НИЛ ШУСТЕРМАН

РАЗОБЩЁННЫЕ

(Обречённые на расплетение - 2)

Перевод sonate10, редакция Linnea, обложка mila_usha_shak

Несколько слов от переводчика

С того момента, когда я закрыла последнюю страницу книги Нила Шустермана Unwind, у меня чесались руки взяться за её перевод. К сожалению, всё время что-то мешало — переводы выстраивались в очередь, бросить их было нельзя. Я несколько раз пыталась зажечь других переводчиков-любителей идеей перевести эту книгу. В одном случае это получилось, но потом работа была прервана по неизвестной мне причине. Так Unwind и остался непереведённым, пока не вышел его официальный перевод под названием «Беглецы».

К сожалению, этот перевод практически вычистил из книги её футуристическую составляющую. Все те «вкусные» термины, которые придумал Шустерман и которые придают книге дистопический колорит, в официальном переводе первой книги трилогии оказались за бортом. Кстати, из-за этого в восприятии некоторых читателей произошла путаница: они вообразили, что Шустерман описывает модель вполне реального мира, и обрушили на голову автора страшные проклятия: мол, что это за больная фантазия такая — описывать, как детей разбирают на запчасти! Да разве кому-либо из родителей в здравом уме... Да разве в каком-либо государстве возможно такое... И т. д.. (Оставим в стороне родителей, жестоко обращающихся с собственными детьми, оставим в стороне и то, что в истории существовало сколько угодно государств, отправляющих своих граждан на смерть просто так, нипочему.) Этих читателей трудно обвинять: поскольку из книги выброшены практически все неологизмы, она оставляет впечатление не футуристической дистопии, а вполне реальной жизни.

А это вовсе не так. Шустерман описал мир, который, как говорится, «ни в какие ворота не лезет». Он и сам об этом говорит во вступлении ко второй книге трилогии: «мир, перевёрнутый с ног на голову».

Поэтому я, приступая к переводу второй книги трилогии Unwind, сразу решила, что постараюсь по мере сил и возможностей сохранить эту авторскую футуристическую терминологию, естественно, адаптировав её для русскоязычного читателя. Во вступлении ко вставной новелле «Оборванные струны» я об этом уже говорила, предупреждая читателя, что ввела в текст слова, которые есть у автора, но нет в официальном переводе книги Unwind на русский язык. К счастью, мне не пришлось заниматься составлением глоссария, поскольку за меня это сделал сам автор. В самом начале второй книги трилогии он даёт перечень этих терминов и их объяснение в несколько необычной, тоже с ног на голову поставленной форме.

Для тех, кто читал «Оборванные струны», новые термины не будут неожиданностью, как не будет неожиданностью и склонение имени Лев. Для тех, кто не читал (всё же рекомендую почитать), объясню: Лев — это не русское имя Лев, это сокращение от библейского Левий, и поэтому склонять его как «Льву», «Львом» и т. п. нельзя. Оно должно склоняться «Леву», «Левом». Поначалу будет, возможно, непривычно, но через пару страниц это чувство пройдёт.

А для того, чтобы была всё-таки какая-то преемственность переводов, я со временем сделаю и перевод первой книги.

Выражаю огромную благодарность моему дорогому редактору Linnea, без которой этого перевода, может, вообще не было бы. Её помощь бесценна, как всегда. Также большое спасибо mila_usha_shak — ты никогда не отказываешь в помощи.

sonate10

• • •

Ответ таков...

«Обречённые на расплетение» и «Разобщённые» повествуют о мире, перевёрнутом с ног на голову. А значит, лучший способ напомнить вам предысторию — устроить нечто вроде популярной викторины, где ответ стоит перед вопросом. Читай ответы и проверь, сколько вопросов ты поставишь правильно! Если наберёшь достаточно баллов — кто знает, может, тогда ты сможешь порвать в клочки свой собственный ордер на расплетение! (Предупреждение: если ты пропустишь игру и перейдёшь сразу к тексту, то при чтении вполне можешь почувствовать себя слегка... несобранным.)

Процесс, при помощи которого человека разделяют на части. Согласно закону, сохраняться живыми и использоваться при трансплантации должны 99,44% тела разделяемого, иначе именуемого расплётом.

Что такое расплетение?

Вторая гражданская война в США, также известная под названием Глубинной войны, закончилась, когда армия сторонников абортов (иначе называемая Бригадой Выбора) и армия их противников (иначе называемая Армией Жизни) пришли к этому соглашению, которое установило, что жизнь неприкосновенна с момента зачатия и до достижения ребёнком возраста тринадцати лет. После этого момента «трудного подростка» можно подвергнуть «ретроспективному аборту».

Что такое «Соглашение о расплетении»?

Когда мать не хочет заботиться о новорождённом, она использует своё законное право на то, чтобы оставить ребёнка на чужом пороге. Тем самым ребёнок переходит под полную юридическую ответственность людей, которые проживают в данном доме. Это неофициальное название для таких детей.

Кто такой «принесённый аистом»?

Когда кто-то подвергся расплетению, то все части тела этого человека, по существу, остаются живыми, так что человек не считается мёртвым. Поэтому говорят, что он находится в этом состоянии.

Что такое «жить в состоянии распределённости»?

Эти учреждения служат для подготовки расплётов к жизни в состоянии распределённости. Каждое учреждение отличается собственной индивидуальностью, но все они предназначены для создания позитивного настроя у подростков, предназначенных к расплетению.

Что такое заготовительные лагеря?

Этот заготовительный лагерь расположен на севере Аризоны, в городке, основанном довольными жизнью лесорубами. В настоящее время закрыт по причине произведённого там террористического акта.

Что такое «Заготовительный лагерь «Весёлый Дровосек»»?

Сленговое название клиники в заготовительном лагере, где производят расплетение.

Что такое «живодёрня»?

Эти молодые террористы-самоубийцы вводят в свою кровеносную систему не поддающееся обнаружению приборами химическое вещество, которое делает их кровь взрывоопасной. Своё название они получили по способу детонации — чтобы взорвать себя, нужно с силой хлопнуть в ладоши.

Кто такие «хлопатели»?

Это неофициальное название для служащих Федеральной инспекции по делам несовершеннолетних. В их функции входит полицейский надзор за расплётами.

Кто такие юнокопы?

Приведение кого-либо в бессознательное состояние с помощью транквилизирующих (усыпляющих) пуль или дротиков. Этот метод находится на вооружении инспекторов по делам несовершеннолетних, потому что стрелять в расплётов обычными пулями запрещено — можно повредить жизненно важные органы, что резко снижает их ценность.

Что такое «транкирование»?

Слово французского происхождения, означающее «говядина», которое, возможно, также является источником для сленгового слова «бафф» — «качок». Так обычно называют солдата или мускулистого подростка, собирающегося сделать карьеру в профессиональной армии.

Кто такие «бёфы»?

Этот термин применяется по отношению к детям, сбежавшим от расплетения.

Кто такие «беглые»?

Эта организация борется с расплетением, спасая беглых расплётов. Впрочем, она функционирует не так уж хорошо, как принято считать.

Что такое ДПР, или Движение Против Расплетения?

Это тайное (вообще-то не такое уж и тайное) убежище для беглых расплётов — огромная свалка отслужившей воздушной техники в аризонской пустыне.

Что такое Кладбище?

Этот беглый расплёт известен также как Коннор Ласситер, уроженец Огайо. Его считают ответственным за мятеж в заготовительном лагере «Весёлый дровосек». Считается, что он погиб.

Кто такой Беглец из Акрона?

Этот термин происходит от слов «десятая часть» и применяется по отношению к ребёнку, с рождения предназначенному для расплетения — обычно по религиозным соображениям.

Что такое «десятина»?

Этот мальчик-десятина стал хлопателем, но отказался хлопать, тем самым став символом движения Сопротивления.

Кто такой Лев Калдер?

Эту фамилию дают детям-сиротам, находящимся на попечении государства и живущим в детских приютах.

Что это за фамилия — Уорд[1]?

Выжив в катастрофе, постигшей заготовительный лагерь «Весёлый Дровосек» эта девушка, бывшая когда-то на попечении государства, осталась калекой, поскольку отказалась заменить свой повреждённый позвоночник здоровым донорским позвоночником.

Кто такая Риса Уорд?

• • •

Желаю вам нервомотательного, снопрогоняющего и мыслепробуждающего чтения!

Нил Шустерман

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

НАРУШЕНИЯ

Единственный способ стать свободным в несвободном мире — это освободиться настолько, чтобы само твоё существование стало бунтом.

— Альбер Камю

1• Старки

Когда за ним приходят, его мучает ночной кошмар.

Весь мир затоплен водой, и посреди всемирного потопа его рвёт медведь. Но он не столько напуган, сколько раздражён. Как будто одного потопа недостаточно, мрачные глубины его подсознания наслали на него ещё и разъярённого гризли!

И тут его за ноги выдёргивают из водного Армагеддона и челюстей смерти.

— Вставай! Быстро! Пошли!

Он открывает глаза. Спальня, которой полагается тонуть в темноте, ярко освещена. Двое юнокопов заламывают ему руки, в корне пресекая попытки к сопротивлению. Впрочем, какое там сопротивление — он же толком не проснулся!

— Эй, вы что? Спятили?!

Наручники. Сначала на правое запястье, потом на левое.

— Вставай!

Его вздёргивают на ноги, не дожидаясь, когда он сам встанет, как будто боятся, что он будет упираться. Он бы и упирался, если бы был хоть чуть-чуть пободрей.

— Да оставьте меня в покое! Что здесь творится?!

Но в следующее мгновение он уже настолько приходит в себя, что соображает и сам, что творится. Его похищают! Хотя нет. Какое же это похищение, когда подписан ордер — в трёх экземплярах...

— Подтвердите, что вы Мейсон Майкл Старки.

В комнате двое офицеров. Один невысокий и мускулистый, другой — высокий и мускулистый. Наверно, были бёфами до того, как пошли в юнокопы-сборщики. Для работы простым юнокопом нужно быть бессердечной сволочью, но чтобы забирать расплётов из дому, требуется вдобавок и полное отсутствие души. Тот факт, что его забирают на расплетение, потрясает и ужасает Старки, но он прячет свои чувства, потому что знает: юнокопы-сборщики тащатся от вида перепуганной жертвы.

Невысокий, явно поющий главную партию в этом дуэте, придвигает свою физиономию к лицу Старки и повторяет:

— Подтвердите, что вы Мейсон Майкл Старки!

— А с какой стати?

— Слушай, парень, — говорит другой сборщик, — мы всё равно сделаем своё дело, от тебя зависит только, будет тебе больно или нет. — Этот второй коп разговаривает помягче, наверно, потому, что губы у него явно чужие — без сомнений, раньше принадлежали какой-то девушке. — Ты же в курсе дела, так что кончай кочевряжиться.

Он разговаривает так, будто Старки знал, что за ним придут. Да разве хоть один расплёт когда-нибудь догадывается заранее? В глубине души каждый верит, что какие бы неприятности он ни причинял своим родителям, им всё же хватит ума не поддаться рекламам в Сети, на телевидении и на уличных щитах, внушающим: «Расплетение: разумное решение». Но кого он пытается обмануть? Даже без всех этих призывов Старки стал кандидатом на расплетение в тот самый момент, когда его положили на порог этого дома. Удивительно ещё, что предки так долго ждали!

Коп-«запевала» глубоко внедряется теперь в его личное пространство:

— В последний раз: подтвердите, что вы...

— Да, да, Мейсон Майкл Старки. Убери свою поганую рожу, у тебя из пасти воняет!

Личность подтверждена, и коп с девичьими губами достаёт три цветных бумажки: белую, жёлтую и розовую.

— Значит, вот как это делается? — Голос Старки слегка дрожит. — Арестовываете, значит? А в чём моё преступление? В том, что мне шестнадцать? А может, в том, что я вообще живу на этом свете?

— Тихо-не-то-транканём-и-всё, — говорит Запевала как будто в одно слово.

Старки отчасти хотел бы, чтобы его транканули — уснуть бы и, если повезёт, никогда не просыпаться. Тогда удастся хотя бы избежать дальнейших унижений; хватит и того, что его сорвали с постели посреди ночи. Впрочем, нет! Ему очень бы хотелось полюбоваться выражением лиц папочки с мамочкой. Вернее, ему хочется, чтобы они увидели выражение его лица, а если его усыпят, то родаки отделаются слишком легко. Им тогда не придётся смотреть ему в глаза.

Женогуб разворачивает перед ним ордер на расплетение и зачитывает позорный параграф 9, «Отказ от ребёнка»:

— «Мейсон Майкл Старки! Подписав этот ордер, ваши родители и/или законные опекуны подвергают вас ретроспективной терминации, задним числом датируемой шестым днём после зачатия, что делает вас нарушителем Экзистенциального Кодекса 390. В свете вышеизложенного вы поступаете в распоряжение Инспекции по делам несовершеннолетних штата Калифорния для незамедлительного введения в состояние распределённости, иначе именуемого расплетением».

— Бла-бла-бла.

— «Все права гражданина, которыми вы наделены от имени округа, штата и федерального правительства, с этого момента официально и перманентно отзываются». — Он складывает ордер и засовывает его в карман.

— Поздравляю, — говорит Запевала. — Ты больше не существуешь.

— А тогда чего вы со мной разговариваете?

— Правильно, заканчиваем с болтовнёй.

Они дёргают его к двери.

— Можно мне хотя бы обуться?

Они разрешают, но при этом стоят у него над душой.

Старки долго-долго зашнуровывает ботинки. Затем копы выводят его из спальни и тащат на нижний этаж. Деревянные ступени жалобно стонут под их тяжёлыми сапогами. Такое впечатление, что по лестнице топает целое стадо буйволов, а не три человека.

Родители ждут в прихожей. Сейчас три часа ночи, но они полностью одеты. Видно, так и не ложились, ожидая прихода копов. На лицах — опасение, а может, облегчение, — трудно сказать. Старки прячет собственные эмоции за притворно-приветливой усмешкой.

— Привет, мам! Привет, пап! — тараторит он. — Догадайтесь, что со мной только что произошло! Ну-ка, с двадцати попыток!

Отец набирает полные лёгкие воздуха, собираясь толкнуть Великую Речь О Благе Расплетения, которую заранее готовят все родители «трудных» детей. Даже если им никогда не придётся её произнести, они всё равно готовят её, проигрывая в уме либо во время ланча, либо торча в уличной пробке, либо слушая придурка-босса, разглагольствующего о курсах акций, купле-продаже и всякой прочей чепухе — ну, что там ещё обсуждают обитатели офисных зданий на своих собраниях...

А что говорит статистика? Старки как-то видел в новостях. Каждый год мысль о расплетении посещает каждого десятого родителя. Из этого числа каждый десятый серьёзно взвешивает её, а из этих последних один из двадцати претворяет замысел в жизнь. Цифры удваиваются с каждым дополнительным ребёнком в семье. Подсчитай все эти красноречивые числа — и окажется, что каждый год расплетают одного из двух тысяч подростков от тринадцати до семнадцати лет. Шансы выше, чем при лотерее, и это если не принимать в расчёт детей из приютов.

Отец начинает вещать, держась, однако, от Старки на почтительном расстоянии:

— Мейсон, ты, наверно, сам понимаешь, что не оставил нам другого выбора?

Юнокопы держат Старки у подножия лестницы и не торопятся вывести его из дома. Таков обычай: родителям дают возможность провести ритуал перехода — дать дитяти этакий словесный пинок под зад.

— Драки, наркотики, угон автомобилей, а теперь тебя исключили из очередной школы. Что дальше, Мейсон?

— Ёлы-палы, пап! Да выбор-то огромный, я ещё столько всего могу натворить!

— Больше не сможешь. Мы слишком любим тебя, чтобы положить конец твоим проступкам прежде чем они положат конец тебе.

Услышав такое, Старки ржёт.

Но тут с верхней площадки лестницы доносится голосок:

— Нет! Вы не можете так поступить!

Там стоит его сестра Дженна — биологическая дочь его родителей — в своей пижамке с плюшевыми мишками, которая выглядит довольно странно на тринадцатилетней девочке.

— Ступай в постель, Дженна! — говорит мать.

— Вы отдаёте его на расплетение, потому что его принёс аист. Это нечестно! К тому же ещё и перед Рождеством! А если бы меня принёс аист? Вы бы и меня расплели?

Мать начинает плакать, а отец вопит:

— Хватит пререкаться! Марш в постель!

Но Дженна не слушается. Складывает руки на груди и с вызывающим видом садится на верхнюю ступеньку. Хочет всё увидеть собственными глазами. Пусть. Ей полезно.

Слёзы матери искренни, вот только непонятно, кого она оплакивает — Старки или всю семью.

— Все твои ужасные поступки — нам говорили, что это крик о помощи, — произносит она. — Почему же ты не позволил нам помочь тебе?

Ему хочется кричать. Как он может им объяснить, если они сами не понимают, не видят? Они не знают, что это такое: дожить до шестнадцати лет с сознанием, что ты нежеланный ребёнок! Он, Старки — неизвестно откуда взявшееся дитя непонятной расы, которого подкинули на порог этим людям цвета сиены[2], таким бледным — ну ни дать ни взять вампиры. Каково помнить тот день, когда тебе исполнилось три года, а твоя мама, только что родившая дочку и всё ещё в тумане от наркотиков, которыми её накачали во время кесарева сечения, идёт с тобой на пожарную станцию и умоляет забрать тебя и поместить в приют? А как насчёт утра Рождества, когда получаешь подарок, купленный не затем, чтобы доставить тебе радость, а по обязанности? А твой день рождения — ненастоящий, потому что никто не знает, когда ты родился; известен только день, когда тебя оставили на половике у двери, надпись на котором — «Добро пожаловать» — некая молодая мамаша поняла слишком буквально?

А травля в школе?!

В четвёртом классе родителей Мейсона вызвали на ковёр к директору. Их сын сбросил одного пацана с верхней площадки «джунглей»[3]. У того сотрясение и перелом руки.

— Почему, Мейсон? — спрашивали его родители тут же, в кабинете директора. — Почему ты так поступил?

Он ответил: потому что другие дети дразнят его «Аистарки», а запустил эту кличку именно этот пацан. Он наивно думал, что родители встанут на его защиту, а те попросту отмахнулись, как будто это ничего не значило!

— Ты мог бы убить мальчика! — выговаривал ему отец. — А всё из-за чего? Из-за каких-то слов? От слов больно не бывает!

«От слов больно не бывает»?! Да это самая страшная ложь, которую внушают детям взрослые в этом мире! От слов куда больнее, чем от любой физической раны. Он, Старки, с радостью получил бы сотрясение мозга и сломал бы себе руку, лишь бы его никогда не тыкали носом в то, что он подкидыш!

В конце концов его перевели в другую школу и заставили ходить к психологу.

— Это чтобы ты хорошенько подумал о том, что натворил, — напутствовал его директор в бывшей школе.

И он, как паинька, очень много думал над тем, что натворил, и пришёл к выводу, что надо было затащить того пацана на площадку повыше.

Ну, и как это всё объяснить? Как уложить целую жизнь, полную несправедливости, в несколько мгновений, перед тем как юнокопы выволокут тебя из дома? Ответ ясен: даже и не пытайся.

— Мне очень жаль, Мейсон, — говорит отец, и на его глазах тоже слёзы. — Но так будет лучше для всех. В том числе и для тебя.

Нет, Старки никогда не удастся сделать так, чтобы предки поняли его, но зато он уж постарается, чтобы последнее слово осталось за ним.

— Да, мам, кстати... Когда папочка говорит, что задерживается на работе в офисе поздно вечером, то он вовсе не там. Он трудится у твоей подруги Нэнси.

Родители в шоке. Но прежде чем Старки успевает насладиться ошалелым выражением на их физиономиях, до него доходит, что это тайное знание могло бы послужить ему отличной разменной монетой! Если бы он намекнул папочке на то, что знает о его делишках, то это было бы железной бронёй против расплетения. Эх, дурак! Почему же он не подумал об этом раньше?

Так что ему не удаётся даже толком насладиться своей горькой маленькой победой — юнокопы выталкивают его в холодную декабрьскую ночь.

• • •

РЕКЛАМА

У вас проблемный подросток? Он плохо приспособлен к жизни в обществе? Нерадив и агрессивен? Склонен к импульсивному и временами опасному поведению? Вам кажется, что он или она неспособны к нормальной жизни в качестве самостоятельной личности? Может быть, это не просто подростковый бунт. Возможно, ваш ребёнок страдает биосистемическим дизунификационным расстройством, сокращённо БДР.

Не отчаивайтесь, не всё потеряно!

В систему Заготовительной службы Хейвен входит сеть пятизвёздочных лагерей, расположенных на всей территории страны. Мы с удовольствием примем ваших агрессивных, строптивых и страдающих БДР подростков и заботливо облегчим им путь к приятному для всех состоянию распределённости.

Бесплатные консультации! Советы специалистов! Звоните прямо сейчас!

Заготовительная служба Хейвен. Когда вы любите их так сильно, что позволяете им уйти.

• • •

Машина юнокопов со Старки на заднем сиденье, отгороженном от передней части автомобиля пуленепробиваемым барьером, выезжает с подъездной дорожки их дома. Запевала за рулём, Женогуб копается в папке с документами. Старки и думать не думал, что его жизни хватит на такую толстенную папку.

— Здесь написано, что при проверке интеллекта в детском возрасте ты попал в десятку лучших.

Запевала качает головой:

— И всё на помойку!

— Ну, не совсем, — возражает Женогуб. — Многие, я уверен, извлекут пользу из вашего острого ума, мистер Старки.

От высказывания копа Старки не по себе, но он старается этого не показывать.

— Классные у тебя губки, чувак, — говорит он. — С чего это ты заделал себе такую красотищу? Должно быть, жена сказала, что предпочитает, когда её целует женщина?

Запевала хмыкает, Женогуб отмалчивается.

— Ладно, хватит зря губами шлёпать, — говорит Старки. — Парни, вы не голодны? Я бы не прочь перехватить чего-нибудь прямо сейчас. В каком-нибудь «Ин-н-Аут[4]». Что скажете?

С переднего сиденья — никакого ответа. Правда, он его и не ожидает. Просто изводить блюстителей закона всегда забавно: интересно знать, сколько времени понадобится, чтобы вывести их из себя. Потому что если они окрысятся — он выиграл. Как там у Беглеца из Акрона? Что он всегда говорил? Ах да. «Классные носки». Просто, элегантно. Понты сбивает на раз.

Беглец из Акрона — вот это парень! Правда, он погиб год назад во время террористического акта в «Весёлом Дровосеке», но легенда жива. Вот бы ему, Старки, да на место Коннора Ласситера! В его воображении призрак Беглеца из Акрона сидит рядом и одобряет его мысли и действия — нет, не только одобряет, но направляет и поддерживает его, когда он украдкой опускает скованные руки к левому ботинку и вытаскивает из-за подкладки перочинный ножик. Вот и пригодился ножичек.

— Хотя, если подумать, Ин-н-Аут Бургер — не такая уж плохая идея. Я за, — говорит Женогуб.

— Превосходно, — отзывается Старки. — Немного дальше слева. Закажите мне Зверский Дабл-Дабл, ну, вы же понимаете, почему — потому что я грязное животное.

К его удивлению, они действительно подъезжают к круглосуточному драйв-ин кафе. Старки чувствует себя мастером подсознательного внушения, пусть даже оно было не таким уж подсознательным. Неважно, главное — он контролирует поведение юнокопов!

Его заблуждение длится не долго. Копы заказывают еду только для себя. Для Старки — шиш.

— Эй! Вы чего это, а? — Он толкает плечом в пуленепробиваемый барьер.

— А тебя в лагере накормят! — отвечает Женогуб.

Только теперь до Старки доходит, что барьер отделяет не только заднее сиденье от переднего — он отделяет расплёта от всего остального мира. Ему больше не суждено отведать любимой еды. Он больше никогда не отправится в свои любимые места. Во всяком случае не как Мейсон Старки. Внезапно на него накатывает тошнота; сейчас он выблюет всё, что съел с самого шестого дня после своего зачатия.

Ночным кассиром оказалась девчонка, которую Старки знает по предыдущей школе. Увидев её, он испытывает целую бурю эмоций. Можно было бы забиться подальше в тень на заднем сиденье и надеяться, что его не увидят, но это не для Старки. Он не какой-нибудь жалкий трус. Пропадать — так с музыкой, причём с такой, которую услышат все!

— Эй, Аманда, пойдёшь со мной на выпускной бал? — кричит он, надсаживаясь — чтобы было слышно сквозь толстое стекло.

Аманда прищуривается, вглядывается в темноту и, рассмотрев собеседника, морщит нос, как будто унюхала тухлятину.

— Не в этой жизни, Старки.

— Почему?

— Во-первых, потому что ты софомор[5], а во-вторых, потому что ты лузер в полицейской машине. К тому же — кажется, в дисциплинарной школе устраивают свои танцы, разве нет?

Ну она и тупица, однако.

— Э... видишь ли, со школой я уже расплевался... то есть расплёлся.

— А ну закрой варежку, — советует Запевала, — не то расплету тебя прямо здесь — на гамбургеры.

Наконец до Аманды доходит, и она смотрит на него в лёгком замешательстве.

— О!.. Ох, прости Старки, мне так жаль, мне правда так жаль...

Вот только жалости Мейсону Старки и не доставало!

— Жаль чего? Ты и твои приятели строили мне козьи морды, а теперь тебе, видите ли, жаль? На фига мне твоя жалость!

— Мне так жаль... то есть... мне жаль, что мне так жаль... то есть... — Она безнадёжно вздыхает и, оставив попытки выразить соболезнование, протягивает Женогубу пакет с заказом. — Кетчуп нужен?

— Не надо, и так сойдёт.

— Эй, Аманда! — вопит Старки, когда машина трогается. — Если действительно хочешь для меня что-то сделать, то расскажи всем, что я так просто не сдамся! Скажи, что я в точности как Беглец из Акрона!

— Расскажу, Старки. Обещаю.

Но он уверен — до утра она всё забудет.

Ещё двадцать минут — и они подъезжают к окружной тюрьме. С главного входа сюда никто не заходит, а уж расплёты — тем более. В кутузке есть отделение для несовершеннолетних, и в самой его глубине, в бункере, спрятанном внутри другого бункера, расплёты ожидают отправки в лагеря. Старки уже достаточно ознакомился с обычной тюремной системой, чтобы понимать: как только он попадёт в изолятор для расплётов — ему конец. Так не охраняют даже смертников.

Но пока что он ещё туда не попал. Он в автомобиле, ждёт, когда его отведут в камеру. Здесь обшивка этого маленького корабля дураков самая тонкая, и если он собирается потопить его, то это должно произойти между автомобилем и задним входом в окружную тюрьму. Пока копы готовятся препроводить Старки куда надо, он прикидывает свои шансы. Дело в том, что его родители были не единственные, кто рисовал себе в воображении нынешнюю ночь; он сам не раз этим занимался и продумывал планы освобождения один смелее другого. Проблема в том, что и в этих его размышлениях исход дела был предрешён: даже в самых дерзких фантазиях он неизменно проигрывал, получал транк-пулю и приходил в себя уже на операционном столе. Ну да, да, говорят, что так вот сразу никого не расплетают, но Старки не такой дурак, чтобы этому верить. Ведь никто толком не знает, что происходит в заготовительных лагерях; а у тех, кто узнал, возможности поделиться информацией нет.

Копы вытаскивают парня из машины и накрепко вцепляются ему в плечи с обеих сторон. Эта прогулочка у них отработана до тонкости. Пухлую папку с «делом» Старки Женогуб держит в свободной руке.

— Так что, — спрашивает Старки, — там, в папке что-нибудь про мои хобби говорится?

— Возможно, — отвечает Женогуб, но ему, по-видимому, до лампочки, что там говорится про его хобби.

— Может, вам стоило бы ознакомиться с этим подробнее, потому что тогда у нас была бы тема для беседы. — Старки широко улыбается. — Понимаете, какое дело: я здорово умею показывать фокусы.

— Да что ты, — с кривой усмешкой произносит Запевала. — Какая жалость, что ты не можешь показать фокус с собственным исчезновением.

— Кто говорит, что не могу?

И тут он в лучших традициях Гудини поднимает правую руку, и выясняется, что наручника на ей уже нет — он свободно болтается на левой руке. Прежде чем юнокопы успевают сообразить, что случилось, Старки встряхивает рукавом, оттуда ему в ладонь скользит перочинный ножик — тот самый, которым он открыл замок наручников — и парень полосует лезвием физиономию Женогуба.

Тот визжит, из четырёхдюймового пореза хлещет кровь. Запевала впервые за всё время своей бесславной службы на сомнительное благо общества, теряет дар речи. Он хватается за пистолет, но Старки уже бежит — бежит зигзагами по тёмному проходу.

— Эй! — орёт ему вслед Запевала. — Стой! Не то хуже будет!

Хуже? Куда уж хуже? Ах, какой ужас — ему, наверно, сделают выговор перед тем, как расплести! Да пусть этот мусор базарит хоть до посинения, не та ситуация, чтобы торговаться!

Проход сворачивает влево, потом вправо, как в лабиринте, и всё время по сторонам возвышаются солидные кирпичные стены тюрьмы.

Наконец ещё один поворот, и перед Старки — выход на улицу. Он прибавляет скорости, вылетает на эту самую улицу, и тут его хватает Запевала. Каким-то образом он ухитрился попасть сюда раньше Старки. Странно. Хотя, вообще-то, чему тут удивляться? Разве он первый расплёт, пытающийся убежать? Может, они для того и построили этот извилистый проход, чтобы пока беглец путается в лабиринте, копы успели перехватить его?

— Спёкся, Старки! — Запевала сдавливает запястье пленника — нож выпадает, и коп злорадно взмахивает транк-пистолетом. — А ну на землю мордой вниз, или получишь пулю в глаз!

Но Старки и не думает выполнять приказание. Он не унизит себя перед этой прикрывающейся законом свиньёй!

— Давай-давай, стреляй! — говорит он. — Всади мне транк-пулю в глаз, а потом объясняй лагерному начальству, почему товар подпорчен!

Запевала поворачивает его кругом и притискивает к стене; Старки обдирает лицо о кирпичи.

— Ты мне осточертел, Старки! Или, может, лучше называть тебя Аистарки? — Коп хохочет, как будто сказал что-то жутко умное. — Аистарки! — фыркает он. — Подходящее погонялово для тебя, а, Аистарки?

Кровь вскипает в жилах Старки. Подгоняемый взрывом адреналина, он всаживает локоть Запевале в живот и, мгновенно развернувшись, хватается за коповский пистолет.

— Убери лапы, щенок!

Взрослый мужик сильнее... но, наверно, животная ярость Старки уравнивает силы.

Пистолет теперь между ними. Он направлен в щёку Старки... потом ему в грудь... потом в ухо Запевалы, потом дуло упирается копу под челюсть. Оба противника хватаются за курок и... Пафф!

Мощная отдача отбрасывает Старки обратно к стене. Кровь! Везде кровь! Железистый вкус во рту, и едкий запах порохового дыма, и...

«Да это же не транк-пуля! Она настоящая!»

Старки думает, что вот она, смерть, ещё микросекунда — и... Постой, это не его кровь! Прямо перед глазами Старки морда Запевалы — бесформенное кровавое месиво. Коп падает — он умирает ещё до того, как тело ударяется об землю.

«Боже мой, это была настоящая пуля... Юнокопы с настоящими пулями?! Это же запрещено законом!»

Из-за поворота доносится топот, а мёртвый коп по-прежнему мёртв, и Старки знает: грохот выстрела слышал весь мир, так что всё теперь зависит от его дальнейших действий.

Они с Беглецом из Акрона теперь, можно сказать, на равных. Святой покровитель беглых расплётов наблюдает сейчас за ним — он ждёт от парня следующего хода, и Старки думает: «А что бы сейчас предпринял Коннор?»

В это мгновение из-за поворота выныривает другой юнокоп — Старки никогда его раньше не видел и намерен никогда больше не видеть. Он поднимает пистолет Запевалы и стреляет. Так несчастный случай превращается в убийство.

Старки спасается бегством, и мысли его возвращаются к одному и тому же: кровавому вкусу победы и призраку Коннора Ласситера, который, конечно же, доволен им.

• • •

РЕКЛАМА

Ваш ребёнок не успевает в школе? Просиживает часы за уроками, но хороших оценок нет как нет? Вы испробовали всё: нанимали репетитора, даже сменили школу — но результаты нулевые. Сколько ещё вашему ребёнку мучиться?

Ответ прост: нисколько! У нас есть решение проблемы: естественное улучшение способности к обучению при помощи Невро-Тканитм.

Невро-Ткань — это не сомнительный лекарственный препарат, призванный якобы улучшить функционирование мозга, и не опасный для здоровья вживляемый чип. Это натуральная ткань головного мозга, заранее запрограммированная на нужный вам предмет. Алгебра, тригонометрия, биология, физика — и скоро выбор предметов расширится!

Мы помогаем с финансированием, так что не ждите следующего табеля с плохими оценками. Действуйте сейчас! Звоните в институт Невро-Ткани сегодня и получите бесплатную квоту. Гарантия отличного результата — 100%, в противном случае мы вернём вам ваши деньги.

Институт Невро-Ткани: С нашей технологией самые высокие оценки вам обеспечены!

• • •

Одно дело — удариться в бега, и совсем другое — убить полицейского. Охота на Старки выходит за рамки обычной погони за беглым расплётом — как будто весь свет поднялся по тревоге. Первым делом Старки изменяет внешность: красит свои непослушные тёмные вихры в рыжий цвет, стрижка у него теперь аккуратная, короткая, словно у прилежного ученика, а козлиную бородку, которую он холил с самой средней школы, пришходится начисто сбрить. Когда теперь люди смотрят на него, у них возникает чувство, что где-то они этого парня видели, но никто не помнит, где, потому что сейчас он выглядит не как личность с плаката «Разыскивается...», а скорее как весёлая рожица с коробки со смесью для завтрака. Рыжие волосы не очень гармонируют с оливковым цветом кожи Старки, но опять-таки — в нём намешано столько разных генов, что сам чёрт не разберёт. Эта особенность всю жизнь служила ему хорошую службу. Он всегда был своеобразным хамелеоном и мог выбирать любую нужную на данный момент этническую принадлежность. Рыжие волосы запутают охотников ещё больше.

Он избегает населённых пунктов и нигде не остаётся дольше, чем на пару дней. Ходят слухи, что на северо-западном побережье к беглым расплётам относятся с бóльшим сочувствием, чем в южной Калифорнии. Вот туда он и направляется.

Старки готов к жизни вне закона, потому что он и до этого жил, словно параноик, никому не доверяя, даже собственной тени. Его основным принципом было: всегда стой на страже собственных интересов. Друзья ценили его весьма практичный подход к жизни, потому что он всегда давал им ясно понять, на какой позиции находятся они сами. Старки был готов стоять горой за своих приятелей... до тех пор пока это отвечало его собственным интересам.

— У тебя не душа, а финансовая корпорация, — как-то сказала ему учительница математики. Она рассчитывала оскорбить его, но Старки воспринял её слова как комплимент. Корпорации — это олицетворение власти, и они делают очень много полезного в этом мире — не забывая о собственной выгоде, конечно. Математичку-идеалистку, попытавшуюся растопить глыбу льда — душу Старки — на следующий год уволили: кому нужна учительница математики, если ты попросту можешь вживить себе Невро-Ткань? Лишнее подтверждение истины: того, кто обнимает глыбу льда, не ждёт ничего хорошего — можно замёрзнуть насмерть.

Однако сейчас Старки не прочь прибегнуть к помощи идеалистов, потому что именно такого типа люди входят в Движение Против Расплетения, занимающееся укрывательством беглых расплётов. Как только он попадёт в руки этой организации, можно будет больше не опасаться за свою судьбу. Вот только где найти этих людей?

— Я в бегах уже четыре месяца и до сих пор не увидел ни одного, даже самого маленького признака Сопротивления, — говорит ему уродливый пацан с лицом, похожим на бульдожью морду. Старки познакомился с ним накануне Рождества на задворках одной кафешки — оба ждали, когда с кухни выбросят непроданную еду. Пацан не из тех, с кем Старки завёл бы дружбу в обычной жизни, но когда живёшь взаймы, особенно привередничать не приходится.

— Я выжил, потому что умею избегать ловушек, — сообщает Бульдог.

Старки наслышан о ловушках. Если ты обнаруживаешь слишком привлекательное укрытие — можешь быть уверен, это западня. Покинутый дом с удобным матрасом, так и манящим прилечь, или незапертый жилой фургон, полный вкусных консервов — всё это ловушки, в которые юнокопы ловят расплётов-ротозеев. Попадаются даже юнокопы, прикидывающиеся членами ДПР.

— Юнокопы даже предлагают людям награду: сдал беглого расплёта — получи денежки, — делится Бульдог, пока они запихиваются курятиной. — А есть ещё и орган-пираты, может, слышал? Те не заморачиваются с призовыми деньгами, они продают свою добычу на чёрном рынке; и если ты думаешь, что легальные заготовительные лагеря — это мрак, то они просто детский сад по сравнению с нелегальными. — Бульдог, поднатужившись, проглатывает неимоверно огромный кусок — Старки видит, как тот проходит у мальчишки в горле, словно мышь, проглоченная удавом. — Орган-пиратов в последнее время много расплодилось, а всё из-за того, что больше нельзя расплетать семнадцатилеток. Когда органов не хватает, за беглеца на чёрном рынке можно урвать солидный куш.

Старки качает головой. Закон, установивший возрастное ограничение на расплетение в семнадцать лет, призван был оградить от него пятую часть детей, а вместо этого он толкает многих родителей на принятие более поспешного решения. Интересно, раздумывает Старки, если бы в запасе у его родителей был ещё один год — отдали ли бы они его в расчленёнку сейчас или повременили бы?

— Орган-пираты — хуже всех, — продолжает Бульдог. — Ловушки у них — жуткие, не то, что у юнокопов. Я слыхал историю об одном траппере, который потерял заработок, когда запретили использовать натуральный мех. Он взял свои самые большие медвежьи капканы и переоборудовал их под поимку расплётов. Слышь, этот капкан вцепляется тебе в ногу так, что можешь с нею попрощаться. — Для пущей убедительности он с треском ломает куриную ногу, и Старки невольно ёжится. — А есть и другие истории, — добавляет Бульдог, слизывая жир с грязных пальцев. — Например, тот парень в моём бывшем квартале. Его родители были лузеры, каких поискать. Наркоши и пьяницы — если бы в их время занимались расплетением, они сами были бы туда первыми кандидатами. Так вот, на его тринадцатый день рождения они подписали ордер на расплетение и сообщили ему об этом.

— Зачем?

— А чтобы он сбежал, — объясняет Бульдог. — Но видишь, какое дело: они знали, где он прячется, и сказали орган-пиратам. Те поймали пацана, продали его, а денежки поделили пополам с его родаками.

— Вот сволочи!

Бульдог пожимает плечами и отшвыривает косточку.

— А, всё равно тот пацан был из аистят, так что невелика потеря, правда?

Старки прекращает жевать, но только на одну секунду. Потом улыбается, держа, однако, свои мысли при себе.

— Правда. Не велика.

В этот вечер мальчишка с бульдожьей мордой приводит Старки в свою нору — дренажный туннель, — и когда хозяин норы засыпает, Старки принимается за работу. Он отправляется в расположенный неподалёку жилой посёлок и ставит на чужой порог коробку из-под жареного цыплёнка, после чего нажимает на кнопку звонка и убегает.

В коробке нет никакого цыплёнка. Там лежит нарисованная от руки карта и записка:

«Деньги нужны? Тогда пошли сюда юнокопов, и получишь щедрое вознаграждение. Приятных выходных!»

Незадолго до рассвета Старки наблюдает с соседней крыши, как юнокопы врываются в туннель и выковыривают оттуда Бульдога, словно серу из уха.

— Поздравляю, задница вонючая, — шепчет Старки еле слышно. — Теперь тебя самого аист оставил на чужом пороге!

• • •

РЕКЛАМА

«Когда мои родители подписали ордер на расплетение, я испугался. Я не знал, что со мной будет. Думал: „Почему я? За что меня наказывают?“ Но когда я попал в заготовительный лагерь «Высокое Небо», всё изменилось. Там я нашёл других детей, таких же, как я, и здесь меня принимают таким, какой я есть. Я узнал, что каждая моя часть драгоценна. Благодаря персоналу заготовительного лагеря «Высокое Небо» я больше не боюсь расплетения.

Состояние распределённости? Ух ты! Вот здорово!»

• • •

Все беглые расплёты воруют. Власти любят приводить этот аргумент, чтобы убедить публику в полной испорченности расплётов, в том, что воровство в самой их природе, что их преступные наклонности оплетают их, словно сеть, и чтобы расплести эту сеть, нет способа лучше, чем расплести самих преступников.

На самом деле, расплёты не больше предрасположены к воровству, чем все остальные. Для них это просто печальная необходимость. Ребята, которые никогда даже цента ни у кого не украли, вдруг обнаруживают, что пальцы у них становятся липкими, как патока, и к ним постоянно пристаёт всякая всячина — от еды и одежды до лекарств, то есть всего того, что нужно для выживания. Те же, кто и до этого был нечист на руку, дают своим талантам полную волю.

Старки и раньше не был чужд криминальной активности, хотя до последнего времени она по большей части носила характер хулиганских выходок в рамках подросткового бунтарства. Стоило продавцу в магазине бросить на него подозрительный взгляд — и Старки обязательно тибрил у него что-нибудь. Он частенько излагал личную жизненную философию — разумеется, с добавлением неких простых и общепонятных слов — на стенах тех зданий, общественное предназначение которых выводило его из себя. Он даже угнал у соседа машину — за то, что тот всегда загонял своих детей в дом, когда Старки выходил во двор. Вот Старки с парочкой приятелей и решили покататься. Ох, и повеселились они тогда! Провезли боком соседовой машины по ряду припаркованных автомобилей, потеряв при этом два колпака и бампер. Прогулка закончилась, когда машина налетела на поребрик и поцеловалась с почтовым ящиком, который — какая досада! — остался к ласке равнодушен. После этой поездки машина ремонту не подлежала, что Старки очень даже устраивало.

Полиции так и не удалось доказать его вину, но вся округа знала, чьих рук это дело. Старки признавал, что поступил далеко не лучшим образом, но что делать? Должен же он был наказать этого гада за то, что тот не считал Старки достойным дышать тем же воздухом, что его собственные отпрыски! Такое поведение нельзя оставлять безнаказанным.

Казалось бы — все эти выходки должны бы побледнеть перед тем, что теперь он стал убийцей. Но нет. Если думать о себе в подобных выражениях, то можно смело лезть в петлю. Лучше считать себя воином — солдатом в войне с расплетением. Солдаты ведь даже медали получают за то, что убивают врага. И хотя в минуты слабости воспоминания о случившемся у тюрьмы той ночью, бывает, мучают его, бóльшую часть времени совесть Старки спит. Она помалкивает и тогда, когда Старки начинает отплетать от честных граждан их кошельки.

Ещё до бурных событий последних дней Старки воображал, как станет когда-нибудь знаменитым фокусником, достойным выступать в Лас-Вегасе. Он любил производить впечатление на друзей и приводить в ужас взрослых тем, что, например, заставлял часы исчезать с их запястий и появляться в чужих карманах. Обычный салонный фокус, но сколько же времени потребовалось на то, чтобы довести его до совершенства! Заставить исчезать кошельки и бумажники — из той же области. Комбинация из отвлекающих манёвров, ловкости рук и уверенности в своих действиях — вот и все слагаемые успеха.

Сегодня вечером Старки намечает себе жертву: подвыпивший мужчина, который выходит из бара на заплетающихся ногах, на ходу засовывая в карман пальто набитый деньгами бумажник. Добравшись до машины, пьянчужка долго шарит по карманам в поисках ключа. Старки проходит мимо и «нечаянно» задевает мужчину плечом, правда, так сильно, что ключ выпадает у того из пальцев.

— Ой, простите, мистер, — говорит Старки, подбирая ключ и отдавая его жертве. Жертва так и не чувствует, как другая рука парня ныряет в его карман и выуживает оттуда бумажник — как раз в тот момент, когда Старки вручает ключ его хозяину. Сделав дело, Старки гуляет себе смело дальше, насвистывая песенку: пьяный мужик обнаружит пропажу не раньше, чем проедет половину дороги домой, да и тогда наверняка решит, что забыл кошелёк в баре.

Старки заворачивает за угол, убеждается, что вокруг никого, и открывает бумажник. И в ту же самую секунду его бьёт током — мощный разряд проходит по всему его телу; ноги Старки подгибаются и он, скрючившись, в полубессознательном состоянии валится на землю.

Парализующий кошелёк. Он слышал о таких, но наткнулся впервые.

Не проходит и пары секунд, как «пьяный» уже здесь, а с ним ещё трое, чьих лиц Старки не в состоянии рассмотреть. Они поднимают его и запихивают в ожидающий поблизости фургон.

Дверь задвигается, машина трогается с места, и Старки, едва живой, сквозь висящий перед глазами наэлектризованный туман видит того самого трезвого пьяницу.

— Ты расплёт, или из дому сбежал, или просто бродяга подзаборный? — спрашивает Трезвопьяный.

Губы у Старки словно деревянные.

— Подзаборный.

— Отлично, — говорит Трезвопьяный. — Круг сужается. Ты расплёт или сбежал из дому?

— Сбежал из дому, — бубнит Старки.

— Ещё лучше, — отзывается мужчина. — Ну, теперь, когда ясно, что ты расплёт, мы знаем, что с тобой делать.

Старки издаёт вой, и какая-то женщина — он не может видеть её — смеётся:

— Не удивляйся, парень. У расплётов в глазах этакое особое выражение, которого нет у убежавших и уличных подонков. Мы узнаём правду ещё до того, как вы открываете рты.

Старки пытается пошевелиться, но куда там.

— А ну тихо! — доносится откуда-то из-за спины девичий голос. — Лежать, не то так двину, что кошелёк покажется детской игрушкой.

Старки понимает, что попался в ловушку орган-пиратов. А он-то считал себя умнее! Вот свезло, так свезло. Он мысленно ругает себя, но тут Трезвопьяный говорит:

— Тебе понравится в Убежище. Кормёжка что надо. Правда, пованивает чуть-чуть, но это ведь ничего?

— Ч-что?

Смех со всех сторон. В машине четверо, а то и пятеро. Но в глазах пока ещё пелена, и посчитать он не может.

— Обожаю это выражение на их физиономиях, — говорит женщина. Её лицо возникает в поле зрения пленника, она улыбается. — Знаешь, как транкируют сбежавших львов, чтобы вернуть их в безопасный вольер, пока они чего не натворили? Ну вот, сегодня ты — лев.

• • •

ОБЪЯВЛЕНИЕ ОТ ДОБРОВОЛЬНОЙ ДРУЖИНЫ ПО ОХРАНЕ ОБЩЕСТВЕННОГО ПОРЯДКА

«Привет, ребята! Это я — сторожевой пёс Уолтер, глаза нараспашку и нос к земле! Не всякому повезёт быть бладхаундом[6], как мне, но у меня для вас радостная весть: теперь вы можете присоединиться к моему Клубу Сторожевых псов! Каждый из вас получит набор юного Сторожевого пса, а также ежемесячную рассылку новостей с играми и советами, как выявить криминальную активность в вашем районе — начиная с подозрительных чужаков и заканчивая притонами расплётов! Если вы возьмётесь за дело, у преступников и беглых не останется ни шанса! Вступайте в наши ряды сегодня! И помните: юные Сторожевые псы — это глаза нараспашку и нос к земле!

Спонсор: Добровольная дружина охраны общественного порядка

• • •

Убежище располагается в здании канализационного коллектора. Автоматического. Работники коммунальных служб сюда и носа не суют — ну разве что произойдёт какая-нибудь поломка.

— К запаху привыкнешь, — сказали Старки, вводя парня внутрь.

Верится с трудом, но оказывается, что это правда. Наверно, обоняние быстро соображает, что этой битвы ему не выдержать, и просто сдаётся на милость победителя. К тому же кормёжка действительно отменная, и о вони забываешь.

Убежище — это самая настоящая чашка Петри тоски и страха. Их излучают дети, от которых отказались родители, что означает — хуже этой тоски, этого страха на свете не бывает. Драки и ссоры по любому, даже самому смехотворному поводу здесь обычное дело.

Старки всегда был прирождённым лидером для всяческих отверженных, изгоев и отщепенцев, и Убежище в этом плане — не исключение. Он быстро поднимается по социальной лестнице. Фабрика слухов работает на всех парах, и молва об обстоятельствах его побега способствует неимоверному росту его статуса.

— Говорят, ты застрелил двоих юнокопов?

— Ага.

— Правда, что когда ты вырывался из тюряги, то перестрелял их там всех из автомата?

— Само собой, почему нет?

А самое главное: аистята-подкидыши, которые даже среди расплётов считаются гражданами второго сорта, — теперь элита, а всё благодаря ему!

Старки говорит: аистята едят первыми? Аистята едят первыми. Старки говорит: аистятам — лучшие места, подальше от вонючих вентиляционных отверстий? У аистят лучшие места. Слово Старки — закон. Даже взрослые — и те знают, что Старки — их самый ценный актив, а потому лучше делать всё, чтобы он был доволен и счастлив, ибо если стать ему врагом — тогда твоим врагом будут все расплёты.

Старки начинает успокаиваться — он вообразил, что будет сидеть в этом Убежище до семнадцати — но в одну прекрасную полночь всех поднимают и увозят — ДПР всё время перетасовывает своих подопечных, как колоду карт, и сдаёт по разным Убежищам.

— Процесс у нас отработан досконально, — объясняют члены Движения.

Причин, как это понимает Старки, две. Первая: постепенно передвигать ребят поближе к пункту их назначения (где бы этот пункт ни находился). Вторая: разбивать сложившиеся между расплётами группы, не допуская создания сплочённых альянсов. Это хороший способ держать взрывоопасное сообщество в рамках: всё равно что расплетать всю толпу вместо того, чтобы расплетать каждого отдельного индивида.

Однако в отношении Старки план сопротивленцев не срабатывает: куда бы он ни попал, он ухитряется заслужить уважение и завоевать доверие всё большего и большего количества ребят. В любом новом Убежище он сталкивается с расплётами, тешащими себя уверенностью, что они альфа-самцы. Но правда в том, что они лишь беты в ожидании альфы, который придёт и укажет им их место.

Куда бы Старки ни занесло, он всегда находит возможность пойти на конфронтацию, победить и возвыситься. А потом очередной подъём посреди ночи, очередная поездка и новое Убежище. Каждый раз Старки учится, приобретает полезные для себя социальные навыки и всё острее оттачивает способность собирать вокруг себя всех этих перепуганных и озлобленных детей и настраивать их соответственно своим целям. Лучшей школы по воспитанию лидеров, чем в Убежищах Движения Против Расплетения, не найти.

А потом прибывают гробы.

Последнее Убежище. Сюда пришла партия отменных деревянных лакированных гробов с роскошной атласной обивкой внутри. Большинство детей в ужасе, Старки лишь посмеивается.

— Всем лечь в гробы! — кричат им сопротивленцы-боевики, с виду больше похожие на спецназовцев. — Без разговоров! По двое в каждый ящик! Шевелитесь!

Кое-кто из ребят колеблется, но наиболее сообразительные сразу же начинают подыскивать себе партнёра — словно на какой-то дурацкой танцплощадке. Никто не хочет попасть в гроб вместе с кем-нибудь слишком высоким, слишком толстым, слишком давно не мывшимся или слишком... ну, так скажем, в некотором смысле озабоченным. В тесном пространстве гроба такому спутнику не обрадуешься. Однако никто не трогается с места, пока Старки не кивает.

— Если бы они собирались похоронить нас, — успокаивает он своих подопечных, — они бы уже это сделали.

Оказывается, он куда более убедителен, чем парни в камуфляже и с пушками.

Старки решает разделить свой гроб с тонюсенькой девушкой, которая себя не помнит от счастья: её избрал сам Старки! Да, избрал — но не потому, что она ему нравится. Просто она такая худющая, что много места не займёт. Как только они забираются в гроб и укладываются в тесную «ложечную» позицию, им вручают баллон с кислородом, крышку задвигают, и они остаются вдвоём в темноте.

— Ты мне всегда нравился, Мейсон, — говорит девушка. Он даже не помнит, как её зовут. А вот она помнит его имя, хотя он никогда им не пользуется. — Из всех парней в Убежище я только с тобой чувствую себя в безопасности.

Он не отвечает, только целует её в затылок, подкрепляя тем самым в сознании этой девочки свой имидж мирной гавани во время шторма. Это удивительно сильное чувство — знать, что окружающие полагаются на тебя.

— Мы... могли бы... ну, ты понимаешь... — застенчиво говорит она.

Он напоминает ей, что на этот счёт люди из ДПР дали предельно ясные инструкции: «Никаких лишних телодвижений, иначе израсходуете весь ваш кислород и умрёте». Старки не знает, правда ли это, но лучше вести себя в рамках. К тому же, если кому и взбредёт в башку бросить вызов судьбе, то в гробу и пошевельнуться-то невозможно, не говоря уже о том, чтобы производить какие-то фрикции, так что какой смысл? Злые у них, этих взрослых извращенцев, шуточки, однако: засунуть бурлящих гормонами подростков попарно в тесные ящики и лишить их при этом возможности делать хоть что-нибудь, кроме как дышать!

— Я бы с радостью задохнулась ради тебя! — говорит девушка. Это лестно, но он окончательно теряет к ней всякий интерес.

— Когда-нибудь представится возможность получше, — говорит Старки, зная, что это время никогда не настанет — во всяком случае, не с этой девчонкой; но с надеждой жить легче.

В конце концов они приспосабливаются и входят в некий симбиотический дыхательный ритм: он вдыхает, когда она выдыхает, так что их грудным клеткам хватает пространства.

Через некоторое время гроб начинает куда-то двигаться. Обняв девушку одной рукой, Старки крепко прижимает её к себе, зная, что если она будет меньше бояться, то и его напряжение тоже спадёт. Вскоре они ощущают некое странное ускорение, как будто находятся в разгоняющемся автомобиле, вот только их ящик вдруг слегка накреняется.

— Самолёт? — спрашивает девушка.

— Похоже на то.

— И что теперь?

Старки молчит, потому что и сам не знает. Он начинает чувствовать лёгкое головокружение, и, вспомнив о баллоне с кислородом, откручивает вентиль так, чтобы слышалось тихое шипение. Их гроб не совсем воздухонепроницаем, но всё равно — закрыт так плотно, что без постоянной подачи кислорода они погибнут, даже несмотря на повышенное давление в кабине самолёта. Через пару минут девушка, измученная страхом и напряжением, засыпает; Старки же это не удаётся. И, наконец, через час самолёт приземляется и неожиданный толчок будит девушку.

— Как думаешь, где мы? — спрашивает она.

Старки раздражён, но старается этого не показывать.

— Скоро узнаем.

Ещё двадцать минут ожидания. Наконец крышка открывается, и обитатели гроба возвращаются к жизни.

Над ними наклоняется какой-то мальчик. Он улыбается, на зубах у него скобки.

— Привет! Меня зовут Хэйден, и сегодня я ваш персональный спаситель, — оживлённо произносит он. — О, ты только погляди! Ни блевотины, ни каких других... э... телесных жидкостей. Молодцы!

Кое-как встав на затёкшие ноги — кажется, в них вообще крови не осталось — Старки присоединяется к вялой процессии, тянущейся из брюха самолёта в ослепительно яркий день. Когда глаза парня приспосабливаются к свету, то, что предстаёт перед ними, скорее похоже на мираж, чем на реальность.

Пустыня, и в ней — тысячи самолётов.

Старки слышал о таких местах — кладбищах самолётов, куда отслужившая своё воздушная техника отправляется на покой. Вокруг — подростки в камуфляже с оружием в руках, ну, в точности как оставшиеся в Убежище взрослые, только моложе. Они сгоняют новоприбывших в тесную кучку у подножия трапа.

Подъезжает джип. Ясное дело — едет какое-то важное лицо, которое и растолкует им, зачем их сюда притащили.

Джип останавливается, и из него выходит ничем особо не примечательный парень в голубой камуфляжной форме. По возрасту такой же, как Старки, может, чуть-чуть старше, а правая половина лица изборождена шрамами.

Толпа вглядывается в прибывшего, и по ней бегут восхищённые шепотки. Парень со шрамами поднимает ладонь, гул стихает, и Старки замечает вытатуированную на его руке акулу.

— Не может быть! — ахает толстячок, стоящий рядом со Старки. — Ты знаешь, кто это? Это Беглец из Акрона, вот кто! Это Коннор Ласситер!

Старки фыркает:

— Не пори чушь, Беглец из Акрона мёртв!

— Нет, не мёртв! Вот он, здесь!

От одной только мысли об этом Старки захлёстывает волна адреналина, наконец восстанавливая нормальную циркуляцию в конечностях. Но... Глядя на этого подростка, пытающегося внести какой-то порядок в хаос, Старки убеждается, что это не может быть Коннор Ласситер. Какой там герой, какой там персонаж легенды! И близко не стоял! Патлы взлохмачены, а вовсе не стильно зачёсаны назад, как воображал себе Старки, да и весь остальной вид какой-то... не такой. Он выглядит открытым и честным — правда, не таким уж безобидным, но до уровня мрачной озлобленности Беглеца из Акрона явно не дотягивает. Единственная его черта, которая худо-бедно соответствует представлениям Старки о Конноре Ласситере — это еле заметная кривоватая усмешка, которая, кажется, никогда не покидает его лица. Нет, этот пацан, претендующий на их уважение — никто. Просто никто.

— Позвольте мне поприветствовать вас на Кладбище, — говорит он. Должно быть, это у него стандартная речь, которую он толкает каждый раз, когда сюда прибывает свежая партия беглецов. — Официально моё имя Элвис Роберт Маллард... но друзья называют меня Коннор.

Расплёты разражаются восторженными криками.

— Что я говорил! — вякает толстячок.

— Это ещё ничего не доказывает, — цедит Старки сквозь стиснутые зубы.

Коннор продолжает:

— Все вы оказались здесь потому, что вас предназначили на расплетение, но вам удалось бежать, и благодаря усилиям целой армии людей из Движения Против Расплетения вы добрались сюда. Это место — ваш дом до тех пор, пока вам не исполнится семнадцать лет, когда вас уже нельзя будет расплести. Это хорошая новость...

Чем дальше течёт приветственная речь, тем в большее уныние впадает Старки, осознающий, что это правда, этот парень — Беглец из Акрона, и он вовсе не что-то такое выдающееся. Замухрышка.

— А вот и плохая новость: Инспекция по делам несовершеннолетних знает о нашем существовании. Она знает, где мы и чем занимаемся — но покуда не трогает.

Старки всё никак не может взять в толк: как такое может быть? Где справедливость? Как такое возможно, что великий герой и пример для всех беглых расплётов — всего лишь заурядный, ничем не примечательный подросток?

— Кое-кто из вас всего лишь желает дожить до семнадцати, и я вас не виню, — продолжает Коннор. — Но знаю — многие из вас готовы рискнуть всем, лишь бы прекратить практику расплетения навсегда.

— Да! — выкрикивает Старки как можно громче — чтобы отвлечь всеобщее внимание от Коннора на себя — и потрясает воздетым над головой кулаком. — Весёлый Дровосек! Весёлый Дровосек!

— Весёлый Дровосек! — начинает скандировать вслед за ним толпа.

— Мы взорвём все заготовительные лагеря до последнего! — вопит Старки. И хотя ему удаётся наэлектризовать толпу, одного взгляда Коннора достаточно, чтобы набросить на всех мокрое одеяло, остужая их пыл. Крики стихают.

— Вот вечно хоть один горлопан, да найдётся, — качает головой Хэйден.

— Жаль вас разочаровывать, но мы не собираемся взрывать «живодёрни», — сообщает Коннор, в упор глядя на Старки. — На нас и так смотрят как на насильников и преступников, и юнокопы используют страх широкой публики, чтобы оправдать расплетение. Мы не имеем права предоставлять им лишние доказательства их правоты. Мы не хлопатели. Террор — не для нас. Мы будем думать, прежде чем действовать...

Старки не нравится, как его осадили. Да кто он такой, этот выскочка, чтобы затыкать ему рот? Коннор продолжает говорить, но Старки больше не слушает — этому зазнайке нечего сказать ему, Старки. А остальные развесили уши, тупицы! У парня всё внутри горит от злости.

Он стоит, ждёт, пока так называемый Беглец из Акрона не закроет пасть, а в душе его прорастает и укореняется некое зерно. Он убил двоих юнокопов. Он уже легенда и, в отличие от Коннора, ему для этого не понадобилось прикидываться мертвецом. Старки не может сдержать улыбки. На этом авиационном кладбище сотни расплётов, но в конечном итоге, оно мало чем отличается от обычного Убежища, и точно так же, как в Убежищах, здесь просто очередной бета-самец, который только и ждёт, когда придёт настоящий альфа и укажет бете его место.

2 • Мираколина

О том, что её тело посвящено Богу, девочка знает всю свою сознательную жизнь.

Она всегда отдавала себе отчёт в том, в том, что она — десятина, и в день, когда ей исполнится тринадцать, принесёт себя в жертву и исполнится благодати, познав великую тайну: её тело будет разделено, а душа образует широко раскинувшуюся сеть. Сеть не в компьютерном понимании — поскольку передать душу в компьютерное «железо» можно только в кино, и ни к чему хорошему это не приводит. Нет, её дух вместе с частями её тела самым что ни на есть реальным образом сплетётся воедино с живой плотью десятков людей. Кое-кто называет это смертью, но она убеждена, что это нечто иное, нечто, овеянное мистикой, и она верит в это каждой частичкой своей души.

— Я полагаю, никто не может познать состояние распределённости, пока не испытает его на собственном опыте, — сказал как-то её духовник. Её поражало, как это священник, человек, столь убеждённый во всём, что касается церковных догм, становится таким неуверенным, рассуждая о жертвовании десятины.

— Ватикан ещё не определил свою позицию по отношению к расплетению, — указывал священник. — Ни признал его, ни осудил. Так что пока я имею полное право испытывать неуверенность.

Она всегда возмущалась, когда священник называл жертвование десятины расплетением — как будто это одно и то же. Совершенно разные вещи! С её точки зрения, расплетение существует для прóклятых и нежеланных, а для благословенных и любимых — десятина. Процесс, возможно, одинаков, но его сокровенный смысл иной, а в этом мире сокровенный смысл — это всё.

Её зовут Мираколина — от итальянского miracolo, что значит «чудо». Ей дали это имя, потому что она была зачата для того, чтобы спасти жизнь своему брату. Маттео поставили диагноз «лейкемия», когда ему исполнилось десять лет. Чтобы вылечить сына, вся семья переехала из Рима в Чикаго, но даже в Штатах с их огромным количеством банков донорских органов не нашлось подходящего костного мозга — у мальчика оказалась редкая группа крови. Чтобы спасти его, надо было создать точный аналог его ткани, и родители так и поступили. Через девять месяцев родилась Мираколина, врачи извлекли из её бедра костный мозг и пересадили Маттео. Жизнь брата была спасена. Вот так просто. Сейчас ему двадцать четыре, он учится в аспирантуре — и всё благодаря Мираколине.

Но о том, что она является десятой частью некоей значащей совокупности, девочка узнала ещё до того, как уразумела, что значит быть десятиной.

— Мы создали десять эмбрионов в пробирке, — как-то рассказала ей мать. — Из них только один подходил Маттео — ты. Так что, mi carina[7], ты появилась на свет не в результате слепого случая. Мы тебя выбрали.

В отношении остальных эмбрионов закон содержал чёткие инструкции. Семья Мираколины должна была заплатить девяти женщинам за то, чтобы те выносили их. После этого суррогатные матери могли делать со своими младенцами, что им заблагорассудится — либо сами вырастить их, либо подкинуть в хорошие дома.

— Это стоило любых затрат, — говорили Мираколине родители. — Ты и Маттео — самое дорогое, что у нас есть.

И вот теперь, когда подходит время для её жертвы, Мираколине приносит умиротворение мысль о том, что где-то в большом мире у неё есть девять близнецов. И кто знает, может быть, какая-то часть её разобщённого тела попадёт и к её неизвестным братьям-сёстрам...

Но причины, по которым она стала десятиной, не имеют ничего общего с процентами и прочими скучными цифрами.

— Мы заключили с Господом договор, — так говорили ей родители, когда она была совсем крошкой, — что если ты родишься и Маттео будет спасён, мы выкажем Ему свою благодарность тем, что отдадим тебя обратно в виде десятины.

Даже в том нежном возрасте Мираколина понимала, что такой великий договор нарушить непросто.

Однако время шло, и её родители, по-видимому, раскаялись в принятом решении.

— Прости нас! — не раз и не два умоляли они дочку, часто со слезами на глазах. — Пожалуйста, прости нас за то, что мы сделали!

И она прощала их, хотя никак не могла взять в толк, почему они просят у неё прощения. Мираколина всегда была убеждена, что быть десятиной — это благословение; ведь ей известны её предназначение и судьба — без всяких сомнений и метаний. Почему родители сожалеют о том, что наделили её существование целью и смыслом?

Может быть, они чувствовали себя виноватыми, потому что не устроили ей подобающего праздника? Но ведь она сама так решила!

— Прежде всего, — заверила она родителей, — приношение десятины должно быть актом торжественным, а не шумным. А во-вторых, кто бы пришёл на этот праздник?

Им нечего было ей возразить. Большинство детей-десятин происходят из богатых семей, живущих в фешенебельных пригородах, и, как правило, принадлежит к различным конфессиям, у которых жертвование десятины в обычае. Но семья Мираколины живёт в рабочем районе, где подобные традиции не очень-то приветствуются. Когда ты входишь в круг богатеньких и друзья у тебя из той же прослойки общества, то к тебе на прощальную вечеринку придёт масса людей, для которых десятина — дело естественное, и те гости, кому она не по душе, будут на их фоне незаметны. Но если бы такую вечеринку устроили для Мираколины, то не в своей тарелке чувствовали бы себя все приглашённые. Девочке хотелось, чтобы её последний вечер с родными прошёл по-другому.

Так что — никакого праздника. Вместо него Мираколина и её родители сидят перед камином и смотрят любимые сцены из любимых кинофильмов. Мама даже приготовила излюбленное блюдо дочери — ригатони Аматричиана. «Оригинальные и острые, — говорит мама, — как ты сама».

Мираколина спит в эту ночь спокойно и крепко, ей не снятся неприятные сны — во всяком случае, она их не помнит — а утром встаёт рано, надевает свои простые, будничные белые одежды и сообщает родителям, что отправляется в школу.

— За мной ведь приедут не раньше четырёх пополудни, так зачем же зря день терять?

И хотя родители предпочли бы, чтобы она осталась дома, с ними, сегодня желания их дочери — закон.

В школе она сидит на уроках, уже ощущая мечтательную отстранённость от всей этой суеты. В конце каждого урока девочка получает собрание её классных работ и табель с оценками, выставленными раньше обычного срока, и все учителя говорят одно и то же, хоть и разными словами:

— Ну что ж, я так понимаю, вот и всё...

Большинство учителей желает только, чтобы она поскорее покинула классную комнату. И лишь учитель физики выказывает бóльшую доброту и уделяет девочке толику внимания.

— Мой племянник-десятина был пожертвован несколько лет назад, — говорит он. — Чудесный мальчик. Мне его ужасно не хватает. — Он замолкает и задумывается. — Мне сказали, что его сердце досталось одному пожарному, который спас из огня десяток людей. Не знаю, правда ли это, но предпочитаю думать, что правда.

Мираколина тоже предпочла бы верить в это.

Её одноклассники ведут себя так же неуклюже, как и учителя. Некоторые из них официально прощаются, даже неловко обнимают её, но основная масса бормочет слова прощания издалёка, как будто она заразная, как будто и они могут из-за неё попасть под расплетение.

А есть и другие. Жестокие.

— Ещё свидимся... там или сям! — доносится до неё голос из-за спины во время ланча.

Ребята вокруг хихикают. Мираколина поворачивается, и мальчишка пытается спрятаться за спинами своих приятелей, надеясь, что здесь, в этом облаке зловонных потливых школяров он в безопасности, но она узнаёт его по голосу. Девочка проталкивается сквозь толпу и холодно смотрит в парню в глаза.

— Мы-то не свидимся, Зак Расмуссен. Но если с тобой свидится какая-то часть меня, я уж найду способ сообщить тебе об этом.

Лицо Зака слегка зеленеет.

— Проваливай на все четыре стороны, — говорит он. — Иди обдесятинься! — Однако под его глупой бравадой угадывается тайный страх.

«Вот и хорошо, — думает Мираколина. — Надеюсь, кошмары на несколько ночей ему обеспечены».

Её школа большая, так что хотя десятины — не очень частое явление в их районе, здесь есть ещё четверо других, тоже одетых во всё белое, как и она сама. Было шесть, но двое старших уже ушли. Эти оставшиеся десятины — её настоящие друзья. Вот им она обязательно скажет своё последнее прости. Странно — все они из разных социальных слоёв и у них разная вера, они принадлежат определённым сектам в рамках различных религий; и эти секты воспринимают их готовность к самопожертвованию очень серьёзно. Забавно, думает Мираколина, ведь эти религии тысячелетиями противостояли друг другу, и тем не менее в отношении десятины они выступают единым фронтом.

— Нас просят отдать себя на благо общества и забыть о собственных интересах, — говорит Нестор, мальчик-десятина, по возрасту наиболее близкий к Мираколине — ему до срока остаётся ещё месяц. Он тепло прощается с девочкой, пожимает ей руки. — Если технологии открывают нам новый путь к самоотречению — разве это плохо?

Вот только есть всё-таки люди, считающие расплетение злом. Причём таких людей становится в наши дни всё больше и больше. Взять хотя бы того бывшего десятину, который стал хлопателем. Его всем ставят в пример. Тоже ещё нашли образец для подражания! У него явно не все дома, как у всех хлопателей. На взгляд Мираколины, если кто-то предпочитает взлететь на воздух, лишь бы не приносить себя в жертву — то это то же самое, что украсть из церковной кружки. Скажете, не так? Вот что на самом деле никуда не годится!

После уроков девочка возвращается домой, как будто это самый обычный день. Поворачивая на свою улицу, она видит на подъездной аллее автомобиль своего брата. Поначалу Мираколина удивляется — ведь брат живёт в пяти часах езды отсюда! И всё же это так приятно: Маттео приехал проводить её.

Три часа пополудни, за ней явятся через час. Родители уже плачут. Как бы ей хотелось, чтобы они этого не делали, чтобы воспринимали происходящее с тем же стоицизмом, что она или Маттео — тот всё это время вспоминает только хорошее.

— Помнишь, когда мы поехали в Рим и ты захотела поиграть в прятки в Музее Ватикана?

Мираколина улыбается. Она тогда попыталась спрятаться в ванне Нерона — здоровенной чаше тёмно-красного камня, в которой легко и свободно поместился бы слон.

— Охранник так разорался! Я думала, они поволокут меня к его святейшеству и тот собственноручно высечет меня. Как я удирала!

Маттео смеётся.

— Да, тебя не было целый час, и мама с папой волосы на себе рвали — думали, что ты заблудилась.

Заблудилась — неправильное слово. В музее заблудиться нельзя; ты попросту словно растворяешься в его стенах. Мираколина помнит, как шла через толпы, наводняющие Ватикан, помнит, как стояла в самой середине Сикстинской капеллы и вбирала в себя шедевры Микеланджело. И там, в центре, она зрела божественную связь между небом и землёй. Так близка рука Адама к руке Божией, и оба напрягаются из последних сил, чтобы дотянуться друг до друга, но непомерный груз земного тяготения не позволяет Адаму коснуться небес...

Она стояла и смотрела вверх, забыв, что ей полагается прятаться — ибо кто может спрятаться в месте, где вот-вот готова раскрыться Тайна? Именно здесь родные и обнаружили её — среди сотен туристов, рассматривающих величайшее произведение искусства, когда-либо сотворённое человеком, его самую дерзкую попытку причаститься совершенству.

Ей было всего шесть, но уже тогда образы капеллы говорили с ней, хотя она и понятия не имела, о чём. Но малышка ощущала, что она сама — в точности как эта прекрасная капелла, и если бы кто-нибудь мог проникнуть в её внутренний мир, то увидел бы там великолепные фрески, украшающие стены её души.

Небольшой нарядный фургон приходит на десять минут раньше срока и ждёт на улице. На его боках красуется логотип: ЗАГОТОВИТЕЛЬНЫЙ ЛАГЕРЬ ЛЕСИСТАЯ ЛОЩИНА! ЛУЧШЕЕ МЕСТО ДЛЯ ЮНЫХ!

Мираколина уходит в свою комнату забрать чемоданчик с нехитрыми пожитками: несколькими сменами белых десятинных одеяний и предметами первой необходимости. Родители теперь плачут не переставая и опять просят прощения. На этот раз она сердится:

— Если жертвоприношение вызывает у вас чувство вины, то это не моя проблема, потому что в моей душе царит мир. Будьте добры, из уважения ко мне примиритесь и вы!

Ничего не помогает. Даже наоборот — слёзы льются ещё обильнее.

— Ты потому примирилась с этим, — говорит отец, — что мы тебя так настроили. Это наша вина. Мы так страшно виноваты перед тобой!

Мираколина взглядывает на них и пожимает плечами.

— Тогда измените своё решение. Разорвите договор с Господом и не приносите меня в жертву.

Они смотрят на неё так, будто она только что преподнесла им чудесный дар — отсрочку от преисподней. Даже Маттео загорается надеждой.

— Да, мы так и поступим! — восклицает мать. — Мы ведь ещё не подписали ордер окончательно. Мы всё ещё можем передумать!

— Отлично, — роняет Мираколина. — Вы уверены, что хотите именно этого?

— Да, — отвечает отец. На лице его написано несказанное облегчение. — Да, мы уверены!

— Точно?

— Да.

— Прекрасно. Вы избавились от чувства вины. — Мираколина подхватывает свой чемоданчик. — Но независимо от вашего выбора я всё равно ухожу. Теперь я делаю свой выбор.

Затем она обнимает мать, отца и брата и уходит, не оглядываясь и даже не сказав «прощайте». Потому что прощание подразумевает конец, тогда как Мираколина Розелли больше всего в своей жизни хотела бы сейчас верить в то, что её жертва — это начало.

• • •

СОЦИАЛЬНАЯ РЕКЛАМА

«Когда поведение Билли стало совершенно невыносимым и мы начали опасаться за собственную безопасность, оставался только один выход. Мы отослали его в заготовительный лагерь, чтобы наш сын смог обрести смысл жизни в распределённом состоянии. Но сейчас, когда возрастной ценз запрещает расплетение семнадцатилетних, у нас не было бы такой возможности. Как раз на прошлой неделе одна семнадцатилетняя девушка в нашем жилом районе напилась, разбила свою машину и убила двоих ни в чём не повинных людей. Вопрос: а если бы её родители могли послать свою дочь в заготовительный лагерь — может быть, несчастья бы и не произошло? Вот то-то же».

ГОЛОСУЙТЕ ЗА ПОПРАВКУ №46! Отмените Параграф-17! Возрастной ценз на расплетение должен быть повышен!

Оплачено организацией Граждане за Здоровое Завтра

• • •

До лагеря «Лесистая Лощина» три часа езды. Фургончик просто роскошный — кожаные сиденья, из дорогих динамиков доносится поп-музыка. Водитель — мужчина с седой бородой и широкой улыбкой — старательно балагурит. Ни дать ни взять Санта-Клаус репетирует к Рождеству.

— Ну что, великий день настал? Волнуешься? — спрашивает Шофёр-Клаус, увозя Мираколину прочь от родного дома. — Вечеринка, небось, весёлая была?

— Да и нет, — отвечает она. — Волнуюсь, но вечеринки не было.

— О-о... Что ж так? Почему?

— Потому что десятине не пристало выставлять себя напоказ.

— О, — это всё что может сказать Шофёр-Клаус. Ответ Мираколины способен в корне задушить любое желание бездумно болтать. И очень хорошо. Она вовсе не собирается выкладывать этому человеку историю своей жизни, неважно, насколько он симпатичен и приятен.

— Там в баре — напитки, — сообщает водитель, — пей, сколько хочешь, — и оставляет её в покое.

Проходит двадцать минут, но вместо того, чтобы повернуть на интерстейт[8], они въезжают в другой жилой посёлок — обнесённый забором с воротами.

— Надо подобрать ещё одного десятину, — поясняет Шофёр-Клаус. — По вторникам много народу не бывает, так что это единственная остановка. Надеюсь, ты не возражаешь.

— Нисколько.

Они подруливают к дому, который по меньшей мере раза в три больше, чем жилище родителей Мираколины. На пороге в сопровождении всей семьи стоит мальчик в белых одеждах. Мираколина не смотрит, как он прощается с близкими, она отворачивается к другому окну: прощание — дело интимное. Наконец Шофёр-Клаус открывает дверцу и мальчик влезает в фургон. У него идеально подстриженные прямые тёмные волосы, ярко-синие глаза, а кожа белая, словно фарфоровая, как будто мальчика никогда не выпускали на солнце — наверно, хотели, чтобы в его великий день кожа у него была, как попка младенца.

— Привет, — говорит он застенчиво. Его белое одеяние — из сияющего атласа и отделано тончайшей золотой тесьмой. Да, родители этого мальчика не постояли за расходами. У Мираколины одежда из неотбелённого шёлка-сырца — чтобы её белизна не ослепляла и не притягивала излишнее внимание именно к костюму самому по себе. По сравнению с ней этот мальчик — ходячая неоновая реклама.

Сиденья в фургоне расположены не рядами, а вдоль бортов — чтобы десятины могли познакомиться и подружиться. Мальчик садится напротив Мираколины, пару секунд раздумывает, а затем протягивает ей руку для пожатия.

— Тимоти, — представляется он.

Она пожимает его руку, липкую от холодного пота. Такими бывают ладони у участников школьной театральной постановки перед началом спектакля.

— Меня зовут Мираколина.

— Ух ты, какое длиннющее! — Тут Тимоти испускает смущённый смешок; по-видимому, сердится на себя за то, что ляпнул такую глупость. — А как тебя вообще называют — Мира, или Лина, или ещё как? Ну, чтоб покороче?

— Мираколина, — отрезает она. — И никаких «покороче».

— Ладно, ладно. Приятно познакомиться, Мираколина.

Машина трогается, и Тимоти машет своим многочисленным родственникам, всё ещё стоящим у дома, и они машут ему в ответ, хотя не могут видеть его сквозь затемнённые стёкла. Фургон разворачивается и катит обратно, к выезду из посёлка. Они даже ещё до конца улицы не доехали, а Тимоти, судя по его виду, уже не по себе, словно у него болит живот; но Мираколина знает: даже если у него и вправду неладно с животом, то это признак кое-чего другого. Этот мальчик пока не примирился с тем, что ему предстоит. А если и примирился, то потерял покой в тот самый момент, когда закрывшаяся дверца фургона перерезала пуповину, связывающую его с прежней жизнью. И хотя Мираколину коробит от его роскошного костюма и эксклюзивного жилого комплекса, в ней вдруг прорастает жалость к этому мальчику. Его страх висит в окутывающем их воздухе, словно паутина, полная чёрных вдов. Это нехорошо. Никто не должен идти навстречу своему жертвоприношению со страхом в душе.

— Значит, мы будем ехать часа три? — дрожащим голосом спрашивает Тимоти.

— Да! — бодро отзывается Шофёр-Клаус. — Там у вас есть развлекательная система, на ней запрограммированы сотни фильмов, чтобы не было скучно в пути. Вы сами разберитесь.

— Ага, хорошо, конечно... — говорит Тимоти. — Может, попозже...

На несколько минут он уходит в себя. Затем поворачивается к Мираколине.

— Говорят, с десятинами в лагерях обращаются очень хорошо. Как думаешь, это правда? Говорят, там весело, и много таких, как мы. — Он прочищает горло. — Говорят, мы даже можем выбрать день, когда нас... когда мы... ну, ты понимаешь...

Мираколина тепло улыбается ему. Обычно такие десятины, как Тимоти, прибывают в заготовительный лагерь в лимузинах, но она знает, почему почему мальчик предпочёл фургон — ей и спрашивать не нужно. Он не хочет проделать этот путь в одиночестве. Ну что ж, если судьба свела их вместе в этот замечательный день, она, Мираколина, станет тем другом, в котором Тимоти так нуждается.

— Уверена, заготовительный лагерь окажется именно таким, как ты ожидаешь, — говорит она. — И когда ты выберешь свой день, ты сделаешь это потому, что будешь готов. Вот почему нам разрешается выбрать самим. Чтобы это было нашим решением, а не чьим-то чужим.

Тимоти пронзительно смотрит на неё своими прекрасными глазами.

— Ты, кажется, совсем не боишься?

На вопрос она отвечает вопросом:

— Ты когда-нибудь летал на самолёте?

— А? — Тимоти слегка сбит с толку резкой переменой темы. — Ну да, много раз.

— А когда летел в самый первый раз — боялся?

— Ну да, наверное... кажется, боялся.

— Но ты всё равно сел в самолёт. Почему?

Он пожимает плечами.

— Ну, я же должен был попасть куда надо, к тому же со мной были мама и папа. Они сказали, что всё будет хорошо.

— Вот видишь, — указывает Мираколина. — Здесь точно так же.

Тимоти по-детски наивно хлопает глазами. Ну и видок у него — пожалуй, у самой Мираколины никогда такого не было.

— Значит, ты действительно не боишься?

Она вздыхает и признаётся:

— Боюсь. Очень боюсь. Но когда ты знаешь, что в конце концов всё будет хорошо, то ты можешь не обращать внимания на страх, даже наслаждаться им. Его можно поставить себе на службу.

— А, кажется, я понял! — говорит Тимоти. — Это как со страшным кино, да? Тебе и страшно, и интересно, потому что ты же знаешь — это всё не взаправду, и неважно, что у тебя поджилки трясутся. Правильно? — Он на секунду призадумывается. — Но ведь расплетение — это взаправду! Это же не кино — выйти и отправиться домой нельзя! И не самолёт — с самолёта можно сойти, пока он ещё не взлетел...

— А знаешь что? — произносит Мираколина, прежде чем Тимоти успевает снова свалиться в кишащую пауками яму своего отчаяния. — Давай посмотрим сейчас какой-нибудь ужастик и избавимся от наших страхов ещё до того, как попадём в лагерь!

Тимоти покладисто кивает.

— Ага, давай...

Но пролистав список всех фильмов, девочка обнаруживает, что среди них нет ни одного ужастика. Только детские и комедии.

— Ничего, — говорит Тимоти. — Если честно, я всё равно не люблю ужастики.

Через несколько минут они выезжают на интерстейт и несутся на полной скорости. Тимоти занимает себя видеоиграми, лишь бы не давать своему разуму снова уйти во тьму, а Мираколина надевает наушники и слушает собственную музыкальную подборку — как бы ни была она эклектична, она всё же лучше, чем заурядные поп-хиты, заложенные в мультимедийную систему фургона. На её айчипе 2 129 песен, и девочка намерена прослушать их все до того дня, когда она войдёт в состояние распределённости.

Через два часа и тридцать песен фургон съезжает с интерстейта и поворачивает на живописную дорогу, петляющую по густому лесу.

— Осталось всего полчаса, — сообщает Шофёр-Клаус. — Мы прибываем даже раньше намеченного времени!

Но тут дорога делает поворот, и водитель бьёт по тормозам. Фургон с визгом останавливается.

Мираколина стаскивает наушники.

— Что происходит?

— Оставайтесь внутри! — приказывает Шофёр-Клаус, растерявший всю свою весёлость, и выпрыгивает из машины.

Тимоти тут же прижимает нос к стеклу.

— Ой, кажется, случилось что-то плохое.

— Да уж, — соглашается Мираколина, — ничего хорошего.

Прямо у дороги, в кювете, они видят другой фургон, принадлежащий заготовительному лагерю «Лесистая Лощина», но он валяется колёсами кверху. Невозможно понять, как долго он здесь так пролежал.

— Должно быть, у них шина разорвалась или ещё что — вот они и слетели с дороги, — предполагает Тимоти. Но что-то непохоже — все шины у фургона вроде бы целые.

— Надо позвонить в службу помощи, — говорит Мираколина. Но в заготовительном лагере телефоном пользоваться нельзя, так что ни у неё, ни у Тимоти нет с собой мобильника.

И в этот момент снаружи начинается суматоха. Полдюжины человек в чёрном с лицами, закрытыми лыжными масками, выскакивают из лесу со всех сторон. Водитель получает транк-пулю в шею и валится на землю, как набитое соломой чучело.

— Закрой двери! — вопит Мираколина и, не дожидаясь Тимоти, отталкивает его и кидается к незапертой дверце водителя. Но поздно. В тот момент, когда её ладонь дотягивается до замка, дверь распахивается и неизвестный в маске нажимает на кнопку, разблокирующую все замки. В то же мгновение налётчики одновременно открывают все двери. Сразу ясно: они проделывают это не впервые, приёмы отработаны. Руки чужаков вцепляются в верещащего Тимоти и вытаскивают его из машины. Он пытается вывернуться, но без толку. Если его страх — это паутина, то теперь он попал в лапы к паукам.

Двое других нападающих пытаются схватить Мираколину, она падает на пол и лягается изо всех сил.

— Не смейте трогать меня! Не смейте!

Страх, который она до этого держала под жёстким контролем, вырывается на волю, потому что неизвестность, которую влечёт за собой это нарушение установленного порядка вещей, куда страшнее неизвестности заготовительного лагеря. Она яростно лягается, кусается и царапается, но сопротивляться бесполезно: слышится выразительное «пффт» — это выстреливает транк-пистолет, и девочка ощущает острый укол в руку. Мир застилает темнота, и Мираколина проваливается в безвременье, куда отправляются все усыплённые души.

• • •

СОЦИАЛЬНАЯ РЕКЛАМА

«Ты не знаешь меня, но среди твоих знакомых наверняка есть люди, история которых похожа на мою. Мне поставили диагноз рака печени на той же неделе, когда пришло письмо из Гарварда с уведомлением о поступлении. Мы с родителями и думать не думали, что это возникнут какие-то сложности, но в беседе с моим врачом выяснилось, что существует общий дефицит органов, в том числе печени. Мне сказали, что я должен стать на очередь. Но даже теперь, три месяца спустя, мне ещё далеко до верхней строчки списка. А что с тем письмом из университета? Да ничего. Полагаю, моё образование тоже должно стать в очередь.

И теперь те же самые люди, которые добились снижения возрастного ценза для расплетения, предлагают давать родителям шестимесячную отсрочку после подписания ордера — на случай, если они изменят своё решение. Шесть месяцев?! Через шесть месяцев меня не будет в живых».

НИКЧЕМНЫЕ ДЕБАТЫ — ЭТО УБИЙСТВО! ГОЛОСУЙТЕ ЗА ПОПРАВКУ № 53!

Спонсор: Родители за Светлое Будущее

• • •

Просыпаться после транкирования — то ещё удовольствие. Вместе с возвращающимся сознанием приходят жуткая головная боль, ужасный привкус во рту и щемящее чувство, что у тебя что-то отняли.

Придя в себя, Мираколина слышит рядом чей-то плач и мольбы о пощаде. Голос принадлежит Тимоти. Он, без сомнения, не из тех парней, которые держат удар в подобных обстоятельствах. Однако девочка не может видеть его, потому что на её глазах плотная повязка.

— Всё в порядке, Тимоти, — обращается она к товарищу по несчастью. — Что бы ни происходило, я уверена — всё будет хорошо.

Звук её голоса действует на Тимоти успокаивающе: он перестаёт рыдать и жаловаться и лишь тихонько всхлипывает.

Мираколина слегка шевелится, чтобы почувствовать своё тело. Оказывается, она сидит на стуле; шея затекла — видно, девочка спала в неудобной позе. Руки стянуты за спиной, а ноги привязаны к ножкам стула. Не больно, но достаточно крепко — не вырваться.

— Хорошо, — произносит незнакомый мальчишеский голос. — Снимите с них повязки.

Повязку удаляют, и хотя комната вокруг тонет в полумраке, глазам становится больно. Мираколина прищуривается, и глаза медленно приспосабливаются и фокусируются.

Они в какой-то большой комнате с высоким потолком, скорее всего — в бальном зале. Хрустальные люстры, картины на стенах — всё это напоминает дворец, наподобие тех, в которых развлекалась французская аристократия перед тем как отправиться на плаху. Если не учитывать того, что дворец этот дышит на ладан. В потолке дыры, через которые в зал свободно проникает дневной свет и залетают голуби. Краски с картин осыпаются, в воздухе стоит затхлый запах плесени. Куда занесло Мираколину и Тимоти, как далеко они от места своего назначения — не понять.

— Приношу извинения, что пришлось с вами так поступить, — говорит мальчик, стоящий прямо перед ними. Нет, одет он совсем не как аристократ. На нём обычнейшие джинсы и голубая футболка. Волосы светло-каштановые, почти белокурые и слишком длинные, явно нестриженные уже очень, очень давно. На вид ему столько же лет, сколько Мираколине, но морщинки вокруг усталых глаз делают его старше, как будто он пережил гораздо больше того, что положено пережить мальчику его возраста. А ещё он выглядит каким-то... немного хрупким, что ли. Невозможно определить.

— Мы боялись, что вы нечаянно причините себе вред, да и нельзя было раскрывать, куда вас везут. Только так мы могли спасти вас, ничем не рискуя.

— Спасти? — вскидывается Мираколина. — Вот как вы это называете?!

— Ну, может, как раз сейчас у вас другое мнение на этот счёт, и тем не менее мы именно спасли вас.

И тут вдруг Мираколина узнаёт этого мальчика. Её накрывает волна возмущения и тошноты. Как будто всех тех неприятностей, что ей пришлось пережить, недостаточно, так теперь ещё и это?! Чем она заслужила, что её поймал именно этот... этот... Гнев и ярость, которые она сейчас чувствует, не пойдут впрок её душе, особенно на пороге жертвоприношения, но она ничего не может с собой поделать, и как бы ни пыталась, ей не удаётся справиться с горьким негодованием.

Тимоти ахает, его мокрые от слёз глаза широко раскрываются.

— Это ты! — восклицает он с тем энтузиазмом, который мальчики его возраста приберегают для встреч со звёздами спорта. — Ты тот парень-десятина, который стал хлопателем! Ты — Левий Калдер!

Их собеседник кивает и улыбается.

— Да, но друзья зовут меня просто Лев.

3 • Кэм

«Запястья. Лодыжки. Шея. Тянет. Зудит. Всё зудит. Не могу пошевелиться».

Он сгибает кисти и ступни, стянутые ремнями. Двигает ими из стороны в сторону, вверх-вниз. Это немного помогает от зуда, но кожа начинает гореть.

— Ты пришёл в себя, — слышит он знакомый и одновременно незнакомый голос. — Хорошо. Просто отлично.

Он поворачивает голову. Никого. Вокруг только белые стены.

Ножки стула царапают по полу. Ближе. Ближе. Из тумана выплывает лицо — женщина подвигает свой стул так, чтобы оказаться в поле его зрения. Она сидит, положив ногу на ногу. Улыбается, но... не улыбается. Не по-настоящему.

— Я всё гадала, когда же ты очнёшься.

На ней тёмные брюки и блузка. От узора на блузке рябит в глазах — ничего не разобрать. А цвет... цвет... Он не может определить цвет.

— Каждый охотник желает... — говорит он, продвигаясь ощупью. — Жёлтый. Голубой. Нет, — хрипит он. Слова безжалостно раздирают горло. — Трава. Деревья. Блевотина в ужастиках.

— Зелёный, — говорит собеседница. — Ты это слово ищешь? Моя блузка зелёного цвета.

Она читает мысли? Наверно, нет. Наверно, просто умная. Голос у неё мягкий и интеллигентный. Лёгкий акцент. Похож на британский. Это автоматически вызывает у него желание довериться женщине.

— Ты узнаёшь меня? — спрашивает она.

— Нет. Да. — У него такое ощущение, будто мысли в его голове стянуты ремнями покрепче рук и ног.

— Неудивительно, — произносит женщина. — Всё это так ново. Тебя всё должно пугать.

До этого момента он и думать не думал, что ему положено чего-то бояться. Но сейчас, когда эта скрещенноногая, зеленоблузая женщина утверждает, что он должен испытывать страх — он начинает его испытывать. Он с опаской натягивает свои ремни. Жжение становится сильней, в мозгу вспыхивают обрывки воспоминаний. Требуется немедленно обратить их в слова.

— Рука на печке. Ремень с пряжкой... нет, мама, нет! Падаю с велика. Сломанная рука. Нож. Он ударил меня ножом!

— Боль, — говорит женщина спокойно. — «Боль» — вот то слово, которое ты ищешь.

Это слово обладает магическим действием, потому что он успокаивается. «Боль», — повторяет он, вслушиваясь в то, как формируется слово в чужих голосовых связках и слетает с незнакомых губ. Он перестаёт бороться с путами. Боль стихает, превращается в жжение, а оно в свою очередь перетекает в зуд. Но мысли, пришедшие вместе с болью, никуда не деваются. Обожжённая ладонь; рассерженная мать; сломанная рука; драка на ножах, в которой он никогда не участвовал, и всё же — непонятно как — такая драка была... Всё это — непонятно как — случилось с ним...

Он снова бросает взгляд на бесстрастно рассматривающую его женщину. Теперь глаза его фокусируются лучше, и ему удаётся рассмотреть узор на блузке.

— Пальцы... пейсы... ясли...

— Продолжай, — подбадривает женщина. — Слово затерялось у тебя в мозгу, но оно там есть.

Мозги дымятся. Он продирается сквозь мысли. Это похоже на изнурительную гонку. Длинную, изматывающую олимпийскую гонку. Как её там?.. Начинается на «М»...

— Пейсли[9]! — торжествующе выкрикивает он. — Марафон! Пейсли!

— Да, думаю, что для тебя это так же изматывающе, как марафонская дистанция, — говорит его собеседница, — но результат стоит усилий. — Она касается воротника своей блузки. — Ты прав, этот узор действительно называется «пейсли». — Она улыбается, на этот раз по-настоящему, и касается пальцами его лба. Он ощущает лёгкое покалывание кончиков её ногтей. — Я же говорила — оно где-то здесь.

Теперь, когда буря в его мозгу немного улеглась, он вдруг понимает, что женщина ему знакома, но откуда он её знает — вот вопрос.

— Кто? — спрашивает он. — Кто? Где? Когда?

— Как, что и почему, — добавляет она с лукавой усмешкой. — Ну вот, вопросительные слова вернулись.

— Кто? — повторяет он. Ему не нравится, что она над ним подшучивает.

Она вздыхает.

— Кто я? Я, можно сказать, твой пробный камень, твоя связь с миром и в некотором смысле переводчик — потому что я понимаю тебя, как никто другой. Я специалист по металингвистике.

— Мета... мета?..

— Такова природа языка, на котором ты говоришь. Метафорические ассоциации. Но, вижу, я озадачила тебя. Не бери в голову. Меня зовут Роберта. Мы виделись много раз, но ты не мог знать моего имени — я никогда его тебе не сообщала.

— Много раз?

Роберта кивает.

— Можно сказать, что ты видел меня только единожды, и всё же ты видел меня много, много раз. Что ты об этом думаешь?

И снова марафон — он обшаривает свой мозг в поисках слова, которое ему хочется произнести.

— Голлум в пещере. Ответь — и перейдёшь по мосту. Два кольца, два конца, посредине гвоздик?

— Поднатужься, — говорит Роберта. — Я знаю, у тебя получится.

— Загадка! — выпаливает он. — Да, это марафон, но оно того стоит! Слово — «загадка»!

— Очень хорошо! — Роберта ласково касается его руки.

Он долго смотрит на свою собеседницу. Она старше него. В этом он уверен, хотя и не знает, сколько лет ему самому. Она красива особой, материнской красотой. Блондинка, но корни волос — тёмные, макияжа совсем чуть-чуть. Глаза кажутся моложе всего остального лица. Но эта блузка...

— Медуза, — говорит он. — Карга. Ведьма. Кривые, гнилые зубы.

Она застывает.

— Ты считаешь меня безобразной?

— Безобразная! — он пробует слово на язык. — Нет, не ты! Безобразная зелёная пейсли безобразная.

Роберта с облегчением смеётся и осматривает свою блузку.

— Ну, на этот счёт могут быть разные мнения, так ведь?

«Счёт! Считать! Мой отец бухгалтер! Нет, полисмен. Нет, заводской рабочий. Нет, адвокат, строитель, аптекарь, дантист, безработный... он умер». Его мысли и правдивы, и ложны. Его собственное сознание — это загадка, которую он даже не надеется разгадать. Его охватывает тот самый страх, о котором говорила Роберта. Он опять пытается освободиться от пут и понимает, что стянут не только ремнями, но и бинтами.

— Кто? — спрашивает он опять.

— Я тебе уже сказала, — отвечает Роберта. — Ты разве не помнишь?

— Нет! Кто? — настаивает он. — Кто?

Роберта с пониманием выгибает брови.

— О! Ты спрашиваешь, кто ты такой?

Он с нетерпением и страхом ожидает ответа.

— Это вопрос на миллион долларов. Кто же ты? — Она барабанит кончиками пальцев по подбородку, соображая, как ответить. — Комиссия не пришла к единому мнению насчёт твоего имени. Устроили балаган, клоуны ковёрные, каждый пытается пропихнуть своё предложение. Так что пока они там грызутся, может, ты сам подберёшь себе имя?

— Подберу сам? — Как это? Почему он должен сам выбирать себе имя? Разве у него его нет? В голове всплывает ряд имён: Мэтью, Джонни, Эрик, Хосе, Крис, Алекс, Спенсер — и хотя некоторые из них кажутся подходящими, всё же ни одно не вызывает отклика в его душе. Он трясёт головой, стараясь, чтобы разрозненные кусочки его «я» легли на подобающие им места, но из этого ничего не выходит, только голова начинает болеть.

— Аспирин, — говорит он. — Тайленол-аспирин, потом считать овец.

— Да, поднимаю. Ты, должно быть, устал. Мы добавим тебе болеутоляющих. Сейчас я ухожу, и ты сможешь отдохнуть. Продолжим завтра.

Она поглаживает его по руке и решительно выходит из комнаты, выключив за собой свет. Он остаётся наедине с разобщёнными осколками своих мыслей, которые не желают даже пожать друг другу руки в темноте.

• • •

На следующий день — или, во всяком случае, он думает, что это следующий день — он уже не чувствует себя таким разбитым, и голова болит меньше, но в ней всё та же сумятица. В нём зарождается подозрение, что белая комната, в которой он лежит — вовсе не больничная палата. Судя по архитектурному стилю, он в чьей-то личной резиденции, приспособленной для содержания и реабилитации одного-единственного пациента. Из-за окна доносится шум, хорошо слышимый даже тогда, когда окно закрыто. Постоянный, ритмичный грохот и шипение. И только после суток вслушивания в этот звук он соображает, что это такое. Прибой. Он на берегу моря. Хорошо бы полюбоваться видом. Он просит Роберту об этом, и та соглашается. Сегодня он впервые покинет койку.

Вместе с Робертой в комнату входят двое сильных охранников в униформе. Они расстёгивают крепящие его к койке ремни и помогают подняться на ноги, поддерживая под мышки.

— Не бойся, — говорит Роберта. — Уверена — ты с этим справишься.

Самое первое мгновение на собственных ногах сопровождается сильнейшим головокружением. Он бросает взгляд на свои босые ступни, но из-под бледно-голубой больничной ночной рубашки ему видны только пальцы. Такое впечатление, будто они находятся в нескольких милях от его головы. Он переставляет ноги — один трудный шаг. Ещё один.

— Хорошо, — подбадривает Роберта, шагая рядом. — Что чувствуешь?

— Прыжки с парашютом, — отзывается он.

— Хм-м, — задумывается Роберта. — Ты хочешь сказать — опасно и захватывающе?

— Да.

Он мысленно повторяет оба слова, вспоминает их, вынимая из пространного сундука, в котором беспорядочно свалены всякие прилагательные, и аккуратно укладывает на подходящее место. В сундуке множество слов, лежащих как попало, но постепенно, кусочек за кусочком, они начинают укладываться в упорядоченную мозаику.

— Всё это есть там, — не устаёт твердить ему Роберта. — Надо только найти.

Охранники продолжают поддерживать его под мышки. Он бредёт потихоньку; колено подламывается, парни схватывают его покрепче.

— Осторожно, сэр.

Охранники всегда обращаются к нему «сэр». Наверно, это значит, что к нему относятся с почтением, вот только он не может понять, чем заслужил его. Он завидует способности этих ребят просто быть: поступать так, а не этак, не прикладывая к тому никаких особых усилий.

Роберта ведёт их по коридору, который, как и в случае с ногами, кажется ему не меньше нескольких миль длиной, хотя на самом деле пройти надо всего лишь десяток ярдов. В углу под потолком висит машина с линзой, направленной точно на него. Такая же машина есть и в его палате — всё время безмолвно наблюдает за ним. «Электрический глаз. Циклопова линза». Он знает название устройства. Вот оно, вертится на кончике языка...

— Сейчас вылетит птичка! — бормочет он. — Добавляет десять фунтов. Внимание, мотор! Вы нажимаете на кнопку, мы делаем всё остальное.

— Слово, которое ты ищешь, начинается с «К», и это вся помощь, которую ты от меня получишь, — говорит Роберта.

— Ка... ка... кадавр. Кабан. Кавалерия. Канада.

Его спутница поджимает губы.

— Старайся. Ты можешь и лучше.

Он вздыхает и сдаётся, прежде чем досада на себя самого затопит его с головой. Сейчас ему простая ходьба даётся с трудом, что уж говорить о том, чтобы шагать и одновременно работать мозгами!

Они проходят сквозь дверь и оказываются в месте, которое и внутри дома, и снаружи.

— Балкон!

— Точно, — подтверждает Роберта. — Видишь, как легко получилось.

За парапетом простирается бесконечное море, сверкающее в тёплых солнечных лучах. На балконе стоят два стула и маленький столик. На столике — печенье и белый напиток в хрустальном графине. Он должен бы знать название этого напитка...

— Это угощение — приз! — объявляет Роберта. — Награда за проделанное путешествие.

Они усаживаются за столик друг напротив друга, охранники стоят наготове — на случай, если понадобится их помощь или если ему, кто знает, ни с того ни с сего вздумается кинуться с балкона вниз, на острые скалы. Там, на этих камнях, стратегически расположились солдаты с тёмным, тяжёлым оружием в руках — для его защиты, как объясняет Роберта. Он представляет себе, что кинься он с балкона — и эти стражи внизу тоже, пожалуй, станут обращаться к его останкам «сэр».

Роберта наливает белую жидкость в хрустальные стаканы — солнечный свет отражается в них, преломляется и бросает радужные блики на каменный парапет балкона.

Он надкусывает печенье. Вкрапления шоколада. Внезапно вкус и запах лакомства пробуждают целый ряд воспоминаний. Он думает о своей матери. Потом о другой своей матери. О школьном ланче. О том, как обжёг нёбо свежеиспечёнными печеньями. «Я люблю, когда они мягкие и горячие. Я люблю, когда они твёрдые и почти подгоревшие. У меня аллергия на шоколад. Обожаю шоколад».

Всё это — правильные утверждения. Но как же они могут быть правильными? Если у него аллергия, то как же он может помнить столько чудесных моментов, связанных с шоколадом?!

— Марафон загадок продолжается, — молвит он.

Роберта улыбается.

— Это уже почти полное предложение. Вот, попей.

Она протягивает ему стакан с холодной белой жидкостью, он принимает его.

— Ты подумал над своим именем?

Он потягивает напиток — и в то же мгновение, когда приятная жидкость орошает приставший к нёбу кусочек печенья, в голове его взвивается новый вихрь воспоминаний. Под воздействием этого нового вкуса сквозь сито его ума просеивается ещё сотня мыслей, оставляя за собой драгоценные бриллианты.

Машина с электрическим глазом. Он знает, как она называется! А это белое непонятно что — оно из коровы, правильно? Коровий сок. Начинается на «М».

Электрический глаз.

— Кам!

Коровий сок.

— Му!

Роберта с недоумением смотрит на него.

— Кам... му... — снова выдавливает он.

Её глаза сверкают пониманием:

— Камю?

— Кам. Му.

— Камю! Какое великолепное имя. Ты превзошёл самого себя.

— Камера! — наконец выговаривает он. — Молоко!

Но Роберта уже не слушает его. Сам того не ведая, он отправил её в куда более экзотичные дали.

— Камю, философ-экзистенциалист! «Жить до слёз». Браво, мой друг! Браво!

Он не может взять в толк, о чём она, но если Роберта счастлива, то он тоже счастлив. Приятно сознавать, что она им восхищается.

— Твоё имя будет Камю Композит-Прайм[10], — говорит она, и на её лице расцветает улыбка — широкая, как сияющее море. — Комиссия просто умрёт!

• • •

РЕКЛАМА

Надоели модные диеты? Долгие часы мучений в спортивном зале не дают результатов? У нас есть решение! Все знают: здоровое сердце — это ключ к отличному самочувствию. С новым сердцем в прекрасном состоянии тренировки будут доставлять тебе удовольствие! Вскоре ты увидишь, как слетают с тебя фунты лишнего веса, и почувствуешь себя заново родившимся! Но не верь нам на слово! Расспроси своего врача о нанохирургии!

Спонсор: Международная Ассоциация нанохирургов.

Результаты не гарантированы.

• • •

После этого разговора на балконе каждый его день начинается с сеанса физиотерапии. Болезненные растяжки, потом упражнения под неустанным оком тренера и поднятие тяжестей — всё это как будто специально придумано, чтобы изводить и мучить его.

— Наноагенты выполняют лишь часть работы, — внушает ему его физиотерапевт — бодибилдер с глубоким голосом и несолидным именем Кенни. — Остальное ты должен доделать сам.

Он уверен — тренер наслаждается видом его страданий.

Благодаря Роберте все, кто до сих пор обращался к нему «сэр», называют его теперь Камю, но когда он думает об этом имени, ему непрестанно приходит на ум большой чёрно-белый кит.

— Но ведь кита звали Шамю[11], — убеждает его Роберта за ланчем. — А ты — Камю; да, рифмуется, ну и что?

Ему всё равно не нравится ассоциация с морским млекопитающим.

— Кэм, — просит он. — Зовите меня Кэм.

Роберта приподнимает бровь, раздумывая над его просьбой.

— Пусть будет по-твоему. Я передам всем. Так чтó с твоими мыслями сегодня, Кэм? Как ты чувствуешь — они стали более связными?

Кэм пожимает плечами.

— У меня в голове туман.

Роберта вздыхает.

— Может, и так, но я-то вижу — ты прогрессируешь. Твои мысли с каждым днём становятся всё ясней. Ты теперь можешь делать более длинные и глубокие умозаключения и понимаешь почти всё, что я тебе говорю. Разве не так?

Кэм кивает.

— Понимание — это первый шаг к общению, Кэм. — Роберта запинается, а затем добавляет: — Comprends-tu maintenant[12]?

— Oui, parfaitement[13], — говорит Кэм, не сознавая, что что-то в разговоре изменилось до тех самых пор, пока эти слова не слетают с его губ. До него доходит: только что в его голове открылась дверь в ещё одну потайную комнату.

— Хорошо. — На лице Роберты играет лукавая улыбка. — А пока давай будем использовать один язык для одной беседы, хорошо?

Теперь к его обычным занятиям добавляются новые. Послеобеденный сон отодвинут на более позднее время, чтобы дать место четырёхчасовому сеансу за столом, крышка которого представляет собой огромный компьютерный экран. Экран полон виртуальных образов: красный автомобиль, строение, чёрно-белый портрет... — десятки разных картинок.

— Перетащи к себе картинки, которые ты узнаёшь, — предлагает Роберта в первый день этого ритуала, — и скажи первое попавшееся слово, которое возникнет у тебя в мозгу при виде этого символа.

Кэм ошеломлён.

— Тест?

— Нет, это не тест, это всего лишь ментальное упражнение, направленное на то, чтобы узнать, что ты помнишь и что тебе ещё предстоит выучить.

— Правильно, — говорит Кэм. — Тест.

Потому что её ответ — самое что ни на есть точно определение теста, разве не так?

Он смотрит на картинки и делает, о чём просят: переводит ближе к себе объекты, которые узнаёт. Портрет: «Линкольн». Строение: «Эйфель». Красная машина: «Машинный пожар. Нет. Пожарная машина». И так далее, и тому подобное. Как только он удаляет одну картинку, на её месте возникает другая. Некоторые он узнаёт сразу, в отношении других у него нет совсем никаких ассоциаций, а третьи словно теребят край сознания, однако он не может найти для них соответствующего слова. Когда тест подходит к концу, Кэм чувствует себя ещё более измочаленным, чем после физиотерапии.

— Корзина, — шепчет он. — Корзина для мятой бумаги.

Роберта улыбается.

— Опустошённый. Ты чувствуешь себя опустошённым.

— Опустошённый, — вторит Кэм, пряча слово в своём сознании.

— Неудивительно — все эти задания очень сложны, но ты хорошо справился. Заслуживаешь поощрения.

Кэм кивает, готовый свалиться и заснуть прямо здесь.

— Золотую звезду мне.

• • •

С каждым днём от него требуют всё больше и больше, как в физическом отношении, так и в умственном, но никаких объяснений не дают.

— Твой прогресс — награда сама по себе, — внушает ему Роберта. Но как же он может насладиться собственным прогрессом, если ему не от чего отталкиваться, не с чем сравнить?

— Чистая вода! — говорит он Роберте как-то за обедом. Их только двое. Они всегда обедают вдвоём, больше никого. — Начистоту! Сейчас!

Ей даже не требуется прилагать усилия, чтобы понять, что он имеет в виду.

— Когда настанет подходящий момент, ты всё о себе узнаешь. Пока не время.

— Хочу сейчас!

— Кэм, разговор окончен.

Кэм ощущает, как в нём нарастает гнев и не знает, что ему с ним делать; у него не хватает слов, чтобы дать выход злости.

Тогда в дело вступают руки, и прежде чем юноша понимает, что происходит, он швыряет через всю комнату тарелку, потом другую. Роберте приходится нырять и уклоняться, потому что теперь весь мир, кажется, заполнился летающими тарелками, приборами и стаканами. В следующее мгновение охранники набрасываются на Кэма, тащат в его палату и прикручивают к койке, чего не делали уже дней десять.

Он мечется в продолжительном припадке ярости, затем, выбившись из сил, утихает. Приходит Роберта. У неё течёт кровь. Всего лишь маленький порез над левой бровью, но это неважно! Это он сделал! Он виноват...

В одно мгновение все прочие эмоции заглушены раскаянием, которое кажется ему ещё более невыносимым, чем гнев.

— Разбил копилку сестры, — в слезах бормочет он. — Расколошматил отцовскую машину. Плохой. Плохой.

— Я понимаю, ты сожалеешь, — говорит Роберта. Голос у неё такой же усталый, как и у него. — Я тоже прошу прощения. — Она ласково берёт его за руку.

— За то, что ты натворил, ты останешься привязанным к койке до утра, — выносит она приговор. — Любые действия всегда имеют последствия. К твоим это тоже относится.

Кэм принимает наказание. Ему хочется стереть слёзы с глаз, но он не может — руки привязаны. За него это делает Роберта.

— Во всяком случае, нам теперь известно, что ты весьма силён физически, как мы и рассчитывали. Нас не обманывали, говоря, что ты был питчером[14].

В тот же миг мозг Кэма сканирует память в поисках воспоминаний о занятиях спортом. Он играл в бейсбол? Его мозг, раскрошенный, фрагментарный, ставит постоянные препоны, когда он хочет что-то в нём найти, зато узнать, каких воспоминаний у него нет вообще, совсем нетрудно.

— Питчер никогда, — говорит он. — Никогда.

— Конечно нет, — спокойно отвечает она. — Не понимаю, откуда я это взяла.

• • •

День за днём разрозненные кусочки укладываются в сознании Кэма на правильные места, и он начинает осознавать свою пугающую уникальность. Сейчас вечер. Впервые за всё время после физиотерапии он чувствует себя скорее бодрым, чем разбитым. Однако сегодня физиотерапевт Кенни сказал нечто странное...

— Ты силён, но у тебя одни группы мышц плохо дружат с другими.

Кэм понял, что это всего лишь шутка, но в ней была доля правды, которая застряла у него в мозгу, словно непрожёванный кусок в глотке — а такое случалось частенько: горло никак не хотело проглатывать то, что пытался в него пропихнуть язык.

— В конце концов твоё тело научится договариваться само с собой, — сказал Кенни. Как будто Кэм — это завод, полный бастующих рабочих, или ещё хуже — группа рабов, которых принуждают к ненавистному труду, и они работают спустя рукава.

Повязки сняли, и в этот вечер Кэм рассматривает шрамы на своих запястьях, похожие на тонкие, с волосок, браслеты. Он разглядывает плотный, напоминающий витую верёвку рубец: тот тянется по центру груди, затем расходится налево и направо над его идеально изваянным мускулистым животом. Изваянным. Словно он, Кэм, — мраморная статуя, высеченная рукой гениального мастера. Этот особняк на скалах, понимает теперь Кэм, — не что иное, как художественная галерея, и он в ней единственный экспонат.

А лицо? Ему запрещено касаться лица. Он подносит к нему руки и... в это время входит Роберта. Конечно, она сразу же узнала, что Кэм исследует своё тело — для чего здесь в углу под потолком камера? За женщиной в комнату входят два стража. Они уже догадались, что в юноше нарастает волна эмоций, готовая вылиться в настоящий шторм.

— Что с тобой, Кэм? — спрашивает Роберта. — Поделись. Найди слова.

Кончиками пальцев он проводит по своему лицу и осязает странную, неровную структуру его поверхности, но боится ощупывать более тщательно — из опасения, что в приступе ярости может разорвать его на части.

Найди слова...

— Алиса! — выкрикивает он. — Кэрол! Алиса!

Слова не те, он знает, что не те, но это ближе всего к тому, что он хочет сказать. Ему остаётся только кружить, кружить, кружить вокруг сути, не в силах вырваться с орбиты собственного разума.

— Алиса! — Он указывает на ванную комнату. — Кэрол!

Один из стражей понимающе улыбается, но на самом деле он ничего не понимает:

— Наверно, вспоминает старых подружек?

— Тихо! — рявкает Роберта. — Продолжай, Кэм.

Он закрывает глаза, втискивая мысли в нужную форму, но из этого получается полный абсурд: из мрака его сознания выплывает...

— Морж!

Дурацкие у него мысли! Дурацкий мозг! Бесполезный хлам. Он презирает себя самого.

Но Роберта подхватывает:

— ...и Плотник?

Он стремительно вскидывает на неё глаза.

— Да! Да!

Какими бы далёкими друг от друга ни казались эти два понятия, они стыкуются идеально.

— «Морж и Плотник» — говорит Роберта, — абсурдистская поэма, в которой смысла ещё меньше, чем в тебе!

Он ждёт её разъяснений.

— Она написана Льюисом Кэрролом. Который написал и...

— Алису!

— Правильно, он написал «Алису в Стране чудес» и...

— «Что там увидела Алиса»! — Кэм снова указывает на ванную. — «Что там увидела Алиса...» — Нет, эту книгу по большей части называют как-то не так... Это её второе название, а как же первое...

— «Сквозь зеркало»! «Алиса в Зазеркалье» — вот как её называют! — восклицает он. — Моё лицо! В зеркале! Моё лицо!

Нигде во всём особняке нет ни единого зеркала — во всяком случае, там, куда ему разрешён доступ. И никаких отражающих поверхностей. Это неспроста.

— Зеркало! — с триумфом кричит он. — Я хочу посмотреться в зеркало! Я хочу немедленно! Покажите мне!

Это самая ясная фраза из всех, высказанных им до сих пор, и самый высокий уровень общения, до которого он пока поднялся. Конечно же, он заслуживает награды!

— Покажи мне сейчас! Ahora! Maintenant! Ima!

— Хватит! — обрывает его Роберта, в её голосе слышен металл. — Не сегодня. Ты ещё не готов!

— Нет! — Он впивается пальцами в кожу, так что даже становится больно. — Доже[15] в железной маске, не Нарцисс у пруда! Увиденное облегчит бремя, а не переломит верблюду спину!

Охранники смотрят на Роберту, ожидая малейшего её сигнала, чтобы накинуться на юношу и привязать к койке, если тот попробует нанести вред самому себе. Но Роберта не даёт сигнала. Она колеблется. Размышляет. Наконец говорит:

— Пойдём, — затем разворачивается и выходит из комнаты. Кэм и стражи устремляются за ней.

Они оставляют крыло здания, тщательно подготовленное для единственного пациента, и попадают в помещения, куда меньше смахивающие на больницу. Здесь комнаты с тёплыми деревянными полами вместо холодного линолеума. И стены уже не белые и голые — на них висят картины в рамах.

Роберта приказывает охранникам подождать в коридоре и вводит Кэма в гостиную. Здесь расположились Кенни и другие представители медперсонала, а также несколько человек, которые Кэму незнакомы — работники, трудящиеся за кулисами его жизни. Увидев его, они встают со своих кожаных кресел и диванов, встревоженные его внезапным появлением в этой комнате.

— Всё в порядке, — заверяет их Роберта. — Позвольте нам побыть несколько минут наедине.

Они немедленно убираются из помещения. Кэму хочется спросить, кто эти люди, но он и так знает: они как те стражи, что стоят у его дверей, как те солдаты, что дежурят на камнях, как тот человек, что убирает за ним, если он насорит, как та женщина, что втирает целебный лосьон в его шрамы. Все эти люди здесь затем, чтобы служить ему.

Роберта подводит юношу к стене: там стоит большое, высокое зеркало. Теперь Кэм может видеть себя в полный рост. Он сбрасывает больничную рубашку и, оставшись в одних трусах, осматривает себя. Фигура у него превосходная, он пропорционально сложён, тело мускулистое и стройное. На мгновение ему приходит в голову: может, он и вправду самовлюблённый Нарцисс, но подступив поближе к хорошо освещённому зеркалу, он видит шрамы. Кэм и до того знал, что на его теле полно рубцов, но всё равно зрелище это повергает его в оцепенение. Они безобразны, он покрыт ими с ног до головы, но страшнее всего они на лице.

Его лицо словно выплыло из ночных кошмаров.

Полосы плоти, все разных оттенков, похожи на живое лоскутное одеяло, наброшенное поверх костей, мускулов и хрящей. Даже голова, в момент пробуждения чисто выбритая, а теперь покрытая короткими волосками, словно персик пушком — и та являет собой смешение разных цветов и структур, словно поле, на котором как попало посеяны злаки самых разных сортов. При взгляде на себя у него начинает жечь в глазах, и они наполняются слезами.

— Почему?

Это всё, что он в силах прошептать. Он отворачивается от зеркала, пытается спрятаться за собственным плечом, но Роберта бережно касается этого самого плеча.

— Не отводи глаз, — требует она. — Постарайся увидеть то, что вижу я.

Он заставляет себя взглянуть в зеркало снова, но видит лишь рубцы и шрамы.

— Монстр! — произносит он. Слово исходит от такого огромного количества отсеков его памяти, что ему нетрудно найти его. — Франкенштейн!

— Нет, — резко возражает Роберта. — Не смей так думать о себе! Тот монстр был сделан из мёртвой плоти, а ты — из живой! То чудовище было противно природе, тогда как ты, Кэм — ты новое чудо света!

Теперь она тоже смотрит в зеркало вместе с ним.

— Взгляни, как изумительно твоё тело! Твои ноги принадлежали лучшему бегуну университета, а твоё сердце — юноше, который стал бы чемпионом Олимпийских игр по плаванию, если бы его не расплели. Твои руки и плечи пришли к тебе от лучшего игрока в бейсбол, когда-либо попадавшего в заготовительный лагерь, а твои пальцы... О, эти пальцы играли на гитаре, да как! Тот гитарист был необыкновенно, редкостно одарён. — Она улыбается и смотрит прямо в его глаза в зеркале. — А что до твоих глаз — то они принадлежали парню, который мог растопить сердце любой девушки одним-единственным взглядом.

Она говорит о нём, Кэме, с гордостью. Но он пока что не ощущает ничего, похожего на гордость.

Роберта прикладывает палец к его виску.

— Но самое поразительное — здесь.

Она ведёт пальцем по его голове, покрытой разноцветной порослью, и указывает на те или иные места на его черепе, как обычно указывают на страны и города на глобусе:

— Твоя левая лобная доля содержит аналитические и вычислительные таланты семерых ребят, гениально одарённых в области физики и математики. В твоей правой лобной доле соединились творческие способности полутора десятков поэтов, художников и музыкантов. В твоей затылочной доле содержатся пучки нейронов от бесчисленных расплётов с фотографической памятью, а в твоём языковом центре заложено знание девяти языков. Всё это лишь ждёт своего пробуждения.

Роберта берёт Кэма за подбородок и поворачивает его лицо к себе. Её глаза, такие далёкие в зеркале, теперь всего в каких-то дюймах от его глаз. Он заворожён силой её взгляда.

— Anata wa randamu de wa nai, Cam, — говорит она. — Anata wa interijento ni sekkei sa rete imasu.

И Кэм понимает, чтó она только что сказала: «Ты не случайное нагромождение разных частей, Кэм. Ты скрупулёзно сконструирован. Ты — шедевр дизайнерского искусства». Он понятия не имеет, что это за язык, но всё равно — смысл ему ясен.

— Каждая часть тебя была тщательно подобрана среди самых лучших, самых выдающихся детей, — продолжает Роберта, — и я лично присутствовала при всех расплетениях — чтобы ты слышал меня, видел меня и смог сразу узнать, когда все части соединятся. — Она на несколько секунд замолкает, задумывается и печально качает головой. — Те неблагополучные ребята, бедняги, всё равно не смогли бы правильно распорядиться своими талантами. Теперь, пусть и разобщённые, они наконец обретут целостность — в тебе!

Когда она заговорила о расплетении, воспоминания нахлынули на него, словно прибой.

Да, он видел её раньше!

Она стояла у операционного стола без хирургической маски на лице — он теперь понял, зачем. Чтобы он мог видеть её и запомнить. Но ведь операционная была не одна! Или как?

Одно и то же воспоминание

из разных отсеков его разума.

Но это ведь не его разум!

Это ИХ разумы.

Все они

взывают:

«Не надо, не надо, не делайте этого!» —

пока больше нет голоса, которым можно просить,

нет мыслей, заходящихся в крике.

в тот пограничный момент,

когда «Я есть» переходит в «Я не есть...»

Кэм делает глубокий, прерывистый вдох. Они теперь часть его, эти последние воспоминания, сращённые вместе, словно кожа на его лице. Их груз невыносимо тяжёл, и всё же он выдерживает его. Только сейчас, в этот момент, Кэм осознаёт, как он невероятно силён, если ему удаётся нести в себе память сотен расплётов и при этом не сломаться, не разрушиться, не обратиться в ничто.

Роберта обводит рукой роскошную гостиную.

— Как видишь, у нас более чем достаточно средств для того, чтобы ты мог счастливо расти и развиваться.

— От кого они, эти средства?

— Не имеет значения. От друзей. Они не только твои друзья, они друзья мира, в котором мы все желаем жить.

И хотя ситуация начинает понемногу проясняться и всё в его жизни постепенно становится на свои места, кое-что по-прежнему терзает его.

— Моё лицо... оно ужасно...

— Беспокоиться не о чем, — заверяет его Роберта. — Рубцы заживут — фактически, мы уже можем видеть результат воздействия наноагентов. Скоро все шрамы исчезнут окончательно, останутся лишь тончайшие линии на стыках. Можешь мне поверить — я видела компьютерную модель твоей будущей внешности, Кэм. Ты будешь прекрасен!

Он проводит пальцами по шрамам. Их расположение вовсе не случайно, как ему показалось раньше. Они симметричны. Различные оттенки кожи образуют узор. Дизайн.

— Мы сознательно сделали такой выбор, решив соединить в тебе фрагменты разных этнических групп. От самых светлых тонов сиены до самых тёмных оттенков умбры из сердца Африки — со всеми переходными нюансами. Испанские, азиатские, исландские, коренные американские, австралоидные, индийские, семитские черты — великолепная мозаика человечества! Кэм, ты всеобъемлющ, и доказательство этого можно видеть на твоём лице. Я обещаю, когда эти шрамы исчезнут, ты станешь новым эталоном красоты! Ты будешь сияющим маяком, величайшей надеждой человеческой расы. Ты явишь им это, Кэм! Ты явишь им это самим изумительным фактом своего существования!

Он проникается её видением, и сердце в его груди ускоряет свой бег. Он представляет себе все те заплывы, которые выдержало это самое сердце; и хотя у него не сохранилось воспоминаний о себе как о выдающемся пловце, его сердце знает то, о чём не ведает мозг. Оно жаждет оказаться в бассейне — так же, как его ноги стремятся снова коснуться беговой дорожки.

Правда, в этот конкретный момент, ноги под ним подкашиваются, и он оказывается на полу в полных непонятках, как это могло произойти.

— Слишком много информации для одного дня, — замечает Роберта.

Охранники, всё это время стоявшие на часах у двери, влетают в помещение и поднимают его.

— С вами всё в порядке, сэр? Не позвать ли на помощь, мэм?

— Нет необходимости. Я сама о нём позабочусь.

Они укладывают юношу на мягкий диван. Его трясёт, но не потому, что в помещении прохладно, а из-за открывшейся ему правды о себе. Роберта накрывает его пледом и приказывает натопить в комнате, а сама присаживается рядом, словно мать, желающая приласкать больного ребёнка.

— С тобой связаны великие планы, Кэм. Но тебе пока ни о чём не стоит волноваться. Всё, что тебе нужно делать сейчас — это наращивать свой изумительный потенциал, связывать вместе все те части твоего разума, которые пока что ускользают от тебя, учить каждую часть твоего тела звучать в лад с другими, словно инструменты в оркестре. Ты — дирижёр этого живого оркестра, и великая музыка, которую ты создашь, будет изумительна!

— А если этого не случится? — шепчет он.

Роберта наклоняется над ним, нежно целует в лоб.

— Такой вариант не рассматривается.

• • •

РЕКЛАМА

«Я потерял работу. Начали накапливаться счета и долги, и я не знал, что мне делать. Я не видел способа обеспечить свою семью. Я даже подумывал, а не отправиться ли мне в какое-нибудь нелегальное заготовительное учреждение и не отдать ли себя на расплетение, чтобы моей семье было на что жить. Но чёрный рынок пугал меня.

Однако наконец на голосование поставлено предложение о легализации добровольного расплетения взрослых. Это могло бы обеспечить мою семью необходимыми для выживания средствами. Только представьте себе: я бы вошёл в состояние распределённости с миром и покоем в душе, зная, что обеспечил своих родных! К тому же легализация подобной практики положила бы конец бизнесу орган-пиратов.

Голосуйте за поправку №58! Помогите таким семьям, как моя, и положите конец орган-пиратству.

Спонсор: Общенациональный Альянс защитников донорства

• • •

Сны Кэма всегда предельно прозрачны. Он всё время отдаёт себе отчёт в том, что это ему снится, и до нынешнего момента сны не оставляли по себе ничего, кроме сильнейшей досады. В них отсутствует логика сновидений, нет, в них отсутствует вообще всякая логика; они отрывочны, бессвязны, хаотичны. Случайные осколки, запутавшиеся в паучьей сети бессознательного. Словно щёлкаешь пультом с пулемётной скоростью: каналы сменяются так быстро, что не успеваешь понять, что же мелькнуло на экране. Так и здесь — он не может ухватить убегающие кусочки мыслей, и это доводит его до безумия. Но сейчас, когда Кэму известна истинная природа его существа, он обнаруживает, что способен обуздать волну.

Сегодня ночью ему снится, что он в особняке. Не в этом, стоящем над океаном, а в другом, парящем в облаках. Он переходит из помещения в помещение, и меняется не только декор — меняются миры, вернее, сменяются жизни, которые он проживает в каждом из миров. В столовой сидят и ждут ужина братья и сестры — он узнаёт их. В гостиной отец спрашивает его на языке, который не «впаяли» в мозг юноши, поэтому он не может ответить.

И ещё коридоры — длинные коридоры с комнатами по обеим сторонам, а в комнатах — люди, которых он, кажется, узнаёт, но очень смутно. В эти помещения он никогда не зайдёт, и эти люди никогда не станут чем-то бóльшим, чем просто мимолётными образами, застрявшими в покоях воздушного замка, словно в ловушках. Дальнейшие воспоминания о них отсутствуют в тех мозговых тканях, которыми обладает Кэм.

В каждой комнате или коридоре, через которые он движется, к Кэму приходит чувство невозвратной потери, но оно уравновешивается ожиданием: впереди ещё так много комнат...

В конце сна он набредает на последнюю дверь — она открывается на балкон без парапета. Кэм стоит на краю и смотрит вниз на клубящиеся облака: те распадаются и соединяются, формируются и пропадают, подчиняясь силе некоего ветра, бушующего в его подсознании. Внутри юноши живёт сотня голосов — это голоса тех, кто является его частями, они взывают к нему, но он не может различить слов — лишь неясный гул. И всё же он знает, чтó они говорят:

«Прыгай, Кэм, прыгай! — твердят они. — Прыгай, ибо мы знаем: ты умеешь летать!»

• • •

Утром, всё ещё под впечатлением сна, Кэм изводит себя на физиотерапии как никогда раньше. В мышцах разливается огонь, и боль заживающих ран ощущается слабее.

— Ты сегодня выложился по полной, — говорит ему Кенни, накладывая на суставы Кэма попеременно то холодные, то горячие компрессы — для скорейшего заживления. Кенни, насколько это известно Кэму, был высококлассным тренером в Национальной Футбольной Лиге, но те самые могущественные друзья, о которых говорила Роберта, наняли его, чтобы тренировать одного-единственного клиента, предложив Кенни жалование ещё выше, чем в НФЛ.

— Деньги решают всё, — признался Кенни. — К тому же не всякому и не каждый день доводится стать частью будущей истории.

«Неужели это то, чем я являюсь? — размышляет Кэм. — Будущая история?» Он пытается представить себе, как будет звучать имя Камю Композит-Прайм в классных комнатах будущего, но ничего не выходит. Имя не то. Оно какое-то слишком... клиническое, словно название эксперимента, а не его результата. Его надо сократить. Камю Компрай? Тут же в его голове начинают мелькать образы ревущих авто, носящихся по кривым улочкам приморского городка. Grand Prix. Гран-При. Точно! Camus Comprix — Камю Компри. Непроизносимое S, непроизносимое Х — сколько всего недосказанного... В этом имени скрыто столько же тайн, сколько в самом Кэме.

Он морщится, когда Кенни кладёт лёд ему на плечо, но сегодня даже боль доставляет удовольствие.

— Репа-марафон, больше не корзина! — выпаливает он, потом прокашливается и дождавшись, когда мысль выкристаллизуется, облекает её в подходящие слова: — Мой марафон теперь проще пареной репы! Не чувствую себя опустошённым.

Кенни хохочет:

— А я что говорил? Постепенно станет легче!

В середине дня Кэм с Робертой сидят на балконе, вкушают ланч с серебряных блюд. С каждым днём еда становится всё более разнообразной, но порции остаются очень маленькими. Креветочный коктейль. Свекольный салат. Цыплёнок карри с кус-кусом. Вся эта вкуснятина, блаженство для языка, даёт толчок микро-воспоминаниям, а возбуждённые нервные связи способствуют более интенсивной работе органов чувств, усиливая вкус и обоняние.

— Всё это слагаемые твоего исцеления, — говорит Роберта. — Составные части твоего роста.

После ланча они проводят обычный ритуал за столом-компьютером со множеством картинок, призванных стимулировать его зрительную память. Картинки теперь более сложные. Время таких детских забав, как Эйфелева башня или пожарная машина, прошло. Перед Кэмом таинственные изображения, которые ему надлежит идентифицировать — назвать если не конкретную работу, то хотя бы автора.

Сцены из пьес.

— Кто этот персонаж?

— Леди Макбет.

— Что она делает?

— Не знаю.

— Тогда придумай! Задействуй воображение.

На экране присутствуют изображения людей из различных общественных слоёв, и Роберта просит Кэма представить, кто они, о чём думают. Наставница не разрешает ему говорить до тех пор, пока он не подберёт нужные слова.

— Человек в поезде. Раздумывает, что дома на обед. Наверно, опять курица. Его уже тошнит от курицы.

И тут среди россыпи картинок на столе-компьютере внимание Кэма привлекает фотография какой-то девушки. Роберта прослеживает глазами направление его взгляда и немедленно пытается убрать картинку, но Кэм хватает её за руку и останавливает.

— Нет. Я хочу посмотреть.

Роберта неохотно убирает ладонь от изображения. Кэм подводит картинку к себе, поворачивает, увеличивает... Только взглянув, он понимает: девушка не подозревала, что её фотографируют. Ракурс какой-то странный, наверно, снимали исподтишка. В мозгу вспыхивает воспоминание. Это та самая девушка. Из автобуса.

— Это фото — оно здесь так, случайно, — говорит Роберта. — Не пора ли нам продолжить работу?

— Ещё немного.

Трудно сказать, где сделана фотография. Ясно только, что не в помещении. Пыль, песок. Девушка играет на рояле в тени чего-то тёмного, металлического, нависающего над её головой. Девушка очень красива.

— Подрезанные крылья. Расколотое небо. — Кэм закрывает глаза, вспомнив приказ Роберты сначала подобрать и выстроить слова и лишь потом говорить. — Она как... раненый ангел, упавший с небес. Она играет, чтобы исцелить себя, но она так изломана, что ничто не в силах её излечить.

— Красиво сказано, — не очень убедительно одобряет Роберта. — Давай следующую.

Она протягивает руку и снова пытается убрать картинку с экрана, но Кэм отводит фото в угол стола — наставнице не достать.

— Нет. Останется здесь.

Кажется, Роберта раздражена, что только подстёгивает любопытство Кэма.

— Кто она?

— Никто. — Однако судя по реакции Роберты, это не так.

— Я познакомлюсь с ней.

Роберта горько хмыкает.

— Вот это вряд ли.

— Увидим.

Они продолжают свои ментальные упражнения, но образ девушки не покидает сознания Кэма. Однажды он узнáет, кто она, и встретится с ней. Он научится, наберётся знаний, точнее, организует, объединит и разложит по полочкам всё, что содержится в его разрозненной памяти. И как только он с этим справится, он сможет разговаривать с этой девушкой уверенно, ничего не боясь; он будет в состоянии подобрать нужные слова на каком угодно языке, и тогда он спросит её, почему она так печальна и какая ужасная превратность судьбы усадила её в инвалидное кресло.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Цельные

РОДИТЕЛИ БРОСАЮТ СВОИХ ДЕТЕЙ, ВОСПОЛЬЗОВАВШИСЬ ЗАКОНОМ ШТАТА НЕБРАСКА О БЕЗОПАСНОЙ ГАВАНИ

Нэйт Дженкинс, Ассошиэйтед Пресс

14 ноября 2008 года, пятница

ЛИНКОЛЬН, штат Небраска. (АП) Власти штата собрались в пятницу на сессию законодательного собрания, чтобы разобраться с уникальным законом о безопасной гавани[16], непредвиденным последствием которого стало то обстоятельство, что более трёх десятков детей, самому старшему из которых 17 лет, были покинуты своими родителями.

Между тем, во вторник ночью на этой же неделе в одной из больниц Омахи был брошен пятилетний ребёнок. В тот же день, раньше, в другой больнице Омахи были оставлены двое подростков, но один из них, девушка 17-ти лет, сбежала. Властям пока не удалось установить её местонахождение.

К вечеру пятницы стало известно, что под прикрытием закона штата всего было покинуто 34 ребёнка, пятеро из них — из других штатов.

Небраска стала последним штатом, принявшим закон о «безопасной гавани», гарантирующий нежеланным детям государственную опеку. Но в отличие от других штатов в Небраске возрастной ценз для брошенных детей не установлен.

Некоторые обозреватели подчёркивают, что, таким образом, закон может быть применим в отношении детей до 18-ти лет.

Статью полностью можно прочитать здесь: http://articles.nydailynews.com/2008-11-14/news/17910664_1_safe-haven-law-omaha-hospital-unique-safe-haven-la

4 • Родители

Отец и мать вместе открывают дверь. Оба уже собрались ложиться спать и одеты соответственно. При виде посетителей на их лицах появляется беспокойство. Хотя к этому событию они внутренне готовы, оно всё равно застаёт их врасплох.

В дверях стоит юнокоп, рядом с ним трое помощников в штатском. Старший юнокоп молод. Да они все очень молоды! Мода, наверно, такая в наши дни — набирать полицейских из молодых да ранних?

— Мы прибыли за объектом расплетения №53-990-24. Ной Фалковски.

Родители встревоженно переглядываются.

— Но вы должны были прийти завтра, — говорит мать.

— Распорядок изменился, — объясняет старший коп. — По контракту у нас есть право изменить дату изъятия. Мы просим предоставить нам объект.

Отец делает шаг вперёд и читает имя офицера на его форме.

— Видите ли, офицер Маллард, — громко шепчет он, — мы пока ещё не готовы отдать вам нашего сына. Как сказала моя жена — мы ожидали вас не раньше завтрашнего дня. Приходите завтра!

Но Э. Роберт Маллард не из тех, кому можно дать от ворот поворот. Он нагло впирается в дом, его свита — за ним.

— О Господи! — восклицает отец. — Проявите же хоть какую-то порядочность!

Маллард грубо гогочет:

— Порядочность? Что вам-то известно о порядочности? — Он окидывает взглядом коридор, куда выходят двери спален. — Ной Фалковски! — громко произносит он. — А ну давай на выход!

В коридор выглядывает пятнадцатилетний мальчик, видит, кто пришёл по его душу, и захлопывает дверь. Маллард подаёт знак своему самому здоровенному помощнику:

— Вытащи его сюда!

— Нет проблем.

— Останови его, Уолтер! — просит женщина своего мужа.

Уолтер, оказавшись между двух огней, воинственно поворачивается к Малларду:

— Я хочу поговорить с вашим начальником! Я требую!

Маллард достаёт пистолет.

— Вы не в том положении, чтобы чего-либо требовать.

Это, конечно, лишь транк-пистолет, но вспомнив о юнокопе, застреленном из собственного оружия, Уолтер с женой решают не рисковать.

— Садитесь! — рявкает Маллард, кивая в сторону столовой. Супруги медлят. — Я сказал — сесть!

Двое из команды Малларда заталкивают родителей в столовую и усаживают на стулья. Отец, человек рассудительный, полагает, что имеет дело с другим рассудительным молодым профессионалом, таким же, как и он сам, значит, обращаться с ним надо соответственно.

— Вы считаете это действительно необходимым, офицер Маллард? — спрашивает он более спокойным, почти любезным тоном.

— Моё имя не Маллард, и я не юнокоп.

До отца вдруг доходит, что он должен был и сам догадаться. Парень слишком молод для такой ответственной должности! Правда, эти шрамы на лице... Из-за них он выглядит таким зрелым, вернее, даже... матёрым, что ли... Но всё равно — слишком молод. Как им удалось так одурачить его, Уолтера? И ещё. Что-то в лице этого молодого человека ему чудится удивительно знакомое. Где-то он его видел... Может быть, в выпуске новостей? Ах, как это всё непрофессионально! У не ожидавшего такого поворота событий отца отнимается язык.

5 • Коннор

В их рейдах это самый вкусный момент — выражение лиц родителей, сообразивших, что роли поменялись. Как они пялятся на нацеленный на них транк-пистолет, внезапно осознав, что подписанный ими ордер на расплетение — всего лишь бумажка!

— Кто вы? — спрашивает папаша. — Что вам нужно?

— Нам нужно то, что больше не нужно вам! — отрезает Коннор. — Нам нужен ваш сын.

Затем Трейс, тот самый качок, которого он послал за Ноем, выходит из спальни, таща за собой упирающегося подростка.

— Хлипкие теперь пошли замки в дверях, — роняет Трейс.

— Пусти! — вопит подросток. — Пусти, гад!

Коннор идёт к мальчику, в то время как Хэйден, который тоже входит в состав спасательной команды, наставляет на родителей транк-пистолет — чтобы те чего не учудили.

— Ной, твои родители отдали тебя на расплетение, — объявляет подростку Коннор. — Собственно, юнокопы должны заявиться завтра, но тебе повезло — мы успели раньше.

Лицо мальчика искажается от ужаса. Он трясёт головой, не в силах поверить тому, что услышал.

— Врёшь! — вскрикивает он, затем смотрит на родителей и... теряет уверенность. — Он же врёт, правда?

Коннор тоже поворачивается к родителям:

— Скажите правду. Уж что-что, а её он точно заслуживает.

— Вы не имеете права! — визжит мать.

— Правду! — настаивает Коннор.

Тогда отец вздыхает и произносит:

— Да, он говорит правду. Мне очень жаль, Ной.

Ной бросает на родителей горящий взгляд и поворачивается к Коннору. За яростью в его глазах Коннор видит подступающие слёзы.

— Вы убьёте их? — спрашивает Ной.

— Ты этого хочешь?

— Да! Да, хочу!

Коннор качает головой.

— Извини, парень, но мы этим не занимаемся. Когда-нибудь ты скажешь спасибо за то, что мы этого не сделали.

Ной опускает глаза.

— Не скажу.

Трейс, которому больше нет нужды держать Ноя мёртвой хваткой, провожает того обратно в спальню, где мальчик запихивает в рюкзак кое-какие пожитки — те немногие вещи, которыми дорожит.

Двое других членов спасательной команды отправляются обыскать дом — на случай, если там затаился кто-то ещё, готовый позвонить в полицию или как-то иначе помешать их акции.

Коннор вручает отцу блокнот и ручку.

— Зачем это? — спрашивает отец.

— Здесь вы запишете причины, по которым решили отдать своего сына на расплетение.

— Какой в этом смысл?

— Такой, что у вас есть причины, и мы это знаем. Уверен, все они — глупые, эгоистичные и вывернутые наизнанку, но всё равно — это причины. По крайней мере, они могут помочь нам в одном: мы узнаем, чтó у Ноя за вывих, и, возможно, управимся с ним лучше, чем вы.

— Вы всё время говорите «мы», — подаёт голос мать. — Кто это «мы»?

— Мы те, кто спасает вашего чёртова сына. Это всё, что вам нужно знать.

Отец затравленно смотрит на зажатый в руке блокнот.

— Пишите, — бросает Коннор. Ни он, ни мать не поднимают глаз, когда Трейс выводит Ноя из дома и сажает в ожидающий снаружи автомобиль.

— Ненавижу вас! — кричит Ной родителям. — Когда я раньше это говорил, я так на самом деле не думал, но сейчас... ненавижу!

Коннор видит: эти слова больно ранят родителей, но... не так больно, как ранят ножи в «живодёрне».

— Может быть, в один прекрасный день, когда ему исполнится семнадцать, ваш сын даст вам возможность загладить вашу вину. Если это случится, смотрите, не выбросьте шанс на помойку.

Родители ничего не отвечают. Отец лишь царапает и царапает в блокноте. Закончив, он передаёт его Коннору. Да это целый манифест! Каждая причина стоит отдельным пунктом и педантично помечена значком «•». Коннор зачитывает список вслух, словно это обвинительный акт.

— «Неуважение и непослушание».

Ничего нового. Это всегда стоит первым пунктом. Если бы все родители отдавали своё дитя на «живодёрню» за непослушание, человеческая раса вымерла бы за одно поколение.

— «Деструктивное поведение по отношению как к себе самому, так и к собственности».

Кто-кто, а Коннор лучше других знает, что такое «деструктивное поведение по отношению как к себе, так и к собственности» — в своё время он сам наломал немало дров. Но ведь большинство детей, говорят, перерастают эту стадию. Его никогда не перестанет удивлять всеобщее стремление решать проблемы наиболее лёгким и быстрым способом.

Коннор смотрит на третий пункт и не может удержаться от смеха.

— «Личная гигиена оставляет желать лучшего»?

Мать бросает на мужа гневный взгляд — зачем он это написал?!

— О, вот это просто класс! — восклицает Коннор. — «Ограниченные перспективы на будущее». Это что — отчёт фондовой биржи?

Коннор зачитывает список причин при каждой спасательной операции и всякий раз ему приходит на ум одна и та же мысль: а его собственные родители — не написали бы и они те же самые оправдания?

Однако последний пункт таков, что у опешившего Коннора слова застревают в горле:

— «Как родители мы оказались не состоятельны».

Но он тут же приходит в себя. Нет, эта парочка не заслуживает его симпатий! Если они вшивые воспитатели, то почему расплачиваться за их ошибки должен сын?

— Завтра, когда за ним придут юнокопы-сборщики, скажете им, что он сбежал и вы не знаете куда. О нас и о том, что произошло сегодня — ни слова, потому что если вы донесёте — мы об этом узнаем. Мы прослушиваем все полицейские рации.

— А если мы вам не подчинимся? — спрашивает отец, проявляя как раз ту самую строптивость, за которую столь жестоко осудил своего сына.

— На случай, если у вас появится хотя бы только мысль о чём-то этаком, знайте: мы состряпали для вас обоих и разместили в Сети отменную персональную заварочку.

Если родителям до этого было не по себе, то теперь стало ещё хуже.

— Какую ещё заварочку?..

На этот вопрос отвечает Хэйден, весьма гордый собой, потому что идея целиком принадлежит ему:

— А такую, что для вас тогда заваривается нечто весьма неприятное. Мы посылаем в Сеть определённый код, и — бинго! — ваши имена тут же привязываются к десятку хлопательских ячеек. Куда только ни ткни в Сети — всё будет указывать на вашу связь с террористами, так что вам понадобятся годы и годы, чтобы стряхнуть Агентство Национальной Безопасности с ваших задниц.

Супругам ничего не остаётся, как смириться.

— Хорошо, — говорит муж. — Даём слово.

Угроза размещения в Сети «заварочки» всегда действует безотказно. Да и к чему трепыхаться? Родители получат желаемое в любом случае, останутся ли дети с Коннором или пойдут на расплетение, а именно: их чадо перестанет быть их проблемой. А вот если донести на Коннора и его команду, то проблема в лице Ноя вернётся обратно.

— Вы должны нас понять — мы совсем отчаялись, — говорит мать абсолютно уверенная в своей правоте. — Все говорили нам, что расплетение — лучший выход. Буквально все.

Коннор, глядя ей прямо в глаза, рвёт список оправданий. Клочки сыплются на пол.

— Другими словами, вы решили расплести вашего сына, потому что все кругом что-то там говорили?

Родители Ноя съёживаются — наконец-то им становится стыдно. Отец, вначале державшийся так вызывающе, вдруг разражается слезами. А вот мать, в которой ещё осталось достаточно упрямства, выдаёт последний довод:

— Мы старались быть хорошими родителями. Но ведь всякому терпению приходит конец!

— Нет, — отрезает Коннор. — Родительскому терпению не может быть конца!

Он поворачивается и уходит, а родители остаются с худшим наказанием из всех мыслимых: отныне они должны жить с сознанием своей вины.

Команда Коннора уезжает на ничем не примечательном фургоне с поддельной номерной табличкой. Ной Фалковски в самом мрачном настроении — что вполне понятно — выглядывает в окно, прощаясь со своим родным посёлком. Судя по всему, Ной так и не понял, кто его вызволил, и ему, кажется, это глубоко безразлично. Ну и хорошо, что Ной не узнал Коннора. Хотя Беглец из Акрона в определённых кругах и стал легендой, его лицо мелькало в газетах куда реже, чем лицо Лева. К тому же, когда все думают, что тебя нет в живых, сохранять инкогнито гораздо легче.

— Расслабься, — говорит Коннор Ною, — ты среди друзей.

— У меня нет друзей, — заявляет Ной. Коннор пока оставляет его в покое — пусть парень пожалеет себя, любимого. Пока.

• • •

Поздней ночью Кладбище довольно точно соответствует своему названию. Над землёй возвышаются хвосты самолётов, монументальные и тихие, словно надгробья. Ребята с транк-винтовками патрулируют своё обиталище, но вот они проходят — и больше нет никаких признаков того, что это место стало домом для более чем семисот беглых расплётов.

— Так зачем мы сюда притащились? — спрашивает Ной, когда спасательная команда выруливает на главную аллею — самую оживлённую «улицу» Кладбища, по сторонам которой стоят большие самолёты. Это сердце обиталища. У каждого самолёта своё имя, данное уже и не упомнить кем — те расплёты давно ушли. Например, самолёт, где спят девочки, называется «Улёт»; бомбардировщик времён Второй Мировой, ставший теперь компьютерным и коммуникационным центром, носит имя «КомБом»; а самолёт, в котором новички проживают до тех пор, пока не получают работу и не включаются в активную жизнь Кладбища, называется «ПНВ» — «Проверка На Вшивость».

— Ты будешь жить на Кладбище, пока тебе не исполнится семнадцать, — разъясняет Коннор Ною.

— Чёрта с два, — ощеряется новенький. Все так говорят. Коннор пропускает его слова мимо ушей.

— Хэйден, снабди его спальным мешком и проводи в ПНВ. Завтра выясним, на что этот парень годен.

— Так я что теперь — вонючий расплёт, что ли? — спрашивает Ной.

— Это они нас так называют, — произносит Хэйден. — Мы называем себя Цельными. А что до твоей вонючести, то тут мы все согласны — тебе просто жизненно необходимо как можно скорее посетить душевую.

Новенький фыркает, как рассерженный бык, и Коннор улыбается. Цельные — это придумка Хэйдена. «Расплёты», «беглые» — это всё ярлыки, навешенные на них безжалостным миром.

— Если бы ты стал пиарщиком, раскрутил бы что угодно! — однажды сказал Хэйдену Коннор, на что тот ответил:

— Меня от кручения тошнит. Ещё наблюю на клиентов...

Хэйден, Коннор и Риса — единственные, кто остался из ребят, прятавшихся в Убежище Сони много месяцев назад. Пережитое связало всех так крепко, что им кажется, будто они дружат чуть ли не с колыбели.

Ной с Хэйденом уходят в «Проверку На Вшивость», а Коннор позволяет себе редкую роскошь — несколько минут мира и покоя. Он взглядывает на ДостаМак — самолёт, в котором спит Риса. Свет в нём не горит, так же, как и во всех остальных, но парень подозревает, что Риса слышала, как они прибыли, и наверняка уже выглядывала в окно — убедиться, что Коннор вернулся домой в целости и сохранности.

Как-то она сказала ему:

— Даже не знаю, как назвать эти твои рейды — то ли подвигом, то ли глупостью.

— А почему не тем и другим одновременно? — парировал тогда он. Дело в том, что спасение конкретных ребят приносит ему куда больше удовлетворения, чем будничная, каждодневная работа по руководству Кладбищем. Если бы не эти спасательные экспедиции — он бы давно чокнулся.

Когда он стал начальником Кладбища, предполагалось, что это должность временная. Движение Против Расплетения должно было подобрать подходящего человека на место Адмирала — человека, в отношении которого у широкой общественности не было бы сомнений в том, что он занимается именно утилизацией старых самолётов. Но тут до руководства ДПР дошло, что это, пожалуй, ни к чему: в кладбищенской конторе, расположенной в трейлере у главного въезда, работали люди из ДПР, которые и обеспечивали нормальное ведение бизнеса. Задача Коннора — давать детям кров, пищу и занимать каким-нибудь трудом; до тех пор, пока он с ней справляется, никто другой не нужен.

— Озираешь свои владения?

Коннор поворачивается — к нему подходит Трейс.

— Какие ещё владения, я здесь только работаю, — отвечает Коннор. — Новенького разместили?

— Ага. Вот нытик. Одеяло ему не такое, видите ли, кусается, говорит.

— Привыкнет. Все привыкают.

Трейс Нейхаузер — бывший бёф. Он служил в военно-воздушных силах, но когда расплели его сестру, оставил службу, чтобы присоединиться к Сопротивлению. Он дезертировал из своей части шесть месяцев назад, но так и остался бёфом во всех смыслах этого слова. Гора мышц, «стероидный» качок, эксперт в области военной науки.

Коннору никогда не нравились бёфы, скорее всего потому, что у тех в жизни всё разложено по полочкам, они служат только одному делу и служат ему в общем и целом хорошо. При виде этих клубков мышц Коннор всегда чувствовал себя ничтожным и бесполезным. То, что бёф стал его другом, доказывает, что люди меняются. Трейсу двадцать три, но, по-видимому, он ничего не имеет против того, чтобы выполнять приказы и распоряжения семнадцатилетки.

— Для субординации возраст неважен, — сказал он Коннору однажды. — Тебе могло бы быть шесть, но если бы ты был моим начальником, я бы всё равно тебе подчинялся.

Наверно, поэтому он и нравится Коннору: если такой парнище выказывает ему уважение как командиру, так, может, он, Коннор, не такой уж и плохой лидер?

• • •

Следующий день начинается так же, как все дни на Кладбище: с распределения работ. Что надо сделать в первую очередь, что потом... «Бег на месте» — так называл Адмирал бесконечные хлопоты по удовлетворению самых обычных нужд. «Быть командиром значит следить за исправностью унитазов, — как-то сказал он Коннору. — Кроме тех случаев, когда ты на поле боя. Тогда твоя задача — выживание. Ни то, ни другое приятным не назовёшь».

На главной аллее ребята уже начинают собираться под крыльями самолёта, предназначенного для отдыха и развлечений, который все называют «Рекряк» — от слов «Рекреационный реактивный», сначала сокращённых до «Рекреака», а потом и вовсе до «Рекряка». Смотрят телек или играют в видео-игры. Большинство обитателей Кладбища уже приступило к работе: разбирают самолёты на запчасти или ремонтируют их — в соответствии с заказами из кладбищенской конторы. Иногда Коннору легче думать, что всё работает как часы вопреки, а не благодаря его руководству.

Как только ребята видят на главной аллее Коннора, поднимается галдёж.

— Эй, Коннор, — говорит один, подбегая к начальству, — я, вообще-то, не жалуюсь, но, знаешь, а нельзя нам тут еду получше? Ну, то есть, я знаю, тут не до жиру и всё такое, но если я ещё раз поем жаркое со вкусом говядины, но без говядины, меня вывернет.

— Угу, можно подумать, что ты один такой, — отвечает ему Коннор.

— Мистер Акрон, — обращается к нему девочка лет четырнадцати. Коннор никак не привыкнет к тому, что многие ребята не только обращаются к нему с необыкновенным почтением, но даже почему-то думают, что Акрон — это что-то вроде его фамилии. — Я не знаю, вам об этом известно или нет, но вентиляторы в Улёте не работают, так что ночью нечем дышать.

— Я пошлю кого-нибудь починить.

Потом третий пацан накидывается с жалобами, что повсюду валяется слишком много мусора и нельзя ли что-нибудь с этим поделать.

— Клянусь, половину времени я чувствую себя дворником-сантехником-ремонтником, — говорит Коннор Трейсу. — Чтобы всё шло как надо, мне надо бы отрастить себе ещё дюжину рук!

— У тебя есть дюжина рук, — резонно возражает Трейс. — Тебе бы только научиться пользоваться ими.

— Да, да... — отмахивается Коннор — он слышал это не раз. Не стоит сердиться на Трейса за то, что тот постоянно поучает его; в конце концов, для того он и держит парня около себя, чтобы учиться быть хорошим начальником. Он, Коннор — начальник! Кто бы мог подумать. Он уже примирился с вывертом судьбы, но быть лидером, как отмечал когда-то Адмирал, — тяжёлая и неблагодарная работа.

После ухода Адмирала «в отставку» Коннор наладил вертикаль власти: сначала внутренний круг, затем внешний, а потом идут все остальные. Те, кто принадлежит к внутреннему кругу, решают задачи первостепенной важности: обеспечение продовольствием, уборка, чистка и прочее; потому что самому Коннору приходится заниматься куда более сложными вещами. Например, следить за тем, чтобы всё шло как по маслу и не разваливалось на ходу.

— Созову-ка я собрание после того, как встречусь с представителем Сопротивления, — делится Коннор с Трейсом. — И впредь постараюсь лучше делегировать свои задачи.

— Может, тебе стоило бы попристальнее присмотреться к тем, кому ты их делегируешь? — предположил Трейс.

Коннор никогда не подозревал, что способен вынести такую ответственность, но теперь, когда он это знает, ему хочется бросить всё и нести ответственность только за себя самого. Сколько всего на него навалилось! Благодаря Леву и его ячейке недотёп-хлопателей Коннору удалось избежать расплетения, и тем не менее он до сих пор не ощущает себя единым целым.

6 • Риса

Среди обитателей Кладбища только один инвалид. Инвалиды находятся под защитой закона, расплетение им не грозит, поэтому среди детей-беглецов их нет. Это ярчайшее свидетельство того, что сострадание общества похоже на швейцарский сыр: одним, попавшим в плотную массу, везёт; другим, тем, что оказываются в дырках — сами понимаете.

Риса сама предпочла остаться инвалидом. Она отказалась от операции по замене позвоночника, потому что ей претила мысль, что для этого придётся воспользоваться донорским органом расплёта. Травмы позвоночника не лечатся, и если тебе выпала такая карта, она останется с тобой до конца твоих дней. Риса частенько раздумывает над тем, что тяжелее: жить без надежды на излечение или жить, зная, что исцеление возможно, но ты отказываешься от него добровольно.

Сейчас она обитает в старом лайнере Макдоннел Дуглас MD-11, к главному входу которого ребята пристроили дощатый пандус. Самолёт окрестили «Доступным Маком», или, сокращённо «ДостаМаком». Сейчас вместе с Рисой там живёт ещё около десятка ребят, которых угораздило растянуть лодыжку или ещё что-нибудь в этом же роде. Внутренность самолёта разделена занавесками на отдельные отсеки, благодаря чему создаётся иллюзия личного пространства. Рисе отдан салон первого класса старого лайнера — спереди от входного люка. У неё больше «жилплощади», чем у остальных, но Рисе невыносим сам факт того, что её таким образом выделяют среди всех прочих. Да весь этот проклятый самолёт постоянно напоминает ей о том, что она не такая, как все; и хотя её травмированный позвоночник — это, можно сказать, почётное боевое ранение, девушке не нравится, что теперь она до конца своих дней приговорена к особому отношению со стороны окружающих.

Единственный другой самолёт, у которого есть пандус — это Лазарет, где работает Риса. Так что выбор у неё в плане доступности помещений невелик, и поэтому она предпочитает по большей части находиться снаружи — если жара не слишком допекает.

Каждый вечер в пять часов Риса ожидает Коннора под крылом бомбардировщика «Стелс», который все называют «Тихой Сапой». И каждый вечер Коннор опаздывает.

Мощные крылья бомбардировщика отбрасывают густую тень, а его оболочка, призванная сделать его незаметным для радаров, буквально высасывает жар из воздуха. Это самое прохладное место на всём Кладбище.

Наконец, Риса видит приближающегося Коннора — его легко отличить по голубой камуфляжной форме — больше ни у кого из обитателей Кладбища такой нет.

— Я уже думала, что ты не придёшь, — говорит Риса, когда Коннор входит под тенистое крыло Тихой Сапы.

— Мне нужно было пронаблюдать за разборкой двигателя.

— М-да, — отвечает Риса с усмешкой. — Разве не все парни оправдываются тем же самым?..

Груз забот давит на Коннора, избавиться от них он не может даже в обществе Рисы. Он говорит, что только в те минуты, когда они вместе, он чувствует себя нормальным человеком, но на самом деле Коннор никогда до конца не расслабляется. Собственно, Риса с самой их первой встречи ни разу не видела, чтобы он хоть на минуту расслабился. Даже то, что в большом мире о них ходят красивые легенды, не спасает положения. История Коннора и Рисы уже пустила глубокие корни в современном фольклоре, ибо что может быть романтичнее, чем любовь двоих отверженных? Они — Бонни и Клайд новой эры, и их имена кричат с футболок и ярких наклеек на бамперах автомобилей.

И вся эта шумиха — лишь из-за того, что они пережили взрыв в заготовительном лагере «Весёлый Дровосек», лишь из-за того, что Коннору невиданно повезло: он оказался первым расплётом, вышедшим из «живодёрни» одним куском. Конечно, широкая публика считает Коннора погибшим, а Рису пропавшей без вести — как полагают, она либо умерла от травм, либо скрывается где-то в резервации, дружественно настроенной к беглым расплётам — если таковые резервации ещё существуют. Интересно, размышляет Риса, а не пришёл бы конец всем этим романтичным сказкам о ней, если бы эта самая публика узнала, что она торчит здесь, в пустыне Аризоны, пропылённая и обожжённая солнцем?

Под брюхом Тихой Сапы веет лёгкий бриз и бросает в глаза Рисы очередную порцию пыли, как будто той, что уже есть, мало. Девушка моргает, чтобы избавиться от помехи.

— Готова? — спрашивает Коннор.

— Всегда готова.

Тогда парень опускается на колени перед креслом Рисы и начинает массировать её бесчувственные ноги, пытаясь улучшить циркуляцию крови. Этот физический контакт — часть их ежедневного ритуала. Сугубо медицинский, он в то же время необыкновенно интимен. Однако сегодня мысли Коннора блуждают где-то в другом месте.

— Что-то беспокоит тебя больше, чем обычно, — молвит Риса. Это утверждение, не вопрос. — Колись.

Коннор вздыхает, поднимает на неё глаза и задаёт вопрос вопросов:

— Почему мы здесь, Риса?

Она задумывается.

— Ты в каком смысле спрашиваешь? В философском — мол, для чего мы, человеки, живём на Земле, или чисто почему мы занимаемся массажем здесь, где нас могут видеть все кому не лень?

— Да пусть видят, — говорит он. — Мне без разницы.

И ему это действительно безразлично, потому что личная жизнь на Кладбище, можно сказать, отсутствует как понятие. Даже в маленьком бизнес-джете, резиденции Коннора, на иллюминаторах нет шторок. Нет, Риса понимает, что вопрос Коннора относится не к их ежедневному ритуалу и не к извечной философской проблеме человечества. Это вопрос о выживании.

— Я имею в виду, почему мы всё ещё здесь, на Кладбище? — поясняет Коннор. — Почему власти не транкировали нас всех и не забрали отсюда?

— Ты же сам говорил — потому что они не рассматривают нас как угрозу.

— А должны бы. Они ведь не дураки. Значит, есть какая-то причина, почему они до сих пор не разнесли тут всё по кочкам.

Риса наклоняется, поглаживает напряжённые плечи друга.

— Ты слишком много думаешь.

Коннор улыбается.

— Когда мы только познакомились, ты обвиняла меня в том, что я слишком мало думаю.

— Ну, значит, твой ум навёрстывает упущенное.

— После всего того, через что нам довелось пройти, ты чего-то другого ожидала?

— Ты больше нравишься мне в качестве человека действия.

— Действия надо как следует продумывать. Ты сама меня этому учила.

Риса вздыхает.

— Научила на свою голову. Это чудовище — моё собственное порождение.

Оба они кардинально изменились в свете того, что произошло в «Весёлом Дровосеке». Рисе нравится думать, что их души раскалились, словно железо в кузнечном горне, но иногда ей кажется, что они, скорее, были просто сожраны жадным пламенем. И всё же ей радостно: она выжила и стала свидетелем далеко идущих последствий того судьбоносного дня, одним из которых явился Параграф-17...

Собственно, законопроект по снижению возрастного ценза на целый год — с восемнадцати до семнадцати лет — был подан в Конгресс ещё до инцидента в «Весёлом Дровосеке». Никто даже не рассчитывал, что Параграф-17 пройдёт — а широкая публика и вовсе о нём не подозревала до тех пор, пока о событиях в заготовительном лагере не заговорили по всем каналам новостей и пока лицо бедного Лева Калдера, невинного мальчика в незапятнанно белых одеждах, не замаячило на обложках всех журналов. Ясноглазый, аккуратно подстриженный парнишка улыбался всем со школьной фотографии. Как такой идеальный ребёнок стал хлопателем — этот вопрос заставил задуматься многих родителей; потому что если это могло случиться с Левом, то кто может гарантировать, что твоё собственное дитя в один прекрасный день не превратит свою кровь в жидкий динамит и в припадке ярости не взорвёт себя ко всем чертям? А то, что Лев отказался взрываться, встревожило людей ещё больше, потому что теперь они не могли просто отмахнуться — мол, парень отморозок и все дела. Приходилось признать, что у Лева есть душа, есть совесть, а это значит, что в его превращении в хлопателя немалую роль сыграло само общество. Вот тут-то, словно для того, чтобы успокоить всеобщее чувство вины, Параграф-17 и получил силу закона: по достижении подростком 17 лет его нельзя расплести.

— Опять Лева вспоминаешь? — спрашивает Коннор.

— Как ты догадался?

— Потому что каждый раз время останавливается и твои глаза становятся тёмными, как обратная сторона Луны.

Она нагибается и касается его рук. Коннор, который в задумчивости забыл о своих обязанностях, снова принимается ублажать её непослушную циркуляцию.

— Знаешь, ведь Параграф-17 прошёл только благодаря ему, — говорит Риса. — Интересно, что он сам об этом думает?

— Спорим, его по ночам мучают кошмары.

— Или наоборот, — предполагает Риса, — он видит в этом светлую сторону.

— А ты?

Риса вздыхает.

— Когда как.

Параграф-17 задумывался как хорошее дело, но со временем выяснилось, что не так всё радужно. Само собой, когда на следующий день после его принятия из лагерей выпустили тысячи семнадцатилеток, это воспринималось как победа, триумф гуманности и сострадания, большой шаг на пути к запрещению расплетения, но в приступе эйфории люди закрыли глаза на проблему в целом. Практика расплетения никуда не делась, просто коллективная совесть общества успокоилась: мы сделали кое-что в этом направлении — вот и ладно.

И тогда в прессе началась массированная атака, посыпались рекламные объявления, призванные «напомнить» людям, как всё было хорошо сразу после принятия Соглашения о Расплетении. «Расплетение: естественное решение!», — кричали рекламы. Или: «Трудные подростки? Если вы любите их, то дайте им уйти!». И, конечно, любимый слоган Рисы: «Выйдите за пределы своего «я» — познайте состояние распределённости!»

Риса быстро поняла, что, к сожалению, человечество склонно верить в то, что ему внушают. Может быть, не сразу, но если одно и то же твердить сто раз, то даже самые безумные идеи начинают восприниматься как вполне здравые.

Эти мысли возвращают её к вопросу, заданному Коннором. Расплётов после принятия Параграфа-17 стало меньше, а люди ведь привыкли получать любые органы по первому требованию. Так почему же Кладбище до сих пор не опустошили? Почему они всё ещё здесь?

— Мы здесь, — говорит Риса, — потому что мы здесь, вот и всё. Надо благодарить судьбу и не морочить себе голову. — Она ласково касается плеча Коннора, давая понять, что пора заканчивать массаж. — Вернусь-ка я лучше в Лазарет. Наверняка там полно работы: то ссадины, то фингалы под глазом, а то, глядишь, какой-нибудь бедолага свалился с температурой. Спасибо, Коннор.

Он уже столько времени делает этот совершенно необходимый Рисе массаж, а она по-прежнему чувствует неловкость от того, что ей приходится прибегать к посторонней помощи.

Он расправляет её закатанные брюки и ставит ступни девушки обратно на подножку кресла.

— Никогда не благодари парня за то, что он лапает тебя где попало.

— И вовсе не где попало, — бормочет она.

Коннор хитро улыбается, но ничего не отвечает — пусть Риса сама толкует эту улыбку, как ей заблагорассудится.

— Я люблю быть с тобой, — говорит она, — но, думаю, любила бы ещё больше, если бы ты действительно был со мной, а не где-то в другом месте.

Коннор поднимает руку, чтобы притронуться к её лицу, но останавливается, меняет руку и касается её не правой, а левой ладонью — той, с которой был рождён.

— Прости. Это всё...

— ...твоя думалка навёрстывает упущенное. Знаю. Но мне так хочется, чтобы наконец пришёл тот день, когда мы будем вместе — и никаких тёмных мыслей! Тогда тогд можно будет сказать, что мы победили.

Она катит к Лазарету, ловко маневрируя по неровной почве пустыни — как всегда, самостоятельно. Она никогда не позволяет, чтобы её катил кто-то другой.

7 • Коннор

Представитель ДПР появляется на следующий день — на три дня позже договорённой встречи. Он растрёпан, грузен и пропотел насквозь.

— А ведь ещё даже лето не наступило, — говорит ему Коннор, намекая, что лето не за горами, и если ДПР наконец не начнёт шевелиться, то здесь, на Кладбище, будет очень много очень злых расплётов. В смысле — тех, кому посчастливится не откинуть копыта из-за жары.

Встреча проходит в бывшем «Эйр-Форс-Уан[17]» — ушедшем в отставку самолёте президента Соединённых Штатов. Когда-то здесь была личная резиденция Адмирала, но теперь помещение используется только как конференц-зал.

Прибывший представляется:

— Джо Ринкон, но зовите меня Джо. В ДПР формальностей нет.

Зовите-Меня-Джо усаживается у стола и достаёт блокнот и ручку — делать заметки. Он уже посматривает на часы, как будто всё это ему уже страшно обрыдло и он рад бы поскорее убраться отсюда.

Но у Коннора наготове длиннющий список запросов и жалоб, касающихся всех сторон жизни Кладбища. Почему поставки продовольствия такие скудные и приходят так редко? Где лекарства, которые они заказывали? А что насчёт кондиционеров и запчастей для генератора? Почему их не уведомляют, когда ожидать самолёта с новой партией беглецов и, если уж о них речь, почему вновь прибывающих становится всё меньше? Пять, десять человек, тогда как раньше за один раз обычно появлялось не меньше пятидесяти? Правда, если принять во внимание постоянную нехватку продуктов, то бог с ними, с новенькими, но всё же положение тревожит Коннора. Если Сопротивление спасает всё меньше расплётов, это значит, что юнокопы — или ещё хуже, орган-пираты — добираются до них первыми!

— Что вы там в ДПР ушами хлопаете? Почему мы не получаем ничего из того, что нам необходимо?

— Беспокоиться не о чем, — уверяет Ринкон, но эта его реплика — тревожный звонок для Коннора; он ведь ни словом не обмолвился о том, что его что-то беспокоит. А Ринкон поясняет: — Просто всё ещё идёт реорганизация.

— «Всё ещё»? Какая-то бесконечная у вас реорганизация! И что же вы там так долго реорганизовываете?

Ринкон вытирает потный лоб рукавом.

— Нет, правда, беспокоиться не о чем.

За год Коннор научился понимать происходящее в ДПР лучше, чем ему самому бы хотелось. Когда он был всего лишь рядовым беглым расплётом, он свято верил, что Движение Против Расплетения — это хорошо налаженный и отлично смазанный механизм, но оказалось, что это очень далеко от истины. Единственное, что функционировало без сучка и задоринки — Кладбище. Полностью заслуга Адмирала, и Коннор старается следовать в его кильватере.

Эх, ему бы сразу догадаться, что ДПР — совсем не то, чем кажется! Ведь недаром они без проволочек приняли предложение Адмирала о назначении Коннора начальником Кладбища, вместо того чтобы прислать более опытного взрослого. Если они так охотно навесили на подростка столь ответственную работу, значит, в ДПР что-то очень неладно.

Прошли те суматошные времена, когда на Кладбище новенькие прибывали через каждые два-три дня. Убежище в аризонской пустыне могло похвастаться двумя тысячами детишек, а ДПР присылало всё необходимое регулярно и без проволочек. Затем вступил в силу Параграф-17, и Коннору приказали немедленно отпустить всех семнадцатилетних — а они составляли тогда довольно значительную долю обитателей Кладбища. Но Коннор не послушался начальства и стал отпускать детей медленно, партиями, иначе... бедный Тусон[18]! В нём разом оказалось бы около девятисот бездомных подростков. Собственно, уже то, что руководство ДПР распорядилось выпустить всех этих молодых людей за один заход, должно было насторожить Коннора.

Коннор отпускал их в течение двух месяцев, но ДПР урезало свои поставки сразу, как будто эти освобождённые подростки в мгновение ока перестали быть их проблемой. Так, со всеми ушедшими семнадцатилетками, а также теми, кого Адмирал устроил на работу и теми, кто дезертировал, когда с едой случались перебои, Кладбище потеряло больше половины своего населения. Осталось всего около семисот человек.

— Вы тут, я вижу, насадили целый сад, к тому же разводите кур, так? — говорит Ринкон. — Вы, должно быть, обеспечиваете теперь себя сами.

— Ничего подобного. Зелёная Аллея даёт примерно треть необходимых нам продуктов. Так что когда ДПР задерживает поставки, мы вынуждены... заимствовать продукты из грузовиков, доставляющих товары в Тусон.

— О господи, — говорит Ринкон, чем и ограничивается. А потом принимается грызть кончик ручки.

Коннору, чьё терпение вот-вот лопнет, надоедает ходить вокруг да около.

— Вы собираетесь сообщить мне что-нибудь конкретное? Потому что у меня нет времени на пустые разговоры.

Ринкон вздыхает.

— Ладно, так и быть, Коннор, открою карты: мы думаем, что о существовании Кладбища стало известно властям.

Коннор своим ушам не верит: да что этот шут гороховый такое несёт!

— Конечно, им всё известно! Я сам вам сказал, что юнокопам всё известно! С самого первого дня, как я здесь управляюсь, я вам твердил, что нам надо убираться куда-нибудь в другое место!

— Да-да, мы над этим работаем, но пока мы не можем вкладывать ценные ресурсы в предприятие, которое в любую минуту может накрыть Инспекция по делам несовершеннолетних.

— Значит, вы попросту бросаете нас здесь к чертям собачьим?!

— Я этого не говорил. Похоже, у тебя тут всё под контролем. Если повезёт, то, может статься, юнокопы вообще никогда сюда не заяв...

— «Если повезёт»?! — Коннор вскакивает из-за стола. — Сопротивление должно действовать, а не надеяться на то, что «повезёт»! А вы разве действуете? Чёрта с два! Я посылал вам свои предложения о том, как внедрить своих людей в заготовительные лагеря, как добиваться освобождения детей, не прибегая к насилию — потому что насилие лишь отвратит общество от нашего дела и приведёт к ещё большему насилию. И что? От вас я слышу только «Мы над этим работаем, Коннор» да «Мы возьмём это на заметку, Коннор»! А теперь ты мне советуешь уповать на удачу?! Речь о нашем выживании! А ваше чёртово ДПР даже не почешется!

Ринкон воспринимает его слова как повод закончить встречу, то есть сделать как раз то, чего ему хочется с самого момента прибытия сюда.

— Слушай, я всего лишь курьер! Чего ты ко мне-то привязался?

Однако Коннор дошёл до состояния, при котором он не в силах совладать с самим собой. Кулак Роланда летит прямо в морду Зовите-Меня-Джо Ринкона и попадает тому в глаз. Ринкон врезается спиной в переборку. От его былого пренебрежения не осталось и следа; он смотрит теперь на Коннора так, словно опасается, что тот одним ударом не удовлетворится. Вот тебе и противник насилия! Коннор опускает кулак.

— Это наш тебе ответ, курьер, — говорит он. — Будь добр, передай его тем, кто тебя послал.

• • •

Среди списанных самолётов есть Боинг 747, у которого сняли крылья и убрали всю внутреннюю начинку, заполнив салон спортивными тренажёрами. Самолёт поэтому получил название «Качалка», хотя кое-кто зовёт его «Дракодел», потому что здесь слишком часто вспыхивают потасовки.

Именно сюда Коннор идёт, когда хочет дать выход своим эмоциям.

Перед ним большая боксёрская груша, и он лупит её, словно чемпион, настроенный в первом же раунде отправить противника в нокаут. Он вызывает в памяти всё, что доводит его до белого каления, например, физиономии тех пацанов, кто пользуется любыми отговорками, лишь бы не делать что положено. Затем возникают и другие мерзкие типы: Ринкон и ему подобные; юнокопы, с которыми Коннору доводилось когда-то сталкиваться; вечно лыбящиеся спецы из заготовительного лагеря, пытающиеся представить расплетение этаким развесёлым семейным пикником; и, наконец, лица его родителей, запустивших в действие тот механизм, из-за которого он попал сюда, в это забытое богом и людьми место. Вот теперь Коннор лупцует грушу с особым остервенением, но, как ни странно, чувствует себя виноватым, что родители вызывают у него такую злобу, и это приводит его в ещё большее неистовство.

Ударам его левой руки по силе далеко до ударов правой. С правого предплечья на Коннора злобно взирает тигровая акула. На наколке она ещё уродливей, чем в жизни. Хотя Коннор неохотно признаётся самому себе, что привык к ней, она всегда будет вызывать у него омерзение. Волосы, которые растут на этой руке, гуще и темнее, чем собственные волосы Коннора. «Он здесь, — мрачно думает Коннор. — Роланд здесь, он в каждом ударе, который я всаживаю в эту грушу!» Но хуже всего то, что удары именно этой рукой доставляют странное удовольствие — как будто рука сама радуется тому, что творит.

Коннор направляется к тренажёру для жима лёжа. Пара ребят, которые до этого по очереди выжимали штангу, уступают начальству место. Ну хоть какая-то выгода от его статуса. Коннор смотрит, какой на штанге вес, затем прибавляет по пять фунтов с каждой стороны, ложится и начинает качать. Он занимается выжиманием штанги каждый день, и каждый день именно эту часть тренировки он ненавидит больше всего. Потому что нигде так не заметна разница между его левой и правой руками, как на этом снаряде. Рука, с которой он родился, напрягается до крайности, чтобы поднять штангу, тогда как другая — нет. Внезапно Коннору приходит в голову, что даже сейчас он продолжает свой поединок с Роландом.

— Подстраховать тебя? — спрашивает кто-то из-за спины. Коннор запрокидывает голову и видит над собой парня, которого все называют Старки.

— Ага, — говорит Коннор. — Спасибо.

Он начинает вторую серию, уже ощущая боль в «родной» руке, но стараясь не обращать на неё внимания. Однако после семи жимов рука отказывается подчиняться, и Старки помогает Коннору уложить штангу на подставку.

Старки указывает на акулу.

— Это у тебя после «Весёлого Дровосека»?

Коннор садится, растирает горящие мышцы и бросает взгляд на татуировку.

— Нет. Получил в придачу к руке.

— Вообще-то, — говорит Старки, — я как раз про руку. Я так понимаю, что если человеку, который против расплетения, вживили руку расплёта, то, скорее всего, это произошло помимо его воли. Очень бы хотелось узнать, как это случилось.

Коннор смеётся — ещё никто не задавал ему этого вопроса вот так в лоб. Оказывается, говорить о произошедшем в лагере не так неприятно, как он думал.

— Там был один тип — реально крутой парень. Пытался как-то меня угрохать, но не смог — не захотел становиться убийцей. Он был последним, кого расплели в «Весёлом Дровосеке». После него на очереди был я, но тут вмешались хлопатели и превратили «живодёрню» в груду кирпичей. Тогда-то я и потерял руку. Когда очнулся в больнице, мне уже присобачили эту. Уж будь уверен — моего мнения никто не спросил.

Выслушав рассказ, Старки кивает без всякого осуждения.

— Мужик, это вроде как почётный знак, — говорит он. — Носи её с гордостью.

Коннор всегда старается познакомиться с каждым новоприбывшим и узнать его, ну хотя бы чуть-чуть — чтобы человек не чувствовал себя безликим номером таким-то, ждущим, когда его схватят и расплетут. Так, что ему известно о Старки? Что у этого парня сильная личность и улыбка, которую трудновато истолковать. У него волнистые рыжие волосы — впрочем, крашеные, о чём свидетельствуют тёмные корни, отросшие почти на дюйм с тех пор, как он прибыл сюда месяц назад. Не очень высокий, но крепкий — про таких говорят «коренастый» — телосложением похож на борца; и всё же он держится с такой уверенностью в себе, что кажется выше. Про парня ходят слухи, что при побеге он убил юнокопа или даже двоих. Ну, мало ли что болтают.

Коннор вспоминает день, когда Старки впервые появился на Кладбище. В каждой группе новоприбывших обязательно находится хотя бы один, считающий что взрывать заготовительные лагеря — это идея-супер. Собственно, большинство из них так думает, просто новенькие слишком робеют, чтобы выкрикнуть свои мысли вслух. Из тех же, кто это делает, впоследствии получается одно из двух: либо с ними хлопот не оберёшься, либо они из кожи вон лезут, чтобы стать во всём первыми. Старки, однако, всё это время вёл себя тише воды ниже травы. Днём он работает раздатчиком в столовой, а по вечерам ходит по обиталищу и развлекает народ нехитрыми фокусами. Коннор вспоминает о той первой ночи, когда подался в бега. Его тогда приютил водитель-дальнобойщик — у мужчины была чужая рука. Рука расплёта, умевшего очень ловко показывать карточные фокусы...

— Надо бы и мне как-нибудь посмотреть, как ты делаешь фокусы, Старки, — говорит Коннор.

Старки, кажется, удивлён.

— Ты что, всех здесь знаешь по именам?

— Нет, только тех, кто произвёл на меня впечатление, — отвечает Коннор. — Всё, давай поменяемся, теперь я буду страховать тебя.

Они меняются местами, и Старки начинает выжимать штангу, но сдаётся после двух попыток.

— Думаю, с меня хватит.

Старки садится и устремляет на Коннора изучающий взгляд. Большинство людей избегают смотреть на него прямо — то ли из-за шрамов на его лице, то ли легенда о Беглеце из Акрона внушает им чрезмерное почтение. Старки же смотрит на Коннора прямо, без смущения.

— Правду говорят, что ты спас аистёнка, хоть и рисковал попасть в лапы юнокопов?

— Да. Не сказал бы, что это был самый умный поступок в моей жизни.

— И почему же ты его совершил?

Коннор пожимает плечами.

— Просто тогда мне это глупым не казалось.

Он усмехается, но Старки серьёзен.

— Меня тоже принёс аист, — сообщает он.

— Извини...

— Да всё нормально. Просто хочу, чтобы ты знал: я уважаю тебя за этот поступок.

— Спасибо.

Коннор слышит, как кто-то зовёт его снаружи, и в голосе крикуна отчётливо слышится: «Если мою проблему не решить не сходя с места, настанет конец света». Такое ему приходится выслушивать по сто раз на дню.

— Надо идти, долг зовёт. Не перетруждайся тут, Старки. — И он уходит, чувствуя себя немного лучше.

Но он не видит, что происходит после его ухода: Старки ложится обратно на тренажёр и выжимает ту же самую штангу двадцать раз, причём даже не вспотев.

• • •

После заката Коннор созывает своих ближайших помощников — группу из семи человек, которую Хэйден прозвал «Великолепной Семёркой», и с его лёгкой руки прозвание закрепилось. Они собираются в личном самолёте их командира, а не в старом Эйр-Форс-Уан, в котором Коннору противно находиться после проклятой «встречи в верхах» с Зовите-Меня-Джо Ринконом, представителем ДПР.

Кстати сказать, идея о том, что у начальника Кладбища должна быть отдельная «квартира» и голубая камуфляжная форма, исходила вовсе не от самого Коннора, а от Трейса. Тот считал, что таким образом будет утверждаться имидж Коннора как авторитетного и неустрашимого лидера.

— Да у какого рода войск голубой камуфляж? — взъерепенился Коннор, когда услышал это предложение впервые.

— Предназначается для воздушных десантников, оснащённых реактивными ранцами, — пояснил Трейс. — Правда, на деле эта тактика ещё ни разу не применялась, но в теории, говорят, — штука классная.

Замысел состоял в том, чтобы выделить Коннора среди прочих. Адмирал носил военно-морскую форму, украшенную медалями за подвиги на войне; Коннору тоже было необходимо что-то, что соответствовало бы его стилю управления, каков бы он ни был, этот стиль. Хотя мысль о том, чтобы превращать Кладбище в подобие военного лагеря Коннору не улыбалась, деваться было некуда — Адмирал установил порядок, весьма похожий на военную диктатуру, и Коннор решил оставить всё как есть. Не им заведено, не ему и ломать.

Ему предложили занять старый Эйр-Форс-Уан, но это был стиль Адмирала, не Коннора. Он выбрал себе элегантный частный бизнес-джет, стоявший где-то на отшибе. Самолётик перетащили в северный конец главной аллеи, где он теперь и стоит.

Коннор, бывает, слышит недовольные разговоры у себя за спиной: «Ты только глянь, живёт как король, а нам — шиш, только спальный мешок».

В таких случаях Трейс всегда замечает:

— Пусть говорят. Это же всё равно что звериная стая. Чтобы уважать вожака, они должны немного его ненавидеть.

Коннор понимает, что он прав, но ему это всё равно не нравится.

Великолепная Семёрка приходит на собрание по большей части без опозданий. Развалившись в роскошных кожаных креслах, ребята забавляются, перекатываясь с боку на бок — это так здорово! Похоже, им апартаменты Коннора доставляют куда больше удовольствия, чем самому хозяину.

Здесь сейчас шестеро из семи. Риса, главврач Кладбища, наотрез отказывается появляться в самолёте Коннора до тех пор, пока не сможет самостоятельно вкатиться в него — а пандус для инвалидного кресла, ведущий ко входу в самолёт начальника... ну, это, сами понимаете, несколько экстравагантно.

Трейс всегда приходит первым. Он — начальник службы безопасности и советник Коннора по вопросам стратегии.

Хэйден — хозяин КомБома, в его ведении компьютеры и радио, мониторинг внешнего мира, прослушивание полицейских разговоров и общение с движением Сопротивления. В его распоряжении также радиостанция для Цельных, радиус действия которой едва достигает полумили. Он называет его «Радио „Свободный Хэйден“».

Здоровенная хулиганистого вида деваха, которую все называют Бэм, заведует продовольствием. Её настоящее имя Бэмби, но всякий, кому вздумается назвать её так, быстренько окажется у Рисы в Лазарете.

Дрейк, мальчик из семьи фермеров, — глава отдела жизнеобеспечения, а по-простому — начальник фермы, иначе называемой Зелёной Аллеей. Идея организовать ферму полностью принадлежит Коннору. Продукты, которые производит ферма, уже не раз выручали обитателей Кладбища, когда поставки продовольствия от ДПР либо были недостаточны, либо отсутствовали вовсе.

Вот Джон, заведующий службой очистки и ремонта — он вечно жуёт резинку, и одна нога у него постоянно ходит ходуном; и, наконец Эшли — что-то вроде штатного психолога. Она считает себя специалистом по межличностным отношениям, и в её обязанности входит работа с трудными детьми. А поскольку этим словом можно назвать поголовно всех расплётов, то у Эшли, по-видимому, работы больше, чем у кого-либо другого из Семёрки.

— Ну, так что у нас там? — спрашивает Бэм. — А то мне некогда.

— Во-первых, — объявляет Коннор, — я сегодня встречался с типом из ДПР. Всё то же всё так же.

— Значит, ничего, — комментирует Дрейк.

— Молодец, точно усёк. Какое-то время мы обходились своими силами, в ДПР все на этом успокоились, и теперь мы официально переходим на самообеспечение. Придётся с этим смириться.

— А откуда же взять то, чего мы не можем выдрать из других самолётов? — спрашивает Джон, нога которого дёргается больше обычного.

— Если кладбищенская контора не обеспечит нас бабками для покупки того, что нам надо, придётся применить альтернативные методы.

Таким красивым словосочетанием называется обыкновенное воровство. Коннору приходится посылать ребят за тридевять земель, в Финикс, чтобы альтернативно раздобыть то, чего не желает присылать ДПР. Как, например, редкие лекарства или сварочные аппараты.

— Только что сообщили, что в следующий вторник к нам пригонят новый самолёт, — сообщает Хэйден. — Будет, что ободрать. Наверняка найдём там много полезного: хладокомпрессоры, всякую там гидравлику, ну и прочую крутизну, от которой вы, синие воротнички, тащитесь.

— А багажное отделение будет до отказа набито Цельными? — спрашивает кто-то.

— Ну, а как же без мясной начинки, — отвечает Хэйден. — Правда, сколько её будет на этот раз — неизвестно.

— Будем надеяться, что пришлют не в гробах, — говорит Эшли. — Вы даже вообразить себе не можете, сколько ребят после этого нормально спать не могли.

— Успокойся, гробы были в моде в прошлом месяце, — обнадёживает Хэйден. — На этот раз будут пивные бочонки!

— Самый важный для нас вопрос, — продолжает Коннор, — это продумать план побега. Если юновластям придёт в голову, что пора разжиться свеженькими органами, то рассчитывать на помощь ДПР не приходится.

— А почему бы нам попросту не убраться куда-нибудь прямо сейчас? — спрашивает Эшли.

— Переселить семь сотен человек не так-то просто, к тому же это будет всё равно что послать сигнальную ракету всем юнокопам Аризоны. Хэйден и его команда молодцы — отслеживают возможную угрозу, так что случись рейд — какое-никакое предупреждение у нас будет, но если мы не разработаем заранее план побега — то хоть засыпьте нас предупреждениями с ног до головы — нам хана.

Бэм бросает угрюмый взгляд на Трейса, который во время собраний обычно не роняет больше двух-трёх.

— А он что думает?

— Я считаю, вы должны делать то, что велит Коннор, — отзывается Трейс.

Бэм фыркает.

— ...сказал настоящий пехотный бёф.

— Я служил в военно-воздушных войсках, — отвечает Трейс, — пора бы тебе зарубить это себе на носу.

— Суть в том, — вмешивается в перепалку Коннор, пока Эшли не пустилась в рассуждения о том, как важно держать в узде свою агрессивность. — что нам всем надо крепко подумать, как в случае всего очень быстро унести отсюда ноги.

Оставшееся время они обсуждают всякие насущные бытовые мелочи. Коннор не перестаёт удивляться тому, как Адмиралу удавалось сохранять самообладание, обсуждая поставки гигиенических прокладок, в то время как над Кладбищем денно и нощно маячил грозный призрак заготовительного лагеря. «Всё дело в том, кому и как ты делегируешь обязанности», — внушает Трейс. Делегирование и было истинной повесткой дня нынешнего собрания.

— Все могут идти, — наконец объявляет Коннор, — кроме Бэм и Джона — есть разговор.

Все выходят. Коннор просит Джона тоже подождать снаружи, пока он побеседует с Бэм с глазу на глаз. Коннор знает, чтó ему предстоит сделать, вот только делать этого ему ох как не хочется. Есть люди, которых хлебом не корми — дай выложить какую-нибудь плохую новость, но Коннор не из их числа. Он хорошо знает, что это такое, когда тебе говорят, что ты ничтожество, бесполезная дрянь и от тебя больше толку в расплетённом состоянии.

Бэм стоит, скрестив руки на груди, всем своим видом источая самоуверенность.

— Ну, что ещё?

— Расскажи-ка мне о протухшем мясе.

Та как ни в чём не бывало пожимает плечами.

— Подумаешь! Агрегат одного из холодильников полетел. Его уже исправили.

— И как долго он «летал»?

— Не знаю.

— Значит, ты понятия не имела, сколько времени холодильник простоял без тока, и всё равно подала мясо, которое в нём хранилось?

— А почём мне было знать, что эти хлюпики заболеют? Сами же жрали, никто не заставлял — значит, это их проблема.

Коннор представляет себе боксёрскую грушу, и правая рука сама сжимается в кулак. Парень смотрит на акулу и заставляет кулак разжаться.

— Больше сорока человек лежали пластом два дня! Нам ещё повезло, что так легко отделались.

— Ну ладно, ладно, в следующий раз буду внимательнее! — рычит Бэм. Наверняка точно таким же нагло-грубым тоном она разговаривала с учителями, родителями, юнокопами — со всеми представителями власти, с которыми сталкивала её жизнь. Коннора воротит от того, что теперь он сам — представитель власти.

— Следующего раза не будет, Бэм. Уж извини.

— Я облажалась только один раз, и ты тут же даёшь мне под зад?!

— Никто тебе ничего никуда не даёт, — возражает Коннор. — Но больше ты продуктами не заведуешь.

Она прожигает его долгим ненавидящим взглядом и цедит:

— Ну и хорошо. Пошёл ты к чёрту. На хрена мне всё это дерьмо.

— Спасибо, Бэм, — говорит он, не понимая, за что, собственно, благодарит. — Когда будешь выходить, скажи Джону, пусть зайдёт.

Бэм распахивает дверь ногой и в бешенстве вылетает наружу. У порога в волнении ждёт Джон; при виде разъярённой Бэм он весь съёживается. Та бросает ему:

— Иди давай! Он тебя увольняет.

• • •

Вечером Коннор находит Старки — тот показывает фокусы группке Цельных, собравшейся под крыльями Рекряка.

— Как он это делает? — восхищённо недоумевает какой-то пацан, когда Старки заставляет часы исчезать с рук одних зрителей и возникать в карманах у других. Когда сеанс чёрной магии закончен, Коннор подходит к волшебнику.

— Здорово у тебя получается. А не скажешь, как ты это проворачиваешь? Я ж всё-таки как-никак начальство.

Старки улыбается.

— Фокусники никогда и никому не раскрывают своих секретов, даже начальству.

— Ну, словом, так, — переходит Коннор к делу, — мне нужно с тобой потолковать. Я решил сделать в Великолепной Семёрке кое-какие перестановки.

— Изменения к лучшему, я надеюсь? — говорит Старки, хватаясь за живот. Коннор усмехается: Старки, похоже, уже догадался, о чём пойдёт речь. Вот и хорошо.

— Нам нужен новый заведующий продовольственной частью. Предлагаю тебе. Что скажешь?

— Люблю жратву, — говорит Старки. — Глубокой, верной и взаимной любовью.

— Как думаешь — справишься с командой из тридцати человек и сможешь обеспечить едой почти семьсот других трижды в день?

Старки взмахивает рукой — и в ней из воздуха материализуется яйцо, которое он и вручает Коннору. Тот видел трюк с яйцом несколькими минутами раньше, но сейчас этот фокус так кстати, что кажется ещё более занятным.

— Отлично, — одобряет Коннор. — Теперь снеси ещё семьсот штук на завтрак.

И уходит, посмеиваясь. Он знает, что Старки из тех, кто умеет заправлять делами, и всё у него будет в ажуре.

Коннор уверен, что хотя бы на этот раз сделал правильный выбор.

8 • Риса

Ранними вечерами, когда пустыня начинает остывать, Риса играет на рояле под левым крылом Эйр-Форс-Уан. Она играет и наизусть, и с нот, которые неисповедимыми путями попали на Кладбище.

Что же касается самого рояля, то это чёрный кабинетный[19] «Хюндай». Риса рассмеялась, когда увидела инструмент в первый раз — она не подозревала, что «Хюндай» изготовляет рояли. Но с другой стороны, чему тут удивляться? Межнациональные корпорации будут производить что угодно, лишь бы народ покупал. Девушка как-то читала, что «Мерседес-Бенц» когда-то давно начал разработку искусственных сердец, но необходимость в такой технологии отпала, когда изобрели расплетение. Реклама ещё была такая изобретательная: «Пульсар Омега: прими роскошь близко к сердцу». «Мерседес» вложил в этот проект миллионы, и все они пошли прахом. Искусственные сердца отправились на свалку истории вместе с пейджерами и CD.

Сегодня Риса играет трагическую и в то же время нежную сонату Шопена. Музыка льётся из-под её пальцев, стелется туманом по земле, эхом отзывается между гулкими фюзеляжами — жилищами Цельных. Она знает — её игра нравится им. Когда ей случается пропустить обычный вечерний концерт, то даже те, кто утверждает, что терпеть не может классическую музыку, допытываются у Рисы, почему она не играла. Её музыка — для них. Хотя нет, не совсем. Прежде всего она играет для себя. Иногда слушатели усаживаются рядом с роялем прямо на пыльную землю. В другое время, как сегодня, она одна. Иногда послушать её приходит Коннор. Он садится неподалёку, но всё же не рядом, словно боится нарушить границы музыкального пространства Рисы. Те разы, когда приходит Коннор, она любит больше всего, но это случается, увы, так нечасто...

— Да у него просто голова пухнет, — уверяет её Хэйден, приводя за Коннора все те оправдания, которые тот должен был бы произнести сам. — Большая ответственность, он к ней относится очень серьёзно. Такой уж он человек. — И с ехидной усмешкой добавляет: — Вернее, такие уж Коннор люди.

Хэйден никогда не упускает случая позубоскалить над нежеланным довеском друга. Риса всегда сердится на него за это, потому что есть вещи, над которыми смеяться нельзя. Иногда она ловит Коннора на том, что тот смотрит на свою чужую руку с выражением, от которого Рисе становится страшно. Такое впечатление, что он вот-вот схватит топор и отсечёт проклятую конечность прямо на глазах у всех. Хотя это у него не единственный заимствованный орган — есть ещё и глаз, но тот в точности похож на его собственный, да и источник его неизвестен. Поэтому глаз не имеет над Коннором власти, чего нельзя сказать о руке Роланда — та неумолимо тянет за собой весь свой отвратительный эмоциональный багаж.

В один из таких моментов, когда Коннор смотрел на акулу, Риса спросила:

— Боишься, что она тебя покусает?

Коннор вздрогнул и чуть покраснел, как будто его застали за каким-то постыдным занятием, но тут же опомнился и передёрнул плечами.

— Да нет, просто думал, когда и почему Роланд сделал себе эту идиотскую наколку. Если я когда-нибудь повстречаю человека, которому досталась эта его мозговая извилина, то, может, спрошу...

Если бы не ежедневные массажи ног, Риса могла бы подумать, что Коннор о ней совершенно забыл. Но и массажи уже не те. Что-то в них появилось поверхностное, формальное — так, лишь бы поскорее отделаться. Как будто Коннор приходит к Рисе по обязанности, а не потому, что хочет видеть её.

За всеми этими мыслями она промахивается по клавишам — проклятие, это тот же аккорд, который она смазала и на решившем её судьбу концерте, после которого угодила в автобус, на полной скорости несущий её к расплетению. Риса досадливо стонет, убирает пальцы с клавиш и глубоко вздыхает. Её игра всегда в точности передаёт её душевный настрой, а это значит, что злость и недовольство Рисы разнесутся по всему Кладбищу, как если бы их транслировало радио «Свободный Хэйден».

Но больше всего беспокоит её то, что ей это небезразлично. Риса всегда умела позаботиться о себе, как в физическом, так и в духовном плане. В приюте ты либо обрастаешь многослойной бронёй, либо тебя сжирают живьём. Когда же произошла эта перемена? Случилось ли это тогда, когда её заставили играть на крыше «живодёрни», пока другие ребята шли на расплетение? Или когда она сделала свой выбор, отказавшись заменить свой раздробленный позвоночник здоровым позвоночником неведомого расплёта? Или ещё раньше, когда она поняла, что вопреки всякому здравому рассудку полюбила Коннора Ласситера?

Риса заканчивает сонату — как бы паршиво она себя ни чувствовала, бросать пьесу на середине не годится — потом закрывает крышку рояля и, упрямо преодолевая трещины и ямы на иссушенной почве пустыни, катит к некоему бизнес-джету.

9 • Коннор

Коннор дремлет в кресле, достаточно уютном, чтобы тебя начало клонить в сон, однако всё же не настолько удобном, чтобы заснуть по-настоящему. Он просыпается, как от толчка, услышав, как что-то глухо стукнуло о борт самолёта. Когда раздаётся второй стук, выясняется, что звук доносится слева. А когда что-то бьётся о борт в третий раз, Коннор наконец соображает, что кто-то швыряет в его самолёт камешки.

Он выглядывает в окно, но там темень, и он видит лишь своё отражение. Ещё один глухой стук. Коннор складывает ладони вокруг глаз чашечкой и прижимает лицо к стеклу. Луна выходит из-за облаков и в её серебристом свете он различает изогнутые голубые ободья. Инвалидное кресло-каталка. Затем он видит Рису — та швыряет ещё один камешек, который ударяется о фюзеляж прямо над окном.

— Что за чёрт?

Он распахивает дверь — может, теперь она прекратит швыряться камнями?

— Что такое? Что случилось?

— Ничего, — отвечает Риса. — Просто пытаюсь привлечь к себе твоё внимание.

Он усмехается, не различая в её словах горького подтекста.

— Для этого есть способы и получше.

— В последнее время — нет.

Она катает своё кресло вперёд-назад, стараясь раскрошить комок земли, от которого её кресло слегка накреняется.

— Не хочешь пригласить меня внутрь?

— Тебе не требуется особое приглашение. Ты желанный гость в любое время.

— В таком случае, установи пандус!

И хотя он знает, что пожалеет о своих следующих словах, он всё равно произносит:

— Может, ты бы разрешила кое-кому внести тебя на руках?

Она подруливает немного ближе — совсем чуть-чуть, так, чтобы между ними осталась полоса отчуждения, отчего положение становится мучительно неловким.

— Я не дура. Очень хорошо понимаю, что происходит.

Риса хочет выяснить все наболевшие вопросы прямо сейчас, но Коннор не в том настроении. После увольнения Бэм и Джона ему хочется лишь, чтобы этот день поскорее окончился. Завалиться и спать беспробудным сном до утра, когда на него навалится очередной адский день.

— Происходит то, что я пытаюсь сохранить нам всем жизнь, — говорит он, и в голосе его прорывается раздражение — немного слишком много раздражения. — По-моему, тут не о чём разговаривать.

— Да, ты так занят! Даже когда ты не занят, ты всё равно занят, а если, случается, уделишь мне пару минут — то говоришь только про ДПР, да про то, как тебе трудно, как тебе тяжко и что на твоих плечах лежат все заботы мира.

— О господи, Риса! Ты же не из тех кисейных барышень, которым позарез нужно мужское внимание, иначе они зачахнут!

Но тут луна опять показывается из-за облаков, и Коннор видит, что лицо подруги блестит от слёз.

— Одно дело — требовать к себе внимания, и совсем другое — когда тебя намеренно игнорируют.

Он открывает рот, чтобы возразить, но на ум не приходит ничего толкового. Коннор мог бы напомнить об их ежедневных сеансах массажа, но ведь Риса уже подчеркнула, что даже в эти минуты мыслями он где-то очень далеко от неё.

— Это всё из-за коляски, да?

— Нет! — заверяет он. — Коляска тут совершенно ни при чём.

— Ага, значит, ты признаёшь, что причина всё же есть.

— Я этого не говорил.

— А что же тогда?

Он спускается с самолёта. Три ступени отделяют его мир от мира Рисы. Коннор присаживается перед девушкой, пытается заглянуть ей в глаза, но они скрыты в тени.

— Риса, ты мне небезразлична. Так было, так есть и так будет. Ничего не изменилось. Ты же знаешь!

— Небезразлична?!

— Ну, ладно, я люблю тебя! Люблю.

Коннору нелегко произнести эти слова. Он вообще не смог бы их вымолвить, если бы они были неправдой, так что это правда — его любовь к Рисе действительно глубока и неизменна. Проблема не в этом. И не в инвалидном кресле. И не в его работе в качестве начальника Кладбища.

— Ты совсем не похож на влюблённого мальчика.

— Наверно, потому, что я не мальчик. Уже очень давно не мальчик.

Она раздумывает над его словами, а потом тихо говорит:

— Тогда докажи мне свою любовь как мужчина. Убеди меня.

Вызов тяжело повисает в воздухе. На один краткий миг Коннор воображает, как берёт Рису на руки, вносит в самолёт, проходит в свою комнату, бережно укладывает любимую на постель и становится её мужчиной — тем мужчиной, которым, по его утверждению, он является.

Но Риса не хочет, чтобы её носили. Ни при каких обстоятельствах. Никогда. Коннор задаётся вопросом: может быть, происходящее — только отчасти его вина? Может, Риса тоже несёт долю ответственности за пролегшую между ними трещину?

Поскольку никакого иного доказательства своим чувствам он предоставить не может, Коннор поднимает свою руку и отводит волосы с лица Рисы, затем наклоняется и крепко целует её. В этом сверхчеловеческом поцелуе — вся сила их любви, вся их неуклонно нарастающая неудовлетворённость. Поцелуй говорит за него всё то, чего он не может выразить словами. Должно же этого быть достаточно! Но когда Коннор отстраняется, он чувствует её слёзы на своей щеке и слышит, как она говорит:

— Если бы ты действительно хотел, чтобы я была с тобой, ты бы построил пандус.

• • •

И вот Коннор опять в своём самолёте — лежит в темноте на кровати, и лишь лунный свет чертит холодные полосы на его постели. Он злится. Не на Рису — девушка ведь права. Пристроить пандус — пара пустяков, он справился бы с этим за полдня.

Но что потом?

Что, если бы Риса и вправду смогла бы быть с ним в полном смысле этих слов, и что, если его рука с акулой — кто знает? — обладает таки чем-то вроде собственного разума? Роланд когда-то напал на Рису — пытался изнасиловать её, и в эти страшные минуты у неё перед глазами, должно быть, маячила эта проклятая акула. Риса, правда, утверждает, что татуировка её не беспокоит, но она беспокоит Коннора, да так, что не даёт ему заснуть ночи напролёт. Потому что... вдруг когда они будут наедине, в самый жаркий, самый страстный, самый желанный миг — что, если Коннор потеряет над собой контроль? Что, если эта рука схватит её слишком больно, дёрнет слишком грубо, что, если она ударит Рису, а потом ещё раз и ещё, и её невозможно будет остановить? И как вообще он может быть с Рисой, если он постоянно думает только о том, какие страшные вещи творила эта рука и какие ещё злодеяния она в состоянии сотворить?

Лучше вообще не допустить, чтобы это случилось.

Лучше, чтобы Риса никогда не оказалась так близко.

Поэтому ты и не строишь пандус. И ты не приходишь к ней в её самолёт, и когда вы единственный раз в день дотрагиваетесь друг до друга, это происходит в открытую, на глазах у всех, где безопасней всего. И когда она укатывает от тебя в слезах, ты даёшь ей уйти, и пусть она думает, что хочет, потому что это лучше, чем признаться в том, что ты — слабак, что не уверен, сможешь ли справиться с собственной рукой. А потом, один в темноте своей комнаты, ты раз за разом исступлённо всаживаешь кулак в стену, так что на костяшках лопается кожа и они сочатся кровью, но тебе всё равно. Потому что несмотря на то, что тебе больно, ты отдаёшь себе отчёт в том, что это не твои костяшки.

10 • Старки

Старки не теряет зря времени, оттачивая своё мастерство иллюзиониста — только его иллюзии особого свойства. Как известно, лучшие фокусы требуют долгих часов практики, терпения, а главное — нужно уметь очень хорошо отвлечь внимание. Незаметное движение руки — и дело в шляпе. Целый месяц он не высовывался, но это не значит, что он забыл о своих амбициях. Иначе нельзя было — Коннор мог бы что-то заподозрить. Вместо этого Старки налаживал взаимоотношения с Цельными, изучал группировки, сложившиеся дружеские связи, структуру власти и, наконец, в точно выбранный момент вошёл в контакт с Коннором и завоевал его доверие, причём предводитель Цельных даже не догадался, что всё это было тщательно спланировано.

Теперь Старки в высшем эшелоне власти Кладбища; и хотя он всего лишь заведует продовольствием, это напрямую связывает его со всеми семью сотнями здешних обитателей. Старки начинает пользоваться своим «служебным положением» и делает то, что раньше могло бы показаться подозрительным, но сейчас, когда он один из Великолепной Семёрки, воспринимается совершенно естественно.

Как-то во второй половине дня Старки с невинным видом заглядывает в КомБом, компьютерный и коммуникационный центр Кладбища — владения Хэйдена. Радиооборудование этого самолёта создавалось для того, чтобы прослушивать вражеские частоты, чем оно, собственно, и продолжает заниматься; только враг теперь — Федеральная инспекция по делам несовершеннолетних. В КомБоме в любое время дня и ночи работает по меньшей мере полдюжины Цельных, поштучно отобранных самим Хэйденом за их умение обращаться с электроникой.

— Я не компьютерный гений, каким меня все воображают, — говорит Хэйден Старки. — Я просто очень здорово умею пользоваться результатами чужих трудов. Думаю, у меня это от отца — тот без зазрения совести наступал всем на головы, когда карабкался вверх по служебной лестнице.

Хэйден смотрит на Старки изучающим взглядом.

— Что-нибудь не так? — осведомляется Старки.

— Нет. Просто раздумываю, не собираешься ли ты украсть у меня мою должность. По правде, мне это неважно, я бы не отказался какое-то время поработать с едой. Просто было бы неплохо понять твои намерения.

— Да ничего такого. Просто любопытно, как у вас тут всё устроено, только и всего.

— А, — отзывается Хэйден, — так ты из этих.

Старки не знает, о каких «этих» речь, но ему без разницы, главное — Хэйден рассказывает то, что ему хочется знать.

— У нас тут интернационал, — с гордостью сообщает ему Хэйден, обходя помещение. — Тед — японец, Нэйли — умбра, Дживан индиец, а Эсме — наполовину испанка. Я так думаю, её вторая половина — из космических пришельцев, потому что таких гениальных человеков попросту не бывает. — Эсме с преувеличенным жеманством прихорашивается, а потом возвращается к своей работе — разгадыванию шифров. — Здесь у нас Насим — он мусульманин, а работает бок о бок с иудейкой Лизбет, и знаешь что? Они друг в друга влюблены.

— Чёрта с два, — бурчит Насим, но тут Лизбет двигает его кулаком в плечо, так что сразу становится ясно — это правда.

Хэйден обводит рукой ряд электронных консолей:

— Эти крошки работают со специальной программой коммуникационного мониторинга. Программа может извлечь контрольные слова из любой электронной почты или телефонного разговора. Она может предупредить нас, если юнокопы вдруг зашевелятся. Словом, это что-то вроде системы раннего оповещения. В своё время она была разработана для борьбы с терроризмом, но мы теперь можем использовать её для гражданских целей. Правда, здорово?

— И если она сообщит, что назревает опасность, что мы тогда будем делать?

— А чёрт его знает, — отвечает Хэйден. — Это дело Коннора.

А вот и консоль, на которой Хэйден создаёт плей-листы и записывает интервью для своего «Радио „Свободный Хэйден“».

— Ты, надеюсь, в курсе, что твоё радио вещает на каких-то пару сотен ярдов? — усмехается Старки. — Туда ведь просто крикнуть можно.

— Конечно, в курсе. Так и надо. Иначе юнокопы давно засекли бы его.

— Но если его никто не слушает, на кой оно тогда?

— Во-первых, — возражает Хэйден, — твоё утверждение, что его никто не слушает, в корне неверно. По моим прикидкам, у меня в любое время дня имеется пять-шесть слушателей.

— Ага, — подтверждает Тед. — Он имеет в виду нас.

— А во-вторых, — продолжает Хэйден, не опровергая слов Теда, — оно подготавливает меня для карьеры в области теле-радиовещания, чем я и собираюсь заняться, когда мне стукнет семнадцать и я уберусь отсюда.

— Значит, бросишь Коннора одного, так что ли?

— У моей лояльности срок годности меньше, чем у непастеризованного молока, — отмахивается Хэйден. — Ну, то есть, я готов закрыть Коннора от пули и всё такое, и он это знает. Но только до тех пор, пока мне не исполнится семнадцать.

Это заявление можно было бы принять за чистую монету, если бы не Эсме, которая замечает:

— Я думала, тебе уже семнадцать.

Хэйден неловко поводит плечами.

— Прошлый год не в счёт.

На столе Дживана лежит распечатка с именами, адресами и датами. Старки подносит её к глазам:

— Что это?

— Старина Дживс отвечает за списки детишек, предназначенных на расплетение — отсюда и до самого Финикса.

— Это дети для ваших спасательных операций?

— Не все, — вздыхает Хэйден. — Нам приходится делать тщательный отбор. Всех спасти нельзя, но мы делаем всё, что в наших силах.

Имена детей, избранных для спасения, подчёркнуты. Старки проглядывает список и постепенно наливается гневом. Здесь указана вся информация о расплётах, включая и дату рождения — кроме тех, у кого её нет. Вместо неё проставлена дата, когда ребёнка принёс аист. Из аистят не подчёркнут никто.

— Так что — вы с Коннором не любите спасать аистят, да? — ледяным голосом спрашивает Старки.

На лице Хэйдена появляется выражение искреннего недоумения. Он берёт список из рук Старки.

— Хм-м, а я и не замечал. По любому — это не критерий. Мы проводим наши операции только в плохо освещённых небогатых пригородах и спасаем только единственных в семье детей. Потому что тогда нас труднее рассмотреть, да и риск, что на нас донесут юнокопам, меньше. Видишь ли, братья и сёстры не умеют держать язык за зубами, как бы мы их ни запугивали. А ведь мамаши аистят подкидывают своих детей по большей части к тем людям, у которых уже есть собственные дети. Найти аистёнка, который был бы в семье единственным, очень трудно.

— Ну-ну, — произносит Старки, — может, нам пора поменять критерии отбора?

Хэйден пожимает плечами, как будто это всё не стоящие внимания пустяки, и от этого Старки приходит в ещё больший раж.

— Обсуди это с Коннором, — говорит Хэйден и продолжает экскурсию по коммуникационному центру, но Старки больше его не слушает.

• • •

Открытие, сделанное в КомБоме, подаёт Старки идею, которая в конечном итоге изменит расстановку сил. Одного за другим он вычленяет из общей массы детей тех, кого принёс аист. Это не так-то просто, потому что большинство аистят стыдятся своего происхождения и желают сохранить его в тайне. Однако Старки не делает секрета из того, что его нашли на пороге, и вскоре подкидыши начинают тянуться к нему — в их глазах он становится Спасителем.

Выясняется, что аистята составляют четвёртую часть населения Кладбища. Эту информацию Старки придерживает для себя.

Великанша Бэм, поначалу возненавидевшая Старки за то, что тот занял её место в Великолепной Семёрке, быстро оттаивает — она тоже аистёнок.

— Если ты хочешь отомстить Коннору, — подговаривает её Старки, — будь терпелива. Время придёт.

И она прислушивается к его доводам, хоть и неохотно.

В один прекрасный день Старки перехватывает Коннора на работе — тот наблюдает за демонтажем самолётного двигателя.

— На эту штуку уже есть покупатель, или они собираются продать его на свободном рынке? — с дружелюбным любопытством спрашивает Старки.

— Просто пришёл запрос из конторы — это всё, что мне известно.

— Да это же двигатель Роллс-Ройс! А я думал, они делают только автомобили...

— Не-а.

Старки продолжает трепаться о всяких пустяках до тех пор, пока Коннора не начинает раздражать то, что приходится делить внимание между двигателем и этим болтуном. Вот тут-то Старки и вытаскивает из рукава припрятанный козырь.

— Слушай, я тут думал... Ты же знаешь, что я аистёнок, правда? Ну вот, понимаешь, ничего такого особенного, но мне пришла мысль, что, может, было бы неплохо зарезервировать особое время в Рекряке только для аистят? Ну, просто чтобы показать им, что дискриминации больше нет.

— Да-да, хорошая мысль, — отмахивается Коннор, не отрывая глаз от двигателя, и очень довольный тем, что беседа закончена. До него так и не доходит, какое действенное орудие он только что вложил в руки Старки.

Старки называет свою маленькую группку приверженцев «Клубом аистят» и закрепляет за ним время в Рекряке между семью и восьмью вечера каждый день. И никому невдомёк, что эта небольшая группка — ядро нового классового образования в замкнутом мирке Кладбища, что «Клуб аистят» — единственное сообщество, у которого особое, только для членов клуба, время в Рекряке. Дети впервые ощутили вкус нового, невиданного до сих пор блюда — привилегии, и Старки хочет, чтобы они наелись им досыта. Он хочет, чтобы аистята привыкли к нему. Он хочет, чтобы они отныне и впредь ожидали подобного отношения к себе и знали, что Старки — это тот, кто такое отношение обеспечит.

Поскольку Старки заведует продовольствием, члены «Клуба аистят» начинают замещать собой других ребят-раздатчиков в столовой, и теперь аистята получают порции больше остальных. В Великолепной Семёрке только два человека обращают внимание на эту группировку, начинающую исподтишка проникать во все слои кладбищенского общества: это Эшли, чья работа состоит в том, чтобы прослеживать и выявлять точки социального напряжения, да несносный Ральфи Шерман[20], заменивший Джона на посту мусорщика и ремонтника. Ну, с Ральфи дело просто: ему достаточно всучить взятку, и он будет смотреть в другую сторону. Что касается Эшли, то у Старки и здесь всё схвачено.

— Что будет, если особое обращение с аистятами вызовет возмущение и недовольство среди остальной части населения? — задаёт ему вопрос Эшли как-то вечером, когда Старки наблюдает за раздачей ужина.

— Что будет... — отвечает ей Старки, глядя на неё томными глазами покорителя девичьих сердец. — Остальная часть населения может поцеловать меня в задницу.

Эшли слегка краснеет.

— Смотри только не сильно высовывайся, хорошо?

Всё ещё лучась очарованием, он мурлычет:

— В этом я подлинный мастер, — и накладывает ей в тарелку гораздо больше обычной порции. Он давно уже отвёл Эшли весьма значительную роль в своих долгосрочных планах.

— Ты сложный человек, — говорит она ему. — Трудно понять, что творится в твоей душе. Я много бы отдала за то, чтобы проникнуть внутрь тебя.

На что он не без подтекста отзывается:

— Взаимно.

• • •

Каждый вечер, пока аистята развлекаются в Рекряке играми в бильярд и пинг-понг, Старки осторожно сеет в их душах крохотные семена недовольства. Нет-нет, ничего столь прямолинейного, из чего могла бы вырасти революция, лишь невинные замечания, направляющие мыслительные процессы аистят в нужном ему направлении.

— Мне кажется, Коннор проделал отличную работу... для парня с его ограниченным интеллектом, — невзначай, бывает, роняет Старки.

Или:

— Мне очень нравится Коннор. Лидер из него, конечно, липовый, но зато парень он — что надо!

Старки никогда не выказывает прямого неповиновения — это сработало бы против поставленной цели. Он не собирается открыто свергнуть Коннора, о нет. Надо потихоньку подточить его корни; и когда нынешний начальник рухнет, Старки даже не заикнётся о том, что мог бы занять его место. Аистята сами предложат, причём сделают это без всякого призыва со стороны их предводителя. Он уверен — так будет, потому что каждый аистёнок в глубине души мечтает жить в обществе, где он не будет считаться гражданином второго сорта. И это в корне меняет дело. Из председателя какого-то мелкого клуба Старки вырастает в надежду всех подкидышей на дальнейшее возрождение.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

ЗЕРКАЛО ДУШИ

Сведения, почерпнутые в Интернете, октябрь 2011:

Цены на почки и другие органы на глобальном чёрном рынке базируются на доступных для широкой публики отчётах и выражены в долларах США. Здесь представлены две категории цен: суммы, получаемые людьми — продавцами органов, и суммы, которые платит за эти органы покупатель.

Средняя цена, которую платит за почку покупатель : $150 000

Средняя цена за почку, полученная продавцом: $5 000

Цена за почку у посредника, Йемен: $60 000

Цена за почку у посредника, Филиппины: от $1 000 до $1 500

Покупатель почки в Израиле платит: от $125 000 до $135 000

Покупатель почки в Молдавии платит: от $100 000 до $250 000

Покупатель почки в Сингапуре платит: $300 000

Покупатель почки в Соединённых Штатах платит: $30 000

Покупатель почки в Китае платит: $87 000

Покупатель почки в Саудовской Аравии платит: $16 000

Продавец почки в Бангладеш получает: $2 500

Продавец почки в Китае получает: $15 000

Продавец почки в Египте получает: $2 000

Продавец почки в Кении получает: $650

Продавец почки в Молдавии получает от $2 500 до $3 000

Продавец почки в Перу получает: $5 000

Продавец почки на Украине получает: $200 000

Продавец почки во Вьетнаме получает: $2 410

Продавец почки в Йемене получает: $5 000

Продавец почки на Филиппинах получает от $2 000 до $10 000

Покупатель печени в Китае платит $21 900

Продавец печени в Китае получает за неё $3 660

Сведения предоставлены сайтом www.havocscope.com

11 • Курильщик

Мальчик уверен — ему конец.

Падая в эту яму, он растянул, а может, и сломал лодыжку. Вон какая она вспухшая, синяя, и ведь так уже несколько дней. Плохо дело, но, тем не менее, это не самая большая из его проблем.

Яма в глубину не меньше десяти футов, и даже если бы с ногой было всё в порядке, ему всё равно отсюда не выбраться. Он уже пять дней сидит здесь и зовёт на помощь, надорвал горло — теперь оттуда вырывается лишь хрип.

А всё из-за дурацких сигарет.

Он не курил уже несколько недель. Поставщика опять арестовали; и хотя в школе были ребята, похваляющиеся тем, что курят, никто из них не предложил ему даже бычка, уже не говоря о том, чтобы свести с дилером. Вот почему его занесло в эту часть города, в район пустых, обветшавших складов, многие из которых пора бы снести, вот только ни у кого нет ни денег, ни охоты с этим возиться.

Если где и удастся раздобыть сигарету, то только здесь. Пусть даже она достанется ему от какой-нибудь насквозь прокуренной шлюхи — парнишке всё равно. Сегодня третий день, как он прочёсывает район заброшенных складов по дороге из школы домой — и ничего. Ни единой цигарки. Похоже, даже повёрнутые на никотине находят эти кварталы недостойными своего внимания.

Вообразите же себе его изумление и радость, когда он увидел открытую дверь, а перед ней на земле — целую россыпь окурков!

Мальчик вступил под крышу ветхого строения. Огромное пространство склада насквозь провоняло плесенью, хлопья облупившейся краски устилали пол, словно осенние листья.

И тогда он увидел его — у дальней стены склада на полу разлёгся матрас. Грязный, дырявый. Наверно, пристанище какого-нибудь бомжа. В самом матрасе не было ничего интересного. Интересное заключалось в том, что лежало на матрасе. Непочатый блок сигарет.

Мальчик не мог поверить своему счастью. Оглянувшись по сторонам, чтобы убедиться, что здесь больше никого нет, он поспешил к матрасу, ступил на него, потянулся за блоком...

Но не успел даже дотронуться до вожделенного сокровища, как пол под его ногами провалился. Мальчик упал в глубокую яму, и хотя приземлился на матрас, но ноге не повезло — она ударилась об пол. Он чуть не потерял сознание от боли, а когда перед глазами перестали танцевать круги, понял, что с ним случилось.

Паренёк рассвирепел. Его первой мыслью было, что его разыграли — грубо, по-дурацки, и сейчас над головой появятся ухмыляющиеся физиономии его школьных приятелей; те станут тыкать в него пальцами, ржать и обзывать кретином. Но вскоре стало ясно, что никакой это не розыгрыш. Он попал в ловушку.

Но если это ловушка, почему же за пять дней около неё так никто и не появился?

На дне ямы был кувшинчик с водой и коробка с крекерами, а так же керамический горшок — сами понимаете для чего. Тот, кто расставил ловушку, похоже, не собирался уморить его голодом, вот только мальчику не удалось правильно распределить припасы. Через три дня они кончились, и теперь у пленника не было ничего, кроме проклятого блока сигарет, курить которые он не мог, потому что у него не было спичек. Одно время он пробовал жевать табак, надеясь, что должна же быть в листьях хоть какая-то пищевая ценность, но в результате его лишь вырвало всухую.

И сейчас, когда пятый день подходит к концу, он уже смирился с мыслью, что никто и не появится. Никто не найдёт его, а если и найдёт, то будет поздно.

Но незадолго до наступления темноты он слышит, как хрустят под чьими-то шагами устилающие пол склада хлопья сухой краски.

— Эй... — пытается крикнуть он, — сюда!

Его слабый голос сипит и хрипит, но его услышали. Над краем ямы возникает лицо.

— Боже мой, как тебя угораздило? С тобой всё нормально?

— Помогите...

— Держись, — говорит мужчина.

Он уходит, а через пару минут возвращается с алюминиевой лестницей и опускает её в яму. И хотя мальчик даже стоять толком не может, в действие вступают скрытые резервы организма, приток адреналина придаёт ему сил. Он ползёт по лестнице и стойко выносит боль, когда приходится опираться на повреждённую ногу. Полминуты — и он выбирается из ямы и бросается на шею неведомому спасителю.

Мужчина усаживает его на пол.

— Вот, попей, — говорит он, протягивая мальчику бутылку с водой.

Тот присасывается к ней так, будто боится, что её сейчас отнимут.

— Сколько ты проторчал там, внизу?

— Пять дней. — Парнишка глотает с такой жадностью, что его едва не выворачивает, но он ухитряется удержать выпитое в себе.

Незнакомец присаживается рядом, качает головой.

— Беглые расплёты вечно попадают во всякие переделки. Надо быть осторожнее!

Мальчик качает головой:

— Я не расплёт.

Незнакомец улыбается и понимающе кивает.

— Да-да, все вы так говорите. Не волнуйся. Я тебя не выдам.

И тут мальчик вдруг чувствует укол в руку.

— Ой! — На его предплечье выступает капелька крови, которую незнакомец подбирает маленьким электронным приборчиком. — Вы что?!

Человек, не обращая на него внимания, смотрит на маленький экран. Тётя мальчика страдает диабетом, и у неё есть похожее устройство — она всё время проверяет им содержание сахара в крови. Но мальчик подозревает, что прибор незнакомца предназначен для чего-то другого.

— Хм-м, — хмыкает незнакомец, приподнимая бровь. — Похоже, не врёшь. Твоя ДНК в базе данных беглых расплётов не значится.

— А, я понял! Вы юнокоп!

Парнишка сразу успокаивается — он в безопасности. Юнокоп доставит его домой, к родителям, которые, должно быть, уже сбились с ног и не помнят себя от тревоги.

— Ну-у... я был юнокопом. А теперь поменял профессию. — Незнакомец протягивает мальчику руку. — Меня зовут Нельсон. А тебя?

— Беннет. Беннет Гарвин.

Только теперь, когда мальчик напился и более-менее пришёл в себя, он может как следует рассмотреть своего спасителя. Вид у того не ахти — небрит, под ногтями чернозём... Но самое странное в нём — глаза. Горящие, целеустремлённые, они совершенно не соответствуют остальному облику Нельсона. Да если уж на то пошло, они и друг другу-то не соответствуют. Оба глаза голубые, но оттенки разные. Очень неприятно. Нервирует.

— Позвоните, пожалуйста, моим родителям, — просит Беннет. — Надо сообщить, что я нашёлся.

Еле заметная улыбка ни на секунду не покидает лицо Нельсона.

— Э-э... думаю, в другой раз.

Беннет столбенеет от такого ответа. Мальчик пытается осмыслить сложившуюся ситуацию, но поскольку он страшно голоден, да и воды выпил ещё не достаточно, то соображалка работает медленно.

— Понимаешь, ты меня увидел, а это значит, что я не могу дать тебе уйти. — Тут Нельсон грубо хватает мальчика за локоть, дёргает его к себе и суёт ему в рот грязные пальцы — проверить зубы, на манер того, как проверяют у лошади. — Если не считать лодыжки, то ты — просто великолепный экземпляр! Правда, немного усох без питья, но это ничего, поправимо. А дельцам с чёрного рынка без разницы, что ты не официальный расплёт. Они платят одинаково и за тех, и за других.

— Нет! — Беннет пытается вырваться, но силёнок не хватает. — Пожалуйста, не делайте мне больно!

Нельсон смеётся:

— Делать больно? Да ни в коем случае! Зачем же портить товар?

— У моих родителей много денег. Они вам заплатят!

— Выкуп? Я этими грязными делами не занимаюсь, — отрезает Нельсон. — Но вот что я тебе скажу: мне нравятся твои глаза — очень, знаешь, выразительные. И ради них даю тебе шанс. — Он кивает на входную дверь. — Если успеешь выскочить до того, как я транкирую тебя, то ладно, идёшь домой, к мамочке. Да чёрт с ним, даю тебе десять секунд форы! — Он вздёргивает Беннета на ноги. — На старт, внимание — марш!

Беннету не нужно вторичного приглашения. Он срывается с места и бежит, мчится через огромную пустоту склада — голова кружится, ноги подгибаются, но мальчик усилием воли заставляет их двигаться...

— Раз!

Лодыжка Беннета кричит от боли, но он всё равно бежит. Его лёгкие ноют, но он продолжает бежать. Он знает — сейчас решается, жить ему или умереть. А боль — что боль... это явление временное.

— Два!

Хлопья краски трещат под подошвами, как яичная скорлупа.

— Три!

Выпитая вода колышется в желудке, отчего там поднимается острая боль, но парнишка не обращает на неё внимания.

— Четыре!

Дверь склада — вот она, рядом, стоит нараспашку. Через неё просачивается свет сумерек, и он кажется мальчику таким же прекрасным, как яркие лучи полуденного солнца.

— Пять!

Ещё несколько ярдов — и он свободен!

— Шесть-семь-восемь-девять-десять!

Беннет даже не успевает понять, что его обманули. Транк-дротик вонзается ему в затылок, и сильная доза снотворного изливается мальчику прямо в мозговой ствол. Зрачки Беннета съезжаются к переносице, перед глазами всё плывёт; дверь, такая близкая, теперь всё равно что в миллионе километров. Ноги мальчика подкашиваются, и когда его висок ударяется об пол, в нос ему бьёт противный запах плесени. Он прикладывает все усилия, чтобы не уснуть, но глаза закрываются сами собой, и последнее, что он видит — это возвышающаяся над ним фигура Нельсона, — тёмный зловещий призрак в серой мгле меркнущего сознания. За миг до того, как погрузиться в сон, Беннет слышит:

— Мне и правда чертовски нравятся твои глаза. Куда больше, чем те, что у меня сейчас.[21]

12 • Нельсон

Дж. Т. Нельсон отдаёт себе отчёт, что никогда не станет богачом, продавая беспечных детишек дельцам с чёрного рынка. Богатство не светило ему и в те времена, когда его добыча была вполне законной, но тогда это не имело значения. В бытность свою юнокопом он довольствовался стабильным жалованием, медицинскими льготами и гарантированной пенсией. Он работал не покладая рук, поддерживая общественный порядок и охотясь за беглыми расплётами, знал своё место в жизни и был им более чем доволен. Но всё изменилось в тот день, когда Беглец... нет, Подлец из Акрона положил конец его карьере, выстрелив в Нельсона из его собственного пистолета. Прошёл год, а к него всё никак не идёт из головы образ Коннора Ласситера. Его по-прежнему мучает этот наглый, циничный взгляд, с которым юный мерзавец всадил транк-пулю ему в ногу.

Последствия этого выстрела были для Нельсона сравнимы с мировой катастрофой.

С этого момента его жизнь превратилась в ад. Он стал объектом непристойных шуток не только в департаменте — над ним хохотала вся нация: смотрите, вон тот остолоп, что проворонил знаменитого Беглеца из Акрона! Коннор Ласситер стал легендой, а Нельсон потерял всё: работу, честь и самоуважение. Даже жена — и та ушла от него.

Но бывший юнокоп не долго терзался своим поражением. На смену тоске и боли пришла злоба, и он знал, как переплавить её в нечто практически полезное. Юновластям его услуги больше не нужны — и чёрт с ними, он займётся тем же бизнесом самостоятельно. Деляги с чёрного рынка не смеются над ним и не задают вопросов.

Поначалу он охотился только на беглых расплётов. Милое дело — глупые детишки легко попадались в расставленные им западни. Но потом он поймал свою первую жертву иного рода: это был подросток, что-то не поделивший с родителями и сбежавший из дому; в базе данных беглецов его ДНК не значилась. Нельсон думал, что дельцы с чёрного рынка откажутся от пацана, но ничего подобного. Их волновало лишь, чтобы товар был в добром здравии, так что Нельсон получил свои денежки. Среди жертв, бывало, попадались ребята вроде сегодняшнего, которому просто не повезло. Нельсон и их прибирал к рукам. Совесть его не мучила.

А вот что мучило его — так это их глаза.

То, как они смотрели на него, не давало ему покоя. Эти полные страха и мольбы глаза до самой последней секунды светились надеждой — как будто они ждали: а вдруг их мучитель передумает... Они не давали ему спокойно спать. Глаза — зеркало души, кажется, так говорят? Но когда в эти первые дни своей жизни в качестве орган-пирата Нельсон смотрел на себя в зеркало и вглядывался в собственные зрачки, он не видел в них того, что с такой полнотой отражалось в глазах его жертв — он не видел в них души. И чем больше он всматривался в свои пустые глаза, тем больше его терзала зависть. Ему хотелось, чтобы и у него во взгляде была эта чистота, эта надежда. И тогда он пошёл к своему постоянному клиенту с чёрного рынка и потребовал в качестве платы глаза своей следующей добычи. Правда, ему удалось выторговать только один глаз — но это лучше, чем ничего. Когда он посмотрел на себя в зеркало после операции, ему показалось, что он улавливает в своём взгляде нечто похожее на человечность, и надежда вспыхнула в нём с новой силой. Увиденное напомнило ему о том молодом человеке, полном прекрасных идеалов, которым был когда-то много лет назад. Вот только возникла проблема: теперь один глаз у него был голубой, а другой карий. Не годится.

Поэтому он выторговал себе ещё один глаз, но тот не совсем подходил к первому. Тогда он потребовал ещё один, и ещё один, и ещё, и с каждой новой операцией он чувствовал, как мало-помалу к нему возвращается былая чистота. Нельсон был убеждён — настанет день и он найдёт идеально подходящие ему глаза; и когда он взглянет на мир через них, то сможет наконец отдохнуть, потому что тогда он обретёт целостность.

• • •

Делец с чёрного рынка носит дорогой европейский костюм и ездит на «порше». Он выглядит скорее как респектабельный бизнесмен, чем теневая фигура, торгующая человеческим мясом. Он даже не скрывает того факта, что его занятие принесло ему состояние. Наоборот — он выставляет своё богатство напоказ с горделивой небрежностью аристократа. Стильный мужчина, и Нельсон завидует его стильности.

Делец просит, чтобы его называли просто Дюван, словно он какой-то артист или знаменитый кутюрье. «Чёрный рынок»? Ну что вы! Он независимый поставщик. Вот так-то. Его офшорный заготовительный лагерь — объект весьма загадочный — очень хорошо спрятан. Даже Нельсон не знает, где он находится, и подозревает, что деятельность этого учреждения идёт несколько вразрез со строгим регламентом американских заготовительных лагерей.

Нельсон и Дюван встречаются в Сарнии — канадском местечке, соединяющемся мостом с городком Порт-Гуроном, штат Мичиган. Дюван не имеет права ступить на землю Соединённых Штатов — за его поимку назначено огромное вознаграждение, и не одно. Канадцы, благослови их бог, куда более терпимы.

Мальчика с повреждённой лодыжкой прячут в задней части автосалона Дювана, который тот использует в качестве «крыши» для своей деятельности. «Независимый поставщик» осматривает добычу, кривится при виде распухшей щиколотки и грозит Нельсону пальчиком — обычный способ сбить цену. Мальчик, проснувшийся, но ещё не совсем пришедший в себя после громадной дозы снотворного, что-то неразборчиво бормочет. Нельсон не обращает внимания, а вот Дюван ласково поглаживает парнишку по щеке.

— Ничего не бойся, — мурлычет он. — Мы же не варвары.

Это его стандартная реплика. Никакой конкретной информации, но жертва, как правило, успокаивается. Всё просчитано, как всегда у Дювана.

Переговоры завершены, товар переходит из рук в руки, Дюван платит Нельсону наличными — у дельца кошелёк пухнет от купюр — после чего приятельски похлопывает бывшего юнокопа по спине. В качестве орган-пирата Нельсон снискал себе больше уважения, чем видел от своего начальства за все годы службы в Инспекции по делам несовершеннолетних.

— Нельсон, ты из тех, на кого всегда можно положиться. Я могу это сказать отнюдь не обо всех своих партнёрах. Теперь, когда юновласти платят вознаграждение за пойманных расплётов, мне достаётся меньше товара.

— Чёртов Параграф-17, — бормочет Нельсон.

— Именно. Ну, будем надеяться, это не означает, что общество катится назад, к старым нецивилизованным временам.

— Ни за что, — заверяет его Нельсон. — Время вспять не повернёшь.

Когда было принято Соглашение о расплетении и положен конец войне, Нельсон был ещё ребёнком; но самые страшные воспоминания о тех днях связаны не с войной как таковой. Больше всего они тогда боялись неуправляемых подростков. Школьная система оказалась несостоятельной, и всю страну наводнили полчища тинэйджеров, не занятых ни в школе, ни на работе, словом, полностью предоставленных самим себе. И случилось это ещё до войны. Собственно, страх перед бандами одичалых подростков как ничто другое способствовал её развязыванию. Одна сторона утверждала, что «дикари» появились в результате краха семейных ценностей, а другая говорила, что они — порождение дремучих верований, отголоска давнего прошлого. Правы были обе стороны. И обе стороны были неправы. Но какое имеет значение, кто прав, если люди ночью не осмеливаются выходить на улицу из страха перед собственными детьми?

— Расплетение не только положило конец войне, — говорит Нельсон, — но и избавило от сорняков, грозивших нас задушить. Сейчас народ трясётся от страха перед беглыми, а это значит, что у нас будет полно работы.

— Я от души надеюсь, что ты прав.

Дюван открывает рот, словно намереваясь что-то прибавить, но закрывает его, так ничего и не сказав.

— Вы чего-то недоговариваете?

— Да ничего особенного. Слухи. В следующий раз поговорим. Да, на всякий случай, помни: мне не хватает девочек. Особенно рыжеволосых. И ещё нужна умбра — обоего пола. И, конечно, «Люди Удачи»[22] — ты же знаешь, за них я, как всегда, плачу по высшему разряду.

— Беру на заметку, — отвечает Нельсон, уже прикидывая, как ему выполнить заказ. Притонщиков ему ещё не попадалось, но он не он будет, если в ближайшие дни не заглянет к ним в казино и не сорвёт банк. Хе-хе — банк донорских органов...

Пересекая мост по пути обратно в Соединённые Штаты, Нельсон полон самых радужных надежд. Тревоги Дювана лишены оснований. Хотя Нельсон и ведёт жизнь изгоя, руку на пульсе он всё-таки держит и знает, что в цивилизованном мире, где практика расплетения пустила глубокие корни, на неё смотрят как на достойный способ избавления от беспокойных, бесполезных и нежелательных элементов общества. Как там говорится в рекламе? «Расплетение — это не только исцеление. Это правильная идея».

Эта-то идея в своё время и сподвигла Нельсона на то, чтобы податься в юнокопы. Мир станет свободнее и светлее, когда он очистит его от подонков — вот почему он пошёл в полицейскую академию. Правда, постепенно идеалы уступили место лютой ненависти к тем, кого общество предназначило на расплетение. Все они, эти сволочи, одним миром мазаны: забирают ценные ресурсы у более достойных, цепляются за свою жалкую индивидуальность, вместо того, чтобы тихо-мирно перейти в состояние распределённости. Эти мерзавцы хотят во что бы то ни стало продолжать жизнь, которая в глазах нормальных членов общества не стоит и ломаного гроша.

Когда Нельсон был блюстителем закона, ему приходилось соблюдать эти самые законы, но в качестве орган-пирата он служит обществу куда эффективнее. Так что хотя он и обвиняет Коннора Ласситера в том, что тот сломал ему жизнь, может, надо бы его благодарить, ведь парень оказал ему услугу? И всё же какое невыразимое удовольствие сознавать, что Беглец из Акрона погиб жалкой смертью в «Весёлом Дровосеке»! Есть, есть справедливость в этом мире!

13 • Коннор

Списанный Боинг 787 прибывает в назначенный день, неся в своём брюхе всего с четырнадцать Цельных, упакованных в пивные бочонки. Наверно, кого-то в Сопротивлении заела смертельная скука, вот он и развлекается подобным пошлым образом, думает Коннор. Или это новое слово в технике конспирации? Новоприбывшие, скрюченные в три погибели после путешествия в бочонках, тянутся к выходу, и Коннор толкает свою обычную речь. На душе у него неспокойно — с каждой новой партией количество спасённых детей уменьшается.

После того как новеньких разместили в «ПНВ», разобрались, кто что умеет, и дали первые наставления по части житья на Кладбище, Коннор с Трейсом возвращаются к принесшему пополнение самолёту. Это старый Боинг Дримлайнер 787 — таких на Кладбище пока ещё не бывало. В своё время он был объявлен спасителем авиационной промышленности и, по-видимому, оправдал ожидания, но в конце концов всегда рождается что-то новое, более быстрое и экономичное — и старые самолёты отправляются на покой.

— Великолепная машина, — говорит Трейс, когда они идут по салону, который уже начинает накаляться под солнцем Аризоны. — По-прежнему хороша. Классическая красавица.

— Как по-твоему, ты смог бы пилотировать её, если бы понадобилось? — спрашивает Коннор. Дримлайнер и его приводит в восхищение.

Трейс улыбается.

— Я водил разные Сессны[23] с шестнадцати лет, а до того, как присоединился к ДПР, целый год пилотировал военные самолёты, так что пассажирский лайнер для меня не проблема. Чёрт, да если нужно будет, я и петлю на нём закручу!

— Отлично. Может, и придётся. Под прицелом ещё не такое выкрутишь.

Трейс мгновение смотрит на него озадаченно, а потом на его лице снова появляется улыбка:

— Ага, так это спасательный транспорт?

— Если мы выпотрошим его, места хватит на всех. Не слишком комфортабельно, но сойдёт, не до жиру.

— Я посмотрю технические характеристики, прикину, потянет ли крошка вес.

— Вынем из салонов начинку, и парни из конторы выставят её на продажу, — рассуждает Коннор. — Для отвода глаз включим в список и части двигателя, и оборудование пилотской кабины, но ни одного важного агрегата не тронем.

Трейс понимает с полуслова.

— Так что если кто-нибудь следит за нашими действиями, для них всё будет выглядеть, как будто самолёт раздербанили и отправили в утиль. А он на самом деле в порядке.

— Точно. Потом перетянем его на главную аллею — пусть думают, что отдаём его под спальный корпус.

— Гениально. Ты молодец.

— Да уж, — говорит Коннор, — с отчаяния любой дурак станет гением. А теперь пошли отсюда, пока окончательно не изжарились.

• • •

Трейс, отвозит начальника со взлётно-посадочной полосы на главную аллею. Шеф безопасности вдобавок служит при Конноре телохранителем и шофёром. Эта инициатива наряду с бизнес-джетом и голубой камуфляжной формой тоже принадлежит не Коннору, но она способствует поддержанию имиджа, вознося командира на этакий иллюзорный пьедестал. Самому же Коннору всегда претило отделяться от общей массы.

— Привыкай, — сказала ему Риса. — Ты больше не какой-то безвестный расплёт. Для этих ребят ты — символ Сопротивления. Ты должен выглядеть так, чтобы всем сразу стало ясно — вот вождь и отец-командир.

Коннор задаётся вопросом, придерживается ли Риса этого мнения до сих пор — ведь его командирские обязанности не позволяют ему уделять девушке достаточно времени и внимания. Может, раздумывает он, придумать себе какую-нибудь болячку, чтоб был предлог пойти к Рисе в Лазарет? Подобает ли начальству такая линия поведения?

— Дримлайнер — очень хорошая мысль, — говорит Трейс, возвращая Коннора к реальности. — Но мне кажется, у тебя много чего другого на уме?

— Правильно кажется.

— Ты беспокоишься насчёт юнокопов и почему они до сих пор нас не трогают. — Трейс на секунду замолкает, а потом прибавляет: — Кажется, я знаю почему, но предупреждаю — то, что ты услышишь, будет тебе не по душе.

— А мне когда-нибудь было по душе что-то, связанное с юнокопами?

— Да это не столько связано с ними, сколько с тобой.

— Что-то я не секу.

— Сейчас просечёшь. — Машина подпрыгивает на ухабе, и Коннор безотчётно хватается за дверь. Трейс даже не думает извиняться за свою манеру вождения. — Понимаешь, какое дело, Коннор. Ребята, которые живут здесь — они формально вроде как бы не существуют, но это не значит, что они так, ничто, бесполезный мусор. Они ценнее алмазов. Ты знаешь, почему алмазы такие дорогие?

— Н-не знаю... Наверно, потому что они очень редкие?

— Нет, они вовсе не редкие. На самом деле их так много, что они должны быть не дороже стекла. Но существует такая штука — алмазный консорциум. Владельцы алмазных приисков сговариваются между собой, и знаешь, что они делают? Они припрятывают свои алмазы в банковских хранилищах где-нибудь в Швеции... Швейцарии... словом, где-то там. Тысячи тысяч алмазов. И поскольку камешков не видно, создаётся иллюзия, что они очень редки. Дело сделано — цены взмывают под облака.

Джип влетает в очередную яму, и на этот раз Коннору удаётся пережить встряску, не роняя командирского достоинства. Он следит за мыслью Трейса и начинает испытывать беспокойство, куда она, эта мысль, в конечном итоге заведёт.

— Ну и вот, — продолжает Трейс. — После принятия Параграфа-17 расплётов не хватает. Цена на любой вид трансплантации удваивается, даже утраивается. И что? Люди платят, потому что привыкли получать, что хотят и когда хотят. Будут голодными сидеть, но за органы отвалят любую сумму.

— А ко мне это каким боком?

— Сам подумай.

Коннор напрягает мозги, и наконец его осеняет:

— Наше Кладбище и есть банковское хранилище! И до тех пор пока мы оттягиваем на себя расплётов с улиц, цены будут держаться высоко. Я правильно понял?

— Правильно. Беглецы сидят здесь, в мире и безопасности, а это, что ни говори, лучше, чем когда их отлавливают орган-пираты и продают на чёрном рынке — так цена сбивается.

Коннор вспоминает тот день, когда его поймали и препроводили в заготовительный лагерь «Весёлый Дровосек». Вспоминает шок, который испытал, услышав признание юнокопа в том, что им всё известно про Кладбище, но они смотрят на это сквозь пальцы, потому что, дескать, забирать детей отсюда не с руки, игра не стоит свеч и бла-бла-бла...

А оказывается, вот оно что.

Получается, Беглец из Акрона — пособник системы. Он, как выясняется, играет на руку некоему таинственному консорциуму. Коннору кажется, будто он в дерьме вывалялся.

И тут его осеняет ещё раз. Он оглушён, ошеломлён, словно кто-то изо всей силы дал ему в челюсть. Он в нокауте, лежит пластом на полу ринга и ему достаёт сил лишь на то, чтобы задать вопрос:

— И давно ты работаешь на юнокопов?

Трейс продолжает вести джип, глядя прямо перед собой, и секунд десять молчит. Затем разжимает рот:

— Не задавай вопросов, ответы на которые могут тебе не понравиться.

14 • Долорес

Самолёты, участвовавшие во Второй Мировой, пользуются заслуженной славой и привилегией быть экспонатами музеев. А вот воздушная техника с неизменной геометрией крыла, принимавшая участие в Корейской войне, нелюбима и позабыта. В этой войне впервые в истории были крупномасштабно задействованы боевые вертолёты — вот они-то и привлекают к себе всеобщее внимание.

Через два ряда от главной аллеи стоит заброшенный бомбардировщик, участник войны в Корее. Его поместил здесь сам Адмирал, и хотя Коннор только и знает, что таскает самолёты туда-сюда, Долорес (так называют машину) остаётся на одном и том же месте, и вход в неё наглухо закрыт: в люк врезан солидный замок, а ключ от него хранится у Коннора — он носит его на шнурке на шее, как это в обычае у маленьких детей.

Долорес — арсенал. Она набита самым разнообразным оружием, к которому «трудные» подростки ни при каких обстоятельствах не должны бы иметь доступа. Кроме тех случаев, конечно, когда они носят военную форму. Угроза того, что настанет час, когда Кладбищу, подобно варшавскому гетто, придётся держать оборону, висела в своё время над головой Адмирала, а теперь висит над головой Коннора. Не проходит дня, чтобы парень не думал о ней, чтобы не сжимал в пальцах ключ, висящий у него на шее, словно нательный крест. Однако сегодня он идёт к Долорес в гости — не затем, чтобы защитить Кладбище от открытого нападения, а затем, чтобы обезопасить его от врага, проникшего в убежище невидимо и неслышимо. Сегодня Коннор входит внутрь таинственного самолёта и забирает оттуда пистолет 22-го калибра и обойму патронов к нему.

15 • Коннор

Трейс ночует в ржавом старом DC-3 — здесь спальный корпус самого отпетого хулиганья. По сути, это что-то вроде неофициальной тюрьмы, в котором Трейс — что-то вроде неофициального надзирателя. В старичке с пропеллерами туалеты не работают, поэтому обитатели кутузки ходят в переносную уборную, стоящую у подножия сходней. Замок на уборной сломан. Это дело рук Коннора — он сломал его несколько часов назад.

После отбоя он с двумя дюжими парнями — самыми сильными из всех Цельных — ждёт, спрятавшись в тени соседнего самолёта.

— Слушай, скажи, с чего это тебе вздумалось повязать Трейса?

— Тихо! — шикает на них Коннор и шёпотом добавляет: — С того, что так надо.

Оружие имеется только у Коннора. Пистолет заряжен. Парни-качки —помощники на всякий пожарный, потому что одному Коннору с Трейсом наверняка не управиться. План таков: схватить Трейса, надеть наручники и держать в качестве... ну, наверно, военнопленного. Коннор, однако, полон решимости пустить в ход пистолет, если возникнет такая необходимость.

«Никогда не размахивай оружием, если не собираешься его применить», — внушал ему когда-то Адмирал. Если Коннор хочет, чтобы убежище продолжало нормально функционировать, придётся поступать так, как учил старый вояка.

Почти каждые двадцать минут из кутузки кто-нибудь вылезает и направляется в уборную. Трейса пока не видно.

— Мы что, всю ночь будем здесь куковать? — недовольно ворчит один из парней, которому вверены наручники.

— Понадобится — будем!

Да что он, этот Трейс, — сверхчеловек, что ли? Коннор уже начинает думать, что у бёфов, наверно, мочевые пузыри особые, а может, их специально тренируют, но в начале первого Трейс появляется на трапе.

Они ждут, пока дверь уборной закроется, а затем неслышно подкрадываются к ней. Коннор впереди. Он берёт пистолет в правую руку — ту, что принадлежала когда-то Роланду — и ощущает холод рукояти и упругость спускового крючка. Снимает предохранитель, набирает полные лёгкие воздуха — и рывком распахивает дверь.

Трейс стоит внутри и смотрит прямо на него — собран, напряжён. Застать его врасплох не получилось. Одной стремительной подсечкой он валит Коннора с ног — и пистолет уже в руке Трейса. Ещё одно ловкое движение — и Коннор, вдавленный щекой в грунт, задыхается в пыли; р-раз — и рука с акулой заломлена за спину. Ох, как больно! Коннору кажется, что шов сейчас, чего доброго, лопнет и рука отвалится.

Трейс оставляет Коннора корчиться на земле, а сам принимается за помощников — те даже взять ноги в руки не успели. Через пару секунд оба амбала валяются без сознания. Трейс возвращается к Коннору.

— Во-первых, — говорит он, — мочить кого-то в сортире — это подло и недостойно тебя. Во-вторых, если уж нападаешь, то не вдыхай перед этим, как кашалот — сразу выдаёшь себя с головой.

Коннор, которого всё ещё корёжит от боли, переворачивается, чтобы посмотреть врагу в глаза, и обнаруживает, что в лоб ему упирается дуло пистолета. Проходит несколько секунд — и Трейс отводит ствол. Лицо шефа безопасности сурово и непроницаемо.

— Стыдом сильно не терзайся, — цедит он. — Я ведь не простой военно-воздушный бёф. Я был в спецназе. При желании мог бы убить тебя десятком разных способов ещё до того, как ты уткнулся мордой в грязь.

Он вынимает обойму, но в этот момент Коннор хватает его за запястье, дёргает, и Трейс теряет равновесие. Коннор выворачивает пистолет из руки противника и снова наставляет его на бывшего бёфа, пока тот поднимается на ноги.

— Одна пуля там есть — в патроннике, — напоминает Коннор.

Трейс отступает, подняв руки вверх.

— Отлично сработано. Должно быть, теряю форму.

Оба какое-то время стоят, застыв и не сводя глаз друг с друга. Наконец Трейс произносит:

— Если собираешься меня убить — делай это сейчас, иначе я опять перехвачу инициативу.

Но запал у Коннора ужё прошёл, и оба это отлично понимают.

— Ты что, угрохал тех двоих? — спрашивает Коннор, глядя на ещё недавно таких крутых парней, теперь валяющихся на земле, словно мешки с картошкой.

— Да нет, только вырубил. Убивать беззащитных детишек нечестно.

Коннор опускает оружие. Трейс стоит спокойно.

— Убирайся, — говорит ему Коннор.

— Если ты вышвырнешь меня отсюда, это будет не очень умно с твоей стороны.

Услышав такое, Коннор взвивается.

— Тоже мне ещё умник нашёлся! Ты враг! Ты работаешь на них!

— Я и на тебя работаю.

— И вашим и нашим — так не бывает!

— А вот тут ты ошибаешься, — возражает Трейс. — Двойная игра — штука весьма популярная, причём во все времена. Отличная стратегия и себя оправдывает.

— Я тебе не марионетка, плясать под твою дудку не собираюсь!

— Конечно нет, — парирует Трейс. — Ты мой командир. Вот и веди себя как командир.

С трапа сходит ещё один заспанный пацан и направляется в уборную. Он замечает Трейса, Коннора и тех двоих, что валяются на земле, словно тряпичные куклы.

— А что это вы такое делаете? — спрашивает пацан, сообразив, что что-то явно не так.

— Когда тебе понадобится знать — я сам тебе расскажу, — рычит Коннор.

Пацан видит в руке начальника пистолет.

— А, ну да, я что, я ничего, — мямлит он и, забыв про уборную, уползает обратно в самолёт.

Коннор вдруг соображает, что сейчас произошло. Он отвлёкся, и у Трейса была масса времени, чтобы повернуть ситуацию в свою пользу, но он ничего такого не сделал. Пожалуй, это можно рассматривать как шаг к взаимопониманию. Коннор взмахивает пистолетом:

— Пошёл.

Но теперь пистолет — так, только для виду, и опять оба противника отлично это понимают. Они уходят с главной аллеи и вступают в квадрат поставленных на консервацию истребителей. Здесь их никто не подслушает.

— Если ты работаешь на них, — спрашивает Коннор, — то почему сообщил мне обо всём?

— Потому что я их глаза и уши, но ведь мозги-то у меня собственные. И хочешь верь, хочешь не верь, но мне нравится и это место, и вы, ребята, и то, чем вы занимаетесь.

— Что ты рассказал им о Кладбище?

Трейс пожимает плечами.

— По большей части то, что они и без меня знают: что здесь всё под контролем, что пополнения расплётов прибывают каждые несколько недель... Я заверяю их, что вы не представляете собой угрозы и что заготовительные лагеря никто не собирается взрывать. — Тут Трейс останавливается и поворачивается к Коннору: — Но гораздо важнее то, чего я им не сообщаю.

— Интересно послушать.

— Я ничего не говорю им о ваших спасательных экспедициях, я не сообщил им о твоём плане побега... И я не выдал, что ты всё ещё жив.

— Что?

— Им известно только, что Кладбищем заведует Элвис Роберт Маллард, бывший охранник из лагеря «Весёлый Дровосек». Потому что если бы кто-нибудь проведал о том, что здесь заправляет Коннор Ласситер, юнокопы не оставили бы от этого места камня на камне. Беглец из Акрона — слишком большая угроза, чтобы закрывать на неё глаза. Так что я сделал всё от меня зависящее, чтобы они думали, будто здесь попросту детский сад, а ты — всего лишь нянька. Юнокопы довольны, здешние детишки живы и здоровы, все счастливы.

Коннор оглядывается вокруг. Они далеко от жизненных центров Кладбища, и Трейс мог бы в два счёта сломать ему шею и закопать где-нибудь на отшибе — никто и не узнал бы. Неужели он всё-таки доверяет Трейсу несмотря на его предательство? Коннор больше ни в чём не уверен, даже в мотивах собственных поступков.

— Всё это хорошо, но факт остаётся фактом: ты работаешь на юнокопов.

— Опять мимо. Я работаю не на юнокопов, я работаю на их хозяев.

— У Инспекции по делам несовершеннолетних нет хозяев.

— Ну ладно, пусть не хозяев, пусть тех, кто контролирует юнокопов. Ты упоминал о марионетках? Так вот, каждый юнокоп вертится на ниточке, о которой даже не подозревает. Правда, я тоже не знаю, кто тянет за эти самые ниточки. Мне никто ничего не сообщил, просто выдернули из ВВС и швырнули сюда. А ведь в воздушном флоте мне пророчили блестящее будущее...

Коннор невольно улыбается.

— Извини, что подпортил тебе карьеру.

— Дело в том, что я шлю доклады вовсе не моему военно-воздушному начальству, я отчитываюсь перед гражданскими в тёмных костюмах — вот что бесит больше всего. Ну, я пораскопал тут кое-что и нашёл заказчика. Оказывается, я работаю на некую организацию, которая называется «Граждане за прогресс».

— Никогда не слышал.

Голос Трейса опускается до шёпота.

— Ничего удивительного — они не высовываются, деятельность свою не афишируют, а военным это очень даже на руку. Подумай: раз высшие чины не знают, на кого работают, то если вдруг всё раскроется, они всегда могут заявить, что знать ничего не знали, ведать не ведали; а вот и стрелочник — я, то есть; меня под трибунал — они все чистенькие.

Вот теперь в мозгах у Коннора постепенно проясняется, вернее, ему становится более понятным, почему Трейс решил работать на обе стороны.

Они поворачивают обратно к главной аллее.

— Я не питаю иллюзий, Коннор. Как по мне, так ты куда честнее и заслуживаешь куда большего доверия, чем те, на кого я работаю, кем бы они ни были. В нашем мире личность имеет огромное значение. А эта теневая организация, о которой речь, — мрак полный, и это ещё мягко сказано. Так что работаю-то я на них, а симпатии мои — на твоей стороне. Вот так.

— А почём я знаю, что ты сейчас мне не гонишь?

— Законный вопрос. Но ты сих пор жив, потому что доверялся своим инстинктам. Что они тебе говорят?

Коннор задумывается. Он вдруг понимает, что ответить на этот вопрос нелегко.

— Мои инстинкты говорят: что бы я ни предпринял, конец один — дерьмо. Но для меня это дело привычное.

Трейс удовлетворён ответом.

— Нам надо будет ещё об этом поговорить, но на сегодня достаточно. Ты положи лёд на плечо — я его здорово рванул.

— Да? Что-то не заметил, — без зазрения совести врёт Коннор.

Трейс протягивает ему руку для пожатия. М-да, ну, и как Коннору относиться к этому жесту? Означает ли он, что они с Трейсом организовали собственное тайное общество для борьбы с этими «прогрессивными гражданами» или... или, может, Коннора обвели вокруг пальца, как сосунка? В конце концов он пожимает Трейсу руку. Интересно, настанет ли время, когда он не будет сомневаться в том, что поступает правильно?

— До сегодняшнего дня ты был всего лишь пешкой, выполняющей то, чего они от тебя хотели, — заключает Трейс. — Подспудно ты и сам это ощущал. Теперь ты знаешь это точно. Надеюсь, истина сделает тебя свободным[24].

16 • Риса

Каждое утро перед началом смены Риса проводит некоторое время под крылом Рекряка, болтая с приятелями. Здесь, на Кладбище, у неё гораздо больше друзей, чем было в приюте, но, кажется, ребята относятся к ней скорее как к старшей сестре, чем как к равной. Они обращаются к Рисе с такой почтительностью, будто она не человек, а ангел милосердия — не только потому, что на ней лежат основные заботы по охране здоровья, но потому, что она — легендарная Риса Уорд, подруга Беглеца из Акрона. Девушка подозревает, что в глубине души ребята верят, будто она может вылечить всё, даже то, что лечению не подлежит.

Раньше она приходила в Рекряк по вечерам, но «Клуб аистят» положил этому конец. Рису так и подмывает потребовать, чтобы сиротам из государственных приютов тоже были предоставлены льготы, но она отдаёт себе отчёт, что таким образом всё общество Кладбища разобьётся на группировки и фракции, а тогда ничего хорошего не жди. Расслоение уже началось — спасибо, дорогой Старки! — так что только её помощи в этом деле и не хватало.

Взглянув в дальний конец аллеи, она видит, как Коннор спускается по трапу своего самолёта. Он идёт по главной аллее, понурив голову и засунув руки в карманы, словно окутанный тёмным облаком невесёлых дум. На него тут же налетают ребята с самыми разными проблемами, требующими немедленного решения. Интересно, думает Риса, у него для себя самого теперь находится хоть одна свободная минута? Для Рисы у него совершенно определённо времени нет.

Коннор вскидывает голову и ловит на себе её взгляд. Риса отворачивается, как будто её поймали на подглядывании, и тут же упрекает себя — ей ведь нечего стыдиться и не за что испытывать вину. Когда она снова поднимает глаза, Коннор уже направляется к ней. За спиной Рисы ребята собираются у телевизора — по каналу новостей передают что-то интересное. Риса задаётся вопросом, зачем Коннор идёт сюда — посмотреть, чем там так заинтересовались его подопечные, или встретиться с ней, Рисой? Выясняется, что правильно последнее предположение, и девушка счастлива, но старается внешне оставаться невозмутимой.

— Ну что, впереди тяжёлый день? — спрашивает она с еле заметной улыбкой, и он так же слабо улыбается в ответ.

— Не-а, как обычно — буду валяться на диване и плевать в потолок.

Он стоит, заложив руки в карманы и скользя взглядом по сторонам, но Риса уверена — всё его внимание сосредоточено на ней. Наконец Коннор говорит:

— ДПР сообщает, что вышлет лекарства, которые ты просила, через несколько дней.

— Я должна этому верить?

— Скорей всего, нет.

Девушка чувствует — он подошёл к ней вовсе не для того, чтобы рассказать о поставке лекарств, но она больше не знает, как к нему подступиться. Надо что-то срочно делать, иначе трещина между ними превратится в непреодолимую пропасть.

— Итак, какова главная проблема недели? — спрашивает она.

Он скребёт в затылке и смотрит куда-то вдаль, лишь бы не встречаться глазами с Рисой.

— Вообще-то, та же, что и всегда. Из разряда «тебе-лучше-не-знать».

— Однако, — замечает Риса, — это серьёзная проблема, раз ты не можешь мне сказать.

— Вот-вот.

Риса вздыхает. Ещё только утро, а солнце уже печёт вовсю. Ей как-то не улыбается катить в Лазарет по жаре. Охота Коннору напускать на себя таинственность — ну и пусть, у неё нет времени. С её губ едва не срывается: будет что мне сказать — вот тогда и приходи, но тут она замечает, что ребята у телевизора галдят громче, чем пару минут назад. Риса с Коннором присоединяются к толпе зрителей.

Передают интервью с женщиной, суровой на вид и ещё более суровой в речах. Поскольку Риса не слышала начала, она не может сообразить, о чём речь.

— Не, пацаны, вы слышали? — восклицает кто-то в толпе зрителей. — Они называют эту хренотень новой формой жизни!

— Какую ещё хренотень? О чём это они? — недоумевает Коннор.

Хэйден — он тоже здесь — поворачивается к друзьям. Вид у него такой, словно его вот-вот стошнит.

— Они наконец ухитрились создать идеальное чудище-юдище. Первое составное человеческое существо.

В репортаже не показывают никаких фотографий, но женщина описывает, как было создано это существо — собрано из кусочков и фрагментов почти ста разных расплётов. У Рисы по спине бежит холодок. Коннор, по-видимому, испытывает то же чувство, потому что вцепляется ей в плечо. Она безотчётно хватает его за руку — неважно, за какую.

— Зачем они это сделали? — спрашивает она.

— Могли — и сделали, — с горечью отвечает Коннор.

Риса ощущает, как сгущается вокруг них зловещая атмосфера, как её охватывает тяжкое предчувствие — словно вот здесь, прямо перед их глазами, разворачивается ужасное событие, последствия которого потрясут весь мир.

— Пора довести до ума план побега, — говорит Коннор скорее себе, чем Рисе. — Придётся обойтись без тренировочных прогонов, потому что спутники-шпионы сразу засекут это дело, но каждый должен знать, как ему действовать, когда придёт время.

Риса приходит к тому же выводу. Внезапно идея как можно скорее убраться ко всем чертям с Кладбища представляется очень разумной. Пусть даже «к чертям» — весьма неточное место назначения.

— Составное человеческое существо... — тихо произносит кто-то. — Интересно, как оно выглядит...

— Да ладно тебе, что мистера Картофельную Голову[25] не видал?

Раздаётся взрыв нервного смеха, который, однако, не разряжает напряжения.

— Как бы оно ни выглядело, — говорит Риса, — я надеюсь никогда его не увидеть.

17 • Кэм

Он кончиком пальца проводит по тончайшим линиям на своём лице: от боковой стенки носа к скуле — левой, затем правой; от центра «звезды» на лбу, где в идеальной симметрии сходятся в одну точку сектора разноцветной кожи, по разлетающимся «лучам» к линии волос. Затем снова окунает палец в заживляющий крем и наносит его на швы на затылке, плечах, груди — словом, везде, куда может дотянуться. Щекотно — это искусственные микроорганизмы, основная составляющая крема, принимаются за работу.

— Хочешь верь, хочешь нет, но это вещество, по сути, — что-то вроде йогурта, — сказал ему врач-дерматолог. — С той только разницей, что оно поедает рубцовую ткань.

И к тому же стóит пять тысяч долларов за баночку; но, как сказала Роберта, деньги — не вопрос, когда дело касается Кэма.

Его уверяют, что завершении лечения у него не останется никаких шрамов, лишь тончайшие, еле заметные швы там, где смыкаются фрагменты его тела.

Ритуал нанесения крема занимает полтора часа два раза в день, и Кэму нравится это действо — есть в нём что-то этакое, дзэнское. Остаётся только пожелать, чтобы нашлось средство и от его внутренних шрамов, которые по-прежнему болят. Его мозг кажется юноше теперь целым архипелагом, между островами которого он строит мосты; и в то же время когда он с успехом возводит самые великолепные из них, в нём возникает подозрение, что где-то там прячутся земли, которые навсегда останутся вне пределов его досягаемости.

В дверь стучат.

— Ты готов?

Роберта.

— Поводья в твоих руках, — говорит он.

Краткое молчание, затем из-за двери доносится:

— Очень забавно. «Не гони лошадей».

Кэм смеётся. Ему больше ни к чему говорить метафорами — он навёл достаточно мостов между островами своего мозга, чтобы речь его нормализовалась — но ему нравится поддразнивать Роберту и испытывать её проницательность.

Он надевает сшитые на заказ сорочку и галстук. Галстук выдержан в приглушённых тонах, но его необычный узор, как бы состоящий из отдельных фрагментов, был выбран специально: он призван создавать ощущение эстетической гармонии, подсознательно внушать мысль, что художественное целое неизменно больше простой суммы частей. Он долго возится с узлом — хотя мозг Кэма и знает, как его завязывать, но пальцы виртуоза-гитариста явно никогда не делали двойного виндзора. Необходимо максимально сосредоточиться, чтобы восполнить недостаток мышечной памяти.

Роберта снова стучит в дверь, на этот раз более настойчиво:

— Пора!

Он на несколько секунд задерживается у зеркала — полюбоваться собой. Волосы отросли на целый дюйм. Это настоящая многокрасочная палитра: сектора разноцветной кожи, разбегающиеся от точки в середине лба, переходят в разноцветные же пряди на волосистой части головы. Полоса белокурых волос идёт посередине, по обеим сторонам её обрамляют янтарные пряди, от висков к затылку протянулись различные оттенки рыжего и каштанового, волосы над ушами — иссиня-чёрные, а на бачках — тёмные и слегка вьющиеся. «Самые знаменитые парикмахеры мира будут отталкивать друг друга локтями, лишь бы поработать с твоими волосами!» — твердит ему Роберта.

Наконец он открывает дверь, не то Роберта, чего доброго, пробьёт в ней дырку. Сегодня она одета в платье — наряд немного более элегантный, чем её обычные брюки и блуза, однако расчётливо скромный: всё внимание должно быть сфокусировано на Кэме. В её взоре читается раздражение, но оно длится лишь миг: как только Роберта видит юношу во всей красе, всю её досаду как рукой снимает.

— Ты бесподобен, Кэм! — Она разглаживает на нём рубашку и поправляет галстук. — Ты весь сияешь! Настоящая звезда!

— Будем надеяться, что я не начну выбрасывать из себя сверхтяжёлые элементы.

Она вперяет в него озадаченный взгляд.

— Как сверхновая, — поясняет он. — Если я сияю, как звезда, давай будем надеяться, что не взорвусь. — В этот раз Кэм не пытался испытать её сообразительность — просто так получилось, — поэтому он принимается оправдываться: — Извини, просто у меня такой образ мышления.

Она мягко берёт его за руку.

— Пойдём, тебя уже все заждались.

— Сколько их там?

— Нам не хотелось сильно загружать тебя на твоей первой пресс-конференции, поэтому пригласили только тридцать человек.

Сердце Кэма начинает тяжело бухать в груди, и чтобы успокоить его, он несколько раз глубоко вдыхает и выдыхает. Непонятно, почему он так нервничает. Они провели целых три репетиции. На этих поддельных пресс-конференциях его подвергли тяжёлому артобстрелу самыми разными вопросами на самых разных языках, и со всеми он справился отлично. На настоящей пресс-конференции будет использоваться только английский язык, так что хотя бы об одной составляющей можно не беспокоиться.

Итак, сегодня Кэма официально представят миру, который к его появлению ещё не готов. На репетициях всё шло легко: лица присутствующих на них были лицами друзей, прикидывающихся недругами; совсем другое дело нынешний брифинг — сейчас он предстанет перед совершенно чужими людьми. Его ждёт любопытство одних, восхищение других и отвращение третьих. Роберта предупредила, чтобы он был к этому готов. Но ведь может произойти что-то такое, чего даже Роберта не состоянии предвидеть — вот это-то и беспокоит Кэма больше всего.

Они шагают по коридору к винтовой лестнице, ведущей в главную гостиную. В первые недели его жизни, когда он ещё не слишком уверенно контролировал своё тело, ему запрещали ходить по этой лестнице. Сейчас, однако, он мог бы не просто сойти, но протанцевать вниз по этим ступеням, если б захотел.

Роберта просит подождать, пока она его не вызовет, и спускается вниз первой. Кэм слышит, как стихает поднятый репортёрами галдёж. Свет ламп приглушают, и Роберта начинает презентацию.

— С незапамятных времён человечество мечтало о том, чтобы самому созидать жизнь.

Её голос, усиленный микрофоном, звучит величественно и торжественно. На лестнице играют отсветы — Роберта показывает слайды. Кэм не видит их, но он и так знает, что они собой представляют — он видел их раньше.

— Но великая тайна жизни ускользала от нас, — продолжает Роберта, — и все попытки творения терпели сокрушительное поражение. Тому есть веская причина. Мы не в состоянии создать то, чего не понимаем; поэтому до тех пор, пока мы не выясним, что же такое жизнь, задача останется невыполнимой. А покуда наука может лишь строить на уже имеющемся фундаменте. Нет, не создавать жизнь, а совершенствовать её. Поэтому вопрос теперь стоит так: как нам воспользоваться плодами нашей интеллектуальной и физической эволюции, чтобы создать совершенную версию нас самих? Как взять всё лучшее в нас и воплотить это в единое существо? И оказалось, что когда вопрос поставлен правильно, ответ не заставляет себя ждать. — Она сделала эффектную паузу. — Леди и джентльмены, позвольте вам представить Камю Компри, первого в мире составного человека!

Под звуки аплодисментов Кэм спускается вниз по винтовой лестнице — с достоинством, но не напыщенно, естественной, раскованной походкой. Публика остаётся в тени — все прожектора сосредоточены на Кэме. Юноша чувствует их жар, и хотя он не раз бывал в этой гостиной, у него создаётся впечатление, будто он на сцене. На полдороге он приостанавливается, глубоко вдыхает и продолжает путь, сделав вид, будто пауза была запланирована — ну, например, чтобы попозировать для фото и тем самым поддразнить репортёров — ведь на этой на этой пресс-конференции не разрешено пользоваться фото- и видеоаппаратурой. Презентация первого составного человека широкой публике продумана и спланирована со всей возможной тщательностью.

Но вот собравшиеся наконец могут рассмотреть Кэма как следует, и аплодисменты стихают. Журналисты изумлённо ахают, по залу бегут шепотки — их шелест сопровождает Кэма, пока тот подходит к микрофону. Роберта отступает в сторонку. Теперь в комнате воцаряется абсолютная тишина; все глаза устремлены на Кэма — молодого человека, который, по словам Роберты, воплощает в себе «всё лучшее в нас». Или, во всяком случае, лучшее, что было в расплетённых подростках.

В напряжённой тишине Кэм наклоняется к микрофону и произносит:

— Вы так единодушны. Пожалуй, я могу сказать, что передо мной сплетённая... прошу прощения, сплочённая группа.

Отовсюду доносятся смешки. Самому Кэму странно слышать собственный голос, многократно усиленный аппаратурой; в бархатистом баритоне звучит уверенность, которой на самом деле его владелец не ощущает. Прожектора переводят на журналистов. Лёд сломан, руки взмётываются вверх.

— Приятно познакомиться, Камю, — говорит мужчина в костюме, видевшем лучшие дни. — Насколько я понимаю, вы сделаны из почти сотни разных людей. Это правда?

— Из девяноста девяти, — с усмешкой отвечает Кэм. — Но для ещё одного местечко всегда найдётся.

Снова раздаётся смех, на этот раз немного более раскрепощённый. Кэм кивает женщине с пышными волосами.

— Вы, безусловно... э-э... уникальное создание. — От женщины к Кэму идёт волна неприязни, он ощущает её как наплыв жара. — Каково это — сознавать, что вы были созданы, а не рождены?

— Я тоже был рождён, только в разное время, — возражает Кэм. — И я не был создан, я был воссоздан. Большая разница.

— Да, — добавляет кто-то другой. — Должно быть, это очень нелегко — сознавать, что ты — первый в своём роде...

Подобные вопросы они проработали на репетициях, так что ответы Кэм знает назубок.

— Но ведь каждый считает себя единственным и неповторимым, так что в этом отношении я мало чем отличаюсь от прочих.

— Мистер Компри, я специалист по диалектам, но мне никак не удаётся идентифицировать ваш. Ваше произношение всё время меняется.

На это Кэм до сих пор не обращал внимания. Облечь мысли в слова сложно само по себе, некогда думать, в каком виде эти самые слова вылетят из твоего рта.

— Наверно, манера говорить зависит от того, с какой группой мозговых клеток я работаю в данный момент времени.

— Так значит, способ вербального выражения — это программа, заложенная в ваш мозг изначально?

Они с Робертой предвидели и этот вопрос.

— Если бы я был компьютером, то можно было бы говорить о программе. Но я не компьютер. Я на сто процентов состою из органики. Я человек. В ответ на ваш вопрос могу лишь сказать, что одни мои навыки содержатся в исходном материале, другие приобретены совсем недавно, — так что, очевидно, я буду продолжать развиваться, как всякое человеческое существо.

— Но вы не человек! — выкрикивает кто-то из заднего ряда. — Вы, может, и сделаны из людей, но вы не больше человек, чем футбольный мяч — свинья, из кожи которой его изготовили!

Что-то в этом утверждении, вернее, обвинении, бьёт Кэма по больному, незащищённому месту. Бесцеремонные слова вызывают в нём волну эмоций, к которым он не готов.

— Бык на арене, красный туман! — выпаливает Кэм. Слова вырываются из его рта прежде, чем он успевает провести их сквозь свой языковой центр. Он прокашливается и находит нужные выражения: — Вы пытаетесь спровоцировать меня. Возможно, вы и прячете клинок под складками своего плаща, но смотрите, как бы вам самому не пустили кровь!

— Это угроза?

— Не знаю. А то, что вы сказали — это оскорбление?

Толпа приглушённо шумит. Репортёры довольны — запахло жареным. Роберта бросает на Кэма предупреждающий взгляд, но в юноше вдруг взрывается объединённое бешенство десятков составляющих его расплётов. Оно требует выхода. Он должен озвучить его!

— Есть ли здесь ещё кто-нибудь, считающий меня недочеловеком?

Он с вызовом смотрит на собравшихся в комнате журналистов и видит, как начинают подниматься руки. К женщине с пышными волосами и критикану из заднего ряда присоединяются и другие. Добрый десяток рук. Неужели они вправду так думают? Или только размахивают красными плащами, словно матадоры перед быком?

— Моне! — вскрикивает Кэм. — Сёра! Если подойти к их полотнам вплотную, они кажутся лишь нагромождением беспорядочных цветовых пятен. И лишь отойдя на расстояние можно увидеть целостную картину, и тогда становится ясно, что перед вами шедевр!

Оператор за кулисами пускает на стоящие в комнате дисплеи какую-то картину Моне, но вместо того чтобы оттенить метафору Кэма, это придаёт ей двусмысленность.

— Вы слишком узколобы! — заканчивает Кэм. — Вы не желаете отойти на расстояние!

— Да ты, парень, похоже, возомнил себя шедевром! — слышится голос.

— Кто это сказал? — Кэм оглядывает помещение. Никто не берёт на себя ответственность. — Я действительно состою из маленьких шедевров — и это великолепно!

К нему приближается Роберта и пытается оттеснить от микрофона, но он отталкивает её.

— Нет! — восклицает он. — Они хотят услышать правду? Я скажу им правду!

И тогда собравшиеся начинают обстрел. Вопросы летят, словно пули:

— Признайтесь — вас специально натаскали сказать всё это?

— Какова истинная причина, почему вас сделали?

— Вы знаете все их имена?

— Вам снятся их сны?

— Вы помните, как их расплетали?

— Если вас сделали из нежеланных детей, с чего вы взяли, что вы лучше их?

Вопросы сыплются градом, и Кэму кажется, будто его голова сейчас распадётся на составные части под их напором. Он не знает, на который отвечать первым — если он вообще в состоянии ответить хоть на какой-нибудь из них.

— Какими законными правами должно, по вашему мнению, обладать сплетённое существо?

— Вы способны к размножению?

— Вопрос в другом: стоит ли ему размножаться?

— А он вообще живой?

Кэм не может справиться со своим бурным дыханием, не может оседлать несущиеся галопом мысли. В глазах туман. Звуки сливаются в бессмысленную какофонию; он не в состоянии охватить общую картину и видит лишь её части. Лица. Микрофон. Роберта обхватывает руками его голову, пытается привести в чувство, заставляет смотреть на неё, но голова Кэма продолжает бесконтрольно трястись.

— Красный свет! Тормоз! Кирпичная стена! Положить карандаши! — Он глубоко, с дрожью, вдыхает. — Останови это! — молит он Роберту. Она должна ему помочь... она же всемогуща...

— Похоже, что когда его сплетали, забыли бантик завязать потуже, — говорит кто-то. Раздаётся взрыв смеха.

Кэм опять хватается за микрофон, прижимается к нему губами и вопит. Раздаётся режущий ухо, искажённый звук.

— Я не просто сумма частей, из которых меня собрали!

— Я больше, чем эти части!

— Я больше...

— Я...

— Я...

И тут один из голосов, перекрывая другие, спрашивает — просто, спокойно:

— А что если никакого «тебя» вообще нет?

— ...

— На сегодня всё, — кричит Роберта галдящей публике. — Спасибо за внимание.

• • •

Он плачет и плачет, не в силах остановить слёзы. Он не знает, где он, куда привела его Роберта. Он нигде. В мире никого больше нет, кроме их двоих.

— Ш-ш-ш, — успокаивает она, нежно укачивая его в своих объятиях. — Всё хорошо. Всё образуется.

Но его невозможно успокоить. Пусть эти страшные, злобные морды уберутся из его сознания! Пусть она вырежет их из него! Заменит эти кошмарные воспоминания случайными мыслями очередного случайного расплёта! Вырежьте!.. Вырежьте! Пожалуйста...

— Это лишь первый залп, — говорит Роберта. — Миру необходимо свыкнуться с мыслью о твоём существовании. Следующая пресс-конференция пройдёт спокойнее.

Следующая? Да следующей ему вообще не пережить!

— Последний вагон! — воет Кэм. — Закрытая книга! Заключительные титры!

— Нет, — возражает Роберта, прижимая его к себе ещё крепче. — Это не конец, это только начало, и тебе, я уверена, по плечу преодолеть все трудности. Просто ты чересчур чувствителен — кожа у тебя слишком тонкая.

— Так пересадите мне потолще!

Она внезапно прыскает, словно услышала шутку, а вслед за ней начинает улыбаться и Кэм, отчего Роберта смеётся ещё пуще; и внезапно, позабыв про слёзы, он тоже заходится в приступе хохота, подспудно сердясь на себя самого за этот смех. Он даже не не понимает, почему ему вдруг стало так весело, но прекратить смеяться не может — так же, как до того не мог прекратить плакать. Наконец, он берёт себя в руки. Он так устал. Ему хочется лишь одного — спать. Долго-долго...

• • •

СОЦИАЛЬНАЯ РЕКЛАМА

Вы когда-нибудь задумывались, какую огромную роль играет в нашем обществе расплетение? Оно приносит пользу не только тем, кто нуждается в жизненно важных органах, но и тысячам работников медицины и сопутствующих ей отраслей, а также детям, мужьям и жёнам тех, чьи жизни были спасены при помощи трансплантации. Вспомните о солдатах, тяжело раненных при исполнении своего гражданского долга и исцелившихся благодаря бесценным донорским органам! Подумайте об этом. Каждый из нас знает кого-нибудь, в чьей жизни расплетение сыграло огромную позитивную роль. Но так называемое Движение Против Расплетения угрожает нашему здоровью, безопасности, нашим рабочим местам, нашей экономике. Оно пытается добиться отмены закона, который был выношен в ходе долгой и кровавой войны.

Пишите своему депутату сегодня! Высказывайте своё мнение законодателям в Конгрессе! Требуйте, чтобы они все как один поднялись против ДПР. Поможем нашей нации и всему миру не сойти с верной дороги!

Расплетение. Не только исцеление. Это правильная идея.

Оплачено Обществом Обеспокоенных Налогоплательщиков.

• • •

Кэм в полной ментальной и эмоциональной регрессии. Его создатели перебирают все мыслимые и немыслимые гипотезы объясняющие его умственный и душевный упадок. Может быть, сплетённые части — составные его организма — отторгают друг друга? Может быть, его новые нервные связи перегружены конфликтной информацией и не выдержали напряжения? Как бы там ни было, факт остаётся фактом: Кэм перестал разговаривать, перестал выполнять их задания, да что там — он даже есть перестал, и они были вынуждены подключить его к аппарату жизнеобеспечения.

У него взяли все возможные анализы, но Кэм знает: они не покажут ничего, потому что никаким измерительным прибором нельзя влезть в его сознание. Они не в состоянии количественно оценить его волю к жизни. Или отсутствие таковой.

Роберта здесь, в его спальне, ходит из угла в угол. В первое время она выказывала тревогу и озабоченность, но по прошествии нескольких недель её беспокойство уступило место досаде и злости.

— Думаешь, я не знаю, что ты затеял?

Он отвечает тем, что дёргает рукой с канюлей.

Роберта подскакивает к нему и вставляет выпавшую иглу на место.

— Ты ведёшь себя как капризный, упрямый ребёнок!

— Сократ, — отзывается Кэм. — Цикута! До дна.

— Нет! — вопит она. — Я не позволю тебе наложить на себя руки! Твоя жизнь тебе не принадлежит!

Она садится на стул рядом с кроватью и старается совладать со своими эмоциями.

— Если ты не хочешь жить ради себя самого, — умоляет она, — то сделай это ради меня! Ты стал моей жизнью, ты же знаешь это! Ведь знаешь? Если ты умрёшь, я уйду за тобой.

Он не смотрит ей в глаза.

— Нечестный приём.

Роберта вздыхает. Глаза Кэма устремлены на прозрачную трубку: кап-кап-кап — безжалостно капает питательный раствор, поддерживающий в нём жизненные силы. Кэм голоден. Голод мучает его уже очень долго. Пусть мучает. Он всё равно не собирается есть. К чему цепляться за жизнь, если даже неизвестно, живой ты или нет?

— Не надо было созывать пресс-конференцию, — признаёт Роберта. — Мы слишком поспешили — ты ещё не был готов. Но я учла все наши ошибки и выработала стратегию. В следующий раз, когда ты предстанешь перед публикой, всё пойдёт совсем по-другому.

Только сейчас он поднимает на неё глаза.

— Не будет никакого «следующего раза».

Роберта едва заметно улыбается.

— Ага! Значит, ты всё же в состоянии произнести осмысленную фразу.

Кэм ёрзает и снова отводит взгляд.

— Конечно. Просто не хочу.

На глаза женщины наворачиваются слёзы. Она поглаживает его по руке.

— Ты хороший мальчик, Кэм. Тонко чувствующий мальчик. Я прослежу, чтобы мы об этом не забывали. И ещё: ты получишь всё, чего только ни пожелаешь, всё, в чём нуждаешься. Никто больше не будет заставлять тебя делать то, что тебе противно.

— Я не хочу встречаться с публикой.

— Захочешь, когда она будет на твоей стороне, — настаивает Роберта. — Захочешь, когда люди станут драться за возможность хотя бы одним глазком взглянуть на тебя. Нет, не как на нелепую диковинку, а как на звезду. Всеми признанную звезду. Ты должен показать миру всё, на что способен. А я знаю: ты способен на многое. — Наставница на секунду умолкает — ей нужно сказать ему нечто важное, к чему он наверняка ещё не готов. — Я много размышляла об этом и пришла к выводу, что тебе нужен партнёр — человек, с которым ты выходил бы на публику. Кто целиком и полностью принял бы тебя таким, каков ты есть, кто мог бы настроить любопытство публики на более позитивный лад. Ослабил их стремление к категоричным выводам.

Он поднимает на неё взгляд, но она отвергает его мысль ещё до того, как он её высказал:

— Нет, я на эту роль не гожусь. На меня смотрят как на твою дрессировщицу. Не пойдёт. Тебе нужна маленькая симпатичная планета, которая вращалась бы вокруг твоей звезды.

Идея интригует Кэма. Он вдруг осознаёт, что, помимо обычного, его терзает иной голод. Он жаждет общения, установления более тесных связей с людьми. С самого момента своего создания он не видел ни одного своего сверстника. Кэм решил для себя: его возраст — шестнадцать лет, всё равно никто не может сказать точнее. Компаньон — рождённый, не созданный — это был бы существенный шаг навстречу истинной человечности. Расчёт Роберты на этот раз точен — теперь у Кэма есть основание для того, чтобы продолжать жить. И он снова тянется к канюле на руке.

— Кэм, не надо, — просит Роберта. — Пожалуйста, не надо!

— Не волнуйся.

Кэм отсоединяет иглу и встаёт с постели — впервые за несколько недель. Суставы болят почти так же, как и швы. Он подходит к окну и выглядывает наружу. До этого момента он не думал о том, какое сейчас время дня. Оказывается, сумерки. На горизонте висит облачко, за которое прячется заходящее солнце. Море блестит и искрится, небо — сияет разноцветьем. Права ли Роберта? Имеет ли он, Кэм, такое же право на этот мир, как и любой другой человек? Дано ли ему большее?

— Самостоятельность, — объявляет он. — Отныне я буду решать сам за себя.

— Конечно-конечно, — соглашается Роберта. — А я буду всегда рядом — чтобы подать совет...

— Совет, не приказ. Хватит меня контролировать. Я сам буду определять, что мне делать и когда мне это делать. И ещё — я сам выберу себе компаньона.

Роберта склоняет голову.

— Твоё право.

— Хорошо. Я голоден. Скажи, чтобы подали бифштекс. — Чуть подумав, он изменяет решение: — Нет... пусть принесут омара.

— Ради тебя всё что угодно, Кэм!

И Роберта вылетает из комнаты, спеша выполнить его приказание.

18 • Риса

Риса просыпается среди ночи — её будит топот ног по пандусу ДостаМака. Она надеется, что это пришли к кому-то другому, но ночные визиты всегда имеют отношение именно к ней — глухой ночью сюда заявляются только те, кому нужны услуги Рисы в качестве доктора. Значит, что-то стряслось.

Штора отодвигается и в отсек влетает Киана.

— Риса, там, в Лазарете, пара ребят... Дело плохо. Очень плохо.

Шестнадцатилетняя Киана, ночная дежурная в медицинском самолёте, очень любит всё драматизировать и вечно делает из мухи слона. Её «вычистили» из семьи медиков, поэтому когда дело касается медицины, Киана готова вон из кожи вылезти, чтобы доказать, какой она хороший врач; а посему всегда раздувает масштабы несчастья, чтобы все ахнули, когда она с ним справится. И всё же Киана ворвалась к Рисе, вместо того чтобы попробовать решить проблемы самостоятельно и забрать себе всю причитающуюся славу, — а это значит, что ситуация и вправду серьёзная.

— Парни возились с турбиной, — рассказывает Киана, — а двигатель возьми и сорвись...

Риса подтягивается на руках и пересаживается из постели в кресло.

— Что это на них нашло — возиться с двигателем посреди ночи?

— Не знаю, думаю, они это на спор.

— Придурки.

Половина травм, которые Рисе приходится лечить, случаются либо просто по глупости, либо из-за желания показать себя. Ей часто приходит в голову вопрос: присуща ли эта жажда саморазрушения только Цельным как непременная часть их натуры или то же самое касается и всех остальных людей в большом мире?

Прибыв в Лазарет, Риса обнаруживает там весь отряд медиков в полном составе — и тех, кто был на дежурстве, и тех, кто отдыхал. Только двое из них — ребята повзрослее, они предпочли остаться на Кладбище после того, как им исполнилось семнадцать; остальные же — желторотики, только-только научившиеся кое-как лечить всякие мелкие ссадины и ушибы. Вид крови Рису больше не пугает. Её страшит только одно — недостаточность собственных знаний. В тот же момент, когда девушка вкатывается в Лазарет, она понимает, что случившееся выходит за рамки её компетенции.

В углу сидит мальчишка с искажённым от боли лицом и стонет — у него вывихнуто плечо, но ему уделяют лишь самое минимальное внимание, потому что положение у того пациента, что лежит на столе, в сто раз хуже. В боку у него зияет огромная рваная рана, из которой высовывается обломок ребра. Парнишка воет и корчится. Несколько ребят лихорадочно стараются остановить кровотечение, изо всех сил давя на основные артерии, а один из помощников Рисы дрожащими руками пытается наполнить шприц.

— Лидокаин или эпинефрин? — спрашивает Риса.

— Лидокаин? — лепечет тот с вопросительной интонацией.

— Так, я сама этим займусь. У нас есть готовые, заправленные инжекторы с эпинефрином.

Помощник смотрит на Рису так, будто его застали в школьном коридоре как раз в тот момент, когда он собирался улизнуть с уроков.

— Адреналин! — втолковывает она. — Эпинефрин — то же самое, что адреналин.

— Ох, точно! Сейчас принесу!

Риса пытается предельно сузить поле своего внимания, не позволить, чтобы общая страшная картина выбила её из колеи. Она делает раненому первый укол, призванный облегчить боль.

— Врачу позвонили?

— Да уже три раза! — откликается Киана.

Когда на Кладбище случается что-то такое, с чем ребята не могут справиться сами, к ним приходит настоящий доктор. Он сочувствует Сопротивлению и оказывает помощь из чистой благотворительности, не задавая вопросов; однако он отвечает на звонок только тогда, когда ему этого захочется. Впрочем, даже если бы у них получилось выцепить врача, Риса и так знает, что тот сказал бы.

— Надо доставить мальчика в больницу.

Услышав это, ребята вздыхают с облегчением, потому что теперь ответственность за жизнь раненого больше не лежит на них. При всём огромном количестве травм на Кладбище они за год отослали в больницу только двоих — и оба раза с трагическим исходом. Риса решительно настроена не допустить этого в третий раз.

— Жуть как больно, — со стоном цедит раненый сквозь сцепленные зубы.

— Тихо! — говорит Риса и замечает — глаза парнишки начинают закатываться под лоб. — Всё время смотри на меня! — командует она и всаживает ему укол эпинефрина, призванный приостановить кровотечение и не дать раненому впасть в шок. — Как тебя зовут?

— Дилан. Дилан Уорд.

— Правда? Я тоже Уорд. Государственный детский приют номер двадцать три, штат Огайо.

— Флорида, «Магнолия». Приюты во Флориде идут не под номерами, у них названия. Цветы.

— Ну ещё бы.

Дилану Уорду лет тринадцать, может, четырнадцать. У него заячья губа, и при виде неё в Рисе просыпается гнев: мальчик, как и она сама — воспитанник государства; и в то время как родители не отвергают своих детей только потому, что у тех какой-то недостаток во внешности, государственные приюты без зазрения совести отправляют на расплетение ребят, на которых, видите ли, неприятно смотреть. Теперь спасение парнишки становится для Рисы делом чести. Она велит Киане приготовить карету «скорой помощи».

— У неё колесо пробито, — сообщает Киана.

Риса мычит с досады.

— Так пусть заменят! — отрезает она.

— Не уходи, — просит Дилан, глядя на неё доверчивыми, умоляющими глазами.

— Не волнуйся, не уйду, — успокаивает его Риса.

ДПР уже давно обещает завести на Кладбище постоянного врача, но пока это только пустой звук. Риса понимает — у Сопротивления и так дел по горло, врач — не приоритет, но когда здесь, перед нею, истекает кровью мальчик, этому оправданию грош цена.

— Я умру? — спрашивает Дилан.

— Что за глупости!

Сказать по правде, Риса понятия не имеет, будет он жить или нет, но не может же она ему это сказать! Да и никто, задавая этот вопрос, на самом деле не хочет услышать честный ответ.

Риса катит своё кресло по усыпанному мусором полу и дальше — по хвостовому пандусу самолёта. Снаружи уже собралась кучка встревоженных ребят.

Один из них выходит вперёд. Старки. С того момента, как Коннор назначил его заведующим продовольствием, он считает себя вправе всюду совать свой нос.

— Я могу быть чем-нибудь полезен?

— Можешь, если в твоих силах телепортировать нас в больницу.

— К сожалению, — отвечает Старки, — этот фокус мне не по зубам.

Подбегает Коннор.

— Я слышал о несчастье. Никто не ранен?

Риса качает головой.

— Двое. Об одном мы позаботимся сами, но другой... — Её снова передёргивает при воспоминании. — Ему надо в больницу.

Губы Коннора сжимаются в тонкую полоску, а ноги начинают дрожать, как это бывало с ним в Убежищах. Чтобы прогнать страх, он ударяет кулаком о раскрытую ладонь.

— Ладно, — кивает он, — ладно, раз надо — значит, надо. — Только теперь он замечает Старки. — Старки что — твой помощник?

— Не то чтобы, — отвечает Риса, а затем добавляет, стремясь избавиться от назойливого шефа по жратве: — Пошёл бы ты поменял колесо на «скорой», что ли...

На одну секунду на лице Старки появляется оскорблённое выражение, которое тут же сменяется улыбкой:

— Не вопрос, — отвечает он и бодренько убирается прочь.

«Скорая» представляет собой маленький фургон с убранными сиденьями и смонтированным на живую нитку медицинским оборудованием. Дилана торопливо сносят вниз по пандусу и помещают в кузов. Один из ребят-медиков садится за руль, Киана залезает в заднюю часть фургона — она будет следить за Диланом во время поездки. Раненый зовёт Рису, но та не сможет сопровождать их. Она уже в который раз клянёт про себя своё кресло на колёсах.

Старки, который всё ещё торчит здесь, поворачивается к Коннору:

— Так ты что — не едешь с ними?

— Адмирал никогда не покидал Кладбища, до тех пор пока его самого не вынесли отсюда, — замечает Коннор. — А я во всём следую его примеру.

Старки пожимает плечами.

— Смотри, как бы тебя не заподозрили в трусости.

Коннор обжигает его яростным взглядом.

— Ну чего ты? Я просто говорю, что может подумать народ, — примирительно произносит Старки.

— Мне плевать, кто что подумает, — веско выговаривает Коннор. — Я здесь начальник и делаю то, что диктует мне мой долг.

— Извини, не хотел тебя задеть. Должно быть, мне многому ещё надо учиться в плане лидерства.

Старки уважительно кивает Рисе и удаляется, но его слова впечатываются в мозг девушки намертво, словно жевательная резинка, прилипшая к её подошве и никак не желающая отлипать — то есть, как бывало в те времена, когда Риса ещё ходила по земле собственными ногами. Коннор, конечно, прав. Отправившись в больницу, он выказал бы не храбрость, а глупость и безрассудство — так ответственный лидер не поступает. Совсем другое дело она, Риса. Единственное, что мешает ей последовать за пациентом — её инвалидное кресло. И когда же оно её останавливало?

— На этот раз с ними отправлюсь я, — заявляет она.

Коннор вскидывает руки.

— Риса, никто не ожидает от тебя таких подвигов. Если ты не уедешь с ними, никому и в голову не придёт обвинить тебя в трусости. — Он бросает взгляд на фургон. — К тому же поместить тебя туда...

— ...будет слишком сложно? — заканчивает Риса.

— Я хотел сказать — это займёт слишком много времени, а тут каждая секунда на счету.

Но она не собирается уступать.

— После того, что случилось два предыдущих раза, я просто обязана поехать с ними.

— Да какая разница? — злится Коннор. — Всё равно твоё присутствие ничего не изменит!

— Я знаю, — соглашается Риса, хотя, вообще-то, она не совсем уверена в его правоте.

Коннор сдаётся. Два парня-медбрата поднимают кресло Рисы и задвигают в фургон.

— Даже если меня поймают, расплести им меня не удастся, — напоминает она Коннору. — Мне уже семнадцать. И к тому же, инвалидов не расплетают.

— Что если они узнают тебя?

— Ой, вот только не надо, — морщится Риса. — Людям известны наши имена, но в лицо нас никто толком не видел и не знает. Ничего со мной не случится.

Она одаривает его слабой, но искренней улыбкой, он невольно улыбается в ответ. Пропасть между ними не исчезает, но, по крайней мере, они сделали попытку навести мосты. Риса захлопывает заднюю дверь фургона, не сказав «до свидания», потому что оба они разделяют тайное суеверие — никогда не прощаться друг с другом.

Вскоре Рисе предстоит глубоко в этом раскаяться.

• • •

Фургон немилосердно трясёт — на Кладбище нет мощёных дорог, ехать приходится прямо по пересохшей почве пустыни, кое-как утрамбованной колёсами самолётов. До ворот больше мили. Машина то и дело подскакивает на ухабах, и каждый раз у Дилана вырывается вопль боли. Завидев мчащуюся «скорую» и поняв, что стряслось что-то ужасное, дежурные без промедления распахивают ворота.

И вот фургон уже катит по асфальту. Крики Дилана стихают. Риса утешает и успокаивает его, проверяет пульс.

В первый раз, когда обитатель Кладбища был отправлен в больницу, с ним поехали Киана и один паренёк из младшего медперсонала — тот, правда, был склонен впадать в панику по всяким пустякам — например, когда пластырь отказывался приклеиться; однако он был единственным более-менее подкованным в медицине человеком, который не побоялся оставить Кладбище и отправиться в это самоубийственное путешествие. В тот раз несчастье случилось с новоприбывшим мальчишкой — он на спор вскарабкался на хвост огромного транспортного самолёта, свалился оттуда и раскроил себе череп. Риса хотела поехать в больницу, но её все хором убедили, что это совершенно ни к чему. Так и получилось, что с раненым, снабжённым соответствующей легендой и ворохом фальшивых документов, отправились Киана и медбрат-паникёр. Жизнь мальчика спасти не удалось.

Во второй раз беда случилась с девочкой — у неё произошёл разрыв аппендикса. Её отвезли в больницу, Риса осталась дома, девочка не выжила.

Риса не знает, чем может помочь её личное присутствие в больнице. Но она не собирается сидеть в безопасности и сложив лапки ждать, когда придёт известие о гибели её очередного пациента.

• • •

Киана помогает Рисе выбраться из фургона, а затем берёт Дилана на руки и несёт в приёмную. Риса катит следом. Ей предстоит сейчас продемонстрировать своё актёрское мастерство. Она обращается мыслями к погибшим коллегам-музыкантам — ребятам, игравшим вместе с ней на крыше «живодёрни», когда раздался взрыв, и это воспоминание производит нужное действие: на глаза девушки наворачиваются слёзы. Теперь надо изобразить из себя насмерть перепуганную бестолковую девицу, разговаривающую только вопросительными предложениями. Этот приём один раз уже выручил её.

— Эй, кто-нибудь, вы можете нам помочь? Мой брат чинил крышу? Упал и здорово разбился? А мы не знали что делать? Вот и притащили его сюда, но из него вытекло столько крови — жуть? Эй, помогите?

Она надеется, что взаправдашние слёзы и дурацкая манера говорить усыпят подозрения, как когда-то Тихая Сапа обманывала радар. Ходят слухи, что юнокопы стали применять декодеры ДНК. Остаётся только уповать, что до больницы эти нововведения ещё не добрались.

Медперсонал бросает всё и спешит к ним на помощь. В одно мгновение Дилана помещают на каталку и увозят за дверь с надписью ПОСТОРОННИМ ВХОД ВОСПРЕЩЁН.

— С ним всё будет хорошо? — спрашивает Риса в неподдельной панике. — Наших родителей нет в городе? И мы совсем растерялись?

— Мы позаботимся о вашем брате, дорогие, — ласково уверяет её медсестра. — Не волнуйтесь. — Она бросает взгляд на Киану, у которой вся одежда залита кровью Дилана, и спешит в палату неотложной помощи.

Двери за ней закрываются, и Риса катит кресло к регистрационной конторке. В руках у неё папка с фальшивыми бумагами, тщательно уложенными так, чтобы создавалось впечатление, будто они напиханы как попало. Риса виртуозно изображает полную беспомощность и отчаяние.

— Ладно, с документами разберёмся позже, — говорит ей регистратор, махнув на всё рукой и переходя к следующему очереднику.

• • •

Они ждут уже час — никаких известий. Киана ходит туда-сюда, не обращая внимания на увещевания Рисы успокоиться. Хотя нервозность скорее играет им на руку, хорошо согласовываясь с легендой. Наконец появляется медсестра — та же, что разговаривала с Рисой. На глазах у женщины слёзы, и у Рисы падает сердце, как будто Дилан, о существовании которого она узнала не далее как сегодня, действительно её брат.

— Милые, боюсь, вам придётся приготовиться к худшему.

Риса сжимает пальцами ободья колёс своего кресла, чувствуя, как что-то закипает у неё внутри, словно в душе бьёт бурлящий ключ отчаяния. Киана обхватывает голову руками.

— Мне очень жаль, — продолжает сестра, — но у вашего братишки слишком тяжёлая травма. Мы сделали всё, что в наших силах...

Риса недоверчиво и потрясённо смотрит на медсестру. Та успокаивающе поглаживает руку девушки.

— Я даже представить себе не могу, каково вам сейчас. Но мы должны уведомить ваших родителей. Мы пытались много раз, но по тем номерам, что вы нам дали, никто не берёт трубку. Есть ли ещё какой-то способ поставить их в известность?

Риса, понурившись и завесив лицо волосами, трясёт головой.

— Ну что ж, — произносит медсестра, — будем продолжать попытки. А пока — если у вас есть ещё кто-то, кому вы можете позвонить...

— Можно нам побыть наедине? — тихо спрашивает Риса.

— Конечно, дорогая.

Медсестра ласково пожимает ей руку и уходит обратно в неотложку, где тело Дилана дожидается, когда его заберут несуществующие родители. Риса смахивает слёзы, пытаясь найти утешение в том, что ею сделано всё возможное.

Раздаётся голос Кианы:

— В точности, как в другие разы...

Словно что-то толкает Рису изнутри. Она вскидывает глаза на Киану. А ведь и правда уж больно похоже!..

— Киана... Каждый раз мы должны ехать в новую больницу. Ты знаешь об этом?

Судя по выражению лица Кианы, она этого правила не знает.

— А разве в чрезвычайных обстоятельствах нам не положено мчаться в ближайшую больницу? — спрашивает она.

В душе Рисы надежда борется со страхом.

— Прошлые разы ты встречала здесь ту же медсестру?

— Кажется, да. По крайней мере, один раз точно. Что, это плохо, да?

— И да, и нет. Погоди, я скоро вернусь.

Риса катит кресло к двери с надписью ПОСТОРОННИМ ВХОД ВОСПРЕЩЁН и проталкивается между пружинными створками. За дверью тянется неуютный коридор, освещённый ещё ярче, чем приёмный покой.

Через неотложку проходят сотни людей, но подростков, родителям которых никак не удаётся дозвониться, а «братья-сёстры» исчезают сразу же после объявления о смерти пациента, не так уж много. Эта медсестра, конечно, узнала Киану — в этом Риса совершенно уверена. Из чего следует, что здесь дело очень и очень нечисто.

— Прошу прощения, — слышится откуда-то из глубины коридора, — но вам здесь находиться не положено!

Риса не обращает внимания на окрик и заезжает в обширную палату, на двери которой написано ПОСЛЕОПЕРАЦИОННАЯ. Помещение разделено занавесками на несколько отделений, в каждом из них стоит койка. Риса отодвигает все занавески подряд, одну за другой. Пустая кровать. Старуха. Ещё одна пустая койка, и вот, наконец, Дилан Уорд — весь в бинтах, к руке тянется трубка аппарата жизнеобеспечения. Мальчик без сознания, но монитор показывает стабильные, ровные удары сердца. Мёртв? Как бы не так!

Тут сзади подлетает медсестра и разворачивает кресло Рисы кругом. Давешних слёз на глазах женщины как не бывало.

— Немедленно убирайся, не то я позову охрану.

Риса блокирует тормоз, так что кресло невозможно сдвинуть с места.

— Вы сказали, что он мёртв!

— А ты сказала, что он твой брат.

— Мы забираем его и уходим, — заявляет Риса с властностью в голосе, которая могла бы подчинить себе кого угодно, если бы этой самой власти было на что опереться. К сожалению, сейчас не тот случай.

— Он нетранспортабелен. А если бы и был, я позволила бы забрать его только Инспекции по делам несовершеннолетних.

— Так вот что вы сделали с двумя другими? Сдали их юнокопам?

— Куда я их сдала — это моё дело, — ледяным тоном отрезает медсестра.

— По крайней мере, могу я услышать — те двое живы или нет?

Медсестра несколько мгновений смотрит на неё с неприкрытой ненавистью, а затем цедит:

— Живы-то они живы. Вот только, скорее всего, в состоянии распределённости.

Ах, как бы Рисе хотелось встать из кресла и вмазать этой ведьме так, чтобы та влипла в стенку! Они прожигают друг друга ненавидящими взглядами. Кажется, вот-вот искры полетят.

— Ты думаешь, я не знаю, что за дела творятся на этом вашем Кладбище? Ещё как знаю! У меня брат юнокоп. Чудо ещё, как они до сих пор не загребли вас всех и не отправили туда, где вам место! — Медсестра решительно тычет куда-то пальцем — наверно, в направлении ближайшего заготовительного лагеря. — Люди умирают из-за нехватки донорских органов, а ты и твои эгоистичные приятели из Сопротивления плевать на это хотели!

Вот так, думает Риса. Две правды, две истины, их разделяет стена. Эта женщина смотрит на неё как на преступницу, и ничто в мире не сможет поколебать её убеждённости.

— Ах вот что! — язвит Риса. — Вы, значит, болеете душой за общество? А денежки, которые вам отваливаются, здесь ни при чём?

Женщина отводит глаза, и Риса понимает, что удар попал в цель. Мораль радетельницы общественных интересов даёт трещину, куда эта ханжа и проваливается.

— Отправляйтесь обратно в своё стойло и занимайтесь своей грязной ордой, — шипит медсестра, — а я сделаю вид, что не видела вас и не слышала.

Не на ту напала. Риса не позволит им расплести Дилана.

И в этот момент в палату входит юнокоп.

— Давай сюда, — зовёт его медсестра и обращается к Рисе: — Катись из этой палаты сейчас же, и тогда я позволю тебе и твоей подружке, что сидит в приёмной, спокойно убраться. Расплести тебя, может, и нельзя, но уж за решётку-то упрятать ещё как можно.

Но Риса не собирается уходить.

Вошедший юнокоп, судя по внешнему сходству с медсестрой — её брат. Он бросает на Рису долгий любопытный взгляд, затем переводит глаза на лежащего в постели мальчика.

— Вот этот?

— Мы его зашили, состояние стабильное, но он потерял много крови. Некоторое время его нельзя транспортировать.

— Держи его на снотворном, — советует коп. — Лучше, чтобы он вообще не просыпался, пока не окажется в лагере.

Риса хватается за подлокотники кресла. Через десять секунд она совершит нечто необратимое. Десять секунд молчаливого внутреннего оцепенения и страха, но ни малейших колебаний.

— Заберите меня, — говорит она. — Вместо него.

Коннор, конечно, не одобрил бы её жертвы. Он наверняка будет в ярости, но Риса не может позволить, чтобы мысли о любимом поколебали её решимость. Она должна спасти Дилана Уорда, и она его спасёт.

Коп внимательно изучает свою собеседницу. Он, безусловно, узнал её и понимает, какое щедрое предложение она ему делает.

— Насколько мне известно, вам, мисс Уорд, уже семнадцать. К тому же вы инвалид, а это значит, что вас по-любому расплести нельзя. Ну, и какую выгоду, по-вашему, я мог бы извлечь из этой сделки?

Риса улыбается — преимущество теперь на её стороне.

— Не смешите меня! Перед вами известный член Движения Против Расплетения, очевидец террористического акта в «Весёлом Дровосеке» — и вы не знаете, какую выгоду можете извлечь?

— Я же не дурак, — произносит он после недолгих раздумий. — Отлично понимаю, что на сотрудничество вы никогда не пойдёте. Предпочтёте умереть, но не предать своих.

— Может, и так, — признаёт Риса, — да вам-то что за печаль? Вам же всё равно отвалится немалая сумма за то, что вы сдадите меня властям — скажете, не так?

Ей кажется, будто она слышит, как вертятся и щёлкают шарики в его мозгу.

— А что помешает мне сдать властям обоих — и вас, и этого молодого человека на койке?

— Попытайтесь, — спокойно советует Риса, — и не видать вам денежек как своих ушей. У меня здесь под кожей вшита ампула с цианистым калием. — Она протягивает ему раскрытую ладонь. — Видите? Вот она. Достаточно хлопнуть в ладоши — и она разобьётся. — Риса имитирует хлопок, останавливая раскрытые руки в дюйме друг от друга, и хитро улыбается. — Хлопатели — они бывают разные.

Конечно, нет у неё под кожей никакой ампулы, но копу-то это знать ни к чему. Даже если он и подозревает, что она блефует, рисковать ему вряд ли захочется.

— Если я умру прямо здесь и сейчас, — гнёт свою линию Риса, — то вы быстро прославитесь, но не тем, что благодаря вам власти заполучили меня, а тем, что позволили мне умереть, когда я была у вас в руках. — Она снова улыбается. — Это, пожалуй, так же неприятно, как получить транк-пулю в ногу из собственного пистолета, верно?

Физиономия её собеседника перекашивается при мысли о том, что ему может выпасть такая же сомнительная слава, что и у того лоха-юнокопа.

Медсестре не нравится весь этот разговор. Она скрещивает руки на груди.

— А как насчёт моей доли? — интересуется она.

Брат поворачивается к ней с надменным видом (как и положено старшему брату) и гаркает:

— Заткнись, Эва, со своей долей! Заткнись — поняла?

Ну что ж, сделка заключена.

Дилан останется в больнице со своими поддельными документами и соответствующей легендой, а когда мальчика можно будет перевозить, его отдадут Киане без лишних вопросов.

А вот жизнь Рисы пойдёт теперь по новой колее.

19 • Кэм

Подобрать Камю Компри подходящего партнёра со всеми необходимыми качествами, оказалось не так-то просто. Они провели интервью с двумястами девушек. Все — хоть куда. Среди них актрисы, модели, юные интеллектуалки, а также несколько дебютанток из высшего света. Роберта придирается ко всему — её звезде подобает лишь планета, идеальная во всех отношениях.

Двадцать финалисток должны пройти окончательную проверку у самого Кэма. Собеседования протекают в большой гостиной у жаркого камина. Все девушки прекрасно одеты, все красавицы и умницы. Большинство излагает свои резюме, как будто они нанимаются на работу в престижный офис. Некоторые смотрят на Кэма без отвращения, тогда как другие даже в глаза ему взглянуть не в состоянии. Есть и такая, которая буквально чуть ли не вешается ему на шею, исходя жаром похлеще камина.

— Я умираю хочу стать твоей первой, — томно стонет она. — Ты же способен на это, да? Я имею в виду... ну, ты же в полном комплекте, правда?

— Более чем, — заверяет он. — У меня их, вообще-то, целых три штуки.

Она пялится на него в таком обалдении, что он решает не говорить, что это шутка.

Кое-кто из соискательниц привлекает его, другие оставляют равнодушным, но ни одна не зажигает в нём искры, ни с одной не возникает чувства духовной связи, которую он так надеется обрести. Ко времени собеседования с последней из них — молодой студенткой из Бостона с нью-йоркским вкусом в одежде — ему хочется только, чтобы этот день поскорее закончился. Девушка из тех, кого интригует лицо Кэма. Она не просто смотрит на него — она изучает его, как препарат под микроскопом.

— Что вы видите, когда смотрите на меня? — спрашивает он.

— Внешность значения не имеет, важно то, что внутри, — отвечает она.

— И что, по-вашему, у меня внутри?

Она медлит с ответом, затем произносит:

— Это вопрос на засыпку?

Роберта готова рвать и метать — Кэм отказывается от всех кандидатур без исключения. Их совместный обед в этот вечер проходит в напряжённом молчании, слышно лишь звяканье вилок да скрежет ножей, яростно кромсающих мясо. Они не смотрят друг на друга. Наконец, Роберта произносит:

— Мы не ищем твою вторую половину и спутника жизни, Кэм. Нам нужен лишь кто-то для исполнения определённой роли. Союзник, помощник, который облегчил бы тебе выступления на публике.

— А может, меня это не устраивает!

— Ну будь же хоть немного практичным!

Кэм впечатывает кулак в крышку стола:

— Я решаю! Ты меня ни к чему не принудишь!

— Я и не принуждаю, но...

— Разговор окончен.

Возобновляется яростный стук приборов. В глубине души Кэм знает: Роберта права, и это распаляет его ещё больше. Им всего-то и нужно, что привлекательная, интересная девушка, которая держала бы его за руку во время публичных выступлений. Эта картина убеждала бы публику, что в Кэме полно качеств, за которые его можно любить. Одна беда — он не желает лицедействовать. То есть, он смог бы, наверно, как-то подстроиться, сыграть, но он боится — стоит ему остаться наедине с избранницей, и пустота фальшивых отношений будет чувствоваться особенно остро.

Пустота.

Ведь люди думают, что именно она и составляет суть его души. Огромная, безмерная пустота. И если Кэм не может найти среди всех этих прекрасных девушек свою единственную, не значит ли это, что у него нет души?

— Незавершённость, — молвит он. — Если я цельный человек, то почему у меня такое чувство, будто это не так?

Роберта, как всегда, произносит очередную успокаивающую банальность, но с течением времени её заученно мудрые сентенции приносят ему только разочарование и неудовлетворённость.

— Цельность — это следствие твоего собственного жизненного опыта, — вещает Роберта. — Просто живи своей жизнью, и вскоре ты почувствуешь, что переживания тех, кто пришёл до тебя, не имеют значения. Те, кто послужил для тебя исходным материалом — ничто по сравнению с тобой.

Но как же он может «жить своей жизнью», если неизвестно, что у него есть эта самая «своя жизнь»? Воспоминание об атаке, которой он подвергся на пресс-конференции, по-прежнему мучает его. Если у каждого человека есть душа, то где ему искать свою? И если душа человеческая неделима, то как его душа может быть суммой частей всех тех ребят, которые «послужили для него исходным материалом»? Он ведь не один из них, он — не все они вместе. Так кто же он?

Вопросы Кэма выводят Роберту из себя.

— Прошу прощения, — говорит она, — но я не занимаюсь вопросами, на которые нет и не может быть ответов.

— Значит, ты не веришь в существование души?

— Я этого не говорила. Но я не занимаюсь вещами, которые нельзя изучить экспериментальным путём. Если у человека есть душа, то она есть и у тебя. Доказательством этого является тот непреложный факт, что ты живой.

— Да, но что если внутри меня нет никакого «меня»? Что если я только ходячий кусок мяса с пустотой вместо души?

Роберта задумывается. Или делает вид, что задумывается.

— Что я могу сказать... В этом случае я сомневаюсь, что ты стал бы задавать подобные вопросы. — Она на секунду умолкает. — Если тебе так необходимо разложить всё по полочкам, то попробуй мыслить так: неважно, кем в нас заложено сознательное начало — чьей-то божественной властью или усилиями нашего мозга — результат один и тот же. Мы существуем.

— До тех пор, пока не перестаём существовать.

Роберта кивает.

— Да, до тех пор, пока не перестаём существовать.

И она оставляет Кэма наедине со всеми его вопросами без ответов.

• • •

Физиотерапию cменили регулярные тренировки на различных снарядах, с гантелями и на бегущей дорожке. Кенни, пожалуй, можно назвать единственным другом Кэма, если, разумеется, не считать Роберты, и уже не говоря об охранниках — те так вообще обращаются к нему «сэр». Кэм открыто ведёт с Кенни разговоры, которые Роберте, несомненно, было бы очень интересно послушать.

— Ну что, большая охота на подружку закончилась ничем, а? — спрашивает Кенни. Кэм в это время изматывает себя на бегущей дорожке.

— Пока что нам не удалось найти союзника для нашего монстра, — отвечает Кэм, передразнивая манеру разговора Роберты.

Кенни прыскает.

— Ты имеешь право привередничать, — говорит он. — Ты должен найти то, что будет тебя полностью устраивать, на меньшее не соглашайся.

Тренировочная программа на тренажёре Кэма подходит к концу, и дорожка замедляет ход.

— Даже если я не могу получить то, что хочу?

— Тем более! — наставительно заявляет Кенни. — Потому что тогда, возможно, они хорошенько постараются, и ты хоть немного приблизишься к тому, что тебе надо.

Вроде бы логично. Правда, Кэм подозревает что из этого не выйдет ничего, кроме горького разочарования.

Вечером он усаживается за стол-компьютер в гостиной и начинает ворошить фотофайлы. Большинство из них — просто случайные снимки, с помощью которых Роберта всё ещё проводит с Кэмом эксперименты, хоть и не так часто, как раньше. Нет, это не то, что он ищет. Он набредает на файл с фотографиями девушек — кандидаток на роль его спутницы. Двести улыбающихся симпатичных мордашек, к каждой из которых прилагается резюме. Через пару минут разглядывания все они кажутся ему на одно лицо.

— В этом файле её нет.

Он резко оборачивается. На винтовой лестнице стоит Роберта и наблюдает за ним. Наставница сходит вниз по ступеням.

— Ты удалила её? — спрашивает он.

— Надо бы. Но нет, не удалила.

Она прикасается к экрану, входит в программу и открывает заблокированный файл — Кэм не смог бы открыть его без пароля. Через несколько мгновений Роберта извлекает из папки не одну, а целых три фотографии, и вздыхает.

— Это та, кого ты ищешь?

Кэм всматривается в снимки.

— Да.

Две новых фотографии, похоже, тоже сделаны без ведома девушки, как и первая. Почему вдруг Роберта теперь сама их ему показывает, тогда как совсем недавно не хотела даже слышать о незнакомке в инвалидном кресле?

— Автобус, — молвит Кэм. — Она была в автобусе.

— Её автобус так и не доехал до места назначения. Он слетел с дороги и врезался в дерево.

Кэм качает головой.

— Воспоминаний об этом у меня нет.

Он смотрит Роберте прямо в глаза.

— Расскажи мне всё, что знаешь о ней.

20 • Нельсон

Бывший юнокоп, а ныне орган-пират на этот раз превзошёл самого себя! Не один, но целых два беглых расплёта!

А всё благодаря его хитроумной тактике. Девчонку он поймал в кафе в торговом центре, прикинувшись членом движения Сопротивления. Наивная доверчивость всегда была его самым верным союзником. Нельзя сказать, что волосы у девочки рыжие, как просил Дюван, но при определённом освещении они отливают золотисто-каштановым. А мальчишку он поймал, использовав девочку в качестве наживки: привязал её к водосточной трубе на заброшенном складе в умбра-квартале, где, как говорят, полным-полно беглых расплётов, а сам затаился в строении напротив и ждал, пока её крики не привлекут кого-нибудь. И дождался: из темноты склада вынырнул мальчишка, отвязал пленницу, и оба собрались делать ноги. Вот тут-то он их, голубчиков, и положил из транк-пистолета.

Анализатор ДНК определил их как беглых расплётов — вот и хорошо. А то Нельсона иногда покусывает совесть, когда он ловит ребят, которые могли бы прожить нормальную человеческую жизнь.

Поездка в автосалон Дювана полна для Нельсона самых радужных надежд, ведь ещё ни разу ему не удавалось захватить двоих расплётов за один заход.

Дюван удивлён и обрадован — времени с их последней встречи прошло совсем немного, а Нельсон опять здесь!

— Вот это добыча! — восклицает он и даже не торгуется — платит цену, которую обещал. Возможно, потому, что Нельсон на этот раз не просит ничего для себя лично. Это и понятно: глаза девочки при помощи пигментных инъекций окрашены в лиловый цвет — фу, гадость! — а глаз мальчишки он вообще не видал. Нельсон никогда не покупает кота в мешке.

Дюван в порыве столь нехарактерной для него благодарности приглашает Нельсона на обед в один из тех ресторанов, в которых бывший юнокоп уже давненько не бывал.

— Бизнес, должно быть, идёт хорошо, — замечает Нельсон.

— Как всегда, — отвечает Дюван, — но перспективы открываются весьма неплохие.

Нельсон видит: у дельца чёрного рынка что-то на уме, но ни о чём не спрашивает, лишь наблюдает, как Дюван опускает ложечку в чашку и медленно, методично размешивает кофе.

— В нашу прошлую встречу, — роняет Дюван, — я упоминал о слухах, помнишь?

— Упоминали, но со мной ими не поделились, — отвечает Нельсон, прихлёбывая свой кофе. Напиток в его чашке убывает гораздо быстрее, чем у Дювана. — И как — мне уже радоваться или нет?

— На первый взгляд — ничего особенно радостного. Но... До меня этот слух доходил уже не раз. Не хотелось выкладывать его тебе до того, как как получил подтверждение из разных источников. — Он продолжает размешивать кофе. Не пьёт, лишь крутит и крутит ложечкой. — Поговаривают, что Беглец из Акрона всё ещё жив.

Нельсон чувствует, как волоски у него на загривке встают дыбом и впиваются в воротник рубашки.

— Это невозможно!

— Да-да, может, ты и прав, невозможно. — Дюван опускает ложку на блюдечко. — И всё же — кто-нибудь видел воочию его труп? Кто-нибудь его опознал?

— Я в «Весёлом Дровосеке» не был. Думаю, там вообще творился полный бардак, ничего не разобрать.

— Вот именно, — медленно проговаривает Дюван. — Бардак. — Он подносит чашку ко рту и неторопливо, медленно потягивает кофе. — Из чего следует, что невозможное возможно. — Он ставит чашку и наклоняется ближе к Нельсону. — Думаю всё же, что слухи не обманывают. Ты вообще представляешь себе, по какой цене могут уйти органы Беглеца из Акрона? Народ будет платить за кусок этого парня баснословные суммы. — Дюван улыбается. — А я заплачу тебе в десять, нет, в двадцать раз больше того, что заплатил за сегодняшнюю добычу.

Нельсон пытается не выдать себя, однако вспыхнувшую в нём жажду наживы скрыть невозможно. Правда, это нажива несколько иного рода. Для Нельсона поимка Коннора Ласситера — вопрос не столько денег, сколько восстановления справедливости.

Дюван, похоже, читает его мысли.

— Я рассказываю об этом тебе первому, никто из других моих поставщиков ещё ничего не знает. Я считаю правильным, если бы этого негодяя поймал именно ты, учитывая, что между вами произошло.

— Спасибо, — с искренней благодарностью откликается Нельсон.

— Поговаривают, есть тайные места, в которых ДПР прячет весьма значительные группы расплётов. Хорошо бы разыскать эти убежища, потому что велик шанс, что наш беглец работает сейчас на ДПР.

— Если он действительно жив, я его поймаю и преподнесу вам, — заверяет Нельсон. — Но обещайте мне одну вещь.

Дюван приподнимает бровь.

— Да?

Взгляд Нельсона становится стальным, так чтобы было ясно — вопрос обсуждению не подлежит.

— Я получу его глаза.

ЧАСТЬ ЧЕТВЁРТАЯ

ЛЕВИАФАН

Хирурги Изымают Органы Пациентов После Эвтаназии

Майкл Кук, 14 мая 2010 года, веб-журнал BioEdge

Как часто это происходит в Бельгии и Нидерландах? Блогер Уэсли Смит, занимающийся вопросами биологической этики, привлёк наше внимание к докладу, изложенному на конференции бельгийских хирургов. В докладе речь идёт об изъятии донорских органов после акта эвтаназии. На Всемирном конгрессе хирургов-трансплантологов 2006 года на заседании экономической секции врачи из Антверпенской университетской клиники сообщили, что убили сорокашестилетнюю женщину, давшую согласие на эвтаназию, и забрали у неё печень, почки и кое-какие другие органы.

В докладе, датированном 2008 годом, врачи рассказывали о том, что между 2005 и 2007 годом эвтаназии подверглись три пациента...

В статье отмечается, что специалисты были настроены весьма оптимистично по поводу дальнейших перспектив развития трансплантационной хирургии в странах, где эвтаназия разрешена законом...

Самое любопытное — данные факты прошли почти незамеченными для широкой публики, несмотря на то, что бельгийские врачи опубликовали отчёт о своих достижениях в ведущем мировом журнале по вопросам трансплантационной хирургии. См. Transplantation, 15 июля 2006; Transplantation, 27 июля 2008.

Полностью статью можно прочесть здесь:

http://www.bioedge.org/index.php/bioethics/bioethics_article/8991/

21 • Лев

Хлопатель, который не хлопает — явление чрезвычайно редкое, потому что к тому моменту, когда человек решает превратить собственную кровь во взрывчатку, душа его уже уходит за ту черту, откуда нет возврата.

Но Левий Иедедия Калдер сохранил в себе искру света. Её оказалось достаточно, чтобы полностью изменить его взгляды.

Хлопатель, который не стал хлопать.

Вот почему он сделался знаменитостью. Его лицо стало известно всей нации и за её пределами. ПОЧЕМУ, ЛЕВ, ПОЧЕМУ? — кричали заголовки на журнальных разворотах. Мир, жадный до всяческой грязи и копания в личных трагедиях, смаковал историю его жизни и жаждал ещё и ещё.

— Он всегда был прекрасным сыном, — говорили его родители, и эти слова цитировались повсюду. — Мы ничего не понимаем.

Видя слёзы, которые проливали на многочисленных интервью родители Лева, можно было вообразить, что мальчик действительно взорвал себя и погиб. Что ж, отчасти так оно и было, потому что тот Левий Калдер, которого его родители принесли в жертву, больше не существовал.

Прошёл почти год с того момента, как Лева схватили в заготовительном лагере «Весёлый Дровосек». Сейчас, в это дождливое воскресное утро, он сидит в тюремной комнате отдыха. Нет, он не заключённый; он здесь с воспитательной миссией.

Напротив него расположился юнец в оранжевом комбинезоне, руки его вызывающе скрещены на груди. Между ними — руины паззла, оставшиеся от кого-то, кто сидел за этим столом до них; подобных неоконченных проектов в тюремной комнате отдыха — великое множество. Сейчас февраль, и по стенкам развешаны украшения к дню святого Валентина — жалкая попытка придать помещению хоть чуточку праздничный вид, впрочем, больше похожая на издевательство, потому что в колонии сидят только мальчики. Лишь единицы находят любовь в этих стенах.

— Ну что, ты, вроде, должен сказать мне что-то эдакое умное, — произносит парень в оранжевом комбинезоне — нагловатый, весь в татуировках и весьма дурно пахнущий. — Слушай, да ты же совсем сопляк. Сколько тебе? Лет двенадцать, не больше?

— Вообще-то, мне четырнадцать.

Парень кривит губы в усмешке.

— Ни черта бы не дал тебе четырнадцать. Вали-ка ты куда подальше. На фига мне такой духовный учитель — младенец Иисус какой-то. — Он взъерошивает волосы Лева, которые, кстати, за последний год отросли до плеч, так что мальчик действительно похож на исусика.

Лева эта реплика не задевает — такое он слышит через день да каждый день.

— У нас ещё полчаса. Может, поговорим о том, почему ты попал сюда?

— Потому что меня поймали, — бросает панк. Он сверлит Лева пристальным взглядом прищуренных глаз. — Что-то рожа у тебя больно знакомая. Где это я тебя видел?

Лев пропускает его вопрос мимо ушей.

— Тебе, наверно, лет шестнадцать, — говорит он. — Я прав? В твоём досье написано, что ты «кандидат на состояние распределённости». Тебе об этом известно? Это значит, что тебя могут отправить на расплетение.

— Спятил? Чтобы мамаша отдала меня в расчленёнку? Да у неё духу не хватит. Кто тогда будет оплачивать её долбаные счета? — Парень закатывает рукав: оказывается, у него вся рука в наколках — от запястья до плеча живого места нет от костей, черепов и всяких прочих ужасов. — К тому же — ну кому на фиг сдались такие ручки?

— Ты удивишься, — возражает Лев, — но люди платят большие деньги за такие замечательные наколки, как у тебя.

Панк, кажется, огорошен. Он снова вперяется в Лева.

— Слушай, ну правда, откуда я тебя знаю? Ты живёшь здесь, в Кливленде?

Лев вздыхает.

— Ты не знаешь меня, ты знаешь обо мне.

Проходит миг, и глаза панка округляются — вспомнил.

— Вот это да! Ты тот самый чувак! Ну то есть хлопатель! Ну то есть тот, что не стал хлопать! Это про тебя во всех новостях уши прожужжали!

— Да, это я. Но здесь я не для того, чтобы говорить о себе.

В одно мгновение панк превращается в другого человека.

— Да, да, знаю. Ты того... извини, я вёл себя как последняя жопа. Так почему ты не в тюряге?

— Заключил сделку о признании вины — знаешь, юридический термин такой. Мне нельзя об этом говорить. Скажу только, что вести беседы с такими, как ты — это часть моего наказания.

— Во бля! — говорит парень, лыбясь во всё лицо. — Тебя, небось, в пентхаусе поселили?

— Слушай, мне действительно нельзя об этом распространяться. Зато я вправе слушать всё, что тебе только вздумается мне сказать.

— Понял, понял. Ну то есть, если тебе так уж хочется услышать всю эту фигню...

И парень ударяется в исповедь и выкладывает всю свою историю — наверняка он ничего такого в жизни никому не рассказывал. Так что в печальной известности Лева есть хотя бы одна положительная сторона — уважение со стороны тех, кто не оказывает его никогда и никому.

Ребята в колонии всегда очень живо интересуются жизненными обстоятельствами Лева, но, отпуская его на свободу, власти поставили предельно чёткие условия. Он снискал столько симпатии со стороны одних людей и столько неприятия со стороны других, что в «интересах народа» было как можно скорее удалить его из новостей и всячески избегать того, чтобы он стал общенациональным рупором против расплетения. Дело кончилось тем, что его приговорили к домашнему аресту, вживили в затылок следящий чип и припаяли 520 часов общественных работ в год, до тех пор пока Леву не исполнится восемнадцать. Общественные работы состоят в том, чтобы подбирать мусор в местных парках и вразумлять сбившуюся с пути молодёжь, предостерегая её против наркотиков и деструктивного поведения. В обмен на относительно лёгкое наказание Лев обязался выдать властям всю известную ему информацию о деятельности хлопателей и других террористических группировок. Это как раз было проще всего — он практически ничего не знал о происходящем в организации за пределами его ячейки, а все её члены погибли. Ещё мальчика обязали молчать — он не имел права ничего рассказывать о расплетении, жертвовании десятины, а также о том, что случилось в «Весёлом Дровосеке». То есть, Лев Калдер должен был исчезнуть.

— Нам надо бы называть тебя Русалочкой, — подтрунивал над ним брат Маркус, — потому что эти кудесники за возможность свободно ходить забрали у тебя голос.

И вот теперь каждое воскресенье пастор Дэн забирает Лева из дома его брата Маркуса, и они отправляются делиться сомнительными сокровищами своей духовности с ребятами из колонии для несовершеннолетних преступников.

Поначалу Лев чувствовал себя мучительно неловко, но через некоторое время он научился проникать в сердца своих незнакомых собеседников, докапываться до затаившихся в их душах бомб и выдёргивать запал прежде, чем начнётся обратный отсчёт.

— Пути Господни неисповедимы, — как-то сказал ему пастор Дэн, придавая старому изречению новый смысл. Если Лев и восхищается кем-то, то это, безусловно, своим братом Маркусом и пастором Дэном. Маркусом — не только за то, что тот заменил ему отца и мать, но за то, что Маркус ради него, Лева, не побоялся порвать все связи с семьёй. Они теперь стали изгоями. Их семейка, с её закоснелыми понятиями и верованиями, записала обоих в мертвецы, вместо того чтобы принять и примириться с их выбором.

— Это они нас потеряли, а не мы их, — часто говорит Маркус Леву. Однако при этом он отводит взгляд, чтобы скрыть боль.

Что до пастора Дэна, то его Лев считает героем за то, что священник сумел преодолеть свои убеждения, не потеряв веры.

— Я по-прежнему верую в Господа, — говорит пастор, — но не в того, который одобряет жертвование человеческой десятины.

Лев со слезами на глазах спрашивает себя: а он сам смог бы сохранить веру в жадного до жертв Господа? Он не отдаёт себе отчёта, что ему, Леву, такого выбора не было дано.

Когда они в первый раз пришли в тюрьму для проведения бесед, им пришлось заполнить анкету. Дэн, которого больше никто, кроме Лева, не называет пастором, определил себя как внецерковное духовное лицо.

— Так что у нас за религия? — спрашивает его Лев каждый раз, когда они входят на территорию колонии. Это у них такая дежурная шутка. Каждый раз пастор Дэн отвечает по-разному:

— Мы пятоподзадники, потому что даём пяткой под зад обману и лицемерию.

— Мы умиш, потому что набрались ума.

— Мы гнустики, потому что гнём свою линию несмотря ни на что.

Но больше всего Леву нравится: «Мы левиафаны, потому что для нас в центре всего — то, что случилось с тобой, Лев».[26]

От этих слов мальчик чувствует себя ужасно неловко, и в то же время он гордится тем, что находится в самом сердце духовного движения, пусть в нём и насчитывается только два члена — он да пастор Дэн.

— Но ведь Левиафан — это большое и страшное чудище? — уточняет Лев.

— Да, — соглашается пастор Дэн, — поэтому давай надеяться, что ты никогда им не станешь.

Конечно, не станет он большим и страшным чудищем. Если уж на то пошло, то Леву ничем большим стать не суждено. Никогда. Причина, почему он не выглядит на свои четырнадцать, кроется не только в том, что он просто кажется моложе своего возраста. В течение нескольких недель, последовавших за его поимкой, ему делали одно переливание крови за другим с целью очистить её; и всё же организм мальчика был необратимо отравлен взрывчатым раствором. Несколько недель всё тело Лева было с ног до головы укутано в толстый марлевый кокон, словно мумия, а руки широко разведены в стороны и зафиксированы — чтобы помешать ему взорвать себя.

— Да тебя распяли, вернее, распялили, как чучело на палке, — говаривал пастор Дэн, но Леву тогда эта шутка смешной не казалась.

Лечащий врач пытался скрыть своё презрение к Леву под маской холодной клинической объективности.

— Даже когда мы очистим твой организм от химикалий, — сказал он мальчику, — они всё равно возьмут свою дань. — Он горько усмехнулся. — Жить ты, правда, будешь, и тебя никогда не расплетут. Ты до того навредил всем своим органам, что они потеряли ценность для кого угодно, кроме тебя самого.

Его рост и физическое развитие остановились. Тело Лева навсегда останется телом тринадцатилетнего мальчика. Такова плата за то, чтобы быть хлопателем, отказавшимся хлопать. Единственное, что у него по-прежнему растёт — это волосы, и Лев принял сознательное решение отращивать их. Он никогда больше не будет тем аккуратно подстриженным и легко управляемым пай-мальчиком, которым был когда-то.

По счастью, наихудшие пророчества не сбылись. Ему предрекали вечный тремор в руках и невнятность речи. Этого не случилось. Ему говорили, что его мускулы атрофируются и постепенно он очень ослабнет физически. Этого не случилось. Постоянные тренировки в спортивном зале, не делая из него, конечно, атлета-бодибилдера, способствуют тому, что мышцы поддерживают постоянный, нормальный тонус. Само собой, он никогда не станет сильным и рослым парнем, каким мог бы стать, но с другой стороны — у него и так этой возможности не было. Его бы расплели. Принимая во внимание все эти обстоятельства, дела у него не так уж плохи.

И он ничего не имеет против того, чтобы проводить по воскресеньям беседы с ребятами, от которых в другое время бежал бы без оглядки.

— Слушай, чувак, — говорит татуированный панк, наклонившись к нему через стол и смахивая несколько кусочков паззла на пол. — Ты вот что мне скажи: а как оно там, в заготовительном лагере?

Лев поднимает глаза на камеру, объектив которой направлен на их стол. В этом помещении такие камеры следят за каждым столом, за каждой беседой. В этом смысле здешние порядки мало чем отличаются от порядков в заготовительном лагере.

— Я же сказал, что не могу об этом рассказывать. Но уж поверь, тебе лучше постараться дожить до семнадцати без заморочек, если не хочешь узнать, каково там, в заготовительных лагерях, на собственной шкуре.

— Понял, не дурак, — отзывается собеседник. — До семнадцати без заморочек — возьму-ка это себе девизом.

Панк откидывается на стуле; в глазах его горит восхищение, которого Лев, по собственному мнению, не заслуживает.

Когда часы, отведённые для визита, истекают, Лев и его бывший пастор отправляются домой.

— Ну и как, продуктивно? — спрашивает Дэн.

— Трудно сказать. Может быть.

— «Может быть» всё же лучше, чем вообще ничего. Хороший мальчик-умиш выполнил своё дневное задание.

• • •

В центральной части Кливленда есть дорожка для бега трусцой, проходящая вдоль берега озера Эри. Она огибает Научный центр Великих Озёр, затем проходит позади здания Зала Славы рок-н-ролла, где увековечены имена участников куда более значительного бунта, чем личный маленький мятеж Лева. Мальчик бегает здесь каждое воскресенье после обеда. Рок-н-ролльный музей наводит его на размышления о том, каково это — стяжать себе одновременно и добрую и дурную славу и всё же быть более обожаемым, чем ненавидимым, снискать больше восхищения, чем неприятия? Его передёргивает при мысли, какого рода музейная экспозиция могла бы быть посвящена ему самому, и надеется, что никогда этого не узнает.

Погода стоит относительно тёплая для февраля. Температура воздуха за сорок[27]. Дождь вместо снега утром и противная изморось к вечеру вместо снежной пороши. Маркус бежит рядом — его тяжёлое дыхание вырывается облачками пара.

— Что за блажь бежать так быстро? — пыхтит он. — Это же не Олимпийские игры. К тому же дождь!

— А дождь тут при чём?

— А при том, что потеряешь контроль, поскользнёшься и костей не соберёшь. Вон сколько мокрого снега кругом!

— Ну я же не автомобиль, чтобы терять контроль!

Лев шлёпает по грязной луже, забрызгивая Маркуса, и улыбается, слыша ругательства брата. Годы поглощения фаст-фуда и бесконечное корпение над сводами законов в юридическом колледже дают себя знать: хотя Маркуса и нельзя назвать обрюзгшим, его спортивная форма, как говорится, оставляет желать.

— Клянусь, если ты ещё раз меня так обсвинячишь, это наш с тобой последний совместный забег! Позвоню копам, пусть они за тобой бегают, это у них получается отменно!

Самое смешное заключается в том, что Маркус сам настаивал, чтобы Лев регулярно занимался физическими упражнениями. Он заговорил об этом сразу же, как только Лева отдали под его опеку. В первые дни свободы, когда кровь мальчика всё ещё не пришла в норму, подняться или спуститься по лестнице в таунхаусе[28] Маркуса для его младшего брата было всё равно что отработать пару часов в тренировочной студии; однако Маркус был твёрдо убеждён, что духовное выздоровление Лева напрямую связано с его физической реабилитацией. Много недель Маркусу приходилось чуть ли не толкать брата в спину, чтобы тот пробежал лишний квартал. И — да, в самом деле, когда Лев только начинал бегать, за ним носился табун агентов ФБР. Они ходили за Левом по пятам все воскресенья, когда ему разрешалось выходить из дому — наверно, чтобы напомнить бунтовщику, что тот по-прежнему под домашним арестом. Постепенно они всё-таки стали доверять следящему чипу и позволяли Леву находиться на улице без официального эскорта, требовали только, чтобы его сопровождали Маркус или Дэн.

— Если меня хватит инфаркт, это будет твоя вина! — доносится из-за спины Лева недовольный голос брата.

Лев никогда не увлекался бегом, тем более на длинные дистанции. В прошлые времена он играл в бейсбол, то есть был командным игроком. Но теперь ему больше подходят индивидуальные виды спорта.

Дождь припускает сильнее, и Лев останавливается, хотя пробежал только половину дистанции, и поджидает Маркуса. Они покупают бутылку минералки у особо закалённого лоточника, торгующего на углу у Зала Славы; парень, по-видимому, будет упрямо продавать свой «Ред Булл», даже если наступит конец света.

Маркус пьёт и пытается отдышаться, а потом как бы невзначай роняет:

— Вчера тебе пришло письмо от кузена Карла.

Лев отлично держит себя в руках, всем своим видом показывая, мол, подумаешь, какое-то письмо.

— Если оно пришло вчера, то почему ты сообщаешь мне об этом только сегодня?

— Потому что ты становишься такой... ну, ты знаешь.

— Нет, — с прохладцей произносит Лев, — не знаю. Какой?

Но вообще-то Маркусу ни к чему распространяться об этом, потому что Лев прекрасно понимает, в чём дело.

Самое первое письмо от кузена Карла поставило его в тупик, пока он не догадался, что это закодированное послание от Коннора. Принимая во внимание, что почта Лева, скорее всего, тщательно контролируется той или иной правительственной службой, у Коннора не было другого способа передать Леву весточку, кроме писем, написанных эзоповым языком. Ему оставалось только надеться, что Леву достанет сообразительности понять, о чём в них речь. Письма от кузена Карла приходят раз в несколько месяцев; штемпели на конвертах всё время из разных мест, так что проследить их обратно к Кладбищу невозможно.

— О чём там? — спрашивает Лев брата.

— Оно тебе адресовано. Верь или не верь, но я не читаю твою почту.

Придя домой, Маркус показывает Леву письмо, однако держит его так, чтобы брат не сразу смог до него дотянуться.

— Только обещай мне, что не провалишься в какую-то унылую чёрную дыру, когда ты сидишь словно сам не свой, думаешь о чём-то и только и знаешь, что неделями играешь в дурацкие видеоигры.

— Когда это я туда проваливался?

Маркус корчит ему гримасу, означающую «кому ты пытаешься втереть очки»? Он прав. Поскольку Лев под домашним арестом, заняться ему особенно нечем. Правда и то, что получив весточку от Коннора он всегда впадает в задумчивость, задумчивость переходит в депрессию, а уж она заводит его в такие места, куда лучше вообще не соваться.

— Эту часть твоей жизни тебе надо бы оставить за кормой, — твердит ему Маркус.

— Ты прав и неправ, — отвечает Лев. Он не пытается что-то объяснить, потому что и сам не знает, чтó имеет в виду, знает лишь, что так оно есть, и точка.

Он вскрывает письмо. Почерк тот же, что и всегда, но Лев подозревает, что это не рука Коннора — тому нельзя оставлять никаких следов. Верная подруга паранойя крепко держит их всех в своих лапах и не собирается сдавать позиции.

Дорогой кузен Левий,

Посылаю тебе запоздалое поздравление с днём рождения. Я знаю, четырнадцать значит для тебя гораздо больше, чем для многих других, учитывая, через какие испытания тебе пришлось пройти. Мы тут, на ранчо, в гору глянуть не успеваем. Большие мясозаготовительные компании угрожают задушить нас, но мы пока держимся. Разработали бизнес-план, который может спасти ферму, если до нас всё же доберутся.

С тех пор как я стал главным управляющим ранчо, мы работаем как проклятые, а от соседей помощи не дождёшься. Так бы хотелось всё бросить и умотать куда-нибудь, но кто же тогда позаботится о здешних работягах, если не я?

Нам известно, в каком ты положении, знаем, что ты не можешь приехать в гости. Да и не надо. В наших краях ходит коровье бешенство, так что лучше сюда не соваться и надеяться на удачу.

Будь здоров и передай привет брату, он так же здорово поддерживает нас, как и ты.

Искренне твой

кузен Карл

Лев читает письмо несколько раз, пытаясь докопаться до сути его иносказаний. Юновласти угрожают разгромить Кладбище. Коннору трудно поддерживать убежище в рабочем состоянии без достаточной помощи со стороны Сопротивления. Лев отдалился от этого подпольного мира отчаявшихся душ, и получить от них весть — всё равно что услышать под ногами треск тонкого льда. Леву хочется бежать — безразлично в каком направлении. Бежать к Коннору или бежать от Коннора. Мальчик не знает, какое направление избрать, знает лишь, что заниматься бегом на месте становится непереносимо. Как бы ему хотелось написать ответ! Но он понимает — это слишком рискованно. Одно дело получать время от времени письмо от какого-то кузена, и совсем другое — пытаться послать весточку на Кладбище. Это, наверно, всё равно что нарисовать у Коннора на спине мишень. К досаде Лева, общение с «кузеном Карлом» может быть только односторонним.

— Ну, как там дела на «ферме»? — спрашивает Маркус.

— Неважнецкие.

— Но мы же делаем всё, что можем, правда?

Лев кивает. Маркус — активный член движения Сопротивления. Вызывается добровольцем на спасательные акции, вылавливает беглых расплётов и отправляет их в Убежища, помогает и деньгами, которые зарабатывает в качестве адвокатского поверенного.

Лев протягивает письмо Маркусу. Тот читает и, судя по виду, оно удручает его так же сильно, как и Лева.

— Надо подождать. Может, всё устаканится.

Лев меряет шагами гостиную. На окне нет решёток, но на мальчика вдруг нападает такая клаустрофобия, как будто его засадили в яму без окон и дверей.

— Я должен во всеуслышание выступить против расплетения, — молвит Лев, посылая подальше всю их конспирацию. Всё равно его больше не подслушивают. Сейчас, когда он ведёт жизнь отшельника, постоянное наблюдение ни к чему. Юнокопам что, больше делать нечего, кроме как пялиться днями напролёт на парня, который только и делает, что ничего не делает, лишь бродит по дому брата и пытается раствориться в забвении?

— Если я выступлю, люди прислушаются, они же испытывали ко мне раньше сочувствие, так ведь? Они будут слушать!

Маркус громко хлопает письмом по столу.

— Знаешь что, для человека, которому пришлось пережить столько всего, ты просто жуткий наивняк! Люди сочувствовали не тебе — они сочувствовали маленькому мальчику, ставшему хлопателем. Они смотрели на тебя как на его убийцу.

— Но мне надоело сидеть здесь сложа руки! — Лев бросается из гостиной в кухню, стараясь сбежать от правды в словах брата, но Маркус следует за ним.

— Неправда! Ты много делаешь! Вспомни о ваших с Дэном воскресных беседах.

Лев только ещё больше свирепеет.

— Но это же всё в рамках наказания! Ты думаешь, мне ах как нравится быть заодно с юнокопами? Держать всех этих детей на коротком поводке ради них?

Вот Коннор — в этом Лев совершенно уверен — никогда и ни за что не стал бы выполнять для юнокопов грязную работу.

— Ты сделал больше, чем кто-либо другой, Лев! Многое изменилось благодаря именно твоему вкладу. Пришло время и тебе пожить собственной жизнью — ещё год назад ты и на это не мог рассчитывать. Так что если ты хочешь, чтобы все твои страдания были не напрасны, то просто живи и оставь нам заботы обо всём остальном!

Но Лев снова стремительно проносится мимо брата.

— Куда это ты собрался?

Лев хватает наушники и игровую приставку.

— К себе в голову. Или ты и туда за мной попрёшься?

И в следующий момент он уже погружается в «Стихию огня и магии» — игру, уводящую его далеко-далеко от жизни и воспоминаний. Но даже при этом ему кажется, что Маркус и впрямь последовал за ним в его голову. А также Коннор и Риса, Маи и Блэйн, Секач и СайФай — все они здесь, и каждый борется за место в его разуме. Он никогда не забудет их, никогда их не бросит...

...хотя и не уверен, что ему так уж этого хочется.

• • •

В один прекрасный день всё резко меняется. В этот день к ним приходит девочка-скаут.

Морозное утро понедельника после очередной воскресной проповеди для парней, которым грозит состояние распределённости, и пробежки по лютому холоду. Дэн, машина которого не пожелала завестись, остался у них на ночь, иначе ему, чего доброго, пришлось бы ночевать где-нибудь посреди дороги. Он готовит завтрак, пока Маркус собирается на работу.

— Ты же знаешь — я против расплетения, — говорит Дэн Леву, ставя перед ним тарелку с яичницей-болтуньей, — но ДПР для меня немного слишком экстремистская организация. Стар я для борьбы против системы. Я могу только стонать и жаловаться, на большее сил нет.

Лев знает — Дэн делает куда больше, чем говорит. Он агитирует против расплетения при каждом удобном случае. Самому Леву это запрещено. Впрочем, согласно Маркусу, ни к чему хорошему проповеди пастора всё равно не приведут.

— Сопротивление, само собой, подкатывалось ко мне с завлекательными предложениями, — говорит Дэн, — но с меня пока хватит всяких организаций, какими бы славными делами они ни занимались. Предпочитаю быть беспартийным смутьяном.

— Как по-вашему, — спрашивает Лев, — чем мне заняться?

Бывший пастор задумчиво осматривает лопатку, на которую налипли кусочки яичницы.

— Я думаю, тебе надо убраться в своей комнате. Я туда заглядывал, так она, похоже, расплелась Бог знает во что.

— Я серьёзно!

— И я серьёзно. — Он кладёт лопатку и садится рядом с Левом. — Тебе четырнадцать, Лев. Большинство ребят твоего возраста не пытаются переделать мир. Попробуй расслабиться и заняться делами, подобающими четырнадцатилетнему подростку. Поверь мне, по сравнению с попытками спасти мир уборка в комнате покажется тебе настоящим праздником.

Лев ковыряет вилкой в тарелке.

— До того, как всё это со мной случилось, моя комната всегда была вылизана до блеска.

— Ну, крайности тоже ни к чему.

На кухню заходит Маркус, присаживается у стола, и в это время звенит дверной звонок. Маркус вздыхает и смотрит на Лева, который как раз закончил завтракать.

— Не откроешь?

Лев подозревает, что это пришла Дарси, учительница, специально назначенная для того, чтобы учить его на дому — потому что даже бывший террорист должен уметь решать квадратные уравнения. Но она обычно так рано не приходит.

Лев открывает дверь — за нею стоит девочка в скаутской форме; в руках у неё коробка, наполненная красочными пачками печенья.

— Привет! Не купите наше печенье?

— А ты не старовата ли для скаутов? — с ухмылкой спрашивает Лев.

— Ну, знаешь ли, — отвечает гостья, — какая разница, сколько мне лет? Мне всего-то четырнадцать. Хотя, вообще-то, да, с печеньями ходят девочки помладше, так что ты, пожалуй, где-то прав. Я просто помогаю своей младшей сестре, если тебе так уж хочется знать. Так что — я могу войти? Здесь холодно.

Девочка, кстати, хорошенькая и, видно, с юмором, а Лев питает слабость к печенью «Самоас», так же как и к хорошеньким смешливым девчонкам.

— Конечно, заходи. Посмотрим, что у тебя там.

Она танцующей походкой проходит в комнату, ставит коробку с печеньем на обеденный стол и вытаскивает оттуда по одной пачке каждого сорта.

— Эй, Маркус, — зовёт Лев, — скаутского печенья хочешь?

— Ещё бы, — откликается тот с кухни. — Возьми того, с арахисовым маслом.

— Давай два! — кричит Дэн.

Лев поворачивается к девушке.

— Хорошо, значит, два с арахисовым маслом и пачку «Самоас».

— Ням-ням! — отзывается гостья. — У меня тоже «Самоас» самые любимые. — Она вручает ему разноцветные пачки. — Всего будет восемнадцать долларов. Ты точно не хочешь «Тин минтс»? Это наш бестселлер!

— Нет, спасибо.

Лев вытаскивает кошелёк в полной уверенности, что налички у него не хватит, но надо проверить, прежде чем спрашивать Маркуса. Пока он копается в кошельке, девочка внимательно рассматривает его.

— По-моему, я тебя знаю, — говорит она.

Лев успевает подавить тяжёлый вздох. Ну вот, начинается.

— Точно! Ты тот парень — хлопатель! Ух ты, я продаю печенье знаменитому хлопателю!

— Я вообще-то не хлопнул, — сухо говорит Лев. О, повезло, у него в кошельке завалялась двадцатка. Он протягивает её девочке. — Вот. Спасибо за печенье. Сдачу оставь себе.

Но та вместо того, чтобы взять деньги, упирает руки в бока и продолжает внимательно изучать Лева.

— Хлопатель, который не хлопает. Зачем тогда становиться хлопателем? Ведь вся идея в том, чтобы хлопнуть?

— Пожалуйста, уходи.

Он машет купюрой, но девчонка по-прежнему не обращает внимания на деньги.

— Оставь их себе. Печенье — пусть это будет мой тебе подарок.

— Нет. Бери деньги и уходи.

Она неотрывно смотрит ему прямо в глаза.

— Хлопатель, который не хлопает. Представляю, как это разозлило людей в высоких кругах. Тех самых, что тратят уйму времени и денег на то, чтобы каждая хлопательная акция прошла без сучка без задоринки.

Сердце Лева проваливается даже не в пятки, а прямиком в Китай.

— Эти организаторы выступают за прогресс, ко всяческим регрессам, то есть к отступлениям, не привыкли, и хлопатель, который провалил свою миссию, оказывает дурную услугу всем нам — он порочит наше доброе имя.

Она улыбается и широко разводит руки.

— Маркус! Дэн! — вопит Лев. — Ложись!

— А вот и другой подарок, — говорит девочка, — сейчас я его тебе распакую! — и сводит ладони вместе.

Лев прыгает через диван, и в этот момент раздаётся хлопок. Взрывом мальчика отбрасывает к стене, диван опрокидывается сверху, зажав его между стеной и спинкой. Звон бьющегося стекла, грохот падающих балок — и стреляющая боль в ушах, такая ужасная, что ему кажется, будто у него треснула голова. Через несколько мгновений грохот стихает, оставляя в голове оглушительный звон. Леву кажется, будто наступил конец света.

Дым жжёт лёгкие, глаза слезятся. Лев сталкивает с себя диван и, бросив взгляд через комнату, видит там свою кровать — ещё несколько минут назад она находилась на втором этаже, а сейчас валяется посреди гостиной, как выброшенные на берег обломки кораблекрушения. Верхнего этажа больше нет, как нет и крыши. Над головой лишь затянутое тучами небо, а вокруг Лева ревёт пламя, стремясь пожрать то, что осталось от жилища его брата.

Дэна, который в момент хлопка находился на пути в гостиную, взрывной волной впечатало в стену. Теперь на этом месте видно огромное кровавое пятно, а сам он лежит на полу — безмолвный, безжизненный. Пастор Дэн — человек, который крикнул Леву: «Беги!» — в тот день, когда мальчик отправлялся в заготовительный лагерь; человек, который первым пришёл к нему, когда его забрала полиция; человек, заменивший ему отца, когда родной отец отказался от Лева — мёртв.

— Нет!

Лев пробирается по обломкам к телу Дэна, но замечает на кухне своего брата. Прямо посреди кухни упала балка, разбила стеклянный столик для завтрака и воткнулась одним концом Маркусу в живот. Всё вокруг в крови, но Маркус ещё жив. Он в сознании и пытается что-то сказать, весь дрожа и захлёбываясь кровью.

Лев в полной растерянности, но одно он понимает отчётливо: необходимо взять себя в руки и начать соображать, иначе его брат тоже умрёт.

— Всё хорошо, Маркус, всё хорошо, — лепечет он, хотя это явная ложь.

Напрягшись изо всех сил, Лев приподнимает балку. Маркус вопит от боли, Лев, поддерживая балку плечом, отталкивает брата в сторону, а затем роняет балку. Теперь падает и её второй конец, вдребезги разбивая то, что осталось от столика. Лев запускает руку в карман Маркуса, достаёт оттуда залитый кровью телефон и, молясь о том, чтобы тот работал, набирает 911.

• • •

Лев, чёрный от сажи и с непрекращающимся звоном в ушах, отказывается залезать в отдельную карету. Он настаивает на том, чтобы ехать с Маркусом, и устраивает такое светопреставление, что работники «скорой» сдаются.

При любом мало-мальски громком звуке в левом ухе у него что-то трещит, как будто туда залетел мотылёк. В глазах двоится и троится; даже само время, кажется, изменило свой бег, как будто Лева с Маркусом забросило в параллельный мир, где причина и следствие поменялись местами. Лев никак не может сообразить — то ли он здесь, потому что девчонка взорвала себя, то ли девчонка взорвала себя потому, что он здесь...

«Скорая» несётся в больницу, врачи работают с Маркусом не покладая рук, накачивая того Бог знает чем.

— Л-Л-Лев... — выдавливает из себя Маркус, пытаясь удержать глаза открытыми.

Лев стискивает его липкую, бурую от засохшей крови руку.

— Я здесь.

— Не давай ему заснуть, — говорит мальчику один из врачей. — Нельзя допустить, чтобы он впал в шок.

— С-слушай меня... — скрипит Маркус, еле ворочая языком. — Слушай...

— Слушаю.

— Они предложат мне... предложат трансплантацию.

Лев морщится, готовясь к тому, что сейчас услышит. Он знает, что скажет Маркус. Его брат скорее умрёт, чем согласится принять органы расплёта.

— Они захотят... пересадить мне почки... печень... что там ещё... словом, органы от расплётов...

— Знаю, Маркус, знаю.

Брат открывает свои неслушающиеся глаза шире, вперяется взглядом в Лева и крепче сжимает его руку.

— Пусть пересадят! — хрипит он.

— Что?!

— Пусть они сделают пересадку, Лев. Я не хочу умирать. Пожалуйста, Лев, — молит Маркус. — Пусть пересадят мне органы от расплётов...

Лев стискивает ладонь брата.

— Хорошо, Маркус. Хорошо.

Он плачет, радуясь тому, что брат не захотел приговорить себя к смерти, и ненавидя себя за эту радость.

• • •

Лева тщательно исследовали. Выяснилось, что вдобавок ко множественным открытым и закрытым ранам у него порвана барабанная перепонка и что, возможно, он получил сотрясение мозга. Раны, среди которых нет особенно серьёзных, перевязывают, накачивают мальчика антибиотиками и оставляют в палате для дальнейшего наблюдения. О Маркусе, которого отправляют в операционную немедленно по прибытии в больницу, ему не сообщают ни слова. К Леву приходит только медсестра — она щупает его пульс и измеряет кровяное давление — да полиция. Вопросы, вопросы, бесконечные вопросы...

— Знакома ли вам террористка?

— Нет.

— Вы вместе проходили обучение в организации хлопателей?

— Нет.

— Являлась ли она членом вашей террористической ячейки?

— Я же сказал вам, что не знаю её!

И, само собой, самый идиотский вопрос из всех:

— Вам известна причина, по которой они решили разделаться с вами?

— Разве и так не понятно? Она сказала мне, что это плата за то, что я не стал хлопать. Что люди, стоящие за всем этим, недовольны.

— И кто же эти люди, «стоящие за всем этим»?

— А мне откуда знать? Я контактировал только с группой других ребят, таких же, как я сам, но они все теперь мертвы — взорвали себя, понятно? Я никогда не встречался с теми, кто всем заправляет!

Полиция удаляется в некотором удовлетворении, хоть и не слишком большом. Тогда за дело принимается ФБР и задаёт те же самые вопросы, что и полицейские. И по-прежнему — никто ни слова о Маркусе.

Наконец ближе к вечеру, придя с очередной проверкой, медсестра сжаливается над Левом.

— Мне сказали, чтобы я ничего не говорила тебе о твоём брате, но я всё равно скажу. — Она придвигает стул поближе к его койке и понижает голос. — У него было огромное количество серьёзнейших внутренних повреждений. К счастью, в нашей больнице один из лучших банков донорских органов в штате. Ему пересадили новую поджелудочную железу, печень и селезёнку, и значительное число органов помельче. Одно лёгкое было пробито, и вместо того чтобы его зашивать, ему также поставили новое.

— Мои родители? Они здесь?

— Да. Они в комнате ожидания. Хочешь, чтобы я привела их сюда?

— А они знают, что я здесь? — спрашивает Лев.

— Да.

— Они справлялись обо мне?

Она секунду медлит.

— Мне очень жаль, деточка, но... нет, не справлялись.

Лев отводит взгляд. Сосредоточить его на чём-то другом, к сожалению, невозможно — смотреть не на что. Телевизор в палате отключён — там крутят бесконечные репортажи о взрыве.

— Тогда и я не хочу их видеть, — говорит Лев.

Медсестра гладит его по руке и улыбается извиняющейся улыбкой.

— Прости им их непонимание, деточка. Мне так тебя жаль! Сколько ужасов свалилось на твою бедную голову!

Интересно, думает Лев, медсестра в курсе всего? Он приходит к выводу, что это так и есть.

— Я должен был предвидеть, что они в конце концов явятся по мою душу. Хлопатели, то есть.

Медсестра вздыхает.

— Стоит только попасться в сплетённую плохими людьми сеть — и никогда уже не выплетешься. — Тут она спохватывается. — Ой, прости, ляпнула, не подумав. Зашить бы себе рот.

Лев выдавливает улыбку.

— Ничего. Когда тебя чуть не разнесли в клочья, да ещё два раза, перестаёшь обращать внимание на выбор слов.

Она тоже улыбается.

— И что теперь? — спрашивает Лев.

— Насколько мне известно, твой брат является твоим опекуном. А больше у тебя никого нет, кто мог бы о тебе позаботиться? К кому бы ты мог пойти?

Лев отрицательно качает головой. Кроме брата он был небезразличен только одному человеку — пастору Дэну. Мальчик не может даже думать о нём — столько боли причиняют ему мысли о Дэне.

— Я же под домашним арестом. Никуда не могу идти без разрешения Инспекции по делам несовершеннолетних, даже если бы было к кому идти.

Медсестра поднимается со стула.

— Что ж, детка, это уже не по моей части. Почему бы тебе пока не расслабиться и не отдохнуть? Тебя продержат здесь до завтра. Утро вечера мудренее.

— Пожалуйста, скажите хотя бы, в какой палате мой брат?

— Он всё ещё в послеоперационной, но как только его переведут в обычную, я дам тебе знать.

Она выходит, а в палату входит следователь — задавать всё те же навязшие в зубах дурацкие вопросы.

• • •

Медсестра оказалась верна своему слову. Маркуса поместили в палату №408. После наступления темноты, когда допросы закончены и в коридорах воцаряется тишина, Лев решается покинуть палату, не обращая внимания на боль во всём теле. Выйдя за дверь, он сразу же видит копа, которого приставили сторожить его — тот в конце коридора, флиртует с юной медсестрой. Лев незаметно ускользает.

Толкнув дверь палаты №408, он видит не кого иного как свою мать, сидящую в кресле рядом с кроватью и не сводящую с Маркуса глаз. Брат без сознания, к его рукам и ногам тянутся многочисленные трубки, слышно шипение аппарата искусственного дыхания. Их отец тоже здесь; в волосах у него по сравнению с прошлым годом прибавилось седины. Лев чувствует, как подступают к глазам предательские слёзы, но усилием воли душит свои неуместные эмоции, загоняет их подальше и запирает на крепкий замок.

Мать видит его первой. Она касается руки отца, чтобы привлечь его внимание. Родители один миг смотрят друг на друга — кажется, будто между ними существует некая телепатическая связь, как это часто бывает между супругами. Затем мать поднимается на ноги, подходит к Леву и, так толком и не взглянув на него, неловко обнимает, после чего выходит из палаты.

Отец тоже не смотрит на него. Во всяком случае, не сразу. Его взгляд устремлён на Маркуса, на его грудь, поднимающуюся и опускающуюся в размеренном, заданном машиной ритме.

— Как он? — спрашивает Лев.

— Он в искусственной коме. Сказали, что будут держать его так три дня, чтобы наноагенты сделали своё дело как можно быстрей.

Лев слышал, что боль при лечении наноагентами невыносима. Так что лучше, что брат будет в это время спать. Лев уверен, что его родители купили Маркусу органы, происходящие только от десятин. Самые дорогие. Он уверен в этом, спрашивать нет смысла.

Наконец отец вскидывает глаза на Лева.

— Доволен? Видишь, к чему привели твои действия?

Лев воображал себе разговор с отцом сотни раз, и в каждом из этих мысленных споров обвинителем выступал он, а не его собеседник. Да как он смеет? Как он смеет?! Лева так и подмывает сказать отцу пару ласковых, но он отказывается глотать наживку. Он не говорит ничего.

— Ты вообще имеешь хоть малейшее представление, в какое положение поставил нашу семью? — продолжает отец. — Весь стыд, который нам пришлось вытерпеть, все насмешки?

Больше Лев не в силах молчать.

— Так может, вам не стоило бы окружать себя такими же скорыми на осуждение людьми, как вы сами?

Отец переводит взгляд на Маркуса.

— Твой брат вернётся домой вместе с нами, — заявляет он. И поскольку все печёнки-селезёнки и прочие мелкие органы до единого оплачены деньгами их отца, у Маркуса выбора не будет.

— А я?

И снова отец избегает смотреть на Лева.

— Мой сын отправился на жертвование десятины год назад, — молвит он. — Вот этого сына я помню. Что до тебя, поступай как знаешь. Мне до тебя дела нет.

Вот так, значит.

— Когда Маркус проснётся, скажите ему, что я прощаю его, — просит Лев.

— Прощаешь за что?

— Он поймёт.

И Лев выходит, не попрощавшись.

В конце коридора он видит мать и других членов семьи — они сидят в комнате ожидания. Брат, две сестры с мужьями. Все они здесь ради Маркуса. Никто не пришёл к нему, Леву. Он колеблется, раздумывая, стоит ли ему подходить к ним. Как они себя поведут: как отец — холодно и враждебно, или как мать, которая всё-таки обняла его, пусть и не смогла себя заставить взглянуть на сына?

И тут, в этот момент нерешительности, он видит, как одна из его сестёр наклоняется над детской коляской и вынимает оттуда младенца. Это новый племянник Лева, о существовании которого он до сих пор не подозревал.

Младенец одет во всё белое.

Лев мчится обратно в свою палату, но ещё не добравшись туда, чувствует, как глубоко внутри его существа начинает бурлить вулкан. Его душит ярость, рыдания подступают к горлу, а живот сводит такой судорогой, что последние шаги до своей палаты он проделывает, согнувшись пополам, и не в силах ни вздохнуть, ни удержать брызнувшие из глаз слёзы.

Где-то в самой тёмной, иррациональной глубине сознания мальчика — наверно, там, где живут воспоминания и мечты детства — он питал тайную надежду, что его, может быть, примут обратно. Что однажды он вернётся домой. Маркус советовал ему забыть об этом, говорил, что этому не бывать, но ничто не могло уничтожить эту упрямую надежду. И вот сегодня она умерла.

Он забирается в койку и прижимается лицом к подушке — чтобы заглушить рыдания, перешедшие в безнадёжный вой. Целый год он подавлял свою сердечную боль; теперь она выплёскивается из его души, словно Ниагара, и Леву безразлично, что он может погибнуть в убийственной белизне её бурлящих вод.

• • •

Лев просыпается. Он даже не помнит, как заснул. Наверно, всё же он спал, потому что в палату льётся утренний свет.

— Доброе утро, Лев.

Он поворачивает голову — немножко слишком резко, и комната плывёт перед глазами. Последствия контузии. В ушах по-прежнему звенит, но хотя бы мотылёк в левом ухе успокоился.

В кресле у изножия его кровати сидит женщина. Она слишком хорошо одета, чтобы быть кем-то из больничного персонала.

— Вы кто? Вы из ФБР? Или из Агентства национальной безопасности? Опять вопросы? Сколько можно? Всё равно у меня все ответы кончились.

Женщина тихонько усмехается.

— Я не из правительственных агентств. Я представляю здесь трастовый фонд Кáвено. Слышали о таком?

Лев качает головой.

— А что, должен?

Она протягивает ему красочную брошюру, при взгляде на которую его пробирает озноб.

— Это что — проспект заготовительного лагеря?

— Никоим образом, — говорит она, явственно оскорбившись. Правильная реакция, по мнению Лева. — В нескольких словах, фонд Кавено — это огромная куча денег. Он учреждён одной очень богатой семьёй в помощь проблемной молодёжи. А вряд ли можно найти более проблемного представителя молодёжи, чем вы.

Она одаривает его лукавой усмешкой — наверно, думает, что удачно пошутила. Ошибается.

— Мы так понимаем, — продолжает женщина, — что после выписки вам некуда податься. Поэтому вместо того, чтобы оставить вас на милость детской социальной службы, которая, без сомнения, не в состоянии защитить вас от дальнейших покушений хлопателей, мы предлагаем вам место, где вы могли бы спокойно жить — кстати, целиком и полностью одобренное Инспекцией по делам несовершеннолетних — в обмен на некоторые услуги с вашей стороны.

Лев сгибает под одеялом ноги в коленях, как бы стараясь убраться подальше от непонятной посетительницы. Он не доверяет хорошо одетым людям и их завлекательным предложениям, от которых к нему тянутся явственно видимые ниточки.

— Какие услуги?

Она тепло улыбается ему.

— Нам нужно лишь ваше присутствие, мистер Калдер. Ваше присутствие и ваше личное обаяние, против которого никто не в силах устоять.

И хотя Лев не понятия не имеет, о каком таком личном обаянии она толкует, он отвечает:

— Ладно, почему бы и нет? — потому что вдруг осознаёт, что ему совершенно нечего терять. Он вспоминает дни, прошедшие между уходом от СайФая и появлением на Кладбище. Тёмные, страшные дни, среди которых промелькнула только одна светлая искорка — когда он попал в резервацию Людей Удачи. У них он научился тому, что когда нечего терять, кости могут ложиться как угодно — хуже не будет. И тут в его мозгу вспыхивает мысль. Собственно, она жила на задворках его сознания уже давно, но только сейчас протиснулась вперёд.

— Одно условие, — говорит Лев.

— Да?

— Я хочу законным образом сменить свою фамилию. Вы сможете это устроить?

Она выгибает бровь.

— Конечно, если вы этого хотите. Могу ли я поинтересоваться, на какую фамилию вы хотите её сменить?

— Не имеет значения, — отвечает он. — Лишь бы она была не Калдер.

22 • Фонд

На одной из улиц в северной части Детройта стоит дом. Это официальная, легальная резиденция Левия Иедедии Гаррити. Маленький, но уютный домик — щедрый подарок от Фонда Кавено, ставящего своей целью помощь проблемной молодёжи. Здесь работает целый небольшой штаб: у Лева есть камердинер, следящий за удовлетворением всех его насущных нужд, и домашний учитель, обучающий его всему, что необходимо. Фонд нанял даже охранника на постоянной основе — тот стоит у двери и отправляет восвояси всех непрошенных гостей и подозрительных коммивояжёров. К дверям Лева не подберётся незамеченным ни один хлопатель.

Это было бы идеальное место жительства для Лева, если бы не одна загвоздка: он здесь не живёт. Конечно, надо вспомнить о сидящем в его затылке под кожей чипе — тот клятвенно заверяет всех, что Лев проживает в домике в Детройте; но этот чип посылает теперь свои сигналы из любого места, где устроителям Фонда угодно создать видимость присутствия Лева.

Никто не знает, что мальчика поместили почти в сорока милях от города — в замке Кавено, центре усадьбы, занимающей семьдесят пять акров в Лейк Орион, штат Мичиган.

Замок Кавено, невероятных размеров здание, был построен в подражание Версалю на деньги, заработанные на производстве автомобилей ещё до того момента, когда американская автомобильная промышленность с оглушительным хлопком ушла в небытие.

Большинство людей не подозревает, что замок всё ещё жив. В общем, они правы: жив-то он жив, только дышит на ладан. Стихии и забвение привели к тому, что стоит дунуть хорошему ветру — и здание совсем рассыплется.

Замок служил средне-западной штаб-квартирой Бригады Выбора во время Глубинной войны, до тех пор пока не был захвачен и не стал штаб-квартирой Армии Жизни. Должно быть, как «выборники», так и «жизненники» высоко ценили возможность иметь свой собственный личный Версаль.

Усадьба постоянно подвергалась атакам до того дня, когда Соглашение о расплетении положило конец кровавым схваткам. Соглашение было основано на наихудшем из возможных компромиссов, всё же ставшим единственно приемлемым для обеих сторон, а именно: жизнь священна и неприкосновенна с момента зачатия и до того дня, когда человеку исполняется тринадцать лет, после чего можно расплести подростков, чья жизнь представляется ошибкой.

В течение многих лет, прошедших после войны, замок Кавено постепенно приходил в негодность — реставрировать его было слишком дорого, снести — тоже накладно, поскольку уж слишком он был велик. Но тут Чарльз Кавено — младший, тяготясь виной за то, что в новую эпоху у него всё ещё полно старых денег, подарил замок трастовому фонду, который принадлежал другому трастовому фонду, который в свою очередь тоже «отмывался» через ещё один фонд, принадлежащий Движению Против Расплетения.

23 • Лев

Чарльз Кавено — младший лично встречает Лева у входа в ветхий замок. Богач одет так, чтобы всем сразу стало понятно: он слишком богат, чтобы заботиться о том, как он одет. Даже при том, что бóльшая часть состояния семейства Кавено давно уже ушла в небытие, должно быть, у них осталось ещё достаточно, чтобы нынешнее поколение отпрысков Кавено ни в чём не нуждалось. Единственное, что выдаёт принадлежность Чарльза Кавено к Сопротивлению — это редеющие волосы. В наши дни у богачей лысины не бывает. Они легко и просто заменяют её чужими волосами.

— Лев, это большая честь — познакомиться с тобой! — Он хватает ладонь Лева обеими руками и крепко пожимает её, глядя мальчику прямо в глаза, отчего тому немного не по себе.

— Спасибо. Для меня тоже. — Лев не знает, что ему ещё сказать.

— Было очень прискорбно услышать, что ты потерял близкого друга, а твой брат тяжело ранен. Я всё время думаю, что если бы мы вошли с вами в контакт раньше, трагедии можно было бы избежать.

Лев устремляет взгляд на замок. В нём практически нет целых окон. Птицы свободно летают между разбитыми стёклами.

— Не смотри, что замок такой дряхлый, — предупреждает Кавено. — В старикане ещё теплится жизнь. А внешний вид — это, по существу, так и задумано. Камуфляж для чересчур любопытных глаз — на случай, если кому-то захочется присмотреться к нему поближе.

Интересно, думает Лев, каким это образом кому-либо удастся «присмотреться к старикану поближе»? Замок стоит в самом центре заросшего сорняками пустыря, когда-то бывшего нарядной лужайкой; пустырь лежит посреди участка в семьдесят пять акров, огороженного высоким забором. Всё это со всех сторон окружено густым тёмным лесом. Заметить усадьбу при таких условиях — задача почти невозможная, ну, разве что сверху.

Кавено толкает гнилую дверь и проводит Лева в то, что когда-то было парадным фойе. Только сейчас у фойе нет крыши. На второй этаж ведут две грандиозные лестницы, но большинство деревянных ступеней просело. Сквозь трещины в полу пробивается трава, мраморные плиты вздыбились.

— Сюда.

Кавено ведёт Лева в глубину разрушенного здания, по тёмному коридору, состояние которого ничем не лучше фойе. Стоит затхлый запах плесени, такой сильный, что даже воздух кажется студенистым. Лев уже начинает склоняться к мысли, что у мистера Кавено не все дома и пора сматывать удочки, когда его проводник отпирает тяжёлую дверь в конце коридора и распахивает её. За дверью открывается парадный обеденный зал.

— Мы реставрировали северное крыло. Пока этого достаточно. Само собой, пришлось закрыть щитами все окна — свет ночью в заброшенных руинах привлёк бы к себе ненужное внимание.

Состояние помещения, конечно, оставляет желать лучшего: краска облупилась, на крыше сырые потёки — однако не в пример остальному зданию здесь уже можно жить. Обеденный зал освещают две разнокалиберные люстры, явно перенесённые сюда из других помещений замка. Судя по трём длинным столам и стоящим около них скамьям, здесь одновременно питается довольно много людей.

В дальнем конце зала находится огромный камин, а над ним — невероятных размеров портрет в полный рост. Поначалу Лев решает, что это изображение одного из Кавено, когда тот был мальчиком, но присмотревшись, обнаруживает, что это...

— Постойте-постойте... это что... это я?!

Кавено улыбается.

— Сходство неплохо схвачено, не правда ли?

Лев идёт к портрету и по мере приближения видит, что сходство действительно очень хорошее. Вернее, это отличное изображение того, каким он был год назад. На портрете он одет в жёлтую рубашку — кажется, будто она светится, словно золото. Вообще, портрет написан так, что создаётся иллюзия, будто кожа мальчика испускает некое божественное сияние. Лицо его выражает мудрость и покой, тот покой, которого реальный Лев ещё не обрёл; а внизу картины изображены белые десятинные одежды: мальчик символично попирает их ногами.

Первая реакция Лева — смех:

— Что это ещё за чудо такое?

— Это чудо, которое ты совершил, Лев, в борьбе за правое дело. Мне приятно сообщить тебе, что мы подхватили твоё знамя там, где оно выпало из твоих рук.

На каминной полке под портретом свалена всякая всячина: от цветов и драгоценностей до написанных от руки записок и всяких безделушек.

— Эти вещи стали появляться здесь спонтанно, после того как мы повесили портрет, — разъясняет Кавено. — Мы этого не предвидели — а стоило бы, наверно.

Лев всё ещё пытается уложить увиденное и услышанное в голове. И снова, не в силах справиться с собой, неудержимо прыскает:

— Да вы шутите, что ли?

Но тут справа от них, из дверного прохода, открывающегося в прилегающий коридор, раздаётся женский голос:

— Мистер Кавено, наши подопечные начинают волноваться. Мне впустить их?

Лев видит, как из-за спины полной женщины, вытягивая шеи, выглядывают какие-то ребята.

— Одну минуту, пожалуйста, — говорит Кавено женщине, потом улыбается Леву. — Как видишь, им не терпится познакомиться с тобой.

— Кому?

— Десятинам, конечно. Мы тут конкурс проводили, и семеро были избраны, чтобы лично приветствовать тебя.

Кавено говорит таким тоном, словно Леву самому должно быть обо всём известно. Но для мальчика всё это как снег на голову.

— Десятинам?

— Ну, вообще-то это бывшие десятины. Спасённые по пути в заготовительные лагеря.

Наконец, в голове у Лева щёлкает выключатель, и кое-что становится ему понятным:

— Орган-пираты! Орган-пираты, которые якобы охотятся за десятинами!

— Совершенно верно, орган-пираты, — молвит Кавено. — Правда, насколько мне известно, никому из них пока ещё не удалось захватить ни одной десятины. Но для прикрытия эта легенда — то, что надо. Инспекция по делам несовершеннолетних лает не на то дерево.

А Лев-то всегда думал, что исчезнувшие по дороге в лагеря десятины попадают на чёрный рынок! Ему и в голову не приходило, что их спасают.

— Ну как, готов встретить нашу маленькую команду полномочных представителей?

— Валяйте, почему нет.

Кавено подаёт знак женщине, та впускает ребят. Дети входят в зал чинной процессией, однако, они не в силах скрыть свой брызжущий через край энтузиазм. Все одеты в яркие цвета — с явным умыслом. Ни у единого нет даже белого пятнышка в одежде. Лев стоит и таращит глаза, пока ребята подходят к нему по одному и приветствуют его. Впрочем, кое-кто из них тоже только пялится на Лева и способен лишь дёрнуть головой — у них от ошеломления язык отнялся. Остальные трясут ему руку с такой силой, что, кажется, ещё немного — и оторвут напрочь. Один из мальчиков так нервничает, что спотыкается и едва не падает к ногам высокого гостя; оправившись, бедняга отходит в сторону, пунцовый, как свёкла.

— А волосы не такие, — выпаливает одна девочка и тут же пугается, как будто произнесла страшное кощунство. — Но они красивые! Мне нравятся! Я люблю длинные волосы!

— А я про тебя всё знаю! — хвастается другой мальчик. — Нет, правда, спроси меня о чём-нибудь!

И хотя Лева от этой новости слегка корёжит, он говорит:

— Хорошо. Какое у меня любимое мороженое?

— Черри Гарсиа! — выпаливает мальчик, ни секунды не поколебавшись. Ответ, само собой, совершенно точный. Лев даже не знает, как ему к этому отнестись.

— Так что... вы все были десятинами?

— Да, — отвечает девочка в ярко-зелёной одежде, — до тех пор, пока нас не спасли. Теперь мы знаем, что жертвование десятины — это плохо!

— Да, — добавляет кто-то другой. — Мы научились смотреть на такие вещи твоими глазами.

Лев вдруг обнаруживает, что обожание этих детей кружит ему голову. А что? Последний раз он чувствовал себя «золотым мальчиком» ещё тогда, когда был десятиной. И с тех пор — всё. После «Весёлого Дровосека» все смотрели на него либо как на жертву, которую стоит пожалеть, либо как на монстра, которого следует наказать. А для этих ребят он герой. Лев не может отрицать, что после всего пережитого, у него сейчас становится очень хорошо на душе. Очень, очень хорошо.

Девочка в режущем глаз фиолетовом наряде не может удержаться и бросается ему на шею.

— Я люблю тебя, Лев Калдер! — кричит она.

Один из мальчиков оттаскивает её в сторонку.

— Извини, она немного того... расчувствовалась.

— Нет, ничего, — говорит Лев, — но моё имя больше не Калдер. Я теперь Гаррити.

— В честь пастора Дэниела Гаррити! — восклицает всезнайка. — Того самого, что погиб две недели назад! — Пацан так горд своими познаниями, что не замечает, какую боль доставляет Леву своими словами. — Как твоё ухо, кстати?

— Лучше.

Кавено, который на время отошёл в сторону, выступает вперёд, собирает детишек и выпроваживает из зала.

— Хватит, пока довольно, — говорит он. — Вы все получите возможность пообщаться с Левом на личных аудиенциях.

— Аудиенциях? — Лев испускает смешок при мысли о каких-то там аудиенциях. — Я что, по-вашему, папа римский?

Но никто и не думает смеяться. И тут Леву становится ясно, что их с пастором Дэном шутка стала реальностью.

Все эти дети — фанаты Лева. Левиафаны.

• • •

Шестьдесят четыре. Вот сколько бывших десятин собрано и укрыто здесь, в замке Кавено. Этот факт возрождает в Леве надежду, покинувшую его с момента принятия Параграфа-17, который, по сути, вполне можно было бы определить как «шаг вперёд и два назад».

— Постепенно мы выправим каждому из них новые документы и распределим в надёжные семьи, которые будут хранить их тайну, — рассказывает Леву Кавено. — Мы называем это Программой целостного перебазирования.

Кавено знакомит Лева с восстановленным северным крылом замка. Повсюду на стенах заключённые в рамки фотографии и вырезки из газет с новостями о Леве. Транспарант в одном из коридоров призывает: ЖИВИ КАК ЛЕВ! Душевный подъём, который мальчик ощущал до сих пор, вдруг начинает уступать место бабочкам в животе. Да разве ему удастся оправдать ожидания этих детей? Никогда в жизни! Может, не стоит и пытаться?

— Вам не кажется, что это всё несколько... чересчур? — спрашивает он у Кавено.

— Мы быстро поняли, что, избавив этих детей от угрозы расплетения, мы отняли у них смысл их жизни, ту единственную вещь, в которую они непреложно верили. Пустоту надо было чем-то заполнить, хотя бы на время. Ты был самым естественным кандидатом на эту роль.

На стенах красуются цитаты, приписываемые Леву. Такие, например, как «Жизнь в целостном состоянии — разве может быть что-нибудь прекраснее?» или «Твоё будущее „целиком“ зависит от тебя». Пожалуй, Лев согласен с этими утверждениями, вот только он никогда их не высказывал.

— Должно быть, тебе странно оказаться в центре такого пристального внимания, — говорит Кавено. — Надеюсь, ты одобришь то, как мы использовали твой имидж, чтобы помочь этим бедным детям.

Лев находит, что он не вправе ни одобрять их действия, ни не одобрять, уже не говоря о том, чтобы судить, мудро они поступают или нет. Как можно осуждать яркость света, когда ты сам являешься его источником? Прожектор ведь не может видеть тени, которые отбрасывает. Всё, что Леву остаётся — это плыть по течению и занять предназначенное ему место духовного вождя. Что ж, случаются вещи и похуже. Испытав на себе некоторые из них, он не сомневается: то, что ему предлагают сейчас, безусловно лучше.

На второй день пребывания Лева в замке распорядители начинают устраивать индивидуальные аудиенции с бывшими десятинами — лишь по нескольку в день, чтобы не сильно утомлять его. Лев выслушивает их истории и пытается подать совет; словом, это весьма похоже на то, чем они с пастором Дэном занимались по воскресеньям в тюрьме с подростками — «кандидатами на состояние распределённости». Разница лишь в том, что дети в замке Кавено воспринимают каждое его слово как божественное откровение. Скажи он «небо не голубое, а розовое» — и они найдут в этом высказывании мистический смысл.

— Всё, что им требуется — это поощрение, — говорит Леву Кавено. — А поощрение с твоей стороны — это самый щедрый подарок, на который они только могут надеяться.

К концу первой недели Лев приспосабливается к жизненному ритму замка. Приём пищи начинается только тогда, когда в обеденном зале появляется он, Лев. Обычно его просят вознести благодарение. По утрам он даёт аудиенции, временем после обеда может распоряжаться по своему усмотрению. Штаб во главе с Кавено уговаривает его написать мемуары — абсурдная мысль для четырнадцатилетнего подростка, и тем не менее эти взрослые абсолютно серьёзны. Спальня Лева — тоже полный абсурд. Королевская опочивальня, слишком большая для него, но с одним достоинством — в ней есть окно, которое не закрыто щитом. Его спальня колоссальна, его портрет сверхколоссален, и однако вся эта помпа способствует лишь тому, что он начинает чувствовать себя совсем крошечным.

Что ещё хуже — на каждом завтраке, обеде, ужине ему приходится смотреть на собственный портрет. На того Лева, каким он является в вооображении этих детей. Конечно, он вполне в состоянии сыграть для них эту роль, вот только глаза на портрете, неотрывно следящие за ним, куда бы он ни пошёл, полны обвинения. «Ты — это не я, — говорят глаза. — Ты никогда не был и никогда не будешь мной». Но на каминной полке под картиной всё так же не скудеют цветы и другие подношения, и до Лева наконец доходит, что это не просто картина. Это алтарь.

• • •

На вторую неделю своего пребывания он призван встречать и приветствовать новоприбывших — первых с момента его собственного появления здесь. Новенькие, доставленные на угнанном фургоне, ни о чём ещё не подозревают и думают, что их похитили, предварительно усыпив. Они не знают, кто их похитил.

— Нам всем очень бы хотелось, — объясняет ему Кавено, — чтобы первым, что они здесь увидят, когда прозреют, оказался ты.

— Зачем? Для импринтинга? Чтобы ходили потом за мной, как утята за уткой?

Кавено слегка раздражённо вздыхает.

— Ну, это вряд ли. Просто они знают только одного человека, которому удалось избежать принесения в жертву в качестве десятины — это ты. Ты даже не представляешь, какой неизгладимый след оставляет твоё присутствие в сердцах тех, кому была уготована та же судьба.

Лева препровождают в бальную залу, которая остаётся в прежнем, достойном сожаления состоянии — по-видимому, она восстановлению уже не подлежит. Мальчик уверен — новеньких привели сюда недаром; в том, что он будет приветствовать их именно здесь, есть какой-то тонко рассчитанный психологический эффект, но спрашивать у него охоты нет.

Когда он приходит в залу, новенькие уже там. Мальчик и девочка. Они привязаны к стульям, на глазах повязки. Так вот что имел в виду Кавено, говоря о том, что они «прозреют»! Сколько в этом человеке театральности, однако.

Мальчик всхлипывает, девочка пытается утешить его.

— Всё в порядке, Тимоти, — говорит она. — Что бы ни происходило, я уверена — всё будет хорошо.

Лев сидит напротив них и чувствует себя очень неловко — настолько эти дети напуганы. Он сознаёт, что должен излучать уверенность и позитив, но оказаться лицом к лицу с объятыми ужасом жертвами похищения — это совсем не то, что внимать толпе восторженных поклонников.

Кавено здесь нет, вместо него присутствуют двое взрослых из штаба. Лев сглатывает и пытается унять дрожь в руках, схватившись за подлокотники кресла.

— Ладно, — говорит он. — Снимите с них повязки.

У нового мальчика лицо покраснело от плача. Девочка же осматривается, оценивая ситуацию.

— Приношу извинения, что пришлось с вами так поступить, — говорит Лев. — Мы боялись, что вы нечаянно причините себе вред, да и нельзя было раскрывать, куда вас везут. Только так мы могли спасти вас, ничем не рискуя.

— Спасти? — восклицает девочка. — Вот как вы это называете?!

Лев пытается не замечать обвиняющих нот в её голосе, но у него не получается. Он заставляет себя, подобно Кавено, смотреть ей прямо в глаза, уповая лишь, что это сойдёт за силу и уверенность.

— Ну, может, как раз сейчас у вас другое мнение на этот счёт, и тем не менее мы именно спасли вас.

На лице девочки появляется возмущённое выражение, но мальчик вдруг ахает, и его мокрые глаза округляются.

— Это ты! Ты тот парень-десятина, который стал хлопателем! Ты — Левий Калдер!

Лев улыбается извиняющейся улыбкой и даже не пытается поправить фамилию.

— Да, но друзья зовут меня просто Лев.

— А я Тимоти! — охотно сообщает мальчик. — Тимоти Тэйлор Вэнс! А её имя Му... Ми... Я не помню, но оно начинается на «М», правда?

— Моё имя — это моё личное дело, и вас оно не касается, — отбривает девочка.

Лев смотрит в маленькую шпаргалку, которой его заранее снабдили.

— Твоё имя Мираколина Розелли. Приятно познакомиться, Мираколина. Можно, я буду называть тебя Мира?

Её горящий взгляд и упорное молчание ясно говорят, что нельзя.

— Ну хорошо, тогда пусть будет Мираколина.

— Да кто дал тебе право?.. — чуть ли не рычит девчонка.

Лев снова заставляет себя твёрдо посмотреть ей в глаза. Она знает, кто он, и она ненавидит его. Даже презирает. Ему подобные взгляды не внове, правда, не здесь, в этом замке.

— Наверно, ты плохо расслышала меня, — говорит Лев, в котором уже начинает закипать гнев. — Мы только что спасли вас.

— Ты это называешь спасением? — повторяет она.

Мгновение, лишь одно мгновение он смотрит на себя глазами этой девочки, и то, что он видит, ему совсем не нравится.

— Я рад принимать здесь вас обоих, — говорит он, пытаясь скрыть дрожь в голосе. — Мы ещё поговорим.

Лев жестом разрешает взрослым выпроводить новеньких, а сам сидит в бальной зале ещё добрых десять минут. Что-то есть в поведении Мираколины тревожно знакомое. Он пытается вспомнить миг, когда Коннор вытащил его из лимузина в тот далёкий день. Неужели он тоже вёл себя так же воинственно? Так же непримиримо? Многое из случившегося в тот день Лев постарался изгнать из памяти. Когда же он начал понимать, что Коннор вовсе не враг ему?

Он убедит её. Должен убедить. Ведь все находящиеся здесь бывшие десятины в конце концов пересмотрели свои взгляды. Промытые мозги были перепромыты заново — в обратную сторону. Перепрограммированы.

А если эта девочка — исключение? Что тогда? Внезапно вся спасательная операция, которую он раньше считал славным и великим делом, кажется ему весьма мелкой. И эгоистичной.

24 • Мираколина

Рождённая ради спасения брата и возвращения обратно к Богу, Мираколина не потерпит этого насилия, не позволит забрать у неё её священное предназначение и заменить его позорной жизнью изгоя! Даже её собственные родители под конец поддались слабости, пожелали разорвать свой пакт с Господом и «спасти» Мираколину. Интересно, размышляет она, они бы обрадовались, узнав, что её поймали и принуждают к жизни в целостном состоянии? Отказывают ей в священном таинстве распределённости?

Больше того: она не просто вынуждена терпеть это возмутительное отношение, она должна терпеть его от человека, которого искренне считает воплощением самого Сатаны! Мираколина не из тех людей, которые склонны к ненависти и несправедливым суждениям, но после встречи с этим мальчишкой она начинает думать, что не настолько терпима, как ей казалось.

«Наверно, поэтому Господь и столкнул меня с ним, — размышляет она, — чтобы я усмирила свою гордыню и осознала, что тоже могу испытывать ненависть, как и любой другой человек».

Они начали обрабатывать её уже в самый первый день: поместили девочку в спальне, которая была в куда лучшем состоянии, чем остальные помещения замка.

— Отдохни здесь, пока транквилизатор не выветрится полностью, — сказала пухленькая дружелюбная женщина, которая также принесла ей обед: мясной хлебец с капустой и стакан рутбира.

— Сегодня ведь день святого Патрика, — добавляет она. — Так что угощайся, дорогая. Если захочешь добавки — скажи.

Явная попытка задобрить её. Мираколина ест, но отказывается получать удовольствие от еды.

В комнате полно книг и видеофильмов, но Мираколина не может сдержать смех: как в фургоне из заготовительного лагеря были только развесёлые фильмы для всей семьи, так и здесь все книги и фильмы тоже имеют ясную пропагандистскую направленность. Все они рассказывают о детях, с которыми обращаются жестоко, но которым удаётся подняться над враждебностью и непониманием окружающего мира. Всё от Диккенса до Сэлинджера — в самом деле, как будто у Мираколины Розелли есть что-то общее с Холденом Колфилдом!

Ящики комода полны одежды — всё ярких цветов, всё её размера. Мираколину охватывает дрожь при мысли, что её обмерили и приготовили для неё гардероб, пока она была ещё в бессознательном состоянии. Её белые одежды запачкались, но она всё равно не доставит этим людям удовольствия, переодевшись в ту гадость, которую они ей предлагают!

Наконец, к ней приходит лысый мужчина средних лет с планшеткой и именной табличкой, на которой написано БОБ.

— Я был уважаемым всеми психиатром, до тех пор пока не начал высказываться против расплетения, — рассказывает Боб после того, как представился официально. — Меня подвергли остракизму, но но нет худа без добра, потому что я оказался там, где во мне действительно нуждаются.

Мираколина сидит с непроницаемым выражением лица, скрестив руки на груди. О, она знает, к чему все эти разговоры! Они называют это «перепрограммированием». Деликатное наименование для промывания уже промытых мозгов.

— Вы были уважаемым, из чего следует, что больше вы не уважаемый, — цедит она, — и от меня вы уважения тоже не дождётесь.

После быстрой оценки её психического состояния, к которой она отказывается отнестись серьёзно, Боб вздыхает и убирает ручку.

— Думаю, — говорит он, — со временем ты поймёшь, что мы искренне беспокоимся о тебе и наша единственная задача — это забота о твоём процветании.

— Я вам не герань в горшке! — огрызается она, и когда психиатр закрывает за собой дверь, швыряет в неё стакан с выдохшимся рутбиром.

Вскоре Мираколина обнаруживает, что её дверь незаперта. Наверняка ещё один грязный приёмчик! Она выходит и пускается исследовать коридоры замка. Даже пылая гневом за то, что её похитили, девочка не может не признать, что её разбирает любопытство: что же здесь происходит? Скольких детей они лишили возможности сподобиться благодати? Сколько здесь тюремщиков? Каковы её шансы на побег?

Выясняется, что детей здесь много — в спальных палатах и в общих залах, коридорах и классах; занимаются ремонтом, пытаясь исправить неисправимое и хоть немного привести замок в порядок, или учатся под руководством людей, сильно смахивающих на Боба.

Она забредает в общую комнату отдыха с просевшим полом и столом для бильярда, ножки которого подпёрты чурбачками, чтобы не перекашивался. Одна из девочек направляется к ней. На именной табличке значится ДЖЕКИ.

— Должно быть, ты Мираколина, — говорит Джеки. Мираколина не проявляет желания протянуть ей руку для пожатия, поэтому Джеки хватает её сама и крепко жмёт. — Я знаю, поначалу всегда очень трудно, но, уверена, мы станем хорошими друзьями.

У Джеки вид десятины, как и у остальных здешних ребят — есть в их облике некая чистота и возвышенность. Несмотря на то, что ни у кого из них нет даже белого пятнышка в одежде, сразу становится ясно, кем они когда-то были.

— Тебя, наверно, приписали ко мне? — спрашивает Мираколина.

Джеки с извиняющимся видом пожимает плечами:

— Ну, вроде того.

— Спасибо за честный ответ, но ты мне не нравишься, и другом я тебе становиться не желаю.

Джеки, которая вовсе не бывший уважаемый психиатр, а просто обычная тринадцатилетняя девочка, явно обижена словами Мираколины, и та тут же в них раскаивается. Нельзя превращаться в бессердечную злюку. Она должна быть выше этого.

— Извини меня, пожалуйста. Это не ты лично мне не нравишься. Мне не нравится то, что они заставляют тебя делать. Если хочешь стать моим другом, попробуй ещё раз, когда больше не будешь «приписана» ко мне.

— Пожалуй, ты права, — отвечает Джеки. — Но друзья мы или нет, неважно — я обязана помочь тебе войти в русло нашей жизни, нравится тебе это или не нравится.

Взаимопонимание достигнуто, Джеки возвращается к своим приятелям, но продолжает следить за Мираколиной, пока та в комнате.

Здесь и Тимоти, мальчик, которого захватили вместе с Мираколиной — разговаривает с другим мальчиком, тоже, видимо, «приписанным» к нему. Они ведут себя так, будто уже стали друзьями не разлей вода. Кажется, Тимоти уже вполне освоился здесь, а поскольку он с самого начала не пылал желанием войти в состояние распределённости, всё, что потребовалось для его перепрограммирования — это перемена одежды.

— Как ты можешь быть таким... таким неглубоким? — говорит ему Мираколина немного позже в тот же день.

— Да называй как знаешь, — отвечает он и улыбается так, словно ему только что подарили щенка. — Но если хотеть жить значит быть неглубоким, то чёрт с ним, я согласен бултыхаться в «лягушатнике»!

Перепрограммировали! Её воротит от всего этого. Она презирает Тимоти. Как можно с такой скоростью обменять свои жизненные убеждения на мясной хлебец и капусту?!

Джеки находит её вечером, после того, как Мираколина удостоверилась, что её «свобода» кончается у запертой двери замкового крыла, в котором содержатся все бывшие десятины.

— Остальная часть замка нежилая, — поясняет ей Джеки. — Вот почему мы не выходим за пределы северного крыла.

Джеки рассказывает, что повседневная жизнь детей заполнена уроками, которые призваны помочь им адаптироваться к новым условиям.

— А что случается с теми, кому не удаётся адаптироваться? — с кривой усмешкой спрашивает Мираколина.

Джеки ничего не отвечает, лишь смотрит на свою собеседницу с выражением, которое ясно говорит, что возможность такого исхода никогда не приходила ей в голову.

• • •

Через несколько дней Мираколина загружена уроками по горло. Утро начинается с длинной и весьма насыщенной эмоциями групповой терапии, на которой по крайней мере один человек разражается слезами, а другие ему аплодируют. Мираколина в основном помалкивает, потому что если она примется защищать жертвование десятины, на неё вся группа будет смотреть волком.

— Ты имеешь право на собственное мнение, — слышит она, когда ей вдруг доводится выступить против «перепрограммирования». — Но мы надеемся, что ты в конце концов посмотришь на это с другой точки зрения. — А это значит, что права на собственное мнение у неё все же нет.

Или взять урок современной истории (кстати, этот предмет есть далеко не в каждой школе). Им рассказывают про Глубинную войну, Соглашение о расплетении и всё, что связано с этими событиями вплоть до сегодняшнего дня. Здесь также идут дискуссии относительно раскольнических течений в наиболее значительных религиях — течений, которые практикуют человеческую десятину. Такие течения называют «десятинными культами».

— Они зародились не в среде простых приверженцев той или иной религии, — рассказывает учительница. — Начало им было положено в зажиточных семьях высших служащих или держателей акций крупных монополий — чтобы подать пример для широких масс; потому что если даже богачи одобряют десятину, то остальные тем более должны делать то же самое. Десятинные культы стали частью тщательно разработанного плана, призванного внедрить соответствующее отношение к расплетению в менталитет нации.

Мираколина никак не может удержаться от того, чтобы не поднять руку.

— Извините, пожалуйста, но я католичка и ни к какому десятинному культу не принадлежу. Так куда же вы отнесёте меня?

Она думает, что учительница сейчас скажет что-то вроде: «Ты только исключение, подтверждающее правило», или ещё что-нибудь столь же банальное. Но та говорит лишь:

— Гм-м, а это интересно. Держу пари, Лев не упустит случая поговорить с тобой об этом.

Для Мираколины хуже угрозы не придумаешь, и учительница об этом знает. Так что Мираколина затыкается. Однако то, что она активно сопротивляется Сопротивлению, известно всем в замке, и поэтому её призывают на столь нежеланную для неё аудиенцию к мальчику, который не взорвался.

• • •

Аудиенция происходит утром в понедельник. Мираколину забирают с невыносимой групповой терапии и ведут в ту часть замка, в которой она никогда раньше не бывала. Она идёт туда в сопровождении целых двух членов Сопротивления. Она, конечно, не уверена, но подозревает, что по крайней мере у одного из них есть оружие. Её вводят в полный пышной растительности зимний сад — сплошное стекло и солнечный свет. Сад, восстановленный во всей своей былой роскоши, хорошо отапливается. В середине помещения стоит стол из красного дерева и два стула. На одном из стульев уже сидит он — мальчик-герой, центр всего этого причудливого культа. Она присаживается напротив и ждёт, пока он заговорит первым. Но ещё до того, как он открывает рот, Мираколина с точностью может утверждать, что мальчик искренне заинтересовался ею — единственной во всём замке белой вороной. Среди стаи разноцветных.

Мальчик пристально изучает её несколько минут, а затем спрашивает:

— Ну и что ты из себя строишь?

Она оскорблена неформальностью его обращения. Можно подумать, всё происходящее здесь возмущает её только потому, что она «что-то из себя строит»! Хорошо, сейчас она покажет этому хлыщу, что её протест — не просто выпендрёж.

— Ты в самом деле интересуешься моим мнением, хлопатель, или я для тебя — только козявка, которую у тебя почему-то не получается раздавить своим железным сапогом?

Услышав такое, «хлыщ» хохочет во всё горло.

— «Железный сапог»! Вот здорово! — Он поднимает ногу и показывает ей подошву своих «найков». — Признаю — может, в выемки и забились какие-нибудь раздавленные пауки, тут ты права, но это и всё.

— Если ты собираешься применить ко мне третью степень, — отвечает она, — то давай, приступай, и покончим с этим. Лиши меня, например, еды или воды. Пожалуй, лучше воды, потому что от жажды я умру быстрее, чем от голода.

Он недоверчиво трясёт головой:

— Не может быть, чтобы ты и вправду считала меня таким извергом! С чего ты это взяла?

— Меня притащили сюда насильно и держат здесь против моей воли, — шипит она, наклонившись к нему через стол. Может, плюнуть ему в рожу? Нет, прибережём это для более подходящего момента, так сказать, для усиления эффекта. — Тюрьма всё равно остаётся тюрьмой, хоть всю её ватой обей и марлей оберни, чтобы было помягче!

Он отшатывается. Ага, вот где у него кнопка! Мираколина припоминает фото из газет в те времена, когда этот пацан красовался во всех выпусках новостей — мумия в бетонном бункере, завёрнутая в несколько слоёв марли и ваты.

— Я правда не могу тебя понять, — говорит он. В голосе его прорываются нотки гнева. — Мы же спасли тебе жизнь! Ты могла бы выказать хоть немного благодарности.

— Вы ограбили меня, так же, как и всех здесь! Вы забрали у меня смысл жизни. Ты называешь это спасением? Да это проклятие!

— Мне очень жаль, что ты так считаешь.

Вот теперь её черёд злиться.

— Да уж, тебе, конечно, жаль, что я так считаю! Всем тут жаль, что я так считаю! Так и будете долбить это, как попугаи, пока я не перестану так считать?

Он резко вскакивает, оттолкнув стул, и начинает вышагивать взад-вперёд, листья папоротника с шуршанием задевают его одежду. Она таки достала его! Ещё чуть-чуть — и он вылетит отсюда к... Но он делает глубокий вдох и поворачивается к ней.

— Я знаю, каково тебе сейчас, — говорит он. — Моя семья тоже промыла мне мозги так, что я сам только и ждал, когда же меня расплетут. И не только моя семья, но и друзья, и церковь, да все, кто что-либо значил для меня. Единственный разумный голос принадлежал моему брату Маркусу, но я тогда был слеп к его словам — до того дня, когда меня похитили...

— Ты хочешь сказать «глух», — перебивает Мираколина, и он останавливается, словно споткнувшись.

— А?

— Ты был глух к его словам, а не слеп. Определись со своими чувствами. Или не можешь, потому что совсем бесчувственный?

Он улыбается.

— А ты достойный противник.

— И к тому же нечего мне излагать свою биографию. Я её и так знаю. Тебя захватил Беглец из Акрона на дороге, где случилась большая авария, и он использовал тебя в качестве живого щита. О-очень благородно. А потом он перетряхнул тебе мозги, вот и всё.

— Ничего он не перетряхивал! Я сам пришёл к своим убеждениям, сам увидел, что такое расплетение вообще и десятина в частности!

— Так значит, по-твоему, быть убийцей лучше, чем быть десятиной, а, хлопатель?

Он придвигает стул и садится — почти спокойно. Её задевает, насколько быстро он перестал реагировать на её издёвки.

— Если живёшь, не задавая вопросов, то оказываешься не готов, когда вопросы вдруг обрушиваются на твою голову, — молвит он. — Начинаешь злиться, а справляться с гневом не умеешь. Да, я стал хлопателем, но только потому, что был слишком невинен, чтобы понять, какую огромную вину тем самым беру на себя.

Теперь в нём задрожала какая-то напряжённая струна, а глаза подёрнулись влагой. Мираколине ясно — он откровенен сейчас, вовсе не старается задурить ей голову. Может статься, высказывает больше, чем намеревался. У неё даже мелькает мысль, что она, возможно, судит о нём ошибочно, впрочем, она тут же сердится на себя за подобные мысли.

— Ты думаешь, я такая же, как ты, но это не так, — чеканит Мираколина. — Я не принадлежу к религиозному ордену, практикующему жертвование десятины. Мои родители сделали это вопреки своим верованиям, а не в соответствии с ними.

— Но всё равно — тебя же вырастили с верой в то, что это твоё предназначение, ведь так?

— Моим предназначением было спасти жизнь брата, став донором костного мозга, так что я выполнила его ещё до того, как мне исполнилось полгода.

— И тебя не сердит то обстоятельство, что ты родилась на свет только для того, чтобы помочь кому-то другому?

— Нисколько не сердит, — отвечает Мираколина, впрочем, несколько поспешно. Она поджимает губы, откидывается на стуле и немного ёрзает — стул жестковат. — Ну ладно, может, я и сержусь изредка, но я понимаю, почему мои родители так поступили. На их месте я, возможно, сделала бы то же самое.

— Согласен. Но раз твоя цель уже достигнута, то почему бы тебе не зажить собственной жизнью?

— Моё имя означает «маленькое чудо». А чудеса — это собственность Господа, — отвечает она.

— Ничего подобного, — возражает он, — чудеса — это дары Господа нам. Возвращать дары значит наносить оскорбление дарящему.

Она открывает рот для ответа, но обнаруживает, что ответа-то и нет, потому что он прав. Будь он проклят с его правотой! Разве этот тип может быть хоть в чём-то прав?!

— Мы ещё поговорим об этом, когда ты перестанешь задирать нос, — говорит он и жестом велит охраннику увести её.

• • •

На следующий день в её расписание внесли ещё один урок — чтобы ей некогда было задумываться над чем не надо. Он называется «творческая проекция» и проходит в комнате, которая в давние времена служила малой гостиной. Ободранные стены здесь увешаны потускневшими, изъеденными молью портретами. Мираколине иногда становится интересно, смотрят ли эти одутловатые лица на их занятия с одобрением, неодобрением или абсолютно равнодушно.

— Я предлагаю вам написать сочинение, — говорит учитель, мужчина в маленьких круглых очках. Очки! Предмет, который в наше время можно найти разве что в лавке антиквара. Кому нужны очки, если существуют лазерные процедуры и вполне доступные трансплантаты? Это просто наглость — так демонстративно носить на глазах эту странную штуковину! Мол, смотрите, у меня очки, поэтому я выше остальных!

— Напишите историю вас самих — свою биографию. Нет, не о той жизни, которую вы прожили, а о той, которую проживёте. Сорок, пятьдесят лет вперёд, начиная с нынешнего дня. — Учитель ходит по классу и размахивает руками — наверно, воображает себя Платоном или ещё кем-нибудь столь же великим. — Спроектируйте грядущее. Расскажите мне, кем вы станете. Я знаю, это будет нелегко для всех вас, вы ведь никогда не задумывались о своём будущем. Но теперь оно у вас есть. Так отпустите вашу фантазию на волю! Пуститесь в безрассудство! Развлекайтесь вовсю.

Он садится и откидывается на спинку стула, заложив руки за голову, очень довольный собой.

Ребята принимаются писать. Мираколина нетерпеливо стучит ручкой по странице. Он хочет, чтобы она помечтала о будущем? Отлично. Сейчас она выдаст этим людям всё по-честному, хоть это и не то, что им хочется услышать.

«С сегодняшнего дня прошло несколько лет, — пишет она, — и мои руки принадлежат матери, потерявшей свои при пожаре. У неё четверо детей. Она ласкает их, купает, расчёсывает им волосы и меняет пелёнки вот этими самыми руками. Мои руки — её сокровище, они для неё драгоценнее золота. Каждую неделю она делает моим рукам маникюр, хотя и понятия не имеет, кто я была такая.

Мои ноги принадлежат девушке, выжившей в авиакатастрофе. Она была звездой лёгкой атлетики, но обнаружилось, что мои ноги не годятся для этого вида спорта. Некоторое время девушка горевала над потерей своей олимпийской мечты, но потом выяснилось, что мои ноги могут танцевать. Она выучилась танцевать танго; и однажды, когда она танцевала в Монако, она встретила принца, и покорила его сердце. Они поженились и теперь каждый год дают во дворце роскошный бал. Кульминацией бала всегда служит незабываемое танго двоих королевских особ».

Чем дальше Мираколина пишет, тем неистовей становится её ярость из-за потери всех блестящих возможностей, которые у неё украли.

«Моё сердце ушло к учёному, стоящему на пороге великого открытия: как приручить звёздный свет и удовлетворить потребности человечества в энергии. Он уже было решил задачу, но с ним случился инфаркт. Он выжил — благодаря мне — и закончил труд своей жизни, сделав мир лучше для всех нас. Он даже получил Нобелевскую премию».

Неужели это так странно — хотеть отдать всего себя другим полностью и без остатка? Если это именно то, чего желает сердце Мираколины, то почему ей в этом отказывают?

«А моё сознание — воспоминания чудесного детства, проведённого под крылом любящих родителей — ушли к мятущимся, тревожным душам, у которых не было своих подобных воспоминаний. Но теперь, когда я стала их частью, их боль тоже исцелена».

Мираколина сдаёт работу, и учитель, которому её сочинение, возможно, интересно более других, читает его, пока остальные дети ещё пишут. Она наблюдает за его лицом, на котором появляется задумчивое выражение. По не вполне осознанной ею причине Мираколину всегда заботило, что думают о ней учителя. Даже те, которые ей не нравились.

Учитель заканчивает читать и подходит к ней.

— Очень интересно, Мираколина, но одну вещь ты оставила без внимания.

— Что же?

— Свою душу. Кто получит твою душу?

— Моя душа, — с уверенностью заявляет она, — уйдёт к Господу.

— Хм-м... — Он поглаживает седоватую щетину на подбородке. — Значит, она уйдёт к Господу, несмотря на то, что все части твоего тела ещё живы?

Мираколину не собьёшь.

— У меня есть право думать так, а не иначе, если мне того хочется.

— Верно, верно. Вот только тут возникает проблема. Ты же католичка, не правда ли?

— Да.

— И добровольно отдаёшь себя на расплетение.

— И что?

— Что? Да то, что если твоя душа покидает этот мир, то добровольное расплетение ничем не отличается от самоубийства с посторонней помощью, а в католицизме самоубийство — это смертный грех. Из чего вытекает, что согласно твоим собственным верованиям, твоя душа отправится в ад.

После чего учитель удаляется, оставив её в ошеломлении таращиться на оценку — А с минусом[29]. Минус, должно быть, за вечное проклятие её души.

25 • Лев

Мираколина не подозревает, какое глубокое впечатление производит на него её строптивость. Большинство ребят в замке либо боятся Лева до дрожи, либо поклоняются ему, либо и то, и другое вместе, но Мираколина не испытывает к «герою» ни страха, ни почтения; она попросту честно и открыто ненавидит его. Это не должно бы его беспокоить. Он привык к тому, что его ненавидят; ведь недаром же Маркус сказал: насколько публика испытывает жалость к бедному-несчастному маленькому мальчику Леву, настолько же она пылает презрением к чудовищу, в которое он превратился. Ну, хорошо. Он успел побывать и невинным мальчиком, и чудовищем; но здесь, в замке Кавено, это не имеет ни малейшего значения, потому что здесь он чуть ли не божество. Это, пожалуй, даже забавно — в особом, несколько вывернутом наизнанку смысле этого слова, но Мираколина стала той булавкой, напоровшись на которую, пузырь иллюзорной божественности лопнул.

Их следующая встреча происходит через неделю, на пасхальном балу. Десятины славятся своей ужасающей неловкостью во всём, что касается отношений между полами. Зная, что свидания, встречи и всё прочее в том же духе никогда не станут частью жизни десятин, их мамы и папы не уделяют проблеме «мальчики — девочки» много внимания. Собственно, этот вопрос всячески обходится и замалчивается, чтобы не создавать у десятины нежеланного томления по несбыточному.

— Наши подопечные обладают острым умом, — говорит Кавено на еженедельном собрании штаба, — но социальные навыки у них — как у шестилеток.

Это точное описание того, каким был когда-то и сам Лев, впрочем, он, кажется, с той поры особенно далеко в этой области так и не продвинулся. Он по-прежнему ни разу и ни с кем не был на свидании.

В штабе Кавено около двадцати человек, и Лев — единственный моложе тридцати. На лицах взрослых написана озабоченность, с которой они живут уже так долго, что она, похоже, намертво въелась в их черты. Лев задаётся вопросом, не происходит ли одержимость этих людей из их собственного печального опыта? Может, они, как Адмирал, отдали своих детей на расплетение, а потом раскаялись в своём решении? Продиктована ли их приверженность делу Сопротивления личными мотивами, или спасатели из команды Кавено, недовольные положением дел в обществе, действуют из чисто гражданских убеждений?

— Нам надо устроить пасхальный бал, — объявляет Кавено со своего места во главе стола, — и призвать наших бывших десятин вести себя как нормальные подростки. В пределах разумного, конечно. — Он обращается к Леву: — Лев, мы можем рассчитывать, что ты присоединишься к празднованию в качестве нашего посланца доброй воли?

Все ждут, что он ответит. Это его немного раздражает.

— Что если я скажу нет?

Кавено с недоумением смотрит на него:

— С какой стати тебе отказываться? Вечеринки и празднества любят все!

— Вовсе нет, — возражает Лев. — Последнее празднество, на котором присутствовали эти дети, устраивалось перед отправкой в заготовительный лагерь. Вам очень хочется напомнить им об этом?

Остальные сидящие вокруг стола принимаются перешёптываться, пока не вмешивается Кавено:

— Те праздники были прощаниями. Наш будет чествованием начала новой жизни. Я очень надеюсь, что ты посетишь его.

Лев вздыхает.

— Куда деваться. — В замке Кавено разве станешь перечить идеям человека, имя которого носит этот самый замок?

• • •

Поскольку бальная зала в плачевном состоянии, вечер устраивается в обеденном зале, все столы и стулья в котором сдвинуты к стенам. Установку для ди-джея поместили под портретом Лева.

Присутствие на празднике обязательно, поэтому здесь собрались все бывшие десятины.

Как Лев и ожидал, они группируются по половой принадлежности — каждый на своей стороне зала, девочки напротив мальчиков, словно собираются играть в вышибалу с мячом. Все деловито поглощают пунш и сосиски, украдкой бросая взгляды на противоположную команду, как будто опасаясь, что если их поймают за этим занятием, то дисквалифицируют.

В качестве ди-джея выступает один из взрослых, старается — из кожи вон лезет, но поскольку призывы и подбадривания не достигают цели, он требует, чтобы все встали в круг и начали танцевать хоки-поки[30]. Правда, по прошествии где-то десяти секунд он вдруг соображает, что просить бывших десятин выбрасывать и убирать различные части тела как-то не того... несколько бестактно, и, испугавшись, пытается перейти сразу к «выбрось всего себя», но детвора веселится от души, и продолжает петь куплет за куплетом и отплясывать, даже после того, как музыка смолкает. Как ни странно, но хоки-поки ломает лёд, и когда музыка возобновляется, на танцполе остаётся резвиться довольно много ребятишек.

Лев в их число не входит. Он вполне — и даже больше чем — доволен ролью наблюдателя, несмотря на то, что у кого — у кого, а у него-то недостатка в партнёрах не было бы; единственное — он подозревает, что если бы пригласил на танец какую-нибудь девочку, с той могло бы случиться спонтанное самовозгорание на месте.

Но тут он замечает на противоположной стороне зала Мираколину — та стоит, подперев стенку, с неприступным видом сложив руки на груди. Лев решает — вот он, вызов, достойный того, чтобы его принять.

В тот момент, когда Мираколина замечает, что он направляется в её сторону, глаза девочки начинают бегать по сторонам — может, он не к ней идёт? Как бы не так. Поняв, что объектом его внимания является именно она, Мираколина переводит дыхание.

— Так что, — спрашивает Лев как можно небрежнее. — Танцевать хочешь?

— Ты веришь в конец света? — отвечает она вопросом на вопрос.

Лев пожимает плечами.

— Не знаю. А что?

— А то, что я пойду танцевать с тобой только на следующий день после него.

Лев улыбается.

— Надо же, шутка! Я и не знал, что у тебя есть чувство юмора.

— Знаешь, что я тебе скажу. Когда у тебя закончатся девчонки, готовые целовать землю, по которой ты ступаешь, то можешь пригласить меня снова. Ответ всё равно будет «нет», но тогда я ещё, глядишь, окажу тебе честь, сделав вид, что раздумываю.

— Я читал твоё сочинение, — говорит Лев. У неё даже голова дёргается от удивления. — Ты фантазируешь о танцующей принцессе. Не вздумай отнекиваться.

— Это мои ноги фантазируют, а не я.

— Ага, но чтобы танцевать с твоими ногами, думаю, мне придётся иметь дело со всей тобой целиком.

— Не придётся, — возражает она, — потому что к тому времени здесь не будет не только меня целиком, но и ни одной части меня. — Она бросает взгляд на портрет Лева, который в разноцветных лучах стробоскопа выглядит довольно необычно. — А знаешь что? Почему бы тебе не сплясать с собственным портретом? Из вас вышла бы отличная пара.

И с этими словами она мчится к выходу из зала. Двое взрослых, стоящие у дверей, пытаются помешать ей уйти в свою комнату, но она прорывается с боем, и только её и видели.

Вокруг Лева поднимается гул голосов.

— Да она просто дура, — говорит кто-то.

Лев разъярённо поворачивается к тому, кто это сказал. Тимоти, мальчик, который прибыл сюда вместе с Мираколиной.

— А я бы то же самое сказал о тебе! — рычит Лев. — И обо всех остальных! — Но, поняв, что, пожалуй, слишком далеко зашёл, останавливает себя и поправляется: — Нет, это не так. Но не стоило бы вам осуждать её.

— Да, Лев, — послушно говорит Тимоти. — Не буду, Лев. Прошу прощения, Лев.

Затем одна стеснительная девочка, видимо, менее стеснительная, чем все остальные стеснительные девочки, делает шаг вперёд.

— Я буду с тобой танцевать, Лев.

Он ведёт её на середину зала и танцует — и с ней, и с другими девочками, а его портрет взирает на них сверху вниз взглядом, полным раздражающе непогрешимого превосходства.

• • •

На следующий день обнаруживается, что портрет варварски изуродован.

В самой середине поперёк него аэрозольной краской написано очень грубое слово. Завтрак начинается с опозданием — приходится ждать, пока из зала не уберут изгаженную картину. Из кладовой исчез аэрозольный баллончик с краской. Кто его оттуда спёр — неизвестно. Догадки, однако, сыплются как из ведра, и все они указывают на одну личность.

— Это точно она! — пытаются внушить Леву дети. — Все знают! Мираколина! Она одна здесь против тебя!

— А откуда вы знаете, что она только одна? — резонно спрашивает Лев. — Просто она единственная, у кого хватает духу выступить открыто.

Из уважения к Леву остальные ребята воздерживаются от того, чтобы обвинить Мираколину прямо в лицо. Взрослые дипломатично держат свои догадки при себе.

— Думаю, нам нужно больше камер наблюдения, — предлагает Кавено.

— Что нам действительно нужно, — возражает Лев, — это больше свободы выражения мнений. Тогда такие вещи перестанут случаться.

Кавено оскорблён до глубины души.

— Ты так говоришь, будто здесь заготовительный лагерь! Здесь кто угодно может свободно высказывать своё мнение.

— Ну, по-видимому, вашу точку зрения разделяют не все.

26 • Мираколина

Целый день все обитатели замка обдают Мираколину ледяным холодом. А вечером в её дверь стучат. Она не отзывается. Зачем? Всё равно ведь войдут — в дверях спален нет замков.

Дверь медленно отворяется, и в комнату входит Лев. При виде его сердце девочки начинает биться учащённо. Она уверяет себя, что это от гнева.

— Если ты пришёл, чтобы обвинить меня в порче твоего портрета, то сознаюсь. Я больше не могу скрывать правду. Это я. А теперь можешь приступать к наказанию. Забери, например, отсюда все эти вдохновляющие на подвиги фильмы. Действуй.

Лев стоит, спокойно опустив руки.

— Прекрати. Я знаю, что это не ты.

— О-о... Так вы, выходит, поймали вандала?

— Не совсем. Я просто знаю, что это не ты.

Ну что ж, приятно быть оправданной, хотя, если честно, она находила некоторое горькое удовольствие в том, что её считают главной подозреваемой.

— Тогда что тебе нужно?

— Я хотел бы извиниться за то, как с тобой обошлись по дороге сюда. Транквилизатор, повязка на глазах, ну, и всё прочее. То есть, то, чем они здесь занимаются, конечно, очень важно, но я не всегда согласен с их методами.

Мираколина замечает, что он впервые за всё время употребил слово «они» вместо слова «мы».

— Я здесь торчу уже несколько недель, — говорит она. — Почему ты только сегодня решил вдруг извиниться?

Лев смахивает со лба длинные пряди.

— Не знаю... Вообще-то, меня это всё время мучило.

— Ах вот оно как... И что — ты ходишь и извиняешься перед каждым здесь, в замке?

— Нет, — признаётся Лев. — Только перед тобой.

— Почему?

Он пускается мерять шагами её маленькую комнату.

— Потому, — говорит он, слегка повысив голос, — что ты до сих пор злишься! Почему ты такая злая?

— Единственный, кто в этой комнате злится — это ты, — с непреклонным спокойствием возражает Мираколина. — А там, за её пределами, недовольных, должно быть, предостаточно. Кто-то же испортил твой портрет! Неужто от большой любви?

— Забудь про портрет! — вопит Лев. — Мы сейчас говорим о тебе!

— Тогда прекрати орать, не то мне придётся попросить тебя убраться отсюда. Хотя стоп, я, пожалуй, и правда попрошу тебя убраться. — Она указывает на дверь. — Выметайся!

— Нет.

Тогда она подбирает щётку для волос и швыряет в него. Щётка попадает Леву по лбу, отлетает к стене и падает за телевизор.

— Ой! — Он с гримасой хватается за лоб. — Больно!

— Вот и прекрасно, я этого и хотела!

Лев стискивает кулаки, рычит, затем разворачивается, как будто собирается устремиться прочь из комнаты, но... остаётся на месте. Поворачивается обратно к девочке, разжимает кулаки и умоляющим жестом протягивает к ней раскрытые ладони, как будто говорит: видишь, тут у меня стигматы. Ну да, вполне может быть, что руки у него в крови, но это совершенно точно не его кровь.

— Значит, вот так теперь будет всегда? — спрашивает он. — Ты будешь всё время кукситься, огрызаться и портить существование всем вокруг? Неужели тебе больше ничего не хочется от жизни?

— Нет, — отрезает она. — Моя жизнь кончилась в мой тринадцатый день рождения. С этого момента я должна была стать частью жизни других людей. Меня это полностью устраивало. Это было то, чего я хотела. И чего хочу до сих пор. Ну почему это так трудно понять?!

Он смотрит на неё долгим взглядом, а она пытается вообразить его себе, одетым во всё белое. Этот мальчик, такой чистый и незапятнанный, наверняка бы ей понравился... Но парень, который перед ней сейчас, — совсем другой человек.

— Очень жаль, — говорит она таким тоном, что сразу становится понятно — ей нисколечки не жаль, — но я, кажется, не поддаюсь перепрограммированию.

Она поворачивается к нему спиной и ждёт несколько секунд, зная, что он стоит и смотрит на неё. Затем она оборачивается обратно — и оказывается, что его в комнате нет. Он ушёл, закрыв за собой дверь так тихо, что она даже не услышала.

27 • Лев

Лев опять сидит на заседании штаба. Он не понимает, почему они упорно зовут его на эти собрания — Кавено никогда не слушает, что он, Лев, говорит. Здесь он чувствует себя чем-то вроде комнатной собачки или любимой игрушки — талисмана. Но на этот раз он заставит их выслушать его!

Собрание толком не успело ещё начаться, а Лев уже говорит — громко, требовательно, чем привлекает всеобщее внимание к себе, а не к председательствующему Кавено.

— Почему мой портрет вернули?! — гремит Лев. — Один раз его уже испортили — зачем его вывесили снова?!

Все голоса стихают, вопрос повисает в ошеломлённой тишине.

— Это я приказал восстановить его и возвратить на место, — говорит Кавено. — Утешение и успокоение, которые он приносит бывшим десятинам, невозможно переоценить.

— Согласна! — вторит одна учительница. — Я считаю, что он ориентирует их на позитив. — Она подчёркивает своё замечание, с готовностью кивая Кавено. — К тому же, он мне просто нравится. Одобряю.

— А мне не нравится, и я не одобряю! — заявляет Лев, впервые за всё время открыто выражая своё отвращение. — Сделали из меня какого-то божка! Возвели на пьедестал! Да я никогда не был и никогда не буду этой распрекрасной иконой, какой вы меня изображаете!

В комнате снова воцаряется тишина: все ждут, что скажет Кавено. Тот не торопится, раздумывает над ответом и наконец произносит:

— У каждого из нас здесь свои обязанности. Твои кристально ясны и предельно просты: служить примером для остальных. Ты разве не заметил, что ребята начали отращивать волосы? Первое время я думал, что они будут возмущаться, но дети начали подражать тебе, моделировать себя по твоему образцу. И это как раз то, в чём они в сложившихся тяжёлых обстоятельствах так нуждаются.

— Тоже мне нашли модель! — кричит Лев. Сам того не замечая, он вскакивает на ноги. — Я был хлопателем! Террористом! Я принял в своей жизни столько ужасных, неправильных решений!

Но Кавено не теряет спокойствия.

— Нас заботят прежде всего твои правильные решения, Лев. А теперь сядь и не мешай проведению собрания.

Лев окидывает взглядом членов штаба, но ни в ком не находит поддержки. По-видимому, его вспышку они относят к числу тех самых неправильных решений, которые лучше предать забвению. Мальчика душит гнев сродни тому, что однажды сделал его хлопателем, но он проглатывает свою ярость, садится и больше не открывает рта до самого конца совещания.

И только когда все расходятся, Кавено берёт его за руку, но не затем чтобы пожать. Он переворачивает её ладонью кверху и внимательно изучает его пальцы, а если точнее — заглядывает под ногти.

— Почисть-ка их получше, Лев, — советует он. — Аэрозольную краску, по-моему, надо убирать скипидаром.

28 • Риса

Риса не празднует пасху. Она даже не может сказать, на какой день она приходится — настолько девушка потеряла всякое представление о течении времени. Если уж на то пошло, то она не знает даже, где находится. Сначала она сидела в изоляторе Инспекции по делам несовершеннолетних в Тусоне, потом её перевезли на бронированном автомобиле без окон в другой изолятор примерно в двух часах от прежнего — скорее всего, в Финикс. Здесь её только и знают, что допрашивают.

— Сколько человек живёт на Кладбище?

— Видимо-невидимо.

— Кто посылает вам довольствие?

— Джордж Вашингтон. Или это Авраам Линкольн? Не помню.

— Как часто прибывают новые пополнения?

— Примерно так же часто, как вы колотите вашу жену.

Следователей выводит из себя её нежелание сотрудничать, но ей это безразлично — она не собирается рассказывать им ничего существенного. К тому же Риса понимает, что они задают ей вопросы, ответы на которые и так знают. Скорее, эти допросы призваны выяснить, говорит она правду или лжёт. А ни то, ни другое. Она попросту издевается над ними, превращая каждый допрос в фарс.

— Если вы начнёте сотрудничать, то тем самым значительно облегчите ваше положение, — увещевают её.

— С чего вы взяли, что я стремлюсь его облегчить? Жизнь у меня всегда была нелёгкая. Так что уж буду придерживаться того, что мне знакомо.

Они не кормят её досыта, но и голодать не дают. Ей говорят, что захватили Элвиса Роберта Малларда и он — в обмен на соответствующие поблажки со стороны властей, само собой, — уже выдал им всю необходимую информацию; но она-то знает, что они врут, потому что окажись он в их руках — и они бы узнали, что никакой он не Маллард, а Коннор.

Так проходят две недели. В один прекрасный день в камеру входит юнокоп. Он нацеливает на неё пистолет и без церемоний транкирует, причём стреляет не в ногу, где болело бы меньше всего, а прямо в грудь. Риса испытывает жгучую боль до тех пор, пока не проваливается в забытьё.

Она приходит в себя в другой камере — может, чуть поновее и побольше, но это всё равно тюрьма. Неизвестно ни куда её переместили на этот раз, ни зачем. Эта новая камера совсем не приспособлена для инвалидов, а тюремщики не оказывают Рисе никакой помощи. Да она бы её и не приняла; но создаётся впечатление, будто они нарочно заставляют её прикладывать титанические усилия, чтобы, например, перекатить кресло через порожек туалета или чтобы забраться на койку, которая ненормально высока. Каждый раз, когда ей нужно лечь, это испытание отнимает у неё последние силы.

В таких мучениях проходит неделя. Еду ей приносит молчаливый охранник в униформе наёмного полицейского. Риса делает вывод, что больше она не в руках Инспекции по делам несовершеннолетних, но кто её новые тюремщики, остаётся загадкой. Допросов с ней больше не проводят, и это беспокоит её — так же, как Коннора всегда беспокоит то, что власти смотрят сквозь пальцы на существование Кладбища. Неужели коммуна свободно живущих расплётов настолько никому не интересна, что копы даже не заморачиваются тем, чтобы применить к Рисе пытку ради получения информации? Неужели обитатели Кладбища заблуждаются, думая, что их существование имеет какое-либо значение?

Всё это время Риса гонит от себя мысли о Конноре, потому что думать о нём нестерпимо больно. Как он, наверно, был поражён, узнав о том, что она сдалась властям! Поражён и ошеломлён. Ну и пусть. Ничего, переживёт. Она ведь сделала это в той же степени ради него, что и ради раненого мальчика — ведь, как ни больно это осознавать, Риса стала для Коннора обузой. Если он собирается и дальше вести за собой ребят по примеру Адмирала, то он не может тратить своё время и силы на массаж её ног и морочить себе голову перепадами её настроения. Может, он и любит её, но в настоящий момент в его жизни для Рисы места нет.

Риса не знает, чего ей ожидать от будущего. Понимает лишь, что ей надо сосредоточиться на этом самом будущем, и забыть о Конноре, как бы тягостно это ни было.

• • •

Через несколько дней к Рисе приходят с неожиданным визитом. В камеру вступает хорошо одетая женщина, которую окутывает аура власти.

— Доброе утро, Риса. Приятно наконец познакомиться с девушкой, из-за которой разгорелся такой сыр-бор.

Риса немедленно решает, что всякий, использующий в отношении неё выражение «такой сыр-бор», не может быть её другом.

Посетительница опускается на единственный в камере стул. Этим стулом Риса никогда не пользуется — он не приспособлен для инвалидов. Скорее даже наоборот — он специально сконструирован так, чтобы Риса не могла им воспользоваться —как, впрочем, и всё остальное в этой камере.

— Я надеюсь, с тобой здесь обращаются хорошо? — осведомляется гостья.

— Со мной вообще никак не обращаются. Просто игнорируют, и всё.

— Тебя вовсе не игнорировали, — заверяет женщина. — Тебе дали время на то, чтобы ты пришла в себя. Побыла наедине с собой, подумала.

— Что-то я сомневаюсь, чтобы меня хоть на секунду оставляли наедине с собой. — Риса бросает взгляд на широкое настенное зеркало, за которым она по временам угадывает какие-то тени. — Так я теперь кто — что-то вроде политического заключённого? — спрашивает она без обиняков. — Если вы не собираетесь меня пытать, то что у вас за планы? Оставите меня гнить здесь? Или продадите орган-пиратам? По крайней мере, те части, что ещё функционируют.

— Ничего этого я делать не буду. Я пришла, чтобы помочь тебе. А ты, моя дорогая, должна помочь нам.

— Ой что-то я сомневаюсь!

Риса откатывает своё кресло от гостьи, хотя укатиться далеко она, конечно, не может. Женщина не делает попытки встать со стула. Она вообще не двигается, просто сидит спокойно, удобно, как у себя дома. Риса хотела бы контролировать ситуацию, но ей это не удаётся. Контроль удерживает эта женщина с властным голосом.

— Меня зовут Роберта. Я представляю организацию, которая называется «Граждане за прогресс». Наша цель, наряду со многими другими — нести благо этому миру. Мы способствуем прогрессу науки и развитию свободного общества, а также занимаемся делом духовного просвещения.

— А какое отношение всё это имеет ко мне?

Роберта улыбается и на секунду замолкает. Потом, всё так же продолжая улыбаться, говорит:

— Я добьюсь того, что выдвинутые против тебя обвинения будут сняты, Риса. Но что ещё более важно, я вытащу тебя из этого кресла и дам новый позвоночник.

Риса разворачивается к ней. В душе девушки кипят эмоции, в которых она сейчас не в силах разобраться.

— Ну уж нет! Это моё право — отказаться от позвоночника расплёта!

— Да, конечно, — с неизменным спокойствием говорит Роберта. — И тем не менее, я твёрдо уверена — скоро ты изменишь своё решение.

Риса скрещивает руки на груди. Её убеждения непоколебимы, что бы там эта Роберта себе ни думала.

• • •

Её опять подвергают бойкоту, но, видно, тюремщики теряют терпение, потому что бойкот длится всего пару дней, а не неделю. И снова Роберта у Рисы в камере, и снова она сидит на стуле, предназначенном для людей, которые могут ходить собственными ногами. На этот раз в руках гостьи папка. Рисе не видно, что там, в этой папке.

— Ты подумала над моим предложением? — спрашивает Роберта.

— Мне незачем думать. Я уже дала вам свой ответ.

— Придерживаться принципов и отказываться от позвоночника расплёта — это очень благородно, — произносит Роберта. — Однако это свидетельствует об ошибочном образе мыслей — крайне непродуктивном и затрудняющим адаптацию. Твои принципы никому не принесут пользы — ни тебе, ни нам.

— Я не собираюсь менять свой «ошибочный образ мыслей», как не собираюсь покидать своё кресло.

— Очень хорошо. Это твой выбор, я не вправе тебе в нём отказывать. — Роберта слегка ёрзает на стуле — может, в некотором раздражении, а может, в предвкушении. — Здесь со мною кое-кто, с кем я хотела бы тебя познакомить, — говорит она, встаёт и открывает дверь. Риса не сомневается — кто бы ни ждал в другой комнате, он, безусловно, наблюдал за течением беседы в одностороннее зеркало.

— Можешь войти, — говорит Роберта бодрым тоном.

В камеру осторожно входит юноша. На вид ему лет шестнадцать или что-то около того. У него разноцветная кожа и волосы тоже окрашены полосками в разные цвета. Сначала Риса думает, что это какой-то экстремальный вид боди-арта, но вскоре приходит к мысли, что дело этим не ограничивается. Что-то с этим парнем очень и очень не так.

— Привет, — говорит он и нерешительно улыбается, обнажая ряд великолепных зубов. — Меня зовут Кэм. Я с таким нетерпением ждал встречи с тобой, Риса.

Риса отшатывается, и её кресло врезается в стену. В этот момент на неё словно обрушивается удар молнии: она понимает, кто стоит перед ней, почему гость показался ей таким невероятно странным. Она вспоминает репортаж об этом создании. Её начинает трясти, по телу бегут мурашки. Если бы это было возможно, она бы забилась в вентиляционное отверстие, лишь бы убежать от этого... этого...

— Убери от меня эту гадость! Это отвратительно! Убери его!

Ужас Рисы отражается на лице вошедшего, как в зеркале. Он тоже отшатывается и впечатывается спиной в стенку.

— Всё в порядке, Кэм, — говорит Роберта. — Ты же знаешь — люди должны привыкнуть к тебе. Она тоже привыкнет.

Роберта пододвигает к нему стул, но Кэмом внезапно овладевает только одно желание — не оставаться здесь, бежать — так же, как хотела бы убежать Риса.

Риса впивается взглядом в Роберту — лишь бы не смотреть на Кэма.

— Я сказала — убери это отсюда!

— Я не «это», — произносит Кэм.

Риса трясёт головой:

— Конечно, ты «это»! — Она по-прежнему не хочет смотреть него прямо. — А теперь убери это отсюда, или, клянусь, я разорву эту тварь на все его ворованные куски голыми руками!

Она старается не встречаться с ним взглядом, но не может удержаться и невольно скашивает на него глаза. Из украденных у кого-то слёзных каналов «твари» катятся слёзы, и это приводит Рису в окончательное неистовство.

— Кинжал в самое сердце, — говорит парень.

Рисе невдомёк, о чём это он, да ей и наплевать.

— Прочь с глаз моих! — кричит она Роберте. — И если в тебе осталась хоть капля человечности, лучше убей его!

Роберта холодно смотрит на неё, затем поворачивается к Кэму.

— Можешь идти, Кэм. Подожди меня в коридоре.

Кэм, неловко сжавшись, торопливо выходит из камеры, Роберта закрывает за ним дверь. Вот теперь она отпускает гнев на волю. Если Рисе и удаётся получить из всего происшедшего какой-то положительный результат, то это то, что она вывела из себя Роберту.

— Как ты можешь быть такой жестокой! — восклицает Роберта.

— А вы так и вообще сущее чудовище, если создали этакую жуть!

— История рассудит, кто мы и что сделали. — Роберта кладёт на стол лист бумаги. — Это соглашение. Подпиши его — и получишь новый позвоночник ещё до конца этой недели.

Риса хватает листок, рвёт его в клочки и подбрасывает их в воздух. Роберта, должно быть, предвидела это, поскольку вынимает из папки ещё один точно такой же листок и кладёт его на стол.

— Ты будешь исцелена, и ты попросишь прощения у Кэма за то, как отвратительно обошлась с ним сегодня.

— Не в этой жизни! И ни в какой другой тоже!

Роберта улыбается, как будто знает кое-что, о чём не догадывается Риса.

— Посмотрим. Ведь может же так статься, что ты внезапно переменишь мнение.

Она выходит, а документ и ручка остаются лежать на столе.

Риса долго не сводит глаз с листка бумаги. Она знает, что ни за что не подпишет соглашение, но она страшно заинтригована. Почему для них так важно исцелить её изломанное тело? На это может быть только один ответ: по какой-то причине она, Риса, чрезвычайно нужна им. Ей даже в самых смелых мечтах не являлось, что она может быть настолько важна. Важна для обеих сторон.

29 • Кэм

Он сидит в комнате наблюдения. Он бывает здесь гораздо чаще, чем готов признать — шпионит за Рисой через одностороннее зеркало. Хотя, вообще-то, если он получил официальное разрешение, то, наверно, это не называется «шпионить»? Это называется «наблюдать». Вот.

По другую сторону стекла Риса — сидит и смотрит на оставленную Робертой бумагу. Лицо девушки неподвижно, зубы стиснуты. Наконец, она берёт контракт и... сворачивает из него самолётик и запускает им в зеркало. Кэм невольно вздрагивает. Он уверен — видеть его девушка не может, но она смотрит в зеркало — именно в ту точку, где, не будь между ними стекла, они бы встретились взглядами. На мгновение Кэму кажется, что Риса умеет смотреть не только сквозь стекло, но и сквозь него самого. Он не выдерживает, отворачивается.

Она ненавидит его, а он ненавидит эту её ненависть. Он должен был ожидать этого, и всё равно — её слова ранят его так глубоко, что ему хочется ранить её в ответ. Но нет. Такова реакция многочисленных расплётов — фрагментов его мозга, — детей, которые не постеснялись бы в выражениях при малейшей провокации. Он не поддастся этим импульсам. В нём достаточно других частей, разумных и рассудительных, способных сохранить баланс и держать под контролем другие, менее рациональные части. Надо помнить слова Роберты о том, что он, Кэм — новая парадигма, то есть новая модель человечества, эталон того, чем оно может и должно стать. Общество привыкнет к нему, а пройдёт время — станет почитать его. Так будет и с Рисой.

За его спиной в комнату входит Роберта и тихо говорит:

— Нет смысла задерживаться здесь.

— Иерихон, — отзывается Кэм. — Она — стена, но она падёт. Я это знаю.

Роберта улыбается ему.

— Не сомневаюсь, что ты завоюешь её расположение. Собственно, я подозреваю, что она изменит своё мнение гораздо скорее, чем ты думаешь.

Кэм пытается прочитать, что скрывается за её загадочной улыбкой, но из этого ничего не выходит.

— Кошка, съевшая канарейку, — говорит он. — Мне не нравится, когда ты что-то держишь от меня в секрете.

— Нет здесь никакого секрета, — возражает Роберта. — Просто знание человеческой природы. А теперь пойдём, пора на фотосессию.

Кэм вздыхает.

— Опять?

— Предпочитаешь пресс-конференцию?

— Ножичком в глаз? Нет уж, спасибо!

Кэм вынужден признать — эта их новая концепция налаживания контактов с СМИ гораздо лучше пресс-конференций и интервью. Роберта и её единомышленники из «Граждан за прогресс» проворачивают сейчас рекламную кампанию по высшему классу. Охвачено всё: уличные рекламные щиты, постеры, объявления в газетах, в Сети и так далее. Везде лишь фото, но всё равно, реклама — это великая сила.

Первый раунд кампании включает изображения крупным планом различных частей тела Кэма. Глаз; разноцветные полосы волос; звезда на лбу, составленная из секторов кожи различных оттенков... Каждая фотография снабжена загадочным текстом вроде: «Время пришло...» или «Блестящее будущее» — и всё, больше никаких намёков относительно того, что же, собственно, рекламируется. А потом, когда любопытство публики накалится до предела, начнётся вторая фаза, и тогда на постерах появятся его лицо, потом тело, а потом и весь Кэм целиком.

— Мы создадим вокруг тебя мистическую атмосферу, — растолковывала ему Роберта во время одной из их бесед на эту тему. — Будем играть на их детском пристрастии ко всяческой экзотике до тех пор, пока публика не начнёт топать ногами, желая узнать больше.

— Стриптиз, — уронил Кэм.

— Э... ну да, что-то вроде. Более возвышенная версия той же концепции, — признала наставница. — Как только рекламная компания достигнет этого пункта, ты выйдешь на всеобщее обозрение, но не как диковинка, а как знаменитость. И когда наконец ты снизойдёшь до интервью, они будут проходить на наших условиях.

— На моих, — поправил Кэм.

— Да, конечно. На твоих условиях.

И сейчас, глядя на Рису сквозь одностороннее зеркало, он размышляет: что могло бы побудить эту девушку тоже согласиться на его условия? Роберта говорила, что он может заполучить всё, чего только пожелает; но как сделать так, чтобы то, вернее, та, кого он желает больше всего на свете — Риса — захотела быть с ним без принуждения, по собственной воле?

— Кэм, прошу тебя, пойдём. Мы опаздываем.

Кэм встаёт, но перед тем как выйти за дверь, бросает последний взгляд через стекло на Рису, которой уже удалось забраться в постель. Она лежит там на спине, вытянувшись во весь рост и угрюмо уставившись в потолок; затем закрывает глаза.

«Словно спящая вечным сном принцесса, — думает Кэм. — Но я освобожу твоё сердце от душащих его ядовитых лиан. И тогда тебе не останется иного выбора, кроме как полюбить меня».

30 • Нельсон

Юнокоп, ставший орган-пиратом, бросает все дела и едет проверить одну из самых ценных своих ловушек. К сожалению, расположена она не очень удачно — в районе, который затопляется во время ураганов. Нет ничего более противного душе, чем утонувшая добыча. Если не считать процесса избавления от трупа. Нельсон с удовольствием продолжил бы прочёсывать страну в поисках убежищ беглых расплётов в надежде найти в одном из них Коннора Ласситера, но поскольку на Среднем Западе ожидается сильная буря, стоит проверить, как там поживает его западня.

Она представляет собой кусок дренажной трубы — бетонный цилиндр пяти футов в высоту и двадцати футов в длину, лежащий на пустыре, за который ни один фермер не брался уже много лет. Таких труб здесь с десяток — валяются, заросшие травой, после того как очередной проект общественных работ... хм... вылетел в трубу. Здесь отличное место для беглых расплётов; к тому же в одной из труб спрятан целый склад консервных банок с едой. А внутренняя поверхность трубы покрыта сверхклейкой смолой, которая намертво прилипает и к одежде, и к коже, так что если уж влип в неё — не вырвешься, как будто тебя зацементировали. Нельсону доставляет извращённое удовольствие думать, что он ловит расплётов тем же способом, каким другие люди ловят тараканов.

Ну, само собой — в трубе сидит пацан. Как муха в паутине.

— Помогите! — кричит он. — Пожалста, помогите мне!

Пацан худющий, и физиономия у него обильно усыпана угрями, а зубы кривые и жёлтые от жевания табака. А может, они у него такие с рождения. Словом, экземпляр не ахти, на чёрном рынке на много не потянет. Патлы сбились в колтун от клея, хотя, как подозревает Нельсон, в чистом виде они вряд ли лучше.

— О Боже! Что с тобой случилось? — восклицает Нельсон с деланной заботливостью.

— Да тут фиговина какая-то, клей или типа того! Я в ней засел!

— Хорошо, — говорит Нельсон, — я помогу тебе. У меня в фургоне есть немного средства для удаления клея.

Вообще-то, средство у него здесь, при себе. Он делает вид, будто убегает, потом прибегает обратно, смачивает тряпку отвратительно пахнущей жидкостью, залезает в трубу и промокает одежду и кожу пацана. Понемножку тот отлепляется от стенок и пола трубы.

— Спасибо, мистер, — говорит пацан. — Огромное спасибо!

Нельсон вылезает наружу и ждёт у отверстия трубы, пока пацан, липкий, перемазанный клеем и вонючей гадостью, такой же мерзкий, как только что родившийся младенец, не подползёт к выходу. Продравшись на свет божий, этот дурень начинает наконец соображать.

— Э, постойте... А почему это у вас жидкость от клея оказалась так близко, прям под рукой?..

Нельсон не даёт ему шанса закончить фразу. Он хватает мальчишку, заламывает ему руки за спину и стягивает запястья капроновым шнуром. Потом толкает на землю и втыкает в него анализатор ДНК.

— Уильям Уоттс, — объявляет Нельсон, и мальчишка стонет. — В бегах четыре дня. Плоховатое место для схрона, а?

— Не отдавайте меня копам! — визжит Уоттс. — Не отдавайте меня копам!

— Ну конечно не отдам! — уверяет его Нельсон. — Какие копы! Ты пойдёшь на чёрный рынок, голубчик, а мне отвалится неплохая денежка. Дзынь-дзынь! Знаешь, как монетки звенят?

Мальчик одновременно краснеет и бледнеет, лицо его покрывается пятнами, а глаза округляются. Нельсон собирается сделать ему подкожное впрыскивание. Но это не транквилизатор.

— Антибиотики, — поясняет бывший юнокоп мальчику. — Чтобы вычистить всякую заразу, которой ты нахватался в этой трубе. А также и ту, что жила в тебе до трубы. Словом, всё, что можно.

— Пожалста, мистер, не надо... ну пожа-алста...

Нельсон присаживается рядом и внимательно рассматривает свою добычу.

— Вот что я тебе скажу, — говорит он. — Мне нравятся твои глаза, так что предлагаю сделку.

Он перерезает стягивающий запястья мальчика шнур и делает своё обычное предложение. Обратный отсчёт. Возможность побега. Эти расплёты-обормоты такие наивные, думают, что с ними будут играть по-честному. Им не приходит в голову, что Нельсон оставляет за собой право считать с какой угодно скоростью, к тому же и стрелок он отменный.

Этот пацан, как и все прочие, надеется убежать. Он срывается с места и несётся по пустырю, спотыкаясь о кочки и едва не падая. Нельсон считает. Мальчик уже у дороги, когда Нельсон доходит до счёта «восемь» и поднимает пистолет. «Девять». Нельсон отчётливо видит мишень — логотип фирмы-производителя одежды на спине мальчишки. «Десять!» И тут Нельсон опускает пистолет, так и не выстрелив. Он стоит и смотрит, как пацан мчится через дорогу. На мальчишку несётся автомобиль, но водитель каким-то чудом успевает вывернуть машину. Пацан исчезает в лесу на той стороне.

Нельсон аплодирует собственной выдержке. Так было бы легко положить мальчишку! Но у него для этого расплёта другие планы. Инъекция, которую он сделал парню, не имела никакого отношения к антибиотикам. Он вживил ему микроскопический следящий чип, вроде тех, что используют для учёта популяции исчезающих животных. Это уже четвёртый беглец, которого Нельсон пометил и отпустил на волю с той поры, как началась его новая миссия. Если ему повезёт, эти детишки попадут к Сопротивлению и проложат ему, Нельсону, дорожку к убежищу, в котором скрывается Коннор Ласситер. А он тем временем будет проверять местные ниточки, ведущие в том же направлении. Бывший юнокоп улыбается. Хорошо, когда перед тобой стоит чёткая цель. Есть чему радоваться и что предвкушать.

31 • Мираколина

Уже несколько недель Мираколина проходит через муки и страдания «перепрограммирования» в застенке ДПР, но остаётся верна себе. Она упорно не желает воспринимать идеи, которые ей внушают. О да, она научилась правилам общежития в их замкнутом мирке бывших десятин и делает то, чего от неё ждут — лишь бы её оставили в покое. Новые постояльцы прибывают в замок, некоторые старые убывают — им выправили подложные документы и поместили на воспитание в семьи.Что делать с Мираколиной, пока неясно. Даже теперь, став чуть более сговорчивой, она представляет собой чересчур большой риск. К тому же они не догадываются, что затевает сама Мираколина...

А она считает, что ей по плечу любое рискованное предприятие. Будучи десятиной, девочка не росла каким-то оранжерейным растением, как другие десятины; и хотя ей не приходилось бороться за выживание на улице, она считает, что может справиться с любыми трудностями. Вырваться из цепких, хоть и спрятанных в бархатные перчатки рук Сопротивления будет трудно, но не невыполнимо.

Лев самолично предупредил её о том, что все попытки сбежать будут тщетны. Он пытался запугать её, сказав: «Да здесь повсюду снайперы с транк-винтовками!» Казалось бы, положение безнадёжно. Но Мираколина ловит любую, даже самую незначительную информацию в надежде извлечь из неё пользу. Так, например, из одной оговорки Лева она узнала, что ограда вокруг усадьбы не электрифицирована.

Мираколина исследует каждый закоулок, куда ей только удаётся пролезть. Особенное внимание она уделяет нежилым, почти или полностью разрушенным комнатам и коридорам. Большинство окон заколочены, а все двери, ведущие наружу заперты. Но чем более заброшенными выглядят те или иные помещения, тем больше шансов, что запоры окажутся податливее — ведь висячий замок надёжен только до той поры, пока надёжна древесина, к которой прикручена скоба. Как, например, вот на этой двери в сад, изъеденной термитами... Найдя такую отличную дверь, Мираколина прячет информацию глубоко в своей памяти — пригодится на будущее.

В обычные дни бывшие десятины едят с надколотых фарфоровых тарелок —остатков роскошного сервиза, которым некогда могла похвастать семья Кавено. Однако по воскресеньям им подают еду на серебряных подносах — как раз подходящего размера, чтобы их можно было спрятать под блузкой наподобие панциря. И снова Мираколина кладёт эту информацию на полочку в своей памяти.

Теперь остаётся только отвлечь внимание тюремщиков, и не только тех, что в замке, но и тех, что снаружи. К сожалению, тут она ничего не может поделать, приходится ждать, когда подвернётся подходящий случай. Например в виде торнадо, который ожидается в воскресенье вечером.

• • •

Ко времени ужина ветер разгулялся вовсю. Обеденный зал гудит от разговоров о надвигающейся буре. Некоторым детям страшно, другим любопытно. Лева, как и следовало ожидать, в зале нет. Наверно, его защитнички в преддверии непогоды перевезли свою драгоценность в другое, более безопасное место.

Когда ужин закончен, Мираколина подчищает свою тарелку и, поставив её и пару других на серебряный поднос, делает вид, что направляется в кухню.

— Тебе совсем необязательно этим заниматься, Мираколина, — говорит один из воспитателей.

— Ничего, с меня не убудет, — отзывается она с улыбкой, и воспитатель оставляет её в покое, обрадовавшись, что она, кажется, начала наконец привыкать к новой жизни.

Буря налетает со всей мощью обычных весенних бурь. Вслед за ней разверзаются хляби небесные, и на землю обрушивается потоп. Ливень хлещет сквозь дыры в крыше — в тех помещениях, до которых ещё не добрался ремонт. В бальной зале, где Мираколина впервые встретилась с Левом, по крайней мере на дюйм воды. Тазы и вёдра, подставленные под льющиеся с потолка струи в спальнях, нужно опорожнять каждые пять минут. Всё равно что пытаться вычерпать кружкой тонущий корабль. По Каналу погоды передаётся карта штата Мичиган, на которой грозным красным цветом отмечены те районы, в которых возможно возникновение торнадо.

— Не бойтесь, — успокаивает детей один из учителей, — здесь есть подвал, где можно укрыться от торнадо, если объявят тревогу.

Что и случается ровно в 20:43.

Персонал немедленно начинает собирать детей, что не так-то просто, учитывая, что над головами грохочет гром, а подопечные перевозбуждены. Под этот аккомпанемент Мираколина и скрывается, унося с собой несколько подносов. Она растворяется в полумраке бокового прохода, спеша к заветной, побитой термитами двери.

Оказавшись перед дверью, девочка засовывает подносы себе под футболку спереди и сзади. Они холодные и неудобные, но без них не обойтись. Два подноса поменьше девочка опускает в штаны — защитить ягодицы. Она ждёт, пока небо не разорвёт целая гроздь изломанных сверкающих молний, и когда через несколько секунд раздаётся удар грома, толкает дверь плечом. Створка подаётся при второй попытке, когда ещё не смолкшие раскаты заглушают грохот распахнувшейся двери.

Мираколина припускает по полузаросшей аллее, ведущей от порога в заброшенный сад. Она немедленно промокает насквозь; за стеной дождя ничего не видно. Девочка проносится через сад к травянистой полосе, отгораживающей сад от леса — здесь беглянку с лёгкостью заметит любой снайпер. А интересно, мелькает у неё мысль, можно ли разглядеть её в инфракрасные очки за завесой дождя? Тут ко всем заботам прибавляется новая тревога: металл — отличный проводник электричества; а ну как её броня притянет к себе молнию? Но Мираколине ничего не остаётся, как надеяться на то, что ей повезёт. Господь ведь недаром устроил для неё эту бурю, чтобы она смогла убежать и исполнить своё жизненное предназначение. А если уж её и вправду стукнет молнией, то это тоже будет знак свыше, разве нет? Поэтому Мираколина лишь возносит молчаливую молитву:

«Господи, если то, что я делаю, неправильно — останови меня, ниспошли мне молнию. Если же нет — сделай меня свободной».

32 • Лев

И Бог ниспосылает молнию. Но она не ударяет в Мираколину — она освещает её, так что все теперь могут увидеть беглянку. Или если не все, то хотя бы те, кто на неё в этот момент смотрит.

Почти все обитатели замка сидят внутри, не высовывая носа, или бегут в подвальное убежище, которое неизвестно — то ли защитит их от торнадо, то ли нет, — ведь всё в замке такое старое и ветхое. И только Лев, который всегда любил грозу и у которого в комнате имеется не забранное щитом окно, не торопится. Он задерживается, чтобы полюбоваться жестоким разгулом стихий. Порывы ветра сотрясают расшатанные рамы так, что те едва не вылетают. Яростно сверкает молния. Она светит достаточно долго, чтобы он мог заметить, как кто-то бежит через травяную полоску к лесу. Этих нескольких секунд Леву довольно, чтобы узнать бегущего, хоть он и не видит его лица.

33 • Мираколина

Она не слышит первого выстрела, лишь чувствует, как транк-дротик ударяется в серебряный поднос на спине; зазубренный конец дротика застревает в толстой ткани её спортивной куртки. Мираколина не знает, где сидит стрелок, знает только, что он где-то сзади. Она надеялась, что снайперы бросили свои посты и укрываются от непогоды, но, по-видимому, один (а может, и больше) остался: наверно, понимает, что буря вроде этой предоставляет отличную возможность для побега детям, которые ещё не «перепрограммировались».

Следующий дротик свистит в нескольких дюймах мимо девочки — он прилетел с другого направления. Ага, значит, снайпер не один. Мираколина знает: в голову ей стрелять не будут — уж слишком велик риск; поэтому она подтягивает руки к туловищу, стараясь представлять собой как можно меньшую мишень. Очередной дротик ударяет в один из маленьких подносов, защищающих её ягодицы. А она-то ещё раздумывала, засовывать их туда или нет — уж больно неудобно, мешает быстро бежать. Хорошо, что засунула! На этот раз дротик не застревает, отскакивает прочь.

А через секунду Мираколина уже бежит по лесу, среди гнущихся под ветром деревьев. Если здесь окажутся какие-нибудь сторожа — это будет уже совсем из ряда вон. Скорее всего, выстрелы были сделаны из замка. Вряд ли даже самые преданные делу снайперы останутся на своём посту в лесу при угрозе торнадо. Девочка не имеет понятия, куда бежит, но любое направление сгодится, лишь бы оно вело прочь от замка. В конце концов она всё равно упрётся в забор, остаётся лишь надеяться, что тот будет не слишком высоким.

Темень — хоть глаз выколи, лишь по временам молнии выхватывают из мрака словно бы застывшие картинки окружающего. Одежда Мираколины вся изорвана, лицо расцарапано хлёсткими ветвями. Она скользит на раскисшей почве и шлёпается, но поднимается и продолжает бег. В следующую секунду сверкает молния, и девочка видит впереди сетчатую ограду. Та насчитывает примерно восемь футов в высоту, перелезть — пара пустяков, вот только поверху навита колючая проволока. Ну что ж, порезов и царапин прибавится, только и всего. До свадь... то есть до расплетения заживёт.

Задохнувшись и исчерпав почти весь запас сил, Мираколина бросается к препятствию, но перед самой оградой на неё кто-то налетает, сбивает с ног, валит в грязь. Она видит лицо своего преследователя лишь мельком, но этого достаточно, чтобы понять, кто он такой. Золотой мальчик собственной персоной не поленился броситься за ней вдогонку!

— Пошёл вон! — кричит она, царапаясь, как кошка, и стараясь столкнуть его с себя. Не добившись результата, Мираколина срывает поднос с груди, замахивается и врезает Леву по голове. Раздаётся тяжёлый звон металла. Преследователь было скатывается с неё, но тут же возвращается обратно.

— Клянусь, я тебе башку снесу вот этим самым подносом, если понадобится! — верещит она. — Отпусти! Мне плевать, что они тебе поклоняются, мне плевать, что ты их святой-рассвятой покровитель! Я ухожу, и тебе меня не остановить!

И тут Лев отпускает её и, задыхаясь, произносит:

— Я с тобой!

Это совсем не то, что она ожидала услышать.

— Что?!

— Я не могу больше в этом участвовать! Я не могу быть тем, кого они хотят из меня изобразить! Никакой я не святой. Пусть себе спасают десятин, сколько влезет, справятся и без меня, а я тоже валю отсюда!

Мираколине некогда разбираться, не морочит ли он ей голову. Ей некогда даже осмыслить толком его слова, но если он говорит правду, она сейчас это выяснит.

— Подсади меня!

Он без промедления выполняет её команду. Мираколина карабкается через ограду и зверски расцарапывается о колючую проволоку, когда спускается по другую сторону. Ну и ладно, Бог с ними, с царапинами, главное — она на свободе! Затем, перебравшись через ограду, к ней присоединяется Лев — мальчик, которого она считала своим тюремщиком.

— Вон там проходит дорога, — сообщает он, — где-то ярдах в ста дальше в лес. Попробуем поймать машину.

— Да кто поедет в такую ночь?!

— Всегда найдётся какой-нибудь непоседа, которому куда-то надо.

Когда они добираются до шоссе, ветер немного стихает, но при угрозе торнадо это может быть как хорошим, так и плохим знаком. Правда, града пока что не было. Град — это точный признак того, что дела плохи.

Лев оказывается прав — по узкому шоссе всё-таки время от времени проносятся машины, хоть и совсем редко — раз в минуту-две. Может, кто-нибудь сжалится над ними?

— В замке не узнают, что нас нет, пока буря не пройдёт, — говорит Лев. — Если нас кто-нибудь подхватит, обещай, что не будешь распространяться о замке и о том, чем мы там занимаемся.

— Ничего я не собираюсь тебе обещать, — огрызается Мираколина.

— Пожалуйста, — умоляет Лев. — Ведь другие ребята не такие, как ты. Они не хотят, чтобы их принесли в жертву. Не обрекай их на смерть за выбор, которого они никогда не делали.

Мираколина чувствует, что в этот момент граница между правильным и неправильным слишком размыта, и хотя всё её естество этому противится, она всё же выдавливает из себя:

— Ладно. Обещаю.

— Давай придумаем какую-нибудь историю, — предлагает Лев. — Ну, скажем, мы катались на велосипедах, и нас застигла буря. Вообще поддакивай всему, что я буду говорить. А потом, когда нас высадят, если тебе позарез хочется принести себя в жертву — сдайся властям. Я не стану удерживать тебя.

Хотя Мираколина сомневается, что он так легко сдастся, она соглашается с его предложением.

— А как насчёт тебя? — спрашивает она. — Ты куда подашься?

— Понятия не имею, — отвечает Лев, но в его глазах мелькает такая яркая искра, что девочка понимает: ему всей душой хочется действительно не иметь понятия.

На дороге виден приближающийся свет фар. Ветер вновь набирает силу. Беглецы неистово машут руками, и машина — это небольшой фургон — сворачивает на обочину. Стекло в ней опускается, и ребята торопятся к автомобилю.

— Боже мой, — произносит водитель. — Что вы делаете здесь в такую погодку?

— Мы катались на великах, не знали, что буря на подходе, — врёт Лев.

— И где же ваши велики?

— Остались где-то там, сзади, — подвирает Мираколина.

— Мы их потом подберём, после бури, — частит Лев. — Похоже, надвигается торнадо. Нужно убираться отсюда. Вы нас не подбросите?

— Без проблем.

Водитель разблокирует замки, и Лев откатывает боковую дверь фургона. В этот момент под потолком вспыхивает лампочка и освещает лицо хозяина машины. Хотя в шторм любая гавань хороша и перебирать не приходится, Мираколина никак не может отделаться от чувства, что у водителя что-то не так с лицом. Глаза у него какие-то странные...

34 • Лев

Лев не обращает особого внимания на хозяина автомобиля, он рад уже тому, что укрылся от бури и что машина унесёт его подальше от его золотой клетки. Он лгал Мираколине. Он не собирается спокойно стоять и смотреть, как она идёт сдаваться юнокопам. Может, ему и не удастся ей помешать, но он же вправе хотя бы попытаться, так ведь?

Порывы ветра едва не сносят фургон с дороги, и водитель обеими руками держится за баранку.

— Ну и погодка, а? — говорит он, бросая на Лева взгляд в зеркало заднего обзора. Лев отворачивается. Не хватало ещё, чтобы хозяин машины завопил: «Э, а я тебя знаю! Ты тот самый пацан-хлопатель!» Но водитель вместо этого спрашивает: — Как вы там, удобно устроились?

А ведь он ещё не спросил, куда им, собственно, надо. Лев мысленно пробегается по известным ему названиям близлежащих местечек в ожидании неизбежного вопроса.

Снаружи бушует гроза, струи воды хлещут по ветровому стеклу под таким невозможным углом, что дворники не справляются, и водителю приходится притереться к обочине. Он поворачивается к пассажирам.

— Торнадо, а? — балагурит он. — Думаете, нас занесёт в страну Оз?

Что-то он не ко времени развеселился.

— Чем скорее мы попадём домой, тем лучше, — молвит Мираколина.

— Да бросьте, вы ведь не домой направляетесь, ребятки, — говорит водила всё тем же жизнерадостным тоном. — Мы все отлично это знаем, правда?

Мираколина бросает на Лева обеспокоенный взгляд. Водитель вперяется в Лева, и только теперь мальчик видит, какие у хозяина автомобиля странные, разные глаза. От этого зрелища Лева охватывает холод, не имеющий никакого отношения к бушующей буре.

— Я понимаю, вы меня не помните, мистер Калдер, потому что валялись без сознания в нашу прошлую встречу. Но зато я хорошо помню вас.

Лев протягивает руку к двери фургона, но та заперта, и возможности открыть её нет.

— Лев! — слышит он крик Мираколины и, оглянувшись, видит, как водитель достаёт транк-пистолет, выглядящий до ужаса огромным в тесном пространстве фургона.

Снаружи по кузову лупит град, и водителю приходится орать, чтобы его было слышно:

— В тот раз я попал в тебя нечаянно. В этот раз — нет.

Он транкирует обоих — дети не успевают и слова вымолвить. Лев видит, как закатываются глаза Мираколины и обмякает её тело, прежде чем сам начинает тонуть в синтетическом дурмане. Он проваливается всё ниже, ниже, ниже, а в это время стук града по кузову сменяется рёвом, похожим на грохот товарного состава, на всех парах несущегося в преисподнюю.

35 • Нельсон

Во вспышке молнии от видит приближающийся торнадо — смерч вырывает с корнем придорожные деревья в каких-то ста ярдах от его фургона. Вихрь терзает саму дорогу — куски разломанного дорожного покрытия носятся в воздухе. Что-то — то ли дерево, то ли глыба асфальта — выбивает в вмятину в крыше фургона, словно на машину наступил разъярённый великан. Боковое стекло разлетается вдребезги, фургон несёт боком с обочины на середину шоссе.

Нельсон не испытывает страха, ощущает лишь священный трепет. Фургон кренится влево, смерч и сила земного тяготения играют с ним в перетягивание каната — кто кого пересилит. Наконец, выигрывает гравитация, и автомобиль, тяжёлый, громоздкий, остаётся на земле, вместо того чтобы превратиться в двухтонный рассекающий воздух снаряд. А в следующий момент торнадо уходит, оставляя за собой разрушения, и несёт бедствие дальше. Рёв стихает, и лишь ливень потоками заливает дорогу.

Нельсон понимает: это его второй момент истины. Первый был тогда, когда транк-пуля украла у него его жизнь. Но сейчас судьба пощадила его. И не только пощадила, но и поощрила. Поимка Лева Калдера — вовсе не случайность. Нельсон никогда не верил в божественное Провидение, но он открыт для мысли о всеобщем равновесии, о том, что в мире действует закон воздаяния. Если это так, то справедливость в скором времени должна восторжествовать, передав в его руки Коннора Ласситера.

ЧАСТЬ ПЯТАЯ

ВОПРОС НЕОБХОДИМОСТИ

Выдержка из журнала «Индепендент», Великобритания

«ГОПНИКИ, ЛОБОТРЯСЫ, ПОДОНКИ»:

КАК МАСС-МЕДИА ДЕМОНИЗИРУЮТ ТИНЭЙДЖЕРОВ

Ричард Гарнер, издатель образовательной литературы, пятница 13 марта 2009 года

Согласно недавно проведённым исследованиям, средства массовой информации изображают мальчиков-подростков «отморозками», в результате чего сами подростки начинают относиться друг к другу с опаской.

Цифры показывают, что за последний год больше половины сюжетов о тинэйджерах в общенациональной и региональной прессе (4.374 из 8.629) так или иначе касались преступности. Самое распространённое слово, описывающее подростков — это «отморозки» (591 раз), за ним идёт «хулиганьё» (254 раза), «отвратительно» (119 раз) и «дикари» (96 раз). Другие термины, часто используемые в отношении детей: «гопники», «лоботрясы», «скоты», «бессердечные», «сволочи», «подонки», «монстры», «бесчеловечные» и «опасные».

Исследование, проведённое по поручению организации женщин-журналисток, показывает, что наилучший шанс для подростка заслужить симпатии прессы выпадает ему лишь тогда, когда означенный подросток умер.

«Встречаются отдельные репортажи, в которых мальчики-подростки характеризуются позитивно: „примерный ученик“, „ангел“ и даже „идеал сына для любой матери“, — заключают исследователи, — но, к сожалению, эти слова относятся только к тем подросткам, которые умерли страшной безвременной смертью».

Полностью статью можно прочитать здесь:

http://www.independent.co.uk/news/uk/home-news/hoodieslouts-scum-how-media-demonises-teenagers-1643964.html

36 • Коннор

Коннор вымещает свою злость на боксёрской груше по крайней мере два раза в день. А куда деваться? Если он не будет этого делать, то наверняка обрушит всю свою горечь на голову какого-нибудь бедолаги: лентяя, не желающего чистить сортиры; или дурёхи, пронёсшей с собой на Кладбище мобильник — ей, видите ли хотелось позвонить своим друзьям и сообщить, где она находится. Или того пацана, что куражится над каждым сообщением об атаке хлопателей, осёл... Коннор лупит грушу с такой силой и бешенством, что странно, как она до сих пор ещё не лопнула.

Рисы больше нет.

Прошёл уже месяц. Коннор уверен, что она умерла — от рук юновластей, или «прогрессивных граждан», или ещё кого. Не имеет значения, что ей семнадцать и она инвалид, а значит, расплести её по закону нельзя. Всевидящее правительство, как правило, оказывается весьма близоруким, когда дело касается наблюдения за правомочностью действий собственных служб.

Коннор сильно переменился.

Он чувствует — вернулись его прежние привычки и старые модели поведения. Те самые, из-за которых в своё время угодил под раздачу. Парень возвращается мыслями к тем временам, когда был ещё не расплётом, а всего лишь проблемным подростком. Сейчас он опять проблемный подросток, но теперь на его плечах лежит ответственность за сотни таких же проблемных детей. Вот только... Он не может отделаться от мысли, что причина не только в нём одном. Ему кажется, что его агрессия исходит от руки Роланда.

— Если хочешь уйти, никто не станет тебя упрекать, — говорить ему Старки как-то вечером за игрой в бильярд. — Может, тебе и надо бы пойти поискать Рису. А Кладбищем могут заняться другие. Трейс, например. А то и Эшли или Хэйден. — О своей кандидатуре он помалкивает, что само по себе весьма показательно. — Может, проведём выборы, когда ты уйдёшь. Демократия так демократия.

— И тебе уже гарантирована по меньшей мере четверть голосов, не так ли? — говорит Коннор без обиняков.

Старки не опускает взгляда и не пытается отрицать:

— Я мог бы управлять Кладбищем, если бы понадобилось. — Он бьёт по восьмому шару, промахивается и проигрывает партию. — Чёрт, опять твоя взяла.

Коннор хорошенько всматривается в своего партнёра по игре. Старки с самого начала выказал себя человеком прямолинейным и честным. Ага, как и Трейс. Лишь сейчас в Конноре зарождается подозрение, что Старки не совсем то, чем кажется.

— Ты молодец, с проблемами кормёжки хорошо справляешься, да и у аистят твоими трудами прибавилось самоуважения, — говорит Коннор, — но не думай, что это делает тебя Божьим даром всем расплётам.

— Ну что ты, — отзывается Старки. — Это место прочно закреплено за тобой.

Он кладёт свой кий и удаляется.

Коннор мысленно отвешивает себе оплеуху за то, что дал выход своей паранойе. Сказать по правде, он не прочь натаскать Старки, с тем чтобы тот в нужный момент мог его подменить на посту, но с другой стороны — кто он, Коннор, такой, чтобы кого-то чему-то учить?

Раньше он имел возможность поделиться своими переживаниями с Рисой. Та всегда умела поддержать его, пролить бальзам на раны его сомнений, давая ему тем самым возможность прийти в себя и выполнить очередную задачу. Можно, конечно, довериться Хэйдену, но этот зубоскал из всего сделает хохму; и хотя Коннор знает, что это не что иное, как защитный механизм, о некоторых вещах с Хэйденом просто невозможно разговаривать. Единственный, кому он может теперь довериться — это Трейс. Коннору страшно не нравится, что теперь бывший бёф — его ближайший союзник, и это несмотря на то, что он двойной агент. Но если Риса была бальзамом, то Трейс — чистый спирт на кровоточащую язву.

— Мы все теряли своих близких, ты не один такой, так что перестань плакаться и делай дело! — честит его Трейс.

— Я тебе не бёф, — огрызается Коннор. — Это у них нет никаких чувств. Меня этому не учили.

— Дело не в том, что у нас нет чувств. Мы просто знаем, как их обуздывать и направлять на достижение нужной цели.

Это, возможно, было бы Коннору вполне по силам, если бы таковая цель у него имелась. Но жизнь на Кладбище кажется ему всё более и более бесцельной. Бесконечная бегущая на месте дорожка, сбрасывающая с себя бегунов, когда тем исполняется семнадцать.

Кто-то — Коннор подозревает, что это Хэйден — уведомляет Адмирала, что потеря Рисы плохо отражается на работоспособности их начальника, и — кто бы мог ожидать! — Адмирал собственной персоной наносит им визит.

Он прибывает в чёрном лимузине, отполированном до такой степени, что даже поднимаемая им пыль не оседает на его сияющей поверхности — соскальзывает. Коннор едва узнаёт Адмирала, когда тот выходит из автомобиля. Старый вояка сильно исхудал. Не просто тощ, а чуть ли не ходячий скелет. Его некогда бронзовая, тронутая солнцем Кладбища кожа теперь бледна, да и одет бывший начальник не в военную форму с рядами медалей, а в обычные брюки и клетчатую рубашку, как будто на гольф собрался. Правда, он по-прежнему высок и строен, и его военная выправка никуда не делась — сразу ясно, что перед тобой человек, привыкший командовать.

Коннор ожидает, что сейчас гость задаст ему перцу похлеще, чем он сам задал Старки, но, как всегда, стратегию Адмирала трудно предугадать.

— Да ты оброс мышцами, как я посмотрю, — говорит он Коннору. — Но Боже тебя сохрани ширяться этими проклятыми стероидами, как какому-нибудь бёфу. От них яйца усыхают до размеров горошин.

— Нет, сэр, ничего такого.

— Вот и правильно. Потому что твои гены стоят того, чтобы их передать будущим поколениям.

Он приглашает Коннора в свой роскошный лимузин с климатической установкой. Автомобиль стоит на взлётно-посадочной полосе, так что у Коннора возникает чувство, будто у машины вот-вот вырастут крылья и она, разбежавшись, взмоет в воздух.

Для начала они разговаривают о разных пустяках. Адмирал рассказывает о Большом Воссоединении Харлана — грандиозном празднике, устроенном им для людей, получивших части тела его сына.

— Не сойти мне с этого места, если я не знаю совершенно точно — Харлан был там, в саду, живой, и никто никогда не убедит меня, что это не так.

Он рассказывает, что когда все «части» разошлись после праздника, Гундосу, астматическому приятелю Коннора, было некуда податься; вот Адмирал и оставил его у себя, растит, словно собственного внука.

— Он, конечно, не подарок, — говорит Адмирал, — но очень чистосердечный парень.

Он также сообщает Коннору, что медики дают его больному сердцу полгода жизни максимум.

— Правда, они это сказали год назад. Доктора — такие имбецилы.

Коннор подозревает, что Адмирал их всех ещё переживёт.

Наконец, гость переходит к истинной цели своего визита.

— Говорят, история с Рисой подействовала на тебя очень сильно. — Адмирал замолкает и держит паузу, зная, что Коннор не выдержит и прервёт молчание первым. Так и происходит.

— А вы как хотели? Чтобы я прикинулся, будто мне всё до лампочки? Как будто никакой такой Рисы вообще никогда не было на свете? — Голос Коннора полон гнева, горечи и боли.

Но Адмирал остаётся невозмутим.

— А я-то всегда считал, что ты не из тех молодых людей, которые зря тратят свои силы и время, плачась на злую судьбу и изнывая от жалости к себе.

— Я не жалуюсь! Я злюсь!

— Гнев наш друг только тогда, когда мы знаем, какой у него калибр и куда им выстрелить.

И неожиданно это высказывание старого вояки вызывает у Коннора взрыв такого хохота, что даже водитель оглядывается.

— Ну вы даёте! Да вас цитировать можно!

— Кое-кто и цитирует. То, что я тебе сейчас сказал, записано на странице девяносто три «Разъяснений к уставу для первокурсников военных академий», издание пятое. — Адмирал вглядывается в тонированное стекло, за которым идёт будничная жизнь Кладбища. — Проблема с вами, расплётами, в том, что вы обращаетесь с вашим гневом как с гранатой, которая в половине случаев отрывает ваши же собственные руки. — Тут он переводит взгляд на руку Коннора. — Без обид.

— Какие обиды.

Адмирал присматривается к означенной руке повнимательнее.

— Что-то мне эта татуировка знакома... — Он прищёлкивает пальцами. — Роланд. Так, кажется, его звали? Отвратный тип, просто заноза в заднице.

— Да, это его.

Адмирал задумчиво вглядывается в нарисованную акулу.

— Я так полагаю, у тебя не спросили, когда пришивали эту руку.

— Я бы вообще не позволил пришить себе ничью руку, — отвечает Коннор. — Моя воля — я бы отказался, как вы отказались от сердца. Вот и Риса отказалась от позвоночника. — Коннор видит, как рука покрывается гусиными пупырышками: из кондиционера дует просто арктическим холодом. — Но не могу же я теперь оттяпать эту проклятую лапу...

— И не нужно, — говорит Адмирал. — Роланд, конечно, был сволочь, но он всё же человек и потому заслуживает лучшей участи. Думаю, он был бы доволен, если бы узнал, что держит в своём железном кулаке всё Кладбище.

Коннор не может удержаться от смеха. Адмирал любой бессмыслице придаст философский смысл. Но тут гость затихает и становится серьёзным.

— А теперь послушай, — говорит он. — Ради всех твоих подопечных и ради тебя самого — перестань думать о Рисе. Забудь.

Но есть вещи, которые Коннор не может забыть. Просто не может и всё.

— Надо было не пускать её в больницу!

— Насколько мне известно, тогда ни в чём не повинный мальчик попал бы на «живодёрню».

— Ну и чёрт с ним! Пусть бы шёл на «живодёрню»!

— Я сделаю вид, — тихо и грозно говорит Адмирал, — что не слышал этого.

Коннор тяжко вздыхает.

— Не нужно было вам делать меня своим преемником. Вы хотели, чтобы Кладбищем заправлял Беглец из Акрона, но ведь его не существует. И никогда не существовало. Это лишь легенда!

— А я считаю, что принял правильное решение. Ты видишь только свои неудачи, но я-то вижу другое. Нет, я понимаю, когда тебе больно, легко обвинить себя в том, что ты ничтожество и ни на что не пригоден, но жизнь, Коннор — это сплошные испытания на прочность, и все мы вынуждены через них пройти. Ценность человека определяется не тем, сколько страданий ему выпадает во время испытаний, а тем, каким он из них выходит.

Коннор старается осмыслить услышанное. Интересно, когда закончатся его собственные «испытания»? Наслаиваются друг на друга — не успевает он пройти сквозь одно, как попадает в следующее. Ну, и сколько ещё остаётся таких подспудных слоёв? Эта мысль наталкивает его на то, что сообщил ему Трейс.

— Адмирал, вы когда-нибудь слышали о такой организации — «Граждане за прогресс»?

Адмирал задумывается.

— Звучит знакомо... Это не они оплатили часть этих проклятых агиток в пользу расплетения? — Он трясёт головой от отвращения. — Они напоминают мне о былых листовках времён «поколения террора».

Коннор вскидывается.

— «Поколения террора»?

— Ну, ты же знаешь — восстания тинэйджеров? Бунты Дикарей?

— Вообще без понятия.

Адмирал смотрит на него так, будто Коннор — полный идиот.

— Господь всемогущий, чему вас учат в этих так называемых школах? — Он немного успокаивается и продолжает: — Хотя что это я. С какой стати им вас этому учить. Историю ведь пишут победители, а там, где нет победителей, всё в конце концов попадает в корпоративные шредеры.

Он смотрит в окно с печальной покорностью человека, знающего, что он слишком стар, чтобы заняться исправлением этого мира.

— Вам нужно заняться самообразованием, мистер Ласситер, — говорит он. — Может, в школе этому и не учат, но не могут же они полностью стереть всю историю, где-то, да остаются следы. В ней — причина, почему люди оказались так сговорчивы и приняли Соглашение о расплетении. Истинная причина, почему мы ведём такой извращённый образ жизни.

— Уж извините, что я такой неграмотный, — ворчит Коннор.

— Да ладно тебе. Просто делай с этим что-нибудь. А если тебе любопытно узнать что-то об этих «Гражданах за прогресс» — тем более, учись! Узнавай, выведывай. Что ты о них знаешь?

У Коннора возникает желание рассказать собеседнику всё, о чём узнал от Трейса, но он вовремя соображает, что сердце старика может и не выдержать. Адмирал больше не занимается делами расплётов, и хотя он прилетел, чтобы устроить Коннору вполне заслуженную выволочку, снова вовлекать его в их дела будет неправильно.

И он отвечает Адмиралу:

— Ничего не знаю. Так, слухи.

— Ну, тогда оставь их тем, кому больше делать нечего, чем сплетни собирать. А теперь утри сопли и марш к чёрту из моего лимузина спасать этим детям жизнь.

• • •

После отъезда Адмирала Трейс, соблюдая все правила субординации, просит о личной встрече с Коннором. Несмотря на то, что бывший бёф работает на юнокопов и «Граждан за прогресс», он по-прежнему обращается с Коннором уважительно, как с высшим по званию. Коннор не знает, что и думать. Он не может определить, искренен с ним Трейс или водит его за нос. Коннора воротит от мысли, что он — пешка в руках Инспекции по делам несовершеннолетних и выполняет обязанности надзирателя за их драгоценным хранилищем расплётов, но теперь он получил от Трейса ценные сведения о планах юнокопов, и у него возникает чувство, будто это он, Коннор, дурачит юновласти, а вовсе не наоборот. Истина не сделала его свободным, как предполагал Трейс, зато до некоторой степени дала ему ощущение власти над собственными тюремщиками.

Они с Трейсом едут по одной из восточных аллей, мимо рядов истребителей, до того пыльных, что кажется, будто их «фонари» сделаны из чего угодно, только не из стекла. Парни сейчас далеко от остальных обитателей Кладбища, так что встреча и впрямь сугубо приватная.

— Ты должен знать: что-то назревает, — предупреждает его Трейс.

— Что именно?

— По моим данным, в Инспекции по делам несовершеннолетних раскол. Кое-кто не прочь расправиться с Кладбищем — им необходим только предлог.

— Если им так приспичило взять нас, то в качестве предлога сойдёт уже тот факт, что мы существуем.

— Я сказал «кое-кто не прочь расправиться». «Костюмы», на которых я работаю не из их числа; и до тех пор пока всё здесь идёт как по маслу, они будут держать юнокопов в наморднике. Я виртуозно исполняю свою роль подсадной утки и продолжаю вешать им лапшу, что корабль, на котором капитаном Элвис Роберт Маллард, не собирается идти ко дну.

Коннор смеётся:

— Так что — они всё ещё не знают, что Элвис покинул здание[31]?

— Не подозревают. И у них нет причин сомневаться в моих сведениях. — Трейс на секунду замолкает. — Ты рассказал обо мне Адмиралу?

— Нет. Я вообще никому о тебе не сказал.

— Вот и хорошо. Лидер должен знать то, о чём больше никто не догадывается, и выдавать кому-либо информацию хорошо выверенными порциями.

— Не учи меня своим военным штучкам-дрючкам, — фыркает Коннор. — У тебя всё?

— Нет, не всё.

Они доезжают до конца аллеи, и Трейс останавливается перед поворотом в следующую. Вынимает из кармана клочок бумаги и подаёт её Коннору. На бумажке от руки нацарапано имя: Дженсон Рейншильд.

— Кто это? Я должен его знать? — спрашивает Коннор.

— Нет. Судя по всему, о нём вообще никто ничего не должен знать.

У Коннора лопается терпение.

— У меня нет времени на твои загадки.

— Вот-вот, в самую точку, — говорит Трейс. — Этот человек — сплошная загадка.

Он трогает машину с места, и они поворачивают в следующий проезд между рядами самолётов.

— Помнишь, на прошлой неделе я отправился в Финикс за кое-какими запчастями для Дримлайнера?

— Не был ты в Финиксе, — говорит Коннор. — Ты поехал на встречу со своими хозяевами из «Граждан за прогресс». Думаешь, я этого не знаю?

Судя по виду, Трейс немного удивлён. Удивлён и доволен.

— Я не сказал тебе, потому что не знал, доверяешь ли ты мне.

— Не доверяю.

— Имеешь право. Ну да ладно. На этот раз всё было иначе. Они не только встретились со мной — они отвезли меня на самолёте в их штаб-квартиру в Чикаго, и там я должен был отчитаться по полной форме перед целой оравой, собравшейся в конференц-зале. Само собой, о некоторых ключевых вещах я им не рассказал, как, например, о нашем плане побега. Я сказал, что Дримлайнер будет новым спальником, и что его пилотскую кабину мы размонтировали, а оборудование продали.

— Ах вот как. Ты, значит, врёшь по всем фронтам, не только мне.

— Это не враньё. Это дезинформация, — невозмутимо отвечает Трейс. — После собрания я отправился на разведку. В вестибюле у них стоит мраморная стела с именами всех бывших президентов организации; некоторые из этих имён ты наверняка бы узнал — всё акулы бизнеса как до войны, так и после. Но одного имени там не было. Его попросту затёрли и даже не потрудились как-то замаскировать пустое место. А потом я наткнулся в саду на скульптуру, изображающую основателей организации. Там красуются пятеро голубчиков, а пьедестал явно возведён для шестерых. На том месте, где стоял шестой, так и остались пятна ржавчины.

— Дженсон как-его-там?

— Рейншильд.

Коннор пытается сообразить, в чём тут дело, но ни до чего не додумывается.

— Черт-те что. Если им так хотелось, чтобы он исчез, то зачем оставлять следы на мраморе? Почему бы не сделать новый пьедестал?

— Потому что, — отвечает Трейс, — они не просто хотят, чтобы он исчез. Они хотят, чтобы члены организации знали, что это они его... «исчезли».

Несмотря на жару Коннору становится холодно.

— А какое всё это имеет отношение к нам?

— Перед моим отъездом обратно, пара более дружелюбно настроенных «костюмов» повела меня в свой приватный клуб. Ну, скажу я тебе, и местечко! Там подают такую выпивку, что ты её даже на чёрном рынке не достанешь: настоящая русская водка, текила, сделанная до того, как исчезла агава... Пойло, должно быть, стоит штуку долларов за рюмку, а эти господа хлебали его как воду. Когда они как следует назюзюкались, я спросил про недостающую статую. И один из них выболтал имя Дженсон Рейншильд, а потом заволновался, что проговорился, и они тут же сменили тему разговора. Я подумал, на том и конец... — Трейс останавливает джип, чтобы иметь возможность, продолжая рассказ, смотреть прямо в глаза Коннору. — Но когда я собрался уходить, один из них сказал мне такое, что я до сих пор не могу выкинуть это из головы. Он похлопал меня по плечу, назвал приятелем и сказал, что расплетение — это нечто большее, чем просто медицинская процедура, что это — самая суть нашего образа жизни. «Граждане за прогресс» посвятили себя его защите, — заявил «костюм», — и если тебе дорога твоя голова, мой тебе совет забыть имя, которое ты сегодня услышал».

37 • Риса

СОЦИАЛЬНАЯ РЕКЛАМА

«Я была на попечении государства. Меня отправили на расплетение, и я ударилась в бега. Это значит, что я не должна была бы сейчас существовать. Ты, наверно, думаешь, мне повезло. Но из-за того, что я предпочла жить в цельном виде, четырнадцатилетняя Морена Сандоваль, отличница с блестящим будущим, умерла — ей не досталась печень, которую она могла бы получить от меня. Джеррин Стейн, отец троих детей, умер от инфаркта, потому что своё сердце я оставила себе, а не ему. А пожарный Дэвис Мэйси погиб от удушья, потому что ему нечего было имплантировать взамен его сгоревших лёгких.

Я жива сегодня, потому что сбежала от расплетения, и мой эгоизм стоил этим и многим другим людям жизни. Моё имя Риса Уорд, я беглый расплёт, и теперь я вынуждена жить с сознанием того, скольких невинных людей я убила».

Оплачено организацией «Граждане за справедливость».

38 • Хэйден

Хэйден таращится на экран компьютера, пытаясь как-то уложить в уме эту «социальную рекламу». Может, это какой-то розыгрыш? Но он знает — это вовсе не шутка. Хэйден рад бы рассердиться на Теда, этого въедливого инет-сёрфера, который и привлёк его внимание к объявлению, но не получается — мальчишка-то в чём виноват?

— И что будем делать? — спрашивает Тед.

Хэйден оглядывает КомБом. Все восемь его сотрудников смотрят на своего начальника так, словно в его силах убрать это объявление из Сети.

— Вот предательница проклятая! — выкрикивает Эсме.

— Заткнись! — прикрикивает на неё Хэйден. — Все заткнитесь, дайте подумать.

Он пытается измыслить объяснение. Может, Риса не имеет отношения к этой рекламе? Может, это трюк, придуманный, чтобы деморализовать их? Но правда кричит громче любых измышлений. Риса публично выступает в защиту расплетения. Она перешла на другую сторону.

— Нельзя, чтобы Коннор узнал об этом, — говорит он наконец.

Тед с сомнением качает головой.

— Но это же везде: и по телеку, и в сети — с самого утра! И оно не одно. Она сделала целую кучу таких объявлений. И интервью!

Хэйден меряет шагами тесное пространство самолёта, пытаясь собрать разбегающиеся мысли.

— Хорошо, — говорит он, принудив себя успокоиться. — Хорошо... Все компьютеры с доступом к Сети собраны здесь, в КомБоме, и в библиотеке, так? А телек в Рекряке показывает то, что туда передаём мы.

— Ну да...

— Угу... А можем мы, до того как передавать в эфир, прогонять всё через программу распознавания лиц и вычищать то, что касается Рисы? Есть у нас такой софт?

Несколько секунд все молчат, наконец заговаривает Дживан:

— У нас немерянные залежи старых военных программ безопасности, распознавание лиц там должно быть. Наверняка я смогу слепить из них что-нибудь.

— Давай, лепи, Дживс. — Хэйден поворачивается к Теду. — Обруби связь с Рекряком и библиотекой, пока мы не наведём порядок. Чтобы вообще не было ни доступа в Сеть, ни телевизионных трансляций, ничего, понял? — Гул всеобщего согласия. — И если кто-нибудь из вас ляпнет об этом кому-то хоть словечко, я лично прослежу, чтобы этот гад до конца своей недолгой жизни выскребал сортиры. Так что бомба-Риса с нашего бомбардировщика сброшена не будет, comprende[32]?

Опять все соглашаются, вот только Тед никак не отвяжется.

— Хэйден, там было что-то такое... Не знаю — ты заметил? Ты видел, как она...

— Не видел! — обрывает его Хэйден. — Ни черта я не видел. И ты тоже!

39 • Коннор

Слова человека из «Граждан за прогресс» о том, что расплетение — это суть жизни их нации, не идут у Коннора из головы, так же как и у Трейса. Коннор знает — мир не всегда был таким, каков он сейчас; но когда ты видел что-то под одним углом зрения всю свою жизнь, трудно в одночасье изменить свои представления. Много лет назад, когда Коннор не дорос ещё до возраста расплетения, он болел бронхитом, и тот принял хроническую форму. Его родители даже поговаривали о том, чтобы приобрести сыну новые лёгкие, но болезнь ушла сама по себе, и проблема отпала. Коннор тогда так долго и тяжело болел, что забыл, каково это — быть здоровым.

Может, то же самое относится и ко всему обществу?

Ведь возможно, что больное общество настолько привыкло к своему недугу, что не помнит того времени, когда было здоровым? Что если память о той эпохе слишком опасна для людей, довольных сложившимся положением?

Коннор идёт в библиотеку — разведать кое-что в Сети, но доступа туда нет, и он направляется прямиком к Хэйдену.

— Почему у нас нет доступа к Сети? — спрашивает он у компьютерщика.

Хэйден чуть медлит с ответом.

— А что такое? Тебе что-то надо?

— Ищу кое-что, — отвечает Коннор.

— А это не может подождать?

— Оно-то может, я не могу.

Хэйден вздыхает.

— Ладно, пойдём в КомБом, дам тебе там доступ, но при одном условии — сёрфить буду я.

— Это ещё почему? Боишься, что стоит мне влезть в Сеть — и ей кирдык?

— Просто окажи мне услугу, хорошо? У нас тут нелады с компами, лучше перестраховаться.

— Ну ладно. Давай поскорее, пока на меня не насел какой-нибудь болван, считающий, что важнее его проблемы на свете ничего нет.

Странно: ребята в КомБоме заметно всполошились, увидев Коннора. Неужели он наводит на них такой страх? Никогда не замечал.

— Расслабьтесь, — говорит он им. — Никого не собираюсь бить. — И, помолчав, добавляет: — Пока.

— Перерыв десять минут, — говорит подчинённым Хэйден, и ребята сыплются вниз по трапу, обрадовавшись, что можно хоть немного отдохнуть от компов.

Хэйден и Коннор усаживаются перед монитором, и Коннор вытаскивает из кармана бумажку, которую ему дал Трейс.

— Проведи это имя через поисковик.

Хэйден вводит «Дженсон Рейншильд», но результаты не обнадёживают.

— Хм-м... Есть Джордан Рейншильд, бухгалтер в Портленде. Джаред Рейншильд — четвероклассник, выиграл какой-то художественный конкурс в Оклахоме...

— А Дженсона нет?

— Есть несколько Дж. Рейншильдов.

Хэйден идёт по ссылкам. Одна из них — мать, ведущая никому особо не интересный блог о своих детях; по другой Хэйден выходит на слесаря-сантехника. И так далее. Никто не производит впечатления человека, в честь которого сначала воздвигли, а потом снесли бронзовую статую.

— Да кто это такой?

— Когда узнаю — скажу.

Хэйден поворачивается на своём вращающемся стуле лицом к другу.

— Это всё? Больше никого не ищем?

Коннор кое-что припоминает. Адмирал говорил о каких-то событиях, приведших к «нашему извращённому образу жизни». Он говорил, что ему, Коннору, надо всё разузнать об этих событиях...

— Поищи по словам «поколение террора».

Хэйден стучит по клавишам.

— Что это такое? Кино, что ли?

Но когда на экране появляются результаты поиска, становится ясно, что речь не о кино. Огромное количество ссылок. Адмирал был прав — информации полно, бери — не хочу, только она спрятана под миллионами веб-страниц. Ребята останавливаются на одной из статей.

— Посмотри на дату, — говорит Хэйден. — Кажется, это незадолго до начала Глубинной войны?

— Не знаю, — отзывается Коннор. — Ты знаешь точные даты её начала?

Хэйден затрудняется с ответом. Странно. Потому что Коннор точно помнит основные даты других войн, а вот Глубинная... Как-то всё расплывчато. В школе они это не проходили, по телеку об этом тоже ничего не рассказывали. Он знает, что такая война была и почему она произошла, а больше ему ничего не известно.

Первая статья рассказывает о спонтанных сборищах молодёжи в Вашингтоне, округ Колумбия. Хэйден проигрывает видеоклип.

— Ничего себе! Вот это толпа!

До Коннора вдруг доходит:

— Дети! Это всё дети!

Тысячи тинэйджеров заполняют Нэшнл Молл — обширный парк между Капитолием и мемориалом Линкольна. Толпа такая плотная, что травы не видно.

— Это что — эпизод войны? — недоумевает Хэйден.

— Нет, думаю, это что-то другое...

Репортёр называет происходящее «Тинэйджерским маршем террора», тем самым дав мероприятию негативное определение. «На сегодняшний день это самое массовое выступление из всех, которые нам довелось видеть. Для разгона толпы полиция уполномочена применить новое оружие, о котором в обществе пока ещё идут споры — патроны с транквилизатором...»

Как?! Транк-патроны, о которых «идут споры»?! Да ведь они — всеми одобряемое оружие! Естественная часть жизни. Или как?..

Хэйден прокручивает статью в конец.

— Тут говорится, что они протестуют против закрытия школ.

Тут уж Коннор окончательно заходит в тупик. Да какой пацан, если у него все дома, будет протестовать против закрытия его школы?

— А ну-ка, — говорит он, указывая на ссылку, гласящую «Страх за будущее».

Хэйден кликает по ссылке, и та переносит их на передовицу, принадлежащую какому-то умнику-политикану. Тот рассуждает о трудностях экономики и коллапсе системы общественного образования. «Мы превратимся в нацию рассерженных тинэйджеров, которые не ходят в школу, не имеют работы, которым нечем занять свои праздные руки. Я в страхе — и вам тоже не помешало бы испугаться».

Ещё репортажи. Такие же точно рассерженные подростки, требующие перемен; не добившись желаемого, они высыпают на улицы, и толпа громит всё, что попадается под руку, сжигает автомобили, бьёт окна, давая выход своей коллективной ярости. В самом разгаре Глубинной войны президент Мосс — всего за несколько недель до убийства — объявляет усиление режима чрезвычайного положения и приказывает ввести дополнительный комендантский час для всех, кто моложе восемнадцати. «Каждый нарушитель комендантского часа будет препровождён в колонию для несовершеннолетних».

А вот и репортажи о детях, покинутых родителями или изгнанных из дома. «Дикари» — так называют их в новостях. Потом на экране возникает видео, на нём — трое молодых людей: расставляют руки, а затем сближают их... Белая вспышка — и картинка превращается в мельтешение «снега». «По всей видимости, — вещает обозреватель новостей, — эти дикари-самоубийцы изменили химический состав своей крови, и когда они хлопают в ладоши, их тела детонируют».

— Ни фига себе! — восклицает Хэйден. — Первые хлопатели!

— Всё это происходило во время Глубинной войны, — указывает Коннор. — Нация разрывалась на части между сторонниками Жизни и сторонниками Выбора. Все беспокоились о нерождённых детях, а уже родившихся совсем забросили. Ну то есть — ни школ, ни работы, ни перспектив на будущее. Неудивительно, что у детишек совсем башню снесло!

— Да. Разрушим всё старое и начнём заново...

— Ты их осуждаешь?

И тут до Коннора доходит, почему этому не учат в школе. Как только система образования была реструктурирована и подчинена корпорациям, никто не хотел, чтобы дети узнали, насколько они были близки к свержению правительства. У детей в руках была великая сила — и это должно оставаться для них тайной.

Ссылки ведут Коннора и Хэйдена к знаменитому видеоклипу: подписывается Соглашение о расплетении, представители воюющих армий пожимают друг другу руки. А вон там, на заднем плане — Адмирал, совсем ещё молодой. Голос за кадром толкует о мире, заключённом между Армией Жизни и Бригадой Выбора, мире, пролагающем путь к нормализации жизни страны. О бунтах подростков — ни слова. И однако в первые же недели после заключения Соглашения организована Инспекция по делам несовершеннолетних, колонии для Дикарей превратились в заготовительные лагеря, а расплетение стало... образом жизни.

Правда обрушивается на Коннора с такой жестокой силой, что у него голова идёт кругом.

— Боже мой! Значит, Соглашение о расплетении было подписано не только для того, чтобы прекратить войну! Его заключили, чтобы расправиться с «поколением террора»!

Хэйден отстраняется от компьютера, как будто боится, что тот вдруг начнёт хлопать и разнесёт их в клочья.

— Адмирал, должно быть, знал об этом.

Коннор качает головой.

— Когда его комиссия предложила Соглашение о расплетении, он не верил, что люди пойдут на такое. А они пошли... потому что боялись своих детей-подростков больше, чем собственной совести.

Теперь Коннору ясно, что Дженсон Рейншильд, кем бы он ни был, как-то замешан во всём этом, но «Граждане за прогресс» приложили все усилия, чтобы стереть этого человека с лица земли.

40 • Старки

Мейсон Старки ничего не знает ни о Дженсоне Рейншильде, ни о «поколении террора», ни о Глубинной войне. А если бы и знал, то ему всё это до лампочки. Из всех общественных дел ему небезразличен только «Клуб аистят».

Его побудительные мотивы эгоистичны и альтруистичны в одинаковой мере. Он не прочь вознести своих «пташек» на вершину славы, но только в том случае, если они все будут знать, что это сделал он и никто другой. А что? Почёт должен доставаться тому, кто его заслуживает. Хвала великому иллюзионисту Старки — ведь созданные им иллюзии превратились в нечто очень даже ощутимое!

Старки надеется, что путч удастся совершить втихую, но внутренне он готов к любым событиям. Либо всё будет чин-чинарём, и Коннор проявит мудрость и сам отойдёт в сторонку, освобождая место для более сильного лидера, либо... либо Старки раскатает его в лепёшку. И угрызения совести Старки терзать не будут. В конце концов, Коннор при всех его попытках прикинуться оплотом справедливости, упорно отказывается спасать от расплетения аистят.

— Мы берём детишек только из тех семей, где риска поменьше, — объяснял Коннор Старки. — Не наша вина, что аистята всегда попадают в большие семьи и ситуация у них сложней.

Ну да, то же самое толковал и Хэйден. Но, по мнению Старки, это никудышное оправдание.

— Так значит, тебе наплевать, что их отдают на расплетение?

— Нет! Но мы делаем только то, что в наших силах.

— Маловато же, выходит, у нас силёнок!

Вот тогда Коннор вспылил. Впрочем, в последнее время он взрывается всё легче и всё чаще.

— Будь твоя воля, — заорал он на Старки, — ты бы начал взрывать заготовительные лагеря! Это не наши методы! Мы должны выиграть эту войну, но не так! Если мы ударимся в терроризм, власти в долгу не останутся — уничтожат все убежища беглых расплётов!

Эх, с каким бы удовольствием Старки припёр начальничка к стенке! Но он отступил.

— Ты извини меня, — сказал он. — Просто я не могу сохранять спокойствие, когда дело касается аистят. Внутри всё так и кипит.

— Твоё кипение — вещь хорошая, — ответил Коннор, — но только тогда, когда крышку не срывает!

Вот за это Старки с удовольствием треснул бы его по башке, но опять-таки — он лишь улыбнулся и ушёл. Кстати, о крышках. Придёт день, и неизвестно ещё, кому будет крышка.

• • •

Пока Коннор с Хэйденом штудируют историю в КомБоме, Старки развлекается в Рекряке — учит ребят простым карточным фокусам и приводит их в восторг, «обманывая» на близком расстоянии. Уж в этом он мастер, ночью подними — сделает и не запнётся. Это их «аистиный час» — с семи до восьми вечера. Прайм-тайм — лучшее время дня. Под крыльями Рекряка веет приятный ветерок. Старки просит одного из аистят принести ему попить — не хочется подниматься из своего удобного кресла. Денёк выдался не из лёгких, и хотя сам Старки раздачей пищи не занимается, но контролировать работу других — тяжёлый и неблагодарный труд.

Дрейк, паренёк, заведующий Зелёной Аллеей, проходит мимо, окидывая их неприязненным взглядом. Старки платит ему тем же и мысленно ставит галочку. Когда он встанет у руля, он первым делом организует новую Великолепную Семёрку из одних аистят, и тогда Дрейку придётся самому грязь месить да куриный навоз сгребать. Много чего изменится, когда Старки станет командиром, и помоги Господи любому, кто окажется у него в немилости!

— Эй, может, ты оторвёшь задницу от стула? Пошли сыграем! — требует Бэм, наставляя на него бильярдный кий, словно гарпун. — Или боишься, что я тебя расколочу в пух и прах, и каюк твоему мачизму?

— Осторожно, Бэм, — предупреждает Старки. Он не станет играть с ней, потому что она выиграет. Первое правило в любом соревновании: никогда не принимай вызов, если знаешь, что продуешь. Нет, он, конечно, проигрывает, когда играет с Коннором, но то совсем другое дело. Те проигрыши намеренные, и Старки тщательно следит за тем, чтобы все аистята знали об этом.

В дальнем конце аллеи из КомБома выходят Коннор и Хэйден.

— Чё это они затевают? — спрашивает Бэм.

Старки держит своё мнение при себе.

— По-моему, они друг к другу неравнодушны, — замечает один из аистят.

— Да ты сам только и делаешь, что пожираешь глазами задницу Коннора, Поли! — издевательски кривится Старки.

— Неправда! — вопит Поли, но судя по малиновому оттенку его физиономии, это истинная правда.

Наконец, Старки встаёт из кресла, чтобы лучше видеть. Коннор с Хэйденом прощаются. Хэйден направляется к туалету, а Коннор идёт в свой маленький бизнес-джет.

— Они и с Трейсом тоже о чём-то там трепались наедине, — замечает Бэм. — А вот с тобой, Старки, начальничек чё-то не торопится делиться секретами, а?

Старки разъярён — Коннор что-то затевает, а ему не говорит! — но скрывает своё бешенство.

— Какие ещё секреты. Просто он доволен жратвой, вот и всё.

— Ага, — лыбится Бэм. — Когда корову откармливают — значит, точно на убой.

— Закрой свой поганый рот и не смей лить грязь на нашего командира!

Бэм отворачивается и сплёвывает на землю.

— Ты такой сучий лицемер! — бросает она и уходит — играть с ребятами, которые никогда у неё не выигрывают.

У Старки нет нужды злословить на счёт Коннора. Это для тех, у кого нет чётко разработанного плана действий, а у него, Старки, сегодня вечером припасён туз в рукаве. Подарочек для начальника. И принёс его ему — кто бы вы думали? Дживан, чьи навыки в обращении с компьютером обеспечили ему место в КомБоме. Дживан — член «Клуба аистят». Само собой, об этом последнем обстоятельстве не знает никто, кроме Старки. Дживан — один из пары его высокопоставленных тайных агентов, которые более преданы ему, чем Коннору. А уж подарок — пальчики оближешь! Весь вечер Старки ожидал подходящего момента, и вот он наступил. Коннор, похоже, постепенно приходит в себя, обретает душевное равновесие, а значит, время распаковать презент. И пока начальничек будет наслаждаться подарком, выдернуть ковёр из под его ног.

41 • Коннор

Коннор сидит в своём самолёте, уставившись в пространство, и пытается осмыслить то, что узнал. Однажды Адмирал сказал ему: «Мы не можем остановить практику расплетения. Всё, что в наших силах — это спасти как можно больше детей». Однако почему-то после просмотра старых репортажей Коннору начинает казаться, что Адмирал неправ. Может, способ прекратить расплетение всё же существует? Эх, суметь бы воспользоваться опытом прошлого...

Подходит вечер. Коннором всё ещё владеют мрачные призраки былого, когда около его самолёта нарисовывается Старки. Коннор распахивает люк.

— Что случилось? Какие-то проблемы?

— А это ты мне скажешь, есть у нас проблемы или нет, — загадочно отвечает Старки. — Можно войти?

Коннор разрешает.

— Денёк сегодня был — врагу не пожелаю. Так что, надеюсь, у тебя что-то хорошее.

— Кажется, у тебя есть телек?

— Вон он, — указывает Коннор, — только сегодня нет приёма, да и с цветом какая-то фигня.

— Приёма не нужно, а цвета не будут иметь значения, когда увидишь, что я принёс. — Старки вынимает из кармана флэшку и вставляет в соответствующий разъём телевизора. — Ты бы сел.

— Спасибо, я лучше постою, — смеётся Коннор.

— Уверен, что лучше?

Коннор бросает на него озадаченный взгляд, но остаётся на ногах и ждёт, когда на экране появится картинка.

Он сразу же узнаёт передачу. Это еженедельная информационная программа, которую он много раз видел прежде. Знакомая тележурналистка обсуждает новость недели. Логотип за её спиной гласит: «Ангел распределённости».

«Немногим более года назад, — начинает она, — хлопатели совершили террористический акт в заготовительном лагере «Весёлый Дровосек», штат Аризона. Эхо общественных и политических последствий этого события звучит и по сей день. Сегодня, наконец, слово берёт девушка — непосредственный свидетель бесславного деяния. Однако то, что она собирается вам сказать, для многих окажется неожиданностью. Вы имели возможность видеть её в социальных рекламных объявлениях, в последнее время наводнивших эфир. Всего за несколько недель она из преступницы, за которой охотится Инспекция по делам несовершеннолетних, превратилась в ярую защитницу практики расплетения. Да, вы не ослышались: она защищает расплетение. Её зовут Риса Уорд, и такую девушку трудно забыть».

У Коннора перехватывает дыхание. Он вдруг понимает: Старки прав, лучше сесть, ноги отказываются его держать. Он опускается в кресло.

В телестудии переключаются на интервью, которое Риса дала этой же журналистке раньше, в каком-то роскошном помещении. В Рисе что-то неуловимо изменилось — Коннор пока не может сказать, что.

«Риса, — начинает журналистка, — ты сирота и была на попечении государства, потом тебя отправили на расплетение, затем ты стала сообщницей знаменитого Беглеца из Акрона, и тебе довелось стать свидетелем его гибели в лагере «Весёлый Дровосек». И после всего случившегося ты выступаешь в защиту расплетения. Почему?»

Риса колеблется, затем отвечает: «Это сложно объяснить».

Старки скрещивает руки на груди:

— Ещё бы не сложно!

— Тихо! — обрывает его Коннор.

«И всё же очень бы хотелось, чтобы ты поделилась с нами, — настаивает журналистка с обезоруживающей улыбкой, которую Коннор с удовольствием стёр бы с её физиономии ударом кулака Роланда.

«Давайте скажем так: у меня теперь иная точка зрения на расплетение, чем раньше».

«То есть, теперь ты считаешь, что расплетение — это хорошо?»

«Нет, расплетение — это ужасно, — отвечает Риса, и в Конноре вспыхивает надежда, но тут же гаснет, когда он слышит: — Но это наименьшее из зол. Расплетение — это не прихоть, оно необходимо, и мир без него стал бы совсем иным».

«Прошу прощения за замечание, но тебе легко говорить — теперь, когда тебе семнадцать и возрастная граница расплетения позади».

«Без комментариев», — отвечает Риса, и эти слова пронзают сердце Коннора, словно кинжал.

«Давай поговорим о выдвинутых против тебя обвинениях, — произносит журналистка, заглядывая в свои шпаргалки. — Кража государственной собственности, а именно — себя самой; заговор с целью проведения террористического акта; заговор с целью совершения убийства — и всё же все эти обвинения сняты. Это как-то связано со сменой твоих убеждений?»

«Не стану отрицать, мне предложили сделку, — отвечает Риса, — но я здесь сегодня совсем по другой причине».

И тут она делает нечто совсем простое, естественное, чего не заметил бы никто, кроме тех, кто знает её...

Риса кладёт ногу на ногу.

Для Коннора это то же самое, как если бы из его самолёта ушёл весь воздух. Он бы не удивился, если бы из потолка сейчас выпали кислородные маски.

— Если думаешь, это плохо, слушай дальше, — говорит Старки. Похоже, происходящее доставляет ему удовольствие.

«Риса, перемена убеждений — это вопрос удобства или совести?»

Риса делает паузу, обдумывая ответ, но от этого он не становится менее сокрушительным.

«Ни то и ни другое, — решается она наконец. — После всего, что со мной случилось, я поняла, что у меня нет выбора. Это вопрос необходимости».

— Выключи, — приказывает Коннор.

— Но это же ещё не всё! Послушай конец — это вообще бомба!

— Я сказал выключи!

Старки подчиняется. У Коннора такое чувство, будто его разум захлопнулся, словно отгородившись пожарным занавесом от огня и разрушения, — но поздно, пламя уже проникло внутрь. В этот миг он жалеет, что его не расплели год назад. Он жалеет, что Лев спас его, потому что тогда ему никогда бы не пришлось пережить то, что он переживает сейчас.

— Зачем ты показал мне это?

Старки пожимает плечами.

— Думал, ты имеешь право знать. Хэйден знает, но скрывает. А я считаю, что это неправильно и несправедливо по отношению к тебе. Так ты будешь знать, кто тебе друг, а кто враг, и это сделает тебя сильнее. Я прав?

— Да-да, конечно, — рассеянно говорит Коннор.

Старки сжимает его плечо.

— Ничего, ты справишься с этим. Мы все готовы тебя поддержать.

И он уходит. Миссия завершена.

Коннор долго сидит без движения. Он должен быть сильным, чтобы продолжать нести своё бремя, но он так внутренне опустошён, что не знает, как пережить эту ночь, уже не говоря о том, чтобы заботиться о сотнях своих подопечных-расплётов. А он-то хотел погрузиться в изучение истории, чтобы с её помощью покончить с расплетением... Все великие планы пошли прахом, и в его голове осталась лишь одна отчаянная мысль.

Риса. Риса. Риса.

Он уничтожен. А Старки... Неужели он не знал, какое действие окажет на Коннора его разоблачение? Либо он глупее, чем Коннор думал, либо... гораздо, гораздо умнее.

42 • Старки

Дживс приносит Старки копию списка местных ордеров на расплетение. Только трое из списка предназначены для спасения, и аистят среди них нет. Но сегодня положение изменится. В списке значится один аистёнок, позабытый-позаброшенный.

Хесус Ла Вега

Норт Брайтон-лейн, 287

У Коннора ведь нет монополии на спасательные операции? Нет. Значит, пора Старки брать дело в собственные руки.

— Прикольно — не Иисус будет спасать нас, а мы будем спасать Иисуса! — гогочет кто-то из членов «Клуба аистят», когда Старки излагает им свой план.

Другой пацан заезжает остряку по башке:

— Это имя произносится «Хесус», тупица!

Неважно, как оно там произносится. Аистёнок Хесус-Иисус на этот раз упорхнёт из рук своих палачей.

• • •

В одиннадцать часов вечера, за сутки до того, как за Хесусом должны прийти юнокопы, Старки и девять членов «Клуба аистят» берут штурмом дом №287 на Норт Брайтон-лейн. Они вооружены до зубов — Старки вскрыл замок арсенала. До места спасатели добрались на машинах, потому что ребята из автомастерской — лояльные члены всё того же клуба.

Они не стучатся, они не звонят. Они попросту взламывают двери, как переднюю, так и заднюю, и врываются в дом с двух сторон, наподобие спецназа, накрывшего притон наркодилеров.

Женщина кричит и пытается спрятать двоих детей в задней комнате. Старки не видит никого, кто по возрасту подходил бы для их спасательной операции. Он бросается в гостиную. Там мужчина, хозяин дома, срывает карниз, на котором висят гардины — какое-никакое, а оружие, искать другое времени нет. Старки играючи разоружает его и притискивает к стене, уперев дуло своего автомата в грудь жертвы.

— Хесус Ла Вега. Говори, где он. Быстро!

Глаза отца в панике бегают по сторонам, затем останавливаются на чём-то за спиной Старки. Тот оглядывается — и вовремя: на его голову едва не обрушивается бейсбольная бита. Старки уклоняется, бита свистит мимо. Парень, держащий биту, по комплекции — типичный лайнбекер[33].

— Стой! Ты Хесус Ла Вега? Мы здесь, чтобы спасти тебя!

Но парень не думает останавливаться и опять замахивается битой. Удар обрушивается на рёбра Старки. Взрыв боли. Старки валится на пол, его автомат летит за диван, а верзила уже навис над своим противником и заносит биту для следующего удара. Бок болит так, что Старки даже вздохнуть не в состоянии, лишь хватает воздух ртом, как рыба, вынутая из воды.

— Юнокопы! Сюда! Завтра! — выдавливает он. — Твои родаки! Отдают тебя! На расплетение!

— А ещё чего придумаешь? — говорит верзила и заносит биту. — Беги, папа! Уходи!

Мужчина пытается спастись, но другие аистята загоняют его в угол. Да что этот парень — тупой?! Не понимает, что его предки подписали ордер на расплетение? Хесус Ла Вега уже напрягает мускулы, собираясь обрушить на Старки ещё один удар, но в это время один из аистят заходит ему за спину, держа в руках огромный футбольный кубок и изо всей силы врезает лайнбекеру мраморным основанием по затылку. Хесус падает. Вслед за ним на пол летит разбитый кубок.

— Ты что наделал?! — орёт Старки.

— Он хотел тебя убить! — орёт в ответ аистёнок.

Старки наклоняется над Хесусом. Из головы парня хлещет кровь — на ковре уже целая лужа. Глаза лайнбекера полуоткрыты. Старки щупает пульс, но не находит, а повернув голову «спасаемого», обнаруживает ужасающий пролом в черепе. Одно во всяком случае, ясно: расплетение Хесусу Ла Вега не грозит. Потому что он мёртв.

Старки вскидывает глаза на пацана, убившего Хесуса. Тот впадает в панику.

— Я не нарочно, Старки! Честно! Клянусь! Он же хотел тебя убить!

— Ладно, ты не виноват, — говорит ему Старки и поворачивается к отцу Хесуса — тот так и сидит в углу, как паук.

— Это всё из-за тебя! — визжит Старки. — Ты держал его здесь, как в тюряге, чтобы потом расплести! А теперь он мёртв по твоей милости!

На лице мужчины появляется выражение ужаса.

— М-мёртв? Нет!

— Ой, вот только не надо делать вид, что тебе не всё равно! — Старки больше не может этого выносить, не может сдерживать свою ярость. Вот он, виновник — не человек, а чудовище, собравшееся отдать сына, принесённого аистом, на расплетение! Он за это заплатит!

Не обращая внимания на боль в боку, Старки, размахнувшись, всаживает ногу мужчине в грудь. «Это ему должно быть больно, а не мне! Ему!» Старки пинает его снова и снова. Папаша кричит, папаша стонет, но Старки продолжает избивать его, не в силах остановиться, как будто через него изливается ярость всех покинутых на чужих порогах младенцев, всех нежеланных детей — детей, которых считают недочеловеками только потому, что они не нужны собственным мамашам.

Наконец, один из аистят хватает Старки и оттаскивает от стонущей жертвы.

— Хватит, мужик, — говорит аистёнок. — Он осознал свою ошибку.

Папаша, еле живой, весь в крови, собрав остатки сил, ползёт к двери. Остальные члены семьи успели спастись — убежали к соседям. Наверняка вызвали полицию. Старки вдруг понимает, что зашёл слишком далеко и останавливаться нельзя, надо закончить дело. Эх, не к этому он стремился, но ничего, из случившегося ещё можно извлечь пользу. Да, мальчик, которого они собирались спасти, мёртв, но их усилия не должны пропасть даром. Эта ночь всё равно послужит делу справедливости для всех аистят в стране!

— Пусть это будет предостережением! — кричит он вслед мужчине, который торопится ко входной двери. Старки видит, что на верандах окружающих домов столпились соседи. Вот и отлично! Пора этим людишкам услышать и хорошенько усвоить то, что он им скажет!

— Пусть это послужит предостережением! — снова выкрикивает он. — Зарубите себе на носу — все, кто вздумает отдать аистёнка на расплетение! Вас всех постигнет та же участь! — И в порыве внезапного вдохновения Старки несётся через весь дом в гараж.

— Старки! — окликает его кто-то. — Что ты на хрен делаешь?

— Увидите!

В гараже он находит канистру с бензином. Она полна лишь наполовину, но этого хватит. Он бежит обратно через дом и поливает всё на своём пути. Хватает с каминной полки коробок спичек...

Через несколько мгновений он уже мчится через лужайку прочь от дома, к друзьям, ожидающим в джипах; а тем временем над домом поднимается зловещее зарево. К тому времени как Старки забирается в джип, пламя уже видно в окнах, а когда машина выруливает на дорогу и растворяется в ночи, окна со звоном лопаются, и из них вырываются огонь и дым. Дом превращается в пылающий факел, в маяк, вещающий всему миру, что здесь был Мейсон Старки и что за преступления последует вот такая страшная расплата.

43 • Лавина

«Этот документ я подписываю по доброй воле».

Такова последняя строчка договора, под которым, как и предсказывала Роберта, Риса Уорд поставила свою подпись. Этим актом Риса обеспечила себе новый позвоночник. Она снова будет ходить. Но это ещё не всё. Подписание этого документа повлекло за собой целую серию событий, которых Риса не была в состоянии предвидеть, событий, тщательно срежиссированных Робертой, её сотрудниками и их деньгами.

«...подписываю по доброй воле».

Риса никогда не ходила на лыжах — в государственных приютах такими изысканными забавами детей не балуют — но все последние ночи ей снилось, как она летит на лыжах вниз по спуску высшей категории сложности, спасаясь от несущейся по пятам лавины. И не остановиться, пока не достигнешь подножия или не сорвёшься с обрыва и не разобьёшься насмерть...

«... по доброй воле».

Ещё до первых интервью, до появления социальной рекламы, до того как Рисе становится известно, чем ей придётся заниматься, её повреждённый позвоночник заменяют здоровым, и она приходит в себя после пятидневной искусственной комы. Так начинается её дивная новая жизнь.

44 • Риса

— Скажи, чувствуешь ли ты вот это, — говорит медсестра, проводя пластмассовой палочкой по пальцу на ноге Рисы. Риса невольно ахает. Да, она чувствует — и это не фантомное ощущение. Она чувствует шероховатость простыни под своими ногами. И пальцы! Она пытается пошевелить пальцами на ногах, но малейшее движение вызывает боль во всём теле.

— Не пытайся двигаться, дорогая, — говорит ей сестра. — Пусть препараты-целители завершат свою работу. У нас агенты второго поколения. Они поднимут тебя на ноги за пару недель.

Слова медсестры заставляют сердце Рисы учащённо забиться. Ах, как было бы хорошо, если бы её разум умел более строго управлять её сердцем! Потому что хотя разумом она ненавидит то, что эти люди сделали для неё, сердце, неразумное, глупое сердце радуется при мысли, что она снова сможет сохранять равновесие без посторонней помощи и ходить на собственных ногах.

— Без физиотерапии тебе, конечно, не обойтись, однако понадобится не так много занятий, как тебе, возможно, кажется. — Сестра проверяет приборы, подключённые к ногам Рисы. Это электростимуляторы, заставляющие почти атрофировавшиеся мышцы сокращаться, тем самым возвращая им нормальный тонус. К концу каждого дня Рисе кажется, будто она пробежала несколько миль, хотя она даже не поднималась с постели.

Рису перевели из камеры. А вот куда? Больницей то помещение, где она сейчас находится, не назовёшь. Скорее всего, она в чьём-то частном доме. За окнами слышен грохот океанского прибоя.

Интересно, а персонал знает, кто она такая и что с нею приключилось? Она предпочитает не задавать этот вопрос напрямую — слишком больно. Лучше жить одним днём и ждать, когда к ней опять придёт Роберта и расскажет, что ещё Рисе надо сделать, чтобы выполнить условия так называемого контракта.

Но вместо Роберты приходит Кэм. Он — последний человек, которого ей хотелось бы видеть, если его вообще можно называть человеком. Волосы у него отросли, а шрамы на лице стали незаметней. Собственно, тончайшие швы в тех местах, где стыкуются разноцветные участки кожи теперь едва видны.

— Мне просто хотелось узнать, как ты себя чувствуешь, — говорит он.

— Тошнит и воротит, — цедит она. — Правда, это началось только, когда сюда впёрся ты.

Он подходит к окну и слегка приоткрывает жалюзи — на пол и стенки тонкими полосками ложится свет предвечернего солнца. Слышно, как особенно высокая волна с грохотом разбивается о берег.

— «И этот Океан, великий музыкант...» — цитирует он какого-то поэта, о котором Риса вряд ли вообще когда-либо что-либо слышала[34]. — Прекрасный вид. Когда поднимешься на ноги, сама убедишься. В это время суток он особенно хорош.

Она не отвечает. Она лишь ждёт, когда он уберётся. Но Кэм не уходит.

— Мне очень нужно понять, почему ты меня ненавидишь, — говорит он. — Я ничего тебе не сделал. Ты даже не знаешь меня, но всё равно ненавидишь. За что?

— Я не ненавижу тебя, — возражает Риса. — Ненавидеть нечего, потому что «тебя» не существует.

Он подходит к её кровати.

— Но я ведь здесь, разве не так? — Он накрывает своей ладонью её руку. Риса немедленно отдёргивает её.

— Мне плевать, кто ты или что — не смей ко мне прикасаться!

Он секунду молчит, а затем со всей серьёзностью говорит:

— Тогда, может быть, ты не против прикоснуться ко мне? Пощупай мои швы. Тогда ты сможешь понять, что делает меня мной.

Риса даже не удостаивает его предложение ответом. Вместо этого она шипит:

— Думаешь, дети из которых ты состоишь, пылали желанием, чтобы их расплели и склепали тебя?

— Если они были десятинами, то да, — отвечает Кэм. — А среди них были десятины. Что же до остальных, то им не оставили выбора. Так же, как и я не просил, чтобы меня... клепали.

И в этот момент, на волне ярости, которую вызывают в Рисе создатели Кэма, девушка понимает, что он такая же их жертва, как и расплёты, из которых его сложили.

— Зачем ты здесь? — спрашивает она.

— О, на этот вопрос имеется множество ответов, — горделиво сообщает Кэм. — Например: «Единственная цель человеческого существования — это возжигать огонь во мраке бытия». Карл Юнг.

Риса досадливо вздыхает.

— Да нет, что ты делаешь здесь, в этом доме? Зачем тратишь время на разговоры со мной? Уверена, у «Граждан за прогресс» есть для их игрушки занятия поважней, чем болтовня невесть с кем.

— Там сердце моё, — по привычке говорит он. — Ой, то есть... я хочу сказать — это же мой дом. Но я здесь ещё и потому, что хочу здесь быть.

Он улыбается, и Риса ещё больше выходит из себя при виде его искренней, сердечной улыбки. Ей приходится напоминать себе, что это вовсе не его улыбка. Он просто носит на себе плоть других людей, и если её с него снять, то в середине ничего не останется. Он — всего лишь злая шутка его создателей.

— Так значит, клетки твоего мозга достались тебе заранее запрограммированными? Твоя голова нашпигована ганглиями самых лучших и самых выдающихся подростков, которых твои создатели сумели прибрать к рукам?

— Не все из них запрограммированы, — тихо отвечает Кэм. — Почему ты упорно считаешь меня ответственным за то, над чем я не властен? Я тот, кто я есть.

— Господа Бога цитируешь?

— Вообще-то, — говорит он, едва заметно копируя её язвительный тон, — Бог сказал: «Я то, что я есть», во всяком случае, согласно библии короля Иакова.

— Подожди, не говори, я сама, — ты появился на свет с полной Библией, заложенной в твою голову.

— На трёх языках, — подтверждает Кэм. — Опять-таки, это не моя вина.

Риса не может удержаться от смеха: ну и наглецы, однако, эти его создатели! Им не пришло в голову, что накачивать это существо библейской мудростью, в то время как они сами разыгрывали из себя Господа Бога, означает не что иное, как высшую степень гордыни?

— И потом, я же не то чтобы могу вывалить их слово в слово. Просто я весь набит всяким барахлом.

Она взирает на него с изумлением: что это? С изысканной речи высокообразованного интеллектуала перескочил на манеру деревенщины из медвежьего угла. Это он так забавляется? Но, вдумавшись, Риса понимает: дело не в забавах. Наверно, по мере того как в процесс включаются различные фрагменты его составного мозга, он начинает разговаривать в соответствии с привычками их бывших хозяев.

— Могу я спросить, что заставило тебя передумать? — спрашивает он. — Почему ты согласилась на операцию?

Риса отводит глаза в сторону.

— Я устала, — заявляет она, хотя это вовсе не так, и отворачивается от посетителя. Даже это простое действие — повернуться в постели на другой бок — до операции давалась ей с трудом.

Когда становится ясно, что ответа от неё не дождаться, он спрашивает:

— Можно мне прийти к тебе ещё раз?

Она отвечает, не поворачиваясь:

— Ты же всё равно припрёшься, что бы я ни сказала, так зачем зря воздух сотрясать?

— Просто было бы приятно получить разрешение, — отвечает он, выходя из комнаты.

Риса долго лежит неподвижно; в голове разброд, но она старается не давать воли мыслям. И наконец к ней приходит сон. Этой ночью ей впервые приснилась лавина.

• • •

В знаменательный день, когда Риса встаёт на собственные ноги, причём на неделю раньше срока, Роберты нет дома — ушла по каким-то важным делам. Сегодня все владеющие Рисой противоречивые эмоции клокочут в ней с особенной силой. Ей хотелось бы испытать радость этого момента наедине с собой, не делясь ни с кем... но, конечно, как обычно, приволакивается этот Кэм, хотя его никто не звал.

— Веха! Великое мгновение! — с энтузиазмом вещает он. — При таком событии обязательно должны присутствовать друзья!

Она бросает на него ледяной взгляд, и он сдаёт назад:

— ...а-а-а поскольку друзей здесь нет, на худой конец сойду и я.

Санитар — на вид ни дать ни взять накачанный стероидами бёф — подхватывает Рису под мышки и поворачивает на постели, так что ноги девушки нависают над полом. Какое же это неземное блаженство! Риса осторожно сгибает дрожащие колени... и вот кончики пальцев ног касаются деревянного пола.

— Надо было положить на пол дорожку, — говорит Кэм Няне Бифкейку[35]. — Ей было бы мягче ходить.

— Дорожки частенько скользят, — возражает Няня Бифкейк.

С помощью санитара, поддерживающего её с одной стороны, и Кэма — с другой Риса поднимается на ноги. Первый шаг самый трудный. Всё равно что пытаться вытащить стопу из вязкой грязи. Зато второй даётся уже значительно легче.

— Давай, малышка! — подбадривает Няня Бифкейк, как будто обращается к ребёнку, делающему свои первые шаги — да, собственно, в некотором роде так оно и есть. Риса едва может удержать равновесие, к тому же она боится, что колени того и гляди подломятся. Но ничего страшного не происходит, она справляется.

— Продолжай! — говорит Кэм. — Ты просто молодец!

К пятому шагу она уже не может сдержать долго подавляемую радость. На лице Рисы расцветает улыбка. Голова у неё слегка кружится, она задыхается от волнения и тихонько смеётся: какое счастье! Она снова ходит!

— Ну вот, — говорит Кэм. — Видишь — всё в порядке! Ты снова стала цельной, Риса! У тебя есть полное право наслаждаться этим!

И хотя девушка всё ещё не в состоянии поверить своему счастью, она просит:

— К окну! Я хочу посмотреть в окно!

Они помогают ей потихоньку развернуть шаги в нужном направлении, а затем Няня Бифкейк нарочно отходит в сторону; и теперь Риса идёт, обхватив Кэма за шею, а его рука поддерживает её за талию. Она хочет рассердиться, что попала в такое положение — и с кем? С ним! Но это желание быстро отступает под напором пьянящих, переполняющих её ощущений, исходящих от стоп, щиколоток, голеней, бёдер — всех тех частей её тела, которые ещё несколько дней назад были почти мертвы.

45 • Кэм

Кэм на седьмом небе. Она обнимает его! Опирается на него! Он убеждает себя, что вот, наступил момент, когда упадут все барьеры. Вот сейчас она повернётся к нему и поцелует его — не дожидаясь, когда они добредут до окна.

Рука Рисы тяжелее налегает на его затылок. Там у него шов, она давит на него, и Кэму немножко больно, но это ничего, это так приятно. Он не имеет ничего против того, чтобы Риса давила на все швы его тела. Пусть бы они все болели! Это было бы прекрасно!

Они подходят к окну. Нет, поцелуя он не дождался, но и плечи его Риса тоже не отпустила. Возможно, только потому, что боится упасть, но Кэму хочется думать, что даже если бы она и не боялась, то всё равно продолжала бы держать его в объятьях...

Море в это утро неспокойно. Волны высотой в футов в восемь разбиваются о берег, взмётывая в воздух фонтаны брызг. Вдали виднеются очертания какого-то острова.

— Мне так и не сказали, где мы.

— Молокаи, — поясняет Кэм. — Один из Гавайских островов. Здесь когда-то был лепрозорий.

— А теперь кто тут хозяин? Роберта?

Кэм улавливает неприкрытую неприязнь в интонации, с которой Риса произносит имя его наставницы.

— Нет, этот особняк находится в собственности «Граждан за прогресс». Вообще-то, я думаю, они владеют как минимум половиной острова. Особняк служил когда-то одному богачу летней резиденцией, а теперь здесь их центр медицинских исследований. Роберта — глава этого центра.

— Ты единственный её проект?

Этот вопрос Кэму даже в голову никогда не приходил. Насколько ему известно, он для Роберты — центр вселенной.

— Ты не любишь её, правда?

— Кто, я? Да что ты, я её просто обожаю. Злобные суки и подлые интриганки — это мой любимый тип людей.

Кэм чувствует внезапный прилив гнева. Ему хочется защитить свою наставницу.

— Красный свет! — вырывается у него. — Ближе неё у меня нет никого. Роберта заменила мне мать.

— Лучше бы тебя принёс аист!

— Тебе легко говорить. Вы, приютские, понятия не имеете, что может значить для человека мать!

Риса коротко хватает ртом воздух, а потом, размахнувшись, изо всей силы хлещет его по лицу. От резкого движения девушка теряет равновесие и едва не падает, но её подхватывает Няня Бифкейк. Санитар посылает Кэму укоризненный взгляд, а затем переводит всё своё внимание на Рису.

— Хватит на сегодня, — говорит этот клубок мускулов. — Давай-ка обратно в постельку.

Он помогает девушке добраться до койки. Кэм беспомощно стоит у окна, не зная, на кого ему сердиться — на себя, на неё или на санитара — за то, что забрал её у него.

— Так что, Кэм, — язвит Риса, — удар распределился поровну? Или каждый из детей на твоей роже почувствовал его по-разному?

— Горох! — вырывается у Кэма. В смысле: её замечание должно отскочить, как от стенки. И тут же выпаливает: — Намордник!

Он не имеет права так распускать язык. Не имеет! Юноша делает глубокий вдох-выдох, представляя себе, как бурное море превращается в гладкое, застывшее словно стекло озеро.

— Эту пощёчину я заслужил, — спокойно говорит он, — однако не смей грубо отзываться о Роберте. Я не черню людей, которых ты любишь, так будь добра, окажи мне ответную любезность.

• • •

Кэм решает не наседать на Рису, дать ей время опомниться, ведь перемены в её жизни принесли с собой не только радость, но и травмы — как физические, так и душевные. Он по-прежнему теряется в догадках, что её заставило изменить своим принципам и согласиться на операцию, но одно он знает точно: Роберта очень хорошо умеет убеждать. Кэму нравится воображать себе, что дело, хотя бы отчасти, в нём самом; что в глубине души Рисы под её отвращением к нему лежит любопытство, а может, даже и восхищение той мозаикой, которая была так скрупулёзно составлена из всех изначально несопоставимых частей. Нет, не та, которую соорудили люди Роберты, а та, которую сложил он сам, сведя воедино и заставив работать всё, что было ему дано.

Раз в день они с Рисой едят вместе.

— Это императив, — заявляет ему Роберта. — Если ты намерен с ней сблизиться, то вы должны обедать вместе. Во время совместного приёма пищи психика наиболее расположена к завязыванию отношений.

Кэм желал бы, чтобы слова Роберты не звучали так... клинически. Он желал бы, чтобы Риса привязалась к нему вовсе не из-за того, что её психика когда-то там к чему-то там будет расположена.

Рисе пока ещё не сказали, что её задача — стать его компаньоном.

— Не торопись, — советует Кэму Роберта. — Её надо будет тщательно готовить к этой роли, и мы попробуем особый подход. Она легенда, и мы этим воспользуемся в своих интересах. Создадим мощный эффект её присутствия во всех масс-медиа, а только потом выпустим вас на публику вдвоём. На это требуется время. А пока будь собой — чудесным, очаровательным, обаятельным. Она не устоит.

— А если устоит?

— Я верю в тебя, Кэм.

Кэм так и поступает. Чем бы он ни занимался, Риса всегда в его мыслях. Она — та нить, что, пронизывая швы в его мозгу, накрепко стягивает все его части в единое целое.

Риса тоже думает о Кэме. Он знает об этом по тем взглядам, которые девушка тайком бросает на него. Вот он играет в баскетбол с одним из сторожей — у того в этот день выходной. Торс Кэма обнажён, и видны не только его швы, но и мускулы, словно изваянные скульптором: кубики на животе, как у боксёра, мощные грудные мышцы пловца... Его безупречное тело, управляемое изумительно тонко настроенным головным мозгом, взмывает в воздух и кладёт мяч в корзину — безукоризненно, элегантно. Риса наблюдает за ним из окна большой гостиной. Он знает об этом, но не подаёт виду, лишь продолжает свою блестящую игру. Пусть за него говорит его тело.

И лишь закончив матч, он поднимает глаза на Рису, давая ей понять, что знал о её тайном наблюдении и подарил ей себя открыто и свободно. Она немедленно отшатывается от окна, но оба знают — она смотрела на него. Не по обязанности, а потому, что хотела на него смотреть, и это, что ни говорите, огромная разница!

46 • Риса

Риса поднимается по винтовой лестнице. Риса спускается по винтовой лестнице. Риса работает с физиотерапевтом Кенни, который не нарадуется тому, как быстро она набирается сил. До неё не доходят никакие новости из внешнего мира. Ей начинает казаться, что его больше вообще не существует, а островная клиника — которая вовсе даже и не клиника — её дом. Она ненавидит это чувство.

А эти ежедневные совместные трапезы! Риса страшится их и одновременно — как она с удивлением обнаруживает — ждёт с нетерпением. Если позволяет погода, они проходят на веранде. Кэм, с удовольствием демонстрирующий ей своё великолепное тело и ловкость движений на расстоянии, за столом становится неуклюж и так же стеснителен, как и Риса. Оба ощущают неловкость из-за того, что вынуждены проводить время вместе, словно их насильно поженили. Они не разговаривают о том дне, когда она залепила ему оплеуху. Они вообще почти ни о чём разговаривают. Риса примиряется с его существованием. Он примиряется с тем, что она с ним примирилась.

Они сидят на веранде, лакомясь бифштексом, и Кэм, наконец, пробует разбить лёд.

— Мне жаль, что тогда так получилось, — говорит он. — Я просто слегка вышел из равновесия. Быть на попечении у государства — в этом нет ничего плохого. Фактически, некоторые части меня знают, что это такое. У меня есть воспоминания о государственных приютах. О многих из них.

Риса вперяется взглядом в тарелку.

— Будь добр, не говори об этом. Я ем.

Но его не остановить.

— Приют — это не самое лучшее место на земле, я понимаю. Ты вынужден бороться за каждую кроху внимания к себе, иначе жизнь становится простым прозябанием, а это худшее, что только может случиться с человеком.

Риса поднимает на него глаза. Ну и ну. Он сумел выразить точными словами те самые чувства, которые она всегда испытывала в отношении своего детства.

— Ты знаешь, в каких приютах воспитывался? — интересуется она.

— Не сказал бы. Просто в голове мелькают образы, чувства, обрывки воспоминаний, но в моём речевом центре практически нет частей, полученных от государственных сирот.

— Неудивительно. В приютах не слишком-то заботятся о том, чтобы развивать у детей речевые навыки, — усмехается Риса.

— Ты что-нибудь знаешь о себе? — любопытствует Кэм. — Как ты оказалась в приюте? Кто твои родители?

В горле Рисы образуется ком, который она пытается проглотить.

— Эта информация никому не доступна.

— Мне доступна, — говорит Кэм.

При этих словах ею овладевают и опасение, и робкая надежда. Но на этот раз, с удовлетворением отмечает она, опасение сильнее.

— Собственно, мне никогда и не хотелось это знать. Да и сейчас не хочется.

Кэм опускает взор. Он немного разочарован. А может, даже и не немного. Риса неожиданно для себя тянется к нему через стол и сжимает его пальцы.

— Спасибо за предложение. Очень мило с твоей стороны, но... я привыкла. Не надо мне это знать.

И только отпустив его ладонь, Риса осознаёт, что это её первый добровольный физический контакт с ним за всё время их знакомства. Её жест не проходит незамеченным и для Кэма.

— Я знаю, ты любила парня, которого называют Беглецом из Акрона, — говорит он.

Риса старается не выказать своих чувств.

— Мне очень жаль, что он погиб, — говорит Кэм. Риса смотрит на него в ужасе, но тут он добавляет: — Наверно, тот день в лагере «Весёлый Дровосек» был просто кошмаром.

Риса испускает глубокий дрожащий вздох облегчения. Похоже, Кэм не в курсе, что Коннор жив. Значит ли это, что и «Граждане за прогресс» тоже ни сном ни духом? Но об этом лучше не спрашивать, да и вообще на эту тему говорить не стоит — может возникнуть слишком много встречных вопросов.

— Ты тоскуешь по нему? — спрашивает Кэм.

Вот теперь она может сказать ему правду.

— Да. Очень.

Они надолго замолкают. И наконец Кэм произносит:

— Я понимаю, что никогда не смогу заменить его тебе. Надеюсь лишь, что в твоём сердце хватит места и для меня — как для друга...

— Я ничего не обещаю, — отрезает Риса, стараясь не показать, что его слова тронули её.

— Ты по-прежнему считаешь меня уродом? — спрашивает Кэм. — Я всё так же отвратителен тебе?

Риса хочет ответить правдиво, но не может сразу подобрать подходящие слова. Он принимает её молчание за нежелание обидеть его и опускает глаза.

— Понятно.

— Нет, — говорит Риса. — Я не считаю тебя уродом. К тебе просто нельзя подходить с обычной меркой. Это всё равно, что пытаться решить: женщина на картине Пикассо — прекрасна она или уродлива? Не приходишь ни к какому выводу, но не смотреть не можешь.

Кэм улыбается.

— Ты сравниваешь меня с произведением искусства. Мне это нравится.

— Ну, вообще-то Пикассо мне всегда был по барабану.

Кэм смеётся, и Риса невольно заражается его смехом.

• • •

В усадьбе над обрывом есть сад, полный искусно подстриженных шпалер и экзотических ароматных цветов.

Рису, выросшую в бетонных стенах городского приюта, нельзя назвать любительницей зелени, но как только ей разрешили выходить в сад, она стала наведываться сюда каждый день — хотя бы только для того, чтобы не чувствовать себя узницей в тюрьме. То, что она снова может ходить, ещё не стало для девушки привычным, и потому каждый шаг по аллеям сада для неё словно подарок.

Однако сегодня она натыкается здесь на Роберту — та, похоже, подготавливает съёмки какого-то видеоклипа: вместе с ней здесь парочка операторов с камерами, а прямо посреди центральной поляны сада торчит не что иное, как старое инвалидное кресло Рисы. Его вид вызывает у девушки прилив эмоций, в которых она не сразу может разобраться.

— Вы не могли бы сказать мне, что здесь происходит? — спрашивает она, впрочем, не до конца уверенная, что ей так уж хочется это знать.

— Ты встала на собственные ноги уже почти неделю назад, — поясняет Роберта. — Пора тебе приступить к оказанию услуг, о которых мы с тобой договаривались.

— Благодарю вас, вы очень удачно подобрали слова. Я сразу почувствовала себя проституткой.

Кажется, Роберта сейчас вскипит, но она быстро овладевает собой.

— Я вовсе ничего такого не имела в виду. У тебя просто талант всё перекручивать. — Она подаёт Рисе лист бумаги. — Здесь твоё выступление. Сейчас ты запишешь ролик для социальной рекламы.

Риса не может сдержаться и хохочет:

— Меня что — будут показывать по телевидению?!

— И в газетах, и в Сети. Это — первый этап в наших планах относительно тебя.

— Да что вы? А какие ещё этапы?

Роберта оскаливает зубы:

— Узнаешь, когда время придёт.

Риса читает написанное, и в солнечном сплетении у неё разливается холод.

— Если ты неспособна выучить эти строки наизусть, мы заготовили карточки-подсказки, — говорит Роберта.

Риса вынуждена прочитать текст дважды, чтобы убедиться, что глаза её не обманывают.

— Нет! Нет и нет! Я не буду это читать, и вам меня не заставить! — Она комкает бумагу и бросает её себе под ноги.

Роберта с полным самообладанием раскрывает папку и протягивает ей другой листок.

— Пора бы тебе уже запомнить, что у нас всегда есть копии.

Риса отказывается взять бумагу.

— Как вы смеете заставлять меня говорить такое?

— Не надо разыгрывать из себя оскорблённую добродетель. Там нет ни слова неправды.

— Дело не в словах. Дело в том, что между строк!

Роберта пожимает плечами.

— Неважно, кто там что прочтёт между строк. Здесь всё правда. Люди услышат то, что ты скажешь, а выводы пусть делают сами.

— Не пытайся задурить мне мозги, Роберта. Я не так глупа и наивна, как ты полагаешь.

Выражение лица Роберты резко меняется, как будто с него спадает маска. Время уговоров и манёвров кончилось. В голосе женщины звенит лёд:

— Ты будешь делать то, чего мы от тебя потребуем! Или ты забыла наш договор?.. — Это угроза, завуалированная, словно прикрытая тончайшим шёлком. И тут в наступившей тишине раздаётся голос:

— Какой договор?

Обе поворачиваются и видят идущего по аллее Кэма. Роберта обжигает Рису предостерегающим взглядом, и Риса молча опускает глаза.

— Касающийся её позвоночника, конечно, — объясняет Роберта. — В обмен на чрезвычайно дорогой орган и проведённую по последнему слову хирургической науки операцию Риса согласилась стать частью большой семьи «Граждан за прогресс». А каждый член семьи должен исполнять свою роль. — Она снова протягивает Рисе листок с текстом. Девушка понимает — выбора у неё нет. Она переводит взгляд на людей с камерой, затем обратно на Роберту.

— Вы хотите, чтобы я стала около кресла? — спрашивает она.

— Нет, ты будешь в нём сидеть, — отвечает та. — А потом, на середине текста, поднимешься. Так будет эффектнее, не правда ли?

• • •

СОЦИАЛЬНАЯ РЕКЛАМА

«Меня парализовало после террористического акта, совершённого хлопателями в заготовительном лагере «Весёлый Дровосек». Мне была ненавистна сама идея расплетения, но в одночасье я сама оказалась в отчаянном положении, и мне понадобилась медицинская помощь. Без расплетения неоткуда было бы взять новый позвоночник. Без расплетения я вынуждена была бы сидеть в этом кресле до конца своих дней. Я была сиротой на попечении государства. Я была беглым расплётом. Я была калекой. Но больше я ни то, ни другое, ни третье. Меня зовут Риса Уорд, и расплетение изменило мою жизнь».

— оплачено Обществом «За здоровую нацию»

• • •

Риса всегда считала себя человеком, способным выжить в любой ситуации. Она успешно плавала в предательских водах Государственного приюта №23 штата Огайо до того самого дня, когда подпала под бюджетный нож и была отправлена на расплетение. Потом стала беглянкой, но выжила и здесь, а затем прошла заготовительный лагерь и сумела не погибнуть даже в сокрушительном взрыве хлопателей. Её сила заключалась в остром уме и способности к адаптации.

М-да, и к чему же ей теперь надо адаптироваться?

К не очень громкой, но всё же славе; к жизни в комфорте; к умному и обаятельному парню, который влюблён в тебя по уши... и к забвению всего, во что ты когда-то верила, к предательству своих принципов и к сделке с совестью.

Риса сидит в уютном шезлонге во дворе усадьбы над обрывом, любуется тропическим закатом, и, погружённая в созерцание, пытается привести в порядок мысли и вернуть покой рассудку. О душу Рисы бьётся мощная, безжалостная волна, подобная тем, что обрушиваются сейчас на берег, напоминая ей, что даже самые величественные горы не могут сопротивляться эрозии и неизбежно уступают морю. Она не знает, как долго сможет выдерживать этот напор, да и надо ли ей его выдерживать.

Этим утром у неё брали интервью для выпуска новостей. Она пыталась отвечать на вопросы предельно правдиво. Да, для неё поддержка расплетения — это «вопрос необходимости», однако никто, кроме неё самой и Роберты не знает, откуда возникла эта необходимость. Но как бы Риса ни старалась, она произносит такое, что сама не может поверить, как подобные фразы могут слетать с её собственных губ. «Расплетение — это наименьшее из зол». Неужели какая-то часть её и впрямь начала верить этому? Постоянное манипулирование сознанием девушки привело к тому, что её внутренний компас крутится, как ошалевший, и она боится, что ей больше никогда не удастся найти истинный норд.

Измученная, она задрёмывает, но вскоре — ей кажется, всего через несколько секунд — просыпается оттого, что чья-то рука осторожно трясёт её за плечо. Уже стемнело, лишь тоненькая голубая полоска на горизонте напоминает об ушедшем дне.

— Соня, — говорит Кэм. — А я и не знал, что ты храпишь.

— Ничего подобного, — ещё толком не проснувшись, ворчит она. — И поклёпов на себя не потерплю!

У Кэма в руках одеяло. Лишь после того, как он укутывает её, Риса осознаёт, что подмёрзла, пока спала. Даже в тропиках воздух по вечерам бывает прохладным.

— Ты много времени проводишь в одиночестве, — говорит Кэм. — Тебе совсем необязательно быть одной... ну, ты понимаешь...

— Для того, кто бóльшую часть своей жизни прожил в приюте, одиночество — это роскошь.

Он опускается на траву рядом с ней.

— На следующей неделе наше первое совместное интервью. Нас отвезут на материк. Роберта сказала тебе?

Риса вздыхает.

— Да, мне всё известно.

— Нас представят как пару...

— Не волнуйся, я буду улыбаться и работать на камеру. Тебе не о чем беспокоиться.

— Я надеялся, что для тебя это будет не просто работа на камеру.

Не желая встречаться с ним взглядом, Риса обращает глаза к звёздному небу — здесь звёзд ещё больше, чем над Кладбищем, правда, там у неё не было ни времени, ни особого желания на них глазеть.

— Я знаю все их имена, — хвастает Кэм. — Я имею в виду имена звёзд.

— Не смеши меня. Звёзд миллиарды, ты не можешь знать все.

— Гипербола, — признаёт он. — Я, конечно, преувеличиваю. Но я знаю имена самых значительных. — Он начинает указывать на звёзды, как будто в его голове развернулась живая карта небесной сферы, в его голосе прорезается еле заметный бостонский акцент: — Это Альфа Центавра, самая близкая к нам звёздная система. А видишь вон ту, справа? Это Сириус — самая яркая звезда на всём небе...

Его голос действует на девушку завораживающе, он приносит ей кроху того самого покоя, которого так жаждет её душа. «Может, всё гораздо проще, чем мне кажется? — думает Риса. — Может, надо найти возможность как-то приспособиться?..»

— Вон та, потусклее — это Спика. На самом деле она в сто раз ярче Сириуса, просто она намного дальше от нас...

Риса вынуждена напомнить себе, что пошла на соглашение с «Гражданами за прогресс» не из эгоистических побуждений. Так может, пора бы её совести и утихомириться? А если совесть не желает успокаиваться и затягивает её в тёмные бездны, то не лучше ли отрезать её и выбросить — чтобы выжить?

— Это Туманность Андромеды; собственно, это не звезда, а целая галактика...

В хвастовстве Кэма присутствует оттенок наивного тщеславия — как у маленького мальчика, которому не терпится продемонстрировать, чему его сегодня научили в школе. Но он же никогда этого не учил! Акцент, который слышится сейчас в его речи, подтверждает, что эта информация изначально принадлежала другому человеку и была лишь вложена в голову Кэма.

«Риса, перестань!» — приказывает она себе. Может, гора, наконец, должна сдаться эрозии?

И лишь бы досадить той части своей натуры, которая продолжает противиться, Риса поднимается из кресла, ложится на траву рядом с Кэмом и устремляет глаза на россыпь звёзд.

— Полярную звезду найти очень легко, — продолжает Кэм. — Она неизменно висит над Северным полюсом, поэтому, если ты найдёшь её, то всегда сможешь отыскать истинный норд. — Риса ахает при этих его словах. Кэм поворачивается к ней: — Хочешь, чтобы я замолчал?

Риса смеётся:

— Нет, я надеялась снова уснуть под твою болтовню!

— О, я такой скучный?

— Чуть-чуть.

Он осторожно касается её руки, проводит по ней кончиками пальцев.

Риса убирает руку и садится.

— Не смей! Ты же знаешь — я не люблю, когда меня трогают!

— Ты вообще не любишь, когда тебя трогают или... тебе не нравится, когда к тебе прикасаюсь я?

Она уходит от ответа.

— А эту как зовут? — спрашивает она, указывая на звезду. — Вот эту, красную?

— Бетельгейзе, — отвечает Кэм и после неловкого молчания задаёт вопрос: — Какой он был?

— Кто?

— Ты знаешь кто.

Риса вздыхает.

— Тебе не нужно это знать, Кэм.

— Нужно.

У неё нет сил сопротивляться, поэтому она снова ложится на траву, смотрит в звёздное небо и произносит:

— Импульсивный. Мрачно-задумчивый. По временам ненавидящий самого себя.

— Похоже, настоящая находка.

— Дай мне закончить. Умный, верный, чувствительный, ответственный, к тому же сильный лидер, хотя слишком скромен, чтобы самому это признать.

— Ты говоришь о нём в настоящем времени?

— Был, — поправляется она. — Просто иногда мне кажется, что он по-прежнему жив.

— Мне кажется, он бы мне понравился.

Риса качает головой.

— Он возненавидел бы тебя.

— Почему?

— Потому что вдобавок ко всему он ревнив.

Снова повисает молчание, но на этот раз совсем даже не неловкое.

— Я рад, что ты рассказала мне о нём, — говорит Кэм. — И теперь я тоже хочу кое-чем поделиться с тобой.

О чём он хочет ей рассказать? Риса теряется в догадках. Внезапно она ловит себя на том, что её распирает от любопытства.

— Когда ты была в приюте, ты знала такого мальчика — Самсона? — спрашивает он.

Риса копается в памяти.

— Да! Он был вместе со мной в том автобусе, который вёз нас в заготовительный лагерь.

— Так вот — он был тайно влюблён в тебя.

Риса в замешательстве — откуда он знает? Ах да... Прозрение впрыскивает ей в кровь дозу адреналина, включающую её в режим «дерись-или-беги». Она вскакивает на ноги, готовая умчаться обратно в особняк, или спрыгнуть со скалы в море, или ещё что — лишь бы уйти от этого откровения, но не может: Кэм держит её в поле своего тяготения, словно звезда свою драгоценную планету.

— Алгебра! — произносит он. — У него был математический талант. Мне досталась лишь малая его часть, та, что сильна в алгебре — но когда я нечаянно наткнулся на твою фотографию, этого оказалось достаточно, чтобы я остановился, рассмотрел её и вспомнил. А когда Роберта услышала, что тебя поймали, она потянула за ниточки — и вот ты здесь. Из-за меня. Это я виноват, что ты попала сюда.

Будь её воля, она бы отвернулась от него, но она не может. Так свидетель дорожной аварии не в силах оторваться от этого зрелища.

— И что я, по-твоему, должна сейчас чувствовать, Кэм? Я не могу и не хочу притворяться: я в ужасе! Значит, я здесь потому, что тебе пришла в голову такая блажь, и эта блажь — даже не твоя собственная, а того бедного мальчика!

— Нет, это не так, — торопливо возражает Кэм. — Самсон — он как... как друг, который похлопывает тебя по плечу, чтобы привлечь твоё внимание... Но то, что я чувствую к тебе — это моё, это я, весь полностью! Не только алгебра, но... как бы это сказать... всё уравнение целиком...

Она поворачивается к Кэму спиной, подхватывает с травы одеяло и закутывается в него.

— Уходи. Я хочу, чтобы ты ушёл!

— Прости меня, — умоляет он, — я всего лишь не хотел, чтобы между нами оставались какие-то секреты.

— Пожалуйста, уйди!

Он не приближается к ней, но и не уходит.

— «Лучше пусть я частично стану великим, чем полностью бесполезным». Разве не такими были его последние слова, обращённые к тебе? Я чувствую себя в ответе за то, чтобы его желание осуществилось.

И с этими словами он наконец удаляется в дом, оставляя её наедине с целым роем мыслей.

• • •

Проходит десять минут, а Риса всё так же стоит, завернувшись в одеяло, и не хочет идти внутрь. В её мозгу мелькает бесконечный хоровод одних и тех же дум, и в конце концов у неё начинает кружиться голова.

«Я не должна этому поддаваться... я должна поддаться... я не могу... я должна... — и так снова и снова, по кругу, так что ей попросту хочется отключиться и ни о чём не думать.

Когда Риса наконец возвращается в дом, до её ушей долетает музыка. Вообще-то в этом нет ничего необычного, но эта музыка исходит не из стереосистемы. Кто-то играет на гитаре. Что-то испанское. Правда, на двенадцатиструнной классической гитаре всё что угодно будет звучать в испанском духе, но эта мелодия — явное фламенко.

Музыка доносится из большой гостиной. Риса входит туда и видит Кэма — он сидит, сгорбившись над инструментом, полностью погружённый в звуки. Она и не знала, что он умеет играть. Впрочем, чему тут удивляться — Кэм ведь истинная сокровищница самых разнообразных талантов. Однако чтобы так играть на гитаре, одного таланта мало; нужны мышечные навыки в комбинации с корковой и слуховой памятью, и всё это должно соединяться в единое целое через ствол головного мозга, способного скоординировать чёткую работу всех компонентов.

Его музыка обволакивает, обезоруживает, чарует Рису, наводит на мысль, что дело здесь не только в отдельных частях других людей. Что-то объединяет эти части, сплачивает их воедино. Впервые Риса смотрит на Кэма как на цельного индивида, пытающегося выявить каждое и все вместе из своих многочисленных дарований. Он не просил, чтобы его ими наделяли, и не смог бы от них отказаться, если бы даже хотел. Ещё пять минут назад она была от него в ужасе, а сейчас это новое откровение приносит мир её душе. Не в силах противиться, она садится за рояль и начинает аккомпанировать.

Услышав, что она играет, Кэм берёт гитару и садится рядом. Они не произносят ни слова, общаются только при помощи ритма и гармонии. Он уступает ведущую роль Рисе, позволяет ей свободно импровизировать, а сам следует за ней. Потом она так же легко передаёт тему обратно ему. Они могли бы продолжать так бесконечно... А потом оказывается, что это почти так и есть — они играют несколько часов подряд, но ни один не хочет остановиться первым.

Кто знает, думает Риса, может, ей удастся привыкнуть к такой жизни, а может, и нет... Но сейчас для неё нет ничего более чудесного, чем погрузиться в музыку, затеряться в звуках. Она уже успела позабыть, как это прекрасно.

47 • Публика

Рекламная пауза заканчивается, камера переключается на студию. Публика послушно хлопает по сигналу, как бы давая зрителям у домашних телевизоров понять, что они пропустили что-то интересное.

Один из ведущих объявляет:

— Для тех, кто только сейчас подключился к нашему шоу, сообщаем: наши гости сегодня — Камю Компри и Риса Уорд.

Молодой человек с кожей разных оттенков — да, экзотично, но для взгляда приятно — делает публике приветственный жест. В другой руке он держит руку красивой девушки, сидящей с ним рядом. Идеальная пара, они словно рождены друг для друга. До публики быстро доходит, что Камю предпочитает имя Кэм. Вживую он ещё интереснее и привлекательнее, чем на многочисленных рекламных плакатах и постерах, которые заранее подготовили зрителей к тому, что им предстоит столкнуться с чем-то мистическим, с чем-то волшебным. Но в этом юноше нет ничего мистического — есть лишь волшебство. Внешность его больше никого не шокирует — все видели его изображения, и шок давно уже уступил место любопытству.

И зрители в студии, и обыватели у экранов домашних телевизоров, возбуждены, нет, даже больше — они на взводе, ведь происходит нечто особенное: первое значительное выступление Кэма на публике. Время и место для его дебюта подобраны очень удачно: что может быть лучше, чем «Бранч с Джарвисом и Холли» — спокойное, приятное утреннее ток-шоу? Все любят Джарвиса и Холли — они такие забавные, такие уютные в своей элегантно обставленной телевизионной гостиной...

— Кэм, относительно твоего... появления на свет много противоречивых мнений. Мне бы хотелось знать, что ты о них думаешь? — спрашивает Холли.

— Меня они больше не волнуют, — отвечает Кэм. — Раньше я очень переживал, слыша, какие обо мне говорят ужасные вещи, но вскоре я понял, что для меня важно мнение только одного человека.

— Твоё собственное? — подсказывает Холли.

— Нет, её, — говорит он и смотрит на Рису. Публика смеётся. Риса скромно улыбается. Холли и Джарвис полминуты мило болтают на тему, кто главный в отношениях мужчины и женщины. Затем Джарвис задаёт следующий вопрос:

— Риса, тебе тоже пришлось в жизни несладко. Сначала сирота на попечении государства, потом беглый расплёт, впоследствии реабилитированный... Я уверен, нашей публике не терпится узнать, как вы с Кэмом встретились.

— Я познакомилась с Кэмом после моей операции по пересадке позвоночника, — рассказывает Риса. — Это случилось в той же клинике, в которой собрали и его. Он приходил проведать меня каждый день. И наконец я поняла, что... — Она на секунду замолкает, наверно, старается совладать со своими эмоциями. — Я поняла, что Кэм как целостное существо гораздо больше, чем сумма составляющих его частей.

Вот! Это именно то, что обожает публика. Все зрители, как один человек, испускают восторженное «О-о!». Кэм улыбается и крепче сжимает руку подруги.

— Мы все видели социальную рекламу с твоим участием, — говорит Рисе Холли. — У меня до сих пор мурашки по коже, когда я вижу, как ты встаёшь из кресла. — Она обращается к публике: — Ведь правда? — Публика отвечает громом аплодисментов, и Холли поворачивается обратно к Рисе. — И всё же — ты была в бегах, значит, ты протестовала против расплетения, не так ли?

— Ну... — протягивает Риса, — а кто бы не протестовал, если бы ему грозило расплетение?

— Когда конкретно у тебя произошла переоценка ценностей?

Риса глубоко вздыхает, и Кэм снова пожимает ей руку.

— Не могу сказать, чтобы эта переоценка действительно имела место... Просто я поняла, что должна рассматривать вещи в более широкой перспективе. Не будь расплетения, Кэм не появился бы на свет и мы бы сегодня не были вместе. В мире есть и всегда будут страдания и муки, но благодаря расплетению те из нас, чья жизнь... — она снова колеблется, — ...чья жизнь ценнее для общества, избавляются от страданий.

— Тогда, — спрашивает Джарвис, — какой совет ты можешь подать ребятам, которые сейчас находятся в бегах?

Отвечая, Риса предпочитает смотреть в пол, а не на Джарвиса.

— Я сказала бы им вот что: если вы бежите — то бегите, потому что вы имеете право на жизнь. Но что бы с вами ни случилось, помните: у вашей жизни есть цель и смысл.

— Может быть, в ней появится даже больше смысла, если она продолжится в распределённом состоянии? — подсказывает Джарвис.

— Возможно, и так.

Шоу плавно перетекает в презентацию новой коллекции от некоего знаменитого кутюрье: зрителям представлена трендовая одежда на основе техники «пэтчворк», то есть составленная из тщательно подобранных лоскутков. Само собой, вдохновение модельер черпал в истории Камю Компри. Одежда для мужчин и женщин, мальчиков и девочек...

— Мы называем эту коллекцию «Сияние слияния», — объявляет дизайнер, и под аплодисменты публики по студии начинают дефилировать модели.

48 • Риса

Выступление Кэма и Рисы окончено. Риса продолжает держать его руку в своей, пока они не оказываются за кулисами, где их никто не видит. В ту же секунду она с отвращением бросает его ладонь. Нет, её отвращение направлено на себя, не на него.

— Что случилось? — беспокоится Кэм. — Если я что-то сделал не так, прости, я нечаянно!

— Заткнись! Заткнись и всё!

Она ищет туалет и не может найти. Эта проклятая студия — настоящий лабиринт, и все — от практикантов до штатных работников пялятся на них так, словно Риса и Кэм — члены королевской семьи. С чего бы? У них же тут знаменитостей каждый день — пруд пруди! Наверно, оттого, что знаменитостей и правда пруд пруди, а Камю Компри только один. Он теперь — новый «золотой мальчик», надежда человечества, а она, Риса... ну, наверно, позолоченная. Рядом с золотом лежала.

Наконец, она находит туалет и запирается изнутри. Усевшись на крышку унитаза, девушка прячет лицо в ладонях. Ей пришлось сегодня защищать расплетение. Мир, по её словам, становится лучше за счёт отправленных на запчасти невинных детей. Как у неё язык повернулся! Душа Рисы истерзана, от былого самоуважения ничего не осталось. Теперь она не только жалеет о том, что выжила в том страшном взрыве — она жалеет, что вообще родилась на свет.

«Почему ты так поступаешь, Риса?»

Это голоса детей — обитателей Кладбища. «Почему?» — это голос Коннора. Он обвиняет её, и имеет на то полное право. Как бы ей хотелось объяснить ему причины своего поведения и рассказать, почему она продала душу дьяволу, заключив сделку с Робертой! Робертой, этой дьяволицей, обладающей властью создать совершенного — в её понимании — человека...

Да, Кэм, возможно, и вправду совершенен. По всяком случае, по понятиям нынешнего общества. Риса не может отрицать, что с каждым днём Кэм всё больше превращает свой потенциал в действенную силу. У него блестящий ум, его тело безупречно, и когда он не сконцентрирован на себе, любимом, глубине его натуры можно только поражаться. Но тот факт, что теперь Риса смотрит на него как на реального человека, а не как на сложенного из отдельных кусочков Пиноккио, беспокоит её почти столь же сильно, как и то, чтó она сегодня наговорила перед камерами.

В дверь туалета тревожно стучат.

— Риса! — зовёт Кэм. — С тобой всё нормально? Пожалуйста, выходи! Ты пугаешь меня!

— Оставь меня в покое! — кричит она.

Из-за двери больше не доносится ни звука, но когда Риса через пять минут выходит, оказывается, что Кэм стоит на пороге и ждёт. Наверно, он ждал бы весь день и всю ночь, если бы понадобилось. Откуда у него такая непоколебимая решимость — от какой-нибудь из его частей или это уже его собственное достижение?

Риса внезапно разражается слезами и бросается в его объятия, толком не понимая, откуда пришёл этот порыв. Она готова растерзать этого парня на куски, и одновременно ей отчаянно необходимо найти у него утешение. Она желала бы разрушить всё, что он олицетворяет собой, и в то же время ей хочется выплакаться на его плече, потому что другого плеча у неё нет. Работники студии бросают на них восторженные взгляды, стараясь, однако, не докучать влюблённым. Сердца людей согреваются при виде этих двух душ, застывших, как они думают, в страстном объятии.

— Несправедливо, — тихо говорит он. — Они не должны заставлять тебя делать то, к чему ты ещё не готова.

И снова тот факт, что Кэм, объект всеобщего внимания, понимает её, сочувствует ей, что он даже вроде бы на её стороне — приводит душу Рисы в смятение. Всё опять переворачивается с ног на голову.

— Так будет не всегда, — шепчет Кэм. Риса хочет верить ему, вот только в настоящий момент она убеждена, что если что-то и изменится, то только к худшему.

49 • Кэм

Роберта рассказала ему не всё. За той властью, которую она возымела над Рисой, кроется нечто большее. Риса оказывает ей услуги в благодарность за новый позвоночник? Какое там! Девушка явно не испытывает ни малейшей благодарности. Нет никакого сомнения, что этот самый позвоночник для неё — не благодеяние, а тяжкая обуза, которую она едва ли в состоянии вынести. Так почему же она согласилась на трансплантацию?

Когда они с Рисой вместе, этот вопрос словно невидимым мрачным облаком висит в воздухе; однако каждый раз, когда Кэм заговаривает на эту тему, Риса отвечает одно и то же: «Я должна была так поступить»; а когда он пытается копнуть глубже, она теряет терпение и требует, чтобы он прекратил давить на неё. «У меня были на то свои причины!» — и кончен разговор.

Как бы ему хотелось думать, что она пошла на все эти жертвы ради него, Кэма! Но если и есть в нём какие-то части, достаточно наивные, чтобы верить, будто Риса даёт интервью и снимается в рекламах ради него, то частей, которые знают, что это вовсе не так, гораздо больше.

Случившееся в студии «Бранча с Джарвисом и Холли», ясно доказывает, что боль, которую испытывает Риса, принимая участие в подобных мероприятиях, глубока и сильна. Да, она позволила ему себя утешить, но это ничего не меняет. Кроме того что теперь он считает себя обязанным докопаться до истины — ради Рисы, не ради себя. Да и как они могут стать ближе друг к другу, если между ними останется хоть крошечная недосказанность?

Что-то произошло в тот день, когда она подписала соглашение. Но расспрашивать об этом Роберту — напрасная трата времени. Стоп! Кэм вдруг осознаёт — ему и не надо расспрашивать! У Роберты всё всегда записывается на видео, тут она подлинный мастер.

— Мне необходимо просмотреть видеозаписи с камер наблюдения за семнадцатое апреля, — говорит Кэм своему приятелю-охраннику — тому самому, с которым играет в баскетбол — когда они возвращаются на Молокаи. Но тот решительно отказывает:

— Не имею права. Никому нельзя их просматривать без разрешения сам знаешь кого. Получи разрешение, и я покажу тебе всё, что пожелаешь.

— Да она не узнает!

— Всё равно.

— Зато тебе наверняка будет не всё равно, если я скажу ей, что подловил тебя, когда ты пытался кое-что стянуть из особняка.

У охранника от такого коварства спирает дыхание. А Кэм продолжает давить:

— Знаю, что ты сейчас скажешь: «Ах ты сукин сын! Ты не можешь так поступить!», а я скажу: «Ещё как могу, и кому Роберта скорее поверит — тебе или мне?». — Кэм протягивает флэшку. — Перекинь-ка файлы сюда и не создавай себе лишних трудностей.

Взгляд охранника полон недоверия и возмущения.

— Ну ты и ублюдок! Вот уж правильно говорят: яблочко от яблони недалеко падает!

И хотя Кэм отлично понимает, на кого намекает охранник, он всё равно говорит:

— Да у меня тут целый сад! Конкретнее — какую яблоню ты имеешь в виду?

В тот же вечер флэшка, под завязку набитая видеофайлами, лежит у Кэма в ящике стола. Похоже, ему больше не с кем играть в баскетбол, ну да ладно, не такая уж это великая жертва. Поздно ночью, когда ему точно никто не помешает, он загружает записи в свой личный визор — и становится свидетелем того, что никогда не предназначалось для его глаз...

50 • Риса

17 апреля. Почти два месяца назад. Ещё до интервью и рекламных объявлений, ещё до трансплантации...

Риса сидит в своём инвалидном кресле в тесной клетушке. Ей нечем занять себя, кроме собственных мыслей. Соглашение, сложенное самолётиком, валяется на полу под односторонним зеркалом.

Риса непрестанно думает о своих друзьях. В основном о Конноре. Как он там без неё? Наверно, ему стало легче, надеется она. Ах, если бы только ей каким-то чудом удалось передать ему весточку, что жива, что не замучена насмерть в застенках юновластей! И что она вообще даже не в их застенках, а в руках некоей могущественной организации.

Входит вчерашняя гостья — Роберта, в руках у неё — новый лист бумаги с текстом соглашения. Она садится у стола и опять пододвигает Рисе бумагу и ручку.

На лице у Роберты улыбка, но это улыбка змеи — ещё секунда, и она сдавит свою жертву в безжалостных кольцах.

— Ты готова подписать? — спрашивает она.

— А вы готовы полюбоваться ещё одним самолётиком? — в тон отвечает Риса.

— Ах, самолётики! — живо подхватывает Роберта. — Кстати, о самолётиках. Почему бы нам не потолковать о них? Особенно о тех, что находятся в депо для списанной воздушной техники. Отличное место! Кладбищем называется. У тебя там осталась куча приятелей. Давай поговорим о них!

«Ну, наконец, — думает Риса, — сейчас она начнёт докапываться».

— Спрашивайте, о чём хотите, — вслух говорит она. — Но на вашем месте я не поверила бы ни одному моему слову.

— Мне незачем тебя расспрашивать, дорогуша, — отвечает собеседница. — Относительно Кладбища нам известно абсолютно всё, что нам надо знать. Видишь ли, мы разрешаем вашей маленькой колонии беглых существовать, потому что это отвечает нашим нуждам.

— Вашим нуждам? Вы хотите сказать, что контролируете Инспекцию по делам несовершеннолетних?

— Скажем так: мы имеем на неё весьма существенное влияние. Инспекция уже давно точит зубы на Кладбище, но мы сдерживаем её аппетиты. Однако стоит мне только молвить словечко — от вашего Кладбища камня на камне не останется, а вся эта ребятня, за которую ты готова жизнь положить, будет отправлена в заготовительные лагеря.

Риса чувствует, как почва уходит у неё из-под ног.

— Вы блефуете!

— Ты так полагаешь? Думаю, ты знакома с нашим человеком. Его имя Трейс Нейхаузер.

Риса потрясена.

— Трейс?!

— Он предоставил нам всю информацию, необходимую для того, чтобы разобраться с Кладбищем быстро и безболезненно. — Роберта пододвигает соглашение ещё на дюйм ближе к Рисе. — Однако этому не обязательно случиться. Твои приятели могут избежать расплетения. Будь добра, Риса, согласись на новый позвоночник и делай всё, чего мы от тебя потребуем. Если ты поступишь разумно, я гарантирую, что все семьсот девятнадцать твоих друзей останутся на воле целыми и невредимыми. Помоги мне, Риса, и ты спасёшь их.

Риса смотрит на лежащий перед ней документ и видит его в новом свете. В ужасном свете.

— А чего вы потребуете? — спрашивает она. — Что я должна буду делать?

— Прежде всего — Кэм. Ты отставишь в сторону все свои чувства, в чём бы они ни заключались, и будешь с ним мила. Об остальном узнаешь, когда время придёт.

Она ждёт от Рисы ответа, но так и не получает его. Должно быть, осколки бомбы, которую Роберта разорвала здесь, в этой камере, всё ещё сыплются на узницу.

Молчание Рисы, похоже, вполне удовлетворяет посетительницу. Она встаёт и собирается уйти, оставив девушку наедине с бумагой и ручкой.

— Как было сказано раньше, я не стану лишать тебя возможности выбора. За тобой остаётся право отказаться. Но если ты поступишь так, надеюсь, ты сможешь жить с последствиями своего решения.

• • •

Риса держит в пальцах ручку и читает документ в четвёртый раз. Один-единственный лист бумаги, полный малопонятной юридической зауми. Ей не нужно даже пытаться расшифровать причудливый шрифт — и так понятно, о чём в этой чёртовой бумаге говорится. Подписав её, она даёт согласие на замену своего повреждённого позвоночника здоровым, снятым с неизвестного расплёта.

Сколько раз она воображала, каково это — снова начать ходить? Сколько раз она заново переживала в мыслях тот кошмарный момент в «Весёлом Дровосеке», когда рухнувшая балка перебила ей спину, и всё думала: если бы только можно было стереть этот эпизод из её жизни?

Когда вскоре после теракта встал вопрос о замене позвоночника, Риса сразу поняла, что в уплату за него ей придётся отдать свою душу. Совесть не позволила ей это сделать, и никогда не позволит.

Так она думала до сих пор.

Если она откажется и не подпишет соглашение, она сохранит самоуважение, отстоит свои принципы в этом беспринципном мире... вот только о её подвиге никогда никто не узнает, а её верность принципам будет стоит друзьям жизни.

Роберта утверждает, что у Рисы якобы есть выбор. Да неужто? И какой же?

Риса решительно сжимает ручку, набирает полные лёгкие воздуха и ставит под документом своё имя.

51 • Кэм

Роберта не нарадуется реакции общественности на выступление Кэма в «Джарвисе и Холли». Все наперебой хотят взять у Кэма интервью. Ей уже пришла целая дюжина запросов!

— Вот теперь мы можем выбирать! — объявляет она Кэму наутро после того, как он просмотрел тайные видеозаписи. — Лучше меньше, да лучше!

Кэм ничего не отвечает. Роберта, упоённая открывшимися перспективами, не замечает, что её подопечный сам не свой.

«Ты отставишь в сторону все свои чувства, в чём бы они ни заключались, и будешь с ним мила».

Кэм даёт выход своему гневу, в одиночестве бросая мяч в корзину; и когда игра не приносит желанного успокоения, решает принять радикальные меры. В поисках Рисы он обшаривает всю усадьбу и находит её на кухне — девушка делает себе сэндвич.

— Надоело, что мне вечно подают еду с поклонами и расшаркиваниями, — бросает она через плечо. — Иногда хочется простого куска хлеба с арахисовым маслом и мармеладом, и чтоб самой намазать. — Она протягивает сэндвич ему. — Хочешь? Я себе ещё сделаю.

Не дождавшись реакции, Риса вглядывается в глаза Кэма и видит: он вне себя.

— Что с тобой? С мамочкой поругался?

— Я знаю, почему ты здесь, — выпаливает он. — Я знаю всё о вашем с Робертой договоре и о твоих друзьях на Кладбище.

Риса одно мгновение медлит, а затем принимается жевать сэндвич.

— У тебя свои дела с ней, у меня свои, — мямлит она с набитым ртом и собирается улизнуть с кухни, но Кэм хватает её за плечи. Она немедленно вырывается и толкает его так, что он отлетает к стенке. — Мне пришлось примириться с этим! — кричит она ему прямо в лицо. — Так что тебе лучше тоже не возникать!

— Значит, всё это было только притворство? Ты была мила с уродом, только чтобы спасти своих друзей?

— Да! — выплёвывает Риса. — Поначалу.

— А теперь?

— Ты в самом деле такого низкого о себе мнения? Или думаешь, что я такая хорошая актриса?

— Тогда докажи! — требует он. — Докажи, что чувствуешь ко мне не только отвращение!

— Как раз сейчас это единственное, что я к тебе чувствую!

И с этими словами она вылетает из кухни, швырнув свой сэндвич в мусорное ведро.

Пятью минутами позже Кэм похищает у зазевавшегося охранника ключ-карту и проникает через сверхнадёжные двери в гараж. Там он прыгает на мотоцикл и мчится вниз по извилистой тропе прочь из усадьбы.

Он едет куда глаза глядят; пункт назначения неважен, скорость — вот всё, чего жаждет Кэм. Наверняка в его голове сидит кусок адреналинового фрика, а может, даже и не один — он точно знает: несколько из его составляющих взяты у байкеров. Кэм отрывается по полной, даёт выход своим самоубийственным импульсам, проходя все повороты на предельной скорости. Наконец он влетает в городок Куалапуу, и тут не вписывается в очередной поворот, теряет контроль над своим железным конём и, вылетев из седла, кувыркается по асфальту — раз, и другой, и третий...

Он жив, хоть и основательно побился. Проезжающие мимо автомобили останавливаются, водители выскакивают и бросаются ему на помощь, но Кэм не желает, чтобы ему помогали. Он поднимается на ноги. В колене острая боль. На спине, кажется, живого места нет; струя крови с разбитого лба заливает ему глаза.

— Эй, приятель, ты в норме? — кричит ему какой-то турист. И замолкает на полуслове. — Эй! Эй, это же ты! Тот самый сплетённый чувак! Эй, глядите, это тот сплетённый парень!

Кэм торопится обратно к своему мотоциклу, подальше от этих людей, и возвращается домой тем же путём, каким добрался сюда. Подъехав к особняку, он обнаруживает, что во дворе не протолкнуться от полицейских машин. Завидев его, Роберта бросается ему навстречу.

— Кэм! — вопит она. — Что ты наделал? Что ты наделал?! О Боже! Тебе нужна медицинская помощь! Врача! Врача сюда, немедленно! — Она в бешенстве набрасывается на охранников. — А вы куда смотрели?!

— Они здесь ни при чём! — кричит в ответ Кэм. — Я не собака, чтобы постоянно держать меня на поводке! Не смей так обращаться со мной!

— Ты ранен! Дай я посмотрю...

— Отстань! — гремит он, и она в испуге — невиданное дело! — отшатывается. Кэм проталкивается сквозь толпу слуг и стражей, взлетает по лестнице в свою комнату и запирает дверь, отгородившись от всего мира.

Через несколько минут в дверь осторожно стучат. Так он и знал. Роберта — явилась воспитывать своего раскапризничавшегося ребёночка. Он ей не отк...

Но это не Роберта.

— Кэм, открой, это Риса.

Ему никого сейчас не хочется видеть, тем более Рису; но она пришла к нему, и это удивляет его. Ладно, так и быть, ей он откроет.

Риса стоит на пороге, держа в руках аптечку.

— Надо быть полным дураком, чтобы истечь кровью и умереть только из-за того, что дуешься на весь свет.

— Я не истекаю кровью!

— Истекаешь, истекаешь. Дай я займусь хотя бы самыми неприятными ушибами. Хочешь верь, хочешь нет, но на Кладбище я была главным врачом. У нас там вечно кто-нибудь ходил с разбитым лбом, а то и ещё что похуже.

Кэм открывает дверь шире и впускает гостью внутрь, затем садится у письменного стола и подставляет Рисе щёку для дезинфекции. Она велит ему снять изодранную рубашку и принимается промывать спиртом раны на спине. Жжёт ужасно, но Кэм выносит боль не дрогнув, без единого звука.

— Тебе повезло, — говорит Риса. — Ты здорово ободрался, но зашивать ничего не придётся. Да и ни один из твоих швов не разошёлся.

— Уверен, Робертиному счастью не будет конца.

— Роберта может проваливать ко всем чертям.

На этот раз Кэм с ней абсолютно согласен.

Риса осматривает его колено и сообщает: хочет он того или нет, а колено придётся исследовать на рентгене. Когда девушка заканчивает возиться с его ранами, Кэм пристально всматривается в её лицо. Если она по-прежнему сердится на него, то ничем этого не выказывает.

— Прости меня, — говорит он. — Не знаю, что на меня нашло. Глупо получилось.

— Людям свойственно делать глупости, — замечает она.

Кэм нежно касается пальцами её лица. И пусть она даст ему за это пощёчину. Пусть хоть руку оторвёт, ему без разницы.

Но ничего такого не случается.

— Давай-ка, — говорит Риса, — помогу тебе дойти до кровати. Ты должен отдохнуть.

Он встаёт, но неосторожно опирается всей тяжестью на ногу с повреждённым коленом и едва не падает. Риса подхватывает его, подставляет своё плечо, как он когда-то подставлял ей своё в тот день, когда она в первый раз встала на ноги. Девушка помогает ему добраться до кровати, и когда он падает на постель, она не успевает убрать руку, которой поддерживает его, и падает вместе с ним.

— Прости.

— Да хватит тебе извиняться по всякому поводу, — ворчит она. — Прибереги свои «прости» для случаев, когда облажаешься похуже.

Они лежат рядом на его кровати; его спина ноет ещё больше оттого, что теперь она прижата к одеялу. Риса могла бы встать, но вместо этого она придвигается к нему чуть ближе и проводит кончиками пальцев по царапине на его груди — проверяет, не нужно ли наложить повязку. Нет, не нужно.

— Ну ты и урод, Камю Компри. Как я смогла к этому привыкнуть — ума не приложу. И тем не менее, привыкла.

— Но тебе по-прежнему хотелось бы, чтобы меня не было, правда?

— Мало ли чего бы мне хотелось. Ты есть, ты здесь, и я тоже здесь, с тобой. — Секунду помолчав, она добавляет: — И я ненавижу тебя только по временам.

— А между этими временами?

Она склоняется над ним, на миг призадумывается, а потом целует его. Это лишь лёгкий поцелуй, но всё же не совсем только чмок.

— А между ними — нет, — говорит она, перекатывается на спину и остаётся лежать рядом с ним. — Но не обольщайся слишком, Кэм, — предупреждает она. — Я не смогу стать для тебя тем, кем бы тебе хотелось.

— Мало ли чего бы мне хотелось, — вздыхает он. — Разве кто-нибудь утверждает, что я могу получить всё?

— Но ты ведь любимый избалованный сыночек Роберты! Ты всегда получаешь всё, чего только ни пожелает твоё сплетённое сердце.

Кэм приподнимается и садится, чтобы видеть лицо Рисы.

— Так перевоспитай меня. Научи быть терпеливым. Покажи мне, что есть на свете вещи, которых стоит ждать!

— И есть вещи, которые, возможно, никогда не станут твоими?

Он тщательно обдумывает ответ.

— Этому я тоже постараюсь научиться, если ты станешь меня учить. Но то, чего я хочу больше всего, думаю, мне всё же доступно.

— И что же это такое?

Он берёт её руку в свою.

— Вот это самое мгновение, прямо сейчас. Переживать его бесконечно. Если этот миг — мой, остальное не имеет значения.

Риса тоже садится и высвобождает свою руку, но лишь затем чтобы провести ею по его волосам. Наверно, проверяет, нет ли ран у него на голове. Или?..

— Если ты вправду хочешь этого больше всего на свете, — тихо говорит она, — то, может, ты это получишь. Может, мы оба получим то, чего хотим.

Кэм улыбается.

— Это было бы чудесно.

И впервые с момента сплетения на его глазах выступают слёзы — целиком и полностью его собственные, ничьи больше. Он это точно знает.

ЧАСТЬ ШЕСТАЯ

ДЕРИСЬ ИЛИ УДИРАЙ

Гугл-поиск по ключевым словам «неуправляемые подростки»..... около 12 100 результатов (0,12 сек)

Global Faultlines | World Politics, Political Economy, Contemporary . . . «Неуправляемые подростки и подростки-нигилисты»..... так «Дейли Мэйл» называет неприкаянную молодёжь из всех слоёв общества, бездумно шатающуюся по улицам...

The Black Flag Cafe© • View topic — нападение неуправляемых подростков... 3 поста — 2 автора — последний пост 7 июля 2007 года..... Дикари снова напали на..... Пятница, 6 июля 2007 года 22:31. УЭСТ ПАЛМ-БИЧ, Флорида. — Двое подростков обвиняются в.....

Блог Feral007 — Поговорим о неуправляемых подростках >> поговорим о неуправляемых подростках. Извечные проблемы одиноких родителей с детьми-подростками. Что делать?

Неуправляемые подростки нападают на прохожих на улицах Филадельфии, 18 августа 2011 года..... Словом «дикари» характеризуют банды тинэйджеров, нападающих на прохожих ради забавы и...

«Дикие» подростки забили до смерти мужчину --- Новости --- Wigan Today, 4 апреля 2007 года..... Двое «диких» подростков несколько месяцев изводили спокойного, безобидного жителя Вигана, прежде чем зверски...

Сильвер Спринг, чрезвычайное происшествие: Позарившись на ресторан соседа --- 30 июня 2010 года — В Бетесде не так много подростковых банд, что делает прогулку по центру городка намного приятней...

52 • Лев

Лев просыпается, оттого что в лицо ему хлещет ледяная вода. Поначалу он думает, что это дождь. Вроде бы ожидался торнадо... Может, на него свалилось дерево? Надо встать. Бежать. Бежать...

Но дождь и буря ни при чём. Он вообще не на открытом воздухе. В глазах всё расплывается, но ему удаётся разглядеть, что он в какой-то комнате — вон видна загаженная стенка. Нет, не стенка, потолок. Потолок с влажными потёками. Он лежит на кровати. Его руки стянуты за головой. Привязаны к спинке кровати. Во рту вкус, как будто он аккумуляторной кислоты насосался, в воздухе — запах плесени, а в голове кувалда — бум, бум, бум... Вспомнил! Он был в фургоне с Мираколиной. По крыше грохотал град. Их транкировали...

— Очухался? — слышен голос Нельсона. Точно, так зовут этого типа, Лев вспомнил. Нельсон. Офицер Нельсон. Лев никогда не видел лица этого человека, но его имя постоянно звучало во всех выпусках новостей — пожалуй, не реже, чем имя самого Лева. Что-то он теперь не сильно похож на юнокопа, этот Нельсон.

— Уж извини, что пришлось тебя водичкой побрызгать. Я бы с удовольствием заказал «побудку по телефону», вот только обслуживание в номерах тут плоховатое.

На соседней койке лежит Мираколина, она всё ещё в забытьи. Руки девочки, так же как и у Лева, привязаны к спинке кровати пластиковым шнуром.

Лев закашливается. Нельсон сидит в нескольких шагах от него — нога на ногу, в руках транк-пистолет.

— А знаешь, я ведь ошивался вокруг замка Кавено несколько дней. Нюхом чуял: есть, есть там что-то эдакое! Всё указывало на то, что где-то поблизости расплётское убежище, но никто толком не мог ничего сказать. А у Кавено вдруг оказались ворота с охраной! В покинутой усадьбе — охрана? Значит, не такая уж она покинутая. А все эти камеры наблюдения по последнему слову техники, развешанные на деревьях вокруг? Я и не знал, что у Сопротивления есть деньжата на такое оборудование!

Лев молчит, но Нельсону, кажется, это до фонаря. Ему, похоже, достаточно и того, что у него есть слушатель, который к тому же не может никуда убежать.

— Вот и представь себе, как я удивился, когда ты и твоя подружка свалились мне прямо в руки, как подарок из мешка Санты — чуть ли не ленточкой перевязанные! — Нельсон вынимает из своего транк-пистолета обойму, вытряхивает оттуда транк-патроны по одному, потом снова заряжает и вставляет обойму в пистолет.

С соседней койки доносится стон Мираколины — девочка наконец начинает приходить в себя.

— Хочешь, расскажу, как оно было? — Нельсон склоняется над Левом. — Ты провожал эту несчастную бегляночку в замок Кавено, хотел сдать её на руки своим приятелям-укрывателям, но тут поднялась буря. Я прав?

— И близко не лежало, — хрипит Лев.

— Да ладно, детали не имеют значения. Главное — вы здесь.

— И где находится это «здесь»?

— Как я уже сказал, — Нельсон помахивает пистолетом, — подробности не имеют значения.

Лев бросает взгляд на Мираколину. Глаза девочки полуоткрыты, но она пока ещё не очнулась полностью.

— Отпусти её, — говорит он. — Тебе нужен я, она здесь ни при чём.

Нельсон щерит зубы в улыбке.

— Какое благородство! Сначала думаешь о даме, потом о себе. И кто это сказал, будто рыцари перевелись?

— Что тебе надо? — спрашивает Лев. У него так зверски болит голова, что ему не до хождения вокруг да около. — Вернуть тебе твою работу я не могу, и не моя вина, что Коннор транкировал тебя из твоего же пистолета. Так чего тебе надо от меня?

— Вообще-то, — говорит Нельсон, — это именно твоя вина. Если бы он не воспользовался тобой как живым щитом, никого бы из нас здесь сегодня не было.

Лев вдруг соображает: а ведь и правда! Не прими он тогда — ненамеренно, конечно — транк-пулю, предназначенную для Коннора, их обоих расплели бы в положенный срок.

— Ну так что, сыграем? — спрашивает Нельсон.

Лев сглатывает; горло как будто древесными опилками забито.

— Во что?

— В русскую рулетку! В моей обойме пять транк-патронов и один никелевый со свинцовой разрывной пулей. Не помню, в какое гнездо я всунул мистера Нехорошего Патрона — я, видишь ли, был слишком занят беседой с тобой. Так вот, я буду задавать тебе вопросы и если не получу ответа — стреляю.

— Наша игра может затянуться, если я только и буду делать, что дрыхнуть.

— Или наоборот — окончиться очень быстро.

Лев глубоко вдыхает и старается не показать, как ему страшно.

— А что, классно. Играем.

— Да, это, конечно, не совсем тот кайф, что при хлопках, но я уж постараюсь, чтобы ты не заскучал. — Нельсон снимает оружие с предохранителя. — Вопрос первый. Твой дружок Коннор всё ещё жив?

Лев ожидал этого вопроса, поэтому он прилагает все усилия, чтобы лгать как можно честней.

— Да доходили какие-то такие слухи, но я не в курсе. Его забрали из «Весёлого Дровосека» — окровавленного и без сознания, а меня арестовали. Больше я ничего не знаю.

Нельсон одаривает его улыбкой, затем произносит:

— Ответ неверный, — и направляет дуло пистолета на Мираколину.

— Нет!

Бывший юнокоп стреляет без малейшего промедления. Тело Мираколины выгибается дугой, с уст её слетает полубессознательный стон, и девочка затихает. Сердце Лева едва не разрывается, но тут он видит торчащий из её футболки флажок транк-дротика.

Нельсон поднимается и качает головой.

— Постарайся, чтобы твой следующий ответ мне понравился.

И уходит, плотно прикрыв за собой дверь.

53 • Нельсон

Нельсон решает не торопить Лева — пусть подумает как следует. Сам он тем временем сидит в соседней комнате и исследует путеводные ниточки, которые у него уже имеются. М-да, негусто. За последнее время он пометил с дюжину беглецов —недоумки воображают, будто сбежали от него. Некоторые всё ещё шляются там же, где он их поймал, другие уже в заготовительных лагерях — юнокопы выловили. Один угодил аж в Аргентину; хотя Нельсон подозревает, что он, скорее всего, был захвачен другим орган-пиратом и расплетён на чёрном рынке, а в Южную Америку отправилась лишь меченая часть. Два сигнала доходят из Аризоны, со старой заброшенной военно-воздушной базы. Вот они заслуживают внимания более других. Слухи о том, что где-то на юго-западе существует некая колония беглых расплётов, доходили до Нельсона ещё в его бытность юнокопом, но подробностей никто не знал, а сам Нельсон не входил в те круги Инспекции, которые имеют доступ к столь секретной информации; да и особого интереса она у него тогда не вызывала. Как бы там ни было, Аризона слишком далеко, отсюда ни о чём не дознаешься. Ну разве что его малыш-хлопатель сообщит, что Коннор обретается именно там.

Транк-патроны, которыми сейчас заряжён пистолет Нельсона, — из самых слабых, хватает только на пару часов, не больше. Возвратившись к двери в комнату узников, он входит не сразу — стоит снаружи на пороге, прислушивается. Девчонка уже проснулась, правда, спросонья ещё плохо соображает, а Лев — тот без конца извиняется, что втянул её в эту авантюру. О Конноре или скрытых прибежищах расплётов — ни гу-гу.

Нельсон ради пущего эффекта распахивает дверь пинком, а затем спокойно опускается на стул между двумя койками и помахивает пистолетом — пусть знают, что намерения у него самые серьёзные.

— Ну что, продолжим? — говорит он. — Осталось ещё пять патронов. Шанс, что следующий выстрел окажется смертельным — двадцать процентов.

Лев избегает смотреть ему в глаза и пытается совладать со своим дыханием. Поскольку главный «сюрприз» игры раскрыт, Нельсон направляет ствол пистолета на девчонку ещё до того, как задать вопрос.

— Ты думаешь, я боюсь умереть? — говорит та. — Я не боюсь.

А голосок-то дрожит... Боится. Ещё как.

— Пожалуйста, — умоляет Лев. — Не надо!

— К сожалению, думаю, что надо, — благодушно говорит Нельсон и прочищает горло. — Второй раунд. Вопрос такой. Где прячется Беглец из Акрона? Три секунды на размышление.

— Пожалуйста, не надо! — снова молит Лев.

— Раз!

— Стреляй в меня! Она не имеет никакого отношения к нашим делам!

— Два!

— Но ведь это я отвечаю неправильно, а не она!

— Три!

— Стой! Я скажу! Скажу!

Нельсон взводит курок.

— Давай-ка побыстрей.

Лев делает глубокий, прерывистый вдох.

— Индиан Эко Кавернз[36]. В Пенсильвании. Там прячутся беглые расплёты с восточного побережья. Люди из Сопротивления уводят их глубоко вниз, в пещеры, и они живут там, пока им не исполнится семнадцать. Коннор помогает управлять.

— Гм-м, — задумчиво протягивает Нельсон. — В индейской резервации, значит... Эти вонючие притонщики вечно на стороне расплётов, прячут их, сволочи.

Он кладёт пистолет на колени и откидывается на спинку стула.

— Так, я в затруднении. Из всех беглых, которых я пометил, ни один не пошёл в этом направлении. Кому же верить? Тебе или моим данным?

— А где ты их пометил? — быстро спрашивает Лев. — Если западнее Питтсбурга, то они, наверно, отправились куда-то в другое место, где их вернее подберёт Сопротивление, и не спрашивай, куда, потому что я без понятия!

Нельсон улыбается.

— Знаешь, а я рад, что ты не разорвался в мелкие брызги, юноша. Потому что ты только что спас жизнь этой молодой леди. Если, конечно, ты сказал правду.

— Если я вру, то можешь вернуться и прикончить нас обоих.

Нельсон разражается хохотом.

— Именно так я и собираюсь поступить, если ты мне наврал, но всё равно — спасибо за разрешение!

И он уходит, не выказав намерения развязать пленников.

54 • Лев

— Ты правду сказал? — спрашивает Мираколина.

— Конечно, — отвечает Лев, на случай если Нельсон подслушивает. Через несколько минут до их ушей доносится звук мотора — их тюремщик уезжает. Дело не в том, чтó Лев сказал; гораздо существеннее, что Нельсон ему поверил. Лев выудил местонахождение «убежища» из головы — когда-то много лет назад он побывал в этих гротах с родителями, и гид рассказывал, что они служили пристанищем местным бандитам. Лев тогда придвинулся поближе к маме — испугался, что бандиты всё ещё прячутся где-то в тёмных расщелинах. Скрываются ли сейчас в пещерах беглые расплёты — сие Леву неведомо. Он надеется, что нет.

— Так что будем делать? — спрашивает Мираколина. — Если он поймает твоего друга, он не вернётся, и мы тут умрём с голоду, а если не поймает — тогда вернётся и убьёт нас.

— Ты же, кажется, сказала, что не боишься умереть?

— И не боюсь. Просто не хочется умирать бессмысленной смертью.

— Мы не умрём. Я не позволю.

И Лев начинает кататься по кровати с одного бока на другой. Его руки надёжно привязаны капроновым шнуром к двум вертикальным штырям, зато ноги свободны, и этого достаточно, чтобы раскрутиться как следует. Он бросает всё своё тело налево, потом направо, и снова налево, и снова направо, опять и опять, пока койка не начинает со скрипом ехать ножками по полу. Лев пытается перевернуть кровать, но инерции недостаточно. Выбившись из сил, он останавливается, чтобы отдохнуть.

— Ничего не выходит, — говорит Мираколина. Спасибо за разъяснение. Как будто он и без неё не знает.

— Тогда, может, помолишься? Я, как видишь, уже молюсь.

Передохнув несколько минут, он возобновляет свои попытки. На этот раз ему удаётся подвинуть кровать чуть больше, и одна из ножек застревает в неровности пола. Теперь при расшатывании ножки кровати с одной стороны чуть приподнимаются. Силы мальчика быстро истощаются, шнур больно врезается в запястья. Он вынужден остановиться, но через несколько минут начинает всё заново — туда-сюда, туда-сюда, и с каждым разом кровать накреняется всё больше. Наконец, испустив сдавленный стон сквозь стиснутые зубы, Лев бросает весь свой корпус по направлению к дальней стене, едва не выворачивая руки из суставов, — и кровать встаёт на две ножки, словно монета на ребро при игре в орлянку. И словно та же монета, кровать колеблется, решая судьбу узников, — и наконец переворачивается кверху ножками. Лев больно стукается локтем о прогнившие доски пола, под кожу впивается десяток заноз. Кровать нависает над мальчиком, и это пробуждает в нём воспоминания о взрыве в таунхаусе брата — вот почти так же он лежал тогда под диваном. Перед глазами Лева проплывают лица Маркуса и пастора Дэна... Он старается не поддаться скорби, наоборот — извлечь силу из этих горестных воспоминаний.

— Молодец, получилось! — слышит он возглас Мираколины, видеть её он не может. — И что теперь?

— Пока не знаю.

Руки Лева всё так же привязаны к штырям кроватной спинки. Больно! Теперь ему видно, как сочится кровь из запястий. Постой, а это что? У него на руках ржавчина! В голове проносятся бесполезные сведения: врачи рекомендуют сделать укол от столбняка, если поранился ржавой иглой или ещё чем-то вроде того. А ещё он вспоминает принадлежащий его семье пляжный дом — его окружала железная ограда, насквозь проржавевшая под воздействием солёного морского воздуха. Проржавевшая насквозь... Лев всматривается в то место, где штыри соединяются с кроватной рамой. Так и есть! Штырь, к которому привязана его левая рука, проржавел. И Лев, опять не обращая внимания на боль, дёргает и дёргает рукой, пока штырь не ломается. Левая рука свободна!

— Что ты там делаешь? — спрашивает Мираколина.

Вместо ответа он хватает её за руку. Девочка ахает.

Штырь, к которому привязана правая рука, покрепче, но он тоже покрыт ржавчиной, да к тому же ещё и страшно шершавый. Лев понимает — эту штуковину ему не сломать, поэтому пробует другой подход: начинает двигать запястье вверх-вниз. Капроновый шнур трётся о жёсткую шершавую поверхность штыря, постепенно пластик уступает, стирается, и наконец шнур рвётся. Правая рука тоже свободна. Лев отирает кровь с запястий о матрас и выбирается из-под кровати.

— Как тебе это удалось? — изумляется Мираколина.

— А я Супермен, — отвечает он.

Осмотрев путы Мираколины, Лев запускает руку под её матрас и нащупывает там точно такой же ржавый металл. Отодвинув койку девочки от стены, он принимается ногой колошматить по спинке, пока штыри, к которым привязаны руки Мираколины, не ломаются. Теперь ей только остаётся выпростать руки из капроновых петель. Свобода!

— Всё нормально? — спрашивает Лев. Она кивает. — Хорошо. А теперь выбираемся отсюда. — Но в ту же секунду, когда он опирается на правую ногу, она подворачивается в лодыжке. Лев корчит гримасу. Ну вот, теперь он хромой.

— Что с тобой? — беспокоится Мираколина.

— Кажется, растянул лодыжку, когда стучал по штырям, — говорит Лев. Мираколина подставляет ему плечо, и они идут к двери.

Распахнув её, они сразу понимают, где находятся. Это хижина, затерянная в лесу, в такой глуши, что они могли бы орать во всю мочь своих лёгких хоть неделю — их никто не услышал бы.

От порога хижины убегает тропинка; наверно, надеется Лев, она ведёт к дороге побольше. Он пытается опереться на больную ногу — и снова лицо его искажается от боли. Мираколина продолжает поддерживать его, он с благодарностью принимает её помощь и ковыляет, обнимая её одной рукой за плечи.

Когда они отходят на приличное расстояние, он говорит:

— Вот теперь я точно не смогу обойтись без твоей помощи. Нужно предупредить моего друга.

Она сбрасывает его руку со своего плеча, и он едва не падает, но удерживается на ногах.

— Не стану я тебе в этом помогать! Твой друг — не моя проблема!

— Ну посмотри же на меня! Я еле-еле хожу. Я сам не справлюсь!

— Я доставлю тебя в больницу.

Лев мотает головой.

— Когда я отправился к Кавено, то нарушил условия досрочного освобождения. Если меня поймают, то засадят пожизненно.

— Только не надо меня в этом обвинять!

— Я только что спас тебе жизнь, — напоминает ей Лев. — Ты хочешь отплатить мне за это, поломав мою?

Она смотрит на него почти с той же ненавистью, что в самый первый день, когда они встретились.

— Этот орган-пират доберётся до пещер раньше нас. Какой тогда смысл идти туда? — И тут она внимательно всматривается в Лева, словно стараясь прочитать его мысли, и восклицает: — Твой друг вовсе не там!

— Нет.

Она вздыхает.

— Так я и думала.

55 • Мираколина

Мираколина не из тех, кто склонен поддаваться порывам. Всё должно быть тщательно и заблаговременно спланировано. Вот ведь и её побег из замка Кавено — не просто бегство наобум, как придётся и куда придётся, а результат скрупулёзной подготовки. Поэтому, когда здесь, на этой лесной тропинке её охватывает непонятный порыв, она сама оказывается к нему не готова.

— Я не буду тебе помогать, пока не свяжусь со своими родителями, — заявляет она и вдруг осознаёт, что этими самыми словами вступает с Левом в переговоры. То есть допускает мысль о том, чтобы отправиться с ним! Не иначе, посттравматический стресс...

— Нельзя! Если ты позвонишь родителям, они узнают, что фургон, который вёз тебя в лагерь, атаковали не орган-пираты. А тогда деятельность Кавено и его команды будет подставлена под удар!

— Если для тебя так важны их дела, почему ты сбежал?

Он переминается с ноги на ногу, и лицо его снова искажается от боли.

— Потому что это правильные дела, — говорит он. — Просто это не для меня.

Мираколина озадачена. Какой же он непоследовательный! Никаких принципов у человека! Раньше, когда она была почти незнакома с Левом, ей было проще относиться к нему: есть проблема по имени Лев и её надо решить, только и всего; но теперь... Этот мальчик — прямо какой-то ходячий парадокс. Сначала он идёт на массовое убийство, не останавливаясь перед тем, чтобы разорвать клочья заодно и самого себя, а потом предлагает орган-пирату свою жизнь в обмен на жизнь Мираколины! Как может один и тот же человек так метаться: то никакого уважения к чужим жизням — то самопожертвование, и ради кого? Ради девчонки, которой почти не знает! Это пощёчина тем истинам, которые определяли до сих пор бытие Мираколины: зло — это зло, добро — это добро, середины не существует; серых тонов не бывает, это иллюзия.

— Я свяжусь со своими родителями и дам им знать, что жива, — непреклонно заявляет она. — Представляю, как они обрадуются!

— Звонок можно проследить!

— Но мы же не будем торчать на одном месте? Если мама и папа заявят юнокопам, те будут знать только, где мы были, но не куда направляемся. — Секундная пауза и вопрос: — А куда мы направляемся?

— Ладно, думаю, ты можешь связаться с родителями, — сдаётся Лев, — но не спрашивай меня, куда мы двинемся. Чем меньше ты будешь знать, тем лучше.

И хотя в голове девочки словно загорается красная лампочка тревоги, она соглашается:

— Договорились.

А затем добавляет, уперев руки в бока:

— И кончай прикидываться, будто у тебя лодыжка болит. Если будешь и дальше так шкандыбать, мы далеко не уйдём!

Лев улыбается хитрющей улыбкой и уверенно опирается на «больную» ногу. Только сейчас до Мираколины доходит, что она проиграла в переговорах, даже толком не приступив к ним. Потому что ещё до того, как он попросил её о помощи, часть её — тайная, доселе скрытая от неё самой часть — уже решила отправиться вместе с ним.

56 • Лев

Нынешнее путешествие Лева к Кладбищу сильно отличается от предыдущего. В тот раз у него не было определённой цели, он исступлённо бродил кругами с израненной душой и кровоточащим сердцем, уже полностью созревший для роли хлопателя-самоубийцы.

Сначала у него был спутник — СайФай, и ещё мальчик, который жил внутри СайФая и даже не догадывался, что его расплели. А потом Лев оказался в полном одиночестве — лёгкая добыча для охотников за теми, кто упал на самое дно, охотников, подкрадывающихся исподтишка, словно москиты. Они предлагали ему помощь, и крышу над головой, и еду, но на уме у них при этом были лишь кровь и разрушение. Краткое пребывание в резервации Людей Удачи подняло дух Лева, вернуло ему силы, но и оно закончилось трагедией, когда появились орган-пираты...

Существование вне закона закалило Лева, научило его выживанию, тяжёлый жизненный опыт ожесточил душу. В те страшные дни мысль о том, чтобы взорвать себя, забрав заодно в небытие и солидный кусок мира, казалась ему весьма привлекательной.

Но сейчас, выбравшись из чёрной ямы, Лев твёрдо уверен: что бы с ним теперь ни приключилось, он больше никогда не упадёт в неё снова.

Итак, Мираколина хочет позвонить маме с папой — и Лев выуживает сотовый телефон из кармана зазевавшегося бизнесмена. Мираколина делает короткий звонок, по-деловому сообщая только о том, что жива, и обрывает разговор, когда мать начинает заполошно расспрашивать о её местонахождении.

— Ну что, доволен? — бросает Мираколина Леву. — Коротко и ясно, как видишь.

Она настаивает на том, чтобы вернуть телефон тому самому бизнесмену, у которого Лев его украл, но ротозея давно уже и след простыл, так что мальчик опускает сотовый в карман другого человека, чем-то смахивающего на бывшего владельца.

Денег у них нет совсем, значит, приходится красть. Лев прибегает к некоторым приёмчикам, которым научился, живя на улице: там свистнет с витрины, там воспользуется отмычкой и влезет в кладовку, ну и прочее в том же духе. Как ни странно, Мираколину его противоправные действия не коробят.

— Я составлю список того, что мы взяли, и мест, откуда мы это взяли, — говорит она Леву. — За всё будет заплачено ещё до того, как меня расплетут.

Вот заладила: «расплетут, расплетут», десятина неистребимая... И всё же в душе Лева живёт крохотная надежда, что раз моральные устои Мираколины, как выясняется, не столь уж тверды, то, может, её навязчивая идея тоже может оказаться не такой уж навязчивой...

Время не ждёт. Нельсон среди людей — то же самое, что бладхаунд среди ищеек, со следа его не собьёшь; а уж когда он узнает, что его «кинули», пощады не жди. Им нужно добраться до Коннора как можно скорее.

Ни Лев, ни Мираколина не умеют водить автомобиль, да даже если бы и умели, до возраста получения прав они ещё не доросли, так что первый же полицейский положил бы их поездке конец. А если ехать на попутках, то дети, путешествующие автостопом — всё равно что как красный сигнал семафора. Поэтому им приходится уйти на теневую сторону мира и передвигаться скрытно: то в больших фурах, когда удаётся проникнуть в грузовой отсек, то на платформах пикапов, затянутых брезентом, под которым можно спрятаться, и так далее. Водилы, бывают, гоняют их, но только так, для вида: у людей, как правило, есть дела поважнее, чем бегать за какими-то детишками.

— Ух, как я ненавижу то, чем мы занимаемся, и как мы этим занимаемся! — вопит Мираколина, удирая от особенно агрессивного дальнобойщика, гнавшегося за ними с монтировкой целых десять ярдов. — Я чувствую себя такой замаранной! Просто как недочеловек какой-то!

— Вот-вот! — отзывается Лев. — Теперь ты знаешь, каково приходится настоящему беглому расплёту!

Лев вынужден признать: снова жить беспризорником, фактически, здóрово! В первый раз, когда он только попал на улицу, это было ужасно — боязнь предательства, отчуждение от общества и выживание, выживание, выживание. Всё это было тогда ему ненавистно, да, впрочем, образы прошлого до сих пор мучают его в кошмарах; но теперь всё иначе. Подчиняться инстинктам, следовать за своими импульсами, а уж о приливах адреналина и говорить нечего — всё это куда более завлекательно, чем жизнь птицы в клетке, которую он вёл в замке Кавено. И похоже, Мираколине тоже не чужды эти радости: каждый раз как им удаётся какая-нибудь проделка, она словно оттаивает. Изредка у неё на лице даже возникает улыбка.

Самый длинный отрезок пути им предстоит проделать в багажном отсеке «Грейхаунда» — они забираются туда, пока никто не видит. Автобус направляется из Талсы в город Альбукерке, что в Нью-Мексико — соседнем с Аризоной штате.

— Ты вообще намерен когда-нибудь рассказать мне, где закончится наше путешествие?

— Мы едем в Тусон, — наконец говорит он, не вдаваясь, однако, в подробности.

Автобус отходит в пять вечера, поездка продлится всю ночь. Гнёздышко, которое они устроили себе между чемоданами и баулами, довольно уютное, но через пару часов после отправления Лев обнаруживает Проблему. Хотя в их тёмном закутке не видно ни зги, Мираколина, должно быть, чувствует, что что-то не так, потому что спрашивает:

— Что с тобой?

— Ничего особенного, — говорит Лев. И тут же признаётся: — Мне надо пописать.

— Ах вот как! — надменно отзывается Мираколина; небось, годами тренировалась, чтобы выработать такой тон. — А я вот думаю головой, и потому позаботилась об этом ещё на автовокзале.

Проходит ещё минут десять, и Леву ясно — катастрофа неминуема.

— Уж не собираешься ли ты намочить штаны? — спрашивает его спутница.

— Нет! — пыхтит Лев. — Я лучше взорвусь!

— А, ну, по этой части у тебя есть опыт.

— Очень смешно.

Когда автобус начинает подпрыгивать на ухабах, Леву становится совсем невмоготу. Но не гадить же прямо здесь, в багажном отделении! Хотя постой... Кругом столько отличных чемоданов, содержимое которых очень даже неплохо впитывает жидкости... Отодвинувшись от Мираколины, он принимается расстёгивать молнию на чьём-то чемодане.

— Ты собираешься нассать в чужой чемодан?!

— А у тебя есть идея получше?

И тут, совершенно неожиданно, Мираколина издаёт смешок, затем начинает хихикать и наконец хохочет во всё горло:

— Ну и дела! Он сейчас напустит в чей-то чемодан!

— Тихо! Хочешь, чтобы пассажиры услышали?

Но Мираколину уже не остановить — она ржёт так, что живот сводит.

— Они... открывают свой... чемодан... — выдавливает она между приступами смеха, — а всё их барахло обоссано!

Леву, однако, не до смеха. Он открывает чемодан и щупает его содержимое, чтобы удостовериться, что здесь только одежда и никакой электроники, иначе ему несдобровать... А Мираколина знай себе закатывается:

— А я-то из себя выходила, когда у меня как-то шампунь разлился!

— Шампунь! — говорит Лев. — Ты гений!

Он вслепую перерывает сначала один чемодан, потом другой, третий, пока не находит большой флакон шампуня. Содержимое он выливает в угол багажного отсека, а освободившуюся ёмкость, не теряя ни секунды, заполняет чем положено. Ох, какое облегчение! Закончив, он плотно завинчивает крышку. Сунуть, что ли, флакон обратно в чемодан? Нет, решает Лев, пусть катается вон там, в дальнем углу.

Испустив глубокий дрожащий вздох, мальчик возвращается к Мираколине.

— А руки помыл? — прикалывается та.

— А зачем их мыть? — хмыкает Лев. — Они и так все в шампуне!

Теперь покатываются оба. Приостановившись, чтобы перевести дыхание, они полной грудью вбирают разлитое в воздухе приторное благоухание фруктового шампуня, и хохочут ещё неистовей, пока совсем не выбиваются из сил.

В наступившем молчании что-то неуловимо меняется. Напряжение, усложнявшее их отношения с момента первой встречи, ослабевает. Мерное покачивание автобуса убаюкивает их; Лев чувствует, как голова Мираколины прислоняется к его плечу. Он боится пошевелиться, чтобы не разбудить свою спутницу. Мальчик счастлив. Само собой, упрямая девчонка ни за что бы этого не сделала, если бы ей не хотелось спать.

И тут она вдруг произносит голосом, в котором не слышно и намёка на дремоту:

— Я прощаю тебя.

И снова из самой глубины души Лева поднимается волна, как в тот день, когда он понял, что родители никогда не примут его обратно. Этот поток эмоций невозможно сдержать, и во всём мире не найдётся ёмкости, которая вместила бы его. Лев силится подавить подступающие рыдания, но грудь мальчика начинает предательски подёргиваться в такт его тихим всхлипам — не остановить, как давешний смех Мираколины. Она, конечно, знает, что Лев плачет, но ничего не говорит; её голова всё также лежит у него на плече, и её волосы вбирают в себя его слёзы.

Всё это время Лев не осознавал, в чём нуждается больше всего на свете. Ему не нужно было ни жалости, ни поклонения. Ему нужно было прощение. Нет, не от Господа — тот и так всепрощающ. И не от людей, подобных Маркусу или пастору Дэну, которые всегда стояли на его, Лева, стороне. Ему необходимо было прощение от мира непрощающих. От того, кто не принимал его. От такого человека, как Мираколина.

И только когда его тихие всхлипывания прекращаются, он слышит падающие в тишине слова:

— Ты такой странный...

Она хотя бы отдаёт себе отчёт в том, какой дар только что поднесла ему? Да, решает Лев, она всё понимает.

Леву кажется, что его мир перевернулся. Может, это лишь воздействие усталости и стресса, но сидя в качающемся, громыхающем, воняющем шампунем багажном отсеке, он чувствует, что жизнь хороша, и лучше быть не может!

Оба закрывают глаза и задрёмывают в блаженном неведении относительно коричневого фургона с помятой крышей и разбитым боковым стеклом, который следует за автобусом от самой Талсы.

57 • Коннор

— Треплются и треплются! — сообщает Коннору Хэйден. — Сплошная трепотня!

Хэйден бегает по тесному пространству начальнического джета, то и дело стукаясь головой о потолок. Коннору редко доводится видеть своего друга в таком возбуждении. До сих пор Хэйдену удавалось держать весь свет на длинном поводке своего невозмутимого сарказма.

— И что — так только в тусонской полиции или на юнокопских частотах тоже?

— Да везде! — вскрикивает Хэйден. — По радио, в е-мэйлах — во всём, что мы только можем засечь. Прога-анализатор включила режим повышенного уровня опасности.

— Мало ли что там сделала какая-то прога, — отмахивается Коннор. — Все эти программы живут своей жизнью, так что...

— Ага, как же. Вся эта болтология — про нас. Правда, закодированная, но мы крякнули её без проблем.

Похоже, Коннорова паранойя заразила и Хэйдена.

— Послушай, дыши глубже и давай рассказывай подробно.

— О-кей. — Хэйден снова принимается бродить туда-сюда, но уже помедленней, и старается в прямом смысле слова дышать глубже. — За последние две недели в городе сгорели три дома. Три дома в разных районах Тусона сгорели дотла, и обвиняют в этом кого бы ты думал? Правильно, нас.

Кисть татуированной руки Коннора сама собой сжимается в кулак. Тот самый, железный кулак Роланда, о котором говорил Адмирал. Трейс предупреждал, что есть люди, которые только и ждут повода, чтобы сравнять Кладбище с землёй. А если предлога нет, то его можно запросто сфабриковать!

— Где Трейс? — рычит Коннор. — Уж он-то должен знать, если что-то заваривается.

Хэйден озадаченно таращит на него глаза.

— Трейс? При чём здесь Трейс? Почему это он «должен знать»?

— Неважно почему, просто он знает и всё. Мне надо потолковать с ним.

Хэйден качает головой.

— Его нет.

— То есть как это нет? Ты что городишь?

— Его со вчера никто не видел. Я думал, ты послал его с каким-то поручением.

— Вот чёрт! — Коннор рубит кулаком в переборку — хлипкий стеклопластик трещит. Значит, Трейс наконец определился, на чью сторону встать. А без него планом побега можно подтереться. Только Трейс умеет пилотировать Дримлайнер.

— Есть ещё кое-что. — Хэйден делает паузу, давая Коннору понять, что выпуск программы «Дурные вести» ещё не окончен. — Во всех трёх сгоревших домах жили расплёты, и все три дома сгорели за сутки до того, как в них должны были наведаться юнокопы-сборщики. Я проверял — детишки значились в нашем списке. И все трое — аистята.

• • •

— Ты совсем на хрен мозгами поехал?!

Коннор даже не пытается скрыть свою ярость, влетая в Качалку, где Старки как ни в чём не бывало занимается физической подготовкой.

— Ты о чём?

— О том, чёрт бы тебя подрал!

Остальные ребята бросают свои тренажёры и медленно сжимают вокруг обоих лидеров зловещее кольцо. Только сейчас Коннор замечает, что Старки полностью окружил себя аистятами. В Качалке нет ни единого человека, выращенного собственными биологическими родителями.

— И много вас было с ним на операциях? — допытывается Коннор. — Много среди вас таких же идиотов, как ваш начальничек?!

— Дай-ка я тебе кое-что покажу, Коннор. — Старки неторопливо направляется к мальчику, сидящему на боковой скамье; лицо парнишки перекошено от злобы и страха. — Вот, познакомься с Гарретом Парксом — самым свеженьким членом «Клуба аистят». Мы освободили его прошлой ночью.

Коннор окидывает мальчишку взглядом с ног до головы. У новенького подбит глаз и распухла губа. Должно быть, «освободители» особо не церемонились.

— Они сожгли твой дом. Ты знаешь об этом? — спрашивает его Коннор.

Парнишка боится взглянуть ему в глаза.

— Ну знаю...

— Он знает также, — вмешивается Старки, — что его так называемые родители собирались отдать его на расплетение. Мы его спасли и послали предупреждение другим, чтобы неповадно было.

— Да уж, послали так послали! Юнокопов вы послали! На нас! Вы им дали чёткий сигнал, что пора с нами расправиться. Вы не спасли этого парня, вы его угробили. Вы угробили всех нас! Неужели ты действительно считаешь, что мы можем жечь их дома, а они сложат лапки и станут это терпеть?!

Старки скрещивает руки на груди.

— Пусть только попробуют сунуться! У нас есть оружие. Мы всех пощёлкаем!

— И надолго нас, по-твоему, хватит? На час? На два? Сколько бы у нас ни было оружия, у них его больше, и они будут лезть и лезть, как тараканы, пока не убьют или не повяжут нас всех!

Наконец-то на лице Старки мелькает тень неуверенности.

— Да ты просто трус! — орёт Бэм, сверля Коннора пылающим взглядом, в точности так же, как в тот день, когда он выгнал её пинком под зад из продуктовой кладовой.

— Ага, точно, трус, — подхватывают остальные.

Услышав согласный хор единомышленников, Старки снова преисполняется наглости и хоронит возникшие было сомнения под крепкой бронёй своей слепой самоуверенности.

— Я здесь уже достаточно долго, чтобы сделать собственные выводы, — цедит он. — И знаешь, к чему я пришёл? Что ты всего лишь нянька для сосунков. Нам нужен не такой лидер. Нам нужен кто-то, кто не побоялся бы вывести нас на баррикады! Я давал тебе возможность уйти самому, но ты этого не сделал. Ты не оставил мне иного выбора. Теперь я должен убрать тебя.

— А вот хрен тебе!

На их стороне численный перевес. Тесный круг ближайших сторонников Старки наступает на Коннора, но... Старки здесь не единственный, у кого в рукаве спрятан козырный туз. Внезапно в салон врывается полдюжины ребят с Хэйденом во главе — они ждали снаружи — и, не теряя времени, палят из транк-пистолетов во всех аистят, попадающихся на пути, пока половина соратников Старки не валится на пол, а остальные не складывают оружие.

Коннор смотрит Старки прямо в глаза.

— Надеть на него наручники.

— С превеликим удовольствием, — говорит Хэйден, заламывает руки Старки за спину и защёлкивает браслеты.

Какого же Коннор свалял великолепного дурака, доверяя Старки и думая, что у того честные намерения!

— Главная разница между мной и тобой, Коннор, — заводит неустрашимый Старки, — состоит в том, что...

— ...что ты в наручниках, а я нет. Давай, двигай поршнями. Уберите его отсюда.

Перед Качалкой собралось несколько десятков обитателей Кладбища — они услышали грохот выстрелов и подоспели как раз вовремя, чтобы увидеть, как Старки выталкивают из самолёта и волокут вниз по трапу.

— Остальных мятежников запри в тюряге и приставь пару вооружённых охранников, — отдаёт распоряжение Коннор.

— Старки тоже? — уточняет Хэйден.

Коннор понимает — оставлять Старки в одном загоне с его приятелями нельзя. Не то нового заговора не избежать.

— Нет. Запри его в моём самолёте, — приказывает Коннор. Один из парней, держащих Старки, бросает пленника на землю, но Коннор даёт парню выволочку:

— Не смей! Мы не юнокопы. Обращаетесь с ним достойно. Неважно, заслуживает он того или нет.

Ребята подчиняются, правда, ни один не помогает Старки встать. Со стянутыми за спиной руками это не так просто — ему приходится долго дёргаться и корячиться, чтобы подняться на ноги.

— Это ещё не конец! — цедит Старки.

— Угу, так всегда говорят, когда именно конец.

Старки уводят.

Теперь надо оценить обстановку. Коннор прислушивается к гулу толпы. Некоторые ребята не в курсе и спрашивают друг у друга, что за чёрт здесь творится. Но слышатся и другие голоса. Неодобрительные. Это члены «Клуба». Старки, должно быть, обеспечил себе широкую поддержку. Остаётся только надеяться, что она хоть и широка, зато не глубока...

— Слушайте все! — обращается Коннор к жителям Кладбища, зная, что сейчас ему нужно собраться и продемонстрировать им свой авторитет лидера. — Неважно, кто ты: принёс ли тебя аист, или ты вырос в приюте, или воспитан собственными мамой и папой — сейчас мы все должны быть заодно. В настоящий момент решается, жить нам или умереть. Юнокопы собираются нанести удар. И нам нужно работать всем как один, если не хотим, чтобы нас разнесли на куски.

Его краткую речь встречают гулом одобрения и солидарности. И тут кто-то в задних рядах выкрикивает:

— А как насчёт Старки?

Все обращаются в слух.

— Старки — один из нас, — объявляет Коннор. — А я не допущу, чтобы хотя бы кто-нибудь из нас был пущен на запчасти!

• • •

Пилотировать Дримлайнер некому, и, значит, о побеге можно забыть. Коннор созывает совещание: Хэйден, Эшли, полдесятка других — некоторые из Великолепной Семёрки, другие — просто ребята, которым он доверяет. Они встречаются в КомБоме; теперь это что-то вроде ставки не слишком верховного и не очень главного командующего. Коннор, словно фокусник, вынимает из рукава план Б.

— Мы установим две линии обороны: здесь и здесь. — Коннор чертит на нарисованной вручную карте Кладбища. — Юнокопы ворвутся через северные ворота. Мы заманим их внутрь по главной аллее, а потом нападём с обеих сторон из засады. Думаю, пятидесяти человек хватит.

— Стрелять будем боевыми патронами? — спрашивает Хэйден.

— Будем бить их всем, чем можно. Настоящими боевыми, транк-пулями, всем подряд.

— У них всё равно будет перевес, — указывает Эшли. — Что бы мы ни делали, нам с ними не справиться.

— Да, но так мы выигрываем время, — поясняет Коннор. — Когда боеприпасы станут подходить к концу, отступим сюда — за самолёт-заправщик, к востоку от истребителей.

— Но ведь тогда они загонят нас в угол, разве нет? — спрашивает кто-то.

— Когда они подберутся к нам слишком близко, мы взорвём заправщик и начнём отходить на восток.

— Ничего у нас не выйдет! — говорит Эшли.

— А вот тут я кое-что придумал. В ту секунду, когда наши пять десятков налетят на юнокопов, остальные шестьсот пятьдесят с гаком врассыпную помчатся на юг. — Коннор наносит на карту штрихи, изображая ребят, веером разбегающихся к дальней, южной ограде Кладбища. — Там полно дырок в заборе.

Хэйден кивает, мол, всё ясно, и указывает на главную аллею:

— Значит, если «отважная полусотня» хорошо выполнит свою работу, оттянет копов к востоку и будет всё время отвлекать на себя их внимание, то к тому времени, как копы поймут, что основная масса делает ноги, будет уже поздно — они не смогут их поймать, так?

— Ну, может, кого-то они и достанут, но остальные успеют скрыться. С этого момента им придётся справляться самостоятельно, но, по крайней мере, они будут живы. И целы.

Вот тут и звучит главный Вопрос:

— А что будет с «отважной полусотней»?

Повисает тишина. Наконец Коннор говорит:

— Нам придётся пожертвовать собой ради спасения других.

Хэйден сглатывает. Коннор отчётливо слышит «клик», исходящий от адамова яблока его друга.

— Будущее в теле-радиовещании накрылось медным тазом... — бормочет Хэйден.

— Ребята, если кто чувствует, что он к этому не готов, можете уйти, я не обижусь, — произносит Коннор, но все знают, что эта реплика из того же разряда, что и вопрос священника, нет ли у кого возражений против заключения брака. Ни одна рука не поднимается.

— Ну, вот и порядок, — говорит Коннор. — Теперь пусть каждый из вас подберёт себе команду из самых верных друзей, которые не побоятся драться с юнокопами. Остальным сообщите, что когда загудит сирена, они должны мотать отсюда вовсю и не останавливаться, пока их не схватят или пока им не стукнет семнадцать.

— А зачем ждать сирены? — спрашивает кто-то. — Почему бы не дать дёру прямо сейчас?

— Потому что, — веско говорит Коннор, — они следят за каждым нашим шагом. Если юнокопы засекут на Кладбище слишком большую активность, они выстроят заслон из автомобилей вдоль всего периметра, и смогут отлавливать наших ребят, как кроликов. А так все их силы будут стянуты в один кулак, и мы будем удерживать их здесь. Вот тогда-то и откроется задняя дверь. Понятно?

Понятно. Молодец Коннор, всё логично, всё продумано. И только он один, похоже, знает, что его план — отчаянная импровизация.

— Сколько у нас времени? — интересуется Эшли.

Коннор кивает Хэйдену — этот вопрос по его части.

— Если повезёт — пара дней, — отвечает тот. — А если нет — то пара часов.

58 • Трейс

А в это время Трейс в своём джипе несётся по дороге к Кладбищу, нарушая все установленные ограничения скорости. Он едет с совещания, на которое его срочно призвали «работодатели», чтобы получить подтверждение, что пожары в Тусоне — дело рук обитателей Кладбища. Свидетельств против кладбищенских расплётов предостаточно, запираться не имело смысла. Но вот что «костюмам» из «Граждан за прогресс» очень хотелось бы выяснить: почему Трейс не поставил их в известность об этих акциях заблаговременно? Ведь именно затем его и внедрили на Кладбище — чтобы узнавать о событиях до того, как они произошли. «Костюмы» отказывались верить, что Трейс знал о планах поджигателей не больше, чем сами «прогрессивные граждане».

— Вы хотя бы отдаёте себе отчёт, в какое положение это нас ставит? — накинулись они у Трейса. — У Инспекции по делам несовершеннолетних руки чешутся зачистить Кладбище; и теперь, после нападений на мирные жилые кварталы, мы не в силах её остановить!

— А разве не вы контролируете Инспекцию?

«Костюмы» возмущённо зашумели в унисон.

— Наши отношения с Инспекцией сложнее, чем способен понять ваш примитивный умишко армейского бёфа.

После чего Трейса уведомили, что его отстраняют от выполнения возложенной на него задачи. Решение вступает в силу незамедлительно.

Но для Трейса речь больше не шла о каком-то там задании. И время, когда он играл на обе стороны, тоже позади.

Вот поэтому он и летит сейчас к Кладбищу, словно сёрфер, несущийся впереди цунами. Трейс готовится к бою.

В сумерках он с визгом тормозит у запертых ворот и давит на клаксон, не останавливаясь ни на секунду, пока двое подростков-привратников не выходят выяснить, кто это там дебоширит. Увидев Трейса, они немедленно открывают ворота.

— Господи, Трейс, ты что — хочешь разбудить весь Тусон?

Второй дежурный фыркает:

— Как же! Да этот сонный Тусонный и атомной бомбой не разбудить!

«Бедные вы бедные, — думает Трейс. — Вы и не подозреваете, что вас ожидает». Он оглядывает винтовки, небрежно свисающие с плеч привратников, словно это не оружие а так, модный аксессуар.

— У вас там транк-патроны? — спрашивает он.

— Ага, — отзывается первый дежурный.

— Замените их вот на эти.

Трейс достаёт с заднего сиденья джипа два ящика с самыми грозными боеприпасами, которые только имеются на вооружении у военных. Одного такого патрона достаточно, чтобы снести башку слону.

Парни смотрят на патроны так, будто им предлагают подержать новорождённого и они боятся его уронить.

— Да пошевеливайтесь же, заряжайте! А когда в следующий раз увидите, что кто-то приближается к воротам — не вздумайте разговоры разводить, сразу стреляйте, и не останавливайтесь, пока у вас патроны не кончатся, поняли?

— Д-да, сэр, — говорит первый. Второй лишь кивает — кажется, он онемел. — А почему, сэр?

— Потому что юнокопы наступают мне на пятки!

59 • Лев

В угасающих вечерних сумерках Лев и Мираколина шагают по шоссе, огибающему северную окраину Кладбища. На старом проржавевшем дорожном указателе стрелкой обозначен въезд на военно-воздушную базу Дэвис. В пустыне, примерно в миле позади ограды, можно различить неясные контуры самолётов.

— Военно-воздушная база? Твой друг отсиживается на военно-воздушной базе?!

— Это давно уже никакая не база, — отвечает Лев. — Закрыли сразу после войны. Это теперь депо для списанной воздушной техники.

— Так значит Беглец из Акрона скрывается в одном из этих самолётов?

— Не он один и не в одном самолёте.

Ограде, кажется, нет конца. Раз в несколько минут мимо ребят шмыгают автомобили по пути в Тусон или из него. Водители, конечно, замечают их и наверняка задаются вопросом, что здесь делает эта парочка, но Леву всё равно. Его цель — вон она, рукой подать, не хочется терять время и играть в прятки каждый раз, когда на шоссе покажется свет фар.

— Помнится, где-то здесь были ворота. Они охраняются, но дежурные меня узнáют и впустят нас.

— Уверен? Не все же в мире твои верные почитатели, как десятины в храме Кавено.

Ну, наконец-то, вот они, ворота! Лев прибавляет шагу.

— Эй, куда ты так летишь! — окликает его Мираколина.

— Догоняй! — кричит Лев в ответ.

Приблизившись к воротам, он видит, как к нему навстречу устремляется один из охранников — узнал, конечно, хочет поприветствовать. В руках у парня какая-то штуковина, но уже темно, и Лев не может разобрать, что это, пока не становится слишком поздно. Одиночный винтовочный выстрел грохочет в умирающих сумерках.

60 • Старки

Защёлкивающиеся на руках Старки наручники знаменуют для него начало нового, особо захватывающего действа — трюка с исчезновением. У него нет ни ключа, ни перочинного ножа за подкладкой ботинка, словом, расковырять замок нечем, но истинный мастер на то и мастер, чтобы уметь импровизировать.

На глазах всего Кладбища закованного Старки ведут к самолёту Коннора — страшное публичное унижение. Но он всеми силами сдерживает обуревающую его ярость, стараясь сохранить самообладание. Эта наглая скотина Коннор! Ещё выёживается, мол, «обращайтесь достойно», благородный нашёлся! Старки предпочёл бы, чтобы его тащили по пыли и грязи, а он бы героически отбивался. Вот это было бы достойно! А его вроде бы даже этак снисходительно жалеют. Нет, такого оскорбления Старки не спустит никому, а Коннору тем более!

Двое его надзирателей — парни куда крупнее его, да к тому же вооружённые — водворив Старки внутрь джета, заводят цепь его наручников за стальную распорку фюзеляжа и опять замыкают браслеты на его запястьях. Теперь Старки никуда не деться. Один из парней издевательски потряхивает ключиком перед глазами пленника, затем кладёт ключ в карман, и оба стража удаляются довольные. Дверь за ними закрывается, и отныне Старки может официально считать себя военнопленным.

Он внимательно наблюдает за обоими охранниками из окна самолёта. Ребята оживлённо болтают — по-видимому, они друзья. Само собой, оба не из аистят. Врагу не поручили бы его охранять, а аистята теперь враги. Ну что ж, если Старки добьётся своего, Коннор увидит, какими грозными противниками обзавёлся.

Старки понимает: в его жизни настал поворотный момент. Не побег из лап юнокопов, не прибытие на Кладбище. Главный в его судьбе — вот этот самый миг, когда он стал одиноким узником, скованным и беззащитным. Всё зависит от того, насколько быстро ему удастся выбраться из этого самолёта. Права на ошибку нет. Если он намерен повести аистят к светлому будущему, трюк с исчезновением должен быть провёрнут так, чтобы все ахнули!

Старки садится на пол и ставит ступни на цепочку наручников. Он знает: наручники сделаны из закалённой стали, их даже специальным болторезом не перекусить. Брус, к которому он прикован — часть фюзеляжа, его нельзя выдернуть. Слабейшее звено здесь — это человеческая плоть.

Старки делает несколько глубоких вдохов, чтобы укрепить свой дух. Каждый фокусник, специализирующийся на трюках с исчезновением, в один прекрасный день оказывается лицом к лицу с невозможностью довести трюк до конца; и однако истинный артист знает: всё возможно, если у тебя достаточно воли, чтобы совершить немыслимое.

Найдя точку опоры и стиснув зубы, чтобы не закричать, Старки с силой обрушивает каблук своего левого ботинка на левую ладонь. Боль ошеломительная, но он проглатывает рвущийся из глотки вопль и снова опускает каблук на левую кисть. Тонкие косточки с хрустом ломаются. От боли Старки весь обмякает. Тело слабо, но для воли его нет преград, она выше страданий плоти. И Старки снова рубит каблуком по руке.

Быстро, не дожидаясь, когда кровь прильёт к повреждённому участку и кисть вспухнет, Старки чуть сдвигает браслет и ударяет каблуком по запястью. Косточки запястья дробятся о металл наручника. Глаза парня застилает тьма, как будто его транкировали и он вот-вот провалится в забытьё, но усилием воли он прогоняет мрак и тошноту, дышит медленно, глубоко, не давая себе потерять сознание; от боли его ярость становится ещё неистовее, и это неистовство Старки использует для того, чтобы довести дело до конца. Во рту полно крови, льющейся из прокушенного языка; Старки выплёвывает её. Дело сделано. Правой рукой он принимается подкручивать левый браслет. На этот раз Старки не в состоянии сдержаться и вопит, продавливая размозжённую левую кисть сквозь тесное отверстие наручника.

61 • Ной

Быть охранником у чувака в наручниках, да ещё и надёжно присобаченного к стальному брусу внутри самолёта — не работа, а так, лёгкая прогулка, но, ёлки-палки, раз Коннор считает, что Старки нужны двое охранников, кто он, Ной Фалковски, такой, чтобы вякать? За два месяца, прошедшие с того дня, когда его вырвали из лап юнокопов и привезли сюда, Коннор впервые дал ему поручение лично, и он, Ной, не подведёт!

Из самолёта доносится гортанный вой Старки.

— Чё за фигня? — спрашивает напарник Ноя.

— Чувака шиза косит, вот чего, — отзывается Ной.

В этот миг на главной аллее показывается несущийся на полной скорости джип. Свет его фар делает темень вокруг ещё гуще.

— Чё за фигня? — опять спрашивает второй охранник. Должно быть, это его любимое выражение на все случаи жизни.

Джип с визгом останавливается, из него выскакивает Трейс и бросается к самолёту Коннора.

— Эй, Трейс, не так быстро, — окликает его Ной. — Шефа там нет.

— Где он?

А кто его знает. Ною известно только, что после инцидента со Старки Коннор созвал оставшихся членов Великолепной Семёрки на совещание.

— Ушёл. Его вообще нет на главной аллее. Может, он в одном из подсобных самолётов?

— Ну ты и бестолочь, — комментирует Трейс, прыгает обратно в джип и уносится в темноту. Только когда звук мотора затихает вдали, Ной слышит стук, доносящийся изнутри охраняемого объекта. Это что, Старки так грохочет? Не может быть! Как он... И тут над крылом начинает приоткрываться люк запасного выхода.

— Чё за фигня? Как он высвободился?..

— Тихо!

Ной поднимает пистолет. Он никогда ни в кого не стрелял, к тому же это только транк, ну да какая разница? Для этой цели сойдёт. Старки Ною никогда не нравился, так что пальнуть в него — без проблем, совесть не заест.

Люк запасного выхода распахивается. Оба стражника держат оружие наготове, но Старки не показывается. Охранники осторожно приближаются к самолёту, и когда Ной заглядывает внутрь, прямо через салон он видит тёмную пустыню по другую сторону самолёта. Пока они с приятелем пялились на открывающийся запасный выход, Старки вылез из того, что с другой стороны, и был таков.

— Вот дерьмо!

Ноя заботит не столько сбежавший Старки, сколько мысль о том, как он будет оправдываться перед Коннором за провал своего первого настоящего задания.

62 • Старки

Желая скрыть лицо, он натягивает на голову капюшон куртки, которую украл из шкафа Коннора. Кажется, будто вместо кисти у него на запястье висит полупудовая гиря. Каждый удар сердца отдаётся в руке, словно кузнечный молот; больно так, что колени подгибаются, но несмотря на это он упрямо идёт вперёд. Ему известно — Трейс вернулся, и этот фактор может изменить ход игры. А вот Коннор о возвращении пилота пока ещё не знает, и Старки может с выгодой использовать это обстоятельство.

На Кладбище царит суматоха. Повсюду носится возбуждённая ребятня. На боковой аллее у арсенала собралась толпа. Хэйден выдаёт оружие, да не по одной штучке на брата — он выметает всю старушку Долорес подчистую. На Старки никто не обращает внимания.

Мимо с ворохом оружия в руках проносится один из членов «Клуба аистят», и Старки вцепляется в него здоровой рукой. Когда пацан видит, кто это, он чуть не выкрикивает его имя, но Старки успевает его остановить.

— Заткнись и слушай! Передай сообщение всем аистятам. По моему сигналу мы атакуем самолёт, предназначенный для побега.

— Но... но план совсем другой...

— Это мой план, понял?

— Ага, ага, конечно, Старки. — Пацан смотрит на руку вожака и, видно, собирается задать вопрос, но передумывает. — А сигнал какой?

Старки осматривает охапку оружия в руках мальчишки и выуживает ракетницу.

— Вот по этому. Давай, пошёл!

Мальчишку как ветром сдувает.

Старки видит, как джип Трейса несётся от подсобных самолётов обратно к главной аллее. Видимо, кретины-охранники послали начальника безопасности не в том направлении. Старки не знает, где Коннор. Скорее всего, он в КомБоме — вот туда-то, без сомнения, Трейс сейчас и направится.

Тут Старки замечает Эшли, бегущую от арсенала с грозного вида автоматом в руках. Он заступает ей дорогу. Глаза девушки округляются при виде вожака.

— Что за чёрт... Тебя разве не заперли?.. А Коннор знает?

— Узнает, если ты не прекратишь так орать!

Эшли придвигается к нему поближе.

— Забудь, Старки. Убирайся отсюда, беги! Коннору не до тебя. На нас прут юнокопы!

— Эшли, ты, вообще, кто? Член нашего клуба или записалась теперь к Коннору в лакеи?

Ну, если он так это поворачивает, то ответ здесь может быть только один. И тайный агент Старки произносит:

— Что я должна сделать?

63 • Трейс

Не найдя Коннора, Трейс мчится обратно на главную аллею, направляясь к КомБому. Если понадобится, он включит тревогу самолично. А вот и арсенал. Ребята торопятся получить оружие, но они торопятся слишком медленно!

Трейс в таком запале, что едва не наезжает на Эшли, которая вырастает у него на пути, словно из-под земли. Он еле успевает надавить на тормоз.

— Трейс! Вот ты где!

— Где Коннор? Юнокопы идут! Здесь всем будет сейчас хана!

— Мы знаем, Хэйден прослушал их разговоры, — сообщает Эшли. — Коннор поручил сказать тебе, чтобы ты запускал двигатели в спасательном самолёте!

— Он в знает, что я вернулся?

— Конечно! Он видел, как ты в панике помчался к подсобным самолётам.

— Ничего подобного, какая паника? — возражает Трейс, хотя и знает, что это она самая и была. — Хорошо, я иду и запускаю Дримлайнер. Если мы поторопимся, то, возможно, нам не придётся драться. Скажи Коннору, чтобы начал загружать детишек в самолёт! — Он срывается с места и бежит к спасателю.

— Будет сделано, Трейс!

Однако она делает нечто совершенно другое. Проследив за тем, как пилот поднялся по трапу спасателя, она отправляется к Старки и докладывает, что миссия завершилась успехом.

64 • Лев

Со стороны Кладбища раздаётся гром выстрела, от которого у Лева звенит в ушах.

— Ложись! — кричит он Мираколине. — Они стреляют в нас!

Но Мираколина уже легла. Нет, не легла, свалилась как подкошенная. Безжизненное тело девочки лежит на обочине дороги.

— Нет! — Лев падает на колени рядом с ней. Он боится взглянуть на неё, боится дотронуться. — О Боже! Нет!

Опять! Только не это! Все, кто ему близок, либо убиты, либо искалечены, и вот — это происходит опять!.. Он начинает молить о чуде. Он молится о том, чтобы всё это оказалось дурным сном...

Наконец, он переворачивает Мираколину и... не находит входного отверстия пули. Лишь на плече у девочки крохотное пятнышко крови и флажок транк-дротика. Лев не знает, радоваться ему или ужасаться.

— Похоже, неприятности навалились на тебя с обеих сторон, Лев, — доносится до ушей мальчика голос Нельсона откуда-то из темноты за его спиной. — И что будем делать?

В этот миг от ворот слышится ещё один голос, дрожащий и прерывающийся:

— Эй вы, там, стоять! Или снова выстрелю!

Но охранник-подросток не успевает даже поднять винтовку — Нельсон выстреливает вторую транк-пулю прямо сквозь ограду. Привратник падает.

— Надоел, — спокойно объясняет бывший юнокоп. — Так на чём мы остановились?

Лев по-прежнему не видит Нельсона, но, похоже, Нельсон прекрасно видит его, потому что мальчик слышит красноречивое «пффт» его транк-пистолета. Дротик попадает в толстый шов джинсов Лева, отскакивает и падает на гравий. Лев понимает, что против Нельсона у него нет и шанса, поэтому быстро хватает дротик и вкалывает его в ткань своих штанов — осторожно, чтобы не поранить кожу, а потом падает на Мираколину сверху и закрывает глаза. Он слышит, как второй дежурный у ворот в панике передёргивает затвор, потом до ушей Лева доносится скрип гравия с другой стороны — это идёт Нельсон. Сердце мальчика, кажется, готово разорваться на части, но он лежит недвижно, впервые в жизни изображая из себя опоссума[37], и молится. Второй раз за последние несколько минут он просит Господа о чуде. Он умоляет, чтобы Нельсон поверил его притворству.

65 • Нельсон

Он и не думал отправляться ни в какие индейские пещеры. Нельсон всего лишь проехал несколько миль по шоссе и остановился в придорожной кафешке, где открыл свой лэптоп и принялся ждать, когда наночипы в крови Лева и Мираколины подадут ему сигнал. И те вскоре медленно двинулись прочь от хижины. Бывший юнокоп последовал за своими чипами. Насквозь ржавые кроватные спинки тоже вовсе не были случайностью. Нельсон хотел, чтобы его пленники сбежали. Одно время он боялся, что Лев окажется слишком глуп, чтобы сообразить, как вырваться на свободу, но тот оправдал все его наилучшие ожидания.

Лев в тот знаменательный день не выдал местонахождения своего друга, но Нельсон слышал достаточно, чтобы понять: ребятишки направляются к Коннору, желая предупредить того о большом и страшном орган-пирате. Всё, что от него теперь требовалось — это спустить их с поводка, а дальше они сами приведут его куда надо.

Сейчас, когда он знает, что Ласситер сидит на заброшенной военно-воздушной базе, эти двое ему больше не нужны, но убивать их — себе дороже, ведь надо будет как-то избавиться от трупов. Кроме того, есть и другое соображение: Леву придётся жить дальше с сознанием своей ответственности за то, что Коннора расплели на чёрном рынке. Вот это куда более сладкая месть, чем ледяное молчание смерти.

Нельсона мало заботит второй парнишка-привратник. Первый стрелял наобум, как попало, и этот тоже, кажется, не мастер обращаться с оружием, заряженным настоящими боевыми патронами. Скорее всего, парней тренировали стрелять транк-пулями, а они летят медленно и нормальной отдачи от них нет. Зато Нельсон умеет управляться и с теми, и с другими, так что он отлично подготовлен для своей миссии. К тому же в нём живёт некое романтическое чувство, что в этом квесте ради поимки легендарного расплёта он, Нельсон, выступает в роли эдакого человека-револьвера с Дикого Запада, чей успех зависит исключительно от виртуозного владения огнестрельным оружием. Вот почему у него три пистолета на поясе и полуавтоматическая винтовка за спиной; все, кроме одного пистолета, заряжены быстродействующими транк-патронами, которые куда более эффективны, чем простые пули. Пуля может попасть в руку или ногу или просто оцарапать; да даже если и попадёт в существенную часть тела, то это самое тело может ещё какое-то время вести ответный огонь. А вот транк... Куда бы ни пришёлся выстрел, цель будет почти мгновенно сброшена со счетов. Зачем же ему тогда пистолет, стреляющий боевыми патронами? А так, на всякий случай. Для подстраховки.

Он наклоняется над Левом и собирается проверить, всё ли в порядке, как вдруг ситуация принимает неожиданный оборот — такого ни один человек-револьвер не предугадал бы.

66 • Привратник

Мальчик-охранник теряется в догадках, кто уложил его товарища. Обычно их работа состоит в том, чтобы указывать правильное направление заблудившимся, ведь ночью на Кладбище самолётов никто намеренно не приезжает. Вот только Трейс — напугал их чуть ли не до беспамятства; и пожалуйста, его напарник лежит сейчас перед воротами, наверняка мёртвый...

Он спешит к павшему приятелю, ожидая, что и его самого сейчас тоже срежут. Голоса, которые он слышал за воротами несколькими мгновениями раньше, смолкли. Никто в него не стреляет. И — какое облегчение! — его друг всё ещё дышит.

Единственное, что выдаёт подступающую опасность — это приближающийся во тьме рёв двигателя. Затем из ниоткуда вылетает большой полицейский автомобиль-таран[38] и проносится сквозь закрытые ворота на такой скорости, что створки слетают с петель. Юноша успевает отпрянуть с пути взбесившегося автомобиля, а когда переводит взгляд обратно на своего приятеля, тот уже превратился в окровавленную кучу мяса — таран проехался по нему как по ровному месту. Вслед за тараном в ворота врывается поток юнокопских патрульных автомобилей и броневиков, предназначенных для подавления уличных беспорядков, а за ними — самое страшное — фургоны для транспортировки расплётов. Всё, как сказал Трейс. Все силовые структуры объединились и атаковали Кладбище!

Только сейчас, прорвавшись сквозь ворота, они включают фары и прожектора, разгоняя мрак пустыни; из темноты вдали проступают очертания самолётов. Вот через ворота проносится последний грузовик, а потом за машинами юнокопов устремляется ещё один фургон — небольшой, коричневый. Но и это ещё не всё. За фургоном сквозь разбитые ворота бежит какой-то мальчишка.

«А дальше что? — думает привратник. — Слон?»

Бегущий пацан, видимо, соображает, что на своих двоих ему за копами не угнаться. Его взгляд падает на охранника, и он бежит к нему. Охранник непроизвольно вскидывает винтовку, но внезапно обнаруживает, что как полный идиот держит её дулом в обратную сторону. К тому времени, как он исправляет свою ошибку, новоприбывший уже подбегает вплотную и вырывает винтовку у парня из рук.

— Не валяй дурака, я не враг! — кричит пацан. Какое-то у него знакомое лицо... Кажется, он видел его раньше, только тогда у него были волосы покороче.

— У тебя джип или что-то в этом роде есть? — спрашивает пацан.

— За трейлером...

— Отлично. Гони ключи!

Мальчишка моложе дежурного, но голос у него такой властный, что привратник не осмеливается возражать, достаёт из кармана ключи и передаёт их новоприбывшему.

— Слушай меня внимательно, — говорит тот. — Там, за воротами, девочка. Её транкировали. Подбери её и беги во всю прыть. Доставь её в безопасное место. Ты меня понял?

Охранник кивает:

— Да, понял. В безопасное место...

— Поклянись, что сделаешь!

— Да, да, клянусь!

Удовлетворённый, мальчишка вскакивает в джип и уносится по направлению к главной аллее Кладбища, откуда уже слышны выстрелы. Сразу ясно — водить он не умеет, но там, где вместо дороги лишь утрамбованная почва пустыни, особого умения и не нужно.

Как только джип скрывается в темноте, охранник на несколько секунд застывает над изуродованным телом своего товарища, а затем срывается с места. Где-то там, сразу за воротами, в кустах лежит транкированная девчонка. Ну и пусть себе лежит. Когда в дело вмешиваются юнокопы, каждый сам за себя. Охранник, даже не взглянув в её сторону, мчится со всех ног. А девчонка... да пусть достаётся хоть койотам, хоть юнокопам — смотря кто появится первым.

67 • Коннор

Итак, добровольные защитники — всего человек шестьдесят — вооружены до зубов, и Коннор велит половине из них спрятаться за СуперСонником — самым большим спальным самолётом для мальчиков. Это С-130, грузовик, с которого сняты крылья, а брюхо висит так низко над землёй, что маленькая армия вполне может укрыться за ним.

— Вы — левый фланг обороны, — говорит ребятам Коннор. — Делайте всё, чтобы отвлечь на себя огонь юнокопов, задержите их в северной части главной аллеи.

— Может, нам хотя бы раз в жизни повезёт... — высказывает робкую надежду один из бойцов. — Может, юнокопы всё-таки не придут...

Коннор пытается выдавить из себя подбадривающую улыбку. Он не знает имени мальчика. Видит Бог, он пытался запомнить по именам как можно больше своих подопечных, но это свыше его сил. Если этот мальчик будет убит, или того хуже — его расплетут, кто будет о нём помнить? Кто вообще будет помнить обо всех них? Ну почему ему не пришла вовремя в голову мудрая мысль выцарапать имена всех детей — обитателей Кладбища на переборке старого Эйр-Форс-Уан, как свидетельство того, что они жили на этой земле? Даже если бы никто этого списка никогда не увидел — главное, что он всё равно существовал бы. А сейчас уже слишком поздно...

Оставшуюся часть своего отряда Коннор размещает под Рекряком, как раз напротив СуперСонника.

— Соорудим под крыльями баррикаду, — решает он, — и будем вести огонь из-за неё.

— А ты сам где будешь? — спрашивает одна девочка.

— Рядом с тобой, Кейси, — отвечает Коннор, радуясь тому, что помнит, как её зовут.

— Нет, — возражает какой-то мальчик. — Король никогда не должен быть на передней линии. В шахматах, я имею в виду.

— Тут тебе не шахматы, — отрезает Коннор. — Речь о наших жизнях.

— Ну да, — соглашается мальчик, — просто мне нравится воображать себя офицером...

— С твоей лошадиной физиомордией тебе бы больше подошёл конь, — острит Кейси, и все хохочут. То, что они могут смеяться перед лицом такой опасности, говорит об отваге этих детей красноречивей всяких слов.

Коннор и защитники правого фланга принимаются стаскивать в кучу диваны, столы, игровые автоматы и сооружать из них баррикаду. В тот момент, когда Коннор переворачивает набок бильярдный стол, в его наушнике раздаётся голос Хэйдена:

— Коннор, что-то случилось! Не дозовусь охранников у ворот — никто не отвечает!

— Только не это! Мы ещё не готовы!

Но тут мальчик с лошадиным лицом говорит:

— Да мы никогда не будем готовы. Так что, думаю, вполне можно сказать, что мы готовы.

Коннор забирается в Рекряк и устремляет взгляд на север: через тёмную пустыню движется стена света. Это свет автомобильных фар. Он приближается... растёт... ширится...

— Включай тревогу, — говорит он Хэйдену. — Понеслась.

68 • Самолёты

Если взглянуть на самолёт спереди, то может показаться, что у него есть глаза. Жутковатое зрелище. Воздушные машины, стоящие на приколе на Кладбище, много чего повидали, и, возможно, они единственные, кто охватывает целиком всю панораму борьбы и безумия в день, когда юновласти совершают своё нападение.

Качалка, самый северный самолёт на главной аллее, первым видит приближение вражеских сил. Его фюзеляж резонирует в тон однообразному гудку общей тревоги. На земле вокруг самолёта ребята, пытающиеся унести с собой хоть какие-то ценности, бросают всё и бегут мимо стройных рядов списанной, но не покорённой воздушной техники к югу. То, что до этого можно было бы назвать организованным хаосом, переходит во всеобщую панику.

Лазарет смотрит на Дримлайнер с его гудящими, готовящимися к полёту моторами. Если бы Коннор видел то, что видит Лазарет, он, может быть, изменил бы свой план и призвал всех подняться на борт спасателя до того, как подойдут силы юнокопов, но он не подозревает о том, что Дримлайнер снова в игре.

А вот самому Дримлайнеру отлично виден Старки, который теперь даже и не скрывается. Вожак аистят подгадывает момент, когда можно будет дать сигнал своим подопечным: забыть о плане Коннора и следовать его, Старки, плану. Трейс в пилотской кабине слишком поглощён приготовлениями к полёту, чтобы обращать внимание на то, что видит его самолёт.

Тихая Сапа, бомбардировщик Стелс, стоящий ближе к южному концу главной аллеи, наблюдает, как перепуганные Цельные, бегущие под его крыльями и брюхом, останавливаются, заслышав гул двигателей Дримлайнера.

— Что это? — выкрикивают они. — Так мы всё-таки летим?! — И вместо того, чтобы сломя голову нестись на юг, они топчутся на месте, не зная, куда податься.

Долорес, бомбардировщик времён Корейской войны, бесстрастно взирает на Коннора, не будучи в силах поведать ему, какой удар в спину уготован ему со стороны мятежников. Хотя Коннор и поддерживает радиоконтакт с Хэйденом, мониторящим в КомБоме видеокамеры, разбросанные по всему Кладбищу, ни одна из из этих камер не видит того, о чём уже догадываются самолёты: это кладбище распотрошённых, размонтированных воздушных судов скоро превратится в человеческий погост.

• • •

На подходах к главной аллее автомобили юнокопов разъезжаются направо и налево, открывая взору движущиеся позади чёрные угловатые бронемашины. Они останавливаются у входа на главную аллею, и из них высыпают десятки вооружённых солдат в полной экипировке для борьбы с уличными беспорядками.

Внутри КомБома Хэйден просматривает передающиеся с видеокамер изображения, быстро перескакивая с одной картинки на другую, в наивной надежде, что, может быть, следующий кадр покажет происходящее не со столь мрачной стороны.

— Коннор, ты это видишь? — говорит он в гарнитуру. — Здесь не только юнокопы! Они притащили с собой спецназ!

— Вижу. Патрульные машины разъезжаются. Куда они направились?

— Подожди. — Картинка на экране Хэйдена меняется. — В проходы по обеим сторонам от тебя. Пытаются окружить нас!

Коннор приказывает горстке ребят как с левого, так и с правого фланга стать на пути юнокопских машин и не дать им обойти их, но основную часть своих боевых сил он держит в засаде, ожидая момента, когда можно будет вступить в схватку со спецназом. Как только тот продвинется дальше вглубь по главной аллее — тут они и ударят...

— Нам необязательно побить их, — напоминает он своим бойцам. — Нам нужно только задержать их, чтобы остальные смогли скрыться.

И в ту же секунду какой-то запаниковавший мальчишка выбегает на середину главной аллеи в тщетной попытке спастись. Спецназовец вздёргивает винтовку и транкирует его. Не успевает мальчишка грохнуться на землю, как Коннор даёт сигнал к атаке.

Спецназ получает удар с обеих сторон; Коннор бросает на него все имеющиеся силы. Солдаты спешат укрыться и ведут ответный огонь.

Тем временем в других, боковых аллеях ребята, которых Коннор послал на перехват полицейских машин, палят, не переставая. Колёса взрываются, ветровые стёкла разлетаются в мелкие дребезги. Одну из машин несёт прямо на переднее шасси старого истребителя, и в следующую секунду её охватывают языки пламени.

— Класс! — кричит Хэйден. — Ни одна коповская машина не продвинулась дальше третьего самолёта с каждой стороны! Они вылезают из машин и стреляют в темноту напропалую. Коннор? Коннор, ты меня слышишь?

Слышать-то он слышит, но его мозг отказывается формировать ответные слова. Рядом с ним на ножке опрокинутого набок бильярдного стола лежит Кейси с транк-пулей в затылке. Но мальчику с лошадиным лицом пришлось куда хуже. Он получил настоящую пулю в лоб.

— Боже мой! — вскрикивает кто-то. — Они не только транкируют нас, они нас убивают!

Все в панике, включая и Коннора. Именно для этого нападающие используют боевые патроны — чтобы посеять панику. Само собой, юнокопы заинтересованы в том, чтобы захватить детей живыми; но в их действиях имеется точный расчёт: когда твой товарищ падает с пулей в голове, тебе хочется только одного — бежать без оглядки. Вот почему Коннор не отвечает Хэйдену — в этот момент он собирает в кулак всю свою волю и прогоняет страх. Он останется здесь и будет драться до конца. И остальные бойцы следуют примеру своего командира.

• • •

Старки стоит у подножия переднего трапа Дримлайнера. Он только что всадил себе под кожу дозу морфина — его принесла работавшая в Лазарете девочка-аистёнок. Через несколько секунд голова Старки затуманивается, но он борется с дурманом, взбирается по трапу и ждёт у открытой двери самолёта. Израненная рука немеет — следствие действия морфина, — и хотя от мощного обезболивающего парню хочется лечь и уснуть, прилив адреналина нейтрализует наркотик. В результате посреди хаоса образуется островок почти трансцендентного покоя. Старки чувствует себя неуязвимым. Он поднимает ракетницу и стреляет; небо озаряется мерцающим розовым светом. Аистята, до этого времени прятавшиеся поблизости, устремляются в Дримлайнер по обоим его трапам.

• • •

Дальше к югу беглецы, достигшие крайнего ряда самолётов, видят катящуюся к Дримлайнеру волну других Цельных.

— Эй, смотрите, там кто-то есть в кабине! Кто-то будет вести самолёт! Пошли!

Они разворачиваются и мчатся обратно вместо того, чтобы бежать на юг; другие ребята видят это и следуют за ними — менталитет толпы одерживает верх над рассудком. Все бегут к ожидающему самолёту.

• • •

А на передней линии отряд Коннора отбивается от превосходящих сил противника. Тех не только больше — у них спецназ, натренированный и отлично вооружённый. Но это ничего, это часть плана. Примерно треть отряда на обоих флангах полегла. Коннор не знает, да и не желает знать, сколько из них транкированы, а сколько...

— Пора приступать ко второй фазе, — говорит ему Хэйден, и Коннор готовится отдать правому флангу приказ оставить позиции и отходить к самолёту-заправщику, отвлекая внимание противника от бегущих на юг детей.

— Нет... нет, постой! — выкрикивает Хэйден. — Что-то неладно!

И точно — спецназовцы теряет интерес к отряду Коннора. Они рвутся вперёд по главной аллее; и только сейчас, когда стих грохот перекрёстного огня, до ушей Коннора доходит рёв реактивных двигателей. Он оборачивается и видит детей, сломя голову несущихся к самолёту-спасателю.

— Господи! Что они делают?!

И тут Коннор видит его. Старки. Тот стоит на верхней ступени переднего трапа, провожая в самолёт свою стаю аистят. Но туда хотят проникнуть не только аистята. Оба трапа наводняет толпа паникующей детворы. Должно быть, все обитатели Кладбища сгрудились там и борются друг с другом за право взобраться по узким ступеням.

Спецназ ещё не успел добраться до Дримлайнера, а юнокопы уже там — окружив самолёт с обеих сторон, они начинают обстреливать толпу. Транкированные дети валятся, словно мишени в тире. Коннор ничего не может поделать и лишь смотрит, как его план и все его надежды обращаются в прах.

• • •

Наконец-то аистята оставили всех с носом! Наконец-то победа на их стороне! А все прочие пусть катятся к чертям. Эти деточки, которых вырастили собственные биологические мама с папой, весь этот био-взращённый мир никогда ничего не делал ради Старки. Вот пусть теперь потрудится: био-детки примут на себя удар юнокопов, а его аистята тем временем спрячутся в самолёте.

Правда, погрузка идёт не так гладко, как ему бы хотелось, но всё равно дело движется. Спецназ пока ещё далеко. Правда, юнокопы заняли ближние позиции и обстреливают детей, пытающихся забраться на трапы, но большинство аистят Старки уже на борту, так что всё путём.

Одного из тех, кто карабкается по трапу, настигает транк-пуля; он падает и задерживает аистят, идущих следом. Толпа напирает, бегущие наступают прямо на упавшего товарища, и вот мальчика уже даже и не видно, он словно исчез, растворился под безжалостными ногами...

Эшли, пятая колонна Старки, взбегает по трапу последней. Она улыбается своему вожаку.

— Успела! — говорит она, протягивая ему руку, чтобы он помог ей преодолеть оставшуюся ступеньку.

Но в этот миг один из юнокопов на земле целится в Старки. Тот, недолго думая, дёргает Эшли за протянутую руку, и транк-пуля вонзается ей в спину вместо его груди. Девочка потрясённо заглядывает Старки в глаза.

— Прости, Эшли.

И прежде чем она обмякает в его объятиях, он сталкивает её вниз по ступеням. Дети позади неё валятся, словно кости домино. Заминка позволяет Старки захлопнуть люк.

Дети внутри самолёта охвачены возбуждением и страхом. Увидев, что передняя дверь закрылась, они закрывают и заднюю. Сидений в салоне нет, поэтому аистята теряются — что им делать? Некоторые усаживаются на пол, другие продолжают стоять, третьи выглядывают в иллюминаторы.

Старки направляется прямо в пилотскую кабину. Трейс, сосредоточивший всё своё внимание на одной задаче, не знает, что происходит у него за спиной.

— Все на борту? — спрашивает он.

— Да, да, все, — отвечает Старки. — Давай!

Только сейчас до Трейса доходит, что команду ему отдаёт Старки.

— Ты? А где Коннор?

— Он погиб. Всё, убираемся отсюда!

Но Трейс вскакивает, выглядывает в окно и видит царящую снаружи панику. Дети по-прежнему лезут на трапы, хотя входные люки уже задраены. Пилот выглядывает в салон, и ему сразу становится ясно, какие ребята в самолёте, а каких туда не пустили.

— Ах ты сукин сын!

Не время для разборок. Старки выхватывает пистолет, но держится на расстоянии, так чтобы Трейс не проделал с ним одну из своих бёфских штучек и, чего доброго, не разоружил.

— Ага, значит, ты с удовольствием спас бы Конноровских крысёнышей, а аистята тебе не нравятся? А ну быстро за дело, или я буду стрелять!

— Стреляй, и тогда вообще никто отсюда не выберется!

Но Старки и не думает опускать пистолет — он не блефует, и Трейс это знает.

Взгляд пилота мог бы расплавить железо. Он опускается в кресло и подаёт рычаг дросселя вперёд.

— Когда мы приземлимся, — цедит он, — я самолично прикончу тебя голыми руками.

Старки уверен, что Трейс тоже не блефует.

• • •

Дримлайнер дёргается вперёд, оба трапа опрокидываются. Дети и полицейские торопятся убраться с пути громадных колёс. Самолёт катится всё быстрее, выруливая на взлётно-посадочную полосу со скоростью около тридцати миль в час. Коннор заранее позаботился, чтобы на пути спасателя не было никаких помех, а юнокопам не удаётся воспрепятствовать движению воздушной машины.

Брошенные на земле дети пытаются прорваться сквозь заслон юнокопов и вернуться к прежнему плану — бежать на юг, но они окружены со всех сторон. Юнокопы и спецназ стреляют по толпе и транкируют всех подряд, им даже целиться не нужно.

• • •

Коннор в ужасе наблюдает за провалом своего плана. Один из юнокопов стреляет в него, но Коннор успевает среагировать и отбивает транк-пулю прикладом винтовки. Прежде чем полицейский успевает выстрелить второй раз, предводитель расплётов налетает на него и валит на землю одним точным движением приклада. Подняв взгляд, Коннор видит, как Дримлайнер с аистятами на борту выруливает на взлётную полосу. Но юноша тут же обнаруживает ещё одну проблему.

Далеко впереди на взлётной полосе чернеет какая-то прямоугольная тень. До неё почти миля, но самолёт быстро набирает скорость, его носовые огни освещают препятствие, и становится ясно, что это. Это броневик, и он стоит прямо на пути 112-тонной воздушной машины.

Трейс видит броневик, но менять что-либо уже поздно.

До водителя броневика тоже слишком поздно доходит, что в этой игре он неизбежно проиграет. Он пытается убраться с дороги уже поднявшего нос самолёта, но времени катастрофически мало. Правое шасси врезается в броневик, тот летит, кувыркаясь, словно детская игрушка, но и самолёт несёт потери: в момент, когда он поднимается в воздух, от шасси отрывается огромный кусок. Дримлайнер неуклюже кренится, и кажется, что он вот-вот упадёт, но пилоту удаётся выровнять его. Изуродованное шасси, перекрученное и бесполезное, медленно втягивается внутрь.

Оставшиеся на земле сотни детей, не находя убежища в стоящих вокруг неспособных к полёту аэропланах, падают под огнём юнокопов, а тем временем высоко над их головами единственный самолёт, поднявшийся в воздух со старого Кладбища, уносит в небо сто шестьдесят девять душ. Сто шестьдесят девять душ — и ни малейшей возможности приземлиться.

69 • Лев

На стороне Лева одно существенное преимущество: он находится как бы за кулисами всех событий. Он может видеть, где проходит линия фронта, может видеть манёвры атакующих сил юнокопов, а поскольку никто пока ещё не отрастил себе глаз на затылке, то Лев движется позади, не опасаясь, что его заметят.

И Нельсон тоже.

Вот что происходит с этими двумя, пока самолёт-спасатель ещё стоит на месте и всё внимание атакующих приковано к северной части главной аллеи, где обороняется отряд Коннора.

Лев видит, как Нельсон бросает свой фургон в самом дальнем западном проезде и дальше идёт пешком. Орган-пират одет теперь в юнокопскую форму — наверно, транкировал какого-нибудь настоящего юнокопа да стащил с него обмундирование. Он теперь запросто сойдёт за одного из нападающих. А вот Лев может притвориться ну разве что беглым расплётом, из чего следует, что его уложат при первой же возможности. Надо действовать крайне осторожно.

Лев пытается вычислить, где в зоне военных действий может быть Коннор, и вдруг ему приходит в голову, что этого Коннора он даже не знает. Прежний Коннор в первую голову думал о собственном спасении, и у него это отлично получалось. Но сейчас, когда он несёт ответственность за всех этих детей, — каков он сейчас? Когда-то Коннор спас младенца. Он спас и самого Лева! Нет, Беглец из Акрона не станет убегать и прятаться. Он будет здесь, пока последний расплёт не поляжет, и этим последним вполне может оказаться сам Коннор.

Нельсон об этом не знает. Для него Коннор всего лишь подлый беглый расплёт и ничего больше. Ему и в голову не придёт искать Коннора на передней линии, он станет обшаривать закоулки. Так оно и есть: Лев видит Нельсона за пределами поля боя, там, где ребята уже лежат, погружённые в глубокий искусственный сон. Словно стервятник на охоте за мертвечиной, Нельсон задирает спящим головы, заглядывает в лица и, неудовлетворённый, переходит к следующему.

Лев крадётся за фальшивым юнокопом на солидном расстоянии, прячась в темноте. Постепенно он приближается к опасной зоне, где спецназ схватился с вооружёнными расплётами. Коннор, безусловно, там. Вот только... будет ли Лев в силах спасти его и от Нельсона, и от юнокопов?

И тут на мальчика нисходит озарение. Он улыбается, несмотря на творящийся вокруг кошмар. Ответ на заданный выше вопрос прост. Это ужасно. Это невозможно. Это может сработать!

• • •

Лев добирается до главной аллеи как раз в тот момент, когда Дримлайнер трогается с места и спецназ вкупе с юнокопами набрасываются на оставшихся на земле детей.

В ста ярдах от самолёта-спасателя, на том месте, где ещё совсем недавно проходила линия фронта, Лев видит парня в камуфляжной форме необычного цвета: тот бесстрашно кидается на только что выстрелившего в него юнокопа и сбивает с ног, врезав тому по голове прикладом своей винтовки. Фигура и движения этого парня кажутся Леву очень знакомыми...

Лев прорывается сквозь встречный поток детей, пытающихся спастись бегством. Он упрямо пробирается вперёд, не обращая внимания ни на выстрелы, ни на рёв реактивных двигателей и скрежет рвущегося металла в момент, когда взлетающий Дримлайнер сталкивается с броневиком.

Самолёт взмывает в небо, броневик, покувыркавшись, занимается пламенем и взрывается; во вспышке света Леву удаётся рассмотреть лицо парня в необычном камуфляже. Да, он нашёл, кого искал.

— Коннор!

Но Коннор не отрывает глаз от тающего в небе самолёта.

— Да не стой ты там! — кричит он Леву. — Беги! Вы все должны были бежать!

— Коннор, это я! Это Лев!

Коннор смотрит на него в упор, но, похоже, узнаёт не сразу. И дело тут не только в отросших волосах Лева. Они оба уже совсем не те, какими были в прошлом году. Больше не дети.

— Лев?! Ты как здесь оказался? Да что это — весь мир съехал с катушек или только я один?

— Скорее всего, и то, и другое, но я и правда здесь. — Лев наклоняется и подбирает с земли транк-пистолет юнокопа, которого Коннор только что приголубил прикладом. — Я пришёл спасти тебя.

— Это самая большая глупость, какую я только слыхал в своей жизни!

— Это, наверно, тоже правда, но я должен тебя предупредить: за тобой охотится орган-пират.

— У меня сейчас проблемы посложнее, чем какой-то дурацкий орган-пират!

К Коннору подбегает парнишка с автоматической винтовкой.

— У нас кончились боеприпасы! Что делать?

— Хватайте камни, палки, обломки самолётов, да всё, что под руку попадётся! — кричит ему Коннор. — А ещё лучше бросайте всё и бегите! Спасибо нашему дорогому Старки — он забрал у нас единственный шанс на спасение!

— Чёртов Старки! — Парнишка бросает свою бесполезную винтовку. — Удачи, Коннор! — говорит он и даёт дёру, стараясь раствориться в темноте.

В стороне от друзей толпа, пытавшаяся прорваться в Дримлайнер, освещена теперь прожектором полицейского вертолёта. Примерно четыреста беззащитных и беспомощных ребят окружены со всех сторон. Огромные фургоны для расплётов катят по главной аллее, чтобы забрать и увезти всех.

— Больше ты ничего не в силах для них сделать, — говорит Лев Коннору.

— Я не брошу их!

— Вот почему я не оставлю тебе выбора. — Лев поднимает пистолет, который только что забрал у валяющегося без сознания юнокопа, и стреляет Коннору в руку.

Силой удара того разворачивает на месте, а затем он падает, в одну секунду сражённый транквилизатором. Лев подхватывает друга. Коннор смотрит на него полуоткрытыми, уже затянутыми сонной пеленой глазами.

— Ничего не вышло, Лев, — слабым голосом говорит он. — Мой план провалился...

— Знаю, — отвечает Лев теряющему сознание другу, — но, может, мой удастся.

70 • Нельсон

Он понятия не имеет, сколько здесь детей, насколько широко простирается кладбище воздушной техники или где в этом хаосе искать объект его вожделений. Неважно. Если юнокопы хорошо сделают своё дело — а на то похоже — всё кодло беглых расплётов загребут, транкируют и увезут. Ласситер никуда не денется. Ему, Нельсону, остаётся только держать ушки на макушке и не высовываться, а то у некоторых из этих деток есть оружие, причём, судя по звуку — смертельное.

Он методично проверяет уже транкированных расплётов, а нескольких посылает баиньки самолично, чтобы и вправду выглядеть как юнокоп за работой. Однако держится вдалеке от средоточия битвы, зная, что Подлец из Акрона поступит точно так же.

Один из юнокопов замечает, что он рассматривает лица павших расплётов.

— Не трать зря времени, — советует он. — Не то не оберёмся хлопот на свою задницу, если хоть кто-нибудь из них прорвётся и удерёт в пустыню.

— Да я ищу одного знакомого, — отвечает Нельсон, не растерявшись. — Сын соседа. Его жена просила.

Но юнокоп вдруг проникается подозрением.

— Что-то я тебя не припомню. Ты из какого подразделения?

— Подразделение шестнадцать, из Финикса.

— Нету в Финиксе никакого шестнадцатого подразделения.

Решив, что дело зашло слишком далеко, Нельсон транкирует «коллегу», затем стреляет в пытающегося удрать расплёта, ставшего невольным свидетелем этой сцены, после чего возвращается к своей основной задаче: найти Подлеца из Акрона.

И только завидев взлетающий Дримлайнер, Нельсон начинает беспокоиться. А ну как Ласситер на этом самолёте? Но тут он замечает, что спецназ действует против существующих инструкций: засовывает отставших расплётов в фургоны, предварительно не транкировав их. Если Ласситера загрузят до того, как он, Нельсон, до него доберётся, пиши пропало.

Вот теперь тревога овладевает им не на шутку. Фальшивый юнокоп приближается к месту погрузки расплётов, вытаскивает бинокль, вглядывается в лица... Нет, Ласситера в этом стаде перепуганных подростков нет. Хотя, может, он и там, просто Нельсон его не видит? Он опускает бинокль.

— Вот дерьмо!

С каждой уходящей секундой его шансы убывают. Вокруг орган-пирата царит суматоха: дети, которые по какой-либо причине не попали в окружение, разбегаются во все стороны, пытаясь спастись. Некоторые получают транк-пулю, но чем дальше они от основных событий, тем выше их шансы.

Далеко впереди Нельсон видит тёмный силуэт невысокого мальчугана, который с трудом тащит на себе парня постарше и покрупнее — ни дать ни взять муравей, уносящий с поля битвы раненого товарища. Но, должно быть, у пацана ума всё-таки побольше, чем у муравья, потому что он бросает свою ношу и скрывается в темноте.

Орган-пират едва не проскакивает мимо брошенного на землю парня — уж больно не хочется пропустить никого из тех, кто пробегает мимо; однако Нельсон не был бы Нельсоном, если бы не выполнял свою работу со всей тщательностью. Он хватает спящего парня за волосы, вздёргивает его голову кверху... и едва не вскрикивает в восторге и изумлении. Это он! Это Ласситер! Ему буквально поднесли его, как на серебряном блюде!

Нельсон, не теряя времени зря, взваливает парня себе на спину и, быстро осмотревшись, несётся сквозь ряды самолётов по направлению к своему фургону. Вылетев в боковой проход, он натыкается на другого юнокопа.

— Наплюй на него! — говорит тот. — Отдел очистки и транспортировки подберёт. Нам приказано гнаться за удравшими. — И чтобы не бросать слов на ветер, стреляет в девочку, пытающуюся проскочить между двумя истребителями. Девочка падает.

— У меня особый приказ относительно этого парня, — возражает Нельсон и пытается продолжить путь, но юнокоп заступает дорогу.

— Почему? Это что, зачинщик пожаров в городе?

— Точно, — подтверждает Нельсон. — Он самый.

За их спинами трое ребят пытаются прорваться во внешние проходы, коп отвлекается на них, и Нельсону удаётся улизнуть.

Чем дальше от главной аллеи, тем меньше расплётов и меньше копов. Транспорты уже здесь на окраинах, подбирают транкированных прежде чем двинуться туда, где добыча погуще. Работники Отдела очистки и транспортировки обращаются со спящими ребятами гораздо бережнее, чем юнокопы: засовывают их в пухлые стёганые мешки голубого или розового цвета, похожие на спальные, но гораздо более плотные; они оставляют открытыми только лица расплётов — таким образом, их драгоценные органы не будут повреждены при транспортировке.

Нельсон добирается до своего автомобиля, бросает Коннора на заднее сиденье и уезжает тем же путём, каким прибыл сюда. Он пока ещё в зоне опасности, надо убираться поскорее.

Приблизившись к северным воротам, он обнаруживает около них несколько юнокопских автомобилей. Похоже, они тут на случай, если каким-то особо тупым расплётам придёт в голову удрать через главный вход. Юнокопы останавливают машину Нельсона, и тот показывает им украденный полицейский значок:

— У меня приказ отвести этот фургон в штаб-квартиру. Его конфискуют в качестве вещественного доказательства.

— Смеёшься? Да всё это проклятое местечко — сплошное вещественное доказательство! Они что, не могут подождать, пока эвакуатор отвезёт им всё, что нужно?

— Да у них же вечно в заднице горит! Они ждать не могут.

Полицейский качает головой:

— Вот придурки, — и машет Нельсону, мол, проезжай.

Оставив Кладбище за спиной, Нельсон успокаивается, включает радио, находит песню, которая ему по душе, и дальше рулит, напевая от избытка чувств.

Дюван, эта акула чёрного рынка, заплатит ему целое состояние! И к тому же долларовые купюры, которые мелькают сейчас перед его мысленным взором, он скоро увидит глазами Беглеца из Акрона! Вот это будет истинная награда, куда более весомая, чем деньги. Нельсон даже не помнит, что там у сопляка за глаза, ну да неважно. Плевать ему на цвет, плевать на остроту зрения — это будет его последняя пара. Это будет само совершенство!

Он всё ещё утопает в мечтах о глазах Коннора, когда вдруг слышит писк, которым обычно сопровождается выстрел из транк-пистолета. Нельсон чувствует укол в ногу, затем ещё один и ещё.

Руки его, внезапно налившись свинцом, соскальзывают с баранки. Собрав последние силы, он оборачивается назад и видит, кто в него выстрелил.

На лице Лева сияет улыбка, широкая, как простирающаяся вокруг пустыня.

— Надо же, как тебе не везёт, — сочувственно молвит Лев. — Опять получил пулю из собственного транк-пистолета.

71 • Лев

Нельсон использовал Лева, чтобы найти Коннора, теперь очередь Лева воспользоваться услугами Нельсона. Вытащить кого-то с Кладбища, кишащего юнокопами и спецназовцами, равносильно чуду. Но Лев вовремя сообразил, что на данный момент Нельсон — его самый большой союзник. У них обоих одна задача: унести отсюда Коннора живым. Вот почему Лев понёс уснувшего друга наперерез бывшему юнокопу. Конечно, Лев рисковал: его могли узнать, но ведь кругом царил сущий ад, к тому же свет исходил только от прожекторов и фар, поэтому скрывать лицо в тени не составляло труда. Потом он сбросил тело друга на землю и понёсся машине Нельсона, предоставив орган-пирату выполнять всю тяжёлую работёнку.

Лев забрался в фургон Нельсона и затаился. Его расчёт строился на том, что у бывшего юнокопа голова кругом от творящегося вокруг и от успеха собственного предприятия, так что он вряд ли заметит скрючившегося сзади Лева. Так и случилось.

И вот они уже в полумиле от Кладбища. Нельсон обмякает на водительском сиденье, и Лев торопится перехватить руль, чтобы автомобиль, чего доброго, не слетел с дороги. Оттолкнув безвольное тело орган-пирата в сторону, мальчик нажимает на педаль тормоза. Фургон останавливается.

Предстоит ещё одно, последнее дело.

Лев выскакивает из фургона и возвращается к воротам пешком. Со своей позиции на полу у заднего сиденья он не мог видеть, сколько юнокопов торчит у главного въезда на Кладбище. Теперь выясняется, что их там всего ничего — основные силы заняты избиением младенцев. Тощие кусты чаппараля — не слишком надёжная укрытие, но мальчику необходимо подобраться поближе.

Он сказал парню-привратнику, чтобы тот забрал Мираколину в какое-нибудь безопасное место. Парень пообещал, но кто ж его знает — надо убедиться самому.

Прямо напротив того места, где он оставил Мираколину, стоит патрульный автомобиль, а в нём сидит юнокоп и что-то говорит в свою рацию. Подгадав, когда юнокоп отворачивается, Лев на полусогнутых стремительно проносится позади машины и принимается шарить в сухих кустах.

Девочка исчезла.

Лев испускает вздох облегчения, поворачивается и спешит обратно к фургону. Вытащив оттуда Нельсона, он оставляет его в придорожной канаве, а сам садится за руль и уезжает. Новоиспечённый водитель прилагает все усилия, чтобы удержать фургон на дороге: ехать по узкому двухполосному шоссе — это тебе не шпарить по пустыне. «Вот будет глупо, — думает мальчик, — если после всего, что случилось, мы погибнем в автокатастрофе, потому что я не умею водить!» И Лев благодарит Бога, что шоссе прямое, как стрела.

Впервые за всю жизнь ему удаётся свершить невозможное, и хотя он, скорее всего, никогда больше не увидит Мираколину (упрямая девчонка возьмёт и принесёт себя таки в жертву), Лев утешается мыслью, что сделал для её спасения всё, что в его силах.

«Храни тебя Бог, Мираколина», — шепчет он. Лев не знает, что мальчик-привратник заботился лишь о собственном спасении. Он не знает, что Мираколина, по-прежнему спящая глубоким сном, находилась всего в нескольких футах от того места, где он её искал...

...потому что Леву не пришло в голову заглянуть на заднее сиденье юнокопского автомобиля.

72 • Старки

— Ну, Старки, и что нам теперь делать?

— Если ты ещё хотя бы раз пристанешь ко мне с дурацкими вопросами, я тебе башку оторву!

Бэм в бешенстве уносится прочь.

— Мы, по крайней мере, убрались оттуда! — вопит Старки ей вслед. — Может, мы вообще единственные, кому это удалось!

Правда, что толку, если они разобьются?

Ребята сидят группками на голом полу салона; некоторые плачут от пережитых потрясений и скорби по утраченным друзьям.

— А ну подобрать сопли! — гаркает на них Старки. — Мы аистята! Аистята не ревут! — Он вытягивает свою измочаленную руку, которая уже и на руку-то непохожа — так она вспухла и почернела. — Видали? Я же не скулю!

Эта боевая рана, понимает он вдруг, уже стала символом его силы и залогом уважения со стороны соратников. Всхлипывания утихают, но не прекращаются совсем.

Сказать правду, несмотря на солидную дозу морфина рука у Старки болит так, что его всё и вся выводит из себя.

— А куда мы летим? — задаёт кто-то вопрос.

— В то место, где нам будет лучше, — отвечает Старки и внезапно осознаёт, что именно эту фразу произносят, когда кто-то умирает.

Он несётся в кабину пилота, аистята еле успевают убраться с дороги. Трейс, один-одинёшенек, без второго пилота, сидит за панелью управления. Старки начинает с угроз:

— Если ты только пальцем притронешься к радио...

Трейс бросает на него полный отвращения взгляд и снова поворачивается к панели.

— То, что я презираю предводителя этих детишек, ещё не значит, что я хочу, чтобы их расплели. Я до сих пор никому ничего не сообщил и сообщать не собираюсь.

— Вот и отлично. А теперь выкладывай ваш план. Вы же с Коннором что-то наколдовали, так? Вот и давай, рассказывай.

Самолёт входит в полосу турбулентности, Трейс пытается стабилизировать машину. Из салона доносятся испуганные вскрики. Миновав неспокойный участок, Трейс возвращается к разговору:

— Через несколько минут мы войдём в воздушное пространство Мексики. Это даст нам выигрыш во времени, потому что наши военные не могут преследовать нас там без разрешения, а мексиканцы не дадут его до тех пор, пока не посчитают, что мы представляем для них угрозу. Затем, когда мы повстречаем другой самолёт, направляющийся на север, я украду его регистрационную характеристику, и когда этот самолёт попадёт в воздушное пространство США, они будут думать, что это мы.

— А так разве можно?

Трейс не считает даже нужным отвечать на этот вопрос.

— Наш с Коннором план, — продолжает он, — заключался в том, чтобы вернуться в США и приземлиться на заброшенном аэродроме в пустыне Анза-Боррего, к востоку от Сан-Диего. Но, видишь ли, у нас проблема с шасси.

Старки известно об этой проблеме. Когда самолёт сбил броневик со взлётной полосы, встряску ощутили все, находящиеся на борту. Каждый слышал звук рвущегося металла. Нет сомнений, что-то повреждено, но что и в какой степени? Вся информация, которой они располагают — это противно мигающая на панели управления надпись «Шасси неисправно».

— И что нам теперь делать? — спрашивает Старки.

— Помирать, что делать. — Слова Трейса зловеще повисают в тесном пространстве кабины. Затем пилот добавляет: — Попробую сесть на воду. Например, на поверхность озера Солтон-Си[39].

— В Юте?

— Нет, в Юте Большое Солёное Озеро, тупица. Озеро Солтон-Си — это большое мёртвое озеро к югу от Палм-Спрингс. На его берегу есть городишко — самая вонючая дыра на всём земном шаре.

Старки хотел было окрыситься на Трейса, но передумал.

— И долго нам ещё болтаться?

— Сначала надо найти какой-нибудь самолёт и поменяться с ним регистрационной характеристикой. Думаю, час-полтора.

— Хорошо, сейчас сообщу остальным. — Старки собирается уйти, но задерживается в дверях и оглядывается на Трейса. — И если ты ещё хоть раз когда-нибудь назовёшь меня тупицей, я тебе мозги вышибу.

Трейс поворачивается к нему с улыбкой на лице:

— Тогда сажать эту колымагу тебе придётся самому... тупица.

73 • Риса

Риса сидит в гостевой гримуборной новостного телеканала и неотрывно смотрит на экран монитора. Ночная программа, в которой они с Кэмом вскоре должны принять участие, прервана экстренным выпуском новостей. Передают репортаж о штурме полицейскими силами огромного тайного убежища беглых расплётов в Аризоне. Эти наглецы окопались не где-нибудь, а на кладбище воздушной техники! Все бывшие обитатели убежища уже отправлены в заготовительные лагеря.

«Предполагается, что именно на этих беглых расплётах лежит ответственность за насилие и поджоги в городе Тусоне, — читает диктор. — Инспекция по делам несовершеннолетних надеется, что этот рейд позволит жителям Тусона вновь спокойно спать по ночам».

Как такое могло случиться? После отвратительной сделки, на которую Рисе пришлось пойти ради предотвращения этого рейда, ради спасения жизни Коннора, Хэйдена и остальных, юнокопы всё равно разгромили Кладбище! Может, это нападение было предрешено заранее, а все договоры с Робертой с самого начала основывались на обмане? Как могла она, Риса, быть до такой степени глупой, чтобы поверить этой женщине?

В дверь просовывается голова помощника режиссёра:

— Три минуты, мисс Уорд.

Риса всегда считала себя человеком мирным и спокойным. Конечно, постоять за себя она умела, но сама никогда не заводила свар, никогда не наслаждалась жестокостью. И всё же в эту самую секунду она бы с радостью убила Роберту, будь у неё такая возможность.

Но тут Риса осознаёт, что ей незачем это делать. Через неполных три минуты она будет выступать перед всей нацией. Ни к чему убивать Роберту, если её можно расплести...

• • •

Неестественный, яркий свет. Телестудия без публики. Широко известный ведущий новостей в костюме и при галстуке вживую выглядит меньше и старше, чем на экране телевизора. Три камеры: одна направлена на него, одна на Рису, одна на Кэма. Пока они ждут, когда закончится рекламная пауза, ведущий коротко вводит их в курс дела.

— Я буду задавать вам обоим вопросы. Сначала о решении Рисы поддержать практику расплетения, потом об обратном процессе, результатом которого стало «рождение» Кэма, если вам угодно это так назвать, и, наконец, я буду расспрашивать вас о ваших отношениях и о том, как вы нашли друг друга. Я знаю, все эти вопросы уже навязли у вас в зубах, но надеюсь, что мне вы подкинете что-нибудь свеженькое.

— О да, мы сделаем всё, что в наших силах, — говорит Риса с немного чересчур приятной улыбкой.

Кэм наклоняется к ней и шепчет:

— Нам надо взяться за руки.

— Здесь формат неширокий, — возражает она. — Никто наших рук не увидит.

— Всё равно.

Но на этот раз избалованный мальчик Кэм не получит того, что хочет.

Помощник режиссёра начинает обратный отсчёт от пяти. На камере номер один загорается красный огонёк.

— Мы снова в эфире, — провозглашает ведущий. — Принимая во внимание полицейскую акцию в Аризоне, беседа с нашими сегодняшними гостями некоторым образом будет перекликаться с этими событиями. В своё время скрывавшаяся от закона активистка борьбы против расплетения, а нынче выступающая в его защиту, и молодой человек, само существование которого без расплетения было бы невозможно. Риса Уорд и Камю Компри!

Далее следует обмен любезностями, а после него ведущий приступает к вопросам, и, как и обещал, начинает с Рисы. И первый же его вопрос призван огорошить собеседницу:

— Мисс Уорд, вы сами когда-то были расплётом в бегах. Каково в этой связи ваше отношение к событиям в Аризоне? Вы поддерживаете расплетение всех захваченных обитателей убежища?

Однако никакие заковыристые вопросы ведущего не смогут выбить Рису из седла, потому что она знает точно, как будет на них отвечать. Девушка поворачивается к камере номер два, которая в ту же секунду включается на запись.

— Я считаю своим долгом, — начинает Риса, — сказать правду и восстановить истинное положение вещей. Я никогда — ни сейчас, ни прежде — повторяю, никогда не была сторонницей расплетения...

74 • Роберта

Если бы Роберта была повнимательней, глядишь, всё могло бы повернуться по-другому. Надо отдать ей должное — её сделка с Рисой была честной, хотя и носила характер предельно наглого шантажа. Роберта, верная слову, сделала несколько звонков и потянула за некоторые важные ниточки, после чего могла со спокойной совестью заверить Рису, что юновласти в ближайшем будущем нападать на Кладбище не собираются. Если бы в планах властей что-то изменилось и Роберта получила бы заблаговременное предупреждение, то она смогла бы вновь потянуть за ниточки. Роберта не была коварна по натуре. Её действия прежде всего были направлены на получение результата.

Однако она была настолько поглощена борьбой за то, чтобы сделать своего Кэма всеобщим любимцем, что мимо неё прошли и пожары в Тусоне, и устроивший их обнаглевший юнец, объявивший себя радетелем за права всех расплетённых аистят. Ах да, Инспекция должна была дать ей знать о готовящемся рейде через партнёров Роберты по «Гражданам за прогресс». Но, как и в любой паукоподобной организации, голова «Граждан за прогресс» не имеет понятия, чем занимается... прядильный орган. Само собой, как только новости из Аризоны сотрясли эфир, телефон в кармане Роберты раскалился, но поскольку её постоянно осаждает армия людей, которым без конца что-то от неё нужно, наставнице Кэма попросту недосуг отвечать на все звонки.

Вот почему на момент выступления Рисы и Кэма в ночном шоу Роберта ничего не знает о полицейской акции на Кладбище. А когда узнаёт, то становится уже слишком поздно.

• • •

Роберта сидит в «зелёной комнате» — маленькой студийной гостиной с чёрствыми пирожными и жиденьким кофе в качестве угощения, смотрит на монитор, передающий изображение из главной студии. На лице у женщины такое выражение, что от него могли бы скиснуть суррогатные сливки, в составе которых, как известно, вообще нет молока.

— Я никогда — ни сейчас, ни прежде — повторяю, никогда не была сторонницей расплетения, — говорит Риса. — Расплетение, на мой взгляд, — самое чудовищное злодеяние, когда-либо санкционированное и одобренное человеческой расой.

Ведущий шоу, известный своей способностью сохранять хладнокровие под самым жарким прицельным огнём, обалдевает и даже начинает слегка заикаться.

— Н-но... но вся эта социальная реклама... ваши выступления...

— Всё это ложь. Меня шантажировали.

Роберта вылетает из «зелёной комнаты» в коридор и несётся ко входу в студию. Над дверью горит красная лампочка, предупреждающая о том, что камера работает и входить нельзя, но Роберте плевать на предупреждения и запреты.

В коридоре, ведущем на съёмочную площадку, полно мониторов, и с каждого на неё смотрит Риса, с каждого льётся её гневная обличительная речь:

— Я подверглась угрозам и запугиванию со стороны группы лиц, называющих себя «Гражданами за прогресс». О, у них огромное множество имён: «Общество Обеспокоенных Налогоплательщиков» или «Общество „За здоровую нацию“» — но все они принадлежат одной и той же организации.

— Да, мне известно о существовании «Граждан за прогресс», — вставляет ведущий, — но ведь это, кажется, филантропическая организация, разве не так? Благотворительное общество?

— И по отношению к кому оно «творит благо», позвольте узнать?

Роберта уже у двери на съёмочную площадку, но здесь путь ей заступает охранник.

— Простите, мэм, вам туда нельзя.

— С дороги! Или ручаюсь — завтра вы тут не работаете!

Но охранник непоколебим, да ещё и подмогу вызывает, так что Роберте ничего не остаётся, как направиться в аппаратную.

— Они утверждают, что контролируют Инспекцию по делам несовершеннолетних, — продолжает Риса. — Они утверждают, что у них много чего другого под контролем. Может, это и так, а может, и нет, но уж поверьте мне: «Граждане за прогресс» творят благо только и исключительно по отношению к себе самим и ни к кому другому!

Картинка перескакивает на Кэма — вид у того ошарашенный, если не сказать просто глупый — а потом возвращается к ведущему.

— Значит, ваши с Камю отношения...

— Не что иное как игра на публику, — говорит Риса, — трюк, тщательно отрепетированный «Гражданами за прогресс» и направленный на то, чтобы Кэма признали и полюбили.

Роберта влетает в аппаратную и обнаруживает там оператора монтажа, работающего не покладая рук, и продюсера шоу — этот сидит, откинувшись на спинку кресла, с физиономией прямо-таки лучащейся довольством.

— Вот это бомба! — говорит он монтажёру. — Принцесса расплетения кусает бесплотную руку, которая её кормит! Ничего лучше для поднятия рейтинга и придумать нельзя!

— Остановить интервью! — приказывает Роберта. — Немедленно, или я заставлю всю вашу компанию отвечать за то, что говорит эта девица!

Продюсера, однако, эта перспектива не устрашает.

— Простите, кто вы такая?

— Я... я её менеджер, и её никто не уполномочивал говорить то, что она говорит!

— Слушайте, леди, если вам не нравится, что там вякает ваша клиентка, это не наша проблема.

— Ваши зрители должны задать себе один вопрос, — говорит Риса с экранов. — Кто извлекает наибольшую выгоду из расплетения? Ответьте на него, и тогда, я думаю, вы поймёте, кто стоит за «Гражданами за прогресс».

Но тут в аппаратную врывается охранник и выводит Роберту под белы ручки.

• • •

Её водворяют в «зелёную комнату» до конца интервью.

Охранник, всё ещё не вышедший из режима «несанкционированное вторжение!» не даёт ей покинуть комнату:

— Мне приказано держать вас подальше от студии.

— Мне нужно в туалет!

Она отталкивает его, снова выскакивает в коридор и несётся в студию. Но там уже нет ни Рисы, ни Кэма, и к интервью готовят следующего участника шоу.

Стараясь не наткнуться на охранника — Роберта в курсе, что в случае чего тот может и транкировать её — она бежит дальше по коридору в раздевалки. Комната Рисы пуста, но Кэм всё ещё в своей. Его пиджак и галстук валяются на полу, словно ему не терпелось как можно скорее содрать их с себя. Он сидит перед гримировальным зеркалом, обхватив голову руками.

— Ты слышала, что она сказала обо мне? Ты слышала?!

— Где она?

— Голову в песок! Черепаха в панцире! Оставь меня в покое!

— Сосредоточься, Кэм! Риса была вместе с тобой на съёмочной площадке. Куда она ушла?

— Убежала. Сказала, что всё кончено, она для меня в прошлом, и убежала к запасной лестнице.

— Она станет прошлым, когда я разделаюсь с нею!

Роберта мчится вниз по запасной лестнице. Они на втором этаже, так что единственное место, куда могла убежать Риса — это парковка, а она в это время суток пуста. Форы у девицы не больше пятнадцати секунд, однако её нигде не видно. Единственный человек здесь — их шофёр; стоит, прислонившись к лимузину, ест сэндвич.

— Ты видел её? — налетает на него Роберта.

— Кого?

Телефон Роберты начинает трезвонить так, что того и гляди его разорвёт на кусочки.

75 • Кэм

Роберта возвращается. Поиски Рисы не дали результатов. Кэм встречает свою наставницу в «зелёной комнате», где её уже поджидают двое охранников, горя нетерпением выпроводить эту скандальную дамочку с вверенной им территории. Роберта не отрывается от телефона — видимо, пытается вернуть себе контроль над ситуацией.

— Антарктика, — молвит Кэм. — Я, наверно, должен был что-то сказать там, в студии, но меня как будто сковало морозом.

— Что сделано, то сделано, — бросает Роберта и рычит с досады — прозевала очередной звонок. — Пошли отсюда!

— Спускайся. Встретимся у машины, — говорит Кэм. — Мне надо забрать свои вещи из раздевалки.

Охранники торжественно выпроваживают Роберту на улицу. Кэм возвращается в раздевалку, надевает пиджак, а галстук аккуратно сворачивает и кладёт в карман. Затем, убедившись, что Роберта покинула здание, сообщает:

— Всё в порядке, она ушла.

Открывается дверь шкафа, и оттуда выходит Риса.

— Спасибо, Кэм.

Юноша пожимает плечами.

— Так ей и надо. — Он поднимает глаза на Рису. Та задыхается, как будто только что долго и быстро бежала, но Кэм знает — она бежала только у себя в голове. — Их всех расплетут? Твоих друзей-беглецов?

— Не сразу, — говорит она, — но... да, расплетут.

— Это ужасно. Прости меня.

— Это же не твоя вина.

Произнося эти слова, Риса не смотрит на Кэма, отчего ему кажется, что она всё же некоторым образом обвиняет его. Словно само его существование делает его виновным.

— Я такой, какой есть, и ничего с этим поделать не могу, — шепчет он.

— Я понимаю... Но сегодня ты показал мне, что способен подняться над тем, кто ты есть.

Она наклоняется и целует его в щёку. У него такое чувство, будто все швы на его лице пронизывает электрический разряд. Риса поворачивается, чтобы уйти, но он не может отпустить её. Он не отпустит её, пока не скажет...

— Я люблю тебя, Риса.

Она оглядывается. Ей нечем ему ответить, кроме извиняющейся улыбки.

— Прощай, Кэм.

И в следующую секунду она исчезает.

И только после её ухода в нём поднимает голову ярость. Это не просто всплеск, это целое извержение, которому необходимо дать выход. Кэм хватает стул и швыряет его в зеркало. Фонтан осколков. Кэм молотит о стены всё, что попадается под руку, и останавливается только тогда, в комнату врываются охранники. Они набрасываются на юношу втроём, и всё равно он сильнее. Ведь в нём живут лучшие из лучших; каждый его мускул, каждая группа мышц, каждый нервный узел — всё совершенно, всё великолепно. Он стряхивает с себя нападающих и стремглав мчится по запасной лестнице. Влетает в лимузин, где его ждёт Роберта.

— Ну что ты там так долго?!

— Одиночество, — отвечает он. — Хотелось побыть наедине с собой.

— Ничего, Кэм, ничего, — говорит она и велит шофёру ехать. — Мы справимся.

— Конечно.

Но свои истинные замыслы он хранит при себе. Кэм никогда не смирится с уходом Рисы. Он не позволит ей исчезнуть из его жизни. Он сделает всё, чтобы добиться её, вернуть, удержать при себе. У него на вооружении все ресурсы, которыми располагает Роберта, и он всегда получает то, что хочет. Он не остановится ни перед чем.

Роберта в паузах между телефонными звонками посылает ему подбадривающие улыбки, и Кэм улыбается в ответ. Пока что для виду он станет играть в её игру. Будет послушным мальчиком-«сплётом», но начиная с этого момента у него своя, тайная, программа. Он претворит в жизнь мечту Рисы и разнесёт «Граждан за прогресс» в клочья, в кровавые мелкие ошмётки.

И тогда Рисе не останется иного выбора, кроме как полюбить его.

ЧАСТЬ СЕДЬМАЯ

ПРИЗЕМЛЕНИЯ

Наша страна подвергается испытаниям, как изнутри, так и снаружи... Испытывается наша воля, но не наша сила.

— Президент Джонсон в ответ на выступления школьников против войны во Вьетнаме, 1968 год

Я свято верю, что нынешний разрушительный внутринациональный конфликт будет разрешён, и соглашение, к которому придут обе стороны, послужит окончательным решением проблемы подростков-бунтарей. Но пока этот славный день ещё не настал, я учреждаю комендантский час с восьми часов вечера для всех граждан, моложе восемнадцати лет.

— Президент Мосс во время Глубинной войны, за две недели до его убийства воинствующими сепаратистами Нью-Джерси

76 • Дримлайнер

В Южной Калифорнии, далеко к югу от мишурного блеска Голливуда и к востоку от обширных предместий Сан-Диего раскинулось большое озеро, такое же всеми забытое и нелюбимое, как сирота из государственного приюта или приговорённый к заготовительному лагерю аистёнок. Сотни тысяч лет тому назад здесь была северная оконечность моря Кортеса[40] — ещё до того, разумеется, как это море получило своё название. Но сейчас это лишь пространное солёное озеро, понемногу высыхающее и сдающее позиции пустыне. Слишком солёное для того, чтобы в нём водились какие-либо позвоночные — рыба в нём давно вымерла, и вместо гальки его берега покрыты искрошенными рыбьими костями.

За десять минут до полуночи к поверхности озера Солтон-Си снижается самолёт, когда-то объявленный воплощением мечты авиаторов (до того, как на место этой мечты пришли другие, поновее). Его пилотирует молодой военный лётчик, у которого самоуверенности больше, чем опыта. Пройдя на критической высоте над окружающими озеро горами, лайнер собирается совершить то, что авиаторы называют нелепым выражением «приземление на воду».

Оно проходит не очень удачно.

77 • Старки

У них ни привязных ремней, ни сидений. Никакой опоры, столь необходимой во время аварийной посадки.

— Сцепитесь вместе локтями и ногами! — советует Старки детям. — Станем чем-то вроде привязных ремней друг для друга.

Аистята послушно сбиваются в кучку и вцепляются друг в друга чем придётся, образуя перепутанный клубок рук, ног и тел. Сидя на полу, они не могут выглянуть в иллюминатор, чтобы узнать, сколько осталось до поверхности озера. Но тут из интеркома раздаётся голос Трейса:

— Секунд двадцать. — Угол наклона корпуса меняется — Трейс приподнимает нос самолёта.

— Ну, скоро отмучаемся, — говорит Старки и осознаёт, что эти слова тоже часто говорят, когда человек умирает.

Он мысленно отсчитывает последние двадцать секунд, но ничего не происходит. Слишком быстро считал? Или Трейс ошибся? Если и вправду прошло всего двадцать секунд, то это самые долгие двадцать секунд его жизни. И тут, наконец, свершается: удар, встряска и... тишина.

— Что, это всё? — спрашивает кто-то. — Всё кончилось?

Затем вторая встряска, и ещё одна, и ещё, интервалы между ними становятся короче. Да ведь самолёт прыгает, как камешек по воде! — соображает Старки. На пятом прыжке крыло окунается в воду, машина накреняется, и вот тут-то и наступает конец света. Дримлайнер начинает кувыркаться, словно крутит колесо по безжалостной поверхности озера.

Внутри самолёта группа детей отрывается от пола, центробежная сила делит её на две части и отбрасывает в противоположные концы салона. То, что детвора сцепилась вместе, фактически, спасает жизнь многим из них — тела товарищей служат чем-то вроде подушек при автомобильной аварии; но тем, кто оказался с краю, везёт гораздо меньше. Многие из них расстаются с жизнью, разбившись о твёрдые поверхности Дримлайнера.

Багажные ящики под потолком распахиваются, и сваленное в них оружие начинает свободно летать по салону. Пистолеты и автоматы, гранаты и винтовки превращаются в смертоносные снаряды и собирают свой урожай жертв.

Старки, застрявший в переднем клубке тел, ударяется головой о какой-то твёрдый выступ; лоб прорезает кровавая полоса, но это пустяки по сравнению с ошеломительной болью в его размозжённой руке.

Наконец кувырканье прекращается. Теперь слышны лишь крики и стоны детворы — сущая тишина после грохота и треска крушения. И тут где-то ближе к заднему концу салона гремит взрыв: у одной из гранат выпала чека. В образовавшуюся в борту дыру хлещет вода. Электричество вырубается, и весь самолёт погружается во мрак.

— Эй, сюда! — вопит Бэм. Она дёргает за длинную рукоятку и открывает передний левый люк самолёта. Автоматически открепляется и надувается спасательный плот, затем он падает в воду, а вслед за ним выпрыгивает Бэм, на прощанье проорав: «Сайонара!»

Все инстинкты Старки требуют убраться из тонущего самолёта, но... Если он хочет, чтобы на него смотрели как на покровителя и спасителя аистят, он должен стать их спасителем на деле, не только на словах. Он ждёт, подгоняя детей к двери — таким образом те видят, что он не стремится первым уйти от опасности. Впрочем, последним он тоже быть не намерен.

Ребята открывают запасные выходы, ведущие на крылья, и вторую дверь — но только с левой стороны. Потому что иллюминаторы справа лижет пламя: там горит вылившееся в воду топливо.

— Оружие! — кричит Старки. — Возьмите с собой оружие! Нам наверняка ещё придётся защищаться!

Дети хватают любое оказавшееся поблизости оружие и бросают его на плоты, а потом выпрыгивают сами.

В свете пылающего снаружи огня Старки может рассмотреть почти весь салон — но лучше б он не смотрел! Повсюду мёртвые. Повсюду кровь, густая и липкая. Но живых больше, дети бегут и ползут к выходам. Старки тотчас принимает решение спасать только тех, кто способен справиться с бедой самостоятельно. Тяжелораненые — лишняя обуза.

Пол кренится всё круче — хвост самолёта погружается. Задняя часть салона уже полностью в воде, и её уровень неуклонно, безжалостно ползёт вверх. Вот и центральная переборка скоро окажется под водой. И тут до ушей Старки из передней части самолёта доносится приглушённый голос:

— Помогите! Мне нужна помощь!

Старки пробирается к двери в кабину пилота и открывает её. Лобового стекла нет; вся кабина — беспорядочное нагромождение разбитых приборов, выпавших дисплеев, всяческих осколков и оголённых проводов... Кресло пилота вдавлено в панель управления, и Трейс застрял в нём намертво.

Что ставит Старки в интересное положение.

— Старки! — с облегчением произносит Трейс. — Давай, вытащи меня отсюда. У меня самого не получается.

— Да, это проблема, — признаёт Старки. Но разве это его проблема? Трейс был им нужен, да, но теперь-то пилот им больше ни к чему. И разве не грозил этот самый Трейс разделаться с ним, Старки? Если лётчик выживет, он будет представлять собой постоянную опасность. Смертельную опасность, кстати.

— У меня так и не хватило смелости провернуть фокус с побегом из-под воды, — говорит Старки. — Гудини погиб, выполняя его, но я уверен — для такого большого, сильного бёфа — это как два пальца.

С этими словами он выходит из кабины и закрывает за собой дверь.

— Старки! — кричит Трейс. — Будь ты проклят, сукин сын!

Но решение Старки окончательное, и он возвращается к главному люку. Приглушённый голос Трейса почти не слышен за гвалтом паникующих аистят. В салоне осталось около десятка человек — раненые, контуженные и те, кто боится прыгать в воду, потому что не умеет плавать.

— Что это за жуткая вонь? — ноет один из них. — Что там такое снаружи?

Он прав — озеро воняет, как ящик с гнилой рыбой, но это наименьшая из их проблем. Вода уже захлёстывает им ноги, а пол накренился под углом градусов в тридцать.

Старки продирается к двери, расталкивая нерешительных детишек.

— Прыгайте или идите ко дну, другого выбора у вас нет, а мне некогда возиться тут с вами, недотёпами, — рычит Старки и бросается в зловонный рассол Солтон-Си.

78 • Трейс

На призывы Трейса о помощи никто не отвечает. В ярости и отчаянии он колотит по панели приборов кулаками и пытается вырваться из кресла, но всё без толку. Он накрепко застрял в сложившейся гармошкой кабине. Даже такой сильный бёф, как он, ничего не сможет поделать. Трейс заставляет себя успокоиться и обдумать ситуацию. Единственные звуки, которые сейчас доносятся до его ушей — это затихающие стоны и вой раненых детишек, не способных самостоятельно выбраться из самолёта, да безжалостный шум прибывающей воды. Трейс осознаёт, что возможностей спастись у него нет. Старки позаботился об этом.

Вода начинает вливаться в кабину через разбитые окна так быстро, что у Трейса нет даже времени приготовиться к смерти. Он до предела вытягивает шею, стараясь держать голову над водой как можно дольше. Затем набирает полные лёгкие воздуха и задерживает дыхание — он теперь под водой. Внезапно кругом становится тихо, если не считать жалобного позвякивания металлических частей погибающего самолёта.

Весь запас кислорода сожжён; и, покорившись судьбе, Трейс выдыхает в последний раз. Пузырь воздуха возносится в темноту; лёгкие пилота заполняются водой. Это такая душераздирающая боль, с ней не может сравниться никакая другая, но Трейс знает — она продлится не долго. Проходят пять секунд. Десять. Несправедливость происходящего перестаёт волновать Трейса. Сознание его меркнет, и последнее, что он чувствует — это надежда, что своим решением сражаться на стороне детей, а не на стороне юнокопов, он оплатил себе билет в лучший мир.

79 • Старки

У воды вкус резины и гнили; она ни горячая, ни холодная, скорее тепловатая, как забытый на столе чай. Самолёт уже полностью скрылся под водой, оставив за собой лишь белый след бурлящих пузырьков посреди чёрного пятна вытекшего топлива, уже почти полностью прогоревшего. Старки озирается по сторонам — вот его подопечные: на плотах, в воде поблизости и в воде так далеко, что их даже не видно, слышны только вопли о помощи.

Всего в нескольких сотнях ярдов от них раскинулся пустынный берег. Трейс, мир душе его, к счастью, посадил самолёт в том месте огромного озера, где его берега пустынны. Но всё равно — люди, конечно же, видели аварию и наверняка явятся, подстёгиваемые любопытством. Только лишнего внимания расплётам и не хватало. Надо убираться отсюда как можно скорее.

— Туда! — машет Старки в сторону берега и начинает грести здоровой рукой. Ребята на плотах орудуют маленькими вёслами, те, что в воде, плывут, как могут, и через несколько минут все выбираются из отвратительной воды на рыхлый берег, покрытый раскрошившимися рыбьими костями.

Старки поручает Бэм пересчитать уцелевших. Сто двадцать восемь. Сорок один человек — таковы их потери при аварии. Выжившие пытаются установить, кто именно погиб. Это выводит их предводителя из себя. Если они будут торчать здесь и убиваться по мёртвым, их всех повяжут. Будь он один, у него, без сомнения, хватило бы ума и сообразительности вывернуться из этой ситуации; значит, нужно применить свои способности для спасения всех.

— Быстро все рвём когти! Некогда рассиживать и слёзы лить! Надо убираться отсюда, в темпе!

— И куда прикажешь идти? — спрашивает Бэм.

— Да куда угодно, лишь бы отсюда подальше!

Старки понимает: его долг — указать этим детям путь и цель. Теперь, когда они вырвались за пределы загона, называемого Кладбищем, пришло время сменить приоритеты. Коннору, может, и хватало того, что его детишки живы и накормлены, но Старки одного выживания мало. Под его руководством аистята превратятся в такую силу, что с ними придётся считаться всем!

Он направляется к ближайшим ребятам, в изнеможении валяющимся на берегу, и вздёргивает их за шиворот на ноги.

— Ноги в руки, мотаем отсюда! Отдыхать будем, когда окажемся в безопасности!

— А мы вообще когда-нибудь окажемся в безопасности? — задаёт кто-то резонный вопрос. Старки и сам в это не верит, а потому оставляет вопрос без ответа. Ну да ничего. Они слишком долго наслаждались миром и покоем. Разнежились. Теперь же грозящие со всех сторон опасности научат их вниманию и постоянной бдительности.

Пока аистята собираются с силами, Старки рыщет между ними в поисках Дживана, и, найдя, испытывает облегчение: хорошо, что этот парень в числе выживших.

— Дживс, нам нужно будет что-то типа такой же станции слежения, что была у вас в КомБоме, только мобильное. Я хочу, чтобы ты стал нашими глазами и ушами, чтобы собирал всю возможную информацию о затеях юнокопов.

Дживан ошалело таращится и мотает головой:

— Ты что! Да ведь там были супер-пупер аппаратура и военный софт! А тут что? У нас даже какого-никакого завалящего компа нет!

— Мы раздобудем столько компов, хоть задницей ешь, — говорит ему Старки. — И ты заставишь всё это работать, понял?

— Да, сэр, — нервно кивает Дживан.

Не успели они ещё покинуть берег, как в мозгу Старки уже начал формироваться Великий План. Он возобновит кампанию мести, которую начал в Тусоне; но теперь с ним будет не какая-то жалкая горстка аистят, теперь он задействует их всех, все сто двадцать восемь человек! Он организует то, что называется «герилья»: небольшую, подвижную армию, которая станет безжалостно расправляться со всяким, кому придёт в голову расплести аистёнка. С каждым новым спасённым аистёнком число бойцов его армии будет расти, и придёт время, когда они наберутся достаточно сил, чтобы начать крушить заготовительные лагеря. Вот тогда этот пресловутый Беглец из Акрона станет не более чем жалкой сноской в великой книге истории, которую напишет Старки.

Столь широкие перспективы вдохновляют Старки и, черпая силы в своих грандиозных замыслах, он ведёт людей в горы к востоку от Солтон-Си. Первым фокусом, который он сотворит, станет трюк с исчезновением всей его группы. С этого момента магии не будет конца.

80 • Мираколина

Мираколина просыпается со страшным головокружением. Вcё ясно, её транкировали. Четвёртый раз в жизни! Похоже, это уже входит в привычку. К ней возвращаются воспоминания о событиях, приведших к транкированию, но медленно и вразнобой. Девочка подавляет позыв к рвоте и принимается решать задачку: где она, что с ней. Пытается собрать воедино клочья мыслей.

Она куда-то едет. В машине. Они с Левом путешествовали вместе. Она что, в кузове пикапа? Нет. В багажном отсеке автобуса? Тоже нет.

Ночь. Она на заднем сиденье автомобиля! А Лев с ней? Нет.

Стоп, под конец они вообще были не в машине... Точно, они шли пешком! Вдоль ограды. Было же что-то ещё! Нет, не удаётся вспомнить, как ни напрягай память.

И хотя голова болит так зверски, что Мираколине кажется, будто сейчас её мозги вытекут через уши — она приподнимается на сиденье. Между ней и передней частью салона толстое защитное стекло. Полицейская машина, что ли? Точно! На переднем сиденье расположились два юнокопа. Для неё новости просто отличные! Это значит, что она вырвалась из того тёмного подспудного мира, куда её насильно затащил Лев. Странно... Почему-то на душе у неё вовсе не так радужно. И дело тут не только в последствиях транкирования. То, что она находится в полицейской машине, не сулит Леву ничего хорошего, а Мираколина больше не в силах отрицать тот факт, что ей вопреки её собственным принципам небезразлична судьба этого человека.

Юнокоп за рулём бросает взгляд в зеркало заднего обзора и встречается с ней глазами.

— О, отлично, кое-кто проснулся! — приветливо говорит он.

— Вы не могли бы рассказать мне, что случилось?

От звука собственного голоса у неё в голове гудит, как от удара кувалдой.

— Полицейский налёт на депо списанных самолётов — вот что случилось, — отвечает юнокоп. — Но тебе-то это известно, так ведь?

— Нет. Меня транкировали перед воротами. — Запнувшись на секунду, она добавляет: — Я гуляла, — что звучит довольно глупо, если принять во внимание, что «гуляла» она по Богом забытой дороге посреди пустыни.

— Мы знаем, кто ты, Мираколина, — вмешивается коп, сидящий рядом с водителем. От такой новости Мираколине хочется улечься обратно на клейкое кожаное сиденье, но, не рассчитав спросонья свои движения, она с размаху стукается головой о дверцу.

— Это он вам сказал? — лепечет она. Мираколина даже вообразить себе не может, чтобы Лев назвал кому-то её имя добровольно.

— Никто нам не говорил, — отвечает коп и показывает ей маленький электронный приборчик. — Анализатор ДНК. После «Весёлого Дровосека» вошёл в стандартный комплект оборудования для юнокопов.

— А мне очень бы хотелось узнать, кто такой этот «он», о котором она упомянула, — замечает водитель.

Как бы не так, не знаете — и не узнаете. Лева не забрали вместе с ней, а это значит, что он в этот момент был где-то в другом месте. Но неужели же он вот так запросто бросил её? Хотя почему и нет? У него же, вообще-то, каша в голове, никаких тебе этических принципов, моральный урод... Стоп, а вот это ложь. Она когда-то сама внушала себе все эти выдумки, чтобы представить его сущим демоном. В глубине её души живёт твёрдое убеждение, что по своей воле он её ни за что бы не покинул. Если Лев так поступил, значит, у него не было иного выбора. И опять же, вопрос в одном: он на свободе или его поймали?

— А я вот хотел бы узнать, — говорит тот, что сидит рядом с водителем, — как так получилось, что ты оказалась снаружи, за воротами, а не внутри, как все остальные-прочие?

Мираколина решает рассказать им немного отредактированную версию правды, ведь ясно же, что они ей всё равно не поверят.

— Мы с другом сбежали от орган-пирата и искали, где бы спрятаться.

Копы переглядываются.

— Так вы, выходит, не знали, что Кладбище — это крепость беглых?

— Нет. Нас просто направили в это место, сказали, орган-пираты туда не суются.

— Кто сказал?

— Да какой-то мужик, — говорит она небрежно. На том вопрос исчерпан.

— А кто тебя транкировал?

Поскольку Мираколина не отвечает, водитель обращается к своему партнёру:

— Наверно, какой-нибудь салага из наших был на взводе да пальнул невзначай.

Партнёр лишь пожимает плечами.

— Ладно, теперь ты с нами, в безопасности. Твой друг — он тоже был десятина?

Мираколине еле-еле удаётся сдержать улыбку.

— Да, — подтверждает она. — Он был десятина.

Как хорошо, что она может врать им совершенно честно, потому что, как говорят, честность — лучшая политика.

— М-да, ни одна десятина пока что не заявила о себе в полицию, — замечает тот, что на пассажирском сиденье. — Наверно, его загребли вместе с остальными.

— С остальными?

— Ну я же говорил — полицейская акция. Разгромили огромный рассадник беглых расплётов. Взяли штук пятьсот, а то и больше.

И снова — то, что когда-то звучало бы для Мираколины доброй вестью — справедливость восторжествовала, порядок восстановлен и прочее в том же духе — теперь глубоко печалит её.

— Какие-нибудь выдающиеся личности попались? — спрашивает она, зная, что если бы повязали Беглеца из Акрона, это была бы новость общенационального масштаба и об этом знали бы все.

— Детка, «выдающиеся личности» — это не про расплётов. Они вообще никакие не личности. Нуль без палочки. Иначе не оказались бы там, где оказались.

И Мираколина снова невольно испускает вздох облегчения, а копы думают, что это она отходит от транквилизатора.

— Ложись-ка отдохни, дорогая. Тебе беспокоиться не о чем. Орган-пиратам теперь до тебя не добраться.

Но Мираколина продолжает сидеть; ей не хочется впасть в после-транковый ступор. Что-то в том, как они обращаются с нею, не то. Ведь она, как-никак, расплёт с мутной историей. И хотя она, конечно, десятина и всё такое, но что-то ей никогда не доводилось слышать о таких милых юнокопах. Те обычно не любезничают с детьми, которым в скором времени предстоит расплетение. Как этот, на переднем сиденье, выразился: расплёты — это нули без палочки. А к нулям без палочки не обращаются «детка» или «дорогая».

Машина подъезжает к местному управлению Инспекции по делам несовершеннолетних, и Мираколина всё больше погружается в недоумение.

— Я должна была отправиться в заготовительный лагерь «Лесистая Лощина», — обращается она к копам. — Вы пошлёте меня туда или в какой-нибудь лагерь в Аризоне?

— Ни туда, ни туда, — отвечает водитель.

— Как это?

Он паркует машину и поворачивается к Мираколине:

— Насколько мне известно, твои родители так и не подписали ордер на расплетение.

Мираколина теряет дар речи.

«Они его так и не подписали!» Теперь она вспоминает, что мама с папой говорили ей об этом, когда она стояла у двери, но она сама заявила им, что делает собственный выбор и что пойдёт в этот фургон, хотят они того или не хотят.

— Даже если бы ты и добралась до «Лесистой Лощины», тебя бы попросту отослали домой, когда проверили бы твои сопроводительные документы. Без ордера нельзя никого расплести.

Осознав всю иронию происходящего, Мираколина не может удержаться от горького смеха. Всё это время она боролась за то, чтобы принести себя в жертву, но этого не только бы не произошло — этого вообще никогда не могло произойти! Мираколина рада бы рассердиться, но разве имеет она право осуждать своих родителей за любовь? За то, что они не хотят её отпустить? Интересно, думает девочка, а если бы она знала об этом, как бы тогда повернулась её жизнь? Отправилась бы она с Левом на запад после того, как они сбежали от орган-пирата? И простила ли бы она мальчика, дала бы ему то отпущение, в котором он так отчаянно нуждался?

Она сама удивляется, поняв, что ответ — нет.

Если бы Мираколина знала, что ей не суждено принести себя в жертву, то, позвонив тогда родителям по телефону, она бы не просто дала им знать, что жива, — она умоляла бы их приехать и забрать её. И Лев отправился бы в своё странствие без неё — одинокий и непрощённый.

— Ох уж эти десятины, — сочувственно говорит коп с пассажирского сиденья. — Если ты действительно так хочешь отправиться на расплетение, то потолкуй об этом с родителями, когда попадёшь домой.

И хотя это действительно то, чего она желает всей душой, ей, кажется, придётся свыкнуться с разочарованием и остаться в нераспределённом состоянии.

— Спасибо, — говорит она. — Спасибо огромное.

Но благодарит она не копов.

Всё на свете происходит с какой-то целью — или вообще без всякой цели. Либо твоя жизнь — это нить в блистательном и прекрасном гобелене бытия, либо человечество — это безнадёжно запутанный клубок. Мираколина всегда верила в гобелен, и теперь благодарит жизнь за то, что та позволила ей взглянуть на его самый потаённый уголок. Теперь она знает: десятина Мираколина Розелли ощутила стремление оставить свои дом и семью не затем, чтобы принести себя в жертву и провести жизнь в состоянии распределённости. Этот порыв направил её в нужное время в нужное место, чтобы она стала причастна спасению души мальчика, который хотел взорвать себя.

Кто бы мог подумать, что целостная всеохватность её прощения — более ценный дар миру, чем сотня частей её тела?

Поэтому она вернётся к своим плачущим от счастья родителям и станет жить той жизнью, о которой они мечтали для своей дочурки — до той поры, пока не обретёт свою собственную мечту. У неё не было прощальной вечеринки, но сейчас, в эту самую минуту, Мираколина даёт зарок устроить себе когда-нибудь потрясающий праздник. Может быть, «милые шестнадцать». И она найдёт Лева, в какой бы конец света ни занесла его судьба, и пригласит на этот праздник, и пусть он только попробует отказаться! А потом она наконец — так уж и быть! — потанцует с ним.

81 • Хэйден

Насколько известно Хэйдену, кроме них на Кладбище больше никого не осталось. Здесь, в КомБоме, их пятнадцать, включая и его самого, — все его сотрудники, ребята из различных смен. Они доверяют ему больше, чем кому-либо другому — и этот факт поражает Хэйдена. Он и понятия не имел, что пользуется таким огромным уважением. Только один человек красноречиво отсутствует. Ещё до того как вырубилось электричество и отключились камеры, Хэйден успел заметить Дживана, с огромной охапкой оружия торопящегося к Дримлайнеру вместе с другими аистятами.

В самом разгаре боя связь с Коннором оборвалась. Юнокопы заглушили один за другим все электрогенераторы, так что и КомБом, и все остальные самолёты погрузились в темноту.

К полуночи всё было кончено. Через иллюминаторы КомБома Хэйден видел, как тяжёлые фургоны, машина-таран, броневики и большинство автомобилей юнокопов отправились восвояси: миссия завершилась успехом.

Хэйден лелеет надежду, что о них позабыли; что они посидят здесь ещё несколько часов, а затем смогут выйти на свободу. Но юновласти оказались смышлёнее, чем рассчитывал юноша.

— Мы знаем, что вы там, — доносится голос из рупора. — Выходите, и мы обещаем, что никто не пострадает.

— Что будем делать? — спрашивают ребята своего командира.

— Ничего, — отвечает Хэйден. — Мы ничего не будем делать.

Поскольку КомБом являлся коммуникационным центром и мозгом Кладбища, он — один из немногих самолётов, входные двери которого в полном порядке. К тому же открыть их можно только изнутри. Когда начался налёт, Хэйден заблокировал воздухонепроницаемые люки, и КомБом превратился в автономную боевую единицу наподобие подводной лодки. Теперь все их средства защиты — полная изоляция, да оставленный Коннором автомат. Хэйден не знает даже, как из этой штуки стрелять.

— Ваше положение безнадёжно, — вещает юнокоп. — Вы только делаете себе же хуже.

— Да ну? Неужели может быть что-то хуже расплетения? — фыркает Лизбет.

Потом Тед, который с самого начала своей жизни на Кладбище ходил за Хэйденом, как щенок на верёвочке, говорит:

— Тебя не расплетут, Хэйден. Тебе уже семнадцать.

— Мелочи это всё, мелочи, — бурчит тот. — Не морочь мне голову ненужными подробностями.

— Они пойдут на штурм! — предупреждает Насим. — Я видел такое по телеку. Двери взорвут, напустят сюда газу, а потом спецназовцы вытащат нас отсюда как миленьких!

Остальные с беспокойством взирают на Хэйдена и ждут, что он ответит.

— Спецназовцы уже убрались, — возражает командир. — Мы слишком мелкие сошки, чтобы тратить время на всякие там штурмы. Мы — так, мусор после вечеринки. Уверен, что здесь остались только жирные глупые юнокопы.

Ребята смеются. Хэйден рад, что они всё ещё способны смеяться.

Впрочем, каковы бы ни были у юнокопов коэффициент умственного развития и объём талии, уходить они не собираются.

— Отлично! — провозглашают они. — Будем ждать, пока вам не надоест.

И так они и поступают.

Приходит рассвет — копы всё ещё здесь; их не много: всего три автомобиля и маленький серый транспортный фургон. Представители прессы, которых полиция не подпускала к основным событиям во время рейда, расположились недалеко, ярдах в пятидесяти, их антенны и спутниковые тарелки отчётливо выделяются на фоне серого рассветного неба.

Хэйден и его Цельные провели ночь в неспокойной дремоте. Теперь, увидев прессу, кое-кто из ребят ощущает прилив надежды, правда, несколько нереалистичного толка.

— Если мы выйдем отсюда, — рассуждает Тед, — то попадём в новости. Наши родители увидят нас. Может, они что-то сделают?

— Ага, сделают, — скептически кивает Лизбет. — И что именно они сделают? Подпишут второй ордер на расплетение? Одного тебе мало?

В семь пятнадцать солнце всходит над горами, знаменуя очередной невыносимо жаркий день, и КомБом начинает накаляться. Его обитателям удалось наскрести по углам несколько бутылок воды, но разве этого хватит на пятнадцать человек, которые уже потеют так, что хоть в вёдра собирай? Эти потери влаги жалкими бутылками не возместить. Около восьми утра температура в салоне достигает ста градусов[41]. Хэйден понимает, что долго им так не выдержать, поэтому возвращается к своему любимому вопросу, но на этот раз он вовсе не риторический:

— Я хочу, чтобы вы все внимательно выслушали меня и хорошенько подумали, прежде чем ответить.

Он ждёт, убеждается, что полностью завладел их вниманием, затем говорит:

— Что бы вы выбрали: смерть или расплетение?

Ребята переглядываются. Некоторые обхватывают голову руками. Другие рыдают без слёз, потому что их организмы настолько обезвожены, что нормально плакать они уже не могут. Хэйден считает в уме до двадцати и снова задаёт тот же вопрос.

Эсме, их лучший взломщик паролей, первая разрушает стену молчания.

— Смерть, — говорит она. — Другого ответа не может быть.

И Насим произносит:

— Смерть.

И Лизбет произносит:

— Смерть.

Ответы сыплются всё быстрее:

— Смерть.

— Смерть.

— Смерть.

Отвечают все, и ни один не выбирает расплетение.

— Пусть такая фишка, как «жизнь в состоянии распределения» и вправду существует, — говорит Эсме, — но если нас расплетут, это будет означать, что юнокопы победили. Мы не можем позволить им победить.

И теперь, когда температура поднимается до 110 градусов[42], Хэйден прислоняется к переборке и делает то, чего не делал с раннего детства. Он читает «Отче наш». Занятно — некоторые вещи ничем не выбьешь из памяти...

— Отче наш, сущий на небесах...

К нему присоединяются Тед и несколько других:

— Да святится имя Твоё...

Насим творит намаз, а Лизбет, прикрыв глаза руками, произносит «Шма» на иврите. Смерть, оказывается, уравнивает не только всех людей на земле, она все религии сливает в одну.

— Как вы думаете — они просто дадут нам умереть? — спрашивает Тед. — Даже не попытаются спасти нас?

Хэйден не хочет отвечать, потому что ответ будет «нет». С точки зрения юнокопов, если они умрут — не велика утрата. Всё равно эти дети никому не были нужны. Они лишь запчасти.

— Там стоят фургоны прессы... — говорит Лизбет. — Так может, наша смерть будет не напрасной? Люди увидят, как мы умираем, и будут помнить, что мы выбрали смерть, а не расплетение.

— Может быть, — соглашается Хэйден. — Это хорошая мысль, Лизбет. Держись за неё.

Восемь сорок утра. Температура 115 градусов[43]. Дышать становится всё труднее. Хэйден вдруг понимает, что, скорей всего, они погибнут не от жары. Им не хватит кислорода. Интересно, в списке самых плохих способов помереть какой из них стоит выше?

— Что-то мне нехорошо, — говорит девочка, сидящая напротив. Ещё пять минут назад Хэйден знал её имя, но сейчас в голове у него такой туман, что он никак не может его вспомнить. Юноша понимает — им остались минуты.

Рядом с ним Тед, его глаза полуоткрыты, мальчик начинает бредить. Что-то про каникулы. Песчаные пляжи, плавательные бассейны...

— Папа потерял паспорта, мама рассердится...

Хэйден кладёт мальчику руку на плечо и обнимает его, словно младшего братишку. А тот продолжает бредить:

— Паспортов нет... нет паспортов... как же мы вернёмся домой...

— И не надо никуда возвращаться, Тед, — уговаривает его Хэйден. — Оставайся там, где ты сейчас. Похоже, классное место.

Вскоре у самого Хэйдена темнеет в глазах, и он тоже отправляется куда-то в иные края. Вот дом его детства, до того, как родители начали ссориться. Он заезжает на своём велике на пандус для прыжков, не справляется, падает и ломает руку. «О чём ты только думал, сын?!» А вот битва между родителями во время развода за право оставить себе ребёнка. «Ах, ты хочешь его?! Ладно! Ты получишь его только через мой труп!» — и Хэйден смеётся и смеётся, а что ещё делать, если твоя семья рушится у тебя на глазах? Смех — его единственное прибежище. А потом он нечаянно подслушивает, как родители принимают решение расплести сына, лишь бы он не достался другому. Впрочем, это даже не решение, это отчаянная попытка выбраться из тупика.

— Вот и отлично!

— Вот и отлично!

— Если это то, чего ты хочешь!..

— Если это то, чего ТЫ хочешь!..

— Только не взваливай ответственность на меня!

Они подписали ордер на расплетение, просто чтобы не уступать друг другу, но смейся, смейся, смейся, Хэйден, потому что если ты перестанешь смеяться, тебя разорвёт на куски так, как ни одной «живодёрне» не снилось!

Сейчас он далеко, плывёт в облаках, играет в «Эрудит» с далай-ламой, но, представьте себе только — все фишки на тибетском языке...

Однако в следующий миг зрение Хэйдена проясняется и он возвращается к реальности. У него пока ещё хватает соображения, чтобы понять: он в КомБоме, и температура здесь такая, что это уже за пределами выносимого. Он поводит глазами вокруг себя. Ребята, его друзья, ещё в сознании, но лишь едва-едва. Некоторые приткнулись в углах. Другие лежат на полу.

— Ты о чём-то рассказывал, Хэйден, — раздаётся чей-то слабый голос. — Давай дальше. Нам интересно...

Затем Эсме прикладывает ладонь к шее Теда, щупает пульс. Глаза мальчика всё ещё полуоткрыты, но он уже больше не бормочет о тропических пляжах.

— Тед мёртв, Хэйден.

Хэйден закрывает глаза. Вот и ушёл первый... Остальные не заставят себя долго ждать. Он бросает взгляд на лежащий рядом автомат. Тяжёлый. Полностью заряженный. Интересно, сможет ли он его хотя бы поднять... Смог. Он никогда не стрелял из такого, но тут особого умения и не нужно. Вот предохранитель, долой его. А вот спусковой крючок.

Он смотрит на искажённые мукой лица друзей и думает, на каком месте в списке самых плохих способов умереть стоит «выстрел из автомата». Наверняка быстрая смерть лучше медленной. Он ещё раз обдумывает то, что собирается сделать, а потом говорит:

— Простите, ребята. Простите, что подвёл вас... но у меня не хватает духу.

И, вымолвив это, он поворачивает ствол автомата в сторону пилотской кабины и даёт очередь по лобовому стеклу. В КомБом врывается поток свежего, прохладного воздуха.

82 • Коннор

Он просыпается в удобной постели, в уютной комнате с компьютером, позднейшей моделью телевизора и постерами звёзд спорта на стенах. Спросонья ему кажется, что он умер и попал на небеса, но тошнота подсказывает, что он всё ещё на грешной земле.

— Я знаю, ты на меня злишься, Коннор, но я должен был так поступить.

Коннор поворачивается и видит Лева — тот сидит в углу, в кресле, разрисованном футбольными, регбийными и теннисными мячами в стиле остального убранства комнаты.

— Где мы?

— На площадке фирмы по продаже сборных домов. Модель номер три: багамский стиль.

— Ты затащил меня в дом-модель?

— Я подумал, что нам обоим необходимо выспаться в хорошей постели, ну хоть одну ночку. Я научился этому трюку, когда шастал по улицам. Патрули заняты охотой на воров, а мимо домов-моделей проезжают себе спокойно, заглядывают только, если вдруг слышат или видят что-нибудь подозрительное. Так что пока ты не храпишь слишком громко — всё в порядке. — И добавляет: — Лавочка открывается в десять, к этому времени надо будет убраться отсюда.

Коннор садится на край кровати. По телевизору передают обзор последних известий: анализ и последствия налёта полиции на кладбище самолётов.

— Это на всех новостных каналах с самой ночи, — сообщает Лев. — Нет, всякие там рекламы и жизнь звёзд, конечно, на первом месте, но юнокопы, во всяком случае, не скрывают своих действий.

— А с чего бы им что-то скрывать? Они же гордятся! Прославились, грязные свиньи!

На экране пресс-секретарь юновластей объявляет количество убитых расплётов: тридцать три. Живыми взято четыреста шестьдесят семь.

— Их так много, что мы вынуждены распределить их по нескольким заготовительным лагерям, — говорит этот хмырь, даже не осознавая иронии, прозвучавшей в слове «распределить».

Коннор закрывает глаза, отчего их начинает жечь. Тридцать три погибли, четыреста шестьдесят семь пойманы. Если Старки и его ста пятидесяти аистятам удалось выбраться живыми, получается, что самостоятельно на своих двоих спаслось всего около шестидесяти пяти. Негусто.

— Не стоило тебе вытаскивать меня оттуда, Лев.

— Вот как? Мечтаешь стать особо ценным трофеем в их коллекции? Если они обнаружат, что Беглец из Акрона жив, они тебя распнут! Уж поверь мне, в распятиях я знаю толк.

— Капитан должен идти на дно вместе с кораблём!

— Если только старший помощник не вырубит его и не выбросит в спасательную шлюпку.

Коннору остаётся только обжигать Лева яростным взглядом.

— Прекрасно, — пожимает плечами тот. — Ну тресни меня, если так хочется.

Коннор хмыкает и взглядывает на свою правую руку.

— Поосторожней с просьбами, Лев. У меня за последнее время такой удар развился — лошадь не устоит. — И он показывает другу акулу.

— Да, я заметил. Наверно, за этим стоит интересная история? Я имею в виду, ты же ненавидел Роланда. С чего бы тебе делать точно такую же наколку?

Коннор хохочет во всё горло. Так Лев ничего не знает! Хотя опять же — откуда ему знать?

— Да, история интересная, — произносит он. — Напомни мне, как-нибудь расскажу.

На экране прямой репортаж с Кладбища — зрителям предоставляется возможность непосредственно пронаблюдать за разворачивающейся драмой. Последняя группа расплётов всё ещё сидит в бомбардировщике времён Второй мировой войны.

— Это КомБом! Хэйден продержал там копов всю ночь!

Для Коннора это чуть ли не равносильно победе.

Люк КомБома открывается, и наружу выходит Хэйден, держа на руках безжизненное мальчишечье тело. За Хэйденом следуют другие ребята, вид у всех очень неважный. Юнокопы идут на сближение, репортёры тоже.

— Мы наблюдаем за захватом последних беглых расплётов...

Репортёрам не подобраться к Хэйдену так близко, чтобы можно было сунуть микрофон парню в лицо, но это и ни к чему. Пока юнокопы тащат его в транспортный фургон, он выкрикивает так громко, что слышно всем:

— Мы не просто беглые расплёты! Мы не только запчасти! Мы полноценные человеческие существа, и история будет оглядываться на эти дни, сгорая со стыда!

Копы заталкивают его и остальных в фургон, но прежде чем дверь захлопывается, Хэйден успевает крикнуть:

— Да здравствует новое Восстание тинэйджеров!

Дверь закрывается, и фургон срывается с места.

— Молодчина, Хэйден! — говорит Коннор. — Молодчина!

Дальше в выпуске упоминают о самолёте, которому удалось скрыться, но поскольку юнокопам этот эпизод славы не прибавляет, о нём сильно не распространяются. Рассказывают только, что была сделана попытка принудить его к посадке в Далласе, но выяснилось, что это вовсе не удравший Дримлайнер, а обычный пассажирский самолёт, выполняющий рейс из Мехико-Сити. Ещё мелькают неподтверждённые сведения о самолёте, шедшем на посадку над каким-то озером в Калифорнии, но они весьма расплывчаты, поэтому и на сей счёт в новостях много не говорят. Коннор подозревает, что это и есть Дримлайнер; и как бы ему ни хотелось, чтобы Старки кормил раков на дне, он искренне надеется, что аистятам удалось благополучно пережить аварийную посадку. Ведь это будет означать, что в лапах у Инспекции меньше расплётов.

Чёртов Старки! Это из-за него юновласти пошли на них войной, он забрал с собой половину оружия, украл их единственное средство спасения и сбежал, бросив остальных на произвол судьбы. Но всё же как бы ни хотелось Коннору свалить всю вину на Старки, он чувствует, что и сам дал маху: ведь это он облёк Старки своим доверием и позволил тому увлечь за собой всех аистят.

Когда программа переходит к другим, не менее важным новостям — например, к превратностям погоды или звёздным скандалам — Коннор выключает телевизор.

— Девять тридцать. Пора уходить.

— Погоди, прежде чем мы уйдём, я хочу ещё кое-что показать тебе. — Лев идёт к компьютеру и открывает вебсайт о... что за чёрт?.. о бытовых ваннах.

— Э-э... ты уж извини, Лев, но я сейчас не в настроении покупать джакузи.

Лев остолбенело хлопает глазами, но тут Коннор замечает, в чём ошибка.

— В названии YouTube «е» на конце, — втолковывает он[44].

— Блин! — Лев вбивает «е» и снова ошибается. — Печатать я так и не научился.

Он пробует ещё раз и теперь попадает куда надо. Щёлкает на нужный клип, и у Коннора чуть не останавливается сердце. Интервью с Рисой.

— Я не хочу этого видеть!

Коннор пытается выключить компьютер, но Лев хватает его за запястье.

— Нет хочешь.

Несмотря на то, что Коннору словно ножом по сердцу слышать ещё одну агитку в пользу расплетения, он сдаётся и, собрав все свои душевные силы, впивается взглядом в экран.

И сразу же различает на лице Рисы особенное, упрямо-решительное выражение, которого не было в том, первом, интервью.

Коннор с изумлением наблюдает за тем, как она за какие-то пару минут разносит «Граждан за прогресс», юнокопов и практику расплетения в таких выражениях, что не остаётся сомнений, на чьей она стороне. Ведущий шоу в панике пытается кое-как смести пух и прах в одну кучу.

— Они шантажировали её!

Глаза Коннора наливаются слезами. Он знал! Он знал, что должно быть разумное объяснение! Просто он так вымотался, так злился на всех и вся, что был готов поверить, будто Риса купила себе здоровье за чужой счёт. Как мог он так о ней думать! Какой стыд!

— «Граждане за прогресс» уже выпустили опровержение, — сообщает Лев. — Утверждают, что это она использовала их, бедняжечек.

— Угу, как же. Будем надеяться, что дураков нет, никто им не поверит.

— Дураки всегда есть. Кто-то поверит, кто-то нет.

Коннор с улыбкой всматривается в лицо Лева. Чёрт, парень тогда так быстро вырубил его, что воссоединение друзей получилось полностью скомканным.

— Приятно видеть тебя, Лев.

— Взаимно.

— Ты что так оброс?

Лев пожимает плечами.

— Имидж такой.

Парни слышат, как на парковку у торговой конторы заруливает автомобиль. Пора уходить.

— Ну, что будем делать? — задаёт вопрос Лев. — Я теперь вроде как опять беглый, только на этот раз от Движения Против Расплетения...

— ДПР? Да от них вообще никакого толку. Если лучшее, что они могут — это посылать расплётов в юнокопский инкубатор, пусть катятся к чертям. Кто-то должен разработать новый план действий.

— Почему бы не ты? — предлагает Лев.

— Почему бы не мы? — парирует Коннор.

Лев морщит лоб.

— Ну, вообще-то... Ты вроде как мученик, я вроде как святой покровитель... А что, лучше нас, кажется, никто на эту роль не подойдёт! Так с чего начнём?

Это Вопрос с большой буквы. С чего начать менять мир? Коннору кажется, что он знает ответ.

— Ты когда-нибудь слышал о Дженсоне Рейншильде?

83 • Нельсон

Ещё толком не очухавшись, он знает — что-то пошло ужасно, ужасно не так. Он открывает глаза — в них бьёт ослепительный солнечный луч. Пекло. Он лежит в канаве. Всё тело болит. Одна сторона лица в огне.

Его транкировали. Опять! И снова из его же собственного пистолета! А патроны там были ого-го! — хватит, чтобы вырубить любого на полсуток! Чудо ещё, что пустынные падальщики не сожрали его живьём. Хотя постой... левая нога болит... униформа разодрана в клочья... Кажется, кто-то таки пытался! Интересно, сколько времени он валяется на солнце? Должно быть, порядочно, вон — вся левая половина морды вспухла. Жжёт так, как будто там ожог второй степени.

Коннор Ласситер был у него в руках! А теперь он, Нельсон, остался с голой задницей в драных лохмотьях. Это всё тот десятина! Какого же Нельсон свалял дурака! Ему надо было сразу укокошить этого Лева, когда представилась возможность, так нет же — природная доброта подвела!

Вот теперь и расплачивайся за неё.

Эта парочка, небось, уже далеко отсюда, следы заметает. В лэптопе хранились коды наночипа Лева. Без лэптопа от этого чипа никакого толку. Но он, Нельсон, не сдастся. Он найдёт их! Он всегда был отличной ищейкой, так что эта неудача для него даже и не неудача, а так, лёгкая заминка! Он с ещё большей лютостью и решительностью будет двигаться к своей цели.

Нельсон выкарабкивается из канавы и бредёт по дороге в направлении Тусона. Слабые ноги подкашиваются, но волю ничем не поколебать — ни дать ни взять зомби. Он поймает Подлеца из Акрона, отдаст его Дювану и самолично будет присутствовать при его расплетении! Но вот скотина-десятина — о, этот так просто не отделается. Когда Нельсон найдёт Лева, он обрушит на него такую ярость, такой нечеловеческий гнев, что земля содрогнётся! Мысль об этом придаёт Нельсону достаточно бодрости и целеустремлённости, чтобы преодолеть и всю долгую дорогу до Тусона, и превратности судьбы, поджидающие его в будущем.

84 • Коннор

— Что-то этот Флагстафф[45] какой-то не аризонский, — жалуется Лев. — Больше похож на Денвер, что ли...

— А Денвер не похож на Денвер, — возражает Коннор. — Я там как-то был. Думаешь, там ошизенный вид на горы? Ничего подобного. Здешняя панорама гораздо внушительнее.

Проторчав так долго в пустынной южной Аризоне, Коннор несказанно радуется резкой смене декораций. Увенчанные снежными шапками горы на севере и роскошные сосновые леса... Они где-то не очень далеко от городишки «Весёлый Дровосек» и мёртвого заготовительного лагеря. Коннор старается не думать об этом. Что было, то прошло.

Ребята остановились в закусочной на историческом Маршруте 66[46] и, презрев паранойю, от которой обоим за прошедший год житья не стало, пообедали не скрываясь — пусть смотрит кто угодно, гори оно всё пожаром. Но никто и не думает к ним присматриваться.

Они путешествуют на неприметной бежевой «хонде», которую Коннор угнал в Финиксе, после того как они бросили «форд», который Коннор угнал в Тусоне, после того как они бросили фургон Нельсона. Если их кто-то попытается выследить, то бедняге придётся очень несладко со всеми этими сменами тачек.

Закусочная «Рейн Валли Дайнер» похваляется тем, что здесь «лучшие бургеры на всём Юго-Западе». Такой вкуснющей жратвы Коннор не отведывал с «прошлой жизни», закончившейся, когда его родители подписали ордер на расплетение и всё полетело вверх тормашками. На его взгляд, в «Рейн Валли Дайнере» лучшие бургеры в мире.

В одной руке он держит бургер, а другой извлекает информацию из лэптопа Нельсона — как мило со стороны орган-пирата оставить для них в фургоне свой комп.

— Раскопал что-нибудь новенькое? — спрашивает Лев.

— Судя по всему, Риса исчезла после передачи прошлой ночью, и «Граждане за прогресс» жаждут заполучить её голову. Не в смысле расплести её, а именно голову. Желательно, насаженную на кол.

— Ой.

— А на Хэйдена навесили всех собак, каких только можно было навесить.

— Ну, по крайней мере, они не смогут расплести его.

— Зато расплетут всех остальных, кого замели.

При мысли о пойманных Цельных Коннора трясёт. Гнев девятым валом прокатывается по его душе, а вслед за ним идут волны печали, грозящие унести его куда-то в самое тёмное место его существа.

— Я должен был спасти их...

— Послушай, ты сделал всё от тебя зависящее. И к тому же — их ведь ещё не расплели, — напоминает Лев. — А вдруг то, что мы сейчас будем делать, изменит их судьбу?

Коннор закрывает лэптоп.

— Ну может быть... А что мы будем делать?

Наступает долгое неловкое молчание. Парни погружаются в поедание бургеров — это легче, чем отвечать на трудные вопросы. У них нет ни планов, ни пункта назначения, ни даже толком понимания, в какую сторону двигаться, кроме туманного «куда-нибудь, лишь бы подальше отсюда». Первое побуждение Коннора — найти Рису, но он понимает, что подруга, точно так же, как и он сам, исчезнет со всех радаров. Он не знает даже, где и с чего начинать поиски.

— Давай поедем в замок Кавено, — предлагает Лев. — Там ты будешь в безопасности.

— Безопасность — штука, конечно, хорошая, но... Нет, туда я не поеду. Слушай, как же мы можем показаться там, если ты, кажется, сделал оттуда ноги?

— Ну да, оно, конечно, так... Но если я приведу с собой единственного и неповторимого Беглеца из Акрона, думаю, меня простят.

— Эй-эй, потише, разорался! — Коннор оглядывается вокруг. Они выбрали угловую кабинку, на отшибе, но кафешка совсем небольшая, и акустика тут что надо.

— Может, нам стоило бы зайти на этот «You-Tub» сайт, купить джакузи, залезть туда и не вылезать. Нам не помешало бы на некоторое время... залечь на дно.

Коннор понимает, что Лев шутит, но что-то в словах друга даёт толчок его мыслительному процессу. Поначалу это совсем крохотная мысль, но как слабая искра разгорается в огонёк, а огонёк превращается в факел, так и неясный намёк вырастает в озарение; и в следующий момент Коннор открывает лэптоп и принимается яростно стучать по клавишам.

— Ты чего? — недоумевает Лев.

— Дженсон Рейншильд!

— Но ты же говорил, что его стёрли из виртуальной действительности, так какой смысл шарить по Сети?

Но Коннор продолжает прочёсывать поисковики. Клавиатура под его пальцами, жирными от картофеля-фри, начинает лосниться.

— Ты подал мне идею.

— Я?

— Сайт про ванны. Ну, твоя опечатка.

— Снова измываешься над моими печатными навыками?

— Что ты! Чтобы я смог измываться над твоими навыками, ты их по меньшей мере должен иметь, — дразнит его Коннор. — Ну да ладно, мысль вот какая. Хэйден предположил, что в Сеть запустили червя, который съел все упоминания имени Дженсона Рейншильда. Но ведь это происходит только тогда, когда имя написано правильно! Вот я и пробую печатать его со всем возможными очепятками.

Лев улыбается.

— Ну ты даёшь. Даже чужие проколы обращаешь в золото.

Коннор заказывает второй бургер и следующие двадцать минут активно перевирает имя Дженсона Рейншильда. Но вот уже он дожёвывает последний кусок второго бургера и готов бросить всю затею, как вдруг... Что это? Кажется, блеснуло то самое золото, о котором упомянул Лев?

Через пару секунд становится ясно, что это целая золотая жила.

— Лев, ты только глянь!

Лев пересаживается на его диванчик, и они вместе читают статью, опубликованную тридцатью годами раньше. Статью из маленькой местечковой газетки, выходившей где-то в Монтане — там Рейншильд когда-то жил. Само собой, обитатели местечка следили за жизнью своего знаменитого земляка, вот только фамилию его неизменно печатали с ошибкой: Рейнчильд.

Ребята читают и попросту обалдевают. Не верят своим глазам. Рейншильд, учёный и изобретатель, был не последним человеком в науке, сделал себе громкое имя... а потом это имя стёрли, как древние египтяне стирали с обелисков имена и изображения предназначенных к забвению фараонов.

— Боже мой! — восклицает Коннор. — Этот мужик был пионером в исследованиях нервных связей и регенерации — той самой технологии, которая сделала возможным расплетение! Без этого Рейншильда трансплантационная хирургия оставалась бы на уровне каменного века!

— Значит, он тот монстр, кто всё это начал!

— Нет, это было в самом начале войны, тогда никто ещё даже не думал о расплетении.

Коннор проигрывает видео, встроенное в статью. Это интервью с Рейншильдом, мужчиной среднего возраста в очках и с редеющими волосами — верный признак того, что всё это происходит до эпохи расплетения.

— Мы не в состоянии даже охватить разумом возможности этой технологии, — говорит Рейншильд с юным задором. — Вообразите себе мир, в котором ваши близкие, кому по той или иной причине суждено умереть молодыми, на самом деле не умирают — потому что все части их тела можно использовать для облегчения страданий других людей. Одно дело — быть донором органов после своей смерти, и совсем другое — знать, что каждая, даже самая малая часть тебя спасёт жизнь другого человека. Вот в таком мире мне хотелось бы жить.

Коннора пробирает дрожь — он впервые замечает, какой в кафе холод, должно быть, кондиционер пашет на всю катушку. Коннор и сам не прочь бы жить в мире, описанном Рейншильдом, но... нынешний мир — совсем не такой, о каком мечтал Рейншильд.

— Конечно, возникнут этические проблемы, — продолжает Рейншильд. — Вот почему я основал организацию для изучения этических вопросов, связанных прогрессом в этой области медицины. «Граждане за прогресс», как я назвал эту организацию, будут стоять на страже и не допустят злоупотреблений новой технологией. Они станут совестью, следящей за тем, чтобы всё шло по верному пути.

Коннор останавливает видео и пытается осмыслить то, что узнал.

— Ни черта себе! Значит, он основал «Граждан за прогресс», чтобы охранять мир от того, что создал сам!

— А оно стало тем самым монстром, которого он боялся!

Коннор вспоминает то, что учил в школе. Оппенгеймер, учёный, создавший первую атомную бомбу, в результате сделался самым большим её противником. А что если и с Рейншильдом случилось то же самое: он начал выступать против расплетения и ему заткнули рот? Или ещё хуже: ему вообще не дали этот самый рот раскрыть? Даже Адмирал — и тот не помнит этого человека; из чего следует вывод: Рейншильд уже тогда либо ушёл в тень, либо кое-кто позаботился о том, чтобы учёный не смог открыто выступить против Соглашения о расплетении.

Лев снова нажимает на кнопку, и клип идёт дальше — там ещё несколько секунд, в течение которых Рейншильд наивно-радостно вещает о блестящих перспективах своего детища:

— Это лишь начало. Когда нам удастся регенерировать нервную ткань — вот тогда мы сможем регенерировать всё что угодно. Вопрос времени.

Его улыбающееся лицо замирает — интервью окончено. Коннор ничего не может с собой поделать: он чувствует огромную жалость к этому человеку, тайному отцу расплетения. Своими добрыми намерениями он вымостил дорогу даже не в ад, а куда-то ещё дальше, в окончательное запределье.

— Да, ничего себе... — бормочет Лев. — Но... ты вроде говорил, что стоит нам узнать всё про этого человека — и мы сможем изменить жизнь. Так вот: каким образом эта информация поможет остановить расплетение? Даже если бы все поголовно узнали про этого Рейншильда — ну и что?

Коннор с досадой трясёт головой.

— Должно быть что-то ещё, чего мы не знаем!

Он прокручивает статью в конец — там помещена фотография Рейншильда и его жены в лаборатории; наверно, они работали в паре. Коннор читает подпись под картинкой, и его желудок скручивает так, что парень боится, как бы разом не лишиться обоих съеденных им «лучших бургеров на Юго-Западе».

— Не может быть...

— Что такое?!

Коннор несколько мгновений не в силах выдавить из себя ни слова, лишь сидит и смотрит на подпись под фото. Наконец он произносит:

— Его жена. Её зовут Соня!

Лев не догоняет. Неудивительно, он же никогда не был в том первом Убежище, где прятались Коннор с Рисой! Соня — так звали заправляющую там старуху. В течение многих лет она, должно быть, спасла сотни расплётов, а может, и тысячи. Коннор увеличивает картинку на экране, и чем дольше он смотрит на миссис Рейншильд, тем бóльшей уверенностью проникается.

Это та самая Соня!

Как она тогда говорила? «Мы то погружаемся во тьму, то выходим на свет, и так всю свою жизнь. В настоящий момент я на свету и счастлива этим». Коннор и понятия не имел, какой тяжкий груз тьмы несла на себе эта женщина долгие годы.

— Я её знаю, — говорит он Леву. — И ещё я теперь знаю, куда нам двигать. Мы возвращаемся в Огайо.

Лев бледнеет.

— Огайо?!

В душах обоих парней мысль о доме ворошит скорпионье гнездо таких эмоций, к каким ни один из них не готов, но Сонина лавка антиквариата находится в Акроне. Если в открывшейся им картине не хватает какого-то важного фрагмента, Соня — единственный человек, который может им помочь.

Над входной дверью закусочной звенит колокольчик, и внутрь входит... шериф. Лицо у него непроницаемое; глаза сразу же принимаются обшаривать комнату. Коннор с Левом, полностью поглощённые своим расследованием, не заметили, как к кафе подкатили две полицейские машины. Копы облепили краденую «хонду», словно мухи.

— Ну что ты застыл, как ошпаренный! — шипит Коннор Леву. — Зенки спрячь!

— Я нечаянно.

Лев опускает голову, так чтобы волосы закрыли его лицо, но это ещё более подозрительно, чем вылупленные от страха глаза.

Само собой, шериф сразу направляет орлиный взор на две тёмные личности в углу и направляется через всё кафе прямиком к ним. И тут случается нечто невероятное: официантка успевает подскочить к их столу первой.

— Томми! — вскрикивает она. — Ты же заглотил целых два бургера, как удав, даже не разжевал! Будешь так жрать — джинсы лопнут!

У Коннора слегка отвисает челюсть. Шериф уже у стола, но Лев вовремя выходит из ступора:

— Ага, Томми, — вторит он официантке, — хаваешь, как свинья. Смотри, разжиреешь — будешь совсем как твой папаша.

— Вот же гены достались! — подхватывает официантка. — Ты бы поосторожнее с едой!

— Ты знаешь этих парней, Карла? — обращается шериф к женщине.

— Ещё бы мне их не знать! Это мой племянник Томми и его дружок Ивен.

— Итан, — поправляет Лев. — Вечно вы моё имя перевираете!

— Да ладно тебе, я, во всяком случае, знаю, что оно начинается на «и».

Коннор вежливо кивает шерифу и переводит взор на официантку:

— Я не виноват, тётя Карла, просто у вас такие классные бургеры! Если я разжирею, это будет ваша вина.

Придя к выводу, что разбираться с диетой этих обормотов — не его дело, шериф поворачивается к Карле:

— Ничего не знаешь про ту «хонду»?

Карла выглядывает в окно и говорит:

— Пара каких-то ребятишек подъехала, может, час назад. Парень и девушка. Я обратила на них внимание — уж больно они торопились.

— Они сюда заходили?

— Нет, бросили машину и убежали.

— Ещё бы не убежать. Эту машину угнали в Финиксе.

— Покататься захотелось?

— Наверно. А может быть, беглые расплёты. Там их целая кодла вырвалась со старой базы ВВС в Тусоне. — Шериф записывает сведения официантки в блокнот. — Если ещё что вспомнишь, обязательно сообщи.

Как только шериф удаляется, Карла подмигивает ребятам:

— Ну, Томми и Итан, ваши бургеры сегодня за счёт заведения.

— Спасибо вам, — говорит Коннор. — Спасибо за всё.

Она снова подмигивает ему:

— Чего не сделаешь ради любимого племянничка.

С этими словами Карла суёт руку в карман и, к изумлению Коннора, кладёт перед ним на стол ключи от машины; на цепочке болтается талисман — высохшая кроличья лапка.

— Услуга за услугу: отведи мою машину... домой, хорошо? Она там, за кафе.

Онемевший Лев снова впадает в ступор, как и несколько минут назад. На мгновение Коннор решает, что официантка, наверно, узнала их, но тут же понимает, что дело здесь в другом. Нет, она не узнала их. Просто совершенно чужой человек проявил к ним доброту.

— Я не могу принять эти ключи, — бормочет Коннор.

Карла тоже понижает голос:

— Ещё как можешь. К тому же ты действительно окажешь мне услугу, избавив меня от этой кучи хлама. И даже ещё лучше: когда доедешь, куда тебе надо, расколошмать её вдребезги. Потому что тогда я денежки по страховке получу.

Коннор берёт ключи. Он даже не знает, как благодарить за такое. Чтобы кто-то ради помощи ему пошёл на подобные жертвы — такого уже давненько не случалось...

— Знайте, ребята: вокруг вас не только враги, — молвит Карла. — Времена меняются. Народ меняется. Может, перемены не так сильно бросаются в глаза, но они есть, я вижу их каждый день. Да вот хотя бы на прошлой неделе заскочил сюда один водила и хвастался, что примерно год назад подобрал знаменитого Беглеца из Акрона на площадке для отдыха и подвёз его. Беднягу за это арестовали, но он, как видишь, продолжает хвалиться, а всё потому, что знает — он поступил правильно.

Коннору удаётся сдержать улыбку. Он отлично помнит этого дальнобойщика. Иосия Олбридж с его пришитой рукой, которая сама собой очень ловко показывала карточные фокусы. Коннору приходится приложить все усилия и сцепить зубы намертво, чтобы не рассказать доброй женщине всю историю заново.

— Обыкновенные люди, бывают, делают необыкновенные вещи. — Официантка опять подмигивает обоим юношам. — А теперь вот вы дали и мне возможность стать одной из этих обыкновенно-необыкновенных. Так что это я должна бы благодарить вас.

Коннор теребит в пальцах кроличью лапку, надеясь, что с этого момента удача повернётся к нему лицом.

— Возникнет много подозрений, если вы не заявите, что машина украдена.

— А я и заявлю, — говорит Карла. — Когда-нибудь. — Она выпрямляется и собирает их пустые тарелки. — Говорю же — грядут перемены. Это как созревший персик: он так налился, что стоит только тряхнуть — и упадёт. — Она одаривает обоих парней тёплой улыбкой и прежде чем уйти обслуживать других посетителей, желает: — Счастливого пути и будьте осторожны.

Коннор с Левом сидят ещё несколько мгновений, собираясь с мыслями, а потом выходят из закусочной и, завернув за угол, обнаруживают там классический красный «додж чарджер» со слегка помятыми крыльями. Не то чтобы шик, но и отнюдь не «куча хлама». Они садятся в машину, Коннор заводит двигатель, и тот мурлычет, словно просыпающийся лев. В салоне пахнет цветочным освежителем воздуха, повсюду разбросаны вещицы, явно свидетельствующие, что хозяйка автомобиля — женщина средних лет, но это ничего, даже хорошо — потому что эти вещи будут напоминать Коннору об обыкновенно-необыкновенной Карле.

Они выруливают на дорогу, и Лев смотрит на друга.

— Огайо? — спрашивает он. — Ты уверен?

Лицо Коннора расплывается в улыбке:

— Уверен. А когда мы попадём туда, то первым делом я заставлю тебя подстричься.

Они выезжают на Маршрут 66 и устремляются на восток, в мир, созревший для спасения.

БЛАГОДАРНОСТИ

Мне и во сне никогда не снилось, что Unwind превратится в трилогию, однако расстаться с описанным в нём странным миром никак не удавалось. Я в вечном долгу благодарности Дэвиду Гейлу, Наве Вулф, Джастину Чанде, Энн Зафиян и всем сотрудникам редакции Simon & Schuster. Также огромное спасибо Полу Крайтону и Лидии Финн за организацию пиар-кампании и книжных туров, Мишель Фадлалла и Ванессе Уильямс за их работу на школьных и библиотечных конференциях, Катрине Грувер из отдела управления, Чаве Уолин в производственном отделе и Хлои Фолья в отделе дизайна.

Я благодарю своих детей за их бесконечное терпение, когда их папа уходит глубоко в собственную голову, и Марии Бланко, моей потрясающей ассистентке, которой удаётся сохранить мой рассудок в добром здравии, а быт — в порядке. Мои благодарности Венди Дойл и Хайди Столл за неустанный труд на сайте Шустермания. Ещё одна благодарность Венди и моему сыну Джароду за письменное увековечение моих речевых выплесков, когда у меня случается приступ отвращения к печатанию. Спасибо мой группе критиков, Фикшионарам, особенно Мишель Ноулден за её неоценимую помощь в работе над новеллой UnStrung[47], а также моей Биг Сис («старшей сестре») Патрисии, всегда приходящей на помощь, когда у меня какие-то нелады.

Я в неоплатном долгу у всех педагогов, использующих мои книги как материал для изучения в классе, и многим фанатам, рассказывающим, как мои книги повлияли на их жизнь — таким, например, как Вероника Книш, чьё электронное письмо вызвало у меня слёзы и заставило вспомнить причину, по которой я стал писателем.

Мои благодарности Андреа Браун, Тревору Энгельсону, Шепу Розману, Ли Розенбаум, Стиву Фишеру и Дебби Дебл-Хилл — тем самым людям, что сидят за рулём моей карьеры и не позволяют мне загнать её в кювет. Мои благодарности Марку Бенардý, Кэтрин Киммель, Джулиану Стоуну и Шарлотте Стаут, чья непоколебимая вера в Unwind и UnWholly, без сомнения, выльется в замечательный фильм!

И, наконец, я говорю спасибо моим родителям Милтону и Шарлотте Шустерманам за то, что всегда присутствуют в моей жизни, даже когда их в ней нет.

Конец второй книги

Примечания

1

Ward (англ.) — находящийся на попечении.

2

Если кто-то подзабыл первую книгу, напоминаю, что у Шустермана доведены до абсурда не только нынешняя американская борьба сторонников и противников абортов, но и политкорректность: негры уже даже и не афро-американцы, а «люди цвета умбры (умбра — коричневая краска)», а белые — «люди цвета сиены (вообще-то это цвет охры, но здесь подразумевается этакий светлый телесный цвет)», а индейцы тоже не «коренные американцы», а «Люди Удачи» — в вставной новелле «Оборванные струны» как раз речь о них.

3

Детский игровой снаряд, состоящий из всякой всячины: лестниц, туннелей, переходов, качелей, горок и прочего.

4

Ин-н-Аут Бургер — сеть кафе быстрого обслуживания. Одно из комплексных меню называется Дабл-Дабл в Зверином стиле.

5

Софомор — учащийся второго года в старшей школе (high school). Аманда, видимо, уже юниор (на третьем году старшей школы) или сениор (на четвёртом году).

6

Бладхаунд — порода собак, у которых, как утверждают, самое тонкое обоняние.

7

Моя дорогая. Смесь итальянского и испанского.

8

На случай, если кто подзабыл: так называют большое автомобильное шоссе, проходящее по территории нескольких штатов.

9

Пейсли — восточный узор, напоминающий изогнутую каплю, очень популярный мотив одежды в восточном стиле. Его ещё почему-то называют «огурцами».

10

Composite-Prime буквально означает «составной объект №1».

11

Шамю — так звали кита-касатку, впервые выжившего в неволе более 13 месяцев. В конце 60-х годов прошлого века Шамю был звездой очень популярного водного шоу в океанарии Сан-Диего.

12

Понимаешь теперь? (фр.)

13

Да, прекрасно (фр.)

14

Питчер — подающий игрок в бейсболе.

15

Отсылка к истории Человека в железной маске — его имя, как говорят, было Эсташ Доже.

16

Закон о «безопасной гавани» — довольно общее юридическое понятие, но здесь имеется в виду конкретный закон, известный в некоторых штатах как «закон младенца Моисея». Он снимает уголовную ответственность за оставление детей родителями или другими опекунами (при условии, что детям не нанесён физический вред). Такой ребёнок поступает под опеку государства.

17

Буквально означает «Самолёт номер один».

18

Тýсон (Tucson) город в штате Аризона, поблизости от которого расположено Кладбище. Здесь приводится правильное произношение этого названия (в переводе первой книги, сделанной Д. Александровым, этот город почему-то обзывается Таксоном).

19

Именно кабинетный. Откуда переводчик в официальном переводе первой книги, Unwind («Беглецы»), взял, что это огромный концертный рояль — сие мне неведомо.

20

Ну вот, любимый Ральфи. Те, кто не знает, кто это, обратитесь к другим книгам Шустермана в моём переводе и вы получите все нужные сведения.

21

http://www.youtube.com/watch?v=lgc3RfSCc70

22

Напомню на всякий случай, о чём рассказывается во вставной новелле «Оборванные струны»: «Людьми Удачи» называют коренных американцев (попросту индейцев), потому что на территориях резерваций было разрешено содержать игорные дома, отчего многие резервации обогатились сверх меры. Другое, уничижительное название Людей Удачи — «притонщики».

23

Cессна (англ.) Cessna Aircraft Company) — американский производитель самолётов, от малых двухместных до бизнес-джетов.

24

«Истина сделает вас свободными» — Евангелие от Иоанна, 8:32.

25

Мистер Картофельная голова (англ. Mr. Potato Head) — американская игрушка, которая представляет собой пластиковую картофелину, к которой прилагается множество аксессуаров. В произвольном порядке они могут прикрепляться к «телу». В классический комплект Мистера К. Г. всегда входят глаза, уши, руки, ботинки, кепка, зубы, язык и усы, которые могут также превращаться в брови.

26

Пастор Дэн в этом пассаже каламбурит с названиями различных сект: пятидесятники, амиш, гностики. Ну, а «левиафан» — наверно, само собой понятно: фанаты Левия.

27

По Фаренгейту, конечно. Около 5°С.

28

Таунхаус — малоэтажный жилой дом на несколько многоуровневых квартир, как правило с изолированными входами (т.е. без общего подъезда).

29

Напомню, если кто забыл: в школьной системе США оценки выставляются при помощи букв, А — самая высокая оценка.

30

Хоки-поки — детский танец, состоящий из простых движений — сделать бросок ногой, убрать ногу, повернуться вокруг себя, потом то же самое проделать с рукой, убрать руку и т. д., под конец надо «выбросить всего себя» и, естественно, убрать всего себя. Очень весёлый, кстати, танец.

31

Так называется компьютерная игра, в которой игрок должен убить как можно больше парней в белом именуемых «Элвисами», а также кинокомедия 2004 года (чёрная), в которой погибают многочисленные двойники Короля.

32

Понятно? (исп.)

33

Одно из амплуа игроков в американский футбол — что-то вроде полузащитника. Эти ребята отличаются большим ростом и весом.

34

Вильям Вордсворт, «Власть звука».

35

Бифкейк — так называют красавца-мужчину с горой мускулов, обычно модель, в противоположность чизкейку — красотке-модели женского пола.

36

В буквальном переводе — «Индейские гроты, где гуляет эхо». Памятник природы.

37

Опоссум в случае опасности прикидывается мёртвым.

38

У особенно мощных полицейских вездеходов на переднем бампере укреплена массивная стальная решётка. С помощью такого автомобиля полиция может сбрасывать другие автомобили с дороги или, как в данном случае, преодолевать препятствия, идя напролом. Такие машины зачастую так и называют — таран (battering ram).

39

Солёное озеро в Калифорнии.

40

Собственно, морем Кортеса мексиканцы зовут то, что все остальные люди называют Калифорнийским заливом.

41

По Фаренгейту. Ок. 38ºС.

42

Прим. 43ºС

43

Ок. 46º С.

44

Лев, конечно же, перепутал и напечатал Tub (ванна) вместо Tube.

45

Город в Аризоне, ближе к северу.

46

Маршрут 66 (U.S. Route 66), также известный как «Шоссе Уилла Роджерса» (Will Rogers Highway), в разговорной речи также употребляется выражение «Главная улица Америки» или «Мать Дорог». Это одно из первых шоссе в Соединённых Штатах. Культовое понятие, этакая мифологема. Начинается в Чикаго и заканчивается в Лос-Анджелесе. Правда, сейчас продлили до Санта-Моники.

47

В переводе вашей покорной слуги эта новелла называется «Оборванные струны».

Content

НИЛ ШУСТЕРМАН
РАЗОБЩЁННЫЕ
(Обречённые на расплетение - 2)
Перевод sonate10, редакция Linnea, обложка mila_usha_shak

Несколько слов от переводчика

• • • Ответ таков...

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ НАРУШЕНИЯ

1• Старки

2 • Мираколина

3 • Кэм

ЧАСТЬ ВТОРАЯ Цельные

4 • Родители

5 • Коннор

6 • Риса

7 • Коннор

8 • Риса

9 • Коннор

10 • Старки

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ ЗЕРКАЛО ДУШИ

11 • Курильщик

12 • Нельсон

13 • Коннор

14 • Долорес

15 • Коннор

16 • Риса

17 • Кэм

18 • Риса

19 • Кэм

20 • Нельсон

ЧАСТЬ ЧЕТВЁРТАЯ ЛЕВИАФАН

21 • Лев

22 • Фонд

23 • Лев

24 • Мираколина

25 • Лев

26 • Мираколина

27 • Лев

28 • Риса

29 • Кэм

30 • Нельсон

31 • Мираколина

32 • Лев

33 • Мираколина

34 • Лев

35 • Нельсон

ЧАСТЬ ПЯТАЯ ВОПРОС НЕОБХОДИМОСТИ

36 • Коннор

37 • Риса

38 • Хэйден

39 • Коннор

40 • Старки

41 • Коннор

42 • Старки

43 • Лавина

44 • Риса

45 • Кэм

46 • Риса

47 • Публика

48 • Риса

49 • Кэм

50 • Риса

51 • Кэм

ЧАСТЬ ШЕСТАЯ ДЕРИСЬ ИЛИ УДИРАЙ

52 • Лев

53 • Нельсон

54 • Лев

55 • Мираколина

56 • Лев

57 • Коннор

58 • Трейс

59 • Лев

60 • Старки

61 • Ной

62 • Старки

63 • Трейс

64 • Лев

65 • Нельсон

66 • Привратник

67 • Коннор

68 • Самолёты

69 • Лев

70 • Нельсон

71 • Лев

72 • Старки

73 • Риса

74 • Роберта

75 • Кэм

ЧАСТЬ СЕДЬМАЯ ПРИЗЕМЛЕНИЯ

76 • Дримлайнер

77 • Старки

78 • Трейс

79 • Старки

80 • Мираколина

81 • Хэйден

82 • Коннор

83 • Нельсон

84 • Коннор

БЛАГОДАРНОСТИ

Примечания