Вокруг Света

Журнал «Вокруг Света» №07 за 1981 год

Одиссея, которая не кончается

Да,— сказал Игорь — Чем мне нравится Тюменщина — не соскучишься. Знаете, как в море нырнул — взлетел, под волну — на гребень.  Бывает, обдерешься до крови, но что ж такого? На суше плавать не научишься.

Голубоглазый, светловолосый, с округлым окающим говорком, Игорь невольно вызывал представление о тихом городе, каких еще немало в Средней России,— старые дома с палисадами и новые блочные пятиэтажки, сквер с березами и цветочным календарем, приземистое здание пристани с неизбежным паромом — неторопливая, размеренная жизнь.

Наш КрАЗ мотало как лодку в бурю. Даже мне, привыкшей к норову Западной Сибири, такие ухабы встретились впервые. Говорят, что в осеннюю и весеннюю распутицу машины, особенно тяжелые плетевозы, здесь с трудом одолевали километров тридцать в сутки.

Распутица, к счастью, еще не наступила. На компрессорную, если повезет, мы должны были прибыть к вечеру.

Стояла ранняя сибирская осень, когда деревья, кусты, трава обреченно и жадно впитывают последнее тепло. Словно чьей-то щедрой рукой выплеснуто зеленое, багряное, золотистое, с дерзкими просверками лилового и алого. В богатстве этом чудился вызов отполыхать, покрасоваться, пока не сковала смертным холодом зима.

Тайга перешла в чахлый подлесок, окаймлявший длинное серо-бурое пятно болота. Здесь проходила трасса трубопровода Сургут — Полоцк, точнее, самый трудный его участок — бесконечная, изматывающая хлябь, которую приходилось преодолевать строителям шаг за шагом, метр за метром.

Трубопроводы стали главными артериями, по которым вывозятся нефть и газ из Западной Сибири. В одиннадцатой пятилетке объем работ по их строительству возрастет в полтора раза по сравнению с десятой. Западная Сибирь станет основным районом добычи нефти и газа в стране.

Нефтепровод Сургут — Полоцк и газопровод Уренгой — Челябинск — весьма заметные магистрали среди тех, что берут свое начало на Тюменщине. Прокладывали их в местах малоизученных, где строители почти не имели опорных пунктов. Законы труда были суровы, отложишь на день — придется наверстывать долгие недели. В одном из трассовых городков довелось увидеть транспарант «Не выполнил задание — не уходи с трассы!»

И не уходили.

— Бывали на болотах? — спросил Игорь зорко вглядываясь в безотрадное бурое пятно — Да нет это что. На самых таких, непроходимых7

— Случалось

— И я был. Работал. Ох и навидался я в своей сибирской одиссее. Хотите расскажу?

Игорь помолчал, объезжая ухаб и, когда машина вновь запрыгала по кочкам, сказал.

— У нас в семье дед, бабушка, родители — все учителя. И меня на ту же дорогу ладили. Два курса физмата кончил и в водолазы пошел.

— ?

— Точно Свидетельство имею. Я волжанин коренной, не зря нас дразнят земноводными. Но на Тюменщине сразу лезть под воду не захотелось. Дай, думаю, по земле похожу. И стал машинистом трубоукладчика. Тяжелая работа — да здесь легких не бывает. Только влюбился я в одну установку. Вы «Север-1» видели?

— Это патоновский? Электроконтактной сварки? Нет, только слышал.

— А мне в натуре довелось увидеть на трассе Вынгапур — Челябинск. Есть в ней что-то... космическое. Представляете, из жерла магистрали выдвигается конструкция — точь-в-точь ракета. Надевают на нее гусеничным краном приготовленную к сварке трубу — ни тебе электродов, ни щитков... Блок автоматического управления и контроля. Закончили центровку — бригадир нажал кнопку в блоке. Из-под кожуха, надвинутого на стык,— россыпь искр, пламя разрастается, бушует, рвется во все стороны... Картина! Стальные кромки трубы оплавляются, и в нужный момент машина смыкает их. Стык — четыре минуты. А качество! Просился я в ту бригаду, но там — испытатели, асы... Погрустил и вспомнил, что есть еще озера, ручьи, протоки, где надо прокладывать дюкеры (Дюкер—подводная часть трубопровода.). Я ведь как-никак водолаз!

...Мы сидели уже не в машине, а на крыльце бытовки, где ночевали шоферы. Погожий сентябрьский день как-то сразу перешел в густую ночь, но время еще только шло к девяти, да и вокруг, похоже, не собирались на покой: в одном из вагончиков захлебывался магнитофон, из приоткрытой двери столовой, на которой был намалеван медведь с ковригой в лапах, вкусно пахло жареной рыбой.

— Водолаз из меня, правда, особенно поначалу, получился неважный.— Игорь откинул длинные светлые волосы, лицо его стало суше и строже.— Зато о сибирских реках узнал многое. Как-то еще в школе довелось прочесть, что Иртыш означает «роющий землю». Когда впервые увидел его, подумал: ну какой же он роющий? Как говорится, величавая гладь. Спустился под воду и понял: очень трудная река — подмывает берега, прокладывает новые пути.. А Обь! Как заштормит, как грянет — с любым морем поспорит!

По всей Тюменщине ходила история, ставшая уже легендой: когда прокладывали труднейшую трассу Усть-Балык — Омск, жестокий шторм на Иртыше перевернул баржу с трубами. Для строителей трубопровода это было тяжелым ударом. Тогда подводники собрали группу добровольцев и подняли со дна реки трубы, все до единой...

Игорь был готов к работе под водой. Но здесь, в Западной Сибири, условия оказались особые. Там, где его обучали водолазному делу, считалось: погружение в морозы — исключение, вызванное чрезвычайными обстоятельствами. Здесь же в основном приходилось трудиться в зимние, морозные дни — летом невозможно провести по зыбким берегам тяжелую технику.

Реальной угрозой было прекращение подачи воздуха: в металлических штуцерах, соединяющих звенья воздушных шлангов, иногда конденсировался пар и образовывались воздушные пробки. Поэтому те, кто оставался наверху, без конца поливали кипятком металлические соединения. Водолазы работали в ледяной воде полтора-два часа, их вытаскивали из проруби, отогревали.

Игорь навсегда запомнил одно из первых своих погружений. Предстояло проверить, точно ли по створу движется дюкер, как он ложится в траншее.

Такое задание не представляло ничего особенного, если бы не тьма, в которую он попал на дне Игорь слышал, что многие сибирские реки мутные, но ничего подобного вообразить не мог. Даже специальный фонарь не пробивал эту аспидную мглу. Пришлось работать ощупью, как многим другим до него Медленно, сантиметр за сантиметром...

Когда его подняли, он так вымотался, что еле шевелил губами. Но именно с этого дня начался его подводный «высший пилотаж».

Пришлось учиться еще многому: сращивать в той же кромешной тьме оборвавшийся трос, ликвидировать опасные перекосы... Но самым трудным оказалось «рыть» траншею — размывать водной струей из монитора грунт. Идти нужно было в полной темноте, не отклоняясь ни на градус. Он шел и чувствовал, как его с ног до головы обдает жаром. Сердце колотилось, под ложечкой неприятно покалывало...

— Ничего,— сказал он себе,— космонавтам или пожарникам куда трудней... Интересно, водятся здесь русалки?

Мысль эта рассмешила его, и он вдруг почувствовал, что начинает врабатываться: колотье и слабость в ногах прекратились, движения стали легче, свободнее, появился желанный ритм, та слаженность, когда дело вершится как бы само собой. Много раз после этого ему бывало под водой и трудно и жутковато, но в конце концов наступал момент, который он про себя обозначил одним словом: слитность.

Так медленно, неотступно вгрызался он в эту профессию. Но тут его вдруг свалило воспаление легких, и пришлось трубить отбой.

— Поскольку покидать Тюменщину я не собирался,— сказал Игорь,— решил идти в «робинзоны». Так у нас иногда монтажников называют, потому что заберутся они на свой объект и сидят там месяцами, как на острове. Но тут мне повезло: бригадиром был замечательный дядька. Молодой еще, лет под сорок, но всем нам он казался безусловным старейшиной. А главное — нужен мне был тогда именно такой человек. Знаете, у каждого парня комсомольского возраста наступает момент, когда необходим образец, пример для подражания, эталон — называйте как хотите. Многие почему-то считают это особенностью подросткового восприятия, но, уверяю вас, они ошибаются. В отрочестве можно увлечься книжным героем, а в юности, как правило, требуется живой. И обязательно, чтобы рядом, ну пусть не совсем, но в пределах досягаемости. Причем твердый, умный и смелый. Вот наш бригадир был как раз такой. Образование у него не шибкое — десять классов, кажется, но — самородок! Как глянет твердыми прищуренными глазами — металл и то поддается, ей-богу! Рассказывали, что на одной компрессорной иностранное оборудование «не ложилось» на наши фундаменты. «Подгоним! — сказал " бригадир.— Не ломать же все снова-здорово!» Иностранцы знали только один вариант установки и заявили, что в таком случае они снимают гарантию. «Снимайте!» — согласился; бригадир и так подогнал оборудование, что оно легло без сучка без задоринки.

Бригадой этой было смонтировано множество станций — нефтеперекачек, компрессорных, газокомпрессорных... Но даже у больших мастеров бывают объекты, на которых приходится выкладываться полностью. Такая нефтеперекачка попалась им на трассе Сургут — Полоцк.

— Как выглядела наша площадка? — продолжал Игорь.— Тайга с болотами. Зимой кажется — только здесь и строить. Зато с наступлением весны площадка превращалась в хлюпающее месиво без подходов и подъездов — рвы, ямы, траншеи.

... Валили лес, клали бревна, сыпали щебень в жадный, чавкающий зев. Болото словно издевалось — никакого эффекта, только грязь расходится. Приехал к ним как-то один большой начальник, поглядел и сказал: «Героями надо называть всех, кто дойдет хоть от вагончика до площадки!» А им ведь не просто ходить — работать надо!

Бичом монтажников стали комары, мухи, оводы. Особенно оводы. Укус у них такой, словно в тело вонзили раскаленную иглу, а игл этих — десятки, сотни. Никакие мази и накомарники не помогали. Выручали стрекозы, «вертолетики», как их называли ребята. Оводы панически их боятся: стрекоза впивается в овода с ходу и, пока не умертвит, не отпустит. Игорь до сих пор, завидев стрекозу, улыбается, словно приятеля встретил..

Когда он только пришел в бригаду, не сказал, что недавно выписался из больницы. Постеснялся, еще подумают — послабления ищет. И в первое время доходил до полного изнеможения. После смены не хотелось ни есть, ни пить, ни даже спать. Ломило каждую косточку, каждый мускул ныл на свой лад... С немым изумлением глядел он на товарищей по бригаде, которые, хоть и поругивали чертову топь, переносили все трудности как нечто привычное. Игоря трогало их немногословное сочувствие. Когда укусы оводов превращались в нарывы или струпья, у кого-то обязательно находилась мазь, пластырь, примочка. И в работе ему не раз помогали товарищи, да и сам бригадир — спокойно, будто мимоходом. И настал день, когда он впервые, как на дне реки, ощутил счастливую слитность со своим делом. Закончив смену, Игорь не свалился пластом на койку, а присел рядом с ребятами на ступеньках вагончика, прислушиваясь к негромкому голосу транзистора. Передавали этюд Рахманинова, знакомый с детства. Светлая, тревожная музыка странно и радостно звучала в таежной глуши.

— Я уж потом думал: почему люди охотно шли работать в столь сложные условия? Конечно, им платили деньги, и немалые, но заработать ведь можно и там, где полегче. Наверное, главное в том, что все понимали: мы заняты действительно очень важным и нужным делом. Многое значило и то, что с нас, как говорится, глаз не спускали обком, министерство, главк. Это придавало уверенности. Я вообще замечал, что расслабленность и расхлябанность наступают там, где о людях забывают. Даже когда начались перебои с продуктами, винили погоду, природу, но твердо знали: о нас помнят.

Обычно мы на снабжение не обижались привозили мясо, масло, конфеты, и вся бригада, хлюпая по болоту, бежала на разгрузку. Но вот случилось — зарядили туманы, вертолеты не поднимаются. Остались у нас макароны да жиры, что хочешь, то и готовь!

Нашим спасением стала вода, которую мы обычно проклинали. Занялись рыбалкой. Монтажники ведь ездят на объекты надолго — возят с собой вагон-столовую с холодильником, газовую плиту с баллонами. Ну и отправились на промысел. Варили уху на всех, жарили огромные сковороды рыбы...

Казалось бы, чего веселого? Сидим на болоте. Еда — макароны с рыбой, рыба с макаронами. А тут каждую свободную минуту смех не утихает шутки, розыгрыши разные... Вот тогда я как будто заново увидел своих товарищей.

...Погода наладилась, опять зажужжали в небе вертолеты. Комариное царство кончилось — наступила осень. Когда их болото немного приморозило, надо было привезти на площадку 43 блок-бокса.

Нефтеперекачивающие станции теперь создаются из блок-боксов — сравнительно небольших домиков, изготовленных на заводе и начиненных необходимым оборудованием. Чтобы доставить их на строительную площадку, нужно было преодолеть десяток речушек. Сперва пробовали волочить трелевкой — блок-боксы разбивались. Тогда бригадир собрал вечером монтажников, и принялись соображать

— Мозги у всех работали на удивление, прямо не бригада, а ВОИР — общество изобретателей и рационализаторов. В конце концов додумались — взяли несколько трубовозов, закрепили блок-боксы швеллерами и привезли наши домики, как игрушку. Это был настоящий праздник! Вообще бригада для меня стала как дом родной. Уходил — чуть не плакал

— Зачем же ушли?

— Судьба, как говорится, настигла. Влюбился, женился, родился сын. Монтажники отсутствуют дома месяцами — жене трудно с малышом одной, тем более с яслями пока не выходит. Пришлось перейти в шоферы. Видите, учебники с собой вожу...

— И какую профессию вы теперь избрали?

— Все ту же.— Игорь засмеялся — Вернулся в педагогический, только на заочный. Прошу — будете писать, не называйте мою фамилию. Хочу, чтобы будущие ученики воспринимали меня совсем заново.

Знаете, я ведь ушел из института отчасти потому, что показалось, нельзя в наше время учить детей только своему предмету, даже такому широкому, как физика или математика. Педагог должен столько знать и уметь, чтобы стать для учеников вожаком, авторитетом — и не только в классе. Ведь у каждого из ребят впереди своя одиссея...

Л. Неменова

Музеи открывают двери

Разбудил меня пронзительный крик петуха. Проснулся и не сразу понял — где я? Откуда в Гаване петух? Я выглянул в окно. Действительно, петух, огромный, жирный, с роскошным разноцветным хвостом, стоял на перевернутом ржавом ведре и вопил с таким восторгом, что не оставлял надежды подремать еще хоть чуть-чуть. Через минуту из соседних домов ему начали отвечать низкими хриплыми голосами, и вскоре казалось, что весь наш район Мирамар заселен горластыми петухами, пытающимися во что бы то ни стало перекричать друг друга, перекричать или умереть. Удивительно, но и в Старой Гаване, и в небоскребном Ведадо рассвет встречают петухи. Где они там живут, как? Скорее всего, прямо на балконах, а может быть, на крышах, точно я этого не выяснил.

Город просыпается рано. Медленно всплывает солнце, окрашивая золотисто-розовой акварелью верхушки гаванского Капитолия, отеля «Гавана либре», постепенно растекается по всем железным и черепичным крышам трех-четырехэтажных домов. Тени еще длинные, прохладные. Воздух прозрачен и душист. Нет того липкого марева, которое поднимется скоро над Мексиканским заливом, окутает Гавану, и сочные краски поблекнут, вылиняют, как после хорошей стирки.

Гуа-Гуа

Единственный способ добраться из Мирамара в центр Гаваны — автобус, по-кубински «гуа-гуа». Стою на остановке, жду. Любуюсь одной из красивейших в городе улиц — Пятой авенидой: широкая, прямая, потоки движения разделены сквером с асфальтированной дорожкой. По обеим сторонам ее лежат гладкие, будто отполированные, темно-зеленые шары садового лавра. А по бокам проезжей части авениды свешивают до самой земли свои густые тяжелые усы толстенные, в пять-семь обхватов, деревья хагауэес. К ним садовники не притрагивались, кажется, со времен открытия Америки.

Проходит минут сорок — гуа-гуа все нет. На остановке собралось уже около сотни человек. Но никто не нервничает, не смотрит на часы. Спокойно ждут.

Думаю, нигде в мире столько не говорят и не пишут об автобусном сообщении, как на Кубе. После революции западные и американские фирмы отказали Кубе в поставках автобусов. Сейчас кубинцы, особенно жители больших городов, считают проблему общественного транспорта одной из главнейших. Необходимо отремонтировать старые автобусы, купить новые. С помощью советских специалистов планируется строительство метро, подвесных дорог. Но кубинский автобус не просто общественный транспорт. Он стал уже частью жизни. «Раньше гуа-гуа выматывали все нервы,— с улыбкой говорят гаванцы.— Теперь ничего, привыкли. Кажется, даже скучно без них будет...» В то утро сесть в битком набитый автобус мне так и не удалось, и я направился к центру старого города пешком. Рядом с Мирамаром пляжный район «Плайя». Казалось бы, странно говорить о каком-то одном пляжном районе в городе, который вытянулся вдоль Мексиканского залива на многие километры. Но в самой Гаване купаться, по существу, негде. Лезть в море у набережной Малекон опасно: внизу лежат глыбы ракушечника с острыми изломами. За отелем «Сьерра-Маэстра» начинается бывший аристократический район Мирамар, и лишь дальше, почти у городской черты,— Плайя. Несколько больших, великолепно оборудованных пляжей с душевыми, раздевалками... Как-то зимой мы загорали здесь, развалившись в глубоких деревянных креслах. Кроме нас, на пляже было еще человек двадцать. Неподалеку, возле пальмы, сидел высокий худой старик мулат и что-то тихо рассказывал маленькой девочке негритянке, похожей на куклу. Старик был в клетчатой рубашке, застегнутой доверху, потертом коричневом пиджаке и голубых широких брюках из джинсовой ткани.

Дед с внучкой поднялись, приблизились к нам, и девочка смело, громко поздоровалась:

— Доброе утро, товарищи!

— Ты говоришь по-русски? — удивились мы.— Почти без акцента...

— Но,— улыбаясь, ответил старик по-испански.— Это пока все, что она знает. Ну какое же сейчас утро! А она даже глубокой ночью говорит советским: «Доброе утро!» Давайте знакомиться. Меня зовут Фернандо. Вы, ребята, из самой Москвы?! А на Красной площади были? Да, сейчас там у вас холодно... Двадцать градусов мороза?! Дьос мио, бог ты мой, не может быть!

Старик достал выглядывавшую из кармана пиджака сигару и обстоятельно, неторопливо разжег ее.

— Вы сюда не часто приходите, заметил он.— Я вас лишь два или три раза здесь видел. Не нравится?

— Нет, здесь прекрасно, но со временем туго...

— Да еще гуа-гуа, понимаю! — рассмеялся старик.— А я помню, как сюда из центра города ходили трамваи. Вон в том здании справа располагался яхт-клуб, в котором собирались американские миллионеры. Какие там яхты стояли! Но смотреть на них можно было только издалека. Простых кубинцев, а тем более цветных, мулатов и негров, и близко к клубу не подпускали.

— А вы здесь давно живете?

— Да с самого детства. Работал всю жизнь, теперь на пенсии. Гуляю с младшей внучкой. Мне ведь восемьдесят два, хотя многие и семидесяти не дают... Повидал я на своем веку. Шесть лет в Соединенных Штатах жил, мойщиком окон работал, наборщиком в коммунистической газете, учился, потом в Мексике жил. А все же лучше нашей Кубы нет. Недаром Колумб сказал, что если существует рай, то он на этом острове.

Внучка что-то прошептала деду.

— Да-да, нам пора,— кивнул он.— Спасибо, что выслушали старика, братья!

— Доброе утро, товарищи! — попрощалась девочка.

Пешком по Малекону

...Я прохожу длинный тоннель, проложенный под устьем Альмендарес. Мимо ресторане «1830-й», мимо старинной сторожевой башни с подвесными мостами, в которой тоже располагается ресторан, выхожу на Малекон. Здесь, как обычно, свистит ветер, проносятся на огромной скорости машины. Когда залив волнуется, длинные океанские волны, подкатывая к берегу, наталкиваются на высокий парапет и возмущенно взлетают в небо — красивое зрелище! Однажды эта красота чуть не стоила мне жизни. Я торопил таксиста, опаздывая куда-то, и вдруг тяжеленная толща воды обрушилась на «форд». Машину резко повело, швырнуло в сторону, вынесло на встречную полосу, закрутило... Отделались мы легким испугом и разбитой фарой. Месяца через два я встретил этого таксиста, Роберто, возле больницы. Рука в гипсе, голова в бинтах.

— А-а, друг! — восторженно хлопнул он меня по плечу здоровой рукой и расплылся в такой улыбке, будто никогда не был более счастлив, чем сейчас, встретив после перевязки старого пассажира.— Тысячу лет не виделись! Что невеселый? О чем грустишь? А меня вот грузовик «поцеловал» — нежно, прямо как невеста.

— Как ты себя чувствуешь?

— Маравийосаменте! Изумительно! Правда, шоферские права отобрали — почему-то решили, что я был виноват. Ничего себе виноват! Грузовик остановился на минуту, выглянул оттуда дядя, нехорошо отозвался о моей маме и дальше погнал. А меня на прицепе тащили через весь город. Теперь вот в это заведение,— он указал на больницу,— хожу как на работу. Но это все мелочи...

Кубинцы, по-моему, абсолютно не способны унывать. Что бы ни случилось, как бы ни было грустно, кубинец — по крайней мере внешне — всегда в чудесном настроении, всегда у него есть для тебя улыбка, какая-нибудь немудреная шутка. Он не считает себя вправе портить настроение ближнему. В гуа-гуа я никогда не слышал, чтобы кто-нибудь повысил голос, ни разу не видел ссор (несмотря на то, что ждать автобус пришлось, может быть, полчаса да еще на выматывающей душу жаре). Атмосфера доброжелательности, внимания друг к другу царит везде — на улице, в кинотеатрах, магазинах...

...По набережной, похожей на натянутую тетиву гигантского золотисто-синего лука — горизонта,— все несутся и несутся машины. Терпеливо следят за толстыми лесками рыбаки. Их пока немного. Вечерняя зорька начнется, когда спадет жара и облака станут бирюзово-розовыми. Вдоль парапета, радостно крича, носятся мальчишки с разноцветными бумажными змеями. Пользуются змеями и рыбаки, привязывая к ним лески. Кружатся чайки. Вдали разворачивается, чтобы зайти в порт, огромный серебряный лайнер.

Без Малекона так же трудно представить Гавану, как Париж без Эйфелевой башни. Чтобы поздороваться с кубинской столицей, глотнуть свободного океанского ветра, приезжий выходит на Малекон. Здесь и прощаются с Гаваной, бросая в воду мелкие монеты...

Памятники на Малеконе... Многие построены в первой половине нашего века, когда на острове господствовал американский доллар. Вот памятник американским солдатам. До революции с его верхушки глядел за океан огромный черный орел. Как только стал возможно, этот символ запроливной власти сбросили вниз. Кубинцы попросили Пабло Пикассо сделать для Гаваны большую копию своего знаменитого голубя мира, чтобы водрузить ее на набережной вместо орла. Великий художник с удовольствием согласился, говорят, даже начал работу, но, к сожалению, не успел.

Пожалуй, самый красивый памятник в Гаване — монумент национальному герою, борцу за свободу Антонио Масео. Он напоминает чем-то Медного всадника.

...Ах прохожие на Малеконе, на всех гаванских авенидах и кальес! О какой-то замкнутости, нелюдимости не может быть и речи, совсем наоборот. Трудно; просидеть на лавочке больше трех ми-нут и не быть втянутым в разговор. О: чем угодно. Об истории, о погоде, нравах, международном положении... Человек может запросто подойти на улице к другому человеку, совершенно незнакомому, и попросить выслушать, поделиться с ним радостью или печалью. Может рассказать забавную историю, и незнакомец обязательно рассмеется, хотя бы из вежливости. Могут вместе спеть популярную песню...

«Коппелья» — Царство мороженого

...И утром, и вечером, и в выходные, и в часы «пик» самый распространенный шаг в Гаване — прогулочный. Бредет, шаркая по асфальту башмаками, разносчик газет и лениво покрикивает: «Р-р-льде!» — чем подразумевает название молодежной газеты «Хувентуд ребельде». Мирно беседуют смуглые старики в нешироких соломенных сомбреро. Идут не спеша, задирая вверх блестящие подбородки, кудрявые мальчишки... Действительно, почему-то в Гаване трудно спешить. Трудно отказать себе в бутылочке рефреско — холодного пива, стаканчике сиропа со льдом, не заглянуть на полчасика в «Коппелью»...

«Коппелья» — царство мороженого. Огромное открытое кафе, сотни столиков под кронами миндальных деревьев в центре Гаваны. Работает оно без выходных, с утра до двух часов ночи.

Сюда приходят студенты, рабочие, дети, старушки, моряки, обязательно влюбленные...

Сяду и я за столик. Но сначала нужно сделать заказ. Не так-то легко выбрать — клубничное, миндальное, апельсиновое, кофейное, ананасовое, банановое, кокосовое, манговое... Возьму большую порцию «Энсаладо» и попрошу девушку в фирменном клетчатом платьице положить мне мороженое тех сортов, которые ей больше по вкусу. Она поставит на поднос, как повсюду на Кубе, стакан холодной воды, густо польет большие разноцветные шарики мороженого сиропом, положит сверху несколько сладких «соломок» и лукаво улыбнется: «Горло не заболит?..»

...Еще в 62 году до нашей эры на большом гладиаторском турнире Нерона видели жадно уплетающим что-то подобное современному мороженому: мед, вино и ломтики фруктов, смешанные со снегом, добытым рабами в горах". В XIII веке Марко Поло привез на родину из Китая рецепт почти того же обезжиренного мороженого, что едят сейчас в Италии. Благодаря свадьбе уроженки Флоренции Каталины Медичи с королем Генрихом II, известным гурманом, Франция узнала о новом замечательном десерте. Но лишь через несколько веков королю Англии Карлу I под секретом, за огромные деньги удалось купить на материке рецепты и привезти одного из лучших мастеров по изготовлению мороженого. Англичане и привезли его в Америку. 19 мая 1777 года в газетах было опубликовано объявление, что в Нью-Йорке продается мороженое. В 1900 году была основана Национальная ассоциация по производству мороженого, которая вскоре переросла в международную. Первый вафельный стаканчик появился через четыре года на «Международной феерии» в Сан-Луисе.

Кубинское мороженое славится давно, но масштабы его производства в прошлом несравнимы с нынешними. Довольно сказать, что перед революцией на Кубе знали всего двенадцать сортов мороженого, а сейчас больше шестидесяти! (И в научно-исследовательском институте постоянно разрабатываются новые.)

Это была идея Фиделя Кастро — создать целое объединение по производству мороженого, поставить его на научную основу. На острове работают девять больших хладокомбинатов. Мороженое — один из популярнейших продуктов, производимых на Кубе. Необходимое сырье, которого нет на острове (а даже в самом простом мороженом не меньше восьми-девяти составных частей), импортируется из Вьетнама (анис), из СССР (масло, сливки, виноград), из Канады (грецкий орех), из Испании (дыня), из Мексики (какао)... Многие специалисты считают кубинское мороженое лучшим в мире, а я, все-таки лишившийся голоса после первого посещения «Коппельи», в этом теперь не сомневаюсь.

«Что есть у Гаваны! Революция!»

Множество людей, в том числе и безымянные незнакомцы, встреченные на улицах, помогали мне знакомиться с Гаваной. Но более всего я признателен трем людям — подлинным знатокам истории и современной жизни кубинской столицы.

Директор городского музея Эусебио Леаль внешне похож на дирижера — порывистыми, неожиданными жестами, одновременно и внимательным и отрешенным взглядом. Он разговаривает с вами, рассказывает интереснейшие вещи, слушает внимательно, но вдруг по какому-то едва уловимому признаку вы чувствуете, что слышит он уже что-то другое, далекое от всего окружающего. Потом вздрогнет еле заметно и снова возвращается на землю. Леаля знает весь город, и никто никогда не видел его праздным: то он мчится на заседание Общества охраны памятников, то собирается на раскопки в провинцию Орьенте... Слушают его всегда с огромным удовольствием — память уникальная, помнит, кажется, все события, даты, имена, рассказывает так, будто сам пережил и участвовал во всем, что произошло за пять последних веков на Американском континенте.

Энрике Капабланка, племянник выдающегося шахматиста, довольно плохо играет в шахматы, хотя дядя с четырех лет пытался пристрастить его к игре своей жизни. Но Энрике посвятил себя искусству. Живопись, графика, скульптура, архитектура... Сейчас он архитектор Старой Гаваны. Черноусый и черноволосый, лицо худое, точеный нос и крепкие скулы, тонкие длинные пальцы.

Начальник управления музеев, главный художник Гаванского музея изобразительных искусств Хосе Линарес во многом непохож на кубинца: сдержан, хладнокровен, подчеркнуто пунктуален. О себе рассказывает весьма неохотно — тоже черта отнюдь не кубинская. После окончания университета решил посвятить себя охране, восстановлению памятников истории и архитектуры острова, созданию новых музеев... — Нам надо во что бы то ни стало сохранить национальную культуру, традиции, народные обычаи, оставленные нам дедами,— говорил мне Линарес — У кубинцев нет в этих понятиях той четкости и определенности, как, например, у англичан или французов. Что ни возьми — архитектуру, живопись или музыку,— во всем удивительное, единственное в своем роде смешение европейских, африканских и даже азиатских корней, которые теперь уже неотделимы друг от друга. А мало ли «гениальных» идей было! Предлагали даже снести все или почти все, что создано старым режимом. Разрушить, взорвать, и тут же должен был вырасти из руин чуть ли не сам собой «лучезарный город», город будущего. То, что эти «гениальные» идеи не воплотились в жизнь, свидетельствует о духовной силе народа и лучшей части кубинской интеллигенции. Сохранить мы сохранили,— улыбается Хосе,— однако требуются еще годы и годы упорного труда. Но кое-что мы уже доказали миру и верим в будущее. Часто я вспоминаю слова Виктора Гюго, которые он написал в непростые для Парижа времена: «У Рима больше величия, у Трира больше старины, у Венеции больше красоты, у Неаполя больше прелести, у Лондона больше богатства. Что же есть у Парижа? Революция!» — и отношу их к Гаване.

— Перед нами сейчас две главные задачи,— вторит Линаресу Энрике Ка-пабланка,— сохранить нынешнюю Гавану и решить проблему с жильем. Ведь наш город — один из крупнейших в Латинской Америке, в нем проживает больше одной пятой всего населения острова. А положение, особенно в старой части Гаваны, прямо скажем, тяжелое: в домах давней постройки очень трудно с водой, вообще с коммунальными услугами...

Сравнительно недавно утвержден новый план реконструкции Гаваны, рассчитанный на двадцать лет. Так как город застраивался стихийно, сейчас невозможно четко определить даже общий центр. Есть административный, культурный, торговый центры, и все они удалены друг от друга. Прежде всего необходимо привести Гавану к какой-то системе. Многие дома старой части, не представляющие архитектурной ценности, назначены на слом. Остальные будут ремонтироваться. Недавно я был в Ленинграде и беседовал с вашими архитекторами. Меня заинтересовал план реконструкции района, воспетого Пушкиным в поэме «Домик в Коломне»,— внешне дома почти не изменятся, а внутри будут созданы все современные удобства.

Гавана не только расширяется, но и растет вверх. Это сложная проблема. Такое строительство требует внимания и, я бы сказал, огромной осторожности архитектора. Даже не небоскреб — просто многоэтажное здание, построенное непродуманно, может испортить весь вид, нарушить масштабы. Кроме того, на Кубе есть и еще одна трудность для строительства высоких зданий — жара. Если отгородиться от морских ветров, то дышать на улицах станет нечем. Нам очень помогают архитекторы и строители из социалистических стран, особенно из Советского Союза. Когда Старую Гавану объявили историческим памятником, охраняемым государством, когда стало известно, что ЮНЕСКО намерена оказать помощь в реставрации, на острове был чуть ли не национальный праздник...

О прошлом для будущего

С Эусебио Леалем мы предприняли поход по гаванским музеям и начали с музея оружия. Он расположен в древнейшей крепости де ла Фуэрса — крепости Силы, строившейся двадцать лет — с 1557 по 1577 год. Музей был открыт здесь в год четырехсотлетия Кубы.

...Заскрипели толстые ржавые цепи подвесных мостов, мелкая рябь побежала по бурой воде защитного рва. «Херальдия» резко развернулась плечом к северу...

Леаль заметил мой взгляд, устремленный на этот знаменитый флюгер на самой высокой башне крепости, и остановился на мосту.

— Да, да... Вы наверняка много раз видели «Херальдию». Это символ Гаваны. Первая известная кубинская скульптура. Ее прообраз точно неизвестен. Я не большой любитель легенд, вернее сказать, мало им верю. Потому и хотел пройти мимо...— Глаза его улыбались за толстыми стеклами очков.— Но одно предание все же расскажу. Говорят, эта Херальдия очень напоминает сеньору донью Исабель де Бобадия. Она была женой губернатора Кубы, правившего в середине XVI века. Муж ее, известный конкистадор, большую часть жизни провел в походах. А прекрасная Исабель ждала его на крепостной стене, задумчиво глядя на седые волны. И однажды не дождалась: губернатор пал под индейским томагавком на берегах Миссисипи. Через много лет какой-то кубинский скульптор изваял ее такой, какой представлял себе. Позже на острове появилось много изображений Херальдии. Одно из них укрепили в качестве флюгера на этой башне...

Протяжно стонет тяжелая дверь.

В музее десять залов. Экспозиция расположена в хронологическом порядке. Эволюция человеческой мысли (если это можно назвать мыслью), направленной на убийство себе подобных. Начинается с бумеранга. Со своей родины — Австралии — он попал в Африку, а позже на корабле, переполненном рабами,— в Америку. Дальше широкие и короткие, с резными деревянными ручками ангольские мечи; деревянные палицы; боладора — метательное оружие индейцев Южной Америки: к трем костяным, в металлической оправе шарам привязаны крепкие кожаные ремни. Назначение боладоры — опутывать ноги животного и ударами шаров забивать его. Потом идут индейские копья: многообразие форм костяных, каменных и железных наконечников.

Зал средневековья... Дальше томагавки, четырехметровые турнирные копья, палицы, кривые самурайские мечи, абордажные топоры, короткие арабские сабли, английские кремневые ружья...

Еще зал — оружие войн за независимость. Мачете всех видов. Его привезли на Кубу испанцы. Через три с половиной века кубинцы, устав рубить мачете сахарный тростник в нечеловечески трудных условиях, подняли его против ненавистных колонизаторов.

Заканчивается музей огромной, чуть ли не во всю стену, фотографией Фиделя Кастро, сделанной в горах Сьерра-Маэстра. Он, изможденный, худой, высоко над головой победно вскинул карабин, улыбаясь устало и счастливо.

— Много посетителей бывает в музеях?— спросил я у Эусебио Леаля.

— Приезжих, особенно в последние годы, очень много. А кубинцев... Музей оружия, пожалуй, самый посещаемый.

— Видите ли,— включился в разговор сопровождавший нас Хосе Линарес,— чтобы об этом говорить, мы должны вернуться к нашему недавнему разговору. Помните: о том, как трудно изменить коренной взгляд людей на жизнь? До революции на Кубе было всего семь музеев — туда ходила по большей части праздная аристократия. Нельзя сказать, что для простого народа они были закрыты. Но ведь музеи, так же, как живопись, серьезная музыка, театр, требуют определенного уровня подготовки. А могла ли идти об этом речь, когда большинство населения не умело писать своего имени? Музеи казались людям скучным, пыльным складом рухляди. Нам, сотрудникам управления музеев Министерства культуры, пришлось начинать с нуля. Прежде всего необходимо было «стереть пыль веков» с экспонатов, вдохнуть в музеи жизнь, как-то приблизить их к сегодняшнему дню.

В первое время после революции мы плохо знали, что такое современное музейное дело. Каждый год открывали новые музеи и работали как бы на ощупь, почти вслепую. Мне очень помогла аспирантура, которую я закончил в Чехословакии... Многие другие архитекторы и историки, занимающиеся музеями, учились в социалистических странах. Наши поиски и эксперименты перестали быть интуитивными. Мы добились уже многого. Сейчас на острове создано более девяноста музеев, их двери открыты для посетителей, и они не пустуют...

Пожалуй, ни один кубинский музей не производит такого впечатления, как Дом-музей Абеля Сантамарии, героя революции, зверски замученного солдатами кровавого Батисты. Не дом даже — всего несколько комнат отведено под музей. Все строго и скромно. Стол, за которым работал молодой адвокат Фидель Кастро Рус. Кровать, которую Абель предоставлял Фиделю, когда сходки кончались поздно ночью. Фотографии... Трудно представить, что в этой маленькой квартирке собиралось одновременно больше сотни человек. Сидели на кроватях, стульях, столах, на полу, подоконниках... Отсюда выезжали в пригород учиться стрелять. Здесь подготовлена была программа действий, здесь как клятва повторялись слова национального гимна: «Умереть за Родину — значит жить...» Из этой квартиры Фидель со своими друзьями вышел на штурм казарм Монкада, после которого мало кто из собиравшихся здесь остался в живых.

На настенном календаре бессмертная дата: 26 июля 1953 года.

Сергей Марков Гавана — Москва

Побег

Я сразу узнал Юсуфа Мохамеда Даду в пестром калейдоскопе зарубежных гостей, заполнивших в дни работы XXVI съезда КПСС просторные холлы гостиницы «Украина». Орлиный нос, высокий, крутой лоб, четко очерченные черты лица, энергичная походка выдают в нем человека решительного, волевого. Впечатление некоторой суровости смягчают поблескивающая в глазах искорка добродушного юмора и мягкий, присущий только говорящим на английском языке индийцам акцент.

Зная, что время Национального председателя Южно-Африканской коммунистической партии расписано буквально по минутам, сразу же задаю вопрос, ради которого с таким трудом договорился об этом интервью:

— В июле ваша компартия отмечает 60-летие со дня основания. Какие важнейшие проблемы и задачи стоят сейчас перед южноафриканскими коммунистами?

— Да, нашей компартии исполняется шестьдесят. Ее создатели одними из первых на Африканском континенте подняли знамя борьбы за свободу, равенство, достоинство человека, неважно, какого цвета у него кожа. То есть за подлинно демократическое общество, где нет ни расовой, ни классовой эксплуатации. После ухода в подполье в 1950 году формы и методы борьбы, конечно, изменились. Но цель осталась прежней — национальное и социальное освобождение трудящихся. Основная задача нынешнего этапа четко сформулирована в программе ЮАКП: свержение расистского режима и осуществление национально-демократической революции. Борьба в ЮАР идет жестокая, бескомпромиссная. Случалось, расистской охранке удавалось напасть на след наших подпольщиков, разгромить отдельные ячейки. Мы потеряли многих товарищей, но наша партия всегда была и остается партией борцов, партией действия.

Товарищ Даду сам прошел через тяжелейшие испытания, выпавшие на долю южноафриканских коммунистов. Его неоднократно арестовывали, бросали в тюрьму, пока, наконец, по требованию партии он не покинул ЮАР, чтобы из-за рубежа направлять работу коммунистов в подполье.

Удивительное обаяние, умение убедительно и доходчиво донести до людей суть самой сложной проблемы, личное мужество снискали ему глубокое уважение в народе, который любовно называет его «Мото» — «Дорогой».

— Да,— продолжал Юсуф Даду,— наши товарищи по партии ведут внутри страны самоотверженную повседневную борьбу за свержение расистского режима. Они действуют рука об руку с другими национально-демократическими освободительными силами. И в этом есть определенная специфика нашей борьбы в ЮАР.

Юсуф Даду сделал паузу, чтобы раскурить потухшую трубку.

— В чем конкретно заключается эта специфика? Южноафриканские коммунисты — составная часть и ядро всего освободительного движения ЮАР, возглавляемого Африканским национальным конгрессом. Мы тесно взаимодействуем с членами АНК внутри этой многорасовой патриотической организации. Этот подход отнюдь не противоречит нашему убеждению, что компартия должна играть независимую роль как неотъемлемый элемент этого союза и как политический авангард пролетариата ЮАР. Нам, конечно, предстоит долгая и трудная борьба, но мы убеждены, что свободу можно завоевать еще при жизни нашего поколения.

Последние слова он произнес резко, решительно. И я подумал, что за ними скрывается твердая уверенность в своих силах. Да, южноафриканские коммунисты не раз доказывали, что они настоящие бойцы. И небольшой эпизод из совсем недавней истории борьбы южноафриканских патриотов лишний раз говорит об этом...

Серые, тягучие, словно кисель, облака, казалось, вот-вот подберутся к зарешеченному окну и заполнят камеру. В насыщенном влагой воздухе еще чувствовалась утренняя прохлада, но день обещал быть жарким.

«Завтра, 11 декабря 1979 года, днем плюс двадцать семь, местами кратковременный дождь. Похоже, не ошиблись»,— с облегчением подумал Александр, вспомнив прогноз погоды. Жарища, духота, дождь могли стать их невольными союзниками. Такая погода размагничивает, делает человека ленивым и телом и мыслью. Но больше всего радовал сам факт совпадения прогноза с тем, каким он представлял сегодняшний день. Это придавало уверенность, что раз все идет по плану, успех обеспечен.

С первого же дня ареста семь лет назад Александр Мумбарис не переставал думать о побеге. Его и жену задержали, едва они перешли границу Ботсваны и оказались на территории Южно-Африканской Республики. Это случилось — он как сейчас помнит — 19 июля 1972 года.

Столько времени ушло на подготовку — и вот те на — все насмарку! Правда, вначале у Александра еще теплилась надежда: была ночь, и не исключено, что они угодили в руки полиции случайно. Тогда можно было бы попытаться отговориться, сославшись на недоразумение. Они молодожены, приехали в Африку провести «медовый месяц», местность не знают. Однако, когда задержанных доставили в Главное управление БОСС  (БОСС — Бюро государственной безопасности.) в Претории, Александр понял, что их ждали.

Обоих держали в одиночках. Александр запомнил первое свидание с женой через неделю после ареста. Мари-Жозе, его маленькая Мари, выглядела затравленной и подавленной. Лицо осунулось, в голубых глазах, на которые то и дело спадали длинные пепельные волосы, немым укором застыл вопрос: «Что будет с нами, с ним»?

Ему стало до слез жаль Мари и страшно за нее. Она ждала ребенка. Пока, правда, это не так заметно. Но, кто знает, сколько ее продержат за решеткой? Ведь до сих пор все его требования о встрече с французским консулом просто пропускали мимо ушей. Да и Мари-Жозе, видно, не удалось добиться ее — иначе уж как-нибудь она бы дала ему знать.

С грустью, виновато вглядывался он в лицо жены. Собственно, она ни в чем не виновата, ибо просто ничего не знала. Требования конспирации на этот счет непреклонны. Да и чем меньше было известно Мари, тем в большей безопасности она находилась. Именно поэтому Алекс утаил от жены, что является членом АНК, скрывал свою принадлежность к «Умконто ве сизве» («Умконто ве сизве» — «Копье нации» — военная организация АНК.) и компартии. Но имел ли он право рисковать ее жизнью, да и не только ее? Сейчас эта мысль не переставала терзать его.

Допросы шли беспрерывно днем и ночью. Следователи спешили, стараясь не дать арестованному прийти в себя, выработать линию поведения. Наглухо изолированный от внешнего мира, Алекс долго оставался в неведении, известно ли что-нибудь на воле об их судьбе. Лишь когда во второй и последний раз он увидел жену, у него появилась твердая уверенность, что родные и друзья действуют. И не без успеха. Свидание им разрешили в конце ноября, за два дня до ее высылки во Францию: после настойчивых просьб и запросов семьи Мари, жившей в Париже, в дело наконец вмешалось французское посольство.

Много позже Мари-Жозе, немного оправившаяся от нервного потрясения, поведала о том, что пережила в центральной тюрьме Претории. Она так ничего и не сказала допрашивавшим ее полицейским, которые добивались признания, что Мари поддерживала связь с запрещенным АНК. Хотя это и не соответствовало действительности, тюремщики решили проучить строптивую француженку, не перестававшую твердить о своей ненависти к апартеиду. Ее поместили в одиночку, душный каменный мешок с герметически закрытым окном, вся «обстановка» которого состояла из брошенного в угол грязного тюфяка и зловонной параши.

В соседней камере содержалось восемь женщин, но за четыре месяца пребывания в центральной тюрьме Мари так и не удалось перекинуться с ними ни словечком. Да и других заключенных женщин — большей частью африканок, арестованных за незаконный выезд из резерваций,— запирали, когда француженку водили на допросы.

— Я была свидетельницей ужасных сцен,— рассказывала Мари-Жозе.— Когда меня привезли в тюрьму, то, я думаю, специально дали полюбоваться, как надзирательницы жестоко избивали африканок огромными связками ключей, пинали упавших ногами. Нередко мне до утра не давали уснуть крики и стоны этих бедных женщин, сопровождавшиеся издевательским хохотом надзирательниц. Днем сквозь решетку на окне я видела, как африканки с утра до вечера мыли огромный двор маленькими щеточками вроде зубных. Их заставляли часами драить одну и ту же плиту, даже если она была чистой...

Но больше всего действовало на нервы то, что надзирательницы круглосуточно следили в глазок за Мари-Жозе, время от времени сообщая, что живой ей отсюда не выйти. От постоянного напряжения она потеряла сон.

— Я боялась, что кто-нибудь войдет и убьет меня,— призналась Мари.

Состояние заключенной быстро ухудшалось: из-за начавшихся болей в желудке она не могла есть ничего, кроме хлеба. Ежедневные допросы отнимали последние силы.

— Четверо полицейских сменяли друг друга. Одни изображали из себя «добрых малых», другие — «злых». Когда я отказывалась отвечать, первые говорили: «Жаль! Придет наш коллега, а он ненормальный, хуже будет». «Злые» обычно угрожали вспороть живот, убить ребенка, «пощекотать» электрическим током...

В конце концов у Мари-Жозе начались нервные припадки. Она настолько ослабла, что едва не погиб ребенок, которого ждала.

— А ведь я была в привилегированном положении: белая да еще француженка...

Этого часа Александр Мумбарис ждал ровно 7 лет 4 месяца и 21 день. В 16.30 после скудного ужина заключенных развели по камерам. Дежурный надзиратель сержант Фермойлен, крупный, тучный мужчина, отдуваясь, медленно прошел по отсеку, тщательно проверяя замки. Как обычно, совершая обход, он мурлыкал себе под нос что-то бравурное, и его мощный подбородок раздувался и опадал в такт маршевому мотиву, словно зоб у лягушки. Наконец с громким лязгом за Фермой-леном закрылась стальная решетчатая дверь отсека. Два оборота ключа в замке, и все стихло. Пора действовать.

С тех пор как Алекс оказался за решеткой, он весь был нацелен на побег.

Одиннадцать месяцев Мумбарис находился под следствием, затем состоялся суд. По закону о борьбе с терроризмом его приговорили к 12 годам строгого режима и поместили в специальное отделение все той же центральной тюрьмы Претории, откуда никто никогда не бежал и где содержались белые политические заключенные. Африканцев, осмелившихся выступить против расистского режима, отправляли на остров Роббен.

Суд признал Александра Мумбариса виновным в принадлежности к запрещенному Африканскому национальному конгрессу и осуществлении целей этой организации. В частности, в том, что он содействовал распространению подстрекательских листовок; снимал кинокамерой границы ЮАР и фотографировал ее побережье, чтобы облегчить высадку диверсантов и заброску оружия; поставлял материалы для тайнописи, изготовлял фальшивые паспорта, а в целом в течение 10 лет занимался революционной деятельностью. Хорошо, что следователям не удалось доказать его принадлежность к компартии и «Умконто ве сизве». Иначе его могли отправить на эшафот.

Двенадцать лет в одиночке! Да, в щедрости судьям не откажешь, хотя прямых улик у них не было. Главное — он остался жив, а значит, может бороться.

Идей побега возникало много, но каждая отступала перед железной реальностью— массивными стальными дверями и решетками, снабженными электронными замками. И все-таки Алекс, человек действия, ни на минуту не мог смириться с утратой свободы. Заключение не просто постоянно давило его. Оно вызывало безудержную ярость, и тогда требовалось огромное усилие воли, чтобы не дать ей выплеснуться наружу. Утратить контроль над собой — значит, наверняка погибнуть духовно, а затем и физически. Порой Мумбарис с горькой усмешкой думал, что такое суровое испытание суждено было всей его запутанной биографией. По национальности грек, родился в Египте, жил в Англии, прибыл в ЮАР из Франции, имел двойное гражданство — франко-австралийское, женился на француженке — Мари-Жозе, вместе с которой окончил Кейптаунский университет...

Какими-то неведомыми путями, известными лишь узникам, до Алекса доходили тюремные новости. В июне 1977 года из корпусе для африканцев бежала группа заключенных. Подпилив решетку на окне, они спустились с третьего этажа по веревке, связанной из арестантских простыней. Увы, спустя несколько дней беглецов поймали. Мумбарис встретил это сообщение со смешанным чувством: окрыляющая радость за столь дерзкое предприятие — «Значит, побег все же возможен?!» — и разрывающая сердце боль. Двойная боль. За неудачу и за судьбу этих несчастных. Теперь всех зачислят в особо опасные преступники. У кого небольшие сроки, прибавят лет по пять. Ну а перед теми, кто относился к категории «старожилов», явственно замаячила тень виселицы.

Обреченным сообщают за несколько дней до казни. Едва надзиратель бросит сквозь решетку: готовься тогда-то, как чей-то голос, вначале еле слышный, на одной ноте заводит песнь смертников. Ее подхватывает другой, третий. Вскоре она вырывается за пределы камеры, этажа, корпуса и повисает в воздухе — глухая и монотонная, вползающая в душу холодом могилы.

Последние 24 часа перед казнью она не прекращается ни на секунду. Смертники тоже поют ее. А когда они отправляются в свой последний путь, заключенные из других камер провожают их нестройными криками: «Прощайте!» или «До встречи там, друзья!»

Со связанными за спиной руками обреченные медленно идут по коридору, спускаются в тюремный двор. Эшафот, два небольших пролета ступеней вверх. И короткий, как молния, миг, обрывающий все...

Нет, об этом лучше не думать. Главное, что вырваться на волю из тюремных стен — не просто несбыточная мечта. Правда, беглецов было несколько, да и корпус их охраняется менее строго. А он один, в камере-одиночке отделения особо строгого режима. Надежда на побег окрепла с появлением в их корпусе двух новичков — молодых ребят Тимоти Дженкина и Стивенса Ли. Оба были осуждены за участие в деятельности запрещенных Южно-Африканской компартии и АНК.

Едва затихли тяжелые шаги надзирателя Фермойлена, Алекс, Тимоти и Стив, каждый в своей камере, приступили к осуществлению намеченного плана. Прежде всего переодеться в приготовленную для побега одежду, с огромными предосторожностями пронесенную накануне в камеру. Теперь набить в тюремную робу простыни и укрыть чучела одеялами. Чтобы придать большую правдоподобность, они даже спрятали под одеяла ботинки — полное впечатление, будто обессиленный заключенный забылся тяжелым сном, добравшись до камеры.

У каждого наготове заранее сделанный ключ от своей камеры, которую отгораживала от коридора сдвоенная дверь. Алекс первым открыл внутреннюю решетку, а затем наружную, приклеил лист бумаги на металлическую раму, чтобы заглушить лязг закрываемой двери, и неслышно бросился на помощь друзьям. Но ее не потребовалось. Стив и Тимоти сами выскользнули из камер, повторили операцию с бумагой и тщательно заперли за собой решетки.

Тимоти Дженкин и Стив Ли обвинялись в подготовке, печатании и распространении антиправительственных листовок и памфлетов. Когда их арестовали, Тиму недавно исполнился 21 год. Его товарищ по подполью был на десять лет старше. Впрочем, оба прекрасно понимали, чем рискуют, на что идут.

...Как трудно, неимоверно трудно подниматься даже на четвертый этаж, особенно если делаешь это в первый раз. Крадучись, тихо-тихо, чтобы в предрассветной тишине ни малейший звук не потревожил дремлющего привратника. Прижав к груди заветный сверток, который может стоить жизни многим. Идти нужно неслышной походкой охотника, преследующего опасного зверя. Что за собачий слух у этих людей? Да и сами они какие-то вечно злые, точно специально родились, чтобы выполнять эту собачью работу — охранять подъезды своих белых хозяев.

А ведь надо добраться до чердака и там, в темноте — даже самый слабый отблеск в чердачном окне может привлечь внимание патрульных полицейских,— установить взрывное устройство на намеченный час. Конечно, чтобы поднять на воздух этот дом вместе с жильцами, бомбу можно положить у самого входа в подъезд, а еще лучше в подвале. Это было бы куда легче. Но у них другая задача — поднять людей на борьбу с расистами. Донести до них правду жизни, правду борьбы, правду об АНК, компартии, «Умконто ве сизве»

Нет, террор не их цель, это удел отчаявшихся одиночек. А что может одиночка? В лучшем случае своим примером, трагической судьбой заставить задуматься других. Но влияние такого поступка скоропроходяще. АНК и ЮАКП не отвергают насилие, но они взяли курс на подготовку всеобщей вооруженной борьбы, а не на индивидуальный террор.

Как же все-таки трудно, превозмогая себя, подниматься по бесконечным ступеням...

Рано утром, когда «белые» кварталы Кейптауна еще сладко спят в мягких постелях, а по улицам уже тянутся молчаливые цепочки темнокожего рабочего люда, тишину разрывают негромкие хлопки взрывов. Откуда-то сверху, из чердачных окон, с крыш домов, порхая, словно гигантские бабочки, медленно опускаются листовки. Черные руки вскидываются в воздух, хватают их и тут же поспешно прячут в карманы, за пазуху, в рукава. А эхо взрывов в Кейптауне раздается уже в Иоганнесбурге и Дурбане, Претории и Порт-Элизабете, Ист-Лондоне и Питермарицбурге.

Было около 16.50 — точно никто сказать не мог: часы у них отобрали, как только узники переступили порог тюрьмы. Вторым ключом Алекс осторожно открыл решетчатую дверь отсека для политических заключенных, а потом опять закрыл ее на два оборота — точно так, как полагалось по инструкции, чтобы случайно кто-либо из надзирателей не поднял преждевременную тревогу. Все трое работали в заранее сшитых из тряпок перчатках: разрабатывая план побега, они надеялись исчезнуть из тюрьмы, не оставив ни малейшего намека на то, как им удалось это сделать.

Затем Мумбарис и Ли быстро сбежали по лестнице на первый этаж. Из небольшого тайника, который они как-то обнаружили там, достали остальные вещи, приготовленные для побега. Теперь у них были даже отвертка и долото, незаметно унесенные Алексом из столярной мастерской.

Тем временем Дженкин занялся распределительным щитом, через который электричество подавалось на второй этаж. Осторожно замкнул плавкий предохранитель, заклинил дверцу щитка выключателей, чтобы пришлось повозиться, прежде чем открыть ее, и стремглав бросился по лестнице вниз, где его уже ждали друзья.

Стивенса Ли и Тимоти Дженкина взяли на рассвете, в марте 1978 года, когда южноафриканское лето поворачивало на дождливую, промозглую осень. На квартиру, где ночевали подпольщики, нагрянуло двадцать полицейских, которыми командовал офицер службы безопасности ван Вик. Это имя хорошо знали все, кто хоть раз побывал в лапах кейптаунских «стражей порядка»: его изощренная жестокость поражала даже коллег. Вот и сейчас Стивене заметил на брюках офицера свежие пятна крови: должно быть, в это утро он уже успел «поработать» над очередной жертвой.

Допрашивали по ночам, а к утру от пыток и побоев Ли и Дженкин надолго теряли сознание. Однако оба упорно молчали. В конце концов ван Вик решил прибегнуть к «безотказному» средству — приказал взять заложниками пятерых из университетских товарищей, среди них двух женщин. Стивенсу и Тиму поставили ультиматум: пока не дадите показаний, ваши друзья будут в тюрьме.

Через несколько дней допросы кончились. Ли и Дженкину надели наручники, бросили в кузов крытого грузовика и отправили в Преторию. Оба прекрасно знали, чего можно ждать от суда. Судья Нэл, выносивший приговор, особо упирал на то, что все подготовленные ими материалы написаны от имени ЮАКП, АНК и его военного крыла «Умконто ве сизве» и подбивали африканцев на «насильственное свержение существующего режима с целью его замены властью рабочих».

В свои тридцать лет Стивене Ли готовился защищать звание магистра искусств, а Тимоти Дженкин занимался научно-исследовательской работой в институте социального развития при университете Кейптауна. Однако высшее политическое образование им пришлось завершить в центральной тюрьме Претории.

Как только погас свет, заключенные в камерах подняли шум, понеслись возмущенные крики, топот ног, клацание железных решеток.

Фермойлен, единственный оставшийся дежурный надзиратель, нехотя вышел из своей комнаты и, проклиная беспокойных «комми», отправился выяснить, в чем дело.

Трое смельчаков, сдерживая дыхание, притаились за дверями тюремной столовой, напряженно вслушиваясь в происходящее. Сквозь доносившийся сверху шум они пытались уловить шаркающую походку Фермойлена. 10 — 12 шагов по комнате надзирателя, 58— пусть даже 65 шагов до угла коридора, еще восемь до стальной решетчатой двери перед лестницей на второй этаж. Расчет простой: 12 секунд надзирателю потребуется у себя в комнате, чуть больше минуты до угла. 30 секунд — пока Фермойлен откроет дверь и запрет ее за собой. 6 секунд — дойти до лестницы, подняться два марша...

Как медленно, мучительно медленно тянется время. Беглецы напрягали слух, но из-за гвалта наверху почти ничего не слышали. Вдруг совсем рядом раздался звон связки ключей. От неожиданности — хотя ждали именно этого момента — они вздрогнули. Знакомый стук металла о металл — и вновь все потонуло в шуме. 20 секунд — один марш, 25 — второй. Наконец почти у себя над головой беглецы уловили — нет, скорее даже почувствовали напряженными до предела нервами,— как открывается стальная решетка в их блок. Наступил решающий момент.

Практически это был единственный шанс незаметно проскользнуть мимо служебного отсека, где сидел дежурный надзиратель, и проникнуть в административную часть корпуса. Если, конечно, Фермойлен уже не обнаружил исчезновение Тимоти и Стивенса, чьи камеры — одна за другой — находились у самого входа в блок политических заключенных, и не сообщил об этом по висевшей у него на боку портативной рации наружной охране...

Вячеслав Молев Окончание следует

Долгий полярный день

Над фьордами

Свен, оттолкни нас,— крикнул Олаф, захлопывая дверцу кабины. Дюжий Свен уперся руками в крыло — гидросамолет медленно отвалил от пристани. Олаф, устроившись за штурвалом, включил зажигание, и двигатель взвыл, разорвав утреннюю тишину. Пропеллер превратился в прозрачный круг.

— Как выведу самолет на «взлетную полосу», держитесь крепче,— сказал Олаф, разворачиваясь на середине фьорда.

На мгновение машина замерла. Олаф дал газ — мы медленно тронулись с места, а затем самолет, вспарывая поплавками стальную воду, понесся между высоченными отвесными берегами фьорда.

— Взлетаем! — крикнул Олаф, когда я уже совершенно уверился, что в следующий миг врежемся в вырастающую впереди скалу. Но самолет уже летел, перескочив через каменный зубец.

— На мой взгляд, у вас не очень удобная взлетная полоса,— переведя дух, сказал я.

— Эта скала — ориентир. В другом месте трудно разогнать самолет. Да я уже привык, могу подниматься хоть с завязанными глазами,— успокоил пилот.

Мы парили над Ейрангер-фьордом: даже в Норвегии, где практически все побережье искромсано бесчисленными заливами — точнее, узкими, длинными озерами, открытыми морю,— он считается одним из самых красивых, если не «самым-самым». Мне повезло: я любовался фьордами Ейрангер и Стур с борта пятиместного туристского самолета.

Знакомство с Олафом было случайным, но из тех, что запоминаются надолго. Я гулял по городку Странде, разглядывал крепко сбитые деревянные в два-три этажа дома: избы — не избы, особняки — не особняки. Что-то есть общее в деревянной архитектуре северных народов Европы: здания рубятся — не строятся, а рубятся — основательно, на века. Они точно вписываются в природу и становятся ее неотъемлемой частью: из леса рожденные, они только в лесистых районах и сберегают свое истинное лицо.

Когда я присел на массивную сосновую скамью, ко мне обратился высокий крепкий мужчина лет тридцати пяти.

— Вы, по-моему, русский?..— полувопрос был задан, что называется, в лоб и подразумевал ответ.

— Да, а как вы догадались?

— Я давно работаю с иностранными туристами, сразу ясно, кто из какой страны. Русские, вообще говоря, в наших краях бывают нечасто. А мне каждый советский очень интересен. Отец мне всегда говорил...

Выяснилось, что отец Олафа Мариус — он родился неподалеку, в Тронхейме,— во время войны боролся в отряде Сопротивления против гитлеровских оккупантов. С горечью он рассказывал сыну, как фашисты расстреливали советских пленных солдат под Тронхеймом, и с гордостью — как наши воины беззаветно сражались, освобождая северные области Норвегии. Более 12 тысяч советских людей, отдавших жизни за свободу Норвегии, похоронены в этой стране. Обелиски над их могилами стоят на кладбищах в Тронхейме, Осло, Киркенесе...

— Отец говорит: мы в долгу у России...— рассказывал Олаф.— Весь мир, спасенный от фашизма, в долгу у России. Отец страшно возмущался, когда наше правительство под давлением США решило превратить несколько норвежских аэродромов в базы американских военных самолетов. Это же прямая ядерная угроза Советскому Союзу! «Как можно норвежцам принимать такие решения,— возмущался он,— когда наши народы вместе кровь проливали, сражаясь с гитлеровцами?! Как можно забывать уроки истории?!..»

Олаф тут же стал уговаривать меня зайти в гости: отец будет так рад, ведь он не видел русских со времен войны. Мне было неудобно, я отказывался. Тогда Олаф предложил для начала прокатиться на гидросамолете. Машина хоть и не его собственная, но, мол, сезон сейчас тихий, особого наплыва туристов нет...

...Следуя точно по коридору фьорда, мы летели над безлюдными лесистыми горами. Высоко на вершинах деревьев не было, там ослепительно сверкали снежные шапки. Сквозь хрустальную воду внизу было четко видно темное дно фьорда.

Олаф повернул самолет. Постепенно снижаясь, мы устремились к водопаду, срывавшемуся в море с огромной высоты. Серебристый поток разбивался об уступы, и витые струи, словно пружины, сверлили зеркало фьорда; окружья пены внизу походили на стружки неведомого прозрачного металла.

— Водопад «Семь сестер»! — крикнул Олаф, снова разворачивая самолет. Медленно набирая высоту, опять летим между стенами. За поворотом скального коридора еще один водопад— «Ухажер». Вода летит с горы почти по отвесной линии, не касаясь скал.

Легенда утверждает, что «Ухажер» собирался жениться на одной из «Семи сестер», но так и не мог решить на какой, сватался к каждой по очереди. Все сестры были влюблены в «Ухажера», и любая готова была выйти за него замуж. В общем, все дело так запуталось, что в конце концов и «Ухажер» и «Семь сестер» остались на своих местах.

Через полчаса воздушная экскурсия подошла к концу. При посадке Олаф опять ориентировался на одинокую скалу и, снижаясь, пролетел над ней, как мне показалось, всего в метре. Впрочем, приводнились мы благополучно.

— Ты смотри, туристы понаехали! — воскликнул Олаф.— Не ожидал их в это время... Думал, сейчас-то мы и отправимся ко мне домой. Придется лететь. Может, подождете часок?..

На пристани действительно стояли, показывая на самолет, несколько человек.

— Ах, здесь так красиво! — щебетала американка, дама в брючном костюме и кудрявом сиреневом парике,— Я уже летала в прошлом году. Замечательно. Как в сказке! Мне все время мерещилось, что из-за скал выглядывают тролли...

Времени у меня уже не оставалось. Мы простились с Олафом на набережной.

— Жаль, что вы так и не зашли,— сказал он.— Отец на меня обидится. За то, что не уговорил. Если будете когда-нибудь в Странде, найдите меня. Полетаем.

«Нефть! Нефть!»

С воздуха, при полете над Ейрангер-фьордом, Норвегия еще может показаться чарующей страной беззаботных эльфов и ворчливых троллей. Но подобное впечатление довольно быстро исчезает, когда попадаешь в Ставангер. За несколько лет из спокойного рыбацкого города, жители которого в основном занимались промыслом трески и сельди, он превратился в нефтяную столицу страны. Нефтяная лихорадка обрушилась на Ставангер в начале 70-х годов, когда в Северном море, примерно в 250 километрах от побережья, началась промышленная разработка крупного месторождения Экуфиск (О нефтяной лихорадке в Северном море см. очерк А Москвина «Пожар над волнами» — «Вокруг света», № 12, 1980). Сегодня Ставангер, где разместились штабы иностранных и местных нефтяных компаний, еще силится сохранить свой типичный для южнонорвежских городов облик И в центре и на окраинах по-прежнему стоят старые деревянные дома с высокими остроконечными крышами, а мощенные камнем узкие торговые улочки пустынны даже в разгар дня.

И все же признаки нефтяного бума налицо. Городской собор, построенный в XI веке, затерялся среди огромных, сверкающих стеклом зданий представительств различных фирм. Они прочно обосновываются в Ставангере, для них это новый «нефтяной Клондайк». Выросшие в деревянном городе офисы и коробки банков из металла и бетона кажутся фантастическими, словно строили их инопланетные подрядчики.

...Харальда вполне можно считать ветераном Экуфиска, хотя ему всего 25 лет.

— Я приехал сюда восемь лет назад. Раньше жил на севере, в поселке Маланген. Рыбачил вместе с отцом, впрочем, жили бедно, — рассказывал он.— Подался в Тромсё Думал — быстро найду работу: все же центр фюльке, крупный порт, верфи... В Тромсё вступил в организацию Коммунистической молодежи Норвегии, а по-настоящему включился в деятельность организации, когда приехал в Ставангер. На ту пору черной работы здесь хватало: полным ходом шло бурение, в море ставили платформы, прокладывали нефтепроводы. В скором времени я уже учился на буровика — ребята из ячейки посоветовали, к кому обратиться, помогли с деньгами на первых порах. Мы с товарищами — молодыми буровиками — сразу поняли, что главное для нас — сплоченность. Иначе под натиском иностранных рабочих не выстоять. Может, вы слышали — в 1977 году был съезд КМН, где мы приняли программу «5 требований молодежи»: бороться за право на труд, образование, участие в управлении, дешевые жилища и содержательный досуг. Тогда же мы начали кампанию против безработицы. В числе десяти тысяч подписей, собранных под воззванием, была и моя.

— В Ставангер, наверное, едут со всей Норвегии? — спросил я.

— Приезжает в основном молодежь с Севера Но теперь им найти работу довольно трудно, особенно с деревенской или рыбацкой квалификацией. Запах нефти привлек множество иностранных компаний, а они неохотно нанимают норвежцев — считают, невыгодно. Американские, английские, французские фирмы, которые ведут разведку и добычу нефти, привозят сюда своих инженеров, водолазов, рабочих. Многие из них — по крайней мере, те, кого я знаю,— бывшие безработные. Они готовы подписаться под любыми условиями, лишь бы получить контракт. На буровых вышках иных компаний вахта длится двенадцать часов Работы не прекращаются даже во время шторма. Порой 60-метровая вышка так раскачивается под ветром, что кажется, будто металлические опоры вот-вот лопнут. Волны бьют по платформе, она вздрагивает. А катастрофы уже были. Слышали о крушении «Александера Кьелланна»?

Я уже знал про эту катастрофу Весть о трагедии, разыгравшейся на платформе в Северном море, разнеслась по всему миру.

— Ты не собираешься сменить профессию? — спросил я Харальда

— Во-первых, на какую? Найти работу не так то просто, а «вольных» буровиков у нас хватает, на мое место много желающих — пустовать не будет. Во вторых, зачем? Профессия мне нравится, нефть нужна людям. Конечно, добывать ее надо с умом. На нашей вышке условия труда нормальные, за свои права мы боремся. И дальше будем бороться, чтобы уменьшить риск, чтобы разумно распределять смены, чтобы руководство фирмы уважало требования буровиков. А главное, за то, чтобы работу давали норвежским нефтяникам.

Нефтяной бум в Норвегии продолжается. Рассматриваются новые проекты увеличения добычи нефти. На месторождении Экуфиск, которое уже сейчас напоминает свайный город в открытом море, монтируются очередные буровые платформы к побережью по дну моря прокладывается еще один нефтепровод. В Ставангере ныне проживают 86 тысяч человек, почти четверть из них — иностранцы. Месторождения лежащие к югу от 62 го градуса северной широты, считаются практически разведанными и нефтяные монополии — будь то английская «Бритиш петролеум» или американские «Эссо» и «Тексако» — уже давно определили здесь границы своих владений. Сейчас в их штаб квартирах размышляют над тем как пробраться в северные районы норвежского побережья, которые по оценке экспертов могут стать еще одним «нефтяным Клондайком». Высказываются даже предположения что в скором будущем Тронхейм, Тромсё или даже далекий Хаммерфест пополнят список нефтяных столиц Норвегии. А это значит — снова борьба за занятость. Снова нарушение привычного уклада жизни в традиционных рыбацких городах со всеми негативными последствиями. Снова риск для рабочих буровиков, вызванный погоней монополий за прибылями. И еще расширение угрозы нефтяного загрязнения норвежского побережья. Нефтяной бум порождает множество неоднозначных проблем. Их пытаются решить (или игнорировать) разные люди исповедующие разные точки зрения. Думают над решением проблем и Харальд и его товарищи — молодые коммунисты из Ставангера, первой нефтяной столицы Норвегии.

Нордкап — Северный мыс

Рыбацкая деревушка Скарсвог на острове Магерёйа откуда полчаса езды до мыса Нордкап, к вечеру пустеет и замирает словно жизнь здесь выключили дернув невидимый рубильник. А полярный день в разгаре в восемь часов вечера солнце светит с той же неуемной силой что и в полдень.

Вдоль берега бухты у самой воды выстроились в ряд зеленые голубые, фиолетовые коричневые деревянные домики. Уткнулись носами в причал небольшие моторные шхуны и тяжелые вельботы, напоминающие «кнорры» — ладьи викингов. Несколько рыбаков в ярких оранжевых куртках, в резиновых сапогах, запозднившись, развешивают на берегу тяжелые сети. По единственной улице Скарсвога выходим к бетонному одноэтажному зданию в центре поселка. Судя по надписям на витринах, здесь помещаются универмаг, кафе, почта, газетный киоск, булочная. Но все закрыто: день рабочий и полярный — разные вещи.

— Поехали дальше, на Нордкап,— торопит мой новый спутник. Огюст приехал сюда на своей малолитражке из Парижа. Путешествовал не спеша, с толком используя двухнедельный отпуск, а теперь, когда до самой северной точки Европы осталось совсем немного, жмет на все педали.

Выехали из деревни и остановились у развилки — никаких указателей. При шлось снова обратиться к карте. Огюст долго рассматривал ее, потом, недоуменно пожав плечами, передал мне. Развилки на карте не было. Решили двигаться по дороге, которая, по нашим представлениям, вела на север. Километров тридцать мы неслись по узкому шоссе, которое, то бежало вдоль стен фьордов, то змеилось среди скал.

— Поехали обратно, может быть кого-нибудь встретим,— предложил я Огюсту, который вконец разобиделся на карту и нервно затормозил на обочине.

— Дьябль — чертыхнулся он — Сколько ехали — ни единой машины, ни единого дома. Может, это тролли нас сюда заманили.

Через полчаса водитель встречного трейлера, груженного свежей рыбой (на борту—крупными буквами слово «Хоннингсвог» — название центра рыбной промышленности на острове Магерёйа), подробно объяснил, как добрать ся до цели путешествия.

Шоссе уперлось в просторную авто мобильную стоянку. На скале — одно этажное здание, более всего напомина ющее заводской цех. Этот странный дом, в путеводителе именуемый павиль оном расположен на самой северной точке Европы.

Мыс Нордкап К полуночи солнце медленно спустилось к фиолетовому морю и «застряло» в расщелине Ветер поднял покатые пенные волны, сразу стало холодно.

— Поднимемся наверх,— предложил Огюст — Погреемся в павильоне.

По тропинке, что круто взбирается на откос, едва ли не ползем, на каждом шагу хватаясь за круглые, покрытые серым, скользким мхом валуны.

На плоской вершине горы к услугам туристов — подзорные трубы на штативах можно разглядывать морские просторы, дыбящийся вокруг камень — низкое солнце окрасило горы в багровые тона. В просторном зале павильона, как в провинциальном аэровокзале, очередь у застекленного входа в кафе. В киоске торгуют марками, конвертами и открытками с видами Нордкапа. Хотя уже час ночи, работает почта можно сделать гашение на марках. В следующем зале продают сувениры. Висят голубые длинные рубахи, отделанные красными лентами. На каждой из полос — цветочный узор или ровные ряды белых квадратиков и кружков, похожих на снежинки. Алые узорчатые шапки цилиндрической формы, слегка расширяющиеся в верхней части. Одежда лапландцев.

На одной из стен павильона — два десятка больших цветных фотографий, на которых последовательно представлен путь, проделываемый солнцем над мысом Нордкап в течение полярного дня.

Парень из за длинного прилавка обращается ко мне по-английски:

— Вам выписать свидетельство?

— Какое свидетельство?

— Неужели не знаете? — удивляется продавец. — Здесь мы вручаем документ о том, что вы были в самой северной точке Европы. Его можно вставить в рамку и повесить на стену. Стоит всего двадцать крон. — Парень протягивает мне лист плотной бумаги, на ко тором несколько строчек возвышенного текста и внушительные круглые печати — Да за рамочку еще десять крон.

Два часа ночи Солнце начинает подниматься над морем. Горы меняют цвет с мрачно-багрового на золотистый. Полярный день после короткой передышки продолжается. В Скарсвоге и во всех ближайших деревушках просыпаются рыбаки.

Древнейший дом страны

Со стороны моря Берген напоминает южный приморский город. Сами бергенцы говорят, что 360 дней в году у них идет дождь, а остальное время небо над городом затянуто тучами. Но когда разглядываешь паутину старых узких улочек, застроенных еще ганзейскими купцами, снежных чаек, галдящих над портом муравчатые склоны пологих холмов, окружающих гавань, разноцветные домики, маковое поле черепичных крыш,— невольно забываешь, что Берген расположен на побережье студеного Норвежского моря.

Археологи до сих пор не могут точно датировать основание города. Пока официально признанной датой его рождения считается 1070 год. Раскопки продолжаются по сей день. Пять лет назад в поселке Сумтанген, под Бергеном, археологи нашли остатки жилища кольцевого типа, построенного, судя по всему, людьми каменного века. Стены выкладывались из торфа, а крыша, по предположениям археологов, была из шкур. В центре жилища — очаг. Диаметр дома — четыре метра. Вокруг разбросаны оленьи кости. Очевидно, в осеннее время сюда приходили охотники. Постройке примерно пять тысяч лет, и ее сразу же окрестили «самым древним домом» Норвегии.

На протяжении многих веков в городе строились только деревянные дома, пожары сметали целые кварталы. Но Берген вновь отстраивался — опять из дерева, но с каждым разом все крепче и надежнее, пожароустойчнвее. В городе и сегодня много домов, срубленных век назад.

Ивар Ульстейн, молодой инженер-судостроитель, посоветовал мне для начала знакомства с городом побывать на горе Флоен.

— Оттуда вы сразу увидите весь Берген — и старый, и новый..

Ивар вывел меня на набережную, по пути рассказывая, что она почти не изменилась с того времени, когда Берген еще входил в могущественный Ганзейский союз Полчаса мы бродили по узким улочкам среди огромных, потемневших от времени деревянных складов. Еще с середины XIV века купцы строили подобные вместительные амбары. В них хранили меха и, конечно, соленую и вяленую треску. Этот продукт бергенцы и сегодня отправляют во многие страны мира.

Переулки вывели нас к подножию горы Флоен. В подземном вестибюле втиснулись в переполненный вагон фуникулера,— он резко рванулся с места и выскочил на белый свет. По рельсовой колее, огибающей крутые уступы, вагон упорно стремился вверх меж вековых сосен.

Со смотровой площадки были видны и маленькая центральная площадь, вымощенная каменными плитами еще в XV веке, и прилегающие к ней улицы с лавочками и кафе, и причалы порта с сотнями грузовых и пассажирских судов.

— Видите вдали, в фьорде — танкеры? — спросил Ивар.— Некоторые из них уже несколько лет на приколе. Надежные современные суда, построенные частью на наших верфях.

— Танкеры ждут ремонта? — спросил я.

— Нет, любой хоть завтра может выйти в море. Жертвы энергетического кризиса: эксплуатация этих судов ныне не приносит былой прибыли. Через год-другой часть танкеров пойдет на слом, покупателей что-то не находится...

Ныне многие доки судостроительных и судоремонтных компаний опустели. Для тысяч норвежских рабочих кризис, переживаемый судостроительной промышленностью Запада, обернулся безработицей. Впрочем, об этих проблемах Ивар говорил неохотно судьба пока щадит семью Ульстейнов. И отец и сын трудятся па верфи полный рабочий день.

...На бергенский рыбный рынок приходят не только домохозяйки Здесь много и праздных зрителей.

Проворно, четко, с размеренностью автоматов двигаются покрасневшие от холодной воды, обветренные руки продавцов, ловко сортирующих по размеру, весу и каким-то иным признакам, известным только им, креветок, крабов, рыбу — одной сельди здесь можно насчитать десяток сортов.

Светловолосый парень лет двадцати, одетый, несмотря на дождь, только в свитер из грубой белой шерсти и парусиновые штаны, в клеенчатом фартуке и нарукавниках, внимательно выслушивает пожилую женщину с огромной хозяйственной сумкой. Кивнув головой, он одним ударом длинного ножа рассекает надвое от жабер до хвоста полуметровую треску. Еще одно молниеносное движение — и кусок рыбы требуемого веса летит на чашку безмена Ловкач!..

— Тут много таких виртуозов,— поясняет Ивар.— Рыба у нас — основной продукт питания. Ни одна часть тушки не пропадает даром Из трески и сельди делают даже сладкие блюда, да-да, и сдобные пудинги, и непривычные для иностранцев пирожные с вареньем из голубики. Умелая хозяйка знает старинные рецепты...

Мясо, как правило, привозное, потому и стоит дорого. Хлеб — опять-таки импортный продукт — тоже нельзя считать традиционной принадлежностью норвежского стола. Вот картошка — другое дело: и непременный гарнир, и самостоятельное блюдо... Вообще говоря, рынки — главная достопримечательность Бергена. Памятников, разных монументов у нас почти нет — как-то не привыкли их ставить в городе. Поэтому, чем время терять, предлагаю отправиться в Трольхёуген. Этот пригород — наша гордость, там дом Грига.

На город опустилась млечная пелена тумана. Ивар включил галогенные фары Сквозь струйки воды, неподвластные «дворникам», через ветровое стекло видны только красные габаритные огни автобуса, ползущего перед нами В порту пронзительно воют сирены.

— С моря идет ветер, через несколько минут туман исчезнет,— объяснил Ивар.

Его прогноз оправдался не сразу — порывы ветра, заклинаемого сиренами, разогнали мутную завесь только через час, когда мы на черепашьей скорости добрались до Трольхёугена.

Двухэтажный деревянный дом на вершине холма Троллей. Таинственные сухие фьорды... Гроты... Непроходимая чаща кустарника... Серо-зеленые мшистые валуны ..

Густой лес надежно закрывает от пронизывающего ветра с моря Дом-музей Грига Здесь все как было при жизни композитора: нотная библиотека, крохотный рабочий флигель, где стоит пианино; на этом инструменте рождалась бессмертная музыка.

Тропинка спускается от музея к расчищенной от камней площадке. Едва заметна выбитая когда-то на природном граните надпись: «Эдвард и Нина Григ". Он просил похоронить себя здесь и не ставить памятников...

Тролли должны спать...

Йохан раскладывает на камнях длинную сеть. Проверяет, надежно ли прикреплены белые круглые поплавки, нет ли разрывов.

— Может быть, повезет, возьмем трески,— говорит он.

В пластмассовом садке вяло шевелят плавниками две огромные рыбины.

— Ваш сегодняшний улов?

— Разве это улов? Вот в начале весны порой еле дойдешь до берега: того и гляди бот перевернется. В это время ветер гонит треску в фьорды, только успевай сеть вытягивать.

— Я смотрю, у вас в Хаммерфесте все рыбаки. Утром от шхун и вельботов в глазах рябит.

— Может, и рябит. Только все не так, как раньше. Многие уезжают на юг. Скоро останутся одни старики вроде меня,— усмехается сорокалетний Йохан.— С рыбой нам теперь не везет. В наши воды приходят мощные сейнеры из Англии и ФРГ. Как подписали соглашение с «Общим рынком», наши «экономические союзники» загребают столько рыбы, сколько входит в трюмы. Нам с ними не тягаться. Хаммерфестские рыбаки вылавливают остатки косяков. А если начнут добывать здесь нефть? Если Хаммерфест действительно превратится в «северную нефтяную столицу»? Рыба совсем уйдет. Отравят нефтью море...

Хаммерфест целиком зависит от рыбного промысла. Из восьми тысяч человек населения каждый десятый работает на фабрике по переработке рыбы. Это современное предприятие, прекрасно оснащенное; патриоты Хаммерфеста считают его лучшим в мире.

У местных жителей есть и еще основание гордиться своим городом: Хаммерфест — самый северный город континентальной Европы. Именно город: таковой статус Хаммерфест получил еще в 1789 году. Кстати, уверяют путеводители, здесь впервые в Европе было использовано электричество для освещения улиц.

И еще одна примета, которую показывают каждому гостю Хаммерфеста. В 1852 году международная комиссия ученых завершила работы по измерению окружности земного шара. Наблюдения проводились и в Хаммерфесте; в память об этом событии здесь на молу поставили «Меридиональный Камень»

Во время отступления гитлеровских оккупантов в 1944 году город был полностью разрушен фашистами. Жители взялись за восстановление Хаммерфеста, и по прошествии пятнадцати лет город обрел свой прежний облик.

...Рыбацкие шхуны, выстроившиеся в гавани, готовы к выходу в море. В Норвегии говорят, что пока тролли, живущие в горах, не успокоятся и не заснут, приниматься за какое-нибудь дело бесполезно: коварный народец все равно все испортит.

Я слушаю тишину, в которую погружен утренний город, окидываю взглядом сонное море, горы, залитые солнцем, и от души надеюсь, что сегодня тролли как раз спят, хаммерфестцам можно выходить на лов, и Йохану непременно повезет...

Юрий Королев

Лицом к океану

Коваленок обычно спал на потолке, а Иванченков парил в невесомости «по правому борту». И тот, кто просыпался первым, никогда не опасался разбудить товарища нечаянным прикосновением: места на орбитальной станции хватало и для разминки, и для бега, и для акробатики. Впрочем, командир, до того как заняться гимнастикой, любил поплавать в одиночестве, совершая облет единственного жилого дома вне Земли — станции «Са-лют-6»

Умело «подруливая» ногами — за месяцы полета они, по сути, стали подобием раздвоенного хвоста земноводных,— командир заглянул в «Оазис», интересуясь, не зацвела ли скромная травка арабидопсис, этот неприхотливый обитатель железнодорожных насыпей, прислушался к ровному шуму гидронасосов, гоняющих специальную жидкость с раскаленной Солнцем стороны «Салюта» на ту, где властвовала лютая стужа, и, не рассчитав силу толчка, обрушился на стену всей своей массой, которая в отличие от веса отнюдь не исчезла. Владимир рассеянно улыбнулся, потер ушибленное плечо и, отодвинув шторку иллюминатора, взглянул вниз. Перед ним в косых лучах Солнца разнеженно голубел океан. И вдруг командир не поверил своим глазам. Прерывающимся от подступившего волнения голосом он позвал друга:

— Саша! Посмотри вниз, на воду! Пока Иванченков выбирался из спального мешка, перед Коваленком разворачивалось фантастическое зрелище, которое можно увидеть только с космической высоты: в глубинах Атлантики ступенями ниспадал мощный водопад. Это явление было тем поразительнее, что оно совершалось в абсолютном безмолвии — на поверхности океана царил полный штиль.

— Вот это да!..— изумленно протянул бортинженер.

...Чем пристальнее всматриваются люди в жизнь великой водной стихии нашей планеты, тем понятнее им вся грандиозность этой сложнейшей из природных систем.

Явление, которое наблюдали космонавты, не похоже ни на один из известных феноменов океана. Ученым еще предстоит объяснить его, однако из непонятных оно не единственное.

В прошлом году специалисты многих стран мира завершили крупнейшее научное мероприятие — международное десятилетие изучения океана. В поведении любимой нами сине-зеленой соленой стихии обнаружено немало загадок, требующих какого-то приемлемого толкования, а подчас и изменения уже устоявшихся взглядов, теорий. Так, в северных и экваториальных районах Тихого океана открыты крупные «линзы» воды, температура которых на один-полтора градуса отличается от окружающей среды.

И такие образования, как установили ученые, могут существовать до двух с половиной лет. На ЭВМ была просчитана вероятность и частота появления этих «линз», достигающих сотни километров в длину и сотни метров в толщину.

Раньше ученые полагали, что в Мировом океане текут спокойные потоки, отличающиеся только мощностью и скоростью течений. Теперь они с удивлением обнаружили там циклоны и антициклоны, подобные атмосферным. Их природа и происхождение пока неясны, однако уже нет сомнения, на «погоду» в океане они влияют.

А в недавней экспедиции Института океанологии Академии наук СССР в район центральной Атлантики ученым удалось найти неподалеку от Азорских островов мощный синоптический вихрь. Он занимал огромную площадь — 360 на 220 километров и двигался со скоростью 9—10 километров в сутки. Океанологи следовали на судне за этим антициклоном до тех пор, пока он не разрушился.

Когда я расспрашивал нашего известного океанолога, специалиста по океанским вихрям члена-корреспондента Академии наук СССР Владимира Григорьевича Корта о результатах плавания, он так обрисовал общую картину: «Океан и атмосфера рождают совместно все виды вихрей. Самые известные из них — кольца, или, как их еще называют, ринги. Они часто встречаются, например, в зоне Бермудского треугольника, к востоку и западу от Гольфстрима. Это удивительное течение подобно реке, в нем есть свои изгибы и извилины. Часто эти извилины смыкают края, и тогда огромные кольца, отрываясь, уходят от струи Гольфстрима. Они путешествуют по океану по два-три года, прежде чем «раствориться»,а обнаружить их можно по особому признаку: в центре вода теплая, а по краям холодная или же наоборот — все зависит от того, где оторвалось «колечко», которое, между прочим, мешает нормальному судоходству,— к западу или к востоку от главной струи. Если ринг можно увидеть с космического корабля или орбитальной станции и предупредить суда о его появлении, то «засечь» синоптический вихрь куда сложнее. Потому что в этом случае циркулируют глубинные воды. Такой вихрь захватывает четырехкилометровую толщу океана. А на поверхности почти ничего не заметно — разве что меняется температура да цвет воды. А между тем эти-то вихри и делают погоду. Наша работа чем-то сродни труду метеорологов, разница только в том, что они изучают воздушные циклоны и антициклоны, а мы — водные. Причем результатов этих экспериментов с нетерпением ждут рыбаки. Нами точно установлено, что вихри поднимают к поверхности холодные глубинные воды, богатые биогеном — хорошим кормом для рыб.

Кстати говоря, еще совсем недавно зоны, отдаленные от побережий океана, считались безжизненными. Их даже называли голубой пустыней. Но наблюдения из космоса убедили нас, что это не так.

Я как сейчас слышу голос Владимира Коваленка в одном из сеансов связи с Землей.

— «Заря»! Примите информацию для рыбаков. В намеченном к исследованию квадрате обнаружено скопление зоо- и фитопланктона. Изумрудно-коричневые пятна очень красивы. Возможно, есть рыба...

И прогноз командира космического экипажа вскоре получил блестящее подтверждение. В район, указанный космонавтом, вышли сейнеры и до отказа наполнили трюмы рыбой.

Сверху, с космических высот, очень четко видна граница между водами с различными физическими и химическими характеристиками. Причем питательные вещества и планктон скапливаются лишь по одной стороне фронта перемещений, и такие ценные промысловые рыбы, как тунцы, прокладывают свои маршруты чаще всего вдоль этих естественных границ, которые, как теперь выясняется, являются еще и границами биологическими.

Отсюда понятна необходимость изучения законов океана, всей сложной системы рождающихся, постоянно перемещающихся и умирающих вихрей и фронтальных зон.

Однако мы несколько отвлеклись от удивительного совместного путешествия судна «Академик Курчатов» и синоптического вихря.

Отправляясь в экспедицию, мы заранее определили район своих поисков — неподалеку от побережья Африки — и договорились с космонавтами, что нам будут сообщены координаты перемещения крупных масс воды. Однако во время проведения эксперимента ветер поднял большую волну, и это помешало Валерию Рюмину и Леониду Попову — тогда они летали на «Салюте» — провести такую нужную для нас работу.

Мы вели наблюдения, измеряя плотность воды, ее соленость, температуру, скорость и направление течений. Нам помогала ЭВМ. Кстати, благодаря ей удалось выяснить, что разрушение антициклона, обнаруженного в районе Азорских островов, усилило другой циклон. То есть энергия одного вихря перешла в другой. Интереснейшее явление!»

У проблем, которыми занимается В. Г. Корт, есть и другой аспект — природоохранный.

В Эстонии это направление интересует ученых Института термофизики и электрофизики республиканской Академии наук. Последние пять лет они с увлечением разрабатывают научные основы контроля за загрязнением моря.

Рабочий стол заведующего отделением Балтийского моря этого института, доктора физико-математических наук А. Айтсама, почти постоянно находится на корабле науки «Аю-Даг». Здесь живут и трудятся в экспедициях морские экологи, биологи, физики, метеорологи, другие специалисты. Итогом серьезных исследований стал вывод: три четверти наиболее опасных для водной среды веществ попадают в море из атмосферы и лишь одна четвертая — через водостоки. Оказалось, что неразлагающиеся вещества собираются вдали от береговых источников загрязнения. На первый взгляд это противоречит существующей модели распространения вещества в водоемах, по которой любые соединения должны равномерно рассеиваться в водной среде. Но только — на первый. Ибо причина этого явления — вихри, о которых мы рассказывали. Они обнаружены и в Балтийском море. Здесь эти медленно вращающиеся водовороты, от пяти до пятидесяти и более километров в диаметре, захватывают либо только глубинные массы воды, либо всю ее толщу — от дна до поверхности.

— Незнание законов, по которым живет море,— говорит Айтсам,— может привести к тому, что принимаемые сейчас меры по охране природы окажутся неполными.

Для того чтобы ясно представить себе общую картину загрязнения океана, недостаточно даже самых долгих рейсов судов научного флота. И тут на помощь океанологам снова приходят космонавты. С космических кораблей и станций «Салют» они регистрировали спектры дневного и сумеречного горизонтов Земли. Получены данные о запылении атмосферы на разной высоте. Из космоса регистрируют разницу температур чистой и загрязненной поверхности воды и силу отражения солнечного света гладью океана. Эти сведения очень важны. Мировой океан не без основания называют «легкими земли» — он вырабатывает половину кислорода на планете. А поэтому даже случайное загрязнение океана может обернуться трагедией. Кто возразит против того, что танкер на 700 тысяч тонн — замечательное достижение инженерной мысли? Но если вспомнить об уже случившихся катастрофах — это колоссальная потенциальная опасность. Ученые подсчитали, что даже трети такого количества нефти достаточно, чтобы превратить, например, Балтийское море в биологическую пустыню.

Сегодня поверхность Мирового океана местами скрыта под большими «покрывалами» нефти. Свидетельства тому не только плавания Тура Хейердала, других исследователей, но и наблюдения из космоса. А как известно, нефтяные пленки нарушают обмен энергией между океаном и атмосферой, от ядовитых компонентов нефти гибнет рыба и птица. Известный французский ученый Жак-Ив Кусто после долгого плавания в Атлантическом, Индийском и Тихом океанах пришел к выводу: «...за последние два десятилетия жизнь в океане уменьшилась на сорок процентов. Что поражает, так это то, что жизнь исчезает с потрясающей быстротой... Вина человека в этом несомненна. Однако тот, кто сознает размеры грозящей беды, очевидно, способен уменьшить ее, а то и просто не допустить».

Конечно, сделать это в условиях частнопредпринимательской практики капитала не всегда представляется возможным, но когда международной общественности удается принять документы по охране моря, как, например, была принята конвенция по предотвращению загрязнения с судов, то даже отъявленные нарушители вынуждены выполнять их — слишком высок штраф. Запретной для загрязнителей должна стать вся акватория Мирового океана. И здесь путь один — выработка строгих международных соглашений. Во все времена человек обладал удивительной способностью — бросить вызов опасности и победить. Думается, одержит он победу и на этот раз.

Многое может океан дать людям. Но хозяйствовать в нем нужно так же рачительно, как и на суше. Недаром в документе ЦК КПСС «Основные направления экономического и социального развития СССР на 1981— 1985 годы и на период до 1990 года» сказано: «Расширить масштабы исследований и использования на рациональной основе биологических ресурсов открытой части Мирового океана».

Небывалые, фантастические возможности изучения природных ресурсов открывает перед нами космическая техника. Мы обрели как бы новое зрение, новое видение поверхности нашей Земли. Фотографии с орбиты, охватывая миллионы квадратных километров, помогают ученым выбирать наиболее перспективные участки и изучать их подробно, экономя тем самым силы и средства.

Владимир Коваленок и Александр Иванченков, пролетая над океанами, сообщали океанологам о меняющихся цветовых оттенках течений, о кипучей подводной жизни, и не раз промысловые суда присылали на борт «Салюта-6» благодарные телеграммы. Так же успешно взаимодействуя с океанологами, работали и другие экипажи. Пока Коваленок готовился к новому полету, он встречался со специалистами рыбного хозяйства, подолгу склоняясь вместе с ними над морскими картами и привезенными с орбиты фотоснимками. А двенадцатого марта 1981 года Владимир Коваленок снова отправился в длительную командировку. На этот раз с космонавтом-100 — Виктором Савиных. 75 суток они изучали природные ресурсы планеты, заботясь об их сохранении и умножении.

Исследование великой планеты «Океан» продолжается.

Валерий Родиков, кандидат технических наук

Изгнание из Аурукуны

Четырнадцать миллионов австралийцев живут в основном на юге континента: там мягкий климат и много зелени. Мы имеем в виду, конечно, белых австралийцев, но это прилагательное, вообще-то, не очень обязательно: австралийцев с другим, гораздо более темным цветом кожи так мало, что в подробных переписях их можно было бы упоминать в графе «и пр.». Этому, однако, мешает то обстоятельство, что темнокожие и есть то коренное население, которое некогда — не так уж и давно — только и могло называться «австралийцами».

Не назывались они так потому, что не знали, что населяемую ими часть света назовут Австралией. Каждое из многочисленных племен — арранда, арабана, диери, аньула и сотни других — кочевало по своей территории и отстаивало дубинками, копьями и бумерангами свои права от посягательств соседей, вооруженных тем же оружием.

Когда же их земля получила нынешнее свое название, на ней появились белые люди, и с их ружьями не мог соперничать самый лучший бумеранг.

Белые поселились в стране, а черные получили свое общее название — «аборигены». Само по себе латинское это слово обозначает «коренной обитатель того или иного места». Но когда говорят просто «абориген» без уточняющего определения, имеют в виду именно коренных жителей Австралии.

В речи австралийцев встречается еще словечко «або» — сокращение от «абориген», имеющее резко презрительный характер. Услышать его можно нечасто, ибо большинство австралийцев об аборигенах говорят редко и ими не очень интересуются.

Иногда по телевизору передают выступления фольклорных ансамблей, и раскрашенные танцоры представляются жителю Сиднея не менее экзотичными, чем зрителю в Осло или Брюсселе. Показывают еще некую разновидность американских вестернов, только действие происходит в Австралии, а вместо индейцев на старателей и скотоводов нападают аборигены. Эти фильмы вообще чушь — хотя бы потому, что воинским искусством индейцев коренные австралийцы никогда не обладали. Для массовых сцен приглашают обитателей поселков на окраинах больших городов — люмпенов, в жилах которых смешалась кровь кто знает скольких племен с солидной добавкой европейской.

За бутылку они готовы на все — не только снять штаны и, завывая, бегать по команде ассистента режиссера с поднятыми копьями. Винить их в этом трудно — сами условия существования, лишающие этих людей надежды, сделали их такими.

Но стереотип аборигена, который выработался у большинства белых — или совершенно первобытного дикаря, или опустившегося пьяницы в обносках,— появился от редкого общения именно с этими людьми.

Самый благожелательный австралиец считает аборигена прежде всего существом совершенно непохожим на нормального человека:

«Как может человек не мечтать о благосостоянии, о постоянной работе, о собственном доме? Дайте аборигену дом — в него набьются тут же десятки его соплеменников; обеспечьте его работой — он получит первую зарплату и смоется ее прогуливать; попробуйте его застраховать — он тут же нарочно сломает себе ногу, чтобы получить страховку и устроить пир для близких и дальних родных. И после всего этого он человек?»

Кто, впрочем, и когда страховал аборигенов, да еще и выплачивал им премию, это уже вопрос десятый. Зато почти все белые убеждены, что, если бы это случилось, результат был бы именно таким.

Но в последние годы об аборигенах говорят в Австралии значительно чаще. Причиной тому оказались минеральные богатства, которые скрывают недра земли, числящейся в распоряжении аборигенских племен 1. Благодаря протестам коренного населения, в которых приняли участие и многие белые австралийцы, телезрители (то есть подавляющее большинство населения) убедились, что аборигены не совсем те люди, за которых их принимали. Более того, многие порядочные белые вполне согласны с тем, что земля — собственность аборигенов и использовать ее можно, лишь выплатив владельцам солидное вознаграждение.

В этом-то и кроется глубокое несходство двух разных культур, разных систем ценностей. Большинство белых, даже весьма порядочных, не могут уразуметь, что такое земля для людей живущих на ней (по научным подсчетам) двадцать пять тысяч лет. Потому что для белого земля прежде всего собственность. Коренные же австралийцы чувствуют духовную связь с землей своего племени, с пещерами, где стены изрисованы священными узорами, с горами, где живут души предков с деревьями, каждое из которых — живое существо.

Вся культура аборигенских племен основана на мифах, древних преданиях, дающих стройную (хотя и очень отличную от нашей) картину мироздания, устанавливающих законы человеческого общения, объясняющих все явления жизни. Традиционной жизни. Но стоит ее нарушить — и гибнет сама культура.

Молодой абориген из племени аньула Коррунга, охотнее откликающийся на имя Джеффри, был задержан, когда продавал плоский камень с выцарапанным изображением крокодила. Выручка от сделки не превышала стоимости бутылки виски, но полиция вмешалась в дело по жалобе старейшин племени. Камень был священным предметом, он исчез из потайной пещеры. Старики просили отдать Коррунгу им, но — закон есть закон! — дело передали судье. Старейшин вызвали в качестве истцов. Судья стал допытываться: а почему, собственно говоря, старики столь взволнованы? Сколько стоит камень? На этот вопрос истцы ответить не смогли. Доллар? Десять? Сто? Не поняв, старики назвали сумму выручки вора. Всего-то? За кражу столь невеликую обвиняемого ждала максимум неделя тюрьмы

Коррунга, отсидев неделю в участке, спасся от взбучки в родном племени. До того ему не приходилось жить в доме с полом, крышей, очень крепкими стенами и дверьми. Вышел он на свободу, в «цивилизованный мир» вооруженный полусотней английских слов и знанием того, что все, что говорят соплеменники,— ложь и глупость Одним аборигеном, оказавшимся в пустоте — ни тут, ни там,— стало больше в стране. На одну ниточку ослабла основа племени аньула.

До сих пор в школьных учебниках географии многих штатов в Австралии можно прочесть:

«Черные туземцы — одна из самых низших человеческих рас... Они быстро исчезают под напором прогресса, несомого белым человеком».

Джеффри Коррунга вышеупомянутого напора не выдержал. Племя аньула еще держится.

В самые последние годы аборигены Северной Территории создали Совет, где представлены все тамошние племена; почти шестьдесят тысяч человек. Это немало, если учесть, что во всей стране осталось не более ста двадцати тысяч коренных жителей.

Представители Совета — трое — побывали даже в Европе, где многие отнеслись к ним сочувственно. Конкретный разговор шел о борьбе против компаний, действующих на территориях, богатых бокситами,— в Мапуне, Вейпе, Аурукуне. Самая мощная из этих компаний — «Комалко». Это ее геологи обнаружили бокситы в Вейпе двадцать четыре года тому назад.

Но... В руках у «Комалко» правительственный декрет от 1957 года о передаче ей земли. А на стороне Совета племен только сочувствие местных и — теперь — европейских либералов. Эмоции же, увы, к судебному делу не подошьешь.

Аборигены живут теперь на трехстах восьми акрах земли в тринадцати километрах от поселка горняков. Компания, выполняя договор с правительством штата, построила для них дома в резервации.

Этнограф Джоан Роберте, одна из немногих австралиек, которая не только сочувствует аборигенам, но и знает их, тщательно обследовала жизнь в этой и многих других резервациях. И обвинила компанию «Комалко» в этническом убийстве. Объясняя, что она имеет в виду, Джоан Роберте написала в своей, к сожалению, малым тиражом вышедшей книге «От убийств до геологии»:

«...И убийство в прямом смысле слова, и убийство этническое — «этноцид» — обозначают разрушение человеческой личности, с тем, однако, что при этноциде народ истребляют, уничтожая его образ жизни и культуру. Людей при этом можно не убивать: и так сделано все, чтобы они вымерли».

Правление «Комалко» подало на миссис Роберте в суд. В конце концов, компания действовала и действует в полном согласии с властями штата. Можете проверить договор — все соблюдается до точки. Так что все претензии к правительству штата. Тягаться с правительством штата женщине, даже с ученой степенью, не под силу.

В конце 60-х годов правительство штата Куинсленд заставило аборигенов из резервации Мапуна перебраться в Аурукуну и на остров Морнингтон. Худо-бедно, а жить удавалось. Но..

...Можно подумать, что аборигены просто притягивают к себе полезные ископаемые! Стоило им хоть как-то обосноваться на новых местах, как туда повадились трудолюбивые люди с геологическими молотками.

Зная, что с молотками разгуливают предвестники несчастья, аборигены на Морнингтоне отказывались наниматься в подсобники, а затем похитили ночью полевое оборудование и запрятали его в пещере (и тем вроде бы подтвердили сведения из географического учебника школ штата Новый Южный Уэльс: «Аборигены — ленивые существа, лишенные всяких моральных принципов, всегда готовые к обману, мошенничеству и кражам»). Геологи ограничились рукоприкладством, а полицию извещать не стали. Они, может быть, даже понимали, что добра от их работы аборигенам ждать не приходится. Но... «Я — специалист, мое дело — сторона». Оборудование им прислали через два дня.

Кстати, ничего ценного на Морнингтоне геологи не нашли. Но нужно было освободить Аурукуну. И чтобы не было лишних разговоров, решили очистить и остров. А темнокожих людей выселили и из Аурукуны, и с острова Морнингтон в новехонькую резервацию.

...Геологи туда пока не добрались.

Л. Мартынов

Волочаны — земля мореходов

Меня как штурмана и моряка  давно занимала история древних волоков на Таймыре. Сколько прочитано, сколько перевернуто архивных страниц, и вот настал момент, когда я почувствовал, что мне надо ступить на таймырскую землю своими ногами. Пройти волок между Пясиной и Хетой, которым пользовались русские землепроходцы.

Усть-Авам

Афанасий Никитович Чуприн, председатель сельсовета Усть-Авама, поднялся со мной на откос Внизу, на террасе у плавпричала, уходила в обратный рейс «Аннушка». Вздыбились буруны на штевнях дюралевых поплавков. Потом, срывая винтом пену и бросая ее под фюзеляж, машина стала выруливать на стрежень.

— На Волочанку пошла. А вам трудно будет выбираться отсюда. Теперь поплавки сменит, на лыжи встанет и будет дожидаться льда хорошего,— Чуприн ждал, что я отвечу.

— Мне на волок попасть надо, вверх по Аваму

Чуприн искоса глянул на меня, но промолчал. Река мирно и бесшумно струилась внизу. Багряные берега, отражаясь, золотили воду.

— Охотников мало теперь на волок идти. Однако надо,— тут же добавил он. И бодро с разгону вбежал на косогор.

Три десятка домов, старых и новых, стояли вдоль разбитой тракторами дороги. Улица спускалась к реке. Над ней этаж предков частоколы могильных оград с копыльями от нарт. И чайками, выточенными из дерева.

В сельсовете пусто. Чуприн позвал меня к карте, показал на синие про жилки повыше Усть-Авама. Две реки сходились в самом центре полуострова. Пясина несла воды в Карское, Хета — в море Лаптевых.

— На двух морях стоим, да больно далеко до них. А места на волоке богатые. Да раньше всюду было зверя и рыбы много. Зачем шли вверх, зачем суда тащили? Теперь-то просто. Кто на рожденье, кто на свадьбу. «Казанку» даже вдвоем куда хочешь утащишь

Чуприн присел за стол, предложил курево и продолжил разговор о заботах нынешних.

— Другим стал Усть-Авам. Раньше гоняли через волок в Волочанку с шестом да на веслах. Пять-шесть суток. Теперь моторы. И дня не надо. Летом дикаря на моторках бьем. Зимой песца да куропатку добываем. «Бураны» балки тащат. Охотник капканы ставит, приваду развозит — все на снегоходе.

Я внимательно разглядывал Чуприна. Продолговатый разрез глаз, черная с проседью челка, морщинистый лоб, узловатые от непрестанной работы руки. Застегнутая на все пуговицы сорочка. Непременный пиджак с депутатским значком на лацкане, стрелки брюк уходят в сапоги «Это и есть,— думал я,— потомок тех долган, нганасан, энцев».

— Хорошие места на волоке — Чуприн вроде бы занялся моим делом и задумчиво проговорил. — Дать бы вам в проводники Елагира Бориса Кононовича. Шибко бывалый человек. Да теперь на отстреле он.

Председатель умолк надолго, раскуривая «Беломор».

— К управляющему промхоза надо идти, к Роману Мухамадиеву. Да я сам схожу. Поможет он. Есть у него два «бойца». «Бойцы», однако, с образованием,— добавил он с гордостью и, усевшись поудобнее, приготовился слушать меня.

А я вспоминал, зачем и кому нужен был Таймырский волок столетия назад.

Древний путь поморов

Прошлое, как в кинематографе, бежит перед моими глазами на фоне карты Таймыра от Путорана до Бырранга, от мощного Енисея до Хатанги/ Желтые, прокуренные зубы сборщика податей Окладистая борода, огненная прядь нечесаной шевелюры, распахнутая настежь медвежья доха, собачьи унты. Искрящийся блеск соболиных «сороков». И народ пришлый, разный. Один — проныра и оборотень. Другой — смиренный покрученник. А вот властный носовщик на фоне кочевого паруса. Православные кресты над свежими холмами могил рядом с нганасанскими чумами-могильниками, продуваемыми всеми ветрами.

Для русских Таймыр открылся в конце XVI века. Путь к нему лежал через волоки. Реки в древности были единственными и надежными путями сообщения. В глухой таежной России средних веков это были еще и наиболее безопасные пути, исключая порожистые участки. Опасны пороги, так же как и узкие тропы в глухих, полных зверья чащобах. Там, где верховья рек сходились на близкое расстояние, и были волоки. «Сведущие», «бывалые» люди, «волочанцы» жили в этих местах. Они нанимались проводниками на кочи, помогали перетаскивать суда «россохами» (Россохи — обсохшие места на водоразделе). Часто на месте волоков возникали населенные пункты.

Поморы пользовались волоками и в трехтысячеверстном Мангазейском ходе, обходя ледовые и бурные участки морей через перешейки полуостровов Канин и Ямал.

Но не в Мангазее кончался маршрут поморских кочей. Еще до основания «златокипящей» в 1598 году царь Федор Иванович давал деловые распоряжения «Да для Мангазейского ходу велели б зделать судна с четыре или с пять, расспрося таможних людей, на каких судах мощно в Мугазею и в Енисею ходить». Именно к этому времени возникли верфи — плотбища в Верхотурье и на Енисее вблизи Туруханска. Служилые и «вольные» люди шли «в Енисею» и с юга и от Мангазеи по Тазовской губе и енисейскому волоку. От Туруханска «Кондрашка Курочкин, двинянин, с товарищи» начал в 1610 году свой знаменитый поход к Карскому морю и к устью Пясины. Его слова «А Енисей де глубок, кораблями по ней ходить мочно и река угодна» — ныне звучат пророчески.

Поход Курочкина положил начало многочисленным попыткам русских мореходов пересечь Таймыр речными путями и обойти его морем. Останки экспедиций безвестных мореходов, обогнувших Таймыр в начале XVII века были найдены на восточном побережье полуострова в 1944 году. Находки подтвердили, что наши предки ходили и этим путем. Но путешествия через Таймыр «россохами» были удачнее. Здесь возникли многочисленные зимовья на водных путях и зимниках. Среди них Хетское и Авамское. Путь из Туруханска «за Таймыр» проходил от низовья Енисея Карским морем до устья Пясины. По Пясине и Дудыпте поднимались до Усть Авама и по Аваму через волок в реку Волочанку. Отсюда по реке Хете открывался путь к устью Хатанги в море Лаптевых.

Известный историк поморского мореплавания профессор М И Белов нашел недавно документы, подтверждающие причастность знаменитого Ерофея Хабарова к географическому открытию Таймыра. «Путь жестокий и дальней» проделал государев человек Ерофей Хабаров вместе с братом Никифором. От Туруханска они на двух кочах по Енисею, Карскому морю, Пясине, Дудыпте, Аваму добрались в 1628 году до Хетского зимовья.

Стрелецкий десятник Василий Сычев по приказу мангазейского воеводы Ухтомского весной 1643 года вышел на судах в низовье Енисея и через волоки перебрался на Хету, откуда тем же летом по реке Попигай и волоками при был на Анабар. Здесь он впервые ор ганизовал ясачное зимовье Волочаны. Именно так на карте переводчика Посольского приказа А А Виниуса около 1689 года было обозначено «пространство земли» в самом центре Таймыра, район, где старинные суда поморов перетаскивались, переволакивались из бассейна реки Пясины в бассейн реки Хеты. Собственно, полуострова Таймыр на карте еще не было. Было лишь побережье «Акиана Ледовитого» между устьями Пясины и Хеты. Поморы пересекали неведомый полуостров по внутренним водным путям. (Открытие самого северного выступа континента Евразии, по сути дела, состоялось лишь в 1742 году, когда в результате дерзких усилий Семена Челюскина, Харитона Лаптева, Никифора Чекина и их спутников появилась генеральная карта Ледовитого океана. Очертания Таймыра на ней были близки к современным).

С открытием Лены движение на восток пошло в обход Таймыра. А после образования в 1638 году якутского воеводства «стала та Лена река вторая Мангазея». И точно как на Мангазее последовал указ «Беречь накрепко, чтоб торговые и промышленные люди с Колымы, Индигирки, Лены реки в Пясину и на Нижнюю Тунгуску никто не перешел» Таким образом, местничество в пушном промысле закрыло с таким трудом проложенный водный путь из Туруханска через глубинные районы Таймыра к устьям рек моря Лаптевых.

В период работы отрядов Великой северной экспедиции таймырские пути вновь ожили. Один из маршрутов феноменального 6000 верстного санно-лыжного марафона штурмана Челюскина проходил в 1741 году через Авамское зимовье. Бывал здесь и командир отряда Харитон Лаптев. Еще столетие спустя Таймыр посетил известный географ А. Ф. Миддендорф. На побережье и в глубине Таймыра позднее начали перекрещиваться пути Норденшельда и Русанова Нансена и Вилькицкого, Ушакова, Урванцева, Бегичева.

Было время (после 1930 года), когда снабжение северо-восточных районов Сибири решили производить морским и речным путем с Енисея через Таймырский волок и устье Хатанги. Провели изыскания между Дудинкой и Пясиной с целью шлюзовать водную дорогу из Енисея на реку Пясину. Однако развитие транспортного судоходства по Северному морскому пути по-другому решило проблему снабжения северных окраин страны.

Бывалые люди

Утром в дверях моего гостиничного номера появился Виктор Васильев — сварщик госпромхоза. Сбросил рюкзак, присел к столу.

— Позавтракаем? — сказал он и начал потрошить рюкзак. Шесть буханок хлеба, какие-то консервы, чайник, котелок, свертки с малосольной рыбой.

— Не много ли?

— Всяко бывает — Виктор подмигнул мне выискивая что то еще.

— Индийский чай,— и рассыпал по столу дюжину «слонов».

Пока знакомились, я рассмотрел гостя. Жесткие выцветшие волосы над открытым морщинистым лицом. Глаза голубые и веселые. Говорил он о себе так, словно читал послужной список. Двенадцать лет назад из родных Сланцев под Ленинградом с дипломом индустриального техникума отправился на строительство Хантайской ГЭС. Через три года — монтаж высоковольтной аппаратуры на строительстве Вилюйской ГЭС. Потом были другие сибирские гидроэлектростанции, курсы трансформаторщиков в Днепропетровске, снова Колыма и госпромхоз «Таймырский».

— Вот закончу монтаж оборудования для школы интерната и — Вик тор засмеялся,— не знаю, куда податься. Вроде бы домой надо, но прирос я здесь.

Он потрогал холодное тело чайника и мы поели всухомятку.

— В пути чай сварим

Виктор спрятал хлеб в целлофановый мешок, и мы засобирались.

Лодка оказалась «южанкой» и вы глядела игрушкой. Рядом в устье ручья звенели ледышками стебли ивняка. Льдинки срывались и тихо булькали в неспешном потоке. Было что-то около нуля, но солнце из за бугра грело землю и радостно сверкало на воде.

Человек, сидящий у мотора, поднялся сдвинул на затылок треух, огладил рукой усы и подбородок. Сверкнул раскосиной глаз и белыми зубами. Василий Аксенов без церемоний потряс мне руку, побросал груз в носовую выгородку и кивнул Виктору.

Мотор завелся быстро и охотно. Его шум на стынувшей реке сразу привлек к нам провожающих. Настойчивый лай псов был слышен до первого поворота.

После шиверы Авам открывался широко. Аксенов жестами управлял действиями Виктора. Я прятал нос от встречного ветра на скорости четырнадцать узлов и смотрел по сторонам. «Полетела» шпонка. Я сел на весла. Лодка ткнулась в вязкую террасу.

— Ну вот, волок начался, Иваныч. Пройди вперед, посмотри глубину под самым берегом. Вроде раньше все было не так.

Да волок начался. Здесь надо пояснить, что волок — это не только место, где волокут судно по суше. Это проводка бечевой, с шестами или протаскивание через перекаты, наносы, между камней или в лесных завалах. И даже неважно, вверх или вниз. Одним словом, всюду волочешь посудину за собой.

Потом мы снова плыли по желтым пескам перекатов, черным зеркалам плесов и по стремнинам у обрывистых берегов. Еще одна шпонка сломалась на песке. Тащились к берегу в сапогах. Снова возился Виктор с мотором. Дали ход, но уже через полчаса Василий указал налево. Над обрывом торчала изба, дальше на сопках виднелись остатки чумов.

— Новорыбное! — прокричал мне в ухо Виктор.

Я, не глядя на карту, понял, что прошли половину пути. Ребята загремели котелками, а я в мыслях уже возвращался к разговору в кабинете директора госпромхоза.

Авам  Тагенарка

Здесь, в Новорыбном Авам петляющий среди островов и отмелей, вы глядел достаточно свирепо. Берег, словно слоеный пирог, бело-черно-коричневый. Искры вечного льда и ползучая слизь оттаявшего перегноя вместе с корнями текли к воде. А на карте в кабинете директора госпромхоза «Таймырский» Авам безобидной прожилкой тянулся к желтеющим хребтам Путорана.

Альберт Леонидович Дубровский вытряхнул из кресла свою массивную фигуру, подошел к карте.

— Вот вы хотите добраться на волок. Но знаете ли вы о подступах к волоку?

— О каких подступах?

— От Усть Авама. Для вас это исходная база. Раньше был еще один поселок — Новорыбное. В 1951 году его перенесли вниз, туда, где теперь Усть Авам.

— Хотя это и вовсе не устье.

— Да, если хотите, парадокс. Или, лучше сказать, дань памяти тому самому зимовью, которое стоит действительно при устье.

— И которое помнит Хабарова, Челюскина, Лаптева.

— Усть Авам стал наследником этого исторического поселения. А у зимовья название сложилось само собой — Старый Авам.

Дубровский сел на место и продолжил рассказ, как то по особому внимательно рассматривая меня.

— Так вот, основная причина переноса Новорыбного в том, что добраться с грузами к нему трудно даже на мелкосидящих баркасах.

— Но в половодье.

— Вот здесь как раз и загвоздка. Когда на Дудыпте и Аваме высокая вода и подходящее время для движения вверх по рекам — а это первая половина июля,— озеро Пясино часто еще сковано льдом. А ведь оттуда начинаются грузовые рейсы в отдаленные поселки. Вот и появился Усть Авам. Поселок новый и вроде бы древний. По крайней мере теперь туда легче за возить грузы. Строят там дома, школу интернат и главное котельную. А от Новорыбного осталось одно лишь «место». Да вы увидите сами...

Маленькая избушка Новорыбного теперь удобный тундровый приют на пути к верховьям, охотничьим и рыбным угодьям. Чай пили долго, обогревались. Потом пополнили «дровосеку» в избушке, оставили пачку «слона» в целлофане. Проверили, есть ли соль и спички.

— Пойду мотор готовить,— Виктор поднялся и исчез за обрывом.

Мы с Аксеновым взяли рюкзаки и выбрали для спуска некрутой спад к воде.

Дальше пошло все как обычно. Василий оседлал выпуклый нос «южанки» на месте лоцмана, за его спиной от встречного ветра прятался я. Виктор следил за руками лоцмана и бросал моторку от берега к берегу. И лишь на редких плесах толкал меня в спину и совал папиросу.

— Прикури...

К вечеру показался островерхий остов чума, выгоревшие на солнце балки Анциферова и легендарный откос Таймырского волока. Мы поднялись наверх, постояли у памятной доски, поставленной десять лет назад капитаном Янцелевичем в честь своего экипажа и устьавамцев, помогавших одолеть волок яхте «Пингвин».

— Дня три перетаскивали яхту. На откосе катки использовали и ворот,— Аксенов показал на врытый в землю столб.— Потом озерами и болотами тянули. Грузы обносили суходолами...

Сопки, поросшие чахлыми лиственницами, едва возвышались над плоской равниной с плешинами озер. Картина завершалась у горизонта темной полоской.

— Это лес вдоль Тагенарки. По ней уже можно плыть с грузом.

Еще постояли молча. Подумалось, что вот здесь следовало бы поставить памятник братьям Хабаровым. Нелишне напоминать о славных делах землепроходцев не только на площадях крупных городов, но и здесь, в глубинке...

Заглянули в яму для рыбы. Она была пуста. Соль густо осела на потемневшем брезенте. Решили, что рыбу добудем на Тагенарке.

— Есть там старенькая лодка. Возьмем мотор, бак с бензином. Далеко не уйдем, но до речки Волочанки дойдем. Дальше, я думаю, нет смысла, так, Иваныч? — Аксенов посмотрел на меня и, не ожидая ответа, заключил: — Так и порешим. Волок-то главный вот он, перед глазами. Виктор, поищи бочки с бензином...

Таймырский или Авамо-Тагенарский волок — удивительное явление в речных системах. Обычно водораздел — это гряда, разделяющая истоки ручьев и рек. Она имеет вид хребта или явной возвышенности. Такие водоразделы для волока недоступны. Ручьи и реки с крутым падением не годятся для сплава на добрых два десятка километров от водораздела. Но водораздел «столового» типа, где есть верховые болота или цепь болот и озер,— идеальное решение для переброски судов из «моря в море». Всего три километра отделяют сравнительно судоходный Авам от узкой, но и глубокой Тагенарки, протекающей через систему верховых озер. Три километра сочащихся водой болот и заболоченных озер. Десятиметровый подъем из Авама — и уже виден первый заливчик верхового болота. Из него вода в принципе может течь в обе реки в зависимости от уровня воды в болоте. Но здесь, кажется, оказался односторонний слив в Тагенарку. То есть весь «стол» с болотами был наклонен к юго-востоку.

Три дня занял наш поход. Первый день, с мотором и грузом, увязая в болотах и прыгая среди кочек, покрытых сплошным ковром морошки, мы добрались до Тагенарки и добежали через систему озер до Волочанки. На другой день вернулись назад. Часа три ловили пелядь в глухом омуте на Тагенарке вблизи ее впадения в озеро Баржовое. Пелядь садилась на крючки неохотно, зато от щук отбоя не было.

На третий день я с Василием внимательно прошел трассу волока, делая зарисовки. В балках нашлись ведра, и я вовсю старался наполнить для сына Аксенова ведро морошки. Василий подобрел и, показывая вехи забытого волока, рассказывал походя о своем житье. Для меня, может быть, впервые стала понятна формулировка «местный житель». Родился Василий в Авамской тундре, окончил Норильский геологический техникум. Работал на рудниках Талнаха. Но грамотный долганин требовался в тундре для другой работы. Так Василий стал заведовать красным чумом в Хатангском районе Таймырского национального округа. Нет уголка, где не побывал бы Василий за годы скитаний по родному краю. Женился. Пошли дочери. Осел в Новорыбном, потом в Усть-Аваме. Переквалифицировался на газосварщика. Но прозвище «Культура» от прежней работы по сей день накрепко осталось за ним. О сыне Андрюше он говорит с надеждой, словно собирается передать ему богатства всего Таймыра.

— Человеку всюду побывать надо, а жить дома...

С полными ведрами морошки мы бредем к чуму, где колдует над ухой Виктор...

— Скажи, Иваныч, зачем тебе этот волок? — спросил Василий так, будто вынашивал свой вопрос с самого начала нашего знакомства.— Конечно, место знаменитое, но все же зачем ты его так шибко изучал?

— Понимаешь, пройти надо.

— Так ходим мы, ходим, что ты! С тобой вот прошли, и до тебя было.

— Все верно. Но надо пройти по-другому.

— На веслах, что ли?

— На веслах и парусом. Так, как ходили землепроходцы почти четыре века назад.

— Значит, на кочах.

— Вроде того,— сказал я и сам поверил в возможность такого путешествия...

Василий Галенко / Фото автора

п-ов Таймыр

Призрак Сиволы

Когда мавры разбили христиан в битве при Хересе и окончательно завоевали весь Пиренейский полуостров, архиепископ и шесть епископов якобы бежали на отдаленный остров, где основали семь городов. Города быстро достигли невиданного великолепия; там выросли красивые дома в шесть-семь этажей, там жили счастливые и радостные люди...

Так, еще в VI веке, в Испании возникла легенда о счастливом острове. Попав со временем на другую сторону океана, это предание слегка изменилось: поверившие в сказку конкистадоры искали уже не остров Семи Городов, а страну Семи Городов, получившую вскоре изящное название Сивола.

Эрнандо Кортесу, завоевателю Мексики, всю жизнь крупно везло. С небольшим отрядом солдат он покорил огромную страну, захватил баснословно богатую добычу. Конкистадор избавился от множества завистников самого разного ранга, перехитрив, купив или умертвив их. Часто оказываясь на краю пропасти, он все-таки избегал крушения. Самое тяжелое его испытание пришлось на период так называемого Гондурасского похода. Завистники направили сотни доносов в Испанию. Должно быть, и сам король, получив причитающуюся ему по закону пятую часть захваченной в Мексике добычи, не остался чужд зависти — ведь такая же доля досталась Кортесу, и, кто знает, не оставил ли тот себе сокровища ценнее, чем те, что прислал? Недолго размышляя, он назначил вместо Кортеса нового наместника. И в это же время в Мексике объявился знатный дворянин по имени Нуньо Гусман, ставший губернатором провинции Пануко.

Для того чтобы разобрать многочисленные доносы на Кортеса и «восстановить справедливость», повелел король созвать «аудиенсию» — специальную судебно-административную коллегию. Председателем ее был назначен Нуньо Гусман. Запомним это имя, с ним связаны в истории испанских завоеваний в Новом Свете самые жестокие и кровавые страницы.

На совести Гусмана десятки тысяч жизней. Во время его набегов на индейские селения их жителей, в том числе и детей, для забавы и удовольствия травили обученными собаками. Индейцев запирали в хижинах и сжигали живьем. Но это для забавы и устрашения непокорных. А для выгоды Гусман тысячами продавал индейцев работорговцам с Антильских островов, получая немалые барыши. Алчность его не знала границ. И конечно, такой человек немедленно стал одним из самых злых завистников и врагов Эрнандо Кортеса.

А что Кортес? Видно, что-то сумел предпринять, раз король в конце концов милостиво простил ему все прегрешения, даже наградил богатыми поместьями, даровал титулы маркиза и «генерал-капитана Новой Испании и Южного моря». В отличие от великого множества других конкистадоров, Кортес в 1540 году вернулся в Испанию с несметным богатством.

Итак, погубить Кортеса завистнику Гусману не удалось, несмотря на всю пристрастность и изощренность руководимой им «аудиенсии». Что ж, мыслил тот, раз не смог погубить, сослать, разорить соперника, остается одно: добиться большего, чем он. Во что бы то ни стало необходимо найти и завоевать страну, которая превзошла бы богатствами государство ацтеков.

К северу от Мексики лежали жаркие, безводные пространства. Туда редко заходили отряды испанцев. Да и зачем? В пустыне нечем поживиться, там нет селений, из которых можно было бы увести рабов. Но выжженные земли должны же где-то кончиться! Так что же там — моря, города, острова?

Нуньо Гусман настойчиво расспрашивал индейцев. Впрочем, это, конечно, совсем не то слово: по его приказу их подвергали самым жестоким пыткам, стремясь выведать, какие страны расположены за бескрайними пустынями? Индейцы не знали. Но искать новую золотую страну можно было только в этом направлении, на севере, потому что все окрестности были к этому времени достаточно хорошо разведаны.

Наверное, теперь уже никто не узнает, какого происхождения был тот рассказ, которого однажды все-таки добился Гусман. Возможно, индеец действительно знал какие-то легенды о северных странах, передаваемые от племени к племени, а может быть, просто все придумал, прекрасно понимая, что дороже всего на свете ненавистным белым пришельцам. Этого индейца Гусман отпустил: своим чудесным рассказом он заслужил столь щедрое «вознаграждение».

А поведал тот следующее: именно на севере, в сорока днях пути от Мехико, лежит страна. В ней процветают семь больших городов. Каждый из них не уступает богатством и великолепием самому Мехико. На улицах этих городов множество лавок мастеров золотых и серебряных дел. Там живут счастливые, богатые люди. И очень гостеприимные — каждого, кто приходит в их города, они щедро одаривают золотом...

Если эти семь городов были порождены фантазией индейца, то ему исключительно повезло. Ведь число их совпадало с тем, которое обозначено в легенде о Сиволе.

И Гусмана словно молнией пронзило «озарение»: значит, корабль с архиепископом и иже с ним добрался не до острова, а совершил куда более длинный путь через всю Атлантику. На самом деле страна Семи Городов находится здесь, на материке!.. Похоже, что он, Нуньо Гусман, нашел наконец свою собственную золотую страну, которую ни с кем не надо будет делить! У Кортеса была Мексика и несметные сокровища ацтеков, а у него будет страна Сивола, которая должна оказаться еще богаче. Правда, города основаны соотечественниками-христианами... Но совесть не будет мучить завоевателя...

В 1530 году, чуть позже, чем конкистадоры впервые услышали об Эльдорадо, Нуньо Гусман снарядил экспедицию на поиски страны Сиволы. Его отряд насчитывал четыреста испанцев и несколько тысяч индейцев, служивших носильщиками снаряжения и провианта. Солдаты были хорошо вооружены, и, как это всегда бывало, предводитель не сомневался в успехе своего предприятия.

Сорок дней пути? Пусть так, но конечная цель стоит всех мучений и тягот.

Однако экспедиция Гусмана оказалась непродолжительной. Он вел свой отряд вдоль западных отрогов Мексиканского нагорья, направляясь на северо-запад. С каждым днем жара становилась все более нестерпимой. Негде было пополнить запасы воды. В конце концов конкистадоры, дошедшие до отчаяния, стали резать своих лошадей и пить их кровь. Жара оказалась убийственной даже для выносливых индейцев. Они отказывались идти дальше в раскаленное пекло, и напрасно Гусман вместе со своим воинством угрожал оружием — те предпочитали мукам дальнейшего пути даже смерть.

Отряд поднялся лишь до двадцать пятого градуса северной широты. А впереди лежали еще многие дни нестерпимой, убийственной дороги. Наконец Гусман сдался и приказал вернуться... Между тем неудача и бессмысленная жестокость предводителя вызвали протесты и негодование даже среди самых преданных ему людей. Теперь на него самого идут доносы. Пока, правда, Гусмана еще не смещают с занимаемых постов, но ко всему, что он делает, испанское правительство относится с недоверием. О новой экспедиции на поиски Сиволы пока не может быть и речи. Да и существует ли вообще такая страна, если на пути к ней жара возрастает изо дня в день? Если города и есть, то там должны жить не люди, а какие-нибудь саламандры, для которых огонь — родная стихия...

Проходят годы. В 1536 году случилось событие, которое снова всколыхнуло веру в существование Семи Городов.

После восьмилетних скитаний в страну, завоеванную Кортесом, пришли люди, совершившие одно из самых замечательных путешествий того времени. Они участвовали в экспедиции, посланной для завоевания Флориды. Но поход завершился неудачей. Испанцы, в ближайшем прибрежном селении найдя золотую погремушку, забыв обо всем на свете, ринулись в глубь континента на поиски драгоценного металла. Однако их встретили неимоверные лишения, и, наконец, они решили возвратиться к побережью. Но кораблей здесь не оказалось — они должны были ждать отряд в другом месте. Тогда участники экспедиции построили из подручных средств несколько парусных лодок, на которых и отправились вдоль побережья. Их разметал шторм, и оставшиеся в живых испанцы вынуждены были искать приюта среди индейских племен и долгие годы скитаться по неизвестным краям. В конце концов их осталось только четверо: трое испанцев и мавр-слуга. Они прошли как раз по тем землям, что лежали на севере. Рассказы их, пожалуй, могли служить подтверждением, что где-то в горах действительно есть большие города.

Любопытные снова и снова требовали сведений о том, что происходило за восемь лет непрерывных скитаний. И почти каждый задавал один вопрос: видели ли они там, в дальних землях, чудесную страну Сиволу и семь ее городов?

Нет, путешественники ничего не могли сказать об этой стране. Но все-таки было в их рассказах то, чего ждал, наверное, каждый. В одном из племен Кабесе де Ваке — так звали предводителя маленького испанского отряда — и его спутникам подарили пять наконечников для стрел, «сделанных из изумрудов». Когда де Вака спросил, откуда взялись столь красивые камни, индейцы ответили, что они принесены с очень высоких гор, расположенных на севере; их обменяли на хохолки и перья попугаев у жителей горных селений. Эти селения как будто бы очень многолюдны, и там есть большие дома...

Интерес к стране Сивола и загадочным семи городам снова мгновенно ожил. Казалось бы, теперь Гусман должен был ликовать и сколачивать новую экспедицию. Но именно в этот момент его наконец смещают со всех постов. И не последнюю роль в этом сыграл по иронии судьбы как раз Кабеса де Вака.

Годы скитаний среди индейских племен научили этого человека гуманизму: он открыл в туземцах драгоценные черты характера, которые можно встретить не у каждого европейца; стал другом и горячим защитником индейцев. Столкновения де Ваки с людьми Гусмана, творившими по его приказу жестокости, последовавшие протесты против них явились последней каплей, решившей судьбу конкистадора,— ведь у него было немало врагов, в том числе, конечно, «генерал-капитан Новой Испании и Южного моря» Эрнандо Кортес.

Теперь на поиски страны Сиволы отправились другие люди; правда, в них принял участие и мавр Эстеванико, странствовавший вместе с де Вакой.

Шел 1539 год. Сначала на север была послана разведывательная экспедиция. Ее возглавил священник Марко де Ниса, который вышел из Кульякана вместе с Эстеванико. Их сопровождали индейские проводники.

Когда экспедиция пересекла реку Хила — левый приток еще не открытой тогда Колорадо, путешественники разделились. Поскольку Эстеванико чувствовал себя в этих местах, по его собственным словам, как дома, с несколькими индейцами он отправился вперед на разведку. Священник со своими спутниками продвигался медленнее, расспрашивая в индейских селениях о том, есть ли впереди большие города. Индейцы отвечали, что где-то неподалеку есть «селения с большими домами». Конечно, как полагали испанцы, речь шла о Сиволе.

А между тем, Эстеванико в недобрый для себя час уже действительно достиг города. Об этом сообщил Марко де Нисе один из индейцев, спутников разведчика, поспешно вернувшихся назад. Индейцы были встревожены: жители не хотели, чтобы Эстеванико вошел в город. Тот не внял запрету и был убит. (Заметим, что дело здесь заключалось, по всей вероятности, вовсе не в кровожадности индейцев, а в том, что Эстеванико скорее всего нарушил какой-то обычай этого племени.)

Будучи не из робкого десятка, священник Марко де Ниса все же решился продолжить путь, желая своими глазами увидеть город, где погиб Эстеванико.

Правда, войти в него он так и не отважился; остановился на небольшом холме неподалеку. Потом Марко де Ниса отдал своим индейцам распоряжение насыпать груду камней и водрузить деревянный крест. Так, в полном соответствии с буквой закона, страна Сивола формально была присоединена ко всем другим испанским владениям в Новом Свете.

«Насколько можно было разобраться с того холма, на котором мы находились, поселение это больше, чем город Мехико... мне представляется, что это самый большой и наилучший город из всех тех, которые были открыты до сих пор...» Так описывал увиденный им город святой отец Марко де Ниса в отчете вице-королю Мексики. Но ведь Мехико — это прекрасный город, полный возведенными ацтеками красивых домов, храмов, чудесный, полный солнца, играющий красками город! Значит, в Сиволе города еще больше и лучше?..

Теперь, собственно, и началась экспедиция, которой предстояло в значительной мере стереть с карты Северной Америки громадное «белое пятно». Ее возглавил Франсиско Васкес Коронадо,. тридцатилетний офицер, комендант Кульякана.

Отряд, насчитывавший тысячу человек, вышел на поиски Сиволы весной 1540 года. Сначала его маршрут лежал вдоль приморской низменности. Потом Коронадо взял направление прямо на север, чтобы обойти каменистую пустыню Хилу — именно она некогда преградила путь Нуньо Гусману.

Горы, равнины, снова горы...

Открывшийся глазам город был возведен на уступах скал, крыши нижних построек нередко находились на одном уровне с полом верхних. Сложенные из камня и глины дома казались пчелиными сотами, только слепленными неумело и грубо.

Испанцы безо всякого труда взяли город штурмом.

Разочарование, которое постигло Корон ад о и его солдат, вряд ли поддается описанию. Конкистадоры, как правило, всегда оставались недовольными: какой бы богатой ни оказывалась добыча, они всегда ждали еще большего. Здесь же на нее вообще не приходилось рассчитывать. На индейцах никто не увидел золотых украшений, они были одеты в ткани и звериные шкуры, не имеющие никакой ценности. В их жалких домах не оказалось ничего достойного внимания. Даже сама местность вокруг этого злосчастного города приводила в уныние — на каменистых песчаных почвах почти ничего не росло. И попадись в этот момент незадачливый монах-разведчик, сверх всякой меры приукрасивший свои подлинные наблюдения, под руку распаленным неудачей солдатам, они бы, конечно, непременно разделались с ним...

И хотя за захваченным городом так и закрепляется это название Сивола,— солдаты и сам Коронадо с надеждой уже смотрят на горную цепь на северо-западе. Наверное, подлинная, благословенная и богатая Сивола скрывается в этих горах? Но прежде, чем продолжить поход, Коронадо, как опытный предводитель, выслал два разведывательных отряда. Одним командовал капитан Карденас, другим — капитан Харамильо. Один ушел на северо-запад, другой на восток.

Капитану Карденасу и его людям предстояло первым из европейцев увидеть зрелище редкостной красоты. Тропинка становилась все уже, отряд сильно растянулся. Внезапно солдат, идущий впереди, остановился и закричал. Его поспешно догнали остальные; они едва уместились на крошечной площадке среди скал. И тогда все застыли в каком-то странном оцепенении, вглядываясь — и с ужасом, и с благоговением — в то, что вдруг открылось перед ними, словно чудо... Впереди — ничего, только воздух, вдруг изменивший свой цвет и ставший густо-синим.

Вниз уходила пропасть, невообразимых размеров провал. На его дне вздыбленная каким-то невероятным образом земля, перемешанная с камнями, образовывала самые причудливые, самые невероятные формы, похожие на дома, храмы, замки. И между ними вилась еле зримая, поблескивавшая ртутью ниточка.

Вот таким увидели капитан Карденас и его люди одно из природных чудес света — Большой Каньон. Сверкающая ниточка воды на его дне была полноводной и стремительной рекой Колорадо.

Испанцы бродили вдоль обрыва несколько дней, тщетно выискивая путь, которым можно было бы спуститься на дно глубочайшего ущелья и подняться на другую его сторону. Наконец, сдавшись, они повернули обратно.

Отряд Харамильо, отправившийся из Сиволы на восток, тоже сделал важное открытие, хотя внешне оно и не было столь впечатляющим, как Большой Каньон. Через два-три дня пути Харамильо вышел на большую реку, которая текла на юг. До сих пор все попадавшиеся потоки неизменно текли на запад. Это была Рио-Гранде, впадающая в Мексиканский залив! К ней и двинулся отряд Коронадо, когда в Сиволу вернулись разведчики. Маршрут, открытый Харамильо, показался Коронадо предпочтительней, ведь через каньон все равно невозможно перебраться...

И вновь, казалось бы, они были на верном пути и приближались к очень богатой стране. Когда отряд вышел к реке Пекос, притоку Рио-Гранде, воображение конкистадоров еще более подстегнули слова прибившегося к ним индейца, немало постранствовавшего по свету. Судя по его рассказу, к востоку лежала большая, необъятной ширины река, где водятся рыбы величиной с коня. Берега ее будто бы густо заселены, по ней плавали не обычные туземные лодки, а настоящие корабли с двадцатью-тридцатью гребцами Более всего привлекло испанцев в рассказе то, что жители по берегам реки пользовались посудой исключительно из золота и серебра, а носы всех этих больших лодок, плавающих по реке, украшали сделанные из золота большие фигуры орлов

Река, о которой рассказывал индеец, была Миссисипи, все же остальное явилось плодом его фантазии Поистине в истории Семи Городов один фантазер словно бы соперничал с другим" Но Коронадо и его спутники, перези мовав в одном из селений на берегу Пекоса и пополнив запасы продовольствия, без раздумий двинулись на восток Страсть к наживе заглушила голос разума

В апреле 1541 года Коронадо и его люди оказались среди бескрайних равнин, где паслись огромные стада крупных темно-бурых животных, отдаленно напоминающих европейских быков. Так второй раз после Кабесы де Ваки европейцы увидели бизонов. Но больших городов не было и здесь.

Правда, теперь люди, искавшие страну Сиволу, оказались в благодатном крае. Кругом росли деревья, среди зеленых лугов струились полноводные реки, здесь всегда стояли солнечные дни.

Но и тут не оказалось главного — золота. Даже вожди местных индейских племен носили лишь украшения из меди, не представляющие для конкистадоров никакой ценности.

Впрочем, эта страна и не могла быть легендарной Сиволой, поскольку здесь также не существовало никаких городов.

Сотни раз во время испанских походов в Новом Свете повторялось одно и то же — предводитель приказывал повернуть назад, признавая тем самым, что надежды на удачу больше нет. Пришел день, когда такой же приказ с тяжелым сердцем отдал и Франсиско Васкес Коронадо.

Приближалась осень, не за горами была зима. Отряд уже пережил одну зимовку, но вторая неминуемо измотала бы солдат, и весной у них уже не хватило бы сил продолжать поиски.

Но, наверное, Коронадо еще не потерял надежду к Скалистым Горам, через которые нужно было перевалить, чтобы вернуться домой, он пошел другим путем, взяв немного севернее.

Здесь, однако, стало совсем безлюдно, перестали попадаться даже индейские деревушки. Правда, довольно часто встречались соляные озера, берега которых ослепительно блестели, словно в насмешку, серебряным светом.

Спустя несколько недель конкистадоры снова прошли через злополучную бедную Сиволу, похожую на неуклюже слепленные соты. Неподалеку от нее, на холме, укрепленный в камнях, все еще стоял деревянный крест, тоже в насмешку напоминающий о том, каким ценным приобретением пополнились — за счет Сиволы — владения Испании в Новом Свете. И может быть, проезжая мимо креста, возвращаясь в Кульякан, Франсиско Васкес Корона до думал о том, что впереди его скорее всего ждет немилость и опала из-за неудачного похода, идею которого он столь горячо поддерживал.

Если было так, он не ошибся. Никогда больше его не ставили во главе экспедиций, к нему прочно пристала слава неудачника. Существует даже версия — правда, у историков нет на этот счет единого мнения,— что его действительно ожидали гнев и отрешение от всех должностей.

Это пока еще впереди.

Но за спиной простого, ничем вроде бы не примечательного офицера остался один из самых впечатляющих походов в Северной Америке, пусть и совершенный вслед за золотой приманкой. Ему принадлежат открытия крупнейших рек, горных цепей, Большого Каньона, необъятных прерий, по которым до него не ходил ни один европеец. Никакой из походов на поиски другой легендарной страны — Эльдорадо, не дал столь же обширного географического материала. И если сегодня мы вспоминаем имя Франсиско Васкеса Коронадо, то прежде всего потому, что это он впервые прошел по громадному «белому пятну», занимавшему в ту пору едва ли не всю карту Северной Америки, показав, как обширна эта земля, и проложив дорогу другим людям.

В. Малов

Охота за белой молнией

Ми-8 покинул душанбинское небо, внизу осталась плотная пелена тяжелых, серых облаков. Солнце щедро заливало горные вершины, словно покрытые белым одеялом. Только кое-где виднелись черные пятна — снег еще не успел лечь на отвесные скалы. Спустя несколько минут и эти пятна исчезли — чем выше в горы, тем глубже снежный покров.

Анатолий Гордеевич Санников, начальник бюро расчетов и справок при Таджикском республиканском управлении по гидрометеорологии и контролю за природной средой, внимательно смотрит в иллюминатор Одна из целей нашего полета — аэровизуальные снежные замеры. Вдруг слышим голос Санникова.

— Белая молния!

Внизу, скользя по скалистым склонам, расширяясь, разрастаясь, гигантская лавина устремляется в ущелье. Подобно водопаду, то разъединяется, то соединяется вновь. Волны искрящегося снега обрушиваются с быстротою молнии. Вмиг достигнув дна ущелья, лавина стремительно поднимается на противоположную стену скал. И еще долго висит над ущельем густое снежное облако.

Приземляемся возле маленького, засыпанного снегом домика, что притулился на склонах перевала Здесь, на высоте почти трех с половиной тысяч метров, работают ученые лавинщики и сотрудники метеостанции «Хабурабад». Они изучают движение лавин и, если нужно, протягивают руку помощи попавшим под снежный смерч. Самописцы фиксируют атмосферное давление, скорость ветра, температуру воздуха и снега. Данные обрабатываются на компьютере. Это и есть электронная система слежения за «белыми молниями».

— Снежно-лавинные станции (СЛС) появились сравнительно недавно,— говорит Вячеслав Андреевич Круглик — Поэтому в нашей молодой науке — лавиноведении — пока что вопросов гораздо больше, чем ответов. Одна ко в течение ряда лет мы уже даем предупреждения о надвигающейся опасности. В нашем ведении находятся сотни очагов, разместившихся на 50 тысячах квадратных километров.

Нам показали лавинный вынос средней величины, родившийся буквально накануне. «Язык» его в некоторых местах «убежал» на 30—40 метров. Когда всматриваешься в эти тысячи кубометров спрессованного снега, трудно поверить, что безобидные и ласковые с виду снежинки могут превратиться в страшное стихийное бедствие.

Круглик рассказывает, что природа лавин довольно хорошо изучена на Хабурабадском, Шахристанском, Анзобском, Новабадском перевалах. В распоряжении ученых и наблюдателей — сейсмоакустические датчики, которые четко реагируют на шум, потрескивание и движение лавин. Поэтому по записям на магнитной ленте можно за не сколько часов до схода снежной массы предугадать момент катастрофы, предупредить людей, остановить транспорт.

Жители горного Таджикистана хорошо знают, что такое «белая молния». Коварство лавин заключается в том, что в одном и том же месте они могут сходить ежегодно, даже по нескольку раз в год или с перерывами в десятки и сотни лет. Иногда их объем достигает миллиона и более кубометров. Они наглухо закупоривают большие горные реки, а значит, вызывают наводнения, создают реальную угрозу автомобильным и железным дорогам, инженерным сооружениям и, конечно, людям.

Но не менее опасна воздушная волна, которая образуется при движении снежного покрова. Обычно она, «расчищая» путь лавине, сметает все — даже могучие валуны, выкорчевывает деревья, сносит, как щепки, здания, стальные опоры линий электропередачи. Волновые разрушения чрезвычайно велики, так как воздух перемешан со снежной пылью.

Чем вызывается сход лавин? Прежде всего снег является отличным проводником тепла. Огромные заносы, скопившиеся на крутых склонах гор, под воздействием солнечных лучей перекристаллизовываются, так как в нижних слоях температура выше, чем на поверхности. Нижние слои испаряются, превращаясь в рыхлый, сыпучий горизонт, ослабевает вязкость, образуются пустоты. Так возникает лавиноопасная ситуация. Иногда даже простой выстрел или крик бывает достаточным, чтобы снег угрожающе зашипел, взгорбился, как скатерть, соскальзывающая с наклонного стола.

Ну а если лавина не хочет сходить сама?

Цепочка лавинщиков в синих куртках осторожно подбирается к огромному снежному козырьку, нависшему над ущельем. Жутко подумать, какую беду принесет козырек, если сорвется вниз, когда этого никто не ждет. Двое лавинщиков, Вячеслав Круглик и Назри Алиев, обвязавшись желтыми шнурами, осторожно передвигаются по краю карниза, копают в снегу ямки закладывают туда аммонит. При этом стараются говорить негромко — ведь лавина имеет отличный «слух». Наконец все готово. Мы быстро скатываемся по гребню, прячемся за скалами Дается сигнал, в опасной зоне никого нет. Можно начинать. Мощный взрыв потрясает горы, белый столб снега взлетает над ущельем. Плотная снежная пыль заволокла все вокруг. Когда она рассеивается, мы видим, что козырька больше нет, он растекся по склону. Бульдозеры расчищают дорогу, и движение на Хабурабадском перевале возобновляется.

Вертолет ждет нас. Маршрут продолжается Хабурабад — лишь одна точка в горах Таджикистана, где несут нелегкую службу охотники за «белой молнией».

Ш. Сокин

Памир, перевал Хабурабад

Толстокожие, но беззащитные

В Международной Красной книге, она издается в Швейцарии Международным союзом охраны природы и природных ресурсов, содержится перечень животных, которым грозит полное вымирание, с объяснением причин, почему они вымирают. Среди позвоночных сейчас насчитывается около тысячи таких видов. С начала нашей эры в среднем каждые двадцать лет с лица Земли исчезало по одному виду. Теперь только из млекопитающих ежегодно вымирает один вид. Вымирают навсегда, безвозвратно. В Африке ограбление фауны приобрело особенно опустошительный, особенно кровавый и жестокий характер.

В последние годы бурный рост населения повлек за собой массированное наступление на среду обитания диких животных, наступление людей, называющих «дичь» и «мясо» одним словом — «ньяма».

Но не только мясо привлекает охотников. Даже работники заповедников готовы понять человека, которого нужда или инстинкт побуждают охотиться с копьем, луком или ружьем, чтобы прокормить семью. Не они главное бедствие. Подлинное зло — профессиональные браконьеры.

Мясо для них подчас всего лишь побочный продукт, нередко его оставляют гнить под африканским солнцем. Они наживаются на долгой, мучительной смерти животных, терзаемых жаждой в ловушках и ямах, отравленных ядом, изнуряемых воспалившимися пулевыми ранами. Это крупный и гнусный бизнес.

Внесены в Красную книгу и носороги. Их немилосердно истребляют, чтобы добыть рог. Рог размалывают в порошок и нюхают как табак или из него вырезают бокал, чтобы пить молоко; верят, что такой порошок и молоко действуют сильнее шпанской мушки. На самом деле от этого средства нет никакого прока. Две тысячи лет люди платят большие деньги за кусочек носорожьего рога. Две тысячи лет носорогов нещадно истребляют.

Лет десять назад была проведена крупная операция по отлову черных африканских носорогов в глухих районах нынешнего Зимбабве, где браконьеры грозили совершенно истребить их, и переброске в другой конец страны, в обширный заповедник Гунаре-Зоу. Я принимал участие в ней вместе с другими зоологами, следопытами и охотниками — европейцами и африканцами.

Черный носорог

Он стоял в семидесяти метрах от нас. Услышал что-то, но нас не заметил и не учуял запаха. Насторожился: голова поднята, длинные трубки ушей поворачиваются во все стороны. Вот резко повернулся, всматриваясь и сердито дергая ушами, и опять повернулся. Томпсон — инспектор по охране дичи — знаком велел подать ружье. Рабочие тихонько отступали к деревьям за нашей спиной, каждый облюбовал на всякий случай убежище. Всего полчаса до темноты... Томпсон выдернул из шляпы заряженный шприц, засунул его в казенник, подпер холостым патроном и закрыл затвор. Объездчик Ричард, волнуясь, тоже заряжал обездвиживающее ружье. Невин, инспектор, изготовился прикрывать Томпсона винтовкой; незавидная роль — ведь не исключено, что, застрели кто-нибудь носорога, спасая жизнь Томпсона, Томпсон убьет спасителя.

Томпсон начал подкрадываться к носорогу. Вниз по склону в овраг, укрываясь за кустами и травой, пригибаясь, внимательно глядя себе под ноги. Мы молча, замерев, провожали его взглядом.

Носорог был настороже, беспокойно шевелил ушами. Фыркнув, сердито повернулся кругом, свирепо озираясь. Он чуял, что что-то происходит. Томпсон остановился, сунул руку в карман, вытащил кисет с пеплом, встряхнул его, и легкое облачко поплыло в воздухе на него. В сторону от носорога. Добро. Кусты закрывали Томпсона от зверя. Мы видели их обоих. Смотрели затаив дыхание, никто не шелохнулся.

Окаянный ветер менялся. И перемена становилась опасной. Еще немного — и зверь учует нас. Я чертыхался про себя. Томпсон стоял недвижимо. Носорог фыркнул, развернулся кругом, направив уши вперед и задрав кверху рог, сердито сделал пять шагов в сторону Томпсона, высматривая жертву. Томпсон стоял как вкопанный.

Носорог свирепо смотрел на укрытие Томпсона, потом повернулся кругом и уставился в другую сторону. Я перевел дух. Томпсон снова встряхнул кисет. Ветер переменился в лучшую сторону. Будь местность удобнее, Томпсон, наверно — нет, несомненно,— зашел бы с другого бока. Спустился бы по ветру, обходя зверя, потом стал бы подкрадываться против ветра. Но овраг есть овраг, и до темноты — считанные минуты. Если Томпсону сейчас не удастся обездвижить носорога, в темноте мы окончательно потеряем след. Томпсон осторожно двинулся вниз по склону.

Теперь не больше полусотни метров отделяло его от зверя. Томпсону надо спуститься на дно оврага и подняться на противоположный склон. Но там никакого укрытия. И ни одного подходящего дерева, чтобы влезть на него, если зверь пойдет в атаку. Один яростный бросок — и человеку конец, пролетит десять метров по воздуху и застрянет в колючках с распоротым животом. Пятьдесят метров — предельная дистанция для обездвиживающего заряда. Пора стрелять, подумал я. Да только сможет ли он как следует прицелиться из густого кустарника? Томпсон поднес приклад к плечу. Добро! Носорог фыркнул, развернулся и злобно уставился на укрытие Томпсона.

Томпсон замер, не опуская ружья. Зверь стоял, подняв грозную голову, направив уши вперед. Томпсон целился, но курка не нажимал. Видимость его не устраивала. Любая ветка, любая травинка отклонит в сторону шприц. И зверь уйдет. Пойдет ли в атаку или обратится в бегство — все равно уйдет. И целый день насмарку. Томпсон замер, а зверь свирепо глядел в его сторону, и мне почудилось, что я вижу, как мышцы ловца дрожат от напряжения. Носорог фыркнул и повернулся вполоборота.

Ему что-то послышалось, и он, высоко держа голову с грозным рогом и направленными вперед ушами, повернулся, подставив охотнику свой здоровенный бок. Томпсон с ружьем наготове молниеносно переместился на три шага вниз по склону, ища окошко в кустарнике,— нашел. Зверь услышал, повернулся мордой к нему, яростно наклонил голову, готовый истребить все на своем пути.

Томпсон спустил курок, хлопнул пороховой заряд, и шприц полетел по воздуху. Он полетел через овраг так быстро, что глазом не уследить, и мы напряглись, готовые карабкаться на облюбованные деревья; шприц пролетел над оврагом и шлепнулся на землю в пяти метрах от зверя. Недолет! Никудышный порох! После целого дня — когда мы вместе со следопытами путались во вчерашних и сегодняшних следах, когда вот-вот стемнеет, на тебе — недолет! Я представлял себе, как чертыхается Томпсон. А носорог... хоть бы что. Яростно фыркнул и развернулся, поводя ушами, высматривая, кого бы истребить. Но не обратился в бегство. Не атакует и не убегает — знай стоит, злобно фыркая, и высматривает жертву. Томпсон выдернул из шляпы другой шприц и стал перезаряжать, и я представлял себе, как он проклинает пороховой завод, шприц, носорога, приближающуюся темноту, следопытов и молит бога, чтобы носорог не убежал. Носорог снова круто повернулся и наклонил голову, вертя ушами и свирепо фыркая. Наконец ружье перезаряжено, Томпсон упирает приклад в плечо, а зверь таращится прямо на его укрытие. Томпсон спускает курок, и мы слышим звук выстрела. Окаянный шприц опять шлепается на землю.

Вспышка смертоносной ярости, носорог, злобно фыркая, с опущенной головой, рывком разворачивается. Но главное, он не убегает! Крутится, фыркает, мотает могучей головой, и опять фыркает, и роет землю, обуреваемый жаждой разрушения, но не убегает! Одному господу известно, почему этот зверь не убежал, не пошел в атаку, а только пыхтел и сопел. Но в любую секунду он мог передумать и обратиться в бегство, и тогда целый день насмарку из-за такого-сякого порохового завода; ради бога, не убегай, продолжай пыхтеть и сопеть, дай бедному, взопревшему, чертыхающемуся Томпсону еще раз перезарядить. В тускнеющих золотистых лучах — раскрасневшееся от злости лицо, защитная одежда — Томсон, проклиная все на свете, лихорадочно перезаряжал; остался последний шприц, и если этот окаянный патрон тоже не потянет... Он яростно вскинул ружье к плечу, зверь развернулся мордой к нему, и Томпсон прицелился — хоть бы на этот раз! — прицелился повыше, чуть ли не в макушку взбешенного зверя на случай, если опять попался дрянной патрон,— и с

пустил курок. И шприц полетел через овраг.

Он летел, как стрела, и вонзился прямо в лоб носорогу. В ту же секунду раздался услаждающий слух щелчок детонатора, и шприц с силой впрыснул препарат М99 в тело носорога. Носорог взревел и пошел в атаку.

Сотрясая землю, гулко и яростно фыркая, шло напролом в атаку могучее черное чудовище, весом в тонну, высотой в рост человека, с длинным смертоносным рогом. Голова поднята, уши направлены вперед, скатилось в овраг и пропало из вида, но мы отлично слышали топот, и носорог выскочил, огромный и грозный, на наш склон и мимо укрытия Томпсона помчался прямо на нас, и мы бросились сломя голову к облюбованным деревьям. Хватайся за ствол, цепляйся, карабкайся вверх, черт с ними, с ногтями, черт с ними, с глазами, только ради бога повыше, подальше от зверя, который мчится с грохотом, с фырканьем, бешеный, тяжелый, могучий, черный, с налитыми кровью свирепыми глазами, ломится с треском через кусты, поблескивая торчащим во лбу серебристым шприцем, страстно желая кого-нибудь убить; он видел, как мы бросились к деревьям, и каждый думал: изо всей нашей братии этот стервец с самого начала именно меня наметил, и носорог гулко, яростно фыркнул, свирепо вращая налитыми кровью поросячьими глазками, и могучая голова на бычьей шее угрожающе наклонилась, и зверь с грохотом, с фырканьем пошел на мое дерево, я постарался влезть еще выше, а он повернул огромную голову и с ходу пырнул рогом ствол. Дерево закачалось, я цеплялся изо всех сил, а он уже бешено топал дальше. Голова поднята, глаза ищут — кого истребить; и, пробегая между деревьями, на которых висели носильщики и следопыты, он боднул еще одно дерево, оно закачалось, но висевший на нем африканец держался за ствол мертвой хваткой, и носорог с грохотом помчался дальше. Вырвался из нашей кущи, протопал вверх по склону и пропал из вида.

Мы слезли с деревьев, все улыбались, всем не терпелось, смеясь, поздравить друг друга и сказать: вот это носорог, великолепный носорожище, и надо же, два никудышных патрона подряд, сразу два, чтоб им пусто было, и как это он не побежал после первого промаха, и повезло же нам, черт возьми, но какой же великолепный носорог! Томпсон подозвал носильщика с радиостанцией, и наш носильщик Роджер-Роджер подошел, рот до ушей, и Томпсон связался со стариной Норманом, который остался на базе, и сообщил ему, что есть попадание и мы сейчас пойдем по следу, и Норман очень обрадовался.

До темноты оставалось меньше получаса. Усыпляющему препарату М99 требуется, чтобы свалить носорога, двадцать минут...

...С тридцати шагов мы услышали глубокое, протяжное, напряженное дыхание одурманенного зверя. Он лежал ничком, навалившись могучей грудью и брюхом на вздыбленную груду камня. Толстые ноги растопырились под грузом туши, голова свесилась вниз. Мы осторожно подобрались к нему по камням. Не движется, готов.

Он был прекрасен: в красно-лилово-золотистом свете заката лилово-алая, с черной росписью кожных складок, могучая, обмякшая, лоснящаяся потом туша. Вечерняя заря освещала его длинный изогнутый рог, отражаясь в зрачках. Остекленевшие глаза открыты, и закат даже веки окрасил золотом и чернью, позолотил кисточки на кончиках ушей, высветил большой серебристый шприц с красно-бело-синим оперением и длинную струйку крови, стекающую по морде чудовища.

— Хорош? — приятное, по-детски безмятежное лицо Томпсона сияло счастьем в лучах заката.

— Чертовски великолепен,— отозвался я.

Томпсон с удовлетворением погладил могучего усыпленного зверя. Шею носорога опоясывала глубокая борозда, старый шрам от петли.

— Привет, зверюга. Отныне тебя ждет счастливая жизнь.

Зверь спал спокойно, и мы обмерили его. Температура у него оказалась малость повышенной: тридцать восемь и девять.

Хромая носорожиха

Ловушка была сделана из прочного стального троса, который браконьер нашел на рудничной свалке, он прокалил трос, чтобы тот стал менее упругим и покрылся окисной пленкой. Согнув конец троса, он закрепил его винтовым зажимом, затем продел в ушко другой конец провода: ловушка готова. Он добирался до Руйи издалека, и в чемодане у него лежало много ловушек, топор, старая шомполка, самодельный порох и мешочек с гайками, болтами, шариками от подшипника и гвоздями, играющими роль картечи; колдун прочел свои заклинания над его ловушками и ружьем и заговорил их, чтобы принесли браконьеру удачу. Забравшись в чащу буша, он соорудил из хвороста изгородь длиной почти в километр и оставил в изгороди проходы, а в проходах развесил ловушки, закрепив свободные концы к деревьям.

Молодая носорожиха почуяла опасность, когда рог и правая передняя нога проделись в петлю, рванулась назад и выдернула из ловушки могучую голову, но нога зацепила трос, и петля затянулась. Ощутив сопротивление, носорожиха фыркнула, попятилась и затянула петлю еще туже; тогда она повернулась, чтобы бежать, но ловушка подсекла ногу, и носорожиха упала. Тяжело упала на грудь, и трос врезался в мясо. Она вскочила на ноги, взревев от ярости, боли и шока, снова метнулась в сторону и снова упала. Вскочила, дернулась назад, но трос потянул ногу вперед, и носорожиха опять опрокинулась на землю. Она встала с испуганным ревом, пыталась вырвать ногу, дергалась, вертелась, рвалась и поднималась на дыбы. И с каждым рывком трос врезался все глубже. Вгрызался в мышцы и сухожилия, но она продолжала сражаться, раскачивая дерево, к которому была прикреплена ловушка. Целый час она сражалась, и с каждым рывком трос впивался все глубже, он дошел до кости, потом врезался в кость, и тут он лопнул на изгибе около ушка. Браконьер перестарался, прокаливая трос на костре, что и отметил впоследствии с досадой, и решил в другой раз быть осмотрительнее. Когда трос лопнул, носорожиха опрокинулась, в неистовстве вскочила и побежала, хромая, с врезавшейся в кость петлей. Оборванные концы ржавого троса растрепались, однако тугие мышцы и винтовой зажим не давали ему выскочить. Она бежала, спотыкаясь, припадая на переднюю ногу, стремясь уйти подальше от ужасного места. Из ноги струилась кровь, браконьер легко нашел бы ее по следу, но он только через два дня собрался проверить ловушку и был очень недоволен, что трос не выдержал. Он решил, что преследовать зверя чересчур хлопотно. Носорожиха ушла. И начались для нее адские муки.

Три месяца бродила носорожиха с врезавшимся в кость ржавым тросом, с огромной гноящейся опухолью, и растопыренные острые стальные жилки все время терзали тело. Потом страшная рана начала заживать. Ржавый трос оброс живой тканью, мышцы и сухожилия стали срастаться. Она ступала, припадая на поврежденную ногу, но притерпелась к боли. Круглая борозда затянулась кожей, не зажило только то место, где торчали и теребили мясо жесткие жилки оборванного троса. Здесь осталась открытая гноящаяся рана.

Потом ее отыскал могучий самец, и она понесла.

Детенышу было полтора месяца, когда мы ранним утром обнаружили след носорожихи. Она хромала, но передвигалась вполне уверенно — видно, притерпелась к боли. На краю зарослей высокой травы Томпсон всадил в нее шприц, и она пробежала, хромая, с полтора километра, потом свалилась, и детеныш лег на землю подле нее и нашел сосок. Томпсон и ему всадил четверть дозы М99, детеныш вскочил, испуганно озираясь, чувствуя боль от иглы. Минуты три он тревожно метался вокруг матери, ища глазами врага, вертя раструбами ушей, а мы сидели неподвижно в шестидесяти шагах и смотрели; затем препарат начал действовать. Детеныш качался, он описывал все более широкие круги около матери, потом отупело побрел прочь, и мы встали и пошли за ним, следя, чтобы с ним не приключилось беды. Он брел, спотыкаясь, тяжело дыша, торчащий в его плече шприц казался чересчур большим и жестоким для маленького носорога. Вот врезался головой в нору трубкозуба, так что одни задние ноги торчали, выбрался из норы сам и заковылял дальше. Томпсон попытался его удержать, но детеныш все еще был слишком силен. Описав широкую петлю, он направился, шатаясь, в нашу сторону и наконец, совсем одурманенный, впал в забытье. Мы крепко связали его, потом впрыснули налорфин, и через три минуты втроем можно было удержать детеныша. Только теперь мы увидели, в каком состоянии нога его матери.

Ночью, уже в загоне, Томпсон попытался сделать операцию. Пока еще действовал наркоз, он вскрыл рану, идя за тросом, но, увидев, как глубоко врезалась петля, наложил швы и сообщил по радио в центр, чтобы выслали ветеринара.

«Скорая» для носорогов

Весть о том, что звериный доктор будет оперировать раненого «чипимбири» — черного носорога, распространилась по всей Руйе. За тридцать километров шли к нам люди вождя Масосо; мужчины и женщины, старики и дети тридцать километров шагали через сухой жаркий буш. Они начали прибывать уже на другой день, еще до того, как ветеринар добрался до нас на своем «лендровере»; толпились вокруг загона и смотрели в просветы между бревнами на чипимбири, которого поймали эти белые сумасброды. Приметив, как наш носильщик Брайтспарк Тафурандика расхаживает среди них с хозяйским видом, я заподозрил, что он пытается всучить им билеты на ожидаемое представление, но Тафурандика с жаром опроверг мои подозрения.

День выдался пригожий, в самый раз для лечения чипимбири. Томпсон велел зрителям слезть с ограды, а вообще-то он был рад публике. Пусть посмотрят, какое бедствие эти ловушки. Публика встретила гулом ветеринара Джона Конди, когда он вышел из палатки со своим снаряжением.

Сначала Томпсон влез с обездвиживающим ружьем на ограду и всадил в носорожиху добрую дозу М99. Потом задние ноги носорожихи связали веревкой. Облив дезинфицирующим раствором воспаленную переднюю ногу, Конди попросил, чтобы шесть рабочих уселись на носорожиху и прижимали ее к земле на случай, если она очнется. Зрители заметно оживились. Джон Конди расстелил на земле резиновый коврик и разложил на нем хирургические инструменты. Публика была в восторге.

Конди вскрыл исследованную Томпсоном гноящуюся рану, сделал широкий и глубокий разрез, обнажая торчащие жилки ржавого троса. Стали видны сухожилия и мышцы — воспаленные, белые, желтые, кровоточащие; вокруг растопыренных стальных жилок мышечная ткань отливала серо-зеленым, сочились кровь и гной. Конди отделил щипцами от мышц каждую ржавую жилку, потом погрузил в рану кусачки и одну за другой перекусил жилки, извлек их наружу. На это ушло немало времени. Затем он стал углубляться в ткани вдоль троса, орудуя инструментом, пока не уперся во что-то твердое Конди поднял глаза на Томпсона.

— Трос врезался в самую кость,— сказал он.— И оброс сверху костной тканью.

— Оброс?

— Вся петля покрыта свежей костной тканью. Только этот конец торчит.

Ржавый стальной трос врезался в живую кость, и растопыренные жилки терзали мышечную ткань всякий раз, когда носорожиха двигала ногой... Мне стало нехорошо.

— А какой уход потребуется? — спросил Томпсон.

— Вы сможете перевезти ее в Гуна-ре-Зоу. Но сперва придется подержать ее здесь в загоне. А я буду приезжать — менять повязку и снимать швы.

— А как насчет боли? — спросил Томпсон

— Она притерпелась к боли Во всяком случае, боль будет не такая, как до операции.

Томпсон выпрямился. Он держал наготове шприц с М99 на случай, если носорожиха станет просыпаться. Лицо его выражало гнев.

— Делай как считаешь лучше. Он уставился на лица зрителей, которые глядели на могучего зверя через просветы между жердями.

— Вот! — крикнул Томпсон, показывая на раненую ногу животного — Вот, что сделали браконьеры!

Зрители постарались сделать постные лица.

Джон Конди принялся удалять часть троса, выступающую над костью. Долото, щипцы, кусачки, плоскогубцы. Жилку за жилкой захватывал кусачками возможно ближе к кости, сжимал рукоятки, и слышно было, как инструмент с щелчком перекусывает проволоку. Вынув кусачки из раны, он шарил щипцами, нащупывая отделенный кусок. Извлечет его — промокнет рану ватным тампоном и спешит высмотреть следующую жилку, прежде чем набежит кровь. Несколько раз из-под долота выскакивал осколок костной ткани, и Конди тихонько ругался.

Носорожиха вдруг громко застонала и открыла глаза, подогнула ноги и задергала веревки, пытаясь встать, Конди отскочил назад, сжимая свои инструменты, все бросились врассыпную, но Томпсон крикнул «Держи ее!» — навалился всем своим весом на бедра носорожихи, и шестеро рабочих насели на нее со всех сторон. Она выла, дергала ногами и мотала головой Ошалело сверкала глазами, и все ее могучее тело изгибалось, силясь подняться, а африканцы вместе с Томпсоном висели на ней, кряхтя и крича. Три раза предпринимала носорожиха отчаянные усилия, чтобы встать, колотясь головой о землю, потом глубоко вздохнула и снова погрузилась в забытье.

Конди перекусил последние жилки и извлек осколки костной ткани. Промокнул рану ватным тампоном. Обильно засыпал ее антибиотиком и принялся, зашивать здоровенной иглой. Нелегко проткнуть такую толстую кожу. Он наложил сорок швов крепким кетгутом, тщательно завязывая узлы и обрезая кончики. Зрители высоко оценивали каждый шов. Затем Конди обернул рану корпией и зафиксировал ее белым лейкопластырем. Он несколько раз обмотал огромную переднюю ногу лейкопластырем, так что получалась широкая, толстая, белая, надежная, аккуратная круговая повязка. На этом операция закончилась.

Африканцы нашли повязку превосходной, и я тоже.

Джон Г. Дэвис

Перевел с английского Л. Жданов.

Радуга на скорлупе

Первыми сквозь скорлупу зимней оболочки, сковавшей многоцветье карпатской природы, проклюнулись подснежники. Вытянули свои светлые головки над пожухлой прошлогодней травой, но, увидев, что все еще кругом спит, поскорее стряхнули с себя веселый наряд. Но уже был услышан вокруг этот беззвучный весенний будильник. Забродили соки земли, и вот обнажила пушистые кисточки верба, а на южном склоне, укрытом от ветра буковой рощей, потянулись к солнцу одуванчики, изогнула шею и запахнулась желтым шарфом заповидь, пробудились медуница, нарциссы, левкои.

Из окон хаты Анны Бобяк в какую сторону ни глянь — весенние краски разбросаны щедрыми мазками. Надо торопиться, пока лето не успело притушить этот пожар. Исподволь отбирала хозяйка в последние дни из-под своих лучших несушек самые белые и крупные яйца, наколола и положила в железную баночку куски черного пчелиного воска, выбранного осенью из ульев, привела в порядок «кыстки» — специальные пи сальца, или писачки, для росписи яиц. Все готово в доме Анны к тому, чтобы вспыхнувшие краски весны перенести на сферическую поверхность яйца.

В глубочайшую даль веков уводит этот обычай к языческим капищам древних славян. И каждую весну здесь, в гуцульском селе Космач, признанном центре писанкарства, вновь расцветает это народное искусство. Между прочим, среди экспонатов крупнейшей в нашей стране выставки произведений современного народного искусства и художественных ремесел, которая проводилась в Москве, в новом Дворце искусств, нашли свое место и гуцульские писанки — красочные миниатюры на скорлупе куриного яйца.

Расписывание яиц — ритуал праздничный, а потому Дмитрий Васильевич, муж Анны Бобяк, поманил меня с утра в комнату, убранную нарядными рушниками, открыл стоящий у стены фамильный сундук, в котором хранятся семейные реликвии расшитые бисером кафтаны, старинные занавески и накидки, великолепный гуцульский топорик XIX века с чеканным медным узором — и достал для жены вышитую белую блузу и нарядную юбку. Облачившись в выходную национальную одежду, Анна стала еще красивее.

Она села за столик, перед собой поставила тарелку с яйцами. Дмитрий Васильевич принес из кухни чугунок с тлеющими углями, чтобы баночка с воском была во время работы горячей. В баночке лежало пять или шесть «кысток», крошечных воронок, скатанных из медной фольги и наполненных жидким от тепла воском.

Анна взяла левой рукой яйцо, а правой — деревянную ручку — писальце, легонько поводила им по ладони, оставляя на ней тонкий темно коричневый след. Несколько мгновений мастерица обдумывала будущий рисунок и вот уверенно провела по «меридиану» яйца прямую линию, затем, повернув его в руке, довела ее по другой стороне, замкнув тем самым овал. Рядом прочертила новую линию параллельно первой, затем, в некотором отдалении, еще и еще. Анна меняет «кыстку» с загустевшим воском на горячую, и под ее рукой возникают ромбики, треугольники, олени — излюбленный сюжет в Космаче.

Затем она берет другое яйцо и линии наносит уже волнистые на небольшой площади неистощимая фантазия гуцульских хранительниц древнего искусства рождает такое количество вариаций рисунка, орнамента и росписи, что среди тысяч писанок практически невозможно найти две одинаковые.

Очень своеобразна и техника писанкарства. Узор, который нанесла расплавленным воском Анна,— это еще только контуры рисунка, которые со хранятся благодаря восковым линиям в первозданной белизне, когда яйцо опустят в ванночку с желтой краской.

И вот яйца стали желтыми. Вновь тонкий конус из медной фольги плавно движется по окружности, оставляя за собой след из растопленного воска. Следующая ванночка — с оранжевой краской. Вторично нанесенные восковые линии сохранят уже желтый цвет. А яйцо еще ждут новые восковые узоры и новые ванночки с красной, малиновой, коричневой, черной красками.

Анна держит черное яйцо над углями, а затем мягкой тряпицей стирает с него оплывший воск. Захватывающий момент — яйцо загорается десятком радуг. Теперь открылась вся ювелирная работа художницы, безупречная геометрия и цветовая гармония орнамента.

Чтобы рисунок заблестел глянцем, а краски лучше сохранились, яйцо покрывают тонким слоем бесцветного лака. Желток с годами превратится в сухой комочек и будет постукивать как в погремушке, а разукрашенная оболочка может храниться веками, не теряя привлекательности. Некоторые проделывают иглой маленькое отверстие в скорлупе еще свежего раскрашенного яйца и шприцем вытягивают содержимое. В музее в эту дырочку закачивают воск, чтобы ценный экспонат не был хрупким. В коллекциях сохранились писанки с прошлого века и краски их не пожухли. Если сейчас писанкарки пользуются анилиновыми красителями, то раньше их брали в природе. Нежный желтый цвет давали лепестки заповиди, или, как ее еще называют, косицы. Золотистый — шелуха луковицы, коричневатый — гречневая полова. Использовали для приготовления красок кору деревьев, полевой хвощ и другие растения.

— Чтобы раскрасить одно яйцо, требуется от пятнадцати минут до нескольких часов в зависимости от сложности рисунка,— говорит Анна — А рисунков в народе создано великое множество «клинцы», «сорокаклинцы», «вазонковая», «воловье очко» «дубовый лист», «кучери», «бараньи рога» «колосок» и многие другие.

Все эти рисунки, простые и сложные, даже отдельные линии и черточки наделены определенным смыслом, идущим еще от языческих времен. Сама писанка, по народному поверью,— символ весны, солнца, возрождения природы. Поэтому очень характерен мотив «древа жизни» в виде веточек, цветов, пышных кустов, листьев, елочек, колосьев. А изображение колоса к тому же символизирует обильный урожай, напоминая о том, что с древних времен Украина была житницей Европы. Животные на языке символов — а их изображений тоже немало на писанках — означают процветание.

Христианство заставило говорить писанки своим языком, приурочив их к церковному празднику пасхи.

Весной писанки принято дарить родным, близким в знак расположения и дружбы. Девушки преподносят их понравившимся парубкам и это можно считать предварительным согласием в случае сватовства. Дома писанки держали для защиты от молний и пожара. Яйца с изображениями курицы и петуха подносили бездетным замуж ним женщинам.

Одно древнее верование гласит, что если обычай — делать писанки — забудется, то прикованное ныне чудовище порвет свои узы и уничтожит жизнь. В год когда писанок делается мало, его оковы якобы ослабевают и распространяется зло. Когда же их много, чудовище неподвижно, ибо любовь побеждает зло.

Вот сколько разных знамений, оказывается, связано с куриным яйцом, украшенным искусными руками. Сейчас, давно уже потеряв свой религиозный смысл, пережив и язычество и христианство писанки восхищают нас как образец миниатюрной украинской живописи.

Работа Анны Бобяк подходит к концу. С последних яиц стирает она почерневшей тряпочкой воск. Растет горка писанок. Завтра утром Анна и Дмитрий пойдут по селу дарить соседям писанки, дарить и получать ответные подарки.

Александр Миловский / Фото автора

С. Космач, Ивано-Франковская область

Приключения короля Артура и рыцарей Круглого Стола

Сказания об Артуре и его славной рыцарской дружине родились около полутора тысяч лет назад на крутом изломе истории древней Британии. Коренное кельтское население страны — бритты — отбивалось тогда от нашествия упорных и жестоких германских племен — англов и саксов, которые на своих легких и длинных плоскодонных лодках достигали побережья Британии, продвигались в глубь страны, огнем и мечом опустошая все на своем пути. Легенды о храбром и могучем короле Артуре, которому удалось собрать под свои знамена лучших воинов Британии, сокрушить и изгнать ненавистного врага и создать фантастическое Логрское королевство — царство рыцарской добродетели, благородства и справедливости,— являются своеобразным поэтическим отражением этих страниц истории. Насыщенные элементами фантастики, народных преданий, эти легенды, дошедшие до нас в опосредованном виде, благодаря тому что они интенсивно использовались в литературе, представляют собой выдающийся памятник коллективного творчества народа. Сказания об Артуре и рыцарях Круглого Стола оказали большое влияние на литературу, искусство и культуру европейских народов. Артуровские легенды дали жизнь так называемым рыцарским романам, которыми зачитывался знаменитый испанский идальго Дон-Кихот Ламанчский, избравший своим идеалом и примером для подражания храбрейшего и благороднейшего рыцаря — Ланселота. Легенда о Тристане и Изольде, вошедшая в этот цикл, на века стала «прекрасной повестью о любви и смерти». Красивые героические истории о рыцарях, их имена, отдельные эпизоды встречаются во многих произведениях литературы, в музыке, поэзии, живописи, в росписи стен старинных замков. Эти легенды и основанные на них рыцарские романы стали пародийно-сатирическим материалом для романа М. Твена «Янки при дворе короля Артура». Артуров цикл имеет не только чисто литературное значение. В нем отражается формирование нравственных принципов, имеющих общечеловеческую значимость, таких, как честность, верность долгу, благородство, рыцарское отношение к женщине, товарищество, бескорыстие, скромность, мужество, отвага. Даже идея Круглого Стола как символа равноправия и уважения достоинства каждого пришла к нам именно из романов об Артуре. Имя Артура и до сих пор служит в народе символом — подчас наивным — надежды в грядущее торжество справедливости. Когда правительство объявило недавно о намерении закрыть несколько десятков шахт в Уэльсе, возмущенные шахтеры вышли на улицы. Среди плакатов, которые они несли, был и такой: «Где же король Артур?» Поскольку легенды Артурова цикла, рыцарские романы существовали во множестве вариантов, сюжетно не связанных между собой, давно делались попытки собрать их, выстроить хронологически и событийно и представить как единое целое. Книга Р. Л. Грина, перевод которой предлагается читателю, представляет собой современную популярную версию артуровских легенд. В журнальном варианте книга Р. Л. Грина публикуется в сокращении, начиная с того момента, когда в основном завершается создание королевства логров.

Сэр Гавейн и Зеленый Рыцарь

Год за годом росла слава двора Артура, и самые благородные и храбрые рыцари стремились своими доблестными и смелыми деяниями завоевать место за Круглым Столом.

Много историй рассказывается об этих рыцарях: о Ланселоте и Гавейне, о Тристраме и Гарете, о Персивале, Ивейне, Мархаусе, Клегисе, Агравейне и многих, многих других. На их долю выпало больше славных приключений, чем о том может быть поведано в книге.

Храбрейшим из рыцарей был сэр Гавейн. И только сэр Ланселот, сэр Галахэд и сэр Персиваль могли превзойти его. На долю Гавейна выпало много удивительных приключений, но лишь об одном из них можно здесь рассказать.

Однажды король Артур праздновал рождество в Камелоте, и все храбрейшие рыцари и все прекраснейшие леди его двора были с ним. И главные торжества выпали на день Нового года. Королева Гвиневера, одетая в яркие шелка, сидела под вышитым пологом, усеянным драгоценными камнями. Прекрасна была она с ее сияющими серыми глазами, и каждый рыцарь склонялся в почтительном поклоне перед ней, прежде чем занять свое место. Подле нее сидел король Артур, радовавшийся этому благородному собранию и царившему в зале веселью. Но он не начинал пир, ибо таков был его обычай: не приступать к трапезе до тех пор, пока не услышит рассказа о каком-то рыцарском деянии или пока новый, необычный или страшный подвиг не позовет его рыцарей.

Вот менестрели перестали играть, все молча сидели в большой зале, и тишина нарушалась только треском поленьев, горевших в камине. Вдруг раздался стук копыт о каменную мостовую. Большие двери раскрылись, и странная, жуткая фигура появилась в зале.

Это был могучий человек на огромном коне, столь высокий, что казался почти великаном. И, что самое удивительное, он весь был зеленым. Зеленый плащ и куртка, зеленые штаны с зелеными подвязками; на зеленом поясе сверкали драгоценные камни, а его зеленое седло и сбруя были богато инкрустированы. Длинные, спадавшие на плечи волосы и борода были ярко-зелеными; зеленым было его лицо и руки, и конь был тоже зеленым с головы до ног.

У рыцаря не было ни оружия, ни щита — лишь большой топор из зеленой стали и сломанная с дерева большая ветка, которую он держал над головой. Он бросил эту ветку на мозаичный пол залы и гордо посмотрел по сторонам.

Все сидели, с изумлением глядя на странного рыцаря. «Тут какое-то страшное колдовство,— думали они,— ибо разве мог иначе появиться такой человек на коне зеленый, как трава, зеленее, чем любая трава на земле?»

Но, наконец, Артур, который всегда был учтив, приветствовал Зеленого Рыцаря, просил его быть гостем и присоединиться к пиру.

— И не подумаю! — зычным голосом воскликнул в ответ незнакомец.— Я здесь не для того, чтобы мешкать! Но зеленая ветвь говорит о том, что явился я не с войной, иначе были бы на мне доспехи и шлем, ибо всего этого немало запасено в моем далеком замке. Но даже и там слышал я о славе и доблести вашего двора, о храбрости, ваших рыцарей, а также об их высоких достоинствах.

— Сэр,— ответил король,— здесь вы найдете многих, с кем можете посостязаться, если такова будет ваша воля.

— Вовсе нет! — вскричал Зеленый Рыцарь своим ревоподобным голосом.— Я вижу здесь только безбородых юнцов, которых мог бы сбить одним ударом! Нет Я пришел, чтобы устроить на вашем празднике испытание доблести. Если найдется хоть один человек, столь храбрый и отважный, чтобы мог обменяться со мною ударами, я дам ему этот добрый топор и приму удар, куда бы он ни поразил меня. Однако этот рыцарь должен поклясться, что мне будет дано право нанести ему ответный удар ровно через двенадцать месяцев.

Глубокая тишина воцарилась в зале. Никто не осмелился принять вызов: столь ужасным казался этот человек и столь устрашающим большой топор, который он держал в руке.

Тут Зеленый Рыцарь стал громко насмехаться над ними.

— Действитедьно ли это двор короля Артура,— закричал он,— а все, кто сидит за столом,— знаменитые рыцари Круглого Стола? И не расстались ли вы навсегда со своей славой, коль одно упоминание об ударах заставляет вас в страхе замолчать?

— Рыцарь! — вскричал король Артур в ответ на эти слова.— Если никто не встанет на ваш вызов, дайте мне топор и будьте готовы к удару!

Но тут поднялся сэр Гавейн и сказал:

— Мой господин король и благородный дядя! Пусть это приключение будет моим, ибо я еще должен доказать свое достоинство как рыцарь Круглого Стола.

— Воистину я счастлив, что этот подвиг будет вашим, дорогой племянник,— ответил Артур.

Зеленый Рыцарь зловеще усмехнулся, спрыгнув с коня и встречаясь с Гавейном в середине залы.

— Я также очень рад найти храбреца среди всех вас, — сказал он.— Скажите мне ваше имя!

— Я Гавейн, сын короля Лота Оркнейского и племянник короля Артура,— был ответ.— И клянусь рыцарской честью, что нанесу только один удар без боязни встретить такой же через двенадцать месяцев.

— Сэр Гавейн,— вскричал Зеленый Рыцарь,— воистину я рад, что ваша рука нанесет этот удар. Подойдите и свершите это. А затем скажу вам, кто я и где вы сможете найти меня. Возьмите теперь этот топор, и посмотрим, как хорошо вы им владеете.

— Охотно,— сказал Гавейн, беря в руки топор и размахивая им, пока Зеленый Рыцарь готовился, становясь на колени и отбрасывая свои длинные волосы, чтобы обнажить шею. Вкладывая всю свою силу в удар, Гавейн взмахнул топором, и острое лезвие прошло через тело и кости и высекло искры из каменного пола, а голова Зеленого Рыцаря отделилась от плеч и покатилась по полу.

Но рыцарь даже не покачнулся. Он быстро прыгнул вперед, вытянув перед собой руки, схватил свою голову и, держа ее за волосы, вскочил на коня. Затем, спокойно сидя верхом, словно ничего не произошло, сказал Гавейну:

— Я Рыцарь Зеленой Часовни. Ищите меня по всему Уэльсу в лесах Вирраля. Там и найдете меня, если только вы не трус и не нарушите рыцарское слово.

С этим он развернулся и галопом поскакал из залы, выбивая искры копытами своего коня. Голову свою с развевающимися волосами он так и держал в руке.

Еще долго все гости сидели молча, обдумывая странное происшествие, и только через некоторое время зала вновь наполнилась смехом и радостью праздника.

Год прошел быстро; деревья зазеленели весной, листья стали увядать в жаркие летние дни, сделались красными и золотыми ранней осенью, и вот на Михайлов день король Артур созвал на пир в Карлионе многих рыцарей, дабы почтить сэра Гавейна, который должен был наутро отправиться в свое ужасное странствие. Артур и Гвиневера благословили сэра Гавейна и пожелали счастливого пути. Тот надел свои доспехи, блестящие и украшенные золотом, пристегнул меч и взял в руку топор Зеленого Рыцаря; затем сел на своего боевого коня Грингалета и поскакал в леса южного Уэльса, держа перед собой щит, в центре которого была изображена пятиконечная звезда логров.

Настала зима, когда прибыл он к холодному морю и оказался возле колодца святого Винифреда на берегу быстрой реки Дий. Близ устья он перешел реку вброд и через зыбучие пески выехал в дикий лес Вирраля.

Повсюду он расспрашивал о Зеленом Рыцаре и о Зеленой Часовне, но никто в лесу не мог помочь ему в поисках.

В сочельник он ехал на своем Грингалете через топи и болота и мечтал о том, чтобы найти убежище. И вдруг перед ним открылся прекрасный замок, стоявший на невысоком холме над глубокой долиной, где бежал широкий ручей. Перед замком была красивая лужайка, по обе стороны которой росли большие дубы.

— Добрый человек! — закричал сэр Гавейн привратнику, подошедшему в ответ на его стук к большим воротам.— Позвольте мне войти и скажите хозяину этого замка, что я один из рыцарей двора короля Артура, оказавшийся здесь на пути к назначенному мне подвигу.

С доброй улыбкой привратник открыл ворота, и Гавейн въехал во внутренний двор. Там оруженосцы и слуги помогли ему спешиться, увели Грингалета в конюшню, а Гавейна проводили в красивую залу, где ярко горел огонь в камине, и хозяин замка вышел из внутренних покоев приветствовать гостя, говоря:

— Добро пожаловать в мой дом, сэр рыцарь. Все, чем я здесь располагаю,— к вашим услугам, будьте моим почетным гостем столько, сколько пожелаете.

— Благодарю, благородный сэр,— сказал Гавейн — Да благословит вас бог за гостеприимство.

С этим они пожали друг другу руки, как следовало добрым друзьям. А Гавейн смотрел на рыцаря и думал о том, какой прекрасный воин хозяин этого замка. Ибо был он высок ростом и широк в плечах, с открытым, честным лицом, загоревшим докрасна на солнце, с рыжими волосами и бородой, с твердым рукопожатием, свободной походкой и прямой речью — как раз такой человек, который рожден быть повелителем храбрых воинов.

Оруженосцы проводили Гавейна в красивую палату в средней части замка, где помогли ему снять доспехи и облачили в богатое, свободно спадающее одеяние, отороченное мехом. Затем его вновь проводили в залу и усадили в кресло возле хозяина замка. Потом внесли столы, установили их на помосте, поставили на них солонки, положили серебряные ложки, подали блюда и кубки с вином. Хозяин замка выпил за здоровье сэра Гавейна и возрадовался, что случай привел столь известного рыцаря в его одинокое жилище.

Закончив обед, оба рыцаря отправились в уютные покои и уселись в кресла у камина. А в комнату, сопровождаемая своими служанками, явилась хозяйка замка — очаровательная леди. И вечер прошел в шутках и веселье, а затем Гавейна проводили в его комнату, где ярко горели свечи, уложили отдыхать и поставили у изголовья ложа чашу подогретого ароматного вина.

Три дня прошло в пирах и рождественских увеселениях — танцах, пении и многих развлечениях. И леди замка всегда садилась подле Гавейна и пела ему, и разговаривала с ним, и заботилась о его удобствах.

— Оставайтесь у нас подольше,— сказал лорд замка в вечер четвертого дня.

— Благодарю вас, добрый сэр,— ответил Гавейн,— но я должен отправиться завтра для свершения высокого подвига. Ибо в день Нового года мне нужно явиться к Зеленой Часовне, а по мне лучше сдержать клятву, чем быть правителем всей земли. Более того, я все еще не нашел никого, кто бы научил меня, как найти эту Зеленую Часовню.

Хозяин замка радостно засмеялся.

— Можете оставаться здесь до самого назначенного вам дня,— вскричал он.— Ибо менее чем в двух часах езды от этого замка вы найдете Зеленую Часовню — стоит лишь спуститься в долину и доехать до зеленого холма возле быстрого ручья.

Тут Гавейн обрадовался и тоже весело засмеялся.

— Благодарю вас, сэр, за это известие, а также и за вашу доброту. Теперь, у цели моих странствий, я буду жить здесь в радости и делать все, что вы пожелаете.

— В таком случае,— сказал хозяин замка,— оставшиеся три дня я буду выезжать на охоту. Но вы, кто совершил столь далекое путешествие и претерпел так много, будете оставаться в моем замке и отдыхать в свое удовольствие. А моя жена разделит ваш досуг и развлечет вас. И поскольку сейчас праздничное время игр и шуток, давайте заключим веселый уговор. Я пообещаю вам каждый день приносить то, что смогу добыть в лесу, а вы будете давать в обмен то, чем вы завладеете здесь, в замке.

— С величайшей охотой! — засмеялся Гавейн. И оба поклялись в этом.

На следующее утро хозяин замка охотился в лесах Вирраля за оленями, и много их пало от его острых стрел.

А Гавейн долго спал в мягкой постели, закрытой занавесями, и многое ему привиделось во сне, пока леди замка, ступая тихо, как солнечный луч, не пришла и не села на его постель и не заговорила с ним весело. Долго они беседовали, и леди произнесла много слов любви; но Гавейн учтиво оборачивал все их в шутку, как подобало истинному рыцарю в разговоре с леди его друга.

— Спаси вас бог, благородный сэр,— сказала она наконец.— И да вознаградит он вас за ваши веселые слова. Но истинный рыцарь, благородный и учтивый по отношению к дамам, не стал бы медлить так долго, не попросив у леди поцелуя на прощанье.

— Верно, прекрасная леди,— сказал Гавейн.— И коль скоро вы говорите об этом, то я действительно попрошу вашего поцелуя, ибо первым истинный рыцарь не просит о такой милости из опасения доставить даме неудовольствие.

И леди ласково поцеловала его, и благословила, и удалилась; а Гавейн поднялся с постели и позвал пажа одеваться. Затем он ел и пил и спокойно провел целый день в замке, пока в сумерках не вернулся домой хозяин, неся охотничьи трофеи.

— Ну как, сэр рыцарь? — закричал он.— Я заслужил благодарность за мое охотничье мастерство, не так ли, ибо все это — ваше!

— Благодарю вас,— ответил Гавейн,— я принимаю дар, как мы уговорились. А я отдам все, что завоевал в этих стенах.

И с этим он положил руки на плечи хозяину замка и поцеловал его, говоря:

— Возьмите мои трофеи, ибо ничего, кроме этого, я не добыл.

— Хорошо,— сказал хозяин,— весьма благодарен вам за это. Но хотел бы я знать, чей это поцелуй и как вы завоевали его?

— Не скажу,— ответил Гавейн.— Это не входило в наш уговор!

Тут они весело рассмеялись и сели за богатый ужин.

На следующее утро хозяин замка отправился вниз по холмам, чтобы отыскать и убить в болотах дикого кабана.

Гавейн оставался в постели, и леди вновь пришла посидеть подле него; и она все время стремилась побудить его к тому, чтобы он ответил ей на слова любви. Но Гавейн учтиво оборачивал все в шутку и защитил себя столь удачно своим остроумием, что леди наградила его не более чем двумя поцелуями и ушла, смеясь.

— Ну, сэр Гавейн,— сказал хозяин замка, придя в тот вечер домой и положив кабана у его ног,— вот мой сегодняшний трофей, который я приношу по нашему уговору. Что же завоевали вы, чтобы дать мне в обмен?

— Благодарю вас,— сказал Га-вейн,— за то, что вы так честно соблюдаете правила. С такой же честностью я отдам вам все, что выиграл сегодня.

С этим он взял хозяина замка за плечи и дважды поцеловал, говоря:

— Теперь мы рассчитались, ибо это и только это я выиграл сегодня.

— Клянусь святым Эгидием! — засмеялся хозяин замка.— Вы очень скоро разбогатеете, если мы будем и дальше продолжать эту игру!

Тут они приступили к трапезе и долго просидели за мясом и вином, а леди все время стремилась угодить Гавейну, бросая на него полные страсти взгляды, на которые он, к его чести, не отвечал.

Гавейну не терпелось выехать на поиски Зеленого Рыцаря назавтра, в последний день года. Но хозяин замка остановил его:

— Клянусь моей честью, что в день Нового года вы окажетесь у Зеленой Часовни задолго до полудня. Поэтому завтра оставайтесь в постели и отдыхайте в моем замке. Я встану с рассветом и поскачу охотиться на лисиц. Давайте уговоримся еще один, теперь уже последний, раз обменяться всеми добытыми нами трофеями.

И так еще раз принесли они клятву, и, в то время как хозяин замка удалился с охотниками и сворой гончих, приученных подчиняться звукам охотничьей музыки, Гавейн продолжал спать и думал во сне об ужасной встрече с Зеленым Рыцарем, которая была теперь так близка. Внезапно вошла леди, беспечная, как птица; она распахнула окно, чтобы чистый, морозный воздух и солнечный свет устремились в комнату, подняла Гавейна от его сна и потребовала от него поцелуя.

В это утро она была прекрасней, чем всегда. Волосы спадали по обе стороны ее лица, а шея, белее снега, мерцала за мехом одежды. Ласково поцеловала она Гавейна и упрекнула его:

— Вы, верно, сделаны из самого льда, что принимаете всего лишь только поцелуй! Или это потому, что в Камелоте вас ждет леди?

— Нет еще такой леди,— серьезно ответил Гавейн,— которой я отдал бы мою любовь. Но не могу отдать ее и вам, ибо у вас уже есть лорд — намного более благородный рыцарь, чем я.

— Но в этот последний день мы можем любить друг друга,— сказала она.— И тогда до конца моей жизни я буду вспоминать, что Гавейн держал меня в своих объятиях.

— Нет, во имя моей клятвы рыцарства и славы логров я не могу так поступить, ибо это было бы постыдно.

Тут она упрекала его и умоляла, но он учтиво отклонял ее слова. Наконец она ласково вздохнула и поцеловала его во второй раз, говоря:

— Сэр Гавейн, вы истинный рыцарь, благороднейший из всех живших и живущих. Я дарю вам зеленый шнурок из моего пояса. Носите его в мою честь.

— Увы,— ответил Гавейн,— я не могу быть вашим рыцарем, и мне нельзя носить знак вашего расположения.

— Мой подарок,— сказала леди,— вы можете носить тайно. Возьмите его, ибо у шнурка есть волшебная сила: пока человек носит его, он не может быть убит, даже всей силой магии на земле.

Это оказалось слишком большим искушением для Гавейна, и, помня о тяжелом испытании, ждущем его на следующий день, он взял шнурок и обещал никогда не раскрывать этой тайны. Тут леди поцеловала Гавейна в третий раз и быстро удалилась.

В этот вечер хозяин замка вернулся с охоты со шкурой одной лисицы. В ярко освещенной зале, где ласково светился камин и столы были богато накрыты к ужину, Гавейн весело встретил его.

— Сегодня я первым отдам свои трофеи! — И торжественно поцеловал хозяина замка три раза.

— Клянусь честью, — вскричал тот,— вы хороший купец: подарили мне три таких поцелуя, а я могу дать вам в обмен только плохую лисью шкуру!

Тут со смехом и шутками сели они за пир и были веселее в этот вечер, чем в любой другой. Но Гавейн ни слова не сказал о зеленом шнурке.

День Нового года наступил вместе с бурей. Мокрый снег хлестал в окно, и Гавейн, который поспал совсем немного, поднялся с первым светом. Он тепло оделся и надел свои доспехи, повязав зеленый шнурок вокруг пояса в надежде, что его волшебная сила станет ему защитой. Затем он вышел во двор, оруженосцы вывели Грингалета, хорошо накормленного и ухоженного, и помогли рыцарю сесть на коня.

— Прощайте,— сказал Гавейн хозяину замка.— Благодарю вас за гостеприимство и молю небо благословить вас Если бы я прожил на свете еще немного, то отблагодарил бы вас за вашу доброту. Но я весьма опасаюсь, что не увижу следующего восхода солнца.

Широко раскрылись ворота, и Гавейн выехал из замка. Он скакал в мрачный рассветный час под унылыми деревьями, которые роняли капли влаги, через луга, где ветер стонал, словно хотел пронизать его до костей. И вот оказался он у большой долины; с одной стороны ее высились утесы, и вся она была покрыта туманом. Часовни Гавейн не увидел, но вдали под склонившимися деревьями заметил низкий зеленый холм возле быстрого ручья. Из глубокого отверстия в этом холме доносился звук, словно там правили косу о точильный камень.

— Ага,— сказал Гавейн,— это должно быть, и есть Зеленая Часовня! Вот уж и в самом деле дьявольская молельня! И внутри ее слышу я, как сам Зеленый Рыцарь точит оружие, чтобы убить меня. Жаль, что я должен погибнуть от его рук в этом проклятом месте... И все же пойду вперед без страха, ибо таков мой долг.

Гавейн спрыгнул с коня и зашагал к берегу.

— Кто ожидает здесь назначенной со мной встречи? — закричал он.— Это я — Гавейн, явившийся к Зеленой Часовне, как и поклялся.

— Подождите лишь немного,— донесся могучий голос из отверстия под холмом.— Когда мое оружие будет наточено, получите то, что я обещал!

Вскоре Зеленый Рыцарь вышел со сверкающим топором в руке. И вид его зеленого лица был ужасен, когда он шагал к берегу, а затем перепрыгнул через широкий ручей.

— Добро пожаловать, Гавейн,— закричал он громким голосом,— теперь я отплачу за удар, который вы нанесли мне в Камелоте. И никто не станет между нами в этой пустынной долине. Долой ваш шлем, и готовьтесь!

И Гавейн сделал, как его просил Зеленый Рыцарь, и наклонил голову, подставив под удар.

Тут Зеленый Рыцарь взмахнул топором над головой так, что тот засвистел.

Услышав этот звук, Гавейн невольно вздрогнул.

— Ага,— прорычал Зеленый Рыцарь, опуская топор и опираясь на его рукоять.— Вы, верно, не Гавейн Отважный, раз так страшитесь лишь свиста лезвия.

— Я дрогнул один раз,— сказал Гавейн,— но не дрогну во второй, даже когда на землю упадет моя голова, которую я не смогу вернуть назад, как вы свою. Не медлите же, рубите быстрее, больше я не задержу вас.

— Тогда получайте,— закричал Зеленый Рыцарь, взмахивая топором и еще раз останавливая свою руку прежде, чем из-под острого лезвия хлынула кровь. Но у Гавейна ни один мускул не дрогнул.

— Вот теперь мужество вновь вернулось к вам,— вскричал Зеленый Рыцарь.— И я смело могу ударить смелого человека.

— Бейте! — сказал Гавейн.— Почему вы так много говорите?. Может быть, вы боитесь нанести удар беззащитному?

— Тогда вот вам удар, который я обещал! — вскричал Зеленый Рыцарь, в третий раз взмахивая топором. И теперь он действительно ударил, нацелившись, однако, с такой тщательностью, что лезвие лишь слегка задело шею Гавейна. И когда Гавейн почувствовал кровь на своих плечах, то в мгновенье отпрыгнул в сторону, надел шлем, вытащил меч, закрылся щитом и сказал:

— Ну а теперь я могу защищаться! Зеленый Рыцарь стоял, опираясь на свой топор.

— Гавейн! — сказал он, и в голосе его уже не было никакой свирепости.— Если бы я пожелал, то мог отрубить вашу голову, как вы отрубили мою. Первый удар и второй, которые не опустились на вас, были за обещания, честно сдержанные: за один поцелуи и за два поцелуя, которыми наградила вас моя жена в замке, а вы честно вернули мне. Но в третий раз вы не удержались и тем нанесли мне рану: вы возвратили мне три поцелуя, но не зеленый шнурок. О, я хорошо знаю все, что произошло: леди замка соблазняла вас по моему желанию. Гавейн, я считаю вас благороднейшим рыцарем в целом свете. Если бы вы поддались бесчестию и опозорили свое рыцарство, ваша голова лежала бы сейчас у моих ног Что же до шнурка, то вы спрятали его лишь из любви к жизни, а это небольшой грех, и за него я прощаю вас.

— Я посрамлен,— сказал Гавейн, протягивая зеленый шнурок.— Из трусости и желания спасти свою жизнь я изменил моей рыцарской клятве. Отрубите мне голову, ибо я в самом деле недостоин Круглого Стола.

— Оставьте! — вскричал рыцарь, весело засмеявшись.— Вы выдержали испытание и освобождены от обязательства. Возьмите и оставьте у себя зеленый шнурок в память об этом приключении. И давайте вернемся в мой замок, чтобы в веселье окончить праздник

— Я должен возвращаться в Камелот,— сказал Гавейн.— И не мс дольше задерживаться. Но скажите мне, благородный сэр, как происходит это волшебство? Кто вы, скачущий зеленым и не умирающий, даже буду обезглавленным? Как оказываетесь благородным рыцарем, который обитает в прекрасном замке и в то же время Зеленым Рыцарем Зеленой Часовни?

— Мое имя сэр Бернлак, рыцарь Озерный,— ответил он.— И колдовство это исходит от Нимуе, Озернс Леди, к которой столь благосклонно относился Мерлин. Она послала меня в Камелот, чтобы испытать, насколько верна разнесшаяся в других странах слава о доблести рыцарей Круглого Стола и о достоинстве логров.

Тут оба рыцаря обнялись и расстались, благословив друг друга. Гавейн поскакал обратно и после многих приключений прибыл в Камелот, где король Артур приветствовал его, дивился его рассказу и усадил с честью на его место за Круглым Столом. И из всех рыцарей, которые когда-либо там сидели, немногие были столь достойны этого, как сэр Гавейн.

Первые приключения Сэра Ланселота

Накануне праздника пятидесятницы, через год после того, как Мерлин основал Круглый Стол, король Артур с несколькими своими рыцарями выехал рано утром из Камелота в лес на охоту. Но вскоре встретились они с раненым рыцарем, которого несли на носилках четверо оруженосцев. Рыцарь стонал, страдая от боли, и, когда повернулся на носилках, все смогли увидеть обломок меча, торчавший из ужасной раны на его голове.

— Благородные сэры,— со стоном промолвил он.— Я хотел бы явиться ко двору короля Артура, ибо только там могу излечиться от мучительной раны: там найду я лучшего рыцаря из всех логров, и он станет известен своим первым рыцарским деянием — исцелением моей раны, когда прикоснется к ней рукой и извлечет из нее железо. И такое же исцеление будет его последним деянием через много лет, прежде чем ночь вновь опустится на логров. Все это раскрыла мне леди Нимуе Авалонская.

Тут Артур попросил своих рыцарей попытаться исцелить рану. Но ни один не смог сделать этого, не смог даже и Гавейн, лучший рыцарь среди них.

— Завтра праздник пятидесятницы,— сказал король Артур.— И в этот день все рыцари Круглого Стола соберутся вместе, как велит им клятва. Тогда поищем мы этого рыцаря. Но я не знаю, кто это будет, если даже мой племянник Гавейн не оказался достойным.

Тут раненого рыцаря отнесли в большую залу в Камелоте и ухаживали там за ним весь день, пока Артур охотился в лесу.

И наутро все рыцари собрались на пир, и каждый занял свое место за Круглым Столом. Но некоторые места оставались пустыми, ибо несколько рыцарей за прошедший год пали в битвах.

Когда каждый из тех, кто прибыл, рассказал о своих подвигах, совершенных за этот год, и вновь поклялся быть верным высокому долгу рыцарства, все они по очереди возложили руку на раненого воина, лежавшего на носилках, но ни один не смог исцелить его.

— Что же, подождем,— сказал король Артур.— Не станем ли мы свидетелями великого чуда, прежде чем приступим сегодня к обеду!

Едва он произнес эти слова, как с улицы донесся звук трубы и в залу въехала Нимуе, леди озера Авалон. А вслед за ней вошли три молодых воина — оруженосцы в белом одеянии, на которых любо было посмотреть. И первый из них был столь прекрасен, что все молча залюбовались им. А королева Гвиневера вздохнула, и цвет сошел с ее лица.

— Я явилась к вам, мой господин король,— сказала леди Нимуе,— чтобы привести этого человека, моего воспитанника, сына короля Панта Гвинедского. Я принесла вам последнее пожелание Мерлина, ибо, прежде чем уйти живым в землю, он нашел этого юношу и повелел ему явиться к вашему двору на этот праздник пятидесятницы и просить вас даровать ему высокое звание рыцаря. Это Ланселот, прозванный Озерным за то, что он много лет жил в моем волшебном доме. Мерлин говорил вам его имя — и вот смотрите, это имя из золотых букв появляется на незанятом месте по правую сторону от Гибельного Сиденья! (Место за Круглым Столом, предназначенное лишь для рыцаря Галахэда, всякий другой, кто занял бы его, должен был погибнуть.)

И тут король Артур встал и сошел в залу. Вытащив меч Экскалибур, он возложил его на плечи Ланселота и повелел ему подняться рыцарем. А поскольку за Круглым Столом оставались еще свободными три места, принадлежавшие погибшим рыцарям, он возвел в рыцарское достоинство и двух оруженосцев, которые явились вместе с Ланселотом,— его молочного брата Эктора и кузена Лионеля.

Пока все это происходило, раненый рыцарь лежал на носилках подле камина. И когда Артур вернулся на свое место, леди Нимуе взяла Ланселота за руку и подвела к носилкам. Ланселот простер руку и мягко вытащил клинок Сразу же рана закрылась, и боль покинула рыцаря, так что он поднялся с носилок. И было ему дано последнее оставшееся за Столом место.

Тут леди Нимуе сделала низкий реверанс королю Артуру, нежно поцеловала сэра Ланселота в лоб и быстро вышла из залы. Но некоторые из рыцарей решили, что несправедливо оказывать такую честь этому Ланселоту и усаживать его подле Гибельного Сиденья, ибо он не совершил еще никакого деяния и не выступал в поисках рыцарского подвига. Недовольно они роптали на сэра Ланселота, на сэра Эктора и сэра Лионеля также.

Ланселот, слыша эти завистливые слова, весь праздник был печален. И поэтому рано утром следующего дня он сел на коня и отправился навстречу подвигам.

..Все выше и выше поднималось солнце, и сэра Ланселота стало клонить ко сну. Наконец он увидел прекрасную яблоню в долине.

Привязав коня к кусту, сэр Ланселот улегся в тень яблони, положив под голову шлем вместо подушки, и заснул глубоким сном. А когда миновал полдень, появились четыре королевы на белых мулах, и четыре рыцаря держали над ними зеленый шелковый тент, привязанный за концы к копьям, чтобы уберечь дам от палящих лучей солнца.

И, двигаясь так, услышали они ржание боевого коня, а когда взглянули в ту сторону, увидели его, привязанного к кусту, и возле него под яблоней спящего рыцаря в полном облачении, но без шлема. Тихо подъехали они поближе, чтобы посмотреть, и рыцарь оказался столь прекрасным, что все четыре королевы сразу полюбили его.

— Давайте не будем ссориться,— сказала одна из них, злонравная королева Фея Моргана — Я наведу на него чары, чтобы он спал без просыпу семь часов. Тогда мы сможем отнести его в мой замок, и когда он проснется, то выберет одну из нас своей любимой либо умрет ужасной смертью.

И вот такое колдовство было наведено на сэра Ланселота, и, проснувшись, он обнаружил себя лежащим в холодном каменном подвале, где некая прекрасная дама накрывала для него ужин.

— Как вы чувствуете себя, сэр рыцарь? — спросила она.

— Не очень-то хорошо,— ответил Ланселот — Ибо догадываюсь, что брошен в мрачную тюрьму каким-то злым колдовством.

— Утешьтесь пока как можете,— сказала дама,— а я расскажу вам больше завтра утром. Сейчас нет времени для слов.

И она быстро ушла, печалясь про себя, что такой прекрасный рыцарь должен стать жертвой злонравной королевы, ее госпожи.

Рано утром следующего дня Ланселот предстал перед четырьмя королевами, и Фея Моргана сказала ему:

— Нам очень хорошо известно, что вы Ланселот Озерный, которого Нимуе, Озерная Леди, воспитывала в Авалоне, чтобы стал он лучшим рыцарем логров и благороднейшим из всех живущих рыцарей, очень хорошо нам известно, что вы служите только одной леди — королеве Гвиневере. И все же теперь, вопреки судьбе, она потеряла вас, а вы ее или вашу жизнь. Ибо вы не уйдете из этого замка живым, если не выберете одну из нас, чтобы сделать ее своей леди и своей любовью

— Вот уж действительно трудный выбор,— сказал Ланселот.— Однако ответ на него дать очень легко. Я бы умер скорее, чем опозорил мою честь. Ни одна из вас не будет моей.

Четыре королевы удалились, грозя ему ужасными карами, а Ланселот был оставлен в холодной темнице размышлять о том, какой ужасной смертью захотят они умертвить его.

Тут послышался легкий звук шагов: кто-то спускался по каменным ступеням. Дверь мягко открылась: там стояла дама, которая разговаривала с ним в предыдущий вечер, она принесла пищу и вино

— Увы,— вздохнула дама.— Мне весьма печально видеть столь благородного рыцаря, удерживаемого столь жестоким и нечестивым образом... Возможно, я могла бы чем-то помочь вам, ибо, сказать по чести, не люблю я этих королев, которым служу, и никакие клятвы не связывают меня с ними.

— Помогите мне лишь спастись, прекрасная дама! — с надеждой воскликнул Ланселот.— И я обещаю отблагодарить вас любым способом, который дозволяет мне моя честь.

— Тогда я просила бы вас, сэр, сразиться в следующий вторник за моего отца, короля Багдемагуса на большом турнире. В нем будут участвовать многие рыцари короля Артура, а на прошлом турнире трое из них победили отца.

— Я охотно сражусь за него,— сказал сэр Ланселот.

— Тогда, сэр,— продолжала дама,— я выведу вас из этого замка завтра рано утром, верну ваши доспехи, щит и копье и вашего коня. Скачите через лес и ждите меня у аббатства, которое находится недалеко отсюда. Туда я приведу моего отца.

— Все это будет сделано,— сказал Ланселот,— ибо я честный рыцарь.

Еще до того, как взошло солнце, дама вновь пришла к нему и через двенадцать запертых дверей вывела из замка

Сэр Ланселот поскакал прочь, а белый туман поднимался с земли почти к самому его седлу, пока не стало казаться, что он скользит по водам озера Нимуе. Наконец он скрылся в гуще леса. И дама вздохнула, возвращаясь в замок, и слезы были в ее глазах. Ибо немногие женщины могли посмотреть на Ланселота и не полюбить его.

Несколько дней спустя сэр Ланселот встретил даму и короля Багдемагуса у аббатства, и во вторник он поскакал на турнир, держа простой белый щит без девизов, так что никто не мог узнать его. И там сражался он превосходно и поразил одним копьем сэра Мадора, и сэра Мордреда, и сэра Гахалантина и пощадил их жизнь, когда они поклялись предстать перед королем Артуром на следующий праздник пятидесятницы и рассказать о том, как были побеждены Безыменным Рыцарем.

Тут, не дожидаясь благодарности от короля Багдемагуса, поскакал он снова в лес и оставался там много дней, пока не увидел вдруг огромного рыцаря на могучем коне, сражавшегося с сэром Гахерисом, братом Гавейна, рыцарем Круглого Стола. И огромный рыцарь сбросил сэра Гахериса на землю, схватил его, бросил поперек седла и продолжил свой путь, гоня пред собой коня с раненым рыцарем.

Сэр Ланселот поскакал за ними, крича:

— Повернитесь, сэр рыцарь! Положите этого раненого воина, и давайте испытаем силы друг друга в битве! Ибо слышал я, что принесли вы немало зла и позора многим рыцарям Круглого Стола. А потому — защищайтесь!

Тут они наставили копья, разъехались и сошлись со всей быстротой, на какую только были способны их кони. И ударили они друг друга в середину щитов с такой силой, что у коней сломались от удара хребты, а оба рыцаря были сброшены на землю и некоторое время лежали там, оглушенные. После этого они сражались более двух часов мечами, и никто не добился преимущества, хотя оба истекали кровью от многих ран.

— Вы самый могучий рыцарь, какого я когда-либо встречал! — сказал, тяжело дыша, сэр Тарквин (так звали рыцаря), когда они остановились отдохнуть, опершись на свои мечи.— Доброго бойца я люблю, и из любви к вам освобожу всех рыцарей из моей темницы — при условии, что вы не Ланселот, который убил моего брата, сэра Карадоса, рыцаря Печальной Башни. Этого Ланселота я поклялся убить в отмщенье.

— В той башне больше зла, чем я когда-либо видел,— сказал Ланселот.— И я убил сэра Карадоса Трусливого справедливо.

— А,— закричал Тарквин,— так это вы Ланселот! Вас-то я и разыскиваю больше, чем любого другого рыцаря... Теперь мы не будем отдыхать, пока один из нас не умрет.

И они снова ринулись в битву, и сэр Ланселот отрубил голову сэру Тарквину.

— А теперь вперед,— сказал Ланселот Гахерису, и два раненых рыцаря направились к замку Тарквина, где висели щиты сэра Кея, сэра Мархауса и многих других рыцарей Круглого Стола, поверженных Тарквином.

И тут, пока Ланселот омывал свои раны в ручье, Гахерис направился в замок, сшиб привратника, открыл его ключами двери темницы и освободил заключенных. А те, видя, что Гахерис был ранен, подумали, что это он сразился с Тарквином и победил его.

— Нет, благородные сэры,— сказал сэр Гахерис,— освободил вас сэр Ланселот Озерный, ибо это он убил в сражении сэра Тарквина, кого никто больше не мог победить. А теперь он просит вас ко двору короля Артура, чтобы встретиться с вами на празднике пятидесятницы в будущем году...

Между тем сэр Ланселот омыл свои раны в ручье и напоил коня, которого Гахерис ему дал. И, увидев, что раны были не столь глубоки и не столь болезненны, как он думал, он не поехал к замку Тарквина, а поскакал опять в лес искать новых приключений.

Много недель после этого странствовал он, разъезжая по лесам, которые столь густо покрывали в те дни Британию. И многих дам спас он от злонравных людей, со многими рыцарями сражался и победил их, даже великаны пали от его острого копья и длинного меча, которым так искусно владела его могучая десница.

Мы не сможем рассказать здесь обо всех приключениях, которые выпали на его долю, но одно из самых странных случилось с ним незадолго до возвращения в Камелот.

Он ехал глухим лесом, таким пустынным и диким, какого ему не приходилось видеть раньше, и внезапно в тенистом подлеске увидел белую суку, бегущую по следу; а след был ясно виден на земле: большие темные пятна крови. Тут Ланселот двинулся быстрее за сукой, которая изредка оглядывалась, словно хотела проверить, следует ли он за ней. Они пересекли большое болото и, миновав мост, вышли наконец к старому замку, осыпающиеся стены которого, наполовину скрытые плющом, уходили в заросший травой ров.

Собака вбежала в большую залу, и там Ланселот увидел рыцаря, лежащего мертвым. И собака подошла к нему, и стала лизать его раны, и скорбно завыла. А затем появилась леди и, рыдая и заламывая руки, сказала Ланселоту:

— О, какое горе причинили вы мне!

— Леди,— ответил он,— я никогда не причинял вреда этому рыцарю, ибо меня привела сюда эта собака, шедшая по кровавому следу. А потому не гневайтесь на меня.

— Вы говорите правду, сэр,— ответила она.— Конечно, это не вы убили моего мужа. Ведь тот, кто сделал это, лежит жестоко раненный, и от этой раны он никогда не оправится

Тут она упала, плача и проклиная многими страшными словами рыцаря, который убил ее мужа — сэра Гилберта.

— Да утешит вас бог,— сказал Ланселот и печально поскакал прочь. Однако не успел он далеко отъехать, как повстречал даму, которая узнала его по гербу на щите и тут же закричала:

— Хорошо, что я вас встретила, сэр Ланселот Озерный, храбрейший из рыцарей! Рыцарской честью вашей я прошу вас помочь моему брату, тяжело раненному, и рана его никогда не перестанет кровоточить. Сегодня он сражался с неким сэром Гилбертом и убил его в честном бою. Но леди сэра Гилберта — злая волшебница, и силой своей магии она сделала так, что рана его никогда не исцелится... Но я встретила леди Нимуе в лесу, и она сказала, что рана моего брата закроется, если только я смогу найти рыцаря, у которого хватит смелости отправиться в Гиблую Часовню и принести оттуда меч и лоскут одежды лежащего там раненого рыцаря.

— Вот дивное дело,— сказал сэр Ланселот.— Но скажите мне, кто ваш брат?

— Его зовут сэр Мелиот,— ответила она,— и он истинный рыцарь логров.

— Тогда мне тем более горестно это слышать,— сказал Ланселот,— ибо он, как и я, рыцарь Круглого Стола, и, чтобы помочь ему, я сделаю все, что в моих силах.

Тогда она сказала:

— Сэр, скачите все время этой тропинкой, и она приведет вас к Гиблой Часовне, я же останусь и буду ждать вас здесь, пока вы не вернетесь... Если же вы не вернетесь, значит, нет никого, кому бы был под силу этот подвиг.

Ланселот поскакал по тропинке и вскоре оказался у странной одинокой часовни на небольшой поляне. Тут привязал он коня к дереву и вошел в ограду. И увидел он, что на одной стене часовни висит много перевернутых щитов; и внезапно тридцать могучих рыцарей, одетых в черные доспехи, встали под этими щитами, и каждый из них был выше на фут и более, чем любой смертный.

Тогда, хоть и был он немало напуган, Ланселот вытащил свой меч, выставил перед собой щит и направился прямо на них. Но они расступились перед ним, не говоря ни слова и не нанося ни единого удара. И сэр Ланселот вошел в часовню. Внутри она была освещена только одной тусклой лампадой, и низкие каменные своды отбрасывали таинственные тени. Тут разглядел он мертвое тело, простертое на каменной плите и покрытое шелковым полотнищем.

Смиренно склонившись, сэр Ланселот отрезал лоскут от того полотнища. И когда он сделал это, пол часовни содрогнулся, как при землетрясении, и лампа закачалась, зловеще скрипя на своей цепи, и тени, извиваясь, казалось, надвинулись на него.

На короткое время сэр Ланселот в страхе преклонил колено. И тут увидел он добрый меч, лежавший подле мертвого рыцаря. Он быстро взял его и вновь вышел из часовни. И тут все черные рыцари заговорили вместе глухими голосами, не разжимая губ.

— Рыцарь сэр Ланселот! Положите этот меч, иначе умрете страшной смертью!

— Умру я или нет,— вскричал Ланселот,— но одними словами меча вам не отнять. А потому сражайтесь за него, если у вас хватит смелости!

Но ни одна рука не поднялась, и он прошел невредимый по дорожке двора и оказался у дверей покойницкой. Там стояла, ожидая его, незнакомая дама.

— Сэр Ланселот! — воскликнула она.— Оставьте этот меч, ибо вы умрете из-за него.

— Я не оставлю его,— ответил он,— что бы мне ни грозило.

— Вы говорите мудро,— сказала дама,— ибо если бы вы оставили этот меч, то никогда больше не увидели бы двора короля Артура.

— Каким бы я был глупцом, если бы согласился оставить этот меч! — ответил он.

— Но, любезный сэр рыцарь,— сказала дама,— в благодарность, что я предупредила вас, вы должны поцеловать меня прежде, чем уйдете отсюда.

— Нет,— ответил сэр Ланселот,— это был бы греховный поцелуй.

— Увы,— с рыданием сказала дама,— все мои труды пропали напрасно. Если бы вы поцеловали меня, то пали на землю мертвым. Ибо я возвела эту Гиблую Часовню колдовством, чтобы заманить трех благороднейших рыцарей логров — сэра Гавейна, вас и сэра Персиваля, который еще не родился. Ибо я — волшебница Хелависа и действую заодно с Феей Морганой.

— Да спасет меня Иисус от ваших хитрых чар,— сказал сэр Ланселот, крестясь. И, когда он поднял глаза, колдунья Хелависа исчезла.

И сэр Ланселот отвязал коня и быстро поскакал по дороге, и скакал до тех пор, пока не увидел даму, сестру сэра Мелиота. И когда она увидела его, то всплеснула руками и заплакала от радости.

Поспешили они в замок неподалеку, где лежал сэр Мелиот, и нашли его бледным как смерть, а кровь все еще струилась из его раны. Ланселот стал на колени подле него, тронул рану мечом и обвязал ее шелком — и тут же сэр Мелиот исцелился.

После этого Ланселот остался с сэром Мелиотом и его сестрой и отдыхал в замке много дней. Но однажды утром он сказал:

— А теперь я должен отправиться в Камелот ко двору короля Артура, ибо праздник пятидесятницы приближается. Там можете найти меня, если пожелаете.

Тут он быстро поскакал в лес, и весеннее солнце, золотым дождем падая между свежих зеленых листьев, отражалось в его сияющих доспехах. Но и по дороге в Камелот встретился он с новыми приключениями.

К вечеру он достиг замка, где нашел хороший прием и удобную постель на ночь. Но перед рассветом был разбужен стуком в ворота и, выглянув в окно, увидел сэра Кея, преследуемого тремя рыцарями. Тогда сэр Ланселот надел доспехи, вылез из окна и по простыне спустился вниз.

— Повернитесь,— закричал он трем рыцарям, бросаясь на них. И семью ударами он уложил их всех на землю.

— Сэр рыцарь! — вскричали они.— Сдаемся вам как несравненному бойцу!

— Сдайтесь сэру Кею,— сказал Ланселот,— или я убью вас.

И когда они пообещали сделать это, хотя и ропща, ибо не Кей победил их, Ланселот продолжал:

— Теперь поспешите в Камелот и явитесь к королю Артуру на праздник пятидесятницы, сказав, что сэр Кей прислал вас!

Когда они удалились, он взял сэра Кея в замок и проводил его в спальню. И сэр Кей уснул крепким сном в постели Ланселота. А когда он поздно утром проснулся, Ланселот исчез, но исчезли и доспехи сэра Кея.

«Ага,— подумал Кей.— Несладко придется кое-кому из рыцарей короля Артура, ибо они будут думать, что это я, и схватятся с ним! Сам же я в доспехах Ланселота буду ехать спокойно!»

Ибо сэра Кея не очень-то жаловали рыцари Круглого Стола за его надменные речи и мстили, сбивая с коня, когда бы ни встречали его.

Но на этот раз сэр Кей вернулся в Камелот, и ни единый рыцарь не бросил ему вызов, хотя у Ланселота, ехавшего в доспехах Кея, весь день не было отбоя от вызовов.

— Вот едет гордый сэр Кей! — закричал один из трех новопроизведен-ных рыцарей, отдыхавших в шатре неподалеку от замка, где остановился Ланселот.— Он думает, что нет равных ему рыцарей, как бы часто мы ни доказывали ему обратное! Но давайте сразимся с ним все по очереди — он не будет столь дерзким на празднике завтра, если мы хорошенько помнем его сегодня!

Ланселот, однако, поверг их с коней наземь, одного за другим, и велел на следующий день передать себя на милость королеве Гвиневере и сказать, что прислал их сэр Кей.

Тут поскакал он дальше и вскоре повстречал своего брата, сэра Эктора, с тремя лучшими рыцарями Круглого Стола — сэром Сеграмуром, сэром Увейном и самим сэром Гавейном.

— Клянусь,— сказал сэр Сеграмур,— я испытаю силу сэра Кея, о которой он столь часто говорит!

И он наставил копье и ринулся на Ланселота. Но сэр Ланселот ударил сэра Сеграмура с такой силой, что конь и всадник рухнули на землю.

— Взгляните, друзья! — воскликнул сэр Эктор.— Вот это был могучий удар! Мне кажется, что этот рыцарь намного сильнее, чем когда-либо был сэр Кей. Давайте посмотрим, что я смогу с ним сделать.

И сэр Эктор наставил копье, и они сошлись, словно гром ударил, и Ланселот бросил его через круп коня и оставил лежащим на земле.

— Клянусь,— сказал сэр Увейн,— это весьма сильный рыцарь; я уверен, что он убил сэра Кея и разъезжает теперь в его доспехах. Будет трудно справиться с ним, ну посмотрим, что я смогу сделать!

Они сошлись в безумной схватке, по Ланселот выбил сэра Увейна из седла, и тот ударился о землю столь сильно, что долго лежал без движения.

— Теперь,— сказал сэр Гавейн,— только мне остается сразиться с этим рыцарем.

И он закрылся щитом, взял в руку доброе копье и со всей силой ринулся на сэра Ланселота; и каждый рыцарь ударил другого в середину щита. Но копье Гавейна разлетелось на части, а копье Ланселота ударило с такой силой, что Грингалет, конь Гавейна, покатился по земле.

— Думаю, это должен быть сэр Ланселот Озерный,— сказал Гавейн, медленно поднимаясь и помогая другим рыцарям встать на ноги.— Давайте поспешим в Камелот, ибо там мы сможем узнать это.

На следующий день, в праздник пятидесятницы, все рыцари короля Артура собрались за Круглым Столом. Явился и сэр Ланселот в доспехах сэра Кея, но, конечно, без шлема. Тут Гавейн, Увейн, Эктор и Сеграмур узнали наверное, кто опрокинул их одним копьем, и немало среди них было смеха и шуток.

А сэр Кей рассказал королю, как сэр Ланселот спас его от трех рыцарей, которые хотели убить его.

— И он заставил трех рыцарей сдаться мне, а не ему,— сказал сэр Кей. И все трое были тут и свидетельствовали это.— Тогда сэр Ланселот взял мои доспехи,— продолжал Кей,— и оставил мне свои. Я ехал домой спокойно, ибо никто не осмеливался сразиться со мною!

Затем явились все те рыцари, которые содержались пленниками у сэра Тарквина, и рассказали, как Ланселот спас их. Сэр Гахерис сказал:

— Я видел всю битву от начала до конца, и этот Тарквин был сильнейшим рыцарем из всех, кого я когда-либо встречал.

Тут явился также сэр Мелиот рассказать, как Ланселот спас его; и король Багдемагус, за которого он сражался, и многие другие — и все рассказывали о могучих деяниях и великой отваге Ланселота.

И король Артур был счастлив, что у него такой рыцарь, а королева Гвиневера, услышав рассказы о могучих деяниях сэра Ланселота, полюбила его. И никто не осуждал теперь Артура за то, что он посвятил в рыцари неиспытанного оруженосца, ибо сэр Ланселот за этот год приключений завоевал такую славу, какой не было ни у одного рыцаря на свете, и почитался всеми людьми — и благородными и простыми, и не было никогда другого такого рыцаря в королевстве логров, как сэр Ланселот Озерный.

Роджер Ланселин Грин

Перевел с английского Л. Паршин Продолжение следует

Здесь старость никогда не наступает

Горы начались после Барды, древней столицы Азербайджана. Невысокие и пологие, они были покрыты голым лесом, сквозь сучья деревьев белел на земле снег.

Потом дорога пошла по ущелью реки Тертер — она вела в Кельбаджары, районный центр.

Пожалуй, удачно я выбрал время для поездки зима — лучший фон для рассказа о старости. Скоро начнет таять снег, побегут с гор ручьи, и поток Тертера смоет дорогу. Зимой же река на половину скована льдом, и дорога белая, и белая шапка Мровдага, и белыми будут мои старики.

Проехали висячий мост, протянутый над Тертером По шатким дощечкам его, держа за повод коня, шел мужчи на Мост был привязан к деревьям.

Как цепко держатся деревья за скалы! В этом диком ущелье почти нет земли, и корни деревьев вползают в гранитные трещины. Зеленые елки торчком вырастают прямо из отвесных стен пропасти. И так до самой вершины.

Что взять за символ — саму эту реку, такую обычную на вид, но которая станет весной могучей, или вросшие в скалы деревья? У кого старики научились так долго жить?

А вот наконец и тоннель. «Газик» въезжает в него, прощупывая стены фарами. Пропал шум реки. Сейчас мы проедем тоннель, брызнет свет — и начнется страна долгожителей.

Ущелье неожиданно раздвигается и остается позади. Перед нами — засыпанная снегом долина, которую разделяет надвое черная змея реки Тертер. Впереди долину замыкают пологие горы, отделив этот тихий мир от остального человечества. И «газик» наш еле ползет по дну белой чаши, по склонам которой рассыпаны домишки.

— Вот оно, это селение,— говорит мой спутник, сотрудник кельбаджарской газеты «Енилик» Нуру Аскеров. — Вот оно, это селение,— повторяет он,— Касым бина кенд. Перевести можно так: селение дома Касыма. По существу, живет в нем одна семья — представьте себе! — дети, внуки и правнуки Касыма. Когда-то Касым поставил здесь дом, прожил около ста тридцати лет и оставил после себя потомство — вот это селение, в котором живет около двухсот человек.

Мы выходим из машины в морозную тишину окруживших нас гор.

Горы, прозрачнейшие горы со всех сторон, и вершины их почти сливаются с небом. От снега все белое и крыши домов, и улицы между домами. Над крышами вьется дымок. И запах его доносится даже до нас, стоящих внизу у Тертера.

По камешкам переходим реку и поднимаемся в селение. На площади нас встречают мужчины в бараньих папахах, трясут приветственно руки и на какой-то вопрос Аскерова громко и разом хохочут.

— Спросил у них кто самый старый? Кино о нем снимать будем — они смеются — самый старый вчера умер? Мы, говорят, опоздали,— повернувшись ко мне, объясняет Аскеров.

— Что же смешного — человек умер? — недоумеваю я, оглядывая мужчин. Они стоят, окружив нас, в накинутых на плечи полушубках и, опираясь на палки, весело разглядывают приезжих. Лица их темные, крепкие, усатые, с черными густыми бровями, на которые свисают еще завитки бараньей шерсти от папах, а в глазах — выражение детское, мягкое, я бы сказал — шаловливое.

— А чему огорчаться? — говорят они мне. — Жил человек хорошо и умер хорошо. Вот нам и радостно.

Мужчина, одетый в форму лесника с зелеными петличками, приглашает нас в гости.

Поднимаемся в каменный, сложенный из речных голышей дом под двускатной крышей, и на стеклянной веранде садимся вокруг раскаленной «буржуйки».

Изнутри, сквозь переплеты окон веранды, кажется, что горы обступили нас вплотную, их волнистые склоны медленно, словно мамонты, ползут мимо. Ветер скатывается с них на наш маленький домик, стоящий у реки, шумит тяжело и ровно, с силой наваливаясь на веранду. Позвякивают стекла.

На веранде тепло. Печка красная от жара, как кирпич. Сидим на коврах и пьем крепкий чай из армуды — стаканчиков, по форме напоминающих грушу, колотый сахар лежит на блюдечке.

Из темноты внутренней комнаты по является хозяйка, большой живот ее подвязан широким шерстяным платком. Голова обмотана темной шалью, кончиком которой она прикрывает рот. Женщина принесла нам мед.

Я прихлебываю чай и рассматриваю хозяев. Кого же снимать? Мужчины вокруг меня молодые, старух тоже не видно.

— Так кого же снимать? — спрашиваю я Нуру Аскерова.

— Можно хозяина дома, Рустама киши. Лесник — человек веселый, играет на сазе, поет, кажется, пишет стихи. Одиннадцать детей Скоро — вы видели — будет двенадцать.

— Так он же не старый,— говорю я — Фильм должен быть о долгожителях.

— В Алмалыке живет Гюляндам гары. Я видел ее год назад — все еще ездит верхом. Ей больше ста сорока лет. Говорят, она родилась в 1837 году.

— Вот это другое дело,— воскликнул я. — Больше ста сорока! Поразительно! Она родилась в год смерти Пушкина. Нужно будет непременно к ней съездить.

Но с отъездом мы не спешили, снимали зимние горы, селение, людей и ждали праздник Весны. Уже солнышко стало припекать, на склонах съехал снег, и на черных плешинах пробилась короткая зеленая травка. Тогда и собрались все старики на танец Оленя — Марал оюну.

Весенние игры! На площади перед сельсоветом расстелили громадный бордовый ковер. Но и его не хватило, чтобы разместиться всем зрителям. Тогда из домов понатащили другие ковры, поменьше, и устлали ими всю площадь. Старики уселись, образовав в центре круг. Белобородые, в бараньих папахах. Кое-кто курит трубки с длинными мундштуками из кизила. Спокойно сидят. Ждут. Перебирают в руках четки. Позы, полные достоинства. Четки красивые, из янтаря, на конце кисточка из шелковых нитей, у иных четки сделаны из полированных персиковых косточек.

Но вот в круг вошли музыканты думбекчи — барабанщик, кеманчи и тарист. Сели. Смолк галдеж зрителей.

Ударил по струнам тарист, надтреснуто заныла кеманча, хватая грустными, жалующимися звуками за сердце, подчеркивая ритм, забил думбул — барабан и вдруг умолк. Вместо него звякнул деф — и сразу запел человек. Тем же печальным голосом, что кеман ча, ханенде — певец запел о трудной судьбе оленя, когда в горы приходит весна. Сходит со склонов снег, и белый олень так хорошо виден врагам и волку, и рыси, и человеку. Еще не взо шла трава, не распустились почки, ешь, олень, горькую кору, горькую, как судьба твоя, и бегай стремглав от врагов.

Так, приложив к щеке деф, пел ханенде.

В круг вошел, улыбаясь, девяностойлетний Мехрали киши.

В левой руке он нес красную бархатную накидку. Она была увенчана головкой оленя, сделанной, по видимому, из папье маше, с кроткими глазками бусинками и рожками, украшенными стеклярусом.

Мехрали киши остановился на середине круга, нырнул под бархатную накидку и опустился под ней на четвереньки. Головка оленя завертелась под ритм думбула и, покачиваясь, вписалась в мелодию песни.

Олень медленно двигался по кругу. Сидящие на коленях у стариков дети взвизгивали от восторга и прятали лица, когда голова оленя наклонялась к ним. Кто-то протянул оленю четки, покачивая ими перед его мордой, но олень мотнул головой — и четки выпали из рук Может быть, олень трубку хочет? — ее протягивает, улыбаясь, другой старик. Нет, и от трубки олень отказался принюхавшись.

Жалобно ныла кеманча, полз по кругу олень и что-то просил у людей. Уже начала склоняться набок его голова изображая упадок сил или близкую смерть, когда один из сидящих наконец сжалился, вынул изо рта изъеденную палочку мундштука и полез в карман. И на твердой, морщинистой ладони появилась кучка зерен пшеницы.

Олень замер и потянулся к ней мордой. Кеманча умолкла. Олень вздыбился, человек встал на ноги и сбросил с себя накидку. Пересыпав зерно в свою руку, Мехрали киши широким взмахом рассыпал его вокруг себя Это означало настала весна, пора бросать в землю зерно, пора начинать полевые работы

На следующий день мы поехали в Алмалык в гости к Гюляндам гары.

Пересекли долину, часто встречая на своем пути небольшие озерца с железистой, красной водой — источники Истису. От озер над долиной поднимался пар. Мы остановились, чтобы попробовать воду. На камешках, окаймлявших озеро, были кем-то оставлены кружки, стаканы. Сучья, лежащие на дне, покрытые бурым солевым налетом, напоминали кораллы. Вода на вкус оказалась кисловатой. Местные жители не только пьют из этих озер, но и купаются в них круглый год. Исти-су в пере воде на русский означает: Горячая вода. Километрах в тридцати от этой долины расположен всесоюзный курорт Исти-су со здравницей, с промышленной разработкой источников.

Гюляндам гары жила на склоне горы в большом доме из дикого камня с крышей из щепы. Двор был окружен оградой из жердей и служил загоном для скота. Приподняв жерди, мы проехали к дому.

Из дверей вышла худая, высокая женщина в черной складчатой юбке до пола, кофте из бордового бархата, по верх которой спадал платок, закрывающий голову и плечи. Судя по легкой и быстрой походке, которой она шла к машине, я бы дал ей лет шестьдесят от силы. Однако это была Гюляндам гары. Глаза у нее были острые, живые, ироничные. Она подошла, мельком оглядела нас и, встретив мой пристальный взгляд, усмехнулась.

— Ему бы так на молоденьких смотреть!

Гости рассмеялись.

— А я уж стара для него,— и, поведя плечом, подбоченясь, повела нас в дом.

Я сразу же спросил, сколько ей лет, она кокетливо прикрыла ладонью рот.

— Очень много. Стыдно даже сказать. А зачем тебе?

Нуру пришел на помощь

— Кино о тебе хочет снимать. Расскажи об Ашуге Алескере.

Ашуг Алескер, известный всему Востоку народный поэт и сказитель дастанов (Дастан—поэма, сказание, былина, эпос.), жил в этих горах более ста лет назад. Как-то на свадьбе он увидел молодую красивую женщину по имени Гюляндам и посвятил ей стихи, которые поет сейчас весь Азербайджан. «Чтобы тебя увидеть, мир отдам». Но никто, наверное, и не подозревает, что та самая легендарная Гюляндам жива, прекрасно помнит Ашуга и охотно вспоминает о нем.

— Родом он был из Геокчая, а у нас пел на свадьбах.

— А какой он был из себя, Ашуг Алескер?

— Был он высокий, красивый, а на голове — черная высокая папаха.

— А песни помнишь, какие он пел тебе? — не отставал Нуру.

— Ну, не буду же я тебе петь их сейчас!

— Хоть одну две строки. Для русского гостя. Хотя бы вот эти «Зеленые джорабы, как листики блестят».

— «Ну, пощади, открой мне дверь, а люди нам простят»,— сказала она нараспев, прослезилась и засмеялась. — Старуха а пою про любовь.

— А родилась ты в этих местах? — спросил Нуру — Никуда не уезжала?

— Вон тот дом, где я родилась,— показала она в окно на развалины — Камень даже не выдержал. А я все живу. Только муж увозил меня к себе.

Гюляндам гары вышла в соседнюю комнату и вернулась с большой рамой под стеклом.

— Вон теперь у меня сколько внуков. От семнадцати детей моих.

В раме под стеклом, как мозаика,— множество фотографий сыновей, внуков, правнуков и праправнуков. Фотографии маленькие — паспортного формата, иначе всех не уместишь.

Она с гордостью стала рассказывать про каждого кто кем стал, где сейчас. Я же, вслушиваясь в незнакомый язык, вглядываясь в эту женщину, думал о загадочности ее жизни, забежавшей так далеко вперед. Разве эта женщина одинока? Разве тоскливо ей жить так долго? Нет! Семья разрослась настолько, что не умирающие старики, а непрерывно рождающиеся дети наполняют ее, Гюляндам, жизнью, заряжают ее оптимизмом...

Вдруг, легко поднявшись с ковра, Гюляндам поманила меня и Нуру за собой.

Вошли в полутемную комнату. Гюляндам-гары зажгла свет и села на тахту с разбросанными по ней маленькими подушками. Взглянув на меня снизу вверх, показала мне место рядом с собой. Я сел. Теперь прямо перед моими глазами было ее лицо с сеточкой морщин на щеках; в мочках ушей я разглядел дутые золотые шарики сережек. Такие видел в музее. Их носили персидские модницы начала прошлого века.

Улыбаясь, я взял в руки ее ладони, стал разглядывать линии. Они были глубоко врезаны в кожу, как в кору старого дерева; у запястья руку обхватывало не два, не три, а четыре кольца, по этим кольцам предсказывают длительность жизни.

— Верите в хиромантию? — спросил, подсаживаясь к нам, Нуру Аскеров.

— Нет,— сказал я.— Не верю. Но интересно, в чем разгадка ее такой долгой жизни? В чем причина?

— Я думал об этом,— откидываясь на подушки, разбросанные по тахте, начал Нуру.— Причина здесь не одна, причин несколько. Самая первая, самая главная — оптимизм. Здесь любят жить, и любят жить долго. Если кто-нибудь умирает в девяносто, удивляются: как? почему так рано? И начинают острить: наверно, ему не понравилось с нами. Здесь над смертью смеются, а не боятся ее. У этих людей почти нет отрицательных эмоций, все на свете их радует и ничто не огорчает. Это не воспитание, это мироощущение, понимаете? Если ты абсолютно здоров, тебя все должно радовать, если ты злишься на что-то, значит, ты заболел. Так с нами бывает в детстве, потом повседневные заботы отбивают охоту радоваться. Здесь же люди стойко хранят в себе радостные эмоции. Да и сама жизнь в горах не предлагает, пожалуй, стрессовых ситуаций... К тому же чистая вода, чистый воздух,— продолжал Нуру.— Почти нет дыма и пыли. Ездят здесь до сих пор на лошадях, ходят пешком. В этих краях множество минеральных источников, которые дают организму необходимые для жизни микроэлементы. Еда — всегда свежая, богатая витаминами. Свое молоко, мясо, масло. Даже хлеб они едят выращенный своими руками. Каждая семья выпекает лепешку по своему вкусу, и лепешки эти съедают с удовольствием. Это хлеб их земли, хлеб их родины...

Когда мы возвращались в Касым-бина-кенд, Нуру сказал:

— Героя для фильма мы нашли, не правда ли? Теперь увидите Гюляндам-гары еще и на празднестве...

— Каком?

— У Рустама-киши дочь родилась.

— А сколько ему лет?

— Как вы думаете?

— Пятьдесят.

— Это он выглядит на пятьдесят,— улыбнулся Аскеров.— Ему уже сто один год.

— Не может быть! — вырвалось у меня.

— Хотите поднимем старые книги, и вы убедитесь. Лесником он значится еще с 1896 года. У него даже бляха хранится с тех пор. Вы попросите ее показать...

К двадцать пятому марта был закончен ковер в честь рождения дочери Рустама-киши.

Ковер выткали двоюродные внучки новорожденной и вынесли на дорогу. Ткали его долго, почти два месяца, и я часто заходил смотреть, как двигается работа. Девушки сидели на полу у окна перед ковроткацким станком и мелкими движениями — петельками, петельками — наносили на поле узор. Над головами девушек, на отполированной до глянца перекладине, висели клубки разноцветной шерсти; делая очередной узелок, ковровщица обрезала нитку острым ножом, как травку... Только, пожалуй, в таких вот удаленных уголках Азербайджана еще и ткут ковры вручную. Работа тяжелая, трудная, долгая. А выткав, бросают ковер на дорогу: пусть топчут его прохожие. От этого он станет только лучше — распустятся скрученные нитки ворса, ковер станет упругим.

Качество ковра ручной выделки проверяется так: сложи его свернутым в трубку на пол — он должен развернуться сам...

Гюляндам-гары приехала верхом на низкорослой лошадке, с обеих сторон седла было приторочено два ковровых мешка-хурджина с гостинцами. Приехала, спешилась, взглянула на новорожденную — и сразу принялась за работу.

Вскоре она уже раскачивала во дворе маслобойку — полое бревно, подвешенное на веревках, покрикивала на детвору, давая задания, поучала невесток, режущих тут же мясо и перебирающих рис.

Подошел председатель колхоза, один из внуков Гюляндам, и отпустил какую-то шуточку о ее неуемности и энергии. Старуха тут же остановилась и парировала:

— Ты меня с собой не равняй! Была бы я председателем... Ты разве хозяин? Для детей моих клуб до сих пор не построил.

Председатель, пристыженный, отошел.

...Во дворе стоял дым столбом от готовящихся блюд. Кипели громадные казаны с пловом, в печках-тандирах пекли чуреки.

Мне, гостю, отломили кусок только что выпеченной лепешки, из разлома еще шел пар. Ножом прорезали щель и ломте и затолкнули в нее масло.

Хлеб был с привкусом какой-то травки, так пекут только в Касым-бина-кенде.

К началу торжеств, когда съехались родственники, решили на память сфотографироваться. Громадная толпа покинула селение и зашла за гору, на противоположный склон. У подножия почетного места, поближе к фотографу сели самые старшие. Чуть выше — по-младше, а на самом верху, на фоне неба, кривлялись фотографу подростки, недовольные тем, что их загнали там далеко. Самые маленькие, самые любимые, самые сладкие сидели на руках стариков, вжимаясь им в грудь тепленькими спинками. Гюляндам-гары посадили внизу, в центре, в окружении ее детей. За ее спиной, поднимаясь в гору шел ее род.

Пир, который устроили родственники Рустама-киши в честь рождения дочери, опрокидывал все мои представления о геронтологии. Еще денька три назад я все пытал Рустама-киши:

— Наверное, больше молочное любите, а? Сыр, масло, кислое молоко?

— Почему? — удивлялся лесник. — Я люблю мясо.— И, понизив голос, пояснял: — Чтоб в ногах сила была.

— Ну а едите мало, наверно?

— Мало? Сколько положишь, вся съем. Целый день могу есть, и все мало,— смеялся он.

Обескураженный, я отходил от Рустама-киши и причаливал к Гюляндам-гары.

— Мясо любите?

Она снисходительно оглядывала меня.

— Люблю. Только чтоб жирный был. Зачем спрашиваешь?

— Хочу городских научить, чтоб долго жили. Что скажешь? Что мне им передать?

Улыбаясь тысячью морщин, женина мудро советовала:

— Пусть много работают и радуются жизни...

...Зазвенели струны, и потекли стихи которые лесник импровизировал: «Поспорили как-то река и валун: кто дольше из них проживет? «Тебя высущит солнце,— сказал реке валун.— А зимою скует мороз».— «Не страшно! — смеялась под солнцем река, превращаясь в пар.— В горах я прольюсь дождями. И снова вернусь назад». Прошла тысяча лет. Валун превратился в песок, а река по сей день все течет и смеется...» Так пел, играя на сазе, лесник...

Дом Гюляндам-гары давно разрушился от времени, а она все течет и течет, как река, потому что она живая и ей не страшны перемены. Люди как реки подумалось мне, и, как реки, должы жить вечно. В том, что мы все-таки смертны, кроется какая-то ошибка.

Валерий Ивченко / Фото автора

В тупике. Май Шёвалль и Пер Валё

Гюнвальд Ларссон возвратился домой в три часа ночи. Жил он один. Как обычно, минут двадцать мылся в ванной, потом надел пижаму и лег. Лежа в кровати, он раскрыл роман Эвре Рихтера-Фриша, который начал читать несколько дней назад, но уже через две странички отложил книжку, потянулся за телефонным аппаратом и набрал номер.

Мартин Бек снял трубку после второго гудка

— Привет,— сказал Гюнвальд Ларесон.— Тебе уже сообщили об Ассарссоне?

— Да.

— Вот что я подумал. Видимо, мы шли не в том направлении. Стенстрём, конечно, выслеживал Эсту Ассарссона А тот, кто стрелял, убил сразу двух зайцев: Ассарссона и того, кто за ним следил.

— Да, в том, что ты говоришь, может, и есть что-то,— согласился Мартин Бек.

Гюнвальд Ларссон ошибался, но все-таки направил следствие на правильную тропу.

Три вечера подряд Нурдин посещал кафе, кондитерские, рестораны, танцевальные залы, где, по словам Белокурой Малин, бывал Ёранссон

Путешествия по городу не обогатили его новыми фактами о человеке, который назывался Нильс Эрик Ёранссон.

В субботу вечером Нурдин, доложив в рапорте Мартину Беку о своих мизерных достижениях, начал писать жене в Сундсвал длинное грустное письмо, время от времени виновато поглядывая на Рённа и Колльберга, которые увлеченно стучали на машинках.

Не успел Нурдин дописать, как в комнату зашел Мартин Бек.

— Бессмысленно поручать розыски человека в Стокгольме норландцу, который даже не знает, как попасть на Стуреплан,— сказал он.

Нурдин был обижен, но в глубине души сознавал, что Мартин Бек прав.

— Рённ, узнай ты, где бывал Ёранссон, с кем он встречался и что делал,— сказал Мартин Бек.— Попробуй также найти того Бьёрка, у которого он жил.

— Хорошо,— ответил Рённ.

Он составлял список всех возможных значений последних слов Шверина Первым он написал: «День рока, ай» И последним: «Дно реки, ай».

Каждый тянул свою ниточку в следствии.

В понедельник Мартин Бек встал в половине седьмого после почти бессонной ночи. Он чувствовал себя плохо, и от чашки шоколада, которую приготовила дочь, ему не стало лучше. Жена еще крепко спала, и это ее свойство, наверное, унаследовал сын, которому каждый раз трудно было рано вставать. Но Ингрид просыпалась в половине седьмого и закрывала за собой входную дверь в четверть восьмого. Инга часто говорила, что по ней можно проверять часы.

— О чем ты сейчас думаешь, папа? — спросила дочь.

— Ни о чем,— машинально ответил он.

— Я с весны не видела, чтоб ты когда-нибудь смеялся.

Мартин Бек посмотрел на нее и по-пробовал усмехнуться. Ингрид была хорошая девушка. Но это же не причина для смеха. Она поднялась и пошла за своими книжками. Когда Мартин Бек надел пальто и шляпу, она уже ожидала его, держась за ручку двери. Он взял у нее кожаный портфель, старый, вытертый, облепленный разноцветными наклейками.

— В сочельник ты будешь смеяться,— сказала Ингрид,— когда получишь от меня подарок.

Они попрощались.

На столе в Доме полиции его ожидал рапорт последних проверок.

— Как там с алиби Туре Ассарссона? — спросил Гюнвальд Ларссон.

— Принадлежит к самым неуязвимым в истории криминалистики,— ответил Мартин Бек.— Ибо он как раз в то время произносил речь перед двадцатью пятью лицами.

— Н-да,— мрачно молвил Гюнвальд Ларссон.

— А кроме того, извини меня, предположение, что Эста Ассарссон не заметил бы собственного брата, который садился в автобус с автоматом под плащом, кажется не совсем логичным.

— Что касается плаща,— сказал Гюнвальд Ларссон,— то он мог быть довольно широким, если убийца смог спрятать под ним оружие, которым отправил на тот свет девять человек.

— В этом ты прав,— согласился Мартин Бек.

— Факты сами говорят, что я прав.

— Ив этом твое счастье,— сказал Мартин Бек.— Если бы позавчера вечером ты ошибся, нам бы теперь было не до шуток. Но ты когда-нибудь все-таки попадешь в переплет, Гюнвальд,— прибавил он.

— Не думаю,— ответил Гюнвальд Ларссон и вышел из комнаты.

В дверях он столкнулся с Колльбергом, который быстро отступил в сторону и, смерив взглядом широкую спину Ларссона, спросил:

— Что тут с живым тараном? Скис?

Мартин Бек кивнул. Колльберг подошел к окну и выглянул на улицу.

— Ну его к черту,— сказал он.

— Оса продолжает жить у вас?

— Да,— ответил Колльберг.— Но не говори, что я завел у себя гарем.

Колльберг немного помолчал, потом сказал:

— Из Осы больше ничего невозможно вытянуть.

— Ну, зато мы знаем, каким делом занимался Стенстрём,— сказал Мартин Бек.

Колльберг удивленно посмотрел на него:

— Как это — знаем?

— А так. Убийством Тересы. Ясно как божий день.

— Убийством Тересы?

— Да. Тебе такое не приходило на ум?

— Нет,— ответил Колльберг.— Не приходило, хотя я пересмотрел все нераскрытые дела за последние девять лет. Почему же ты ничего не говорил? Видно, не все можно передать с помощью телепатии.

— Не все,— молвил Мартин Бек.— А кроме того, убийство Тересы случилось шестнадцать лет назад. Следствие проводила городская полиция.

— Так ты уже просмотрел протоколы?

— Только бегло. Там более тысячи страниц. Все документы лежат в Вестберге. Может, поедем туда?

— Обязательно.

В машине Мартин Бек сказал:

— Ты, наверное, догадываешься, почему Стенстрём взялся за это дело?

Колльберг кивнул:

— Наверное, потому что оно было самое трудное из всех.

— Вот именно. Самое безнадежное из всех безнадежных. Он хотел показать, на что он способен.

— И дал себя застрелить,— молвил Колльберг.— Так глупо, черт возьми. И какая связь?

Мартин Бек не ответил. Они молчали до тех пор, пока не доехали до Вестберга, поставили машину перед полицейским участком и вышли на мокрый снег. Затем Колльберг сказал:

— Можно ли распутать дело Тересы? Теперь, через столько лет?

— Трудно это представить,— ответил Мартин Бек.

Колльберг тяжело вздыхал и отупело машинально переворачивал вороха сшитых вместе рапортов.

— Необходима неделя, чтобы все это пересмотреть,— сказал он.

— По меньшей мере. А фактические данные ты знаешь?

— Нет. Даже в самых общих чертах.

— Ну так слушай.

Мартин Бек, листая бумаги, начал рассказывать:

— Утром десятого июня тысяча девятьсот пятьдесят первого года один человек, разыскивая своего кота в кустах на Стадсхагсвеген, набрел на убитую женщину. Она была раздета и лежала ничком, с вытянутыми вдоль тела руками. Судебная экспертиза установила, что ее задушили и что она была мертва уже около пяти суток. Тело хорошо сохранилось: наверное, лежало в морозильнике. Обследование места преступления показало, что оно могло там пролежать самое большее двенадцать часов. Потом это подтвердил еще один свидетель, который в предыдущий вечер проходил мимо тех кустов и не мог не заметить убитой. Были найдены нитки и волокна ткани, которые свидетельствовали, что тело привезено туда завернутым в серое одеяло. Таким образом, стало ясно, что женщина была убита в другом месте. Никаких следов преступника — отпечатков ног или еще чего-либо — не выявлено.

Мартин Бек перевернул лист.

— Жертву опознали в тот же самый день. Это была Тереса Камарайо, двадцати шести лет, родом из Португалии. Происходила из зажиточной семьи, которая пользовалась славой ревностных католиков. В Швецию она приехала в сорок восьмом году. Приехала учиться. А дальше банальная история: несчастная любовь со своим сокурсником, беременность. Любовник к ней охладел. Аборт. Возвращаться в Португалию не захотела, понимала, какой прием ожидает ее дома.

— А кто опознал труп?

— Полиция. То есть персонал полиции нравов. Последние два года Тересу там хорошо знали. А теперь подходим к основному. Полиция нашла трех свидетелей, которые накануне вечером, девятого июня, в половине двенадцатого видели машину на Стадсхагсвеген в начале той дорожки, где найдено тело убитой. Все свидетели — мужчины. Двое из них проезжали на своем автомобиле, и один проходил мимо этого места. Те, что проезжали, видели еще и мужчину, который стоял около машины. Около него на земле лежала какая-то вещь размером с человеческое тело, завернутая во что-то похожее на серое одеяло. Третий свидетель проходил на несколько минут позже и видел только машину. Внешность мужчины свидетели толком описать не могли. Шел дождь, а тот человек стоял в тени. Но...

— Что «но»?

— Но что касается машины, то все трое свидетелей были единодушны. Они назвали французскую марку «рено КВ-4»

— А что дальше? — молвил Колльберг.

— Дальше стокгольмская полиция провела такое широкое следствие, какого еще никогда не проводили у нас. Протоколы выросли до неслыханных размеров. Да ты и сам видишь. Допрошены десятки людей, которые знали Тересу Камарайо и общались с ней, но не посчастливилось установить, кто последний видел ее живой. След обрывался ровно за неделю перед тем, как ее нашли мертвой. Она провела вечер с одним парнем в гостинице на Нюбругатан и попрощалась с ним в половине первого перед рестораном на Местер Самуэльсгатан. Точка. Дальше проверили все машины марки «рено КВ-4». Сперва в Стокгольме, а потом по всей Швеции. На это затратили почти год, И наконец было доказано, что ни одна из них не могла стоять в половине двенадцатого вечера девятого июня тысяча девятьсот пятьдесят первого года на Стадсхагсвеген.

— А те свидетели .

— Двое работали вместе. Один был хозяином автомобильной мастерской, второй работал там механиком. Третий также знал хорошо марки машин. По профессии он был... А ну угадай, кто?

— Директор завода «Рено».

— Нет. Полицейский из автодорожной инспекции. Всех троих свидетелей подвергли целому ряду тестов. Они должны были угадывать марки разных машин по очертаниям, показываемым на экране. Все трое ни разу не ошиблись, а механик из автомобильной мастерской знал даже очень редкостные модели, такие, как «испано-сюизаж или «пегасо».

— А какой вывод из этого сделали ребята, проводившие следствие? — спросил Колльберг.

— Они были уверены, что имя убийцы есть в наших протоколах: кто-то из многочисленных свидетелей, знавших Тересу. Но выявить его невозможно.

Колльберг минуту помолчал, потом спросил:

— А что известно о Тересе?

Мартин Бек указал на протоколы и сказал:

— Среди этих бумаг большинство допросов мужчин, которые с ней встречались. Они говорили, что Тереса была очень навязчива. Многим это не нравилось, особенно тем, кто был женат.

— А что случилось с ее любовником?

— Он встретил порядочную девушку, женился, имеет двоих детей и счастливо живет в своей вилле на Лидингё. Его алиби безупречно.

Колльберг заглянул в одну из папок.

— Боже мой, такой красивой девушки я еще не видел! — воскликнул он.— Кто делал эти фотографии?

— Один фотолюбитель, который имел стопроцентное алиби и никогда не ездил на машинах марки «рено КВ-4».

Они вновь замолкли. Наконец Колльберг спросил:

— А какая может быть связь между этим происшествием и Стенстрёмом да еще восемью другими людьми, которых застрелили в автобусе через шестнадцать лет?

— Никакой,— ответил Мартин Бек.— Приходится возвращаться к версии о психически больном убийце, который хотел вызвать сенсацию.

— Почему Стенстрём ничего не сказал...— начал было Колльберг.

— Так вот,— подхватил Мартин Бек.— Теперь все можно вполне логично объяснить. Стенстрём пересматривал нераскрытые дела. А поскольку он был честолюбивый, ретивый и все еще немного наивный, то выбрал самое безнадежное из них. Если бы он раскрыл дело Тересы, это был бы громаднейший успех. И он не рассказывал нам, так как боялся насмешек в случае неудачи. Когда Тереса Камарайо лежала в морге, Стенстрёму было двенадцать лет, и он, наверное, еще не читал газет. Он, видимо, считал, что может подойти к этому делу без каких-либо предубеждений. И перемолол все эти протоколы.

— И что же нашел?

— Ничего. Так как нечего было находить. Здесь нет ни единой нити, за которую можно ухватиться.

— Откуда ты знаешь?

Мартин Бек посмотрел на Колльберга и спокойно сказал:

— Знаю, потому что сам одиннадцать лет назад сделал точнехонько то, что и Стенстрём. Но впустую.

— Но все это не объясняет, что Стенстрём делал в автобусе.

— Нет, не объясняет.

— Во всяком случае, я кое-что проверю,— сказал Колльберг.

— Конечно, проверь.

Колльберг нашел Хендрика Каама, бывшего сокурсника Тересы. Это был дородный мужчина средних лет. Он вздохнул, бросил жалостный взгляд на свою белокурую жену и тринадцатилетнего сына в бархатном костюме и сказал:

— Оставьте меня в покое. Здесь летом был уже один молодой детектив и…

Колльберг даже проверил алиби директора Каама на вечер тринадцатого ноября. Алиби было безупречное.

Нашел он и того человека, что фотографировал Тересу восемнадцать лет назад,— старого беззубого вора в камере рецидивистов в Лонгхольмене. Старик выпятил тонкие губы и сказал:

— Тересу? Еще бы, конечно, помню! Кстати, сюда несколько месяцев назад приходил уже какой-то вынюхиватель и...

Колльберг внимательно, до последнего слова прочитал все рапорты, затратив на это всю неделю. Вечером в четверг восемнадцатого декабря он прочитал последнюю страничку.

«В протоколах нет никаких недосмотров,— думал Колльберг.— Никакой оборванной нити. Но утром я все равно составлю список всех, кого допрашивали в связи с делом Тересы. Потом посмотрим, кто из них еще жив и что он делает».

Минул месяц с момента, когда прогремели шестьдесят семь выстрелов в автобусе на Норра Сташунсгатан, а убийца девяти человек все еще был на свободе.

Начальство государственной полиции, пресса и общественность были не единственные, у кого лопалось терпение. Была еще одна категория людей, которая хотела, чтобы полиция как можно быстрее поймала виновного. Эту категорию составляли люди, которых называют «дном». Ибо пока полиция была на страже, лучше было притаиться. Во всем Стокгольме не было ни единого вора, мошенника, грабителя, укрывателя краденого, спекулянта или сутенера, который не хотел бы, чтобы полиция быстрее поймала убийцу и вновь взялась за демонстрантов против войны во Вьетнаме,— тогда сами они могли бы перейти к своей обычной работе.

Рённ искал обрывки загадки, что называлась Нильсом Эриком Ёранссоном, и услужливость «дна» облегчала ему поиски.

Вечером тринадцатого декабря на барке около южного берега озера Мелерен он встретился с девушкой, которая накануне пообещала свести его с Сюне Бьёрком, когда-то пустившим Ёранссона на несколько недель к себе жить.

— Я с вами не пойду,— сказала девушка.— Но я договорилась с Сюне, что вы придете.

Она дала Рённу адрес на Тавастгатан и исчезла в направлении Слюссена.

Сюне Бьёрк оказался моложе, чем Рённ себе представлял. Наверное, ему было не больше двадцати пяти лет. Это был довольно приятный на вид парень с русой бородой. Рённ даже задумался, что его могло связывать с намного более старшим и опустившимся Ёранссоном.

Квартира Бьёрка состояла из бедно меблированной комнаты и кухни. Окна выходили на захламленный двор. Рённ сел на единственный стул, а сам Бьёрк примостился на кровати.

— Я слышал, что вас интересует Ниссе Ёранссон,— молвил Бьёрк.— Но, к сожалению, сам о нем мало знаю.

Он наклонился, вытянул из-под кровати бумажную коробку и отдал Рённу:

— Вот это он оставил, когда выбирался отсюда.

Рённ поставил коробку около кресла и спросил:

— Скажите, с какого времени вы знакомы с Ёранссоном, где и как встретились и почему пустили к себе жить?

Бьёрк устроился удобнее, забросил ногу на ногу и ответил:

— Это было так. Я зашел в пивную «У францисканцев». Ниссе оказался соседом по столику. Мы разговорились. Он мне понравился, поэтому, когда пивную закрывали, а Ниссе сказал, что остался без жилья, я привел его сюда. В тот вечер мы крепко выпили, а на следующий день он расщедрился и устроил целый банкет в Сёдергорде. Это было третьего или четвертого сентября, я хорошо не помню.

— Вы заметили, что он наркоман? — спросил Рённ.

— Не сразу. Но как-то утром он вынул шприц, и я все понял. Он, кстати, спросил, не сделать ли мне укол, но я наркотиков не употребляю.

Бьёрк подвернул рукав рубашки. Рённ опытным глазом посмотрел на его вены и убедился, что это правда.

— У вас не очень просторно,— сказал он.— Почему же он так долго здесь жил? Он хоть платил вам?

— Я считал, что Ниссе хороший парень. Денег он мне не давал, но покупал еду, выпивку, все, что было необходимо.

— А откуда он брал деньги?

Бьёрк пожал плечами.

— Не знаю. В конце концов, не мое дело. Но он нигде не работал, это точно.

Рённ посмотрел на руки Бьёрка, черные от грязи, которая въелась в кожу.

— А вы кем работаете?

— Чиню машины,— ответил Бьёрк.— Извините, но я скоро должен встретиться с девушкой, поэтому спрашивайте быстрее.

— Что Ёранссон рассказывал о себе?

— Говорил, что был моряком, хотя, конечно, очень давно. А еще болтали о женщинах. Особенно об одной, с которой он жил, но недавно расстался.

— Когда он отсюда выбрался?

— Восьмого октября. Я помню, потому что тогда были его именины. Он забрал свои манатки, все, кроме этих. Их было немного, все влезло в обычный чемодан. Сказал, что нашел новое жилище, но обещал через несколько дней наведаться. С тех пор я больше его не видел. Он что, в самом деле был в том автобусе?

Рённ кивнул и спросил:

— И вы не знаете, где он потом пребывал?

— Даже не представляю. Он больше не являлся сюда, а я не знал, где его искать. Ко мне часто заходили приятели, но ни одного его знакомого я никогда не видел.

Бьёрк поднялся, подошел к зеркалу, которое висело на стене, и причесался

— Надо прифрантиться,— сказал он.— Невеста ожидает.

Рённ поднялся, взял коробку и направился к двери.

— Я знаю только одно,— сказал Бьёрк ему вслед.— Последние недели перед уходом от меня Ниссе был словно не в себе.

— А вы не знаете причины?

— Нет, не знаю.

Вернувшись в свою пустую квартиру, Рённ пошел в кухню и высыпал на стол то, что было в бумажной коробке. Потом начал внимательно осматривать вещи и вновь осторожно укладывать их в коробку.

Пестрая изношенная кепка, измятый галстук, плетеный поясок с медной пряжкой, трубка с обгрызенным чубуком, пара желтых нейлоновых носков, два грязных платочка и смятая голубая поплиновая рубашка.

Рённ уже хотел бросить рубашку в коробку, когда заметил, что из нагрудного кармана выглядывает какая-то бумажка. Это оказался счет из ресторана «Стрела» на семьдесят восемь крон и двадцать пять ёре Он был датирован седьмым октября.

Рённ перевернул листок. С другой стороны шариковой ручкой было написано:

8.Х бф 3000

Морф 500

Долг га 100

Долг мб 50

Др п 650

-------------------

1300

Остаток 1700

Рённу показалось, что он узнает руку Ёранссона — он видел образец его письма Белокурой Малин. Эту заметку он себе истолковал так: восьмого октября, в тот день, когда Ёранссон выбрался от Сюне Бьёрка, он, видимо, получил откуда-то три тысячи крон, может, от лица с инициалами «Б. Ф.». Из этих денег он на пятьсот крон купил морфия, выплатил сто пятьдесят кро долга и шестьсот пятьдесят дал какому-то «доктору П». Ему осталась тысяча семьсот крон. А спустя чуть больше месяца его нашли мертвым в автобусе. Тогда в кармане у него оказалось более тысячи восьмисот крон. Следовательно, после восьмого октября он получал еще какие-то деньги. Поступали ли они из того же самого источника, от какого-то «Б. Ф.»?

Рённ посмотрел в свои записи, но ни один из тех, с кем он разговаривал или кого вспоминал в связи с Ёранссоном, не имел таких инициалов.

Утро в четверг двадцать первого декабря было не очень приятным для полиции. Накануне вечером целая армия полицейских в мундирах и в штатском посреди города в разгаре праздничной истерии затеяла драку с рабочими, которые вышли из Народного дома после митинга в поддержку Национального фронта освобождения Южного Вьетнама. В то хмурое, холодное утро трудно было найти улыбающегося полицейского.

Только Монссону это событие принесло какое-то удовлетворение. Он опрометчиво сказал, что у него нет работы, и его сразу же послали поддерживать порядок. Вначале он прятался в тени вблизи церкви Адольфа Фредрика на Свеавеген, надеясь, что драка так далеко не докатится. Однако полиция наступала со всех сторон, и демонстрант ты начали приближаться к Монссону. Он быстро отступил вдоль Свеавегей и зашел перекусить в небольшой ресторан. Выходя оттуда, он взял со столика зубочистку. Она была завернута в бумажечку и имела вкус мяты.

Наверное, он единственный из всего корпуса полиции радовался в то хмурое утро, так как уже успел позвонить заведующему складом ресторана и получил адрес поставщика тех зубочисток.

Эйнар Рённ стоял на ветреной Рингвеген и смотрел на яму в земле, натянутый кусок брезента и дорожные барьеры, расставленные вокруг. В яме не было живой души, чего нельзя было сказать о машине, что стояла метрах в пятнадцати от этого места. Рённ знал четырех человек, что сидели там с термосами, поэтому сказал:

— Привет, ребята.

— Привет, и закрывай за собой дверь. А если это ты вчера на Барнн хусгатан треснул моего парня дубинкой по голове, то иди к чертовой матери.

— Нет, не я,— ответил Рённ.— Я сидел дома и смотрел телевизор.

— Тогда садись. Хочешь кофе?

— Да, выпил бы.

Через минуту его спросили:

— Ты пришел по какому-то делу?

— Да. Шверин родился в Америке. Это замечалось в его речи?

— Еще бы! Он часто запинался, а когда бывал пьян, то вставлял английские словечки.

— Когда бывал пьян?

— Да. Или когда сердился.

Сидя в автобусе по пути на Кунгсхольмсгатан, Рённ напряженно размышлял. Потом немного посидел за своим столом. Затем зашел в соседнюю комнату и спросил:

— Ребята, как будет по-английски: «Я его не узнал»?

— Didn"t recognize him,— ответил Колльберг, не поднимая головы от своих бумаг.

— Я знал, что был прав,— сказал Рённ и вышел.

— Он уже совсем дошел до точки,— заметил Гюнвальд Ларссон.

— Постой,— сказал Мартин Бек.— Кажется, у него блеснула какая-то мысль.

Он поднялся и пошел в кабинет Рённа, но того уже там не было.

Через полчаса Рённ вновь открыл дверцу машины на Рингвеген. Товарищи Шверина продолжали сидеть там, где он их оставил. В яме на дороге с тех пор, наверное, еще не побывала ни одна лопата.

— Черт возьми, как я испугался,— сказал один из рабочих — Думал, что это Ульссон.

— Ульссон?

— Да, или Ольссон, как, бывало, говорил Альф.

Рённ доложил о результатах своих наблюдений только утром за два дня до сочельника.

Мартин Бек выключил магнитофон и сказал:

— Следовательно, ты считаешь, что запись звучит так. Ты спрашиваешь: «Кто стрелял?» И он отвечает по-английски: «Didn"t recognize him».

— Да.

— А потом ты спрашиваешь: «Как он выглядел?» И Шверин отвечает: «Сом Ульссон».

— Да, и после этого умирает.

— Отлично, Эйнар,— молвил Мартин Бек.

— А кто, черт побери, этот Ульссон? — спросил Гюнвальд Ларссон.

— Контролер. Ездит по тем местам, где чинят дороги, и смотрит, не бездельничают ли рабочие.

— Ну и как он выглядит?

— Он ждет в моем кабинете,— скромно ответил Рённ.

Мартин Бек и Гюнвальд Ларссон пошли взглянуть на Ульссона. Гюнвальд Ларссон смотрел каких-то десять секунд.

— Ага! — сказал он и сразу же вышел.

Ульссон растерянно посмотрел ему вслед.

Мартин Бек стоял с полминуты. Наконец он сказал:

— Думаю, ты собрал все данные?

— Конечно,— ответил Рённ.

— Ну тогда благодарю, господин Ульссон,— сказал Мартин Бек и тоже вышел.

Ульссон еще сильнее удивился.

Когда Мартин Бек возвратился со второго завтрака, во время которого он с трудом выпил стакан молока, чашку кофе и съел два кусочка сыра, на его столе лежал лист бумаги с лапидарным заголовком: «Ульссон».

«Ульссон, 46 лет, инспектор дорожных работ.

Рост — 183 см., вес — 77 кг без одежды.

Волосы пепельные, волнистые, глаза серые, фигура стройная. Лицо худое, удлиненное, с выразительными чертами, носом довольно крупным, с едва заметной горбинкой, широким ртом, тонкими губами и крупными зубами.

Размер обуви 43.

Смуглый, что, как он говорит, связано с его профессией, которая вынуждает его часто находиться на улице.

Одежда опрятная: серый костюм, белая рубашка с галстуком и черные ботинки. На улице в рабочее время носит непромокаемый плащ до коленей, свободного покроя и очень широкий. Серого цвета.

На вечер 13 ноября Ульссон имеет алиби. Как раз тогда он сидел с 22 до 24 часов в помещении клуба любителей бриджа, членом которого состоит.

Альфонса (Альфа) Шверина Ульссон знал хорошо».

— Неужели Рённ раздевал его и взвешивал? — спросил Гюнвальд Ларссон.

Мартин Бек ничего не ответил.

— Чудесные сведения,— продолжал Гюнвальд Ларссон.— Ульссон носит серый плащ, а на ногах ботинки. Имеет довольно крупный нос и широкий рот. Неужели тебе это понадобится?

— Не знаю. Все-таки какие-то приметы.

— Разумеется. Приметы Ульссона.

— Как там у тебя с Ассарссоном?

— Я только что разговаривал с Якобсоном,— сказал Гюнвальд Ларссон.— Жирная рыбина.

— Кто, Якобсон?

— И он также. Недоволен, что не они их поймали, а мы.

— Не мы, а ты.

— Хм. Даже Якобсон признает, что Ассарссоны самые крупные оптовые торговцы наркотиками, каких до сих пор ловили. Братцы загребали деньги лопатой.

— А тот второй? Иностранец?

— Просто курьер. Грек. Беда в том, что имеет паспорт дипломата. Наркоман. Ассарссон думает, что это он его предал. Чувствуется, жалеет, что вовремя не избавился от этого курьера соответствующим способом.

Гюнвальд Ларссон на мгновение умолк, а потом добавил:

— Тот Ёранссон из автобуса также был наркоман. Возможно...

Гюнвальд Ларссон не закончил своей фразы, а все же подал Мартину Беку мысль, над которой стоило подумать.

Колльберг потел над списком знакомых Тересы. Даже удивительно, что за шестнадцать лет столько людей успело умереть, выехать из Швеции... Иные сидели в тюрьмах, в приютах для алкоголиков. Некоторые просто исчезли. Порядочно было и таких, что давно переехали в отдаленные районы, и большинство их нельзя было немедленно проверить. В конце концов в списке Колльберга осталось семнадцать фамилий: те, кто пребывал на свободе и жил в Стокгольме или вблизи него. Этот список имел такой вид:

«1. Карл Андерссон, 63 года, Стокгольм, Хёгалидский приют.

2. Ингвар Бенгтссон, 43 года, журналист, Стокгольм.

3. Рюне Бенгтссон, 56 лет, директор фирмы, Стоксунд.

4. Ян Карлссон, 46 лет, торговец поношенными вещами, Упландс Весбю.

5. Уве Эрикссон, 47 лет, автомеханик, Бандхаген.

6. Вальтер Эрикссон, 69 лет, в прошл. портовый грузчик, Стокгольм, Хёгалидский приют.

7. Бьёрн Форсберг, 48 лет, предприниматель, Стоксунд.

8. Бенгт Фредрикссон, 56 лет, художник, Стокгольм.

9. Бу Фростенссон, 66 лет, актер, Стокгольм.

10. Юхан Гран, 52 года, официант, Сольна.

11. Кеннет Карлссон, 31 год, шофер, Шелбю.

12. Леннарт Линдгрен, 82 года, в прошл. директор банка, Лидингё.

13. Курт Ульссон, 59 лет, директор контооы, Сальтшебаден.

14. Вильгельм Русберг, 71 год, без профессии, Стокгольм.

15. Рагнар Виклунд, 60 лет, майор, Ваксхольм.

16. Бенгт Вальберг, 38 лет, скупщик, Стокгольм.

17. Ханс Венстрём, 76 лет, в прошл. продавец рыбы, Сольна».

Колльберг смотрел список и вздыхал. Тереса Камарайо была связана со всеми социальными слоями и людьми разных поколений.

Колльберг положил листок Меландеру на стол и сказал:

— Ты все помнишь. Когда будешь иметь время, просмотри этот список, может, вспомнишь что-нибудь.

Меландер бросил взгляд на лист и согласно кивнул.

Настал сочельник.

Мартин Бек получил праздничный подарок, который не развеселил его, как надеялась дочь.

Леннарт Колльберг получил праздничный подарок, который довел его жену до слез.

Оба они решили не думать ни об Оке Стенстрёме, ни о Тересе Камарайо, и обоим это не удалось.

Мартин Бек проснулся рано, однако остался лежать в кровати, читая книжку до тех пор, пока в своих комнатах зашевелились другие члены семьи. Затем он встал, надел защитного цвета брюки и шерстяную рубашку. Жена, которая считала, что на сочельник надо одеться по-праздничному, увидев его, изумленно свела брови, но ничего не сказала.

Пока она по традиции ездила на кладбище, на могилу своих родителей, они вместе с Рольфом и Ингрид убрали елочку. Дети были радостны и шумливы. И Мартин Бек старался не испортить им настроения.

Потом Мартин Бек зажег свечки на елке, вспомнив братьев Ассарссонов, которые продавали искусственные елки, прикрывая ими торговлю наркотиками. Потом все выпили подогретого вина, и Ингрид сказала:

— Теперь наступил момент привести коня.

Как всегда, они договорились, что каждый получит только один подарок, и, как всегда, их оказалось больше.

Мартин Бек не купил Ингрид коня, зато подарил ей жокейские брюки и абонемент на полугодовые курсы верховой езды.

Сам он получил двухметровый шарф, связанный Ингрид, а также плоский пакет, и дочь выжидательно смотрела на него, пока он разворачивал бумагу. Там оказалась пластинка. На пластиковом конверте была фотография толстого мужчины в хорошо известном мундире лондонского бобби. У него были огромные топорщащиеся усы, а растопыренными пальцами в перчатках он держался за живот. Он стоял перед старинным микрофоном и, судя по выражению лица, смеялся во все горло. Надпись на обертке гласила, что сам он зовется Чарлз Пенроуз, а песня — «Приключения смеющегося полицейского».

Ингрид принесла проигрыватель, поставила его на пол, вынула пластинку и посмотрела на надпись:

— Первая песня называется «Смеющийся полицейский». Правда, здорово! А?

Мартин Бек был небольшим знатоком музыки, но сразу узнал, что ее наиграли в двадцатых или тридцатых годах, а может, и еще раньше. Он вспомнил, что слышал эту песню еще мальчиком, и в памяти его вдруг всплыли две строчки из нее:

Увидишь, как смеется полицейский,—

Что крупно повезло тебе, считай.

Пошарь в кармане, выуди монету.

И как медаль в награду ему дай.

Каждая строфа кончалась взрывом хохота, наверное, заразительного, ибо Инга, Ингрид и Рольф стонали от смеха.

Мартин Бек не смог принять веселый вид, не принуждал себя улыбаться. Чтобы не разочаровать совсем детей и жену, он поднялся и сделал вид, что поправляет свечи на елке.

Когда пластинка перестала крутиться, он повернулся к столу. Ингрид вытерла слезы, посмотрела на него и укоризненно сказала:

— Но, папа, ты же совсем не смеялся!

— Почему же, было ужасно смешно,— неубедительно ответил он.

Издавала аромат елка, горели свечи, дети пели, Инга щеголяла в новом халате. Мартин Бек, поставив локти на колени, а подбородком опершись на руки, смотрел на обертку пластинки с полицейским, который хохотал во все горло.

Он думал о Стенстрёме.

Зазвонил телефон.

Леннарт Колльберг старательно смешивал разные вина, раз за разом пробуя смесь, пока удовлетворился ее вкусом, затем сел к столу и оглядел комнату, производившую полное впечатление идиллии. Бодиль лежала на животе и заглядывала под елку. Оса Турелль сидела на полу, поджав ноги, и играла с ребенком. Гюн сновала по квартире с кроткой, ленивой небрежностью, босая, одетая во что-то среднее между пижамой и спортивным костюмом.

Он положил себе на тарелку кусочек вяленой рыбы, удовлетворенно вздохнул, ожидая заслуженного сытного ужина, который вот-вот должен начаться, затем заложил за воротник рубашки конец салфетки, расправил ее на груди и поднял рюмку, глядя против света на прозрачный напиток. И как раз в этот момент зазвонил телефон.

Колльберг мгновение колебался, одним духом выпил вино, пошел в спальню и снял трубку.

— Добрый вечер. Вам звонит Фрейд

— Очень приятно.

— Я дежурю в психиатрическом от делении тюрьмы на Лонгхольмене,— сказал Фрейд.— Один наш пациент хочет немедленно поговорить с вами. Зовут его Биргерссон. Он говорит, что обещал вам, что это очень важно, и…

Колльберг свел брови.

— Он не может подойти к телефону?

— Нет, правила этого не позволяют; Колльберг помрачнел.

— О"кэй, я еду,— сказал он и положил трубку.

Жена, услышав последние слова, вытаращила на него глаза.

— Я должен поехать на Лонгхольмен,— виноватым голосом заявил Колльберг.— И как, черт возьми, найду я кого-то в сочельник, чтобы меня подвез?

— Я тебя повезу,— сказала Оса.— Я еще ничего не пила.

Дорогой они не разговаривали. Надзиратель в тюрьме подозрительно посмотрел на Осу Турелль.

— Это моя секретарша,— сказал Колльберг.

Биргерссон не изменился. Может, только казался еще более робким и худым, чем две недели назад.

— Что вы хотите мне сказать? — недовольно спросил Колльберг.

Биргерссон улыбнулся.

— Это, должно быть, глупо,— сказал он,— но как раз сегодня вечером я вспомнил одну вещь. Вы же спрашивали меня о машине, о моем «моррисе». И...

— Да? И?

— Как-то, когда мы со следователем Стенстрёмом сделали перерыв и просто болтали, я рассказал одну историю. Помню, что тогда мы ели свиной окорок с пюре. Это моя любимая пища, и теперь, когда нам дали праздничный ужин...

Колльберг смотрел на собеседника злым взглядом.

— Что за история? — перебил он.

— Ну, точнее, рассказал о самом себе. Случай с тех времен, когда я жил на Руслагсгатан со своей женой. У нас была только одна комната, и когда сидел дома, то всегда нервничал, меня все угнетало, раздражало...

— Ага,— сказал Колльберг. Он чувствовал жажду, а еще больше голод. Кроме того, от гнетущей атмосферы тюрьмы его еще сильнее тянуло домой.

Биргерссон продолжал рассказывать спокойно и обстоятельно:

— Вот я и ходил вечерами по городу, просто чтобы не сидеть дома. Это было почти двадцать лет назад. Часами ходил по улицам, временами даже всю ночь. И чтобы убить время, чтобы не думать о своей невеселой жизни, нашел себе развлечение.

Колльберг посмотрел на часы.

— Так, так,— нетерпеливо молвил он.— И что же вы делали?

— Ходил по улицам и смотрел на машины. Я изучил решительно все модели и марки. За какое-то время я мог узнать все виды машин на расстоянии тридцати-сорока метров. Если бы была такая игра на отгадывание марок машин, ну, например, автолото, я бы определенно получил самый большой выигрыш. Не имело значения, смотрел ли я на машину спереди, сзади или сбоку.

Колльберг покорно пожал плечами.

— Можно получить большое удовольствие от такого простого развлечения,— продолжал дальше Биргерссон.— Иногда попадались в самом деле редкостные модели.

— И вы разговаривали об этом со следователем Стенетрёмом?

— Да. И больше ни с кем, кроме него. И он сказал, что, по его мнению, это интересно.

— И чтобы сообщить это, вы вызвали меня сюда в половине десятого вечера? В сочельник?

Биргерссон, видимо, обиделся.

— Но вы же просили сообщить вам, если о чем-то вспомню.

— Разумеется,— поднялся Колльберг.— Благодарю.

— Но я же не сказал еще самого главного,— пробормотал Биргерссон.— Следователя особенно заинтересовало одно. Я вспомнил это, поскольку вы спрашивали о «моррисе».

Колльберг вновь сел.

— Так? А что именно?

— Ну, мое любимое развлечение тоже имело свои трудности, если можно так сказать. Некоторые модели трудно было отличить, особенно в темноте и если смотреть с большого расстояния. Например, «ДКВ» и «ИФА».

— А при чем здесь Стенстрём и ваш «моррис»?

— Мой «моррис» ни при чем,— ответил Биргерссон.— Просто следователь заинтересовался, когда я сказал, что труднее всего было отличить «моррис-минор» от «рено КВ-4», если на них смотреть спереди. Сбоку или сзади нетрудно. А просто спереди или чуть наискось в самом деле было нелегко. Хотя со временем я натренировался, но все же иногда ошибался.

— Постойте,— перебил его Колльберг.— Вы сказали, «моррис-минор» и «рено КВ-4»?

— Да. И вспоминаю, что следователь даже подскочил, когда я ему сказал об этом. Все время, пока я говорил ему о своем увлечении, он, казалось, не очень внимательно слушал. А когда я сказал об этом, он страшно заинтересовался. Несколько раз меня переспрашивал...

Когда они возвращались домой, Оса спросила:

— Что это дает?

— Я еще толком не знаю. Но, может, наведет на след.

— Того, кто убил Оке?

— Может быть. По крайней мере, это объясняет, почему он написал слово «моррис» в своем блокноте.

— Подожди, я также кое-что вспомнила,— сказала Оса.— За несколько недель до смерти Оке сказал, что как только будет иметь два свободных дня, так поедет, кажется, в Экшё. Это тебе что-то говорит?

— Ничегошеньки,— ответил Колльберг.

Город был пустой, единственными признаками жизни на улицах были несколько рождественских гномов, которых связывала профессиональная усталость и валило с ног слишком щедрое прикладывание к бутылке в гостеприимных домах, две кареты «Скорой помощи» и полицейская машина. Через какое-то время Колльберг спросил:

— Гюн говорила, после Нового года ты нас покидаешь?

— Да. Я поменяла квартиру. И хочу найти другую работу.

— Где?

— Еще точно не знаю. Но думаю... На несколько секунд она умолкла, потом добавила:

— А что, если в полиции? Там же есть свободные места?

— Наверное, есть,— рассеянно ответил Колльберг.

Когда они вернулись на Паландергатан, дочка уже спала, а Гюн, свернувшись калачиком на кресле, читала книжку. Глаза у нее были заплаканы.

— Что с тобой? — спросил Колльберг.

— Еда остыла. Весь праздник испорчен.

— Ничего. У меня такой аппетит, что, положи на стол дохлого кота, я буду его есть.

— Звонил твой безнадежный Мартин. Полчаса назад.

— О"кэй,— добродушно молвил Колльберг.— Накрывай на стол, а я ему звякну.

Он снял пиджак, галстук и пошел звонить.

— Да, Бек слушает.

— Кто там подымает такой шум? — спросил Колльберг.

— Смеющийся полицейский.

— Что?

— Пластинка.

— Ага, теперь я узнал. Давний шлягер. Чарлз Пенроуз, правда? Он был в моде еще перед войной.

В их разговор вторгались взрывы смеха.

— Ну его к черту,— сказал Мартин Бек не очень весело.— Я звонил тебе, так как у Меландера есть новости.

— Какие же?

— Он сказал, что наконец вспомнил, где ему попадался Нильс Эрик Ёранссон.

— Ну и где?

— В деле об убийстве Тересы Камарайо.

Колльберг расшнуровал ботинки, немного подумал и сказал:

— Поздравь его от меня и передай, что на этот раз он ошибся. Я прочитал дело от корки до корки, до последнего слова. И не такой я затурканный, чтобы этого не заметить.

— О"кэй, я тебе верю. Что ты делал на Лонгхольмене?

— Получил одну информацию, слишком туманную и путаную, чтобы тебе ее так сразу объяснить, но если она не оправдается, то...

— То что?

— То все следствие по делу Тересы можно повесить в туалете. Веселых праздников!

Он положил трубку.

— Ты снова куда-то идешь? — подозрительно спросила жена.

— Да, но только в среду. Где водка?

Перевел со шведского Ст. Никоненко Окончание следует

Зов пламенеющих вершин

Как-то я подумал: «А как звучат горы? Каков самый характерный звук высокогорья, определяющий его безошибочно? Что это — перезвон ручьев, бегущих в солнечный день по леднику? Или, может быть, порывистый ветер, треплющий палатку и бросающий в нее горсти сухого снега? Удар камня о камень, звук камнепада? Гром и грохот снежной лавины? Нет! Ветер — везде ветер, в лесу можно услышать звон ручьев, по камням можно ходить и у реки. Лавина? С ней встречаешься не так уж и часто.

Если снова окажешься где-нибудь на морене ледника (неважно какого — кавказского, тянь-шаньского или памирского), услышишь одно — крик улара».

Утром высоко в горах холодно. Ущелья еще полны ночной мглой, а тихие громады вершин стоят уже в ожидании солнца. Небо постепенно становится ярче, дали яснее, тени резче. Первые лучи еще не легли на серые снега вершин, не зажгли их розовым цветом, а уже далеко по ущелью разносится крик улара. Эхо подхватывает его и несет по ледникам.

— Фью-уть-юу, уууль-люуу-ююю-ууу!

Проснитесь, горы, настает утро!

Скоро закапает с черных блестящих скал вода, посыплются с грохотом оттаявшие камни, заговорят на леднике стеклянным звоном ручьи в своих ледяных руслах, глухо заворочается подо льдом жернов ледниковой мельницы.

— Уууль-ууль-фью-уть-ююу! Утро! Утро!

Улар — крупная куропатка размером с гуся. Его еще называют почему-то горной индейкой, хотя к ней он не имеет никакого отношения.

У нас в стране живут пять видов этих птиц. На Кавказе распространен кавказский улар, а рядом, в Закавказье и горах Копетдага, его замещает другой вид — каспийский. Оба они мельче остальных. Если бросить взгляд на карту, то дальше, на востоке, в высокогорье Тянь-Шаня и Памира, встретится гималайский улар, темнобрюхий. Алтай и Саяны населяет отличающийся от прочих светлой окраской нижней стороны гулевища алтайский улар. И наконец, самой юго-восточной окраине Памира, на очень незначительном пространстве нашей территории, обитает улар тибетский.

А вот в Европе, в Альпах, на Пиренеях, улара нет. И от этого горы Франции, Италии, Швейцарии казались мне всегда какими-то... ненастоящими. Чего-то в них не хватало. Обилие дорог, гостиниц и ресторанов, подъемников и хижин, установленных на ледниках и даже над ледниками, разнообразных примет цивилизации предостаточно, а вот улара не слышно.

Зоогеографы считают, что его здесь  никогда и не было. Фауна высокогорья распространялась из Центральной Азии, с Гималаев, и поэтому с востока на запад состав ее беднеет видами. Улар, в частности, дальше Кавказа на запад так и не проник.

Птицы эти живут далеко и высоко, видели их немногие. Даже ученым-орнитологам не все ясно в их биологии. Обитают улары на высотах три-пять тысяч метров над уровнем моря, а бывает, забираются и выше, поскольку всегда придерживаются верхних гребней гор. Тут нет уже ни деревьев, ни кустарников, ни травы, кругом только камни, камни и камни. Уларов в природе немного, и встречаются они небольшими стайками. Не улетают на зиму в теплые края, спускаются только при больших снегопадах чуть пониже, до стелющегося кустарника, но в лесу даже зимой не бывают.

Снег да камни... Что же они едят? Дело в том, что даже в самые суровые зимы крутые южные склоны или, вернее, скальные стены быстро освобождаются под солнцем от снега Достаточно всего нескольких часов хорошего солнца, чтобы открылись небольшие полочки на скалах, где во все времена года можно найти молодые травянистые побеги, луковицы дикого чеснока... Вот их-то и едят улары. Часто птиц можно видеть рядом с горными козлами, которые, разрывая снег, облегчают поиски корма. К тому же рядом с козлами и безопаснее. Нелегкой кажется жизнь уларов. Но они настолько неприхотливы, что вполне могут прокормиться и вырастить потомство среди диких скал. Вылупившиеся уларята сразу начинают бегать, а при опасности так ловко затаиваются, что и в двух шагах не увидишь.

В 50-х годах мы увлекались книгами знаменитых охотников — Джона Хантера, Джима Корбета, Кеннета Андерсена. То, что Хантер за свою жизнь убил более тысячи слонов, воспринималось как подвиг отважного человека. Сейчас подобные «подвиги» не вызывают ничего, кроме возмущения. Диких животных охраняют, разводят. Вместо Хантера мы стали читать Джеральда Даррела, книги которого полны любовью к животным.

На последние свидания с уларами я приходил с магнитофоном. Голоса редких птиц нужны были лаборатории биоакустики. Самая удачная запись гималайского улара сделана на Тянь-Шане, в горах Киргизского хребта. Далась она нелегко. Я находил места, где ночуют птицы, с вечера тихонько, чтобы ни один камень не загремел под ногой, подбирался поближе к этим скалам, ставил палатку и больше уже из нее не показывался. Проснувшись в предрассветной мгле от крика улара, включал направленный микрофон. Иной раз птицы уходили за гребень, поднимался ветер или все застилало туманом, а в непогоду улары не всегда кричат. Для того чтобы получить довольно чистую запись, потребовалось около двух недель.

Индийские врачи много лет назад лечили больных пением птиц. Эффект лечения происходил, видимо, не столько от самих звуков, сколько от рождавшегося внезапно ощущения свежего воздуха, солнца, дуновения ветерка, весенних запахов и всех красок лугов и лесов. Ощущения эти слиты, но достаточно всего только одного звука, чтобы воссоздать, воспроизвести в воображении все остальное. Крик улара рождал горы, раннее утро и убегающих вверх по скалам и крутым каменистым склонам больших птиц с белыми перьями в распущенном хвосте.

Улары неплохие летуны, но вот не могут взлететь вверх. Для того чтобы подняться на крыло, тяжелая птица обычно бросается вниз со скалы или большого камня. Летит стремительно и красиво. Птицы почти не машут крыльями, а планируют. Такой полет сопровождается свистом: кажется, над головой пронеслось звено реактивных истребителей. Просвистели мимо, и неожиданно замечаешь их уже глубоко внизу, в виде быстро уменьшающихся точек. В лете птицы кричат, но это не тот призывный звук, который разносится по ущельям на рассвете, а тревожное, все учащающееся «ой-ойей-ёой!!!»

Когда опасность грозит им снизу, птицы бегут вверх, поднимаются до гребня и перелетают на другую сторону ущелья. Бегают улары с удивительной ловкостью и быстротой, без труда взбираются на скалы. Когда же они спокойны, не чувствуют никакой опасности, то не спеша поднимаются вверх, кормятся на ходу и квохчут, перекликаясь.

С записью голоса улара у меня связана одна история, разгадки которой нет до сих пор. Неподалеку от границы с Монголией я записывал в горах на магнитофонную пленку алтайского улара и ушам своим не поверил: кроме призывного крика, крика тревожного и квохтания, этот улар издавал еще звук, похожий на тихое ржание. Поначалу я было решил, что мне почудилось. Но и в другой и в третий раз самки собирали птенцов дребезжащими звуками, словно где-то вдалеке ржала лошадь. Записал этот звук на пленку. Запись получилась неважная, так как был ветер, а он записывается в виде шорохов и треска.

Я обратился в Москве к Борису Николаевичу Вепринцеву, профессору, одному из самых больших знатоков птичьих голосов. Борис Николаевич и его помощники записали на пленку голоса почти всех птиц нашей страны. Но записи крика алтайского улара у Вепринцева не было, разгадать эту маленькую тайну не удалось.

Уларов редко увидишь в зоопарках, птицы плохо приживаются в неволе. Жители гор Средней Азии любят содержать в клетках каменных куропаток-кекликов. Часто в кишлаках курица высиживает и воспитывает выводки кекликов, которые бродят потом во дворе вместе с курами. Улары же никогда не выживают в таких условиях. Особенно нежны птенцы. Они гибнут, если их нести домой в руках, и не живут в неволе более двух-трех дней. Хотя бывали и исключения. В 1977 году над памирским ледником Фортамбек альпинисты поймали семерых птенцов-пуховичков и принесли уларят в лагерь, располагавшийся на высоте около четырех тысяч метров. Уларята жили на морене и бегали среди палаток, быстро привыкли к людям и иногда шли гуськом за человеком, принимая его за мать. За лето подросли, и осенью их увезли на вертолете в Душанбе. Там они и погибли.

У местных жителей мясо уларов считается целебным, оно будто бы помогает от многих болезней. В прежние времена при различных эпидемиях за улара отдавали лошадь. И тогда они были редкостью, и сегодня остаются ею. Недаром все виды удивительной птицы занесены в Красную книгу и охраняются государством.

...Половину своей жизни я прожил в горах. Горы никогда не молчат. Как же звучат они в моей памяти? Теперь я слышу — это крик улара.

Александр Кузнецов, старший научный сотрудник Зоологического музея МГУ, кандидат биологических наук

Content

Вокруг Света Журнал «Вокруг Света» №07 за 1981 год

Одиссея, которая не кончается

Музеи открывают двери

Побег

Долгий полярный день

Лицом к океану

Изгнание из Аурукуны

Волочаны — земля мореходов

Призрак Сиволы

Охота за белой молнией

Толстокожие, но беззащитные

Радуга на скорлупе

Приключения короля Артура и рыцарей Круглого Стола

Здесь старость никогда не наступает

В тупике. Май Шёвалль и Пер Валё

Зов пламенеющих вершин