерик последние восемь месяцев, кто знал мельчайшие подробности проекта и от кого теперь было необходимо отделаться из-за соображений сохранения полной секретности.

Завтра ранним утром все работавшие над «Последним козырем» вылетали на Виргинские острова.

Бомба лежала перед черным «дипломатом», окруженная разбросанными инструментами. Нейдельман открыл крышку плоского чемодана. Внутри, заполняя все пространство, находился кусок полистирола с вырезанными в нем отверстиями неправильной формы. Взяв первую часть (основной заряд и часовой взрыватель), Нейдельман аккуратно уложил ее на место, а рядом разместил запасной заряд, который дублировал первый на тот случай, если он не сработает. Потом настала очередь акселерометра и отключающего устройства. Изобретатель постарался предусмотреть различные непредвиденные обстоятельства.

Вдруг летчику придется приземлиться раньше времени из-за какой-нибудь неисправности, а его, Нейдельмана, уже не будет на борту, чтобы разоружить бомбу. Ведь если взрыв произойдет там, где аварийная комиссия сможет заняться расследованием причины катастрофы, то ей нетрудно будет докопаться до правды, и тогда его авторство станет очевидным. На тот случай, если самолет повернет назад и пойдет на снижение, акселерометр зарегистрирует уменьшение скорости, включит предохранитель и взрыва не произойдет. «Дипломат», точно такой же, какими пользуются правительственные чиновники, чтобы носить секретные документы, имел тройной замок и был помечен инициалами Нейдельмана. Таким образом, все подумают, что он забыл его в самолете, и спокойно возвратят автору его смертоносную игрушку, не подозревая о приготовленном сюрпризе.

Почти с нежностью Нейдельман взял в руки последнюю часть бомбы, при помощи которой он хотел использовать гибель своих коллег, чтобы усилить эффект той работы, которой они занимались в форте Детерик. Последняя деталь была не чем иным, как миниатюрным передатчиком. Перед самым взрывом бомбы он пошлет сигнал, который служба безопасности полетов истолкует как отраженный сигнал от неопознанного летающего объекта, неожиданно появившегося по курсу самолета с группой сотрудников проекта «Последний козырь». С борта вслед за сигналом в эфир пойдет передача с миниатюрной магнитной катушки якобы от пилота, в которой он сообщит, что предпринимает маневр, чтобы избежать столкновения.

Прибор, так любовно и тщательно изготовленный Нейдельманом, был настроен таким образом, что должен был послать ответный сигнал на запрос наземного радара за минуту до взрыва бомбы. Этот ответ придет на несколько секунд позднее ответа радара самолета, и на экране аэродромного радара будут получены два всплеска, что, несомненно, будет истолковано как появление какого-то летающего предмета, двигающегося с очень большой скоростью курсом самолета. У службы контроля не будет никакого сомнения, что самолет столкнулся с «летающей тарелкой», а в этот момент и произойдет взрыв бомбы.

Не удержавшись от искушения, Нейдельман включил запись, подключив предварительно миниатюрный магнитофон к усилителю и громкоговорителю. Раздался встревоженный голос, доносящийся издалека через треск атмосферных разрядов: «Я — ноль пятый, я — ноль пятый! Вижу неопознанный летающий объект, следующий моим курсом. Расстояние десять миль, идет слева направо, быстро сближаемся. Громадный диск, похож на металлический. Предпринимаю маневр... Господи, он идет на таран!»

На авиабазе Эндрюс техники наземной команды еще хлопотали вокруг бело-голубого «Бойнга-737», выделенного для группы «Последнего козыря», когда Нейдельман вскарабкался по трапу в первый пассажирский салон.

Одна из стюардесс в этот момент занималась разгрузкой продуктового контейнера, и ей пришлось прервать свою работу, чтобы проводить Нейдельмана в салон, оборудованный мягкими диванами и столиками, помимо шести рядов удобных кресел. Усевшись в середине салона, Нейдельман деловито разложил на правом кресле всякие бумаги, а «дипломат» с бомбой засунул глубоко под свое сиденье. Хотя он и сделал это небрежно, но выбор места не был случайным. Нейдельман сел как раз там, где проходило соединение крыла с фюзеляжем, именно здесь самолет испытывал максимальную нагрузку во время полета, и, если бомба взорвется именно здесь, самолет непременно переломится. Укрыв ноги пледом, он стал дожидаться, когда президент вызовет его.

К девяти часам утра самолет принял всех пассажиров. Как Нейдельман и ожидал, все присутствующие, даже самые сдержанные, были лихорадочно возбуждены от предвкушения предстоящего «курса акклиматизации», который им был обещан после восьми месяцев затворничества.

В девять десять пассажирские двери были заперты, свет в салоне притух и снова ярко загорелся — это запустили двигатели и начали их прогревать, самолет медленно тронулся с места и покатил по бетонной дорожке.

Нейдельман встревоженно посмотрел на часы: вызов президента опаздывал на пять минут. Теперь, если они взлетят, и вызов будет принят в воздухе, и самолет сядет, ему придется взять «дипломат» с собой, так как взрыватель из-за посадки будет отключен и бомбу оставлять на борту не будет никакого смысла. Но вдруг он вздрогнул от обжегшей его мысли: а что, если вызова вообще не будет? Если президент решил отделаться от него вместе с другими? Как быть? Притвориться, что заболел, и потребовать высадить сию минуту, пока еще не взлетели? Хотя еще есть время. Еще предстоит выруливание на взлетную полосу, ожидание разрешения на взлет.

— Как самочувствие? — спросил Нейпер, опускаясь слева от Нейдельмана. Поначалу тот не знал, что ответить, и у него непроизвольно вырвалось: «Не знаю». Нейпер понимающе кивнул.

— Слишком много работали последнее время. Недели две на солнце, и все придет в норму.

Проклиная про себя президента, Нейдельман повернулся к окну. Самолет уже находился в начале взлетной дорожки, но ему еще предстояло развернуться. Нейпер потянул Нейдельмана за рукав.

— Выпейте-ка, — протянул он Нейдельману небольшую плоскую фляжку. — Да выпейте же, от одного глотка с вами ничего не случится, просто приободритесь немного.

Нейдельман неохотно взял фляжку и, чтобы как-то выиграть время, поднес ее к губам. Он заметил, что это был коньяк, а не виски, как он опасался, и сделал большой глоток. К своему удивлению, сразу же почувствовал себя увереннее.

— Валяйте до конца, — отклонил Нейпер протянутую фляжку. — Если я ее докончу, то мне уже не понадобится самолет, полечу сам.

Нейдельман снова отпил большой глоток и опять повернулся к окну. Теперь самолет уже был готов к разбегу. Необходимо было срочно покинуть его! Нейдельман начал отстегивать ремень и повернулся к Нейперу:

— Наверное, мне придется попросить их выпустить меня. Я что-то очень плохо себя чувствую.

— Расслабьтесь. — Нейпер пожал его локоть. — Просто у вас предвзлетная лихорадка. Меня и самого познабливает, ей-богу. Сейчас взлетим, и все пройдет,

И он решительно усадил на место вставшего было с кресла Нейдельмана. Тот хотел все-таки подняться, но вдруг обнаружил, что утратил координацию и его охватывает какая-то приятная слабость. Опьянеть он не мог: фляжка была на три четверти пуста, когда он взял ее у Нейпера. Нейдельман хотел приказать Нейперу, все еще удерживавшему его за локоть, немедленно отпустить его, но вдруг хихикнул. Бессмысленно улыбаясь, он опять повернулся к окну и увидел, что крыло начало подрагивать, словно ему не терпелось поскорее очутиться в воздухе, и тут же услышал, как слабый свист турбин перешел в рев. Самолет слегка качнулся и, увлекаемый вперед, все быстрее и быстрее помчался по взлетной полосе. Навигационные огни за окном слились в одну линию, мелькнул красный вращающийся маячок, и Нейдельмана мягко вдавило в кресло. Веки советника вдруг стали тяжелыми и начали слипаться. К тому моменту, когда колеса самолета улеглись на свои места под крыльями и фюзеляжем, Нейдельман спал крепчайшим сном. Нейпер завинтил пробку у фляжки и положил ее в карман. Президент точно предвидел все, подумал Нейпер, улыбаясь и ослабляя узел галстука Нейдельмана. До чего же бедняга боится летать! Теперь понятно, почему он почти никогда не пользовался самолетом или вертолетом, когда выезжал из Детерика, а только машиной, хотя это и было не так безопасно и, конечно, медленнее. Нейпер вспомнил, как президент поделился с ним своими опасениями, что Нейдельман в самый последний момент попытается улизнуть из самолета. «Фрэнк, — сказал президент, — курс акклиматизации, который вы все должны пройти, может, и покажется вам чепухой, но это входит в операцию, и я не хочу, чтобы все под самый конец было испорчено, если Дик опоздает или вообще не приедет на аэродром. Но об этом я позабочусь. А вас прошу найти какой-нибудь способ, чтобы он не сбежал из самолета в самый последний момент. Он ведь самолетов боится как огня». Ничего, подумал Нейпер, хотя Нейдельман и проснется с головной болью, но к тому времени, когда снотворное перестанет действовать, большая часть путешествия будет позади.

В десять двадцать самолет спецназначения «05» находился на расстоянии трехсот пятидесяти миль от авиабазы Эндрюс. Облачность начала проясняться, и пилот, майор Норман Карловак, уже видел с высоты тридцати трех тысяч футов, как светло-голубая вода под самолетом постепенно переходила в темно-синюю там, где начинался Атлантический океан.

Пэтти Иган вернулась из пилотской кабины, куда она относила завтрак, а Карен Роулэнд, вторая стюардесса, вышла из пассажирского салона и начала раскладывать по подносам завтрак для пассажиров,

— Не знаешь, Пэт, почему пассажир с тридцать шестого места велел их спрятать? — она кивнула на пачку свежих газет. На лежащей сверху «Вашингтон пост» крупно чернел заголовок: «Сегодня вечером президент сообщит о количестве жертв на Доти-авеню».

— Он сказал, что многие из пассажиров потеряли близких в Лос-Анджелесе. Но я бы не сказала, что они очень грустят, скорее наоборот, веселье там, — она кивнула на салон, — идет вовсю.

К десяти тридцати шум среди игроков в покер почти перешел в ссору. Вейнер и Джонсон, красные от выпитого виски, подозревали не менее красного Кохальского в мошенничестве.

Зелински уже четвертый раз направился в туалет и по дороге думал, не следует ли ему упросить Нейдельмана разрешить остаться в Штатах для того, чтобы лечь на операцию простаты, или отложить операцию до того, когда он вернется в Парагвай и снова будет в безопасности.

Пейн в отличие от Нейпера, Стиллмана, Олсена и Мацусимы решил, что, пожалуй, откажется от повышения по службе и попросится в отставку. Он намеревался год попутешествовать по Европе, а потом переехать в Сан-Франциско и там на полученную от президента премию открыть частное сыскное бюро. Впрочем, можно и вообще бросить работу: денег теперь у него хватало.

Макэлрой медленно напивался в одиночестве. Он знал, что посланные им коробки с конфетами нашли своих адресаток, так как получил слегка недоуменные письма с благодарностью за внимание от всех четырех женщин. Почему же конфеты не сработали? Неужели ни одна из адресаток так и не съела ни одной конфеты?! Только это и нужно было, чтобы узнать о том, что происходило в Детерике. Неужели все четыре сидят на диете? Почему тогда они никого не угостили? Это совсем не по-женски!

Макэлрой снова наполнил рюмку. Ирония происходящего была болезненно очевидна. Предположим, что его замысел удался и «Последний козырь» осуществить не пришлось. Тогда разгневанная толпа должна была бы линчевать их, а президента подвергнуть импичменту. Даже если бы их и не линчевали, он, Макэлрой, наверняка бы больше нигде не получил работы. Но, очевидно, ничего не произошло, и он может продолжать свою деятельность над проблемами памяти, которая, безусловно, принесет человечеству пользу.

В заднем салоне было занято только тринадцать мест. Честертон, отложив томик стихов, размышлял, будет ли достаточно двух недель, чтобы подготовить своих коллег к той процедуре опроса, которой они подвергнутся по возвращении.

Каванаг, сидевший до этого рядом с Честертоном, пересел к Мацусиме и демонстрировал ему ходы королевской пешки в защите Нимцовича на своей карманной шахматной доске. И тот и другой до последнего момента не верили, что работа в форте Детерик позволит им разбогатеть, и теперь не знали толком, что же делать с деньгами.

Дарроу спал, и ему снился дом, который он оборудовал самыми последними электронными новинками.

Рядом с Дарроу Педлар занимался устным счетом. Он настоял на том! чтобы часть полагающейся ему премии была выдана натурой: кило граммом чистого героина. Смешанный с лактозой, он даст двадцать тысяч доз. Уличная цена за дозу пятьдесят долларов. Неплохо!

Нейпер, Стиллман, Олсен и Лоуренс оживленно обсуждали достоинства ружей «Винчестера-71» и «Марлина-336» при охоте на крупного зверя из засидки.

Карен Роулэнд остановилась подле Нейдельмана, сомневаясь, будить его или нет.

В этот момент выключатель в «дипломате» Нейдельмана сработал и в эфир пошел сигнал, означавший, что с самолетом идет на сближение «тарелка». Карен склонилась к Нейдельману. Его глаза были открыты, и он недоуменно озирался по сторонам.

— Доброе утро, — улыбнулась Карен и начала раскладывать столик, чтобы сервировать Нейдельману завтрак. — Вы проснулись как раз вовремя, чтобы...

Она не закончила фризу, так как Нейдельман вдруг вскочил, выбив у нее из рук поднос и залив ее белоснежную блузку черным кофе. Нагнувшись, он судорожно пытался вытащить из-под сиденья свой «дипломат». В тот момент, когда Пэтти Иган обернулась, чтобы посмотреть, что же произошло, запись о том, что «летающая тарелка» таранила самолет «05», закончилась и бомба взорвалась, проделав тридцатифутовую дыру в фюзеляже.

Самолет, как и предполагал Нейдельман, разломился пополам, а затем и на более мелкие части. Обломки машины в течение пяти минут падали в море в радиусе трех миль, поднимая фонтаны брызг и распугивая морских обитателей. Группа, создавшая человеческими руками «космического пришельца», перестала существовать.

Первая леди, прижимая к груди букет красных роз, который ей преподнесли в лос-анджелесском аэропорту, выглянула в окно вертолета.

— Дорогой, посмотри, сколько людей собралось! Даже больше, чем на аэродроме!

Президент надел солнцезащитные очки и тоже посмотрел в окно. Внизу Он разглядел несколько домов, магазины и бензоколонку, развалины посреди небольшого сада и горстку пальмовых деревьев, скрашивавших серость пейзажа.

Идея превратить район вокруг Доти-авеню в своего рода памятное место понравилась президенту. Но мысль о том, что ему придется присутствовать на церемонии открытия, пришла слишком поздно, и с этим фактом приходилось мириться, хотел он этого или нет.

Президент встал с места и надел пиджак, направляясь к двери вертолета, приземлившегося во дворе колледжа Эль-Камино.

Спустившись на землю, президент, вместо того чтобы направиться к ожидавшим невдалеке машинам, пошел к цепи полицейских, сдерживавших при помощи металлического заборчика всех тех, кто приветствовал президента и Первую леди. Толпа пришла в восторг. Несколько минут президент и его жена шли вдоль заборчика, пожимая протянутые руки, улыбаясь и непрестанно повторяя «хэлло» и «очень приятно встретиться с вами», пока начальник охраны, опасаясь, что толпа прорвет оцепление, не отвел президентскую пару в сторону.

— Еще минуту, Хэнк, — просил президент. — Еще одну минуту.

Но тот был неумолим. Президент понимал, что здесь ему было легко поверить, что «Последний козырь» был необходим, а там, на том проклятом месте, он знал, будет чувствовать все иначе.

Сто тысяч человек собрались на месте, которое должно было стать национальным памятником, и были разделены на две группы. В первой группе были родственники тех, кто погиб в ту страшную ночь. Они сидели около развалин дома № 1400 по Доти-авеню перед платформой, с которой должен был говорить президент. Вторая группа, намного превышавшая первую, располагалась по обе стороны Гриншо-авеню, переименованной теперь в Авеню-галактик, и могла видеть президента, когда он проедет по улице, и слышать его выступление через мощные динамики.

Президент ехал стоя в открытом «линкольне», подняв приветственно руки и улыбаясь. Вдруг перед медленно идущей машиной упал небольшой сверток, раскрылся, и легкий ветер подхватил тонкие красные лепестки роз. Вслед за первым из толпы полетел второй, потом третий пакет с розовыми лепестками, а потом еще и еще, и вскоре президент, мотоциклисты почетного эскорта и все, кто был в машине, были покрыты, как брызгами крови, нежными красными лепестками

Обсуждая церемонию, президент попросил, чтобы в первых рядах тех, кто будет стоять на улице, были бы пострадавшие от действий террористов

Президент остановил машину и вышел. В сопровождении Первой леди и двух охранников он подошел к безногой десятилетней девочке, сидевшей в инвалидном кресле на колесах, чтобы пожать ее единственную руку, потом он поговорил с национальным гвардейцем, парализованным пулей неизвестного снайпера» и потрепал по щеке маленького мальчика, обожженного напалмом.

Офицер полиции, ехавший в передней машине, обеспокоенно посматривая на часы, недоумевал: уж не собирается ли президент пройти оставшийся путь до Доти-авеню пешком?

Наконец, с опозданием на тридцать пять минут кортеж прибыл на площадь, и президент вместе с сопровождавшими его лицами поднялся на платформу, на которой уже давно собрались представители его кабинета, объединенного комитета начальников штабов, директора и распорядители благотворительных организаций. Во время речей, которые затем последовали, он ни разу не поднял глаз, ни разу не обернулся на руины за своей спиной

Наконец наступила его очередь. Он встал и подошел к трибуне, украшенной золотисто-голубой президентской эмблемой. Раздалась овация, он ждал, пока аплодисменты затихнут, но они продолжались. Тогда президент поднял ладони, показывая, что достаточно, но этот жест вызвал новый взрыв аплодисментов «Боже мой» — подумал президент. — Почему они не перестанут?»

Постепенно аплодисменты утихли, и президент взял в руки пачку желтых листков, на которых Уолкрофтом, ныне специальным помощником президента по связи с общественностью, была написана его речь.

— Когда американские астронавты впервые вышли за границы нашего мира, они несли с собой наше послание: «Мы пришли с миром для всего человечества»...

«Человечества... человечества... человечества...» — донесло многократно повторившееся эхо мощных динамиков, и президент, несмотря на палящую жару, вдруг почувствовал озноб, услышав эти слова, отраженные стенами пустых домов

Оставалось еще несколько страниц, и он молил бога, чтобы эта мука поскорее кончилась

Президент покинул трибуну, прошел быстро через платформу и спустился вниз, где его ожидал один из помощников с большим лавровым венком. Взяв венок обеими руками, президент в полнейшей тишине направился к гранитному обелиску, воздвигнутому у места катастрофы. Когда он наконец дошел до него, руки дрожали от тяжести венка, и он едва не уронил его, опуская у подножия обелиска. «Как только вернемся, устрою скандал парням из протокольного отдела за то, что не могли придумать что-нибудь полегче», — зло подумал он.

Подул свежий ветер, и вдруг президент почувствовал, как что-то попало в глаз. Он поморгал, но это не помогло, и он хотел потереть глаз пальцем и почти уже поднял руку, как в этот момент за развалинами раздался первый залп артиллерийского салюта. Президент стал «смирно», опустив руки. Глаз слезился, и он почувствовал, как по щеке поползла слеза, за ней другая, теперь заслезился и второй глаз. Пока гремел салют и играл горнист, президент стоял неподвижно, а на экранах телевизоров крупным планом показывали его лицо, по которому текли слезы.

К четырем часам дня двадцать первого декабря температура в форте Детерик понизилась до пяти градусов мороза и северный ветер, несущий первые зимние снежинки незаметно пробрался через все ограждения и теперь гулял по темным и покинутым лабораториям.

Билл Барринджер, последний из тех, кто еще оставался внутри когда то сверхсекретных помещений, спешил закончить приборку своего кабинета и потом навсегда покинуть его. С самого утра он неважно себя чувствовав а теперь еще разболелось горло и тряс озноб, несмотря на теплое пальто и электрические камины, которые он включил. Оставалось сжечь последнюю пачку бумаг, и он опускал лист за листом в специальную печь.

Теперь было необходимо проверить помещения, где сидели цензоры, просматривавшие переписку ученых. Взяв свой чемодан, Билл пошел к двери и остановился, чтобы еще раз убедиться в порядке.

Он с сожалением уезжал отсюда. Работа была не очень-то трудная, можно было бы еще поработать за такие деньги.

Единственным неприятным моментом было то, что не удавалось видеться с дочерью. Если бы у него была такая возможность или же была жива жена, то они бы глаз с дочери не спускали и не позволили ей якшаться со всякой публикой.

Сьюзан Барринджер изучала биохимию в Кенгском университете и в начале осеннего семестра была арестована за подстрекательство к беспорядкам и нанесение ущерба правительственному имуществу Биллу пришлось похлопотать и поднажать на всякие кнопки, чтобы ее отпустили и закрыли дело. И он был очень обижен, когда узнал, что дочь продолжает участвовать в студенческом движении протеста. «Ах дети, дети!» — пробормотал он, запирая за собой дверь

В соседней комнате, куда Барринджер теперь вошел, стояло шесть канцелярских столов и шесть картотечных шкафов. Охранник проверил столы и шкафы и не нашел ничего предосудительного, кроме рулончика липкой ленты, старой шариковой ручки с высохшей пастой, нескольких почтовых марок и экземпляра газеты «Вашингтон пост», в которой сообщалось о гибели столкнувшегося с «летающей тарелкой» самолета с группой ученых.

Оставался последний стол, и Барринджер начал с ящиков. В левой тумбе они были пусты, но второй ящик в правой тумбе был полон копирки, и на одном листе даже отпечатался текст заявки на ремонт микроскопа для лаборатории Джерома. Красный от гнева за такое упущение Барринджер запустил в бумагорезку всю пачку копирки.

Вернувшись к столу, Барринджер потянул за ручку нижнего ящика, но тот, подавшись на пару сантиметров, застрял. Мешало что то громоздкое, и как Барринджер ни тянул, ящик не поддавался. Тогда он вытащил из рулона оберточной бумаги палку, на которую тот был намотан, и, действуя ею как рычагом, открыл ящик еще на несколько сантиметров Барринджер опустился на колени и запустил руку в образовавшуюся щель, его пальцы коснулись чего то гладкого и квадратного. Кряхтя и чертыхаясь, он все-таки вытащил непонятный предмет на свет божий. Это оказалась коробка шоколадных конфет в блестящей целлофановой упаковке.

Барринджер сдвинул шляпу на затылок и недоуменно уставился на коробку. Зачем его ребятам понадобился шоколад. Если бы он нашел бутылку из-под виски, то понял бы, но шоколад? И тут вспомнил. Это же одна из четырех коробок, которые Макэлрой несколько недель назад отправил каким-то своим знакомым. Тогда еще Нейпер, осторожничая и не доверяя Макэлрою, послал его, Барринджера, купить четыре точно таких же коробки, положить в них письма ученого и отправить по адресам. Три коробки вскрыли, тщательно изучили и, как помнил Барринджер, ничего не обнаружили. Шоколад как шоколад, ни микрофильмов, ни тайных посланий.

Охранник задумчиво смотрел на красивую коробку, не зная, что с ней делать, как вдруг ему пришла в голову мысль это же любимые конфеты его дочери!

Билл достал из кармана запечатанный конверт и вскрыл его. Вынул из конверта рождественскую поздравительную открытку и чек на сто долларов. Положил их на стол, подошел к рулону оберточной бумаги, оторвал порядочный кусок и завернул в него конфеты, открытку и чек, заклеил пакет липкой лентой и написал адрес сначала на одной стороне, а потом на другой. Прикинул пакет по весу на руке и наклеил все марки, которые нашел.

— Даже если она больше не ест шоколад, то хоть будет знать, что я не забыл сорт ее любимых конфет. Да и к тому же вряд ли антиправительственные настроения помешают полакомиться ей и ее единомышленникам, — пробормотал он, довольный собой, и пошел к почтовому ящику

Сокращенный перевод с английского О. Касимова

Пассажирка

Экспедиция лейтенанта русского флота Георгия Брусилова исчезла в Арктике почти семь десятилетий назад, и, конечно же, за эти годы о судьбе ее было высказано множество догадок и предположений.

И вот одна из последних гипотез вновь всколыхнула общественный интерес. Ее суть: предположительно летом 1915 года шхуна вышла из ледового плена и, возвращаясь к побережью военной Европы, попала в зону активной деятельности немецких подводных лодок. По времени это совпало с объявлением Германией неограниченной подводной войны, и немецкие субмарины топили без предупреждения все суда своих противников и нейтральных стран. Вполне возможно, что кое-кто из экипажей гибнущих судов попадал в тесные кубрики подлодок.

Вероятность этого подтвердил и видный историк подводной войны, сотрудник Института истории Академии наук ГДР доктор Б. Каулиш. С ним по нашей просьбе беседовал берлинский корреспондент «Известий» Н. Иванов Доктор Каулиш посоветовал продолжать исследования в этом направлении.

Но неожиданно для нас самих поиск пошел непланируемым путем. Мы получили письмо из Таллина от Нины Георгиевны Молчанюк. Она, дальняя родственница участницы экспедиции Ерминии Александровны Жданко, единственной женщины на борту «Святой Анны», сообщила, что незадолго перед второй мировой войной к родственникам или знакомым в Ригу приезжала Ерминия... Брусилова и что живет она — или жила — где-то на юге Франции.

Факт невероятный. Значит, версия почти подтвердилась? Но где сам Георгий Брусилов?! И остальные члены экипажа?!

Поиск привел в... Москву, в Старо-Конюшенный переулок. По этому адресу живут Лев Борисович Доливо-Добровольский, племянник Брусилова, и сводная сестра Ерминии Жданко — Ирина Александровна.

Но за рубежом нет никого из семьи Брусиловых или Жданко, объясняют нам в Старо-Конюшенном. Иначе стало бы известно. Ерминия — имя редкое; в семье оно переходило из поколения в поколение.

Да, в этом доме читали нашу статью. Есть неточности. Ерминия присоединилась к экспедиции не в Архангельске, а в Петербурге. Впрочем, вот ее письма. И письма Георгия Львовича Брусилова. И разные документы.

...Старая, пожелтевшая от времени бумага. Непривычное «ять». Богатейший пласт новых, неизвестных фактов, меняющих сложившиеся представления о плавании «Святой Анны».

История организации брусиловской экспедиции таила немало загадок. Как на борту шхуны появилась Ерминия Жданко? Почему изменился первоначальный замысел отправиться на двух судах?

Обнаруженные письма проливают свет на эти и другие весьма существенные, но оставшиеся в тени обстоятельства организации этой несчастной экспедиции.

Семьи Брусиловых и Жданко были знакомы давно. Три брата Брусиловы — Алексей Алексеевич, Борис Алексеевич, Лев Алексеевич — и отец Ерминии, Александр Ефимович, были военными. Дочь Льва Алексеевича, Ксения (сестра Георгия Львовича), была подругой Ерминии. На судно Ерминия попала случайно. В Петербург она приехала незадолго до отхода шхуны. Только-только оправилась от болезни, и врачи рекомендовали ей морской воздух. Вечером в доме Брусиловых Георгий

Львович неожиданно предложил ей совершить плавание вокруг Скандинавии до Архангельска. «...Он устраивает экспедицию в Архангельск, — пишет она отцу 9 (22) июля, — и приглашает пассажиров. Было даже объявление в газетах. Займет это недели 2—3, а от Архангельска я бы вернулась по железной дороге... Затем они попробуют пройти во Владивосток, но это уже меня не касается.

Ты поставь себя на мое место и скажи, неужели ты бы сам не проделал бы это с удовольствием?..»

Хлопот у Георгия Львовича перед отплытием — просто не вздохнуть. Сухари. Полярная одежда. Винтовки. Сахар. Мука. Сушеные овощи, шерстяное белье, керосин, солонина, галеты, рис, уголь, патроны... И все добывается с трудностями. Об экспедиции пишут газеты, знает вся Россия. Экспедиция считается богатой. Поставщики в полной уверенности, что блестящий офицер с деньгами считаться не будет, цены заламывают баснословные. И никто не знает, с каким скрипом дядя Борис Алексеевич дает финансы. Каждая копейка на счету. Даже вот эту сдачу кают до Архангельска не от хорошей жизни придумали...

По первоначальному замыслу, учреждалось нечто вроде акционерного общества по добыче пушнины и морского зверя в полярных водах и прилегающих землях. Основными компаньонами должны были стать лейтенанты флота Г. Брусилов и Н. Андреев. Брусилов собственных капиталов не имел. Его отец — начальник Морского генерального штаба — умер три года назад, и семья находилась в стесненных материальных условиях.

Но в последний момент дядя поставил условие — никаких компаньонов! Истинные мотивы этого требования долгое время оставались неясными — и вот обнаруженные неизвестные письма Брусилова и копия договора поставили все на свои места. Дядя выступал в роли исполнителя воли подлинного держателя контрольного пакета акций всего предприятия — своей жены, богатой помещицы, хозяйки семейных капиталов Анны Николаевны Брусиловой, урожденной Пейзо де ла Валетт. С баронессой был заключен официальный договор, ставивший Георгия Львовича в условия поистине кабальные. Вот лишь некоторые пункты этого договора, составленного 1 (14) июля 1912 года: «...Настоящим договором я, Георгий Львович Брусилов, принимаю на себя заведование промыслом и торговлею, с полной моею ответственностью перед нею, Брусиловою, и перед Правительственными властями, с обязанностью давать ей по ее требованию отчет о ходе предприятия и торговли и о приходно-расходных суммах; не предпринимать никаких операций по управлению промыслом и торговлею без предварительной сметь» сих операций, одобренных и подписанных Анною Николаевною Брусиловой, и в случае ее возражений по такой смете., обязуюсь таковым указаниям подчиняться, а генеральный баланс представить ей в конце года точный и самый подробный, подтверждаемый книгами и наличными документами...» Самому Брусилову полагалась лишь четвертая часть всех будущих доходов. На него возлагалась полная ответственность за сохранность судна и добычи. Смета расходов составляла почти 90 тысяч рублей. Из них на покупку шхуны «Пандора», переименованной в честь баронессы в «Святую Анну», было уплачено 20 тысяч рублей.

Первоначально Брусилов предполагал отправиться в плавание на двух судах, это было бы и менее рискованно. Но одной из главных причин, по которой он был вынужден отказаться от покупки второй шхуны, было пошлинное обложение. Поощряя отечественное судостроение, правительство накладывало высокие пошлины на суда, купленные за границей. Только за «Пандору» необходимо было уплатить свыше 12 тысяч рублей! И баронесса, видимо, сочла дополнительные расходы чрезмерными. В найденных письмах Брусилова к матери постоянно присутствует лейтмотив — денежные ограничения. «Предвижу еще затруднения с покупкой второй шхуны в деньгах», — пишет он матери из Лондона в апреле 1912 года. «Есть у меня Просьба к тебе, не можешь ли проконтролировать дядю в следующем. Он обязан семьям некоторых моих служащих выплачивать ежемесячно, но боюсь, что он уморит их с голоду» — это из августовского письма, посланного уже на пути из Петербурга в Копенгаген. «Деньги дядя опять задержал, и я стою третий день даром, когда время гак дорого. Ужасно! И если бы не она (Ерминия Жданко. — Авт.), то я совершенно не представляю, что бы я делал здесь без копейки денег. Она получила 200 рублей и отдала их мне, чем я и смог продержаться, не оскандалив себя и всю экспедицию», — писал он в состоянии, близком к отчаянию, из Александровска 27 августа.

Пресса свое дело сделала. Только благодаря ей Брусилову удалось уломать министерство финансов в отношении пошлины, убедив чиновников, что его предприятие не только коммерческое, но и патриотическое. Из Петербурга «Святую Анну» провожали торжественно. Встречные суда поднимали приветственные сигналы. И еще была одна встреча. По-своему знаменательная. Едва «Анна» приблизилась к фешенебельной яхте «Стрела», на борту которой находился гость России, будущий французский президент Пуанкаре, как яхта сбавила ход, на баке выстроилась во фрунт команда, раздалось громкое «ура!» и на мачте взвился сигнал «Счастливого плавания». Пуанкаре оторвался на минуту от беседы со свитой, помахал смельчакам рукой.

— Как раньше назывался корабль? — спросил он.

— «Пандора», — ответил кто-то из сопровождающих.

— Да, — задумчиво констатировал Пуанкаре, — богиня, которая неосторожно открыла сундучок с несчастьями...

Копенгаген, зеленый, чинный, чопорный, встретил сеткой дождя. Временами дождь делал паузы, проглядывало солнце, зелень сияла, над морем опрокидывалась радуга, на лицах замкнутых, молчаливых датчан появлялась улыбка — и жизнь казалась брусиловцам чертовски приятной.

Ерминия пишет родителям обстоятельные письма. Немного наивные. Сообщает в них массу подробностей. У нее много свободного времени и прекрасное настроение. Пока все идет хорошо. В это плавание Георгий Львович вместе с Ерминией пригласил и ее подругу Лену (фамилию установить пока не удалось).

Пересечение Полярного круга отметили традиционными шутками. В подзорную трубу положили обломок спички, и Леночке совершенно серьезно объяснили, что это и есть Полярный круг. Она верила и не верила. Качку Ерминия переносила великолепно, как настоящий моряк, команда ее полюбила, в общем, на судне она пришлась ко двору. Доверяли ей и стоять за штурвалом.

В Тронхейме задержались почти неделю в ожидании двух заказанных ботов. А пока осматривали город. Механик судна пригласил Георгия Львовича и Ерминию на крестины. Отмечали в гостинице, владелицей которой была жена механика, шведка по национальности. Сплавали на другой берег фьорда и в березовом лесу — настоящем русском — набрали корзину белых грибов. Погода стояла отличная. Воды фьорда и в ветреные дни были зеркальны, отражая горы, скалы, лес и по-северному бледно-голубое небо.

А в день отплытия случилась неприятность. Утром на судно не явился механик. Обеспокоенный Брусилов послал нарочного. Тот вернулся с обескураживающей вестью: механик плыть дальше отказался.

С машиной справились мотористы, и вскоре, попыхивая дымком, шхуна оставила Тронхейм.

Обошли Нордкап. Море стало суровее, берега неприветливее. До Александровска оставалось немного. Там Ерминия и Лена сойдут. Правда, сначала предполагалось, что их путешествие окончится в Архангельске, но туда «Святая Анна» не поспевала: много времени потеряли в Петербурге и в пути. И лето, нынче необыкновенно прохладное, казалось, уходило быстрее обычного. Как встретят их льды Карского моря?

В Александровске как снег на голову посыпались неприятности. «…Коля (Андреев. — Авт.) не приехал, — пишет в письме матери Брусилов, — из-за него не приехали Севестьянов (доктор. — Авт.) и геолог. Нас осталось: я, Альбанов (штурман) и два гарпунера. Младший штурман заболел, и его надо оставить в Александровске по совету врача...» И вот в этот критический для экспедиции момент, когда, казалось, буквально все было против Брусилова, Ерминия Жданко, молодая девушка, почти девочка, проявила поразительную решимость и твердость. Она внезапно заявила, что пойдет дальше, и Брусилов не смог устоять перед ее решимостью. Но все же настоял, чтобы она телеграфировала отцу.

В далекий Нахичевань-на-Дону полетела телеграмма: «Трех участников лишились. Могу быть полезной. Хочу идти на восток. Умоляю пустить. Теплые вещи будут. Целую. Пишу. Отвечай скорей». Семья генерала А. Е. Жданко была, судя по письмам Ерминии к отцу и мачехе, дружной. Дети воспитывались в лучших традициях, отличались сердечностью, добротой. «Я верю, — пишет Ерминия в своем предпоследнем письме, — что вы меня не осудите за то, что поступила, как мне подсказывала совесть. Поверьте, ради одной любви к приключениям я бы не решилась вас огорчить. Объяснить вам мне будет довольно трудно, нужно быть здесь, чтобы понять... Юрий Львович такой хороший человек, каких я редко встречала, но подводят его все самым бессовестным образом, хотя он со своей стороны делает все, что может. Самое наше опоздание произошло из-за того, что дядя, который дал денег на экспедицию, несмотря на данное обещание, не мог их вовремя собрать, так что из-за одного чуть все дело не погибло. Между тем когда об экспедиции знает чуть ли не вся Россия, нельзя же допустить, чтобы ничего не вышло. Довольно уже того, что экспедиция Седова, по всем вероятиям, кончится печально... Все это на меня произвело такое удручающее впечатление, что я решила сделать что могу, и вообще чувствовала, что если я сбегу, как и все, то никогда себе этого не прощу... Пока прощайте, мои милые, дорогие. Ведь я не виновата, что родилась с такими мальчишескими наклонностями и беспокойным характером, правда?..»

Команда на «Святой Анне» подобралась разношерстная. Многие и не моряки, и не промысловики. Так, в надежде заработать. И сейчас, когда экспедиция неожиданно поредела, команда в Александровске загуляла, как перед большим несчастьем...

Ерминия Александровна получила от отца телеграфное «добро», хотя и с припиской, что затеи он не одобряет, и уже чувствовала себя полноправным членом экипажа. Наконец заработала машина, поплыли назад высокие берега. После полудня вышли в море и подняли паруса. Ерминия Александровна скрылась в своей каюте, пододвинула лист бумаги и написала свое последнее письмо, которое дошло до Большой земли: «1-ое сентября. Дорогие мои, милые папочка и мамочка!

Вот уже приближаемся к Вайгачу. Грустно думать мне, что вы до сих пор еще не могли получить моего письма из Александровска и, наверное, всячески осуждаете и браните вашу Миму, а я так и не узнаю, поняли, простили ли вы меня. Ведь вы же понимали меня, когда я хотела ехать на войну, а ведь тогда расстались бы тоже надолго, только риску было бы больше. Пока все идет у нас хорошо. Последний день в Александровске был очень скверный, масса была неприятностей. Леночка ходила вся в слезах, т. к. расставалась с нами, я носилась по «городу», накупая всякую всячину на дорогу. Леночка долго стояла на берегу, мы кричали «ура!». Первый день нас сильно качало, да еще при противном ветре, ползли страшно медленно, зато теперь идем великолепно под всеми парусами, и завтра должны пройти Югорский Шар. Там находится телеграфная экспедиция, которой и сдадим письма... Первый день так качало, что ничего нельзя было делать, потом я устраивала аптечку. Мне отвели под нее пустую каюту, и устроилась я совсем удобно. Больные у меня есть, но, к счастью, пока приходится только бинтовать пальцы, давать хину и пр. Затем мы составили список всей имеющейся провизии. Вообще, дело для меня находится, и я этому очень рада. Пока холод не дает себя чувствовать. Где именно будем зимовать, пока неизвестно — зависит от того, куда удастся проскочить. Интересного предстоит, по-видимому, масса. В мое ведение поступает фотографический аппарат. Если будет малейшая возможность, то пришлю откуда-нибудь письмо — говорят, встречаются селения» из которых можно передать письмо. Но вы все-таки не особенно ждите. Просто не верится, что не увижу вас скоро опять. Прощайте, мои дорогие, милые, как я буду счастлива, когда вернусь к вам. Вы ведь знаете, что я не умею сказать, как хотела, но очень, очень люблю вас и сама не понимаю, как хватило сил расстаться. Целую дорогих ребят.

Ваша Мима.

Приписка:

Если вам не жалко письма, попробуйте написать в село Гольчиху Енисейской губернии, а другое в Якутск — может, получу».

На почтово-телеграфной станции «Югорский Шар» появление шхуны вызвало крайнее изумление. В этом сезоне еще ни одному судну не удалось пройти в Карское море. Льды блокировали все проливы.

Оставили на станции письма, телеграммы, распрощались и смело вошли во льды. Где их застанет зима?

Показался Ямал. Льды стали сплоченнее. В одну из ясных морозных ночей шхуна вмерзла в огромное ледяное поле. В судовом журнале последний раз отметили широту и долготу окончания активного плавания и стали готовиться к зимовке. Появились охотничьи трофеи — медведи.

Первое изменение координат случилось в половине октября. Ледяное поле плавно двинулось на север. Вот и полоска ямальского берега исчезла. Из двадцати четырех членов экипажа тринадцати вообще не суждено больше увидеть землю....

Дрейф до Земли Франца-Иосифа был трудным. Зимой многие из команды заболели. Слег и Брусилов. «...Странная и непонятная болезнь, захватившая нас, сильно тревожит», — записано в судовом журнале 4 (17) января 1913 года. Теперь мы можем предположить, что экипаж страдал от заболевания, вызванного потреблением медвежьего мяса, зараженного личинками трихинеллеза. Ерминии Александровне пришлось применить все свои медицинские познания, и лишь весной командир встал на ноги. Чувствовалось, что Брусилова очень угнетало крушение коммерческих планов. Ведь если и освободится шхуна из ледового плена, о дальнейшем плавании не может быть и речи...

Сложной и противоречивой фигурой был Брусилов. Профессиональный моряк, участник двух гидрографических экспедиций, он соблазнился на коммерческое дело и с первых шагов попал в сферу жестких законов частного предпринимательства. Но как морской офицер он педантично вел научные наблюдения за дрейфом. Выписка из судового журнала, составленная Ерминией Жданко и доставленная Альбановым в Россию, по значимости неизмеримо ценнее всех капиталов баронессы Пейзо де ла Валетт.

За столом в кают-компании уже не было прежнего веселья и смеха. Начались мелкие стычки, ссоры. Между командиром и штурманом словно возник невидимый барьер. Позднее Альбанов запишет в дневнике: «...Мне представляется, что мы оба были нервнобольными людьми. Неудачи с самого начала экспедиции, повальные болезни зимы 1912—13 года, тяжелое настоящее и грозное неизвестное будущее с неизбежным голодом впереди, все это, конечно, создало... обстановку нервного заболевания».

По современным нормам «психологическая совместимость» — обязательное условие для подбора состава далеких и длительных экспедиций. Видимо, условие это было не учтено. Или не могло быть учтено, и «нестыковка» характеров проявлялась в обстоятельствах исключительных, когда изменить что-либо уже невозможно.

Поэтому нет ничего удивительного в записи командира в судовом журнале: «Отставлен от должности штурман Альбанов». Впрочем, из дневника Альбанова явствует, что он сам попросил об этом...

Теперь, после обнаружения писем в Старо-Конюшенном переулке, можно полнее объяснить и нервозность капитана и его срывы. Для Альбанова же тогда это было непонятно. И он счел за проявление скупости требование Брусилова выдать расписку на жалкое имущество, взятое партией, отправляющейся к земле. Он не знал, что по возвращении из плавания родственница спросила бы капитана о каждой истраченной копейке.

Ерминии Александровне, надо полагать, было труднее всех. Но твердости характера ей тоже не занимать. «...Ни одной минуты не раскаивалась она, что «увязалась», как мы говорили, с нами. Когда шутили на эту тему, она сердилась не на шутку», — пишет Альбанов в своем дневнике. И когда сервировали стол для прощального обеда — Альбанов со спутниками отправлялись к земле, — она приложила все усилия, чтобы капитан и штурман расстались дружески.

Последние напутствия. Брусилов передает пакет на имя начальника Гидрографического управления.

И еще один объемистый пакет с личными письмами — своими, Ерминии Александровны и других членов экипажа. Из записок Альбанова следует, что оба пакета находились в запаянной жестяной банке. Без всякого энтузиазма брал он письма: они содержали, по его мнению, много лишней информации о жизни на шхуне.

О пути Альбанова по дрейфующим льдам уже рассказано много. Его и матроса Конрада подберет седовский «Святой Фока», к тому времени потерявший командира. Из одиннадцати ступивших на лед до России добрались только двое. Двое и один пакет. Официальный. Существование второго пакета, по дневникам Альбанова, прослеживается до мыса Флора на Земле Франца-Иосифа. Потом он таинственно исчезает. Наверное, его не донесли... А жаль. Приоткрылась бы еще одна глава сложных взаимоотношений на обреченном дрейфующем корабле. По возвращении в Россию Альбанов отдал матери Брусилова подлинную выписку из судовой книги, которую она впоследствии передала в музей Арктики. А вот Конрад всячески избегал встреч с родственниками Жданко и Брусилова...

Интересен один эпизод. В тридцатые годы брат Брусилова, Сергей, будучи в Архангельске, разыскал Конрада. После разговора с ним он пришел к твердому убеждению, что на «Св. Анне» разыгрались поистине трагические события, которые Альбанов и Конрад имели все основания скрывать.

Через три года после исчезновения шхуны умрет отец Ерминии Александровны, генерал-лейтенант, командир корпуса. Он был добрым и заботливым командиром. И Совет солдатских депутатов постановил воздвигнуть ему памятник и назначил пенсию вдове. Родственники будут беречь последние письма Георгия Львовича и Ерминии Александровны, пока однажды, спустя 68 лет со времени написания, их не прочтут авторы этого очерка.

Остается лишь проверить версию появления на юге Франции загадочной Ерминии Брусиловой...

Д. Алексеев, П. Новокшонов, действительные члены Географического общества СССР

Керапан-Сапи

Когда-то жители индонезийского острова Мадура, лежащего в Яванском море близ крупнейшего порта страны Сурабаи, были исключительно земледельцами. К этому побуждали и жаркий влажный климат, и плодороднейшая земля острова. Долгие века — сколько помнят себя мадурцы — всегда они работали на полях, сеяли кукурузу, маниок выращивали, за рисовыми плантациями ухаживали. Сегодня здесь земледельцев осталось совсем мало. Большинство жителей — скотоводы, да еще такие, что слава о них идет по всем островам Индонезии. Причин к этому много, в том числе и экономические разведение скота оказалось более доходным, — но все же главная из них — знаменитые мадурские гонки на быках, известные ныне не только в Индонезии, но и далеко за ее пределами.

Легенда гласит, что гонки пошли от жаркого спора между двумя крестьянами чей скот лучше? (Быки тогда использовались только как тягловая сила на рисовых плантациях). Порешили устроить соревнование пусть быки пробегутся от одного края плантации до другого. Владелец самого быстроногого животного и выиграет спор. Только быки так просто не побегут, их надо погонять. Смастерили упряжки, взяли крестьяне в руки по бамбуковому хлысту — и первая в истории острова гонка состоялась.

Поначалу соревнования устраивались только между членами одной семьи или соседями, а награда победителю была очень простой, носила ясный житейский смысл поле удачливого погонщика убирали общими усилиями в первую очередь. Постепенно в состязания включались жители разных деревень, а потом стали выращивать быков специально для гонок. Так что предмет спора остался, в сущности, прежним чьи быки лучше?

Со временем сложились правила гонок. Предварительные соревнования проходят на ровных травяных площадках длиной 110 и шириной 40 метров. Парные упряжки должны покрыть дистанцию примерно за девять секунд, так что скорость весьма высока — около 45 километров в час. Победителем считается тот бык, чья передняя нога первой переступит финишную черту. На финальных гонках — главном спортивном событии года — длина площадки чуть больше 120 метров. К соревнованиям допускаются только те животные, которые отвечают определенным условиям быки должны быть чистейших кровей, то есть восходить генеалогически к лучшим самцам-производителям Мадуры быть сильными и абсолютно здоровыми животными и еще обладать красивой мастью.

Вот и получилось, что сейчас на острове выращивают превосходный скот который мадурцы экспортируют и на Яву, и на Суматру, и на Калимантан на прочие острова архипелага.

Давно уже стало обычаем, что гонки приурочены к празднику Керапан Сапи, означающему — точнее, означавшему когда-то — завершение жатвы. Но предварительные соревнования начинаются задолго до праздника Они идут каждое воскресенье в августе, в сентябре, но лишь в октябре владельцы лучших упряжек собираются на главные гонки в центральном городе острова Памекасане. На устах и в помыслах у всех мадурцев одно и то же Керапан-Сапи! На судах, курсирующих между Сурабаей и островом, в это время года нет отбоя от пассажиров. Плывут мадурцы, давно покинувшие остров в поисках более индустриальной жизни на Яве, но не упускающие случая побывать на родной земле. Плывут разноязыкие туристы. Грядет Керапан-Сапи!

Быков, отобранных для гонок, в течение всего года холят и лелеют, регулярно купают и чистят щеткой. За несколько месяцев до Керапан-Сапи к этому добавляется специальный массаж животных. Быков кормят лучшим фуражом, кое-кто из скотоводов добавляет к корму лекарственные травы, сырые яйца и даже пиво! А как же иначе? Не вскормишь быка как следует — не станешь чемпионом. А слава чемпиона Керапан-Сапи значит на Мадуре очень многое. И в числе прочего высокие заказы покупателей на отличных быков. Недаром ходит в Индонезии поговорка, что «гонки бычьих упряжек на Мадуре — то же, что петушиные бои на Бали». Можно добавить то же, что футбол в Аргентине и Бразилии или хоккей в Канаде. Большого преувеличения в этом не будет накал страстей примерно одинаков.

Настал праздник. В самый канун его хозяин раскрашивает рога животных в яркие цвета, обвивает их узор нымй ленточками, на голову быка водружает причудливый чепец, на шею вешает колокольчики, к упряжи прикрепляет маленькие зеркальца. Диво! Не бык, а загляденье, хоть сейчас на конкурс красоты. Теперь о самой повозке. Это и не повозка вовсе, а весьма странная конструкция, которую волокут по земле два быка. Она состоит из двух скрепленных между собой деревянных изогнутых стоек и напоминает нечто вроде сохи. На «сохе» и на самом погонщике — эмблема, а также обязательно по рядковый номер. Зачем номер — понятно это все же спортивные соревнования. А вот красочные эмблемы для парада, с которого как раз и начинается праздник.

Важно проводят погонщики своих быков перед тысячами зрителей устроившимися под деревьями, и перед небольшой трибуной, на которой восседает жюри. Играет гамелан — национальный индонезийский оркестр, состоящий из инструментов типа ксилофона и металлофона, — непременное сопровождение всех праздников, гудят гонги и барабаны, поют флейты, звенят ситары. Под темпераментную музыку танцоры представляют пантомиму основная тема — дрессировка и уход за животными.

В толпе заключаются пари, зрители кричат, азартно жестикулируют, толкаются стремясь пробиться поближе к площадке. Впрочем, несмотря на пыл страстей, здесь царит дух веселья наступил праздник.

Наконец участники выстраиваются на линии старта. Погонщики устраиваются на своих бесколесных повозках, быков удерживают на месте помощники. Судья дает отмашку флажком — старт! Помощники отбегают в сторону, друзья седока, они же самые активные болельщики, подкалывают животных острыми бамбуковыми палками — это в рамках правил и даже поощряется наездниками, — погонщики взмахивают бамбуковыми хлыстами, истошно вопят — и упряжки срываются с места.

Толпа в исступлении. Кто-то несется вслед за быками, но где уж там — не угнаться! Основная масса зрителей заранее перебежала на финиш — ждут своих любимцев, подбадривают их криками. И вот здесь не обходится без инцидентов. Порой погонщики никак не могут остановить разгорячившихся быков, те пробегают еще несколько десятков метров сквозь толпу неосторожных зрителей — падения, ушибы, ранения, — все может быть в этой свалке.

Одни и те же упряжки несколько раз участвуют в гонках в течение дня, и в каждом случае судьи тщательно засекают время, наблюдают за копытами быков какое именно первым переступит линию финиша? Горе погонщикам, чьи упряжки возьмут медленный старт или же столкнутся на дистанции. Толпа освищет наездников, и впоследствии смыть с себя позор им будет нелегко. К концу дня отобраны три самые быстрые упряжки для участия в финальном состязании. Это венец праздника.

И вот чемпион выявлен. Болельщики стаскивают его с «сохи», несут на руках, восторженно галдят, а счастливчик, заливаясь смехом, взахлеб рассказывает и рассказывает о своих быках — как он их кормил и поил, чуть ли не на руках носил, и какая у них родословная, и как здорово он правил упряжкой, и как он теперь горд собой. Он повторяет одно и то же, а влюбленные почитатели слушают его с неослабным интересом, будто победитель выкладывает им потрясающие новые истории каждый раз ахая и переживая вместе с героем перипетии гонки. Чемпион будет говорить часами. Это его право. Он долго готовился, трудолюбиво дрессировал быков, отказывал себе в отдыхе, у него были достойные соперники, но он обошел всех. Долгими, нескончаемыми вечерами вновь и вновь станет рассказывать он родственникам и соседям о великой победе, одержанной на празднике Керапан-Сапи.

В. Никитин

Content

Вокруг Света Журнал «Вокруг Света» №12 за 1980 год

Пока ждет «Одиссей»

Гитара и пончо Виктора Хары

Четыре красавицы

Пироги на орбите

Пальмовый дом

Тайга не космос

Пожар над волнами

Шифровка «Сорро»

Ищу кибитку

Незаменимая тыква

Через грозовой фронт

Последний козырь. Реймонд Xоуxи, Роджер Бинэм

Пассажирка

Керапан-Сапи